Валерий Игнатьевич Туринов

Смутные годы

Валерий Игнатьевич Туринов

© Туринов В.И., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

Об авторе

Валерий Игнатьевич Туринов родился и вырос в Сибири, в Кемеровской области. После службы в армии поступил в МИСиС, окончил его в 1969 году по специальности «полупроводниковые приборы» и был распределен на работу в город Ригу. Проработав там три года, поступил в аспиранту МИСиС на кафедру физики полупроводников. После окончания аспирантуры и защиты диссертации в 1977 году получил ученую степень к.т.н. и был распределен на работу научным сотрудником в НПП «Исток», в город Фрязино Московской области. Казалось бы, никакого отношения к истории и к литературе все это не имеет, но каждый автор приходит в литературу своим путем, зачастую очень извилистым.

Начиная со студенчества, работая в геологических экспедициях летом на каникулах, Валерий Игнатьевич объездил Сибирь и Дальний Восток. В экспедициях вел дневники, постепенно оттачивая стиль художественных приемов, а сами поездки пробудили интерес к изучению истории не только Сибири, но и истории государства Российского, а затем – и к прошлому Европы.

Особенный интерес вызывали XVI–XVII вв. – эпоха становления национальных европейских государств и связанные с этим войны. Вот почему осенью, зимой и весной Валерий Игнатьевич, как правило, пропадал в РГБ (Российской государственной библиотеке), собирал по крупицам в источниках судьбы людей, оставивших заметный след в той эпохе, но по какой-то причине малоизвестных сейчас, а то и вообще забытых.

К числу таких исторических личностей относится и француз Понтус де ла Гарди, родом из провинции Лангедок на юге Франции. Он дослужился до звания фельдмаршала в Швеции, прожил яркую, насыщенную событиями жизнь. Этот человек заслуживал того, чтобы создать роман о нем!

Сбором материалов в РГБ дело не ограничилось. Изучая жизнь Понтуса де ла Гарди, Валерий Игнатьевич делал выписки из документов РИБ (Русской исторической библиотеки), из АИ (Актов исторических), ДАИ (Дополнений к Актам историческим), из Дворцовых разрядов, материалов РИО (Русского исторического общества), а также многих литературно-исторических сборников, как, например, «Исторический вестник» за 25 лет.

Пришлось проделать большую работу, чтобы иметь более широкое представление об эпохе, а также о других известных исторических личностях, повлиявших на судьбу Понтуса де ла Гарди, или, говоря словами одного из героев, «сделавших» его человеком.

Эта деятельность, помимо основной работы по профилю образования, отнимала много времени и сил. Поэтому докторскую диссертацию в родном МИСиС Валерий Игнатьевич защитил поздно, в 2004 году, с присуждением ученой степени д.ф.-м.н., имея к тому времени уже свыше сотни научных публикаций и десяток патентов по специальности.

Избранная библиография автора (романы):

«На краю государевой земли»,

«Фельдмаршал»,

«Василевс»,

«Вторжение в Московию»,

«Смутные годы»,

«Преодоление».

К 400‐летию Смуты

Глава 1

Михаил Скопин-Шуйский

Князь Михаил Скопин-Шуйский, собрав на Новгородских землях войско из даточных, боярских детей и казаков, выступил 10 мая 1609 года из Новгорода на Москву. С ним вместе двинулись и полки наёмников под началом шведских генералов Якоба де ла Гарди и Эверта Горна. Этих наёмников генералы собрали из разных стран, на что им дал согласие шведский король Карл IX. Тот пошёл на это, опасаясь усиления Польши, своего племянника, польского короля Сигизмунда III, если тот захватит Московию. Так генералы выполнили тайный наказ своего короля. Они привели наёмников под Выборг, а затем к Новгороду, к Скопину на сход.

Всё шло гладко до Твери. Войска успешно шли вперёд, с боями, но слаженно, как следует союзникам доверчивым. Разлад между ними начался на подступах к Твери. Там первым через Волгу переправился де ла Гарди, оставив свой обоз на её левом берегу. И тут его наёмники столкнулись с польским гарнизоном: Зборовский вышел навстречу им и навязал тяжёлый бой. Гусары смяли всё левое крыло де ла Гарди, где немцы с французами держали оборону, а среди них немало было шведов. Шёл сильный дождь, и мушкетёрам отказали фитильные запалы. Там потерял де ла Гарди четыре полевых орудия и часть знамён. Но правый фланг его, где он сам находился со шведами и финнами, выдержал удар гусар. Затем он даже обратил их в бегство. При этом с поля боя бежал за укрепления, в свой лагерь, и раненый Зборовский.

Вскоре князь Михаил Скопин опять соединился с наёмниками. И вновь они сошлись на поле с гусарами Зборовского. Они побили гусар, иных загнали в их же лагерь и осадили ещё в крепости, в Твери. Объединённые силы русских и шведов направились к Переславлю-Залесскому тремя полками, подступили к городу и выбили оттуда польский гарнизон. Вскоре в Переславле уже был и сам Скопин. А через неделю из русского лагеря вышел с ратными Григорий Валуев. К нему присоединился полк шведских кирасир. И они двинулись на Александровскую слободу. К слободе они подошли на исходе ночи и атаковали полк Тромчевского. Гусары, застигнутые врасплох, выскакивали из избёнок без доспехов и тут же попадали под ружейный огонь. Завязались схватки – не на жизнь, ожесточённые. И гусары, пешими, без строя, сразу же сломались, в беспорядке побежали. Русские и шведы загнали их в реку, и вот тут-то началась безжалостная бойня. По реке метались и храпели кони, вниз летели седоки, всюду раздавались крики, там тонули раненые, но ещё звенели и клинки. С берегов же бухали и бухали мушкеты. Только к полудню, и то разрозненно и кучками, удалось немногим гусарам вырваться оттуда и уйти лесом от погони.

Так очистив слободу, Валуев отправил к Скопину гонца, а сам приступил к строительству острога. Скопин, получив его сообщение, двинулся к Александровской слободе и расположился в ней своим большим полком. Дорога на Москву была открыта. Но он не спешил туда. Не спешил он выступать и против Сапеги, осаждавшего Троице-Сергиев монастырь. Тем более не собирался он идти на Тушино, на поляков под началом князя Рожинского. Для этого у него не было достаточного численного перевеса. Он стоял в слободе, ждал ещё наёмников из Швеции, а также полки Шереметева.

* * *

Крытый возок боярыни Скопиной-Шуйской миновал ворота Александровской слободы и подкатил к палатам, где разместилась ставка большого воеводы царского войска. Дворовые холопы посыпались с коней, метнулись к возку, распахнули у него дверцу и почтительно склонили головы.

Елена Петровна, выходя из возка, слегка оперлась на комнатных девиц, ступила на снег и тут же увидела сына.

Князь Михаил встречал её у крыльца, в окружении своих ближних советников. Среди них сразу бросался в глаза молодой иноземец, светло-рыжий, с тонкими усиками, торчавшими в разные стороны, как у кота, и чисто выбритым продолговатым подбородком, чуть старше её сына. По-видимому, решила она, это и есть де ла Гарди. О нём сын уже писал ей как-то. Иноземец выделялся своей изысканностью и лоском, чего, подумала она, нет у русских воевод… «И Лыков тут! Ах, этот Лыков, с его завидными потугами всюду поспеть!..» Даже к ним на двор он захаживал чаще, чем другие. И вроде бы по-соседски. Среднего роста, бойкий и уж больно вездесущий… «И Яков Барятинский тут же!..» Ну что о нём-то сказать? Нечего. Она не знает его, хотя и видела не раз подле сына. Непонятный человек, странный рядом с князем Михаилом… И тут же она заметила, как сбоку, из-за угла царского терема, выбежали братья её снохи: Иван и Семён Головины. Они торопились… Всё, всё было написано у них на лицах, ну совсем как у отроков, опоздавших из-за проказ на литургию.

Князь Михаил низко поклонился ей: «Здравствуй, матушка!»

Елена Петровна поцеловала его в лоб и, шутя, пожурила:

– Ну, ты уж совсем встречаешь меня как государыню! С меня было бы довольно и одного тебя!

Князь Михаил, оправдываясь, с улыбкой показал на своих товарищей, на воевод: «Они бы не позволили мне, не простили!»

– И вы, стало быть, тоже? – нарочито сердито спросила княгиня Головиных, любуясь ими, ладно скроенными молодыми людьми.

– Как можно, Елена Петровна, оставить князя Михайло одного! – в том же шутливом тоне ответил ей Семён.

– Да ты, вижу, как нитка за иголкой: куда Михайло, туда и ты!

– То государь ведает!

– С вами сведаешь! Вы чуть что – так сразу подавай невместную!

Елена Петровна снисходительно покачала головой, как бы давая понять: «Ну что с вами, молодыми, поделаешь, придётся смириться…»

– Ну, веди, веди меня, а то приморозишь моих девок! – сказала она сыну. – Вас-то ничего уже и не берёт! – окинула она взглядом их лёгкие кафтаны, в каких они выскочили во двор встречать её.

Князь Михаил взял её под руку и поднялся с ней на высокое теремное крыльцо. За ними в терем вошли воеводы.

В большой палате, где когда-то собирал на пиры своих опричных Грозный, уже стояли столы. Подле них бегали дворовые Скопина. Они заканчивали приготовление к встречному угощению по случаю приезда матери большого воеводы, дня Архангела Михаила и дня рождения князя Михайло.

Елена Петровна переоделась у себя, в отведённой для неё комнатке, и вышла в палату в каптуре и смирной вдовьей телогрее[1]. Она прошла во главу стола и села в кресло. Высокая ростом, в длинной телогрее, она держала стан прямо, что подчёркивало всё ещё статную её фигуру. Не было заметно на лице у неё и белил, тем более румян, чем славилась, грешила боярская среда. У неё были такие же, как у сына, большие выразительные глаза и строгие черты лица, за которыми угадывался твёрдый характер. Светлые, дугой, красивые густые брови, прямой нос и губы с изящной чёткой линией делали всё ещё привлекательной её, несмотря на возраст.

Она немного откушала, поговорила с гостями и поднялась из-за стола, когда заметила, что воеводы начали дотошно обсуждать какие-то свои дела и совсем забыли о ней.

– Пора мне и честь знать! Воинские разговоры – не женское занятие! Вы обойдётесь тут уж как-нибудь без меня!..

На следующий день князь Михаил зашёл после заутрени к матери, на женскую половину терема.

Елена Петровна приняла его в маленькой горенке, рядом со спаленкой, где комнатные девки убирали стол после завтрака боярыни.

– Меланья, иди, – велела княгиня старшей комнатной девке. – Я уж тут сама, коли надо будет.

Она поцеловала сына в лоб, усадила подле себя, внимательно, с любовью, но строго оглядела.

– По дому-то, чай, соскучился?

За год, что она не видела сына, он похудел и от этого, казалось, вытянулся ещё выше ростом. На лице у него появились суровые складки, взгляд стал спокойным, глубоким. Исчезла у него и былая юношеская суетливость, тревожившая её, когда он начал вдруг быстро взрослеть.

– Ох и не говори, матушка! – невольно воскликнул князь Михаил. – Как там Александра-то?!

– Всё думает и молится о тебе. В заступницы Богородицу призывает. Ждёт тебя, все глаза выглядела. Каждый божий день спрашивает: «Да когда же приедет, скоро ли?..» А что я отвечу, коли самой то неведомо!

– Скоро, матушка, скоро! Вот откроем на Москву дорогу, так и приеду!

Он встал с лавки и заходил по горенке.

– Государь пишет, на столицу зовёт… Дары великие уже готовы. Ждут нас доподлинно!

– Ох, Михайло, Михайло! – с озабоченным выражением на лице заговорила Елена Петровна. – Слышала я, что вчера твой приятель, иноземец, за столом говорил. Над словами его поразмыслил бы. Не гулять приехала я сюда, хотя и на ангела твоего. И то верно – истомилась по тебе, моему единственному! Но могла бы ещё подождать. Да не это тревожит меня… Слухи недобрые по Москве идут: венец, мол, тебе предложили воровские людишки, что поссорить с Василием хотят! И у Шуйских о тебе очень худо распинаются!.. На Москве люди злы, завистливы! А пуще всех опасайся Дмитрия! Корень лютый от Скуратова на дворе у него поселился! Сам Василий не так уж прост! Сладки речи ведёт, да уж горько пить из рук царских его!..

– Что ты, матушка! – поразился услышанному Скопин. – Он мне верит во всём! Я служу ему честью! Воровству и обману не учила ты меня! С ранних лет мне отца заменила! И твой сын походить на него старался!

– Да, ты верно говоришь! – с горечью вырвалось у Елены Петровны, и её губы дрогнули, беспомощно и жалко.

Только теперь она поняла, что, научив его быть честным, правдивым, стоять на слове, сделала беззащитным перед людским коварством.

– Матушка, если царя ослушаться посмею – честь его задену!

– Напиши ему, что идёшь на Смоленск аль на Тушино! Как товарищ иноземный твой советует! С Сигизмундом безопасней воевать, чем в Кремле, во дворце, пировать!..

– Не о том говоришь, матушка! – обескураженно протянул князь Михаил, видя, что она не слушает его. – Дядю уважаю я и хочу поведать мысли важные ему!

Елена Петровна поникла головой… Поймёт ли он её страхи?.. Поймёт, но всё равно поступит так, как велит честь. И в этом она узнала своего мужа, Василия Фёдоровича, и, в общем-то, не удивилась тому, что услышала. Подспудно она ожидала это. И может быть, благодаря этой черте характера мужа, мелькнуло у неё, их семейство уцелело во время большой опалы Годунова, ещё в бытность того правителем. В тот год она была беременна, носила сына, и неизвестно, был бы сейчас Михайло и как бы повернулась их судьба, если бы Василий Фёдорович попал в немилость к Годунову, не был бы известен как человек чести. Она же знала, что не страх за неё, беременную, заставил мужа не поддержать старшую ветвь Шуйских, пытавшихся свалить Годуновых путём развода царя Фёдора с Ириной Годуновой. Погром Годуновым семейства Шуйских был ужасен: прокатились аресты, казни, ссылки. Пострадало много, очень много людей: митрополита Дионисия, примирителя Годуновых и Шуйских, затем решившегося развести царя с царицей, отправили в Хутынский монастырь и заточили там. Василия Фёдоровича лишили наместничества в Каргополе, но не тронули, а лишь отправили в Псков, на воеводство. Оттуда он ушёл воеводой в государевом полку против шведов под Ругодив. Когда же он вернулся из похода, то его больше никуда не посылали на службу. Он начал быстро хиреть и вскоре умер. Не таким был Василий Фёдорович человеком, чтобы сидеть на своём дворе… Вот и Михайло весь в него, и боярство выслужил даже раньше, чем отец… К его прадеду, вспомнила она, князю Ивану, сыну Василия Бледного, прилипло прозвище «Скопа» – хищной птицы… «Вон оно откуда пошло-то!» – подумала она, когда Василий Фёдорович как-то раз вернулся с охоты из своей старинной вотчины в Рязанской земле и привёз необычный трофей: орлана, с громадным размахом тёмно-бурых крыльев и белым брюшком. За ним он долго и безуспешно гонялся, следил, как тот высматривает что-то на водной глади, парит над Вердой, тихой песчаной речкой… Потом он зависает в «трясучке» и… вдруг падает из поднебесья, бреющим полётом проходит над водой, выхватывает когтями из воды подлещика…

И вот однажды, в такой момент, его настигла стрела…

Она гордилась своим сыном. Тот ещё с малых лет проявил такие таланты в грамоте, что дворовый дьяк Тимофей, обучавший его, поражался быстроте и живости его ума и только ахал и хвалил.

Вот и вчера, когда они затеяли при ней разговор о рейтарах, осадных пищалях, конном бое и ещё о чём-то ратном, воеводы, намного старше его, внимательно слушали её сына. Заметила она, что у него появилось много новых книг, заморских, и догадалась, что их привёз ему тот иноземный друг. Все книги были воинские, с картинками: на них сражались люди в ладных доспехах, чудно нарисованные. Таких книг она не видела ни у своего отца, боярина Петра Ивановича Татева, ни в иных московских семьях. Там, где были обучены грамоте, книги водились лишь богоугодные. А чаще всего бояре ставили под грамотами крестики.

И в то же время она боялась за сына, боялась, что он рано взлетел так высоко… «Неопытен, наивен он с людьми!..»

– Поступай как знаешь, – с усилием промолвила она, почувствовав, что он окончательно уходит от неё.

Этот разговор не принёс им обоим ничего, кроме расстройства. И она уехала назад в Москву.

Встреча с матерью выбила князя Михаила из равновесия, взволновала, и в памяти всплыло недавнее прошлое.

* * *

На берегу медлительной и крохотной речушке Вексы, что затерялась в сумрачных лесах под Вологдой, стояла пустынь, основанная монахами полтора века назад, ещё во времена великого московского князя Василия Тёмного. Глухое, уединённое место, окружённое густыми лесами и топкими болотами.

Хозяйственные и жилые постройки монастыря, обнесённые острогом, довершала башенка над воротами, чтобы досматривать приезжих. К реке выходили ещё одни ворота, поменьше. Они выводили и за обитель, на небогатые монастырские угодья вот здесь, у Молотильского озера, где стояла обитель, в двух десятках вёрст от Вологды.

С отрядом верховых стрельцов князь Михаил миновал засеку и подскакал к острогу. Сотник забарабанил бердышом в ворота, но отсыревшие толстые брусья, по-бычьи гукнув, проглотили удары.

– Никола, давай, давай! – заторопил князь Михаил его. – Не ночевать же здесь!

На помощь сотнику пришли стрельцы: ворота вскрякнули как будто и заходили ходуном. И тут же кто-то зашевелился в башенке, и оттуда тонким голоском спросили: «Кто там?!»

– От государя Димитрия! – крикнул князь Михаил. – К его матери, царице Марии!

За воротами послышались панические голоса, топот ног, там завозились с запорами и наконец, раскрыв ворота, впустили всадников.

В обители, у настоятельской, князя Михаила уже поджидала игуменья. Он объяснил ей цель своего визита и попросил немедля проводить его к великой старице.

Комнатка Марии Нагой, в иночестве Марфы, последней, шестой по счёту жены Ивана Грозного, куда его проводила игуменья, была скромно, но со вкусом убрана и отличалась от обычной кельи рядовой монахини. У двери возвышался поставец, на нём тускло блестел изящный серебряный кубок, стояли два стакана, фарфоровый кувшин и тарелки. На другом столике, подле крохотного оконца, лежало зеркало и стояли резные шкатулки из слоновой кости с женскими поделками. К кровати с низким изголовьем приткнулась маленькая скамеечка, обтянутая тёмно-красным бархатом.

Князь Михаил низко поклонился Марфе, коснувшись правой рукой пола.

– От царя Димитрия, государя всея Руси, к тебе, великой старице, послан я, его мечник!

– Кто же ты будешь такой? – спросила Марфа, когда он представился. – Из каких Шуйских?

Князя Михаила Марфа не знала и не могла знать. Когда её отправили в ссылку, ему было всего-навсего три годика.

– А-а, так ты сын Василия Фёдоровича! – протянула она, когда он сказал, кто он такой.

Она оживилась, рассматривая громадного ростом юношу с большими умными глазами и прямым крупным носом честолюбца.

– Вот времечко-то идёт! – доброжелательно улыбнулась она ему. – Помню твою мать, Алёну. Она ещё долго сидела в девках. А матушка её, Катерина Никитична, ходила одно время у меня в комнатных боярынях… Татева, да, Татева дочка, Петра Ивановича! – обрадовалась она, что вспомнила давно забытых людей.

Князь Михаил промолчал, ожидая, пока великая старица выговорится.

– Садись, что стоишь-то! – пригласила она его и показала на лавочку возле двери.

Он сел, неуклюже согнув длинные ноги, и сразу почувствовал себя неловко на низенькой лавочке, как будто оказался на корточках перед царицей.

Марии Нагой было всего сорок восемь лет, но выглядела она старуха старухой. И виной тому были последние четырнадцать лет опальной жизни здесь, в заточении обители, под скудным северным солнцем. Отёчное, нездоровой белизны лицо, большие выцветшие глаза, просторный старицкий наряд, и тело – полное и рыхлое: вид демонический и неземной…

– Ты справляться-то будешь, хочу я ехать или нет? – строго спросила она его.

– Велено узнать… – ответил он, сконфузившись.

Князь Михаил ещё не научился врать вот так, глядя прямо в лицо собеседнику. И это не ускользнуло от старицы. Она молча улыбнулась, заметив смущение на приятном и открытом лице юноши. Вспомнила она и тайный недавний визит своего сродственника Сёмки Шапкина. Приехав, тот назвался постельничим царевича.

Сёмка-то не краснел, как вот этот, сразу грозиться начал: коли-де не признаешь царевича своим сыном, то и быть тут удавленной!..

«Да кого уж мне бояться-то?! – горестно подумала тогда она. – Всё равно бы поехала!»

На самом же деле Димитрий строго наказал князю Михаилу: во что бы то ни стало привезти её в Москву. И князь Михаил беспокоился, не зная, чем была вызвана такая категоричность государя по отношению к матери.

Марфу же раньше времени состарила ненависть, которая сидела у неё внутри и грызла её изо дня в день, долгие годы. Сначала она думала, что преодолеет это… «Справлюсь, справлюсь!..» А как она молилась!.. Молилась не только на заутреню, перед едой и питьем, соблюдая каждый день павечерницу и полунощницу, с молчанием и поклонами, как то предписывал монашеский устав, чем раньше иногда пренебрегала. Но молилась она с поклонами и кроткостоянием по десятку раз на дню и сверх того, чтобы только отпустила её эта напасть… Время же шло, а боль не утихала, и хотя шрам от ожога на лице исчез, на сердце же остался…

А полтора года назад за ней в пустынь приехали вот так же, как сейчас. Не поленился, приехал свояк Бориса, Семён Годунов, его троюродный брат. Страшный человек! Это в подвалах его Пыточного двора навсегда исчезали люди. Тогда её не спрашивали, хочет ли она ехать. Подручные Семёна укутали её в монашескую рясу и завязали так, что она не могла ни пошевелиться, ни приоткрыть лицо. Так и привезли её, тайно, в глухой повозке, на царский двор. Привезли ночью и развязали только тогда, когда ввели в какую-то маленькую комнатку, где горели всего две свечки.

Было полутемно, и она не могла разглядеть всех находящихся в комнатке людей. Бориса же и Семёна, с его подмастерьями, разглядела сразу. В тени от свечки скрывался ещё какой-то человек, сидя на стульчике. Присмотревшись, она узнала Марию и невольно вздрогнула.

Она хорошо знала старшую дочь Скуратова, знала, на что та способна, так же как и её сестра Екатерина. Обе они были её ровесницы и в бытность ещё девками часто встречались на женской половине двора её родного дяди Афанасия Нагого, ближнего советчика Грозного царя и сотоварища по опричнине Малюты Скуратова.

«Неужели всё это было!» – мелькнуло с тоской у неё о прошедшей юности…

Борис поднялся со стула и подошёл к ней.

Она не видела его более двенадцати лет и сейчас, увидев глаза в глаза, поразилась, как он сильно сдал. Лицо у него стало угловатым, с болезненным желтоватым оттенком и выражением усталости, глаза глубоко запали, под ними залегли коричневые, мешками, круги.

«Совсем как у бабы на сносях!» – появилась у неё злорадная мысль.

И оттого, что ему, её недругу, очень тяжко, ей стало немного легче. Что-то отпустило её, что долгие годы держало в напряжении. Но желание вцепиться в его длинную седую бороду и выцарапать ему глаза не оставляло… «Выцарапать!.. Выцарапать! За что сгноил!..» О-о! Если бы она могла, если бы была в силах сделать это!..

Годунов уловил у неё в глазах тайный мстительный блеск, отошёл от неё, затем снова подошёл вплотную.

– Знаешь ли, почему я послал за тобой? – спросил он, равнодушно глядя на неё.

Марфа давно не слышала его голос и сейчас, услышав, вздрогнула. На мгновение ей показалось, что перед ней стоит Иван. Такой, каким его знала лишь она в ту пору, когда только-только стала его женой. Тогда он был уже замкнутым, молчаливым и подозрительным. Поэтому и свадьба проходила не по-царски, без былой широты и роскоши. В царском поезде и за столом были только родственники, узкий круг дворовых. Бориска же был на свадьбе её дружкой, вместе с её двоюродным дядей Михаилом Нагим. Он был молод, статен, красноречив. И она невольно, украдкой, взглядывала на него. Таким и запомнила. А теперь, постарев, он стал похож на Грозного. И его голос зазвенел теми же нотками: резкими и желчными. Только в глазах не было заметно тех провалов в памяти, какими страдал Иван. Она же до сих пор помнит нездоровое утробное дыхание мужа, как будто внутри у него что-то разлагалось…

Сейчас она знала, зачем её сюда привёз Сёмка, верный пёс Бориски, мастер тайных и пыточных дел: доброхоты донесли до неё слухи одной из первых.

– Да, – промолвила она.

– А коли знаешь, то и ответ держать: по совести, по чести, по вере православной!

По тону его голоса она почувствовала, что он раздражён тем, что слухи о появлении в Польше царевича Димитрия дошли и до глухих мест. Но даже сейчас, стоя перед ним, она всё ещё не решила, что ответить ему… Она попросту, по-человечески, боялась его. А теперь тем более, когда увидела в нём черты Ивана. Боялась и ненавидела. И в ней боролись эти два чувства до последней минуты. И она, не зная, что сказать, стояла и молчала.

В комнате на минуту наступила тишина.

Первой не выдержала, зашевелилась и встала со стульчика Мария Годунова.

Марфа встретилась с ней взглядом, и это решило всё. В одно мгновение у неё внутри взметнулся протест против Скуратовой! Ненависть к её счастливому уделу! К тому, что та сидит здесь, в Москве, на царстве, а она заживо гниет, умирает медленно день за днём в далёкой заброшенной пустыни! Эта сучка живёт и наслаждается в тереме, где когда-то жила она! И будет жить после неё!.. Это её, невзрачную девку, Бориска подобрал только из-за её отца! Это она уничтожила в заточении её красоту, силу, здоровье!.. Вот этого она не могла вынести…

– Услышал Бог мои молитвы! – с ненавистью выпалила она. – Спас и привёл – отомстить за меня! За дела твои с Бориской воровские!

Годунова тяжело колыхнула крупным телом и бросилась к ней: взметнулись длинные рукава её телогреи, словно у хищной птицы крылья… И эта птица подскочила к ней, схватила её за рясу и дёрнула так резко, что она невольно пошатнулась.

Стоявшая рядом свечка погасла. В комнатке стало ещё темнее, и по стенам замельтешили призрачные тени.

– Ах ты, б…! – срезонировал, ударил по ушам в тесной комнатке низкий голос Годуновой.

И она готова была вот-вот вцепиться ей в горло. Но Борис оттащил её в сторону, да не удержал. Она вырвалась из его рук, схватила со стола свечку и снова ринулась на Марфу.

– Я покажу тебе, стерва, как перечить мне! – побледнев от бешенства, ткнула она ей в лицо свечку. – Спалю красоту, воровка!..

Пламя полыхнуло по щеке Марфы. Она охнула и невольно отшатнулась от Годуновой. Свечка погасла. В кромешной темноте кто-то испуганно вскрикнул. И в комнатке заметались люди, натыкаясь друг на друга.

Тут же открылась дверь, и холопы внесли свечки.

Марфа прислонилась к стене и застыла, прижимая к щеке руку и не чувствуя боли. Сильнее её горело ненавистью сердце. За всю жизнь никто никогда не унижал её так. И в эту минуту она была готова безжалостно растоптать, уничтожить их всех до одного. И уже была не в состоянии что-либо соображать.

– Сгори-ишь в геенне огненной, сгори-ишь! – задёргалась она, как в припадке, и стала биться головой о стенку и завывать: «А-а-а!.. А-а-а!..»

Мария что-то вскрикнула и попыталась снова прорваться к ней. Но на помощь Борису теперь подоспел его свояк.

Марфа не помнит, как её вывели из комнатки, снова укутали в монашескую рясу, связали и посадили в крытую повозку.

На дворе была всё та же ночь. Повозка прогрохотала по деревянным мосткам, выкатилась из Кремля и понеслась, переваливаясь с боку на бок, по грязным улицам спящей столицы куда-то в неизвестность.

Её развязали, когда отъехали достаточно далеко от Москвы. Теперь её везли в другое место. И этим местом оказалась вот эта далёкая пустынь на Вексе, отрезанная от обжитых людных мест непроходимыми лесами и болотами…

Сейчас она не знала, кого увидит в Москве, зато точно знала, что это будет не её сын. Она не только билась в горе над ним, лежавшим мёртвым посреди двора, но и сама убирала его в гробу, затем провожала в последний путь. То было давно, не забылось, правда, не так болело. Теперь её не тянуло, как прежде, в мир людской суеты. Но ей не давала покоя мысль о том, как странно сбылось её проклятие, будто кто-то, воистину, услышал её. И это так поразило её, что не поехать в Москву, не увидеть того, кто назвался её сыном, она не могла, не могла не взглянуть на него, чтобы понять, что же это такое: действительно ли ей помог Господь Бог? Кто послан ей, кем он будет для неё?..

Инокини и прислуживающие ей дворовые девки собрали её скудные житейские вещи и погрузили в повозку. И она покинула тихую обитель, чтобы уже никогда не вернуться в неё.

В сопровождении стремянных стрельцов колымага великой старицы двинулась на Ярославль, где Скопина поджидал с большой свитой дворян боярин князь Василий Мосальский – дворецкий самозванца, Отрепьева Гришки.

* * *

Князь Михаил стряхнул с себя воспоминания и вновь вернулся в день сегодняшний, к неотложным делам войска.

Наконец-то в середине ноября к Александровской слободе с понизовыми людьми подошёл Фёдор Шереметев, а из Нарвы и Выборга ещё наёмники, четырехтысячный отряд.

Князь Михаил сразу же собрал у себя всех воевод. И дьяк Тимофей, его комнатный дьяк, объявил государеву роспись по полкам: «А как быть походу нашему боярину князю Михайло Васильевичу против воров, то быть по росписи по полкам: в большом полку боярин князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйский да боярин Борис Михайлович Лыков, в передовом полку боярин Иван Семёнович Куракин да воевода Семён Васильевич Головин, в сторожевом полку боярин Фёдор Иванович Шереметев да воевода князь Яков Петрович Барятинский…»

Дьяк дочитал роспись и свернул грамоту.

– И быть всем по государевой росписи, как пойдём большим промыслом на воров, – сказал князь Михаил воеводам. – А по малым походам и посылкам, – добавил он, – росписи не быть, а быть где кому годно придётся! И на сей счёт имеется указ государя…

Воеводы настороженно притихли, ожидая неприятностей.

– А посему под Суздаль, на Лисовского, пойдут полком боярин… Борис Михайлович Лыков да князь Яков Петрович Барятинский, – закончил князь Михаил весьма неуверенно, почувствовав эту настороженность по тому, как в палате стало ещё тише.

Барятинский криво усмехнулся в густую бороду:

– То негоже, Михайло Васильевич. Не бывать мне в товарищах с Лыковым! Не хаживал, и меньше князя Бориса быть немочно!.. Никому в чести убыток не нужен… И если не отменишь сей наказ, бить мне челом государю на князя Бориса!

– Не делом бьёшь! – остановил его князь Михаил. – Не надо, Яков Петрович! Не оскорбляй чести Бориса Михайловича!

На красивом, с тонкими чертами лице Лыкова появились багровые пятна. Голубые глаза и гладкая белая кожа ярко высветили их. И князь Борис с трудом выдавил из себя:

– Барятинские с нами, Лыковыми, бывали бессловно в меньших товарищах… И с теми, которые с нами живут, в пятых и в шестых, везде в товарищах…

Среди Лыковых и Кашиных, из рода Оболенских, князь Борис Михайлович был самым «лучшим» и болезненно воспринимал всё, что касалось принижения его по лествице. И немало эта причина побудила его жениться на Анастасии Романовой, младшей дочери боярина Никиты Романова-Юрьева, сестре митрополита Филарета, сейчас в эту пору находящегося в Тушино, при Матюшке…

– Брехня это, Борис Михайлович! – громко выкрикнул Барятинский и пренебрежительно махнул рукой. – Брехня!

– Яков Петрович, силён этот поляк и опытен на коне! – стал уговаривать его князь Михаил. – На разные полки идти нельзя… Одна голова нужна!

Барятинский насупился:

– Вот и вели её снять, но не вели ходить в товарищах с князем Борисом!

Он побагровел тоже, и лицо у него покрылось испариной.

– Ох, Яков Петрович, Яков Петрович! – сокрушённым голосом заговорил князь Михаил. – Такое время, а ты!.. Скверно, скверно! Бей челом государю! Не возьму назад указ, не возьму! Но смотри: государь не простит чести князя Бориса!.. И раз так – подавай случаи!

Он отвернулся от Барятинского и крикнул дьяку:

– Тимофей, проверь по делам Разряда! И на Москву отпиши!

Барятинский смолчал, еле сдержался, чтобы не наговорить грубостей Лыкову да и тому же Скопину.

– Ладно, подождём государево слово! – натянуто сказал князь Михаил и обратился к Лыкову: – А под Суздаль ты пойдёшь!.. Всё, господа, на сегодня всё!

Он устало поднялся с массивного дубового кресла.

Воеводы шумно зашевелились, встали с лавок и кучно вышли из палаты.

– Тимофей, останься! – окликнул князь Михаил дьяка. – Ты вот что, – подошёл он к нему, – как он подаст челобитную, отправь к государю без мешкоты. Чтобы ответ до Юрьева пришёл…

Ответ на челобитную Барятинского пришёл быстро. И князь Михаил тут же вызвал заместничавших воевод к себе в ставку.

Дьяк Тимофей развернул грамоту и приготовился читать.

– Чти, чти, – сказал ему князь Михаил и стал прохаживаться по большой воеводской палате.

Несмотря на свой рост в добрую сажень, он был ловок и двигался легко, изящно. Лишь под тяжестью его громадного тела жалобно поскрипывали половицы. С большой круглой головой, ранними зализами и слегка вздёрнутым твёрдым подбородком, который подпирал высокий воротник кафтана, он ходил и ходил, не глядя на воевод, заранее хмурил лоб, нагоняя на лицо строгость.

– «От царя и великого князя Василия Ивановича всея Руси, – начал читать дьяк, раскручивая столбец, – большому воеводе нашему, князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому. А писал ты к нам, великому государю, что князь Яков Петрович, не послушав твоего указа, не пошёл с боярином нашим Борисом Михайловичем против литовских людей под Суздаль. И получив ту челобитную Якова, и рассмотрев дела местного приказа и Разряда и случаи, что дал князь Яков, решили мы: не по делу бьёт челом князь Яков… Под Суздаль же, на Лисовского, послать их по разным полкам. Но “литву” непременно повоевать»…

Он дочитал до конца и свернул столбец, скреплённый размашистой подписью дьяка Дворцового приказа.

– Указ государя исполнить! – холодно сказал князь Михаил заместничавшим воеводам, чтобы те поняли – никаких уступок не будет. – Готовтесь к походу… Всё, господа!

Лыков и Барятинский молча вышли из воеводской.

На Лисовского они выступили раздельно, двумя полками. К Суздалю их полки подошли ночью и с двух сторон ворвались в посад. Всполошив выстрелами весь город, они смяли передовые заслоны гусар и пробились к крепости. Но тут Лисовский собрал весь свой полк в один кулак и стремительно ударил конной атакой по пехоте князя Лыкова. Он опрокинул её и выбросил из города. Такая же участь постигла воинов Барятинского.

Потрёпанные русские полки бежали, спасаясь по лесам от полного разгрома. В Александровскую слободу они вернулись раздельно, так же как и уходили.

Князь Михаил, раздосадованный на воевод, не стал выяснять причины поражения и передал дело в Дворцовый приказ: для проведения сыска и разбора его дьяками.

* * *

К высоким деревянным воротам царских хором, построенных в Александровской слободе Иваном Грозным, подкатила пара под охраной верховых стрельцов. Кучер остановил лошадей: «Тпр-р, родимые!» – и соскочил на плотно утоптанный снег, цепко придерживая концы длинной уздечки.

Стрелецкий десятник заглянул в сани, где дремал воевода, и громко окликнул его: «Приехали, Григорий Леонтьевич!»

– А-а, уже! – отозвался Валуев, с трудом открывая слипшиеся веки.

Он окинул взглядом высокую каменную стену и не сразу сообразил, куда же их занесло-то.

Валуев любил ездить по делам в санях. Давно и безвозвратно связал он себя со службой государю, стал привычен ко всем её тяготам и, бывало, по нескольку дней не слезал с коня в больших походах. Но как только выдавалось затишье, на коня он не садился. В этом неприятии верховой езды чувствовались глубокие наследственные корни его предка из Литвы, Окатия, выехавшего в Московское княжество ещё три века назад. Окатий верно служил великому князю Ивану Калите, за что получил от него чин боярина и вотчинки, а среди них и малое село Валуево на тихой, заросшей вязами речке Ликовке, что впадала в грязную Пахру.

– Мирошка, давай во двор! – крикнул он кучеру. – И вы тоже! – приказал он стрельцам.

От ворот к возку подошёл сотник в огромном тулупе, с большим пистолетом, засунутым за широкий кушак, и строго спросил: «Кто такие?» Но, узнав думного дворянина, он неуклюже захлопотал, побежал к караульным: «Пропускай, пропускай!»

Мирошка снова вскочил на коренную, стегнул её плетью, и возок так дёрнуло, что Валуев невольно лязгнул зубами и сердито сплюнул: «Ну ты, пёс шелудивый!..»

Сани миновали ворота и вкатились на просторный двор. Мирошка лихо развернул пару и остановил её у хором.

И тут же с крыльца вприпрыжку сбежал Иван Максимов, войсковой дьяк Скопина, подлетел к саням.

– Григорий Леонтьевич, князь ждёт тебя! Уже не раз справлялся, не приехал ли!

– Один? – спросил Валуев дьяка.

Он скинул тулуп и стал неспешно выбираться из саней. Выбравшись, он громко высморкался, утёр ладошкой острый нос упрямца, торчавший вперёд.

– Нет, там ещё Фёдор Иванович и Михайло Бороздин!

Иван Максимов держался свободно, до фамильярности, со всеми боярами и князьями в войске Скопина. Они все знали его, и он ловко пользовался этим, через их связи выколачивая на Москве лишние десятки четей земли к своему поместному окладу.

– Зачем так спешно вызвал? – поправляя съехавшую набок саблю, вопросительно глянул Валуев на дьяка с явной издёвкой на маленьком круглом лице.

– На поиск, – важно ответил Максимов, как будто ему было что-то известно, но то воеводская тайна, и он не вправе раскрывать её, хотя Валуев и узнает всё через какие-нибудь четверть часа.

– А куда? – пропыхтел Валуев, поднимаясь по крыльцу хоромины вместе с дьяком. – Да говори ты, говори! – шутливо подтолкнул он в бок его.

Но Максимов скорчил оскорблённую мину так, чтобы стало ясно: спрашивать об этом бесполезно. Он не имеет права говорить, ибо то решать Скопину.

Валуев, не поверив ни одному его слову, невозмутимо хмыкнул про себя: «Хм! Вот ведь, проходимец, как наловчился!»

Сейчас, однако, он волновался не о предстоящем ему деле, а о своей жене Ульяне, которая осталась дома одна с детьми. У него был невеликий двор в Москве, где он жил с семьей вообще-то не слишком богато, но и нужда не посещала их. А дети что?.. Старший Иван, и тот был ещё мал даже на службу. Что уж говорить о дочерях, о Марфе и Татьяне. Те-то когда ещё будут ходить в девках… Вот и живут они там без мужского глаза. Его мать, правда, с ними тоже, с тех пор как не стало отца. Да, семья там, а тут дело…

– Пойдёшь к Троице. Долгоруков просит помощь, – сказал князь Михаил ему, когда он предстал перед ним. – Действовать будешь вместе с Жеребцовым. Проведаешь силы у Сапеги – и назад… В крупную стычку не ввязывайся. Только поиск. Понятно?

– Да, Михайло Васильевич!

– Тимофей, готовь указ о походе! – приказал князь Михаил дьяку, сидевшему у оконца за столиком. – С росписью людей, припасов и как вершить дело!

Он прошёлся по палате, остановился, погрозил пальцем Валуеву:

– Смотри, только по росписи спросится!.. Знаю я тебя: всё норовишь воевать по-своему!

Продолжая наставлять его, он заговорил о заразе, что поразила обитель, попросил его жить там осторожнее да высмотреть, устоит ли ещё монастырь хотя бы немного.

– А Жеребцов пока останется там. Ударит из монастыря, как пойдём на Сапегу… Хватит ему, настоялся, наворовал! – тихо проговорил он, и на юношески гладком лице у него проступила жёсткая складка.

– Какой силой-то, Михайло Васильевич? – спросил Валуев, нахмурив круглый лоб.

Он был, вообще-то говоря, человеком, долго думающим. И всё услышанное тут, пока не утрясётся у него, ещё помучит его.

– Многим скрытно не пройти! – раздался голос Шереметева с красной лавки в углу приказной палаты, где Валуев сразу и не заметил даже его.

Шереметев встал с лавки, достал платок из кармана, отёр вспотевшее лицо: в палате было жарко – натоплена была, и душно, хотя была пустой. Затем он так же степенно сложил платок, сунул его обратно в карман, огладил широкой ладонью короткую русую бородку и снова сел.

Со стороны Фёдор Иванович смотрелся солидно. Но в то же время в нём проглядывало что-то простоватое, посадское, въевшееся, что невозможно ничем вытравить: это печать, с ней рождаются и умирают. Ему было тридцать семь лет. И хотя он был старше Скопина на целых пятнадцать лет, однако чувствовал себя рядом с ним неуверенно, терялся, редко подавал голос. Двоюродный же его брат Пётр Никитич Шереметев, схоронив свою первую жену, сестру жены Фёдора Мстиславского, женился второй раз. Он взял за себя сестру Григория Рощи-Долгорукова, который сейчас-то и сидел в осаде в Троице-Сергиевской обители. Так что Фёдор Иванович в некотором роде был его свойственником. И по доброте своей души он беспокоился за него, когда из обители стали доходить слухи о разладе Долгорукова с другими воеводами. Что такое недобрые слухи и как они бьют под самое сердце, он уже испытал на себе совсем недавно, когда оставил остров Балчик и отошёл к Царицыну. Тогда по Волге прокатился слух, что в Астрахани объявился новый царевич Лаврентий, назвался сыном царевича Ивана и царевны Елены… «Вот и племянничка Бог послал!» – с сарказмом подумал тогда Фёдор Иванович, поставленный в затруднительное положение, понимая, что нужно как-то очищать от наговоров имя своей сестры… Но всё разрешилось само собой: «племянничек» погулял по Волге, взял да опрометчиво сунулся в Тушино, и там его повесили…

– Да, – согласился Скопин с Шереметевым. – Наряд и пеших оставишь в Слободе. Лишь с конными пойдёшь. Отряд возьми подвижный, небольшой, пять сотен конных. Но таких, чтобы рубились за двоих!

Глава 2

Троице-Сергиев монастырь

Вот так Валуев получил своё очередное задание: идти походом на Троицу. И уже в ночь с четвёртого на пятое января 1610 года его отряд конных воинов скрытно шёл по Ярославской дороге. Стояла тёмная метельная ночь. Непогода и долгий переход вымотали людей. И Валуев, подумав, не сделать ли привал, крикнул сотнику, чтобы нашёл проводника:

– Яков, Тухачевский, слетай и приведи его!

Сотник стегнул коня, скрылся в темноте, через минуту вынырнул из снежной круговерти. За ним появился мужик средних лет с густой бородкой клинышком, светловолосый и голубоглазый: со всеми признаками, что его предки происходили откуда-то из скандинавских или польско-литовских земель.

«А ведь на полячка похож, – мелькнуло у Валуева, подметившего это ещё днём. – Как пить дать – полячок!»

– Что надо, воевода? – грубо спросил проводник.

– Далеко ещё?

– Не-е! Сейчас Сватково будет, а там уж вёрст десять останется. На разъезды бы только не наскочить. Тогда поляк всполошится и уже не пройти… Ты, воевода, не сомневайся, но только накажи ратным: не вольничать, мирно, тишком идти.

Валуев успокоился, заметив, как проводник говорит о поляках. Но тут же он недовольно фыркнул, не стерпел, что тот учит его, воеводу, как ему поступать, что делать на походе. И вообще, говорит развязно, смело. Он раздражённо прервал его и отослал опять в голову отряда.

На подступах к монастырю по цепочке полетела приглушённая команда: «Не отставать… Тихо…»

Всадники сбавили шаг и медленно двинулись вслед за разъездом. Миновали Нагорный пруд. Впереди тёмной громадой замаячили высокие каменные стены.

Конники подошли вплотную к Красной башне и остановились. И тотчас же со стены раздался тревожный окрик: «Стой! Кто идёт?!»

– Свои! – зычно крикнул Валуев, подъехав с проводником к воротам башни. – Зови Жеребцова! Да поживей! Пришёл Валуев – передай!

– Григорий, ты, что ли?! – вскоре послышался голос со стены.

– Да – я! Не делом встречаешь, Давыд!

– Сейчас откроют!.. Подожди!

Вверх поползла решетка, заскрипели дубовые ворота, и Жеребцов вышел к Валуеву. Он пожал его жёсткую ладонь и обнял его:

– Ну, наконец-то! Мы заждались! С кем пришёл-то?

– Потом, Давыд, потом! Дай за стены войти! Люди пристали!

Жеребцов заторопился: «Да, да, заходи!» – пропуская в ворота конников Валуева.

И сотни одна за другой скрылись в обители.

– Раз ты здесь, тебе бы надо знать, – начал Жеребцов, заходя с Валуевым в крепость. – Непорядок у нас – в разномыслии живём. Долгоруков не ладит с Голохвастовым. Архимандрит – тот сам по себе, за обитель стоит! А мы за что? – недоумённо спросил он. – Так что, Григорий, надежда на тебя – принимай мою сторону!

– Не с руки, Давыд! Зачем встревать в вашу канительку? Я ведь сюда по скорому делу!

Окольничий приуныл: «А-а!..»

– Тут как с заразой-то? – спросил Валуев его, оглядывая пустынный монастырский двор, занесённый снегом, с редкими утоптанными узенькими тропинками.

– Утихла. Тут иная беда. Есть такие – перекидываются. У Сапеги донцы переманивают. Живём осторожно… Планы шибко не выговаривай, а то как бы литва на прознала их наперёд игумена! Ха-ха-ха! – громко рассмеялся Жеребцов над своей же шуткой.

Они подошли к длинной келейной, подле которой уже бегали сотники, размещая на постой воинов.

Из дверей игуменской вышел архимандрит Иоасаф, а за ним князь Григорий Долгоруков.

Валуев подошёл к настоятелю, поздоровался, склонив голову, поцеловал у него руку.

– Да хранит тебя Господь, Григорий Леонтьевич! – перекрестил его архимандрит. – Слава тебе, Господи, услышал ты наши молитвы! – И он, с надеждой в голосе, спросил его:

– Когда же придёт наш избавитель, Михайло Васильевич?

– Скоро, отче, скоро! – ответил Валуев и обратился к Долгорукову. – Дело у меня к тебе, Григорий Борисович! Пока устрой, отдохнуть бы немного. Потом совет: наказ есть от Михайло Васильевича!..

Малая трапезная, холодная, пустая, стол голый, длинный, деревянный, скоблили его когда-то тщательно, сейчас же был засаленным и грязным, а пол заплёван. Бревенчатые стены, обшитые досками, растрескались и пожелтели: до них добралась, иссушила старость… Здесь-то и собрались на совет все начальные люди монастырского войска. Пришёл осадный голова Сила Марин, родом из Тулы, осмотрительный и смекалистый, как и его земляк, сотник-алексинец Иван Ходырев, которых в обители всегда видели вместе. Кучкой держались сотники-переславцы Борис Зубов и братья Редриковы. Владимирский сотник Иван Болоховский захватил с собой пятидесятников. Пожаловал Алексей Голохвастов, за ним пришёл архимандрит и ключарь Гурий Шишкин. Давыда Жеребцова сопровождали боярские дети. Последним явился Долгоруков. Он прошёл вперёд и сел во главе трапезного стола, за которым уже расселись кучками собравшиеся. Кивнув головой в сторону Валуева, он сообщил, что тот пришёл от Скопина и доведёт до них его слово.

Валуев поднялся с лавки, в тусклом свете жирника увидел усталые измождённые лица: все глядели на него и чего-то ждали особенного… А что он мог сказать им, кроме того что было в наказе большого воеводы? Утешить, что скоро снимут осаду?

– Товарищи, князь Михайло Васильевич собрал большое войско под Слободой. Пробился к нему на соединение и Фёдор Шереметев с понизовыми. Много иноземцев, шведов, все воины умелые… Но выступать под Троицу пока не будем!

– Доколь же стоять тут ворогу-то – под нашей святыней?! – гневно вырвалось у Иоасафа, и он нервно сжал в кулачки пальцы, озябшие от холода.

– Погоним, отче, ой как погоним! – ответил Валуев. – Только дай договорить… Михайло Васильевич послал меня с наказом – испытать силу Сапеги!

– Что пытать-то? – хмуро забурчал Голохвастов. – Пытано, сколько раз уже!

Он заёрзал на лавке, настороженно глянул на Валуева, стараясь угадать, к кому пристанет, если задержится в монастыре надолго, вот этот думный дворянин, крутой и сильный воевода, которого, как слышно, побаивается даже сам Скопин… Голохвастов был уже немолод. Ему перевалило давно за сорок.

– Вот и спытаем ещё! – неодобрительно покосился Валуев на него. – Велено пытать – будем пытать! И боем!.. А если тебе большой воевода не по нраву, то мне он указ!

– Григорий Леонтьевич дело говорит, – поддержал его Долгоруков.

Все осадчики хорошо понимали, что надо выступать немедленно, пока в стане гетмана не узнали, что к обители подошла помощь.

– Григорий Леонтьевич, иноки тоже пойдут на вылазку, – предложил архимандрит Валуеву, чтобы хоть этим внести от обители свою лепту в предстоящее дело и сгладить впечатление от явного нежелания Голохвастова рисковать своими поселянами.

– У тебя, отче, их уже и нет! – язвительно поддел Голохвастов его.

Иоасаф не ответил на этот выпад воеводы. Лишь посиневший от холода нос заострился у него, и скорбь глубокая искусно скрылась под маской смирения, скорбь от разлада в монастыре…

Долгоруков приказал оставить только наблюдателей на колокольне и у осадного, а всех остальных выводить за стены и распустил начальных людей. Сотники разошлись по своим отрядам. За ними ушёл Голохвастов, затем и Долгоруков. В трапезной с Валуевым задержались только его сотник Яков Тухачевский, Иоасаф и Жеребцов.

– Почто здесь лютый холод? – толкнул Валуев в бок Жеребцова, потирая друг о друга ладошки и чувствуя, что замерзает. – Ты на Мангазее воеводил, тебе это за обычай! – ухмыльнулся он над хмурой физиономией окольничего, недовольного его отказом пристать к нему.

– А где эта Мангазея-то? – спросил Яков.

– Не забегай вперёд – узнаешь! – посоветовал ему окольничий.

Тухачевский вопросительно глянул на него, в его глазах блеснул живой огонёк интереса. Он, молодой, по виду – не прожил ещё, пожалуй, и четверти века, служил городовым боярским сыном. Валуев, приметив как-то в разговоре, что он хорошо разбирается в войсковых делах, к тому же обучен грамоте, взял его в сотники к себе из смоленского ополчения: выклянчил из полка у того же Якова Барятинского. Одет он был скромно, как видно, жизнь достатком не баловала его. За ним, за Яковом Тухачевским, числилось поместьице под Смоленском, деревенька в четыре крестьянских двора.

«Юнец!» – мелькнуло у Жеребцова.

– У тебя Сибирь написана на роже! – ответил он. – Строптивый!.. Только туда не пожелаю никому попасть…

На массивном угловатом лице окольничего выступили красные пятна, но руки, крупные и узловатые, оставались спокойными, в них таилось много силы и добра… Он, тугодум и отчего-то честный, вернулся недавно с воеводства из Мангазеи, пушного края, откуда рекой текли меха в казну царя.

Иоасаф встал с лавки. Звонко щёлкнули его коленки. И он невольно присел, лицо исказила боль и отразилась в его страдающих глазах. Его мучил, грыз кости ревматизм.

– Пошли как-то на вылазку, по дрова, так казаки атамана Чики всех побили! – с возмущением пробасил Жеребцов.

– Вот…! – выругался Валуев. – На кол сажать надо гадов!

– Вешаем, если попадают, – лаконично промолвил Жеребцов.

– Не все предали землю и веру, – тихо заметил архимандрит.

– Да, да! – поддакнул Жеребцов и рассказал, как летом Сапега повёл под стены подкоп, а куда – было неизвестно. И в обители чуть не сошли с ума от страха. Но из табора Чики выбежал казак и донёс, что, мол, под юго-западную, наугольную, ведут. И тут же навстречу им под землёй пошла команда монастырских, дошлых в горнокопном деле. Затем они сделали вылазку: взорвали подкоп, да наспех – десяток троицких мужиков насмерть задавило…

Иоасаф вернулся в свою келью, куда следом за ним пришёл ключарь Шишкин.

– Отец Гурий, сходил бы ты к сторожам, – попросил он ключаря. – Глянул, как там, всё ли тихо в станах у поляка.

– Отче, пошли молодого инока. Стар я. А это же такая верхотура! Аж в самый барабан лезть надо!.. А может, отсюда кликнуть? Услышат, если не спят.

– Кого же я пошлю-то?! – воззрился архимандрит на Шишкина, раздосадованный внутренне на него.

Он догадывался, что донос на монастырского казначея Девочкина и Голохвастова был делом его рук. Из-за этого-то с тех пор воевода и смотрит косо на него, считает, что и он тому виной. А ключарь умён, хитёр, уличить нечем.

«И как мог Девочкин стакнуться с поляками? – много раз задавал Иоасаф сам себе этот вопрос. – Такого человека замучили на пытках, не за потех…»

– Иноков-то осталось осьмеро, – печально произнёс он. – И те пойдут за стены. Пускай немного отдохнут. Может, это последний их денёк!

– Тогда из служилых или поселян, – не унимался Шишкин.

– Какие служилые! – поразился Иоасаф. – Там, в темноте-то, бывалый шишаков набьёт, прежде чем взлезет!.. Сходи, Гурий, сходи, надо это, для дела, для Троицы!

Скользя бесшумно, бестелесно по узкой келье, он остановился у ветхого киота и машинально подвигал его дверцу. И петли заскрипели, певуче и приятно. А он замолчал, прислушался… Их напев, неповторимый, странный, как слог молитвы, смысл её глубокий, лечил и успокаивал его… Он мягко улыбнулся, с любовью ласково на ключаря взглянул.

От его взгляда Шишкин смешался и торопливо вышел от него. Он знал, что архимандрит упрям и не отступится, когда речь идёт о благе обители. Вернулся он не скоро. С трудом отдышался от непривычного подъёма на колокольню церкви Пресвятого Сошествия Духа, высоко взметнувшуюся над всеми монастырскими постройками, и вошёл в келью к архимандриту.

Иоасаф молился, стоя на коленях подле киота.

– Тихо у поляка, отче, тихо, ни огонька, – сообщил ключарь. – Спят, должно быть.

Иоасаф сухо поблагодарил его и тяжело поднялся с колен: «Теперь пора и к воеводам…»

Перед рассветом на монастырский двор полезли люди из келий, палат, амбаров и щелей. Забегали стрельцы и поселяне, петляя, как зайцы на свежевыпавшем снегу. Они сбивались в сотни, строились и собирались у соборной церкви. В огромной людской массе совсем исчезли иноки архимандрита, как бусинки, упавшие в песке. В чёрных рясах, с длинными волосами, которые упрямо лезли из-под скуфеек на белый свет, чуть сутулые, с костлявыми плечами, они, взяв в руки сулицы, смиренно встали со всеми вместе в ряд.

Над площадью клубился пар, носился приглушённый говор, и тут же вздохи, стук копыт, и бряцало оружие. Топтались пешие на месте, а всадники ругались сонно, вяло горяча коней…

– Тише, братцы! Глянь – идут!

Из собора вышел архимандрит, за ним князь Роща-Долгоруков, Валуев, Голохвастов и Жеребцов с сотниками. Долгоруков остановился на паперти, рядом с Иоасафом, и поднял руку.

– Товарищи, братья мои! – крикнул он воинам. – Скоро, очень скоро сюда придёт большим полком Скопин-Шуйский! И Сапега побежит! Сочтены его дни под стенами! Нам же повелел князь Михайло испытать его силу! Покажем, что умеем драться, защищать свои дома, жён и малых! Сейчас, на вылазке – всем гарнизоном!..

Он отступил в сторону, давая место Иоасафу.

– Сыны мои! – дрожащим голосом заговорил архимандрит. – Мы чаяли милосердного, в Троице славимого Бога нашего милости и оборонялись от польских и литовских людей. И не оскорбил латынянин своей ногой нашей святыни. Кельи и палаты обители запустели, ибо прошёл злой мор за грехи наши перед Богом: за то, что каждый стал думать токмо о своей выгоде в ущерб вере и государю. Из-за этого литва и поляк в тесноту велию ввергоша обитель святого Сергия! И Господь Бог, и прах дедов наших повелели отомстить за это надругание над отечеством и верой. Сыны мои! Во имя веры православной, греческой, истинной, на которую покушается латынянин, творящий беды многие на Русии! Во имя Отца и Сына и Святага Духа благословляю вас, православные, на битву с ворогом!.. С Богом, сыны мои!.. – захлебнулся он в крике и поперхнулся.

Но тут ключарь подал ему всесильный аметистов крест, и он, собравшись с духом, благословил сначала князя, воевод, затем перекрестил и воинов.

На площади захрустел снег, забряцало оружие, отряды двинулись к крепостным воротам.

В морозном воздухе вдруг глухо ударил набатный колокол, вверх поползли тяжёлые решетки – скрип дуба не смутил уже никого.

Валуев вышел с конными стрельцами за ворота, построил сотни, и они покатились волнами, обогнули Мишутин овраг и вскоре выметнулись на Княжье поле. Тут они смяли польские заставы и, преследуя, погнали их в стан Сапеги.

А там уже тревожно пели трубы, поднимали на коней гусар.

По шуму со стороны монастыря Сапега понял, что это не простая вылазка, и вывел против русских все свои полки. И полуторатысячное войско ратников из крепости столкнулось с пятью тысячами гусар. Из станов выступило столь же пятигорцев[2], пахоликов[3], и челядь пошла тоже в бой. Их поддержали казаки донского атамана Чики.

И под стылым небом, на полях вокруг монастыря, в тот день, как раз в сочельник, сошлись полки в неравной схватке. И жарко там пришлось стрельцам Давыда Жеребцова на Волкуше: они дрались, стояли, не выдержали и отступили… А у Келарева пруда в строю, все пешие, возились с пахоликами поселяне и стрельцы, а среди них последние монахи.

А на Клементьевском поле Валуев натолкнулся на ряды гусар, которые тут выскочили наперехват ему. И сшиблись конные, пошли рубиться накоротке, саблями, и тяжело сопя. На снег, на поле, падали гусары, кони и стрельцы.

Валуев опрокинул там гусар и прошёл к Красной горе. Туда он вышел неожиданным наскоком с тыла. И в тот же момент туда же подоспели и осадчики. Они вырубили у пушек прислугу и захватили всю полковую батарею Сапеги. Вместе с ней захватили и осадную, чудовищных размеров пушку с разбитой затравкой и развороченным жерлом, разинувшую болезненно свой зев пороховой.

– Трещора! Наших затинщиков дело!

– Достали мастерски!

– Эй, мужики, матерь вас за…! – закричал Марин на поселян. – Глянь, литва прет!

На батарею плотными рядами бежали с копьями наперевес пахолики, а за ними челядинцы и донские казаки…

К полудню защитники обители стали изнемогать под давлением намного превосходящего их по силам противника. И осадный колокол тревожно загудел, зазывая обратно воинов за стены. И те поспешно отошли к монастырю.

– Григорий Леонтьевич, что с этими делать? – спросил Тухачевский воеводу, загоняя на крепостной двор пленных.

Валуев, дико уставший за последние бессонные сутки, равнодушно отмахнулся от него и приказал вырубить их.

– Ты что – выруби?! – вскинулся Жеребцов. – Не дам!

– А чем кормить будешь?! – сам не осознавая почему, вдруг рассвирепел Валуев. – Самим ведь жрать нечего! Два месяца уже тут! Не изголодался?! А туда же – кормить эту сволоту!

– Да, меня эти месяцы чему-то научили! Ты же и дня не побыл, а уже командуешь всеми!

– Ну и хрен с тобой! Оставайся с ними! Хоть целуйся! А я ухожу!

Злоба, внезапно вспыхнув, быстро ушла из него. И он, оправдываясь, проворчал: «Вот эти, пахолики, в пень вырубили Дедилов. Не пощадили малых и жёнок…»

Мысль о том, что из монастыря надо уходить, пока Сапега не очухался и не перекрыл все пути, появилась у него во время сражения. Он своё дело сделал: бой дал полное представление о полках гетмана. Сапега оказался силён. Малым войском его не оттолкнуть от Троицы.

– Нам тяжело, но совесть мы не забыли, – тихо заговорил архимандрит, внимательно приглядываясь к нему, оказавшись невольным свидетелем этой перепалки воевод.

– Ты же сам, отче, вот только что призывал погибель на их голову! – вырвалось у Валуева; он не ожидал нападения с его стороны. – Ты что, ты что? – грубо насел он на него.

– На поле все они враги. А здесь, в обители, у Господа, лишь овцы, – продолжил Иоасаф, с сожалением видя, что Валуев не понимает этого. – Ты воевода добрый, да на расправу больно скор…

– Враги тогда лишь хороши, когда убитыми лежат они! – отрезал Валуев и, чтобы больше не слушать ни игумена, ни окольничего, повернулся и пошёл к келейной, еле волоча от усталости ноги.

Он поднялся на крыльцо и крикнул сотнику:

– Яков, поди сюда!

Тухачевский подбежал к нему.

– Ты пленных не трогай, – зашептал Валуев ему, уставившись на его бородавку на лице, под носом… «Её, кажется, не было у него!» – с недоумением мелькнуло у него. – Оставь им. А мы до ночи отдохнём и уйдём. Но об этом молчок! Не то найдётся свистун, перекинется к литве и заворует. Всё! Распусти людей по палатам!

Он открыл дверь в келейную и скрылся за ней.

– Эй, сотник! – окликнул Тухачевского осадный голова Сила Марин. – Помоги собрать вот этих! – показал он на пленных.

Подталкивая рогатинами пленных, еле тащившихся по глубокому снегу, поселяне и стрельцы загнали их на скотный двор.

Внутри просторного бревенчатого сарая было тепло и сухо, но стояла удушливая вонь, так и не выветрившаяся от подохшего монастырского скота.

«Помрут иные!» – подумал Яков, наблюдая, как Марин равнодушно захлопнул за пленными дверь сарая и задвинул на ней засов.

– Стоять тут! Потом сменят! – приказал Марин поселянам и по-мужицки хитровато, но выразительно подмигнул Тухачевскому: «Ну, пойдём, сотник, я угощу тебя!»

Яков отпустил стрельцов и пошёл вслед за ним к длинному братскому корпусу, в опустевших кельях которого обосновались поселяне и Жеребцов со своими воинами.

Около портомойной, отданной Иоасафом под женские кельи, они столкнулись на узкой тропинке с двумя монахинями. Пропуская их, Яков отступил в сторону и увяз по колено в снегу.

Первая, уже пожилая монахиня, важно прошествовала по тропинке, не глядя ни на кого. Молодая же, следовавшая за ней, взглянула на Якова, обдала его жаром больших красивых тёмных глаз, обрамлённых густыми, чёрными, дугой, бровями. Заметив у него под носом бородавку, она чего-то смутилась и быстро опустила голову. А он невольно вздрогнул и вскинул руку, словно защищался от её глаз…

Монахини прошли мимо них и направились к игуменской палате.

Яков выбрался на тропинку и стал тщательно отряхивать шапкой сапоги, не поднимая головы, боясь взглянуть на Марина, чтобы не выдать себя. Сердце же у него часто-часто колотилось, готовое вот-вот выскочить из груди. Оно держало его и в то же время толкало вдогонку вот за ней, за чёрной, тенью исчезающей фигурой…

Успокоившись, он распрямился.

– То ливонская королева, жена короля Магмуса, племянница Грозного, – положив руку ему на плечо, показал Марин на первую монахиню. – А другая – Бориски Годунова дочь, Ксения, в инокинях Ольга, – почему-то понизил он голос и зашептал, хотя около них никого не было. – Расстрига в монастырь упрятал. Говорят, Маришки испугался. Потешился – и схоронил… Как молода-то! – сочувственно вздохнул он…

У братского корпуса, куда Яков притащился вслед за Мариным, он обернулся ещё раз и, ошарашенный тем, что только что услышал, с тоской посмотрел в сторону игуменской. И в этот момент оттуда вышли всё те же две монахини и направились к сараю, где сидели пленные.

В ту ночь, в канун Крещения, отряд Валуева покинул Троицу и ушёл назад на Александровскую слободу. А Яков унёс с собой тоску по тем глазам, которые так поразили его.

Глава 3

Конец тушинского лагеря

По Тушинскому городку поползли тревожные противоречивые слухи. Они волновали и сбивали с толку многих. То говорили, что князь роман Рожинский наконец-то одумался, решил оставить лагерь и отойти от Москвы. То приносили вести, будто король послал большое войско и оно вот-вот подойдёт, а вместе с ним и обещанные оклады. Откуда-то приходили слухи о большой победе над Скопиным: не то Лисовского, не то Сапеги, а может быть, самого самозванца. И без того беспокойная жизнь в военном Вавилоне смешалась, и всё покатилось к катастрофе. Её пока никто не осознавал, все лишь чувствовали, что вот-вот произойдёт нечто важное, ужасное, так как в самом воздухе над лагерем, казалось, носился запах беды.

В это время Вильковский сильно изменился, стал частенько отлучаться со двора, а когда возвращался, то был хмурым и неразговорчивым.

* * *

К началу марта положение тушинского войска осложнилось ещё сильнее. Перед ним всё так же недоступно стояла Москва. Царское войско в столице уже превосходило численно тушинское. В Калуге накопил силу Матюшка и перерезал Рожинскому все дороги на Угру. Позади Тушино, в Можайске, укрепился сильный гарнизон Шуйского, он перекрыл дорогу на Смоленск. Под Дмитровом Сапегу теснил Скопин. Оставался свободным только путь по Волоколамской дороге. И седьмого марта 1610 года от Рождества Христова тушинское войско покинуло лагерь и двинулось по ней. Рожинского везли в крытом возке. Он часто терял сознание и был совсем плох. Вместе с войском Тушино покидали с Филаретом те бояре, которые не пожелали идти под руку Василия Шуйского. Другая часть тушинских думных поехала с повинной в Москву; немногие отправились в Калугу.

Последние уходящие сотни казаков подожгли лагерь, и он запылал, занялся со всех сторон. А между горящих изб ещё долго носился на скакуне Заруцкий. Так он прощался с лагерем, где он вырос как верховный атаман, боярин, пробился в ближние «царика»… И теперь он сам же поджигал этот лагерь…

Огромное зарево пожара встревожило Москву. И под Тушино послали дозорных. Те вернулись и принесли жителям столицы радостную весть. И по Москве, ликуя, ударили во все колокола.

Когда Скопин узнал об отходе Рожинского, то выслал вслед ему полк Валуева: наблюдать за всеми его передвижениями. Сам же он выступил к Москве.

Тушинское войско не успело отойти от столицы на безопасное расстояние, как сразу же распалось: Хруслинский и Яниковский двумя полками ушли в Калугу, к «царику». Остальные полки, донские казаки Заруцкого и тушинский русский табор направились к Волоку Ламскому, чтобы обойти с севера Можайск и выйти на Смоленскую дорогу. Но под Иосифовым монастырем они застряли надолго…

Князь Роман Рожинский лежал в маленькой келье Иосифова монастыря на жёстком, убогом топчане завзятого анахорета [4]и бредил. Уже вторые сутки он был без сознания, бессвязно что-то кричал, грозил кому-то, а то ругался и богохульствовал. И келья содрогалась, глотая эти звуки, а то как будто затыкала уши…

Полковой лекарь Франц Касинский не отходил от него и ожидал, когда наступит, наконец-то, перелом. Казалось, вот-вот начнёт спадать жар, князь перестанет метаться и всё уляжется. Тогда можно будет и выспаться.

Франц уже устал от бессонных ночей и, сидя на низенькой лавочке, клевал носом. Изредка он вздрагивал от беготни дворовых слуг, непрерывно меняющих мокрые холодные тряпки, прикладывая их к пылающему лбу князя.

Франц подошёл к постели, пощупал у князя пульс, приложил ко лбу руку, озабоченно промолвил: «М-да!» – и присел рядом.

– Ян, где твоя голова, обормот! – вскричал Рожинский и что-то нечленораздельно зашептал.

– Успокойся, тихо, тихо… – наклонился над ним Франц, поправил съехавшую набок подушку.

Рожинский схватил его за руку и притянул к себе.

– Я же хотел… – обдал он лекаря горячим дыханием. – И с кем увяз!.. Сам метишь?.. Вижу, вижу – боишься! Не усидишь! Димитрий-то, может, был природным?.. Не знают это… А может, он сын Батория?.. На царство руку поднять!.. Дух слаб, на то не хватит… Слаб, слаб… – зашептал он, как будто засыпая.

Франц попробовал было освободиться из его цепких пальцев: но не тут-то было.

– Нет, нет, не уходи! – снова быстро заговорил Рожинский. – Я попробую! Это стоит… Ты слаб, не осилишь!.. Ишь как перекосило! Ты же завидовал ему? Да, да… Мелкий… И это съело тебя. А ну-ка, вспомни, из-за чего под Троицей сцепились?.. Вот, вот – затрепетал! Вспомнил! Ха-ха!.. Ничего-то нам не досталось. Слава и та ушла к нему!..

Франц подозвал слуг и велел держать князя за руки. Он разжал ему рот и влил маленькой ложечкой горького кардамонового масла, затем рейнского вина с корольковой солью.

Вскоре Рожинский затих, уснул. Франц устало вздохнул и вышел из кельи. Но радость его была преждевременной. Вечером у князя снова пошёл жар, и он метался в бреду всю ночь. К утру жар спал, и князь успокоился: тихо, молча, навсегда вытянулся он на узком монашеском ложе в тёмной крохотной келье, конечном пристанище его мятежного духа.

Выполняя последнюю волю гетмана, Станислав Мнишка с его племянником Адамом Рожинским отправили его тело в Польшу для погребения в родовом склепе.

Глава 4

Шуйские

Дружинка и Ивашка, два мальчишки лет тринадцати, вышли со двора и направились в сторону Сретенских ворот. Идти было далеко, но они были готовы выдержать и больше, только чтобы не пропустить то, от чего заранее захватывало дух. Им хотелось хоть одним глазком взглянуть на войско Скопина, которое было на пути к Москве и, по слухам, сегодня должно было подойти к стенам города.

С утра день выдался ясным. Яркое солнце слепило глаза, а под ногами хрустел ледяной коркой снег. Вскоре солнце начало припекать, снег размяк, и идти стало тяжело.

– Э-эй, поберегись! – раздался вдруг крик, и рядом с мальчишками пронёсся верховой.

Из-под копыт коня брызнули комья мокрого снега и с головы до ног заляпали Дружинку.

– Что ты делаешь-то, харя! – погрозил тот маленьким кулачком вслед коннику.

– Дружинка, берегись! – истошно вскрикнул Ивашка и толкнул приятеля к забору какой-то усадьбы.

И вовремя… Мимо них на рысях прошла сотня стремянных стрельцов с протазанами, затем прошла ещё одна.

– Во дают! – воскликнул Ивашка, не сводя восхищённого взгляда с красных кафтанов, белых берендеек и самопалов, притороченных у сёдел стрельцов.

– Пошли, чего разинул рот! – пихнул его в спину Дружинка. – Нам ещё далече!

К Сретенским воротам Земляного города Дружинка и Ивашка подошли к полудню, когда на церквушке, что стояла как раз напротив ворот, ударили четыре раза.

Напирая, толпа вытолкала Дружинку и Ивашку за ворота Сретенской заставы, пронесла за Земляной вал и разметала на широком поле, как половодьем щепки.

– Ух ты! – чуть не с плачем вырвался Ивашка из давки с изрядно помятыми боками.

В толпе ему порвали зипунишко, и где-то там остался кушак.

– Я же говорил тебе: не отставай, затиснут – и пропадёшь! – упрекнул Дружинка его, когда с трудом отыскал в толпе. – Не то обкрадут! А мне за тебя отвечать перед твоей мамкой!

– Не холоп, чтоб ты глядел за мной, – пробурчал Ивашка, придерживая руками порванный зипунишко.

– Ты захребетник[5], и я за тебя в ответе! – безапелляционно заявил Дружинка и решительно насел на приятеля: – Ладно, айда за мной!

– Куда это ещё? – заканючил Ивашка.

Ему уже наскучила их затея, после того как его чуть не затоптали в давке, порвали одежду и исчез кушак, за который отец задаст ему теперь трёпку.

– На вал, дурень! Здесь мы не увидим ничего!

Они протиснулись назад, за Земляной вал, и вскарабкались на него с обратной стороны.

На валу было так же тесно, как и на поле. Но с его высоты было далеко видно, и все цеплялись за свои места.

С большой свитой дворян подъехал Михаил Кашин. Дородный, с широкой окладистой бородой, он выглядел внушительно. Поверх красного цвета атласной ферязи[6], вышитой золотом и жемчугом, на нём была накинута нараспашку турецкая шуба на соболях с огромным отложным воротником. На голове у него громоздилась высокая горлатная [7]шапка из чернобурки. Сидел он на холёном аргамаке, в роскошном седле, неподвижный и неповоротливый. Стремянные помогли ему сойти с коня.

И тут же подъехал со свитой думный дворянин Василий Сукин, которому Шуйский указал быть при Кашине. Подошли и выстроились барабанщики и трубачи. Поглазеть на встречу войска Скопина явились бояре и окольничие со своими дворовыми холопами. Те бросились расчищать им место на валу. Но их там стенкой дружно встретили ярыжки. К ним присоединились ремесленники, и тотчас же завязалась потасовка. Боярские холопы схватились за сабли, и посадские дрогнули. Задиристых, неуступчивых, холопы тут же скинули в глубокий ров.

Подъехал в возке Коломенский митрополит Иларион. За ним на санях подвезли иереев и певчих дьячков, облачённых в стихари[8]. Из саней выгрузили большие выносные кресты и икону Богородицы.

– Доброго здравия, владыка! – поклонился Кашин митрополиту.

– Да хранит тебя Господь, Михаил Фёдорович! – перекрестил Иларион боярина.

– Иду-ут! – раздался в этот момент истошный вопль на Земляном валу, его подхватили сотни глоток.

На поле сразу всё пришло в движение: забегали сотники, стали равнять ряды служилых; толкаясь, подтянулись к митрополиту и Кашину дворяне и духовные.

– Слава тебе, Господи! – перекрестился митрополит.

– С Богом, батюшка, с Богом! – заволновался Кашин, стал поправлять на груди широкую золотую цепь. – А где гостиная сотня?! [9]– заозирался он, занервничал.

– Здесь мы, здесь, Михаил Фёдорович!

– Давай на своё место! Что вы там, где не надо быть?! Сукин, почему не держишь приставов в строгости?

– Михаил Фёдорович, они знают наказ добре!

– Ну-ну!..

А далеко на дороге тёмным расплывчатым пятном показалось войско.

Все застыли на валу, жадно вглядываясь в даль, хотя пока различить там что-либо было невозможно. Там как будто двигался огромный яркий персидский ковёр. Он увеличивался и увеличивался в размерах… И вдруг воздух словно раскололся: над войском взревели десятки труб. И люди на поле как будто откликнулись на их зов, всей массой двинулись навстречу этому ковру. Растекаясь в стороны и обгоняя друг друга, по глубокому талому снегу припустились мужики и парни, за ними мальчишки, бабы и даже старики…

Над войском снова взревели трубы, и так, что Дружинка с Ивашкой обмерли от восхищения.

А бегущие по полю люди на какое-то мгновение остановились… Затем точно кто-то подстегнул их, все прытко устремились вперёд.

Оттуда же, от войска, вразнобой покатились громовые удары медных набатов. Их везли на помостах четвёрки лошадей, скованные между собой цепями. На помостах же прохаживались барабанщики и по-молодецки разминались: по очереди с силой били и били в набаты колотушками, производя неимоверный гул.

Ничего подобного Дружинка и Ивашка не могли себе даже представить и от удивления разинули рты…

Наконец полки подошли ближе, и с вала их стало хорошо видно.

Впереди войска на серых в яблоках лошадях ехали пятьдесят стрельцов в красных кафтанах и шапках, вооружённые саблями и мушкетами. За ними попарно ехали на каурых лошадях десять трубачей в снежно-белых кафтанах и высоких белых шапках. Далее шла сотня одетых в тёмно-зелёные кафтаны и шапки боярских детей на одномастных пегих лошадях. Следом ехали два рослых дворянина в белых адамастовых кафтанах, в шапках из рысьего меха и белых сапогах, с золотыми цепями на груди. Один из них держал в руках саадак, а другой – тяжёлый серебряный шестопёр, украшенный драгоценными камнями.

Дружинка перевёл взгляд дальше и, толкнув в бок Ивашку, вскрикнул: «Глянь, глянь!»

Там, на белых лошадях, рядом, стремя в стремя, ехали два всадника. Один из них, справа, был таким громадным, что, казалось, конь под ним едва тянет свою ношу.

«Это же Скопин!» – от восторга зашлось сердечко у Дружинки, и он впился взглядом в большого воеводу…

Князь Михайло ехал на аргамаке, покрытом алой бархатной попоной и с пышным букетом страусовых перьев в золотой трубке на его голове. Шею аргамака украшала грива из пряденого золота, а вниз кокетливо ниспадал огромный науз [10]из красного шёлка. На ногах, выше изящных коленных чашечек, красовались золотые накольники, а у самых копыт – остроги из червлёного серебра. По обеим сторонам бархатного ухвата блестели большие золотые кованцы с лаловыми камнями. А ниже, вдоль повода узды, свисали кольцами золотые цепи и мелодично позвякивали в такт шагу аргамака[11].

Князь сидел на коротких стременах, в высоком седле, обтянутом бархатом с золотой оправой. На голове у него тускло отливала булатная ерихонка [12]с узорной насечкой. Поверх кафтана, под длинным плащом из золотой парчи с горностаевой опушкой, у него блестел стальной панцирь, пузырились наручи и бутурлыки[13]. Сбоку у него висел короткий меч, а в руке он держал копьё с прекрасным нарукавником.

Рядом с ним, по левую сторону, также на роскошно убранном коне, ехал молодой знатный иноземец со светлыми рыжими усами. Однако и одеждой, и ростом, и осанкой он уступал большому воеводе.

За ними ехал воевода понизового войска Фёдор Шереметев, а следом ехали другие воеводы.

Многотысячное войско конных и пеших растянулось далеко по дороге, и последнюю версту до Земляного вала оно двигалось в сплошном море людей.

Ещё раз взревели трубы так, что бросили всех в дрожь, затем коротко пропели и замолчали.

И в толпе как будто очнулись от оцепенения, истошно закричали:

– Слава Скопину! Да сохранит тебя Господь от злых напастей!..

– Солнце ты наше, государь земли Русской! Дождались светлого дня!

– Люди добрые, поклонимся всей землёй Московской освободителю и славному воеводе боярину Скопину! В ножки ему, в ножки!..

Толпа стала падать на колени в талый снег. И по обеим сторонам дороги словно откатились две волны и образовался проход, посреди которого медленно двигались полки. Всё вокруг смешалось. Стояли только стрельцы почётного караула.

Кашин, не ожидавший такого, растерялся.

«Ох, не миновать гнева государя!» – ударило у него под сердце оттого, что Шуйский, как всегда, вспылит и обвинит его за эти непорядки: дескать, допустил, позволил, чтобы московские чёрные люди безумствовали, падали на колени перед племянником, как перед царём…

И он с надеждой посмотрел на митрополита, взглядом взывая о поддержке: «Отче, помогай, ради Христа!»

– Не печалься, Михаил Фёдорович! – ответил на его страдальческий взгляд Иларион. – Бог даст, всё уладится!

По его сигналу архидьякон взмахнул рукой, певчие взяли высокую ноту и смолкли. Затем у Земляного вала пропели трубы, загоняя людскую стихию в ритуальные рамки встречи: туда, туда – и не высовываться!..

К Скопину и де ла Гарди, а это он ехал рядом с князем Михаилом, с двух сторон подошли по два рослых пристава и взяли под уздцы коней. Князь Михаил и де ла Гарди, а за ними Шереметев и остальные воеводы сошли с коней, подошли к митрополиту и боярам.

Кашин оправился от волнения и стал громко, на память, зачитывать указ Шуйского: «Царь и великий князь Василий Иванович, государь всея Руси, князь Владимирский и государь и царь многих иных государств и царств, повелел вас, больших воевод, боярина князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, и генерала Якоба Пунтосовича де ла Гарди, и воеводу боярина Фёдора Ивановича Шереметева с товарищами встретить низким поклоном и хлебом-солью! За доблестные труды ваши ратные, кои свершили, освободив Москву от злого утеснения ворогом, хвала и слава вам от государя и великого князя Василия Ивановича и народа русского!»

Скопину и де ла Гарди поднесли хлеб-соль. Князь Михаил принял его и низким, ещё по-юношески ломким голосом поблагодарил встречавших за оказанную им честь. Затем вместе со своими воеводами он поклонился боярам, митрополиту и всему миру.

– Михаил Васильевич, тебя ждёт государь! И сейчас твой путь лежит в царские хоромы! – напомнил Кашин Скопину повеление Шуйского.

Воеводы снова сели на коней, и процессия двинулась в город: под крики, свист и вопли тысяч людей, облепивших крыши домов и заборы вдоль всего пути следования войска. У кремлевских ворот со стен громыхнули десятки пушек. Ошалевшая толпа взревела и, весёлая и хмельная, закачалась на узких улочках и площадях, обычно пустых и продуваемых в ненастье ветром…

Царский дворец встретил воевод также парадно рядами стрельцов, как и при въезде в город. Шуйский принял их со своей малой ближней думой в Грановитой палате. Когда же приём закончился и Шуйский отпустил всех, в палате у него остались Скопин, Кашин, Сукин и комнатный дьяк Никита.

Василий подошёл к князю Михаилу и пристально заглянул ему в глаза.

– Михайло, тебе Прокопий предложил венец?

– Об этом я уже писал тебе! – удивился Скопин тому, что царь с чего-то сразу перешёл к скандальному посланию Ляпунова.

– Почему же ты отпустил его воров?

– По делу их я наказал ослопами!..

Невысокий ростом, обрюзгший и невзрачный Василий Шуйский разительно отличался от молодого и статного племянника, что сразу бросалось в глаза, как только они оказывались вместе, рядышком, вот так же, как сейчас. И он почувствовал это, отошёл от него, недовольно буркнул: «Ладно, я верю тебе…»

– Государь, позволь я поведаю мысли тайные тебе! – шагнул следом за ним князь Михаил, волнуясь, что упустит момент откровенно поговорить о том, что наболело на душе.

Василий вяло повёл рукой: дескать, говори, то, что скажешь, уже известно.

– Государь, всей землёй решать бы надо, как нам дальше жить! – торопливо начал Скопин, чтобы успеть выложить главное. – Не бывать покоя в государстве, если не найдём согласия во всём!..

– Михайло, не раз об этом думал я! – перебил Василий его. – Поверь, готов и шапку снять, тому её отдать, кому её народ подарит! – скороговоркой выпалил он так, будто ему уже до чёртиков надоела шапка Мономаха и он хотел скорее с ней развязаться…

Мудрил Шуйский, как всегда мудрил и хитрил. Не раз уже проходил у него этот номер.

– Михайло, мне донесли, как чёрные людишки встречали тебя!

– Перед ним попадали все ниц, словно стал он их царём, – проворчал Кашин оправдывающимся голосом, что тут-де не его вина.

– И в мыслях не держу ссадить тебя! – вырвалось у Скопина, когда до него дошло то, что имеет в виду дядька.

Шуйский мельком прошёлся глазами по его лицу. Заметив на нём искренность, он странно задвигал руками, на глазах у него навернулись слёзы умиления.

– Михаил Фёдорович и ты, Василий, вы идите, идите, – кротким голосом велел он Кашину и Сукину. – Мы разберемся сами… Не так ли, Михайло? – растроганно спросил он племянника.

Князь Михаил промолчал, с сожалением подумав, что зря начал в спешке этот разговор.

Кашин же быстро покинул палату. По голосу царя он почувствовал, что тот размяк. Он знал, по себе знал, как недалеко было у Шуйского от слёз до гнева. За ним из палаты вышел и Сукин.

– Мы этим землю, государь, не соберём! – заявил князь Михаил всё о том же, что не давало ему покоя, когда они остались одни. – И не шапка в том виной!..

– Михайло, ты писал мне о грамоте короля, – снова заволновался Василий. – Что, он предлагал тебе стать холопом его сына?

– То, государь, от Филарета след!

– Ну ладно, я забыл уже об этом, – ласково заговорил Василий. – На тебя во всём я полагаюсь и больше не держу. Ты поезжай немедля на свой двор. Тебя ведь заждались там. Скажи матушке и жене: поклон свой низкий, от чистого сердца, государь шлёт им!

– Великий князь, ещё не всё поведал я, – просительным голосом залепетал князь Михаил; он был обескуражен скорым концом приёма у царя. – Есть планы о походе на Смоленск…

– Потом, потом! – остановил его Василий. – Тебя ждут на родном дворе!

Князь Михаил заикнулся было, что когда распускал войско, то распорядился снова собрать его, как только пойдёт трава. Взял на себя эту вольность вперёд государева указа, потому что время на Руси бедовое, смутное…

Но Василий не стал слушать его.

Никита, неподвижно сидевший в углу палаты с бесстрастным лицом отменно вышколенного придворного дьяка, поднялся с лавки, чтобы проводить Скопина из царских хором.

– Поезжай, поезжай, Михайло, – ворчливо приговаривая, Василий стал подталкивать Скопина в спину.

И князь Михаил, недовольный собой, пошёл к двери. И тут, у двери, он столкнулся с Дмитрием Шуйским.

Тот поспешно шагнул в сторону, уступая ему дорогу. На губах у него мелькнула кривая улыбка.

Князь Михаил секунду колебался, выходить или пропустить его вперёд.

– Иди, иди! – раздался позади него голос Василия.

И князь Михаил переступил порог, вышел из царской палаты.

Войдя к Василию, Дмитрий резко захлопнул за собой дверь.

– Ты что, дурак, там, на валу, кричал! – с бранью набросился Василий на него.

– А-а-а! Успели, донесли!

– Не надо чёрт знает что плести!

– Ты слушал здесь его наверняка! – сам перешёл в атаку Дмитрий. – Попомни, вот под Смоленск удачно сходит, тогда посмотришь, что будет в государстве!.. И верят ли таким, как ты, царям!

– Михайло чист передо мной! Ему я заглянул в глаза и воровства там не узрел!

– Он обманул тебя! А ты на радостях слезу смахнул! – с издёвкой произнёс Дмитрий.

– Он Шуйский, Шуйский он! – запальчиво выкрикнул Василий. – Тебе бы помнить это! И Богом, видимо, отмечен, – тише, с тоской в голосе произнёс он. – Я стар, детей нет у меня… Кому оставить царство? – как-то потерянно, сам себя спросил он.

– Мне!

– Тебе?! – с сарказмом вырвалось у Василия.

Он смерил пренебрежительным взглядом, с ног до головы, холёную фигуру брата.

– Тебе нельзя на царстве быть…

– Почему?! – вытянулось у Дмитрия лицо, и на нём появилось выражение оскорблённого самолюбия.

– Бояр не сможешь удержать… Они тоскуют без руки деспота и жрут друг друга, как в банке пауки…

– А что же мне ты уготовил? – прерывающимся от раздражения голосом спросил Дмитрий.

– С воеводства надо бы тебе уйти.

– Спасибо, братец, ты меня утешил! Хм! Ну, Шубник, как же ты смешон! Не зря народ московский на тебя кричит!

– Как смеешь, бездарь, на царя вот так! – вскинулся на него Василий. – Не забывайся, а…, м… – бессвязно вырвалось у него. – Ужо тебя сейчас!

И он гневно замахнулся на него тяжёлым царским посохом.

В тусклом свете палаты над головой Дмитрия мелькнула серебряная насечка с жемчужными зёрнами и отрезвила его. Он невольно попятился от Василия.

– Уходи! Немедля с глаз долой! – стиснув зубы, проговорил Василий. – Не жди, пока стрельцы придут!..

Князь Дмитрий покорно опустил голову и вышел из палаты, что-то бормоча себе под нос.

* * *

Домой он вернулся взбешённым. Узнав об этом от комнатных девиц, Екатерина тут же явилась к нему в горницу.

– Что мечешься, как сыч? – уставилась она на мужа, всегда покладистого и мягкого, а сейчас взвинченного. – Опять, чего доброго, с Василием сцепился?

– Из-за Михалки поругались, – устало произнёс он, плюхнулся в кресло, обложенное пуховиками, и безвольно опустил руки.

– Доколь же будет он тебя пинать! А ты терпишь и молчишь! – заходила она подле него, рассерженная его слюнтяйством, как иногда говорила прямо ему в лицо.

– Перестань, Екатерина! Ведь тошно без тебя и так!.. Послушай, ты только послушай, что он решил: передать трон Михалке!

– Ах, вот как?! Поставить выше ветвь младших Шуйских! Не токмо деток, а и ума он не нажил!

– Нам нужно немного подождать! Нет соперников ведь у меня? – вопросительно посмотрел он на жену заискивающим взглядом. По-своему он любил её, прилип к ней, привык во всём слушаться. Екатерина была женщиной умной, властной. Порой это его положение тяготило, но вывернуться из-под неё он не спешил. Да и больно крепкой была у неё хватка, засадить в монастырь было не так-то просто. В этом патриарх не шёл ни на какие уступки[14].

– А Романовы, Голицыны, Мстиславский? – удивилась она наивности мужа. – Но впереди всех твой племянник!

– Никто закона места на Руси не отменял! – возразил он ей. – Я сяду на Москве!

Дмитрий не сомневался в своём праве, по лествице, на престол после Василия. Князья Шуйские выводили свой род от суздальского князя Андрея Ярославича, старшего брата Александра Невского, и считали себя первыми, уступая первенство лишь великому московскому князю, род которого только что угас. Зато Екатерина лучше понимала своей женской натурой все тонкости прихода к власти в Московском государстве.

– Ты тряпка – не мужчина! – презрительно бросила она в лицо ему. – Раз ты не хочешь в том мараться, тогда я займусь тем!

– Немедля выкинь из головы! – испуганно вырвалось у Дмитрия; он догадался, что она задумала. – Ишь, тестюшка родимый как заговорил в тебе!

Он хорошо знал свою жену. Та не останавливалась ни перед чем, если ей что-либо западало в голову. И в этом, к своему прискорбию, он узнавал черты тестя. Казалось, тот давно уже мёртвый, а вот, поди ж ты, до сих пор скалится. Его поразило, что она даже не прослезилась, когда удавили её старшую сестру. А напротив, скрытно этому радовалась.

– Да, я Скуратова Екатерина! – запальчиво выкрикнула Екатерина.

Князь Дмитрий и не рад был, что рассказал ей о стычке с Василием. Что будет теперь – одному Богу известно. Ведь Екатерина-то просто так не отступится от своего. Ему было страшно чего-то. В то же время в голове у него засела мысль, что кто-то иной, без него, сделает то, чего он сам подспудно желал и о чём гнал от себя мысли. Но они не покидали его с того самого сражения, когда он был разбит под Болховом. На выручку же к нему тогда послали юного князя Михаила, и тот нашёл выход из положения, в котором увяз он. Правда, затем ему помешали Ванька Катырёв с Ивашкой Троекуровым, да ещё Юрий Трубецкой…

Однако князь Дмитрий многого не знал о своей жене. Не знал, что та с малых лет завидовала по-недоброму своей сестре Марии из-за того, что той доставалась вся ласка отца, который только её, старшую, и лелеял.

Малюта [15]раньше других разглядел в Борисе Годунове того, кем тот стал позже, и поспешил выдать за него свою любимицу, старшую дочь. Борис был красив, умён и с характером. Екатерине же достался, по расчётам отца, князь Дмитрий: полная противоположность Бориса. И за годы замужества она немало потратила усилий, чтобы сделать мужа таким, каким хотела видеть. И вот теперь сама судьба, похоже, идёт к ней в руки, но на пути оказался молодой племянник… После смерти Годунова она исподволь, тайно, выясняла, кто такой этот названный Димитрий. В воскрешение мёртвых в семействе Шуйских не верили. Да и Василий крепкое слово дал, что видел своими глазами мальчонку мёртвым, вот так же, как их. А уж кому, как не ему, об этом было знать, когда дело-то, угличское, о смерти царевича, вёл он сам по свежим следам… Самозванец, блудный вор, Гришка Расстрига. Многие его обличали, да не все живы остались… И упросила она мужа затащить в их хоромы гостем посла, пана Гонсевского, надеясь выведать бабьей хитростью про эти все затейные напасти. Как раз то было накануне рокового для Гришки дня. Но визит успеха не имел. Гонсевский сам не знал всего, поэтому-то и развёл руками, когда она как бы обмолвилась об этом. Да, видит Бог, скорее убоялся того же Расстриги. А может быть, короля. Не в его интересах было раскрывать все те тайны.

* * *

Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский жил семейством в Кремле, по правой стороне Житной улицы. Этот двор до него занимал Дмитрий Иванович Годунов, конюший боярин, дядька Бориса. По смерти того, в тот же год, когда умер и Борис, двор перешёл в государеву казну. А затем Василий Шуйский пожаловал его своему племяннику: за великие ратные заслуги.

Рядом с его двором стоял двор Бориса Лыкова. Он примыкал вплотную к Никольским воротам. С другой стороны его двор граничил с двором, который принадлежал до недавнего времени Семёну Годунову – правой руке Бориса. Двор этот выходил к Троицким воротам и был последним в этом ряду. Позади дворов, вдоль крепостной стены, от угловой Собакиной башни до Троицкой, длинной цепочкой протянулись государевы житницы. От них-то и получила эта улица название Житной. Помимо господского дома и холопских построек, в глубине двора Скопина, у глухой крепостной башни, стояла маленькая каменная церковка Бориса и Глеба.

И вот на Благовещение двор Скопиных заполнила шумная ватага богато разодетых всадников: в гости к князю Михаилу приехал де ла Гарди со своими капитанами. И во дворе забегали княжеские холопы вокруг иноземцев, принимая коней.

Гостей князь Михаил встречал у теремного крыльца. В коротком тёмно-синем кафтане с маленьким козырем[16], и длинной, внакидку, ферязи из объяри вишневого цвета, большой воевода был похож на обычного московского щёголя.

Здороваясь, он обнял де ла Гарди.

– Михайло, задавишь! – шутливо заворочался у него под руками де ла Гарди, похожий рядом с ним на подростка.

Он освободился из его объятий, поправил камзол, в который вырядился как никогда тщательно. Он был наслышан о красоте княгини Александры, жены Скопина, и полагал, что его представят ей.

– Ну ты совсем считаешь себя за немощного. Не дай бог угодить под твою сабельку.

– То искусство – не сила. А силу-то – только сила берёт.

Скопин радушно поздоровался и со спутниками де ла Гарди, прошёл с гостями в терем.

В столовой палате к ним сразу же вышла Елена Петровна.

– Ну, здравствуй, что ли, генерал! – поклонилась она де ла Гарди, как старому знакомому. – Как окреп-то! По весне уже и загорел. От походов, видно! Вот и Михайло стал похож на тебя. На дворе шпаги какие-то завёл. Не с тебя ли манеру взял?

– Ма-атушка! – укоризненно протянул князь Михаил.

– Не буду, не буду! – быстро проговорила Елена Петровна, уловив смущение на лице сына.

– Ты, Якоб, потолкуй с ним уж непременно, – понизив голос, прошептала она де ла Гарди, чтобы не слышал сын, и тут же, поклонившись, громко пригласила всех в палату: – Проходите, дорогие гости!

Де ла Гарди был уже знаком с семейными обычаями русских: с тем, что сейчас в доме Скопиных делами заправляет боярыня, как матёрая вдова. Знал он также, что за столом, кроме неё, женщин не будет. Обслуживать их также будут холопы. И разве что в знак расположения к гостям Скопин пригласит в палату свою жену и представит её им.

– Михайло, ты не тяни со сборами, – сказал он, когда за столом вновь заговорили о войне за Смоленск. – Король после зимы ещё не готов к походу. Не то выйдет вперёд нас, и к нему тут же пристанут тушинские полки… Сейчас-то врозь стоят…

Князь Михаил не догадывался, что этот разговор Якоб затеял по просьбе Елены Петровны. Та хотела скорее удалить из Москвы сына. Да и упрашивать де ла Гарди нужды не было. До него тоже доходили слухи о том, что у Шуйских не всё ладно в отношениях с племянником. Поговаривали, что и царь тому виной. Для де ла Гарди, искушённого в дворцовых интригах, это было плохим знаком. Вот и в доме Вазов столкнулся Сигизмунд со своим дядей Карлом из-за шведского трона… А выжил, выжил всё-таки дядя своего племянника из Швеции. Теперь он там законный король… Да-а! Недолго усидел Сигизмунд под двумя коронами… И что же?.. Сейчас Швеция и Польша враждуют…

«Ах! Если бы не корыстное своевольство шляхтичей, то вся Северо-Западная Европа была бы уже под Швецией!» – мелькнула у него идея, которой придерживались высшие круги, ближние короля Карла IX, в Швеции.

– Нам ли, князь Михайло, сидеть по домам, – дружески положил он руку на плечо Скопину. – Вот и матушка твоя о тебе тревожится, не советует в столице задерживаться, – кивнул он головой в сторону Елены Петровны, которая прислушивалась к их беседе.

– Дядю уважаю я и служу ему честью, – спокойно отвёл князь Михаил всякие подозрения на угрозу со стороны царя.

– Да не о том речь! – с болью в голосе вырвалось у Елены Петровны. – Не один Василий на Москве живёт! Есть дворы, где косо смотрят на тебя!

«Есть и такие», – мысленно согласился с ней князь Михаил.

Но не это занимало его думы, так же как и не планы о походе против короля. Там всё было ясно: подойдёт срок, выступят полки, и начнётся обычный ратный труд. О нём ли сейчас ломать голову.

– Михаил Васильевич, ты знаешь татар и гусар изведал на бою, – начал де ла Гарди. – Устоит ли сотня татар против полусотни гусар? Не-ет!.. А почему – то и тебе ведомо. Зачем тогда русское войско ходит по-татарски на войну?

– То от привычки. Уж больно увёртлив в седле татарин. Увёртливость эта и по нраву нашим. Без брони лишь она и спасает. А где бронь-то всему войску взять?.. То же великие расходы!

– Михаил Васильевич, тут до тебя от Воротынского гонец, – подойдя к нему, шепнул на ухо приказчик Николка. – Говорит, велено самому сказать.

– Зови.

Вошёл дворовый холоп Воротынского, низко поклонился Скопину и передал, что князь Иван Михайлович напоминает ему, крестному отцу, о крещении его сына завтра в полдень.

– Буду, – коротко бросил князь Михаил и отпустил гонца с поклоном Воротынскому.

Понимая, что гости слушают её лишь из одной любезности, Елена Петровна поднялась из-за стола и вышла из палаты. Вскоре она вернулась назад с княгиней Александрой, ведя её за руку. Та, выходя к гостям, волновалась так, что у неё даже взмокли ладони…

– Ты, милая, почему так оробела-то? – подбадривая, шепнула ей Елена Петровна. – Смелей, детка, смелей. Нечего мужиков-то пугаться. Они сами тебя боятся, – снисходительно хмыкнула она, когда заметила под толстым слоем белил на лице снохи красные пятна, совсем как у девицы на смотринах.

Княгиня Александра, внучка Петра Ивановича Головина, бывшего казначея Грозного, от природы была красавицей. И белила только портили её мягкую и гладкую, слоновьей белизны кожу. Ростом и сложением она была похожа на спартанских девиц, с тугими изящными формами, лишёнными альковных излишеств… Но!.. Была стеснительной, как все, не осознающие ни своей красоты, ни высоты положения. Хотя со стороны она выглядела уверенной.

Князь Михаил вышел из-за стола, принял из рук матери жену и подвёл её к де ла Гарди. Тот поднялся навстречу юной княгине, увидел прелестное лицо, чудесные глаза – и в них смущение…

– Познакомься, Якоб Пунтосович, с моей жёнушкой, моей голубушкой! – представил он её де ла Гарди.

Александра поклонилась гостю. Затем она жеманно подставила ему для поцелуя одну за другой щёчки.

Де ла Гарди поцеловал её, густо нарумяненную, уловил знакомый запах лаванды, рассыпался умело комплиментами перед княгиней.

Александра же, подумав, что этот симпатичный иноземец так шутит с ней, смешалась, затем, с трудом сдержав смех, фыркнула…

Князь Михаил обвёл жену вокруг стола, показывая её гостям. И те чинно, по очереди, прикладывались к щёчкам княгини. Он закончил церемонию, препоручил жену матери, и женщины вышли из палаты.

Чтобы гости совсем не заскучали, в палату пустили дворовых плясунов, и те прошлись сначала колесом, потом вприсядку, с прибаутками, под балалайку. За ними явились дворовые девки в ярких сарафанах. Напевно выводя загадалки и помахивая платочками, они покружились и тоже исчезли.

Гостей князь Михаил провожал поздно, когда на дворе стало уже темно и в хоромах зажгли лампадки и свечи.

– Ты береги себя, Михайло, береги! – прощаясь, обнял его де ла Гарди и спьяну неловко ткнулся ему в грудь, не доставая головой даже до его плеча. – А на короля мы пойдём, – заплетающимся языком промямлил он. – Ждут мушкетёры, ждут твоего указа… А Жолкевский-то, сукин сын, у меня в долгу! Ох в каком долгу! Хотя нет, это я должен ему шубу! Ха-ха-ха! – расхохотался он, отваливаясь от князя.

– Якоб, нам не гетман нужен, а Смоленск!

– Нет, ты его побьёшь, а я ему шубку! Ха-ха-ха! – никак не унимался, пьяно смеялся де ла Гарди.

– Побьём, побьём и его! – коснеющим языком проговорил князь Михаил, тоже пьяный, заражаясь весельем от этого не то шведа, не то француза. – А почему нет?!

На дворе, в темноте позднего весеннего вечера, горели факелы в руках боевых княжеских холопов, готовых проводить гостей до их стана по тесным и опасным ночным московским улочкам.

– Ну, Якоб, будь здоров!.. И вы, господа, тоже! – обнял князь Михаил по очереди каждого из гостей. – На поле свидимся! До просухи!

– На короля! – шутливо выкрикнули вразнобой пьяными голосами спутники де ла Гарди, воинственно отсалютовали обнажёнными клинками.

Захваченный их азартом, князь Михаил тоже вскинул вверх саблю с криком: «На короля!»

На дворе поднялся хохот. Гости с трудом вскарабкались на коней и гурьбой выехали со двора вслед за холопами.

«Какие же они ещё мальчишки», – подумала Елена Петровна, наблюдая за ними в окно.

Она улыбнулась, вспомнила, что её сыну только-только исполнилось двадцать два года. И женат-то он был ещё без году неделя. Не намного старше был и его иноземный друг.

* * *

На следующий день, как раз был понедельник, в большую каменную соборную церковь Казанской Богородицы князь Михаил вошёл рядом с тёткой Екатериной Шуйской. Та, как крестная мать, несла младенца. Позади них шёл Воротынский с супругой Ульяной. Та беспокойно поглядывала на свояченицу, замирая до ужаса от того, как небрежно держала та её ненаглядного девятидневного ребёночка.

Князь Иван Михайлович Воротынский был на десяток лет старше Скопина, писался он вторым в Боярской думе после Мстиславского, а по характеру был взыскательней даже, чем тот. Своё начало Воротынские вели от черниговских князей и старшей ветвью находились в родстве с князьями Оболенскими, Одоевскими, Мосальскими и Мезецкими; из последних, отделившись, вышли и Барятинские… Двор Воротынских, где должно было проходить застолье после крещения, располагался недалеко от вот этого Казанского собора, на большой Никольской мостовой улице, в двух шагах от приходской церкви Жён-мироносиц, глядя на неё фасадом. Он стоял по соседству с дворами Михаила Салтыкова и покойного князя Петра Буйносова-Ростовского, тестя Василия Шуйского. Двор был большой и богатый. За Воротынскими числилось три десятка холопов, вооружённых пищалями, которых он должен был брать с собой в государевы походы. Тут же, за двором Салтыковых, находился двор боярина Петра Шереметева. По другую сторону, за двором Буйносовых, стояли дворы Юрия Хворостинина, Андрея Телятевского, и далее был двор князя Дмитрия Трубецкого. Тот разругался со своим дядей, князем Никитой Романовичем, и съехал из Кремля сюда, в Китай-город, на Никольскую. И сейчас здесь, на Никольской, жила только жена князя Дмитрия, княгиня Мария Борисовна. Она коротала время с одной малолетней дочерью, тогда как её муж находился в бегах, при Тушинском воре.

Дородная и медлительная, тётка Екатерина вышагивала короткими неторопливыми шажками, переваливаясь с боку на бок, как гусыня. Она шла так, будто всё происходящее было затеяно ради неё. Поэтому все невольно подлаживались под её шаг.

За Воротынскими шёл Дмитрий Шуйский с младшим братом Иваном. Иван был молодым человеком, чуть старше Скопина. Он стоял во главе Стрелецкого приказа и ещё не был обременён семейными узами. Предстоящая церемония была для него не нова, и на лице у него, ещё юношески гладком, с короткой курчавой бородкой, была явно написана скука.

Князь Дмитрий же непривычно хмурил брови. И от этого он, холёный и упитанный, выглядел озорно, мальчишкой, случайно угодившим на торжество святых.

За Шуйскими шли братья Головины и князь Василий Куракин, свояк Шуйских.

Подле алтаря семейство Шуйских встретил протопоп Ипполит с дьяконом и церковными служками.

Весь обряд крещения мелькнул для князя Михаила как одно мгновение. Он же готовился к немалому испытанию и замешкался, когда они остановились. Так что тётка даже легонько подтолкнула его локтем: дескать, проснись, князюшко…

Кумушки, помощницы крестницы, распеленали младенца, и Екатерина передала его князю Михаилу.

Князь Михаил осторожно взял на руки крохотное и беспомощное существо, шагнул вперёд и на вытянутых руках вручил его дьякону. Тот ловко подхватил младенца, подошёл к крестильнице и отдал его протопопу.

Протопоп принял младенца и окунул его в купель со словами: «Крестится раб Божий Алексей в царство Христово земное! Аминь!»

Младенец отчаянно заголосил, напуганный внезапным погружением в воду. Но не успел он как следует вякнуть, как снова оказался на руках у Екатерины, и кумушки сноровисто опять запеленали его.

Протопоп окропил всех святой водой и поздравил Воротынских с крещением сына. Князь Иван Михайлович и Ульяна поцеловали у него руку. И все, весьма довольные собой, покинули церковь.

Всё остальное происходило уже в хоромах Воротынских.

Князь Дмитрий уселся за стол рядом с братом Иваном и как-то сразу растерял беспечность, с какой смотрелся вот только что в церкви, стал серьёзен.

Борис Лыков же, до ухода к Скопину в Александровскую слободу, тоже нёс службу по росписи у ворот, только у Спасских Кремля. И в осадное время он спокойно жил в своих хоромах, как и Дмитрий. Но если Лыкова это особенно не трогало, то князя Дмитрия весьма задевало. Тем более после слухов об успешном походе Скопина от Новгорода.

«Ивану проще, – покосился он на брата, сидевшего рядом за крестинным столом. – Он один, у него нет Екатерины…»

За столом тем временем Головины начали громко славить Скопина.

– В осаде, в голоде, полки сидели, – почему-то стал оправдываться перед ними Иван. – Ходили приступом на Тушинского вора!..

– Ума не много надо: в Кремле, в хоромах, просидеть, – насмешливо поддел его Семён.

Иван возмутился, выпалил:

– В Москве полки не ели хлеба зря!

«Зачем они так?» – подумал князь Дмитрий, но брата всё же поддержал:

– Москву посильно защищали…

– И что, освободили? – язвительно бросил Семён.

– Без помощи осадного войска не смог бы князь Михайло сделать то, что сделал, – возразил ему Дмитрий. – Не так ли, Михайло? – спросил он племянника, едва повернув голову в его сторону, чтобы показать этим своё пренебрежение ему.

– А что Михайло? Князь Михайло царство спас! – помимо его воли вырвалось у Скопина, но он тут же поперхнулся, запоздало сообразив, как хвастливо это получилось.

За столом на несколько секунд повисла тишина…

В каком-то непонятном запале, была и обида, князь Михаил не заметил, что его слова достали не только Дмитрия Шуйского… «Вон и Куракин прячет от меня глаза!»

– Твои заслуги принизить трудно перед царём, – напряжённым голосом выдавил из себя князь Дмитрий, у которого ещё не выветрилась из сердца недавняя стычка с Василием; жгла, не заживала зависть.

– Князья, да что вы всё о том же! – вскричал Воротынский, встревоженный накалом страстей. – Здесь пир крестинный, а не военный совет!.. Карпушка, давай! – приподнявшись на лавке, махнул он рукой своему дворецкому.

Дворецкий, грудастый малый, вышел на середину палаты и объявил: «Обычай предков мы начнём! Кто перепьёт кого: кум или кума?»

– Кума, готова ли ты к встрече с кумом дорогим? – спросил Воротынский Екатерину, которая сидела за столом напротив него, вместе с другими женщинами.

– Я с воеводою большим сойдусь охотно на поле винной брани! – ответила Екатерина, лукаво улыбнулась Скопину, поднялась из-за стола.

– Ай да кума! – воскликнул князь Михаил, не ожидавший такой языкастости от тётки. – Теперь сомненье появилось у меня, устою ли в битве я, где слово меткое верней удара пушек!

– Кум не уступает ни в чём куме! – подзуживая Скопина, крикнул Куракин, азартно притопывая ногами под столом.

– Вот только едва ли перепьёт, – пробурчал Иван Шуйский, с сарказмом намекая на слабость свояченицы.

– Кум перепьёт куму! – с вызовом бросил князь Михаил и вышел на середину палаты, вскользь заметив беспокойный взгляд жены, сидевшей рядом с княгиней Ульяной.

– Ах, какой же ты мужчина удалой! – подхватила его тон Екатерина и плавной походкой прошлась вокруг него, помахивая платочком.

К Скопину же подошёл виночерпий и подал ему полную чашу вина.

Князь Михаил взял её и повернулся к Екатерине.

– Известно, в этом ты сильна! – выразительно приподнял он чашу. – С мужчинами тягаться можешь! Посмотрим, перепьёшь ли ты меня!

И он с поклоном поднёс ей чашу.

Екатерина приняла её и, рисуясь, обратилась к гостям.

– С воеводою большим, как дорогой мой куманёк, мне ли равняться мерой пития! – напела она высоким голосом и вспыхнула, зарделась вся огнём хмельных желаний. Выпив залпом вино, она не по-женски, грубо швырнула чашу в руки холопу.

Чашу снова наполнили. Теперь виночерпий подал её Екатерине.

Та же поднесла её Скопину.

– Нектар в сей чаше от богов – такой, что нет слов! Ты град-столицу освободил, а вот куму не перепил! О том пойдёт теперь молва, что, дескать, я в том не нова!..

За столом все дружно засмеялись.

Князь Михаил принял чашу. В голове у него мелькнула неясной тенью мысль, и его сразу осенило.

– Я с кумою много пил, но кафтана не залил! А залил за воротник, потому-то козырь сник!

Екатерина удивилась его находчивости и по-новому, с интересом, взглянула на него.

«Что же это?.. Неужто он мне… Хм!» – кокетливо повела она плечами от мысли, томно отозвавшейся в ней, что её племянник, ещё совсем юнец, вскидывает на неё глаза, смущается, как мальчишка, и как бы приглашает, ведёт за собой куда-то… неуверенно, шаг за шагом…

А князь Михаил, бросив на Екатерину беспокоящий жаркий взгляд, поднял двумя руками чашу и осушил её. Махнув рукой, он стряхнул на пол остатки вина и вернул чашу дворецкому. Лицо у него посерело, затем на щеках и лбу выступили багровые пятна. Стараясь, чтобы никто не заметил, что ему плохо, он, покачиваясь, как хмельной, прошёл к своему месту и грузно опустился на лавку так, что она жалобно скрипнула под тяжестью его громадного тела.

Тем временем Екатерине подали новую чашу.

– А где мой милый куманёк? – стала озираться она по сторонам. – Князь Михайло, ты уже отвоевался?!

Она тоже была хмельна от медовухи, но на ногах держалась крепко.

– Я здесь, кума Екатерина… – выдавил из себя князь Михаил, через силу улыбнулся, чувствуя, как тело быстро одолевает слабость.

Он с трудом поднялся с лавки и хотел было вылезти из-за стола… На мгновение перед глазами у него мелькнуло лицо жены. Она о чём-то говорила с боярыней Ульяной, повернувшись к ней… Но пол под ним закачался утлым шитиком[17], палата накренилась, и он осел назад на лавку. Затем он неестественно смялся и грузно сполз на пол, как огромный неуклюжий медведь, услышал, как кто-то из гостей крикнул: «Князь Михайло лишку взял!»

За столом громко засмеялись, а он потерял сознание…

– Кума, на поле пьяной брани ты одна!

– Вот так Екатерина! Не устоял перед тобой большой мужчина!..

– Тихо! – раздался чей-то встревоженный голос оттуда, где был Скопин. – Михайло, тебе плохо?!

К Скопину торопливо подбежал Воротынский:

– Михайло, что с тобой? – Поняв, что тот без сознания, он наклонился над ним и легонько похлопал его по щекам: – Михайло, да очнись же!

Князь Михаил приподнял грузные веки. Вяло ворочая языком, спросил: «Что со мной?..»

– Расступитесь же! – испуганно взвизгнула Александра, прорываясь к мужу сквозь кольцо князей.

– Лекаря, немедля лекаря! – громко, в голос, вскрикнули Головины.

– А ну, давай, держись за меня! – запыхтел Воротынский. – Вставай, вставай!..

Он подхватил было Скопина под руки, но не в силах был даже сдвинуть его с места и закричал на растерявшихся князей: «Да помогите же!»

Скопина подняли и усадили на лавку. Он открыл было рот, хотел что-то сказать, но у него горлом и носом хлынула кровь. Его тут же быстро уложили на лавку. В суматохе забегали дворовые, стали прикладывать холодные тряпки к его одутловатому, сизого цвета лицу.

Кругом в палате шёпот, охи, вскрики женщин…

Александра, склонившись над мужем, всхлипнула, и её губы зашептали нервно и жалко: «Мишенька, Мишенька!.. Что с тобой, мой дорогой?»

Она была ещё такой юной, что не умела даже горевать.

– Иван Михайлович, отвези меня домой, – тихо попросил князь Михаил Воротынского, сжимая в дрожащей руке холодные пальцы жены.

– Нет, нет – в Чудов! – криком вырвалось у Воротынского. – К монахам! Там хворь изгонят – поставят на ноги!.. Да где же кони?! – в негодовании загудел он.

– Здесь, здесь уже! – влетел в палату запыхавшийся дворецкий с холопами. – Стоят подле крыльца!

Четверо дюжих холопов с трудом подняли Скопина на руки и вынесли из палаты. Вслед за ними гурьбой двинулись гости.

В тесных дверях князь Дмитрий столкнулся с Екатериной и зашипел ей в лицо:

– А ну, скажи – твоё ли это дело?!

– Нет… Это не моя рука, – прошептала Екатерина, и её голос дрогнул.

– А чья-а?!

Она ничего не ответила. Только на лице у неё мелькнула какая-то загадочная, растерянная и одновременно смущённая улыбка.

Князь Дмитрий изумился: впервые в жизни увидел он такой свою жену… Екатерина!.. Его Екатерина была растеряна и смущена!..

В Чудовом монастыре через неделю монахи беспомощно развели руками, когда испробовали все свои средства. Кровотечение они остановили, но не смогли больше ничем помочь князю: тот таял прямо на глазах. И по совету де ла Гарди Елена Петровна забрала сына из монастыря и привезла домой.

Там, в палатах, князя Михаила уже ждали два французских лекаря: их прислал де ла Гарди. И на двор Скопиных опустилось томительное горестное ожидание. Дворовые бабы и девки бегали на цыпочках с посылками лекарей, приглушённо вздыхали, охали и пускали из глаз влагу, когда украдкой взглядывали на Елену Петровну и Александру. Те же сидели день и ночь у постели князя, осунулись, почернели, выплакали все слёзы.

Проведать князя приехал де ла Гарди, застал его в беспамятстве, упрекнул лекарей. В ответ те тоже развели руками, как и монахи: «Болезнь люта – нам неизвестна!..»

Собрались у Скопина и ближние воеводы его большого войска. Они посидели в столовой палате в полном молчании и разъехались по домам. Двор Скопиных Григорий Валуев покинул с неспокойной душой, с предчувствием близкой беды.

В конце второй недели после крестинного пира Скопину стало лучше. Он очнулся от забытья и попросил привести духовника. Тихо, с трудом произнося каждое слово, он заговорил: «Отче, повинен я в смерти Татищева… И он преследует меня…»

Его дело с Татищевым было ещё там, в Новгороде, когда князь Михаил дожидался наёмников из Швеции…

Новгородский второй воевода, окольничий Михаил Татищев с шумом и грохотом ввалился как-то в избу к нему, споткнулся, опрокинул лавку, что стояла у двери. За ним вошли два боярских сына, Колычев и Огарёв. С ходу, от порога, окольничий загудел трубой, как дьякон:

– Михаил Васильевич, в Пскове меньшие людишки заворовали! И Тушинцу ударили челом! Восстали и Петьку Шереметева захлопнули в тюрьме! По Новгороду слух прошёл, что то же с воеводами тут враз поделают чернушки! Вот-вот нагрянут!

– Да полно тебе, Михаил Игнатьевич! – засомневался он.

– А вот спроси их! – прогремел Татищев, показав на боярских детей. – Они всё понизу вперёд всех узнают!

Князь Михаил и не помнит уже, как его угораздило поверить этому, поддаться уговорам и бежать из города. Может быть, подтолкнула на это памятная расправа черни с Гришкой Отрепьевым и Басмановым. В какой-то момент, что душой-то кривить, появился и страх.

Опамятовался он, взял себя в руки и стал спокойно взвешивать всё, когда оказался с малым отрядом стрельцов далеко от Новгорода, в какой-то глухой деревушке. Там их и отыскали посланцы из Новгорода, от Семёна Куракина. Они принесли весть, что митрополит Исидор успокоил горожан и всё, к счастью, обошлось.

Дурно стало тогда ему за это малодушное бегство, нелегко было возвращаться назад в город. И он смерил окольничего таким взглядом, что Колычев с Огарёвым тут же исчезли куда-то: не то подались к Вору, не то дальше – к шведам. А Татищев-то ничего – вернулся в Новгород.

И возненавидел он его за это унижение: стал во всём подозревать, норовил уличить во лжи, в измене. Тут сам чёрт-то возьми и выскочи… К городу подступил Кернозицкий из Тушино. И Татищев пристал к нему, к князю Михаилу, стал проситься выйти против того с полком. А тут ещё подвернулся дьяк Телепнёв и шепнул ему, что слушок прошёл: задумал-де окольничий сдать новгородское войско воровскому пособнику, поэтому и рвётся за стены… Собрал князь Михаил служилых на площади и объявил им о том, отдал окольничего на их торопливый суд. Но не подумал он, что всё так круто выйдет. Хотел он только истину прояснить да измену вывести, если выявится.

Служилые погорячились – растерзали окольничего тут же на кусочки. Уж больно тот засел у них в печёнках: из-за своей жадности немало их пограбил; чего только не отнял у них, тащил, как паук, всё на свой двор. Вот и посчитались они с ним…

Потрясло это тогда князя Михаила, и больше, чем укоры митрополита за неправедный скорый суд, невинную смерть. Как оно потом и выяснилось… Вот с тех пор он и стал осторожничать: боялся показать волю, ворочался осмотрительно, когда осознал обратную сторону своей силы…

– Сын мой, я отпускаю твой этот грех! Татищев встретится с тобой и не найдёт он в сердце зла: та распря умерла здесь с вами…

– Спасибо, отче… Ты снял камень с моей души…

Протопоп Корней причастил его, присел рядом с постелью и зашептал молитву на исход души.

Ночью князь Михаил скончался. И на дворе Скопиных поднялся вой. С воплями и причитаниями дворовые плакальщицы стали драть на себе волосы и царапать лицо, скорбя вместе со старой княгиней.

Елена Петровна же заголосила над сыном: «Ох! Да говорила же я тебе, родимый мой соколик: не езжай на Москву златоглавую!.. Чёрны души на Москве и завистливы! Уж кого невзлюбят – поедом едят!..»

Только теперь до неё дошёл весь ужас того, что случилось и что она осталась и без мужа, и без сына, одна-одинёшенька на белом свете.

А рядом со смертным ложем князя Михаила хлопотали лекари над молодой княгиней, тут же упавшей в обморок.

Придя в сознание, Александра заголосила, запричитала вместе со свекровью, как простая русская баба.

Вопли снохи подхлестнули Елену Петровну. Она вскинула к потолку руки и, будто призывая кого-то в свидетели или проклиная, вскричала: «Она, змея Екатерина, испортила мне на крестинах сына!» – схватилась за сердце и тоже упала в обморок.

Весть о смерти Скопина-Шуйского распространилась по Москве с быстротой прежних, опустошительных для неё пожаров, от которых она периодически выгорала. Прокатилась и молва, что то дело рук Дмитрия Шуйского с его женой Екатериной. И полыхнуло волнение, чуть было не снёсшее с лица земли их двор. От гнева московских чёрных людей Дмитрия и Екатерину спасла сотня стрельцов, которых послал царь Василий, чтобы предотвратить народный самосуд.

Для громадного ростом князя московские люди специально срубили по нему гроб и в великой скорби похоронили рядом с царской усыпальницей – в приделе Архангельского собора.

И Москва погрузилась в уныние.

Печальна была судьба Елены Петровны. Теперь уже ничего не связывало её с миром. Похоронив сына, она постриглась в Троице-Сергиевской обители под именем Анисия. И долго, очень долго, целых двадцать лет, не давал ей Господь успокоения. И она несла груз памяти о единственном сыне, так рано и странно умершем в самом начале своего блестящего взлёта. Похоронена она была там же, в обители, в родовом погребальном месте Татевых.

Александра после похорон мужа тоже постриглась, под именем Анастасия. Но к ней Господь Бог был милостив. Она не так долго скорбела о князе Михаиле, как её свекровь…

Глава 5

Григорий Валуев

В ночь со второго на третье мая к воротам деревянного городка Иосифова монастыря скрытно подступили две тысячи пеших и конных ратников Григория Валуева. Рядом подошёл и расположился с тысячей шведов и французов де ла Виль. Он расставил по местам роты, приказал капитанам ждать его сигнала и отправился к русским. Поминутно натыкаясь в темноте на повсюду затаившихся и готовых к штурму воинов, он с трудом отыскал Валуева.

– Ну что? – вопросом встретил его Григорий.

– Рассветёт, пойду с петардами к воротам.

– Хорошо, валяй! – согласился Валуев. – Только сейчас замри, чтобы поляк не смекнул, что мы обложили его.

– О-о, замри, замри! – оживился де ла Виль, рассмеялся. – Мы замри – поляк умри!

– Посмотрим, – неопределённо буркнул Григорий, нахмурил брови, глянул на француза; он не понимал, отчего тот веселится, когда дела у них идут неважно. – А теперь дуй к своим! Светает, пора, – добавил он и замолчал, чтобы уловить хоть какие-нибудь звуки из монастыря.

Но там не было слышно ни привычной переклички часовых, ни бряцания оружия, ни редкого мирного всхрапа лошадей.

Де ла Виль, заметив озабоченность хмурого русского воеводы, понял, что тут ему больше делать нечего.

– Я пошёл, – сказал он.

– Давай – дуй! – бросил Валуев.

Де ла Виль шагнул в сторону и сразу же словно растворился в серой дымке.

Тёмная майская ночь, подходя к концу, стала наполняться предрассветной мглой.

Григорий прислушался к той стороне, куда только что ушёл француз. Но там всё было так же тихо, и это насторожило его.

«Вот здесь-то и может быть опасность», – подумал он, внутренне подобрался и почувствовал, как в груди размеренно застучал какой-то молоточек, словно предупреждал о близости большого боя.

Он беспокойно заходил взад-вперёд, мысленно следуя за каждым движением француза.

«Вот он идёт к воротам… Подходит… На минуту затаился, прислушивается… Крепит петарды… Мешкает… Алебардщики опасливо поглядывают на стены… Поджигает… Бегут!»

И в то самое мгновение, когда он представил себе бегущих от монастыря французов, впереди что-то глухо хлопнуло, и мелькнул слабый огонёк.

Эхо взрыва отразилось от городских стен, с лёгким шорохом прокатилось над воинами и увязло где-то позади.

Затем раздался нестройный вскрик русских и шведов: «Аа-аа!»… И к воротам деревянного городка покатилась серая расплывчатая масса людей.

Бежавший впереди стрельцов Тухачевский остановился, когда увидел настежь распахнутые ворота… «Ловушка!» – молнией пронеслось у него в голове… Он закричал, хотел было остановить стрельцов, но те потоком нахлынули на него, подхватили и увлекли в крепость, пронесли через ворота и швырнули на широкий крепостной двор…

А в крепости эти взрывы петард подняли гусар из постелей и выбросили во двор, полуодетых, без доспехов. Первой от растерянности оправилась рота Рудского. Гусары выбили русских и наёмников за каменные стены и захлопнули за собой ворота. И тут же они сообразили, что в крепости оказались как в ловушке, и заметались.

Русецкий стал кидаться с десятком гусар то к наглухо забитым монастырским воротам, то откатывался от них, беспорядочно носился по двору.

– Там же колодки! – взвизгнул Мархотский. – Пьян, нализался!..

Русецкий вспылил, выхватил саблю и кинулся на обидчика.

Но его чуть не сбил с коня и оттеснил откуда-то появившийся Рудской. Тот осадил скакуна и рявкнул: «Москали кругом, а вы драться!.. За стены жмётесь!»

И он поскакал по монастырскому двору, крича хриплым голосом:

– Где ваша храбрость и слава?! За мной, гусары! Вперёд!..

Он пришпорил коня и устремился к воротам. Мархотский и с ним ещё десяток гусар последовали за ним. Они выметнулись из монастыря на городскую площадь, на полном скаку ударили из мушкетов, затем выхватили сабли и столкнулись с русскими.

«Ссадил!» – мелькнула в голове у Мархотского пьянящая мысль, когда он коротким взмахом палаша прошил московита.

Но тут же выстрел срезал под ним коня. Он повалился вместе с ним вниз и, падая, услышал глухой топот копыт и нестройные крики гусар, которые вылетали попарно из монастырских ворот, словно их там запускали катапультой.

Мархотский поймал лошадь московита, которого только что срубил, вскочил в седло, залихватски гикнул и ринулся на помощь своим.

Гусары выбили со двора неприятеля, заперли ворота и полезли на стены крепости защищать зубцы.

– Мархотский! – крикнул Рудской ротмистру. – Видишь, где они засели! – показал он на высокую деревянную башню, откуда шведы уже начали обстреливать из мушкетов защитников крепости. – Сейчас дадут нам жару! Надо отбить башню! Бери гусар – и живо туда!

Мархотский с гусарами выскочил за стены крепости. Они вломились на башню, и русские и шведы отступили под их натиском. Мархотский вернулся назад к Рудскому, просипел, еле переводя дух:

– Не удержим!.. Давай команду жечь!.. Пугнём их огоньком!

Рудской оглядел посад: он не решался поджигать его.

Мархотский нетерпеливо забегал по стене, недовольный тем, что тот медлит. Затем он с досадой махнул на него рукой и кинулся назад к башне. Через несколько минут там полыхнуло пламя. Прокалённая многолетним солнцем деревянная башня выбросила в небо высокий столб дыма. Остановить гусар, ожесточённых неудачной стычкой, теперь было невозможно. Со стен крепости во все стороны на дома пригорода полетели горящие головешки. И пошёл, загулял пожар, выжигая посадские избёнки.

Валуев понял, что надумали поляки, выругался и подозвал вестового.

– Разыщи де ла Виля и передай, чтоб отходил!.. Поляк выкуривает нас! Ну что ж – жечь так жечь! Устроим для них весёлый денёк! Без припасов не повоюют! Вылезут, как крысы! Хвост-то и прижмём!

Вестовой ускакал к шведам. А Валуев с десятком конных двинулся собирать свой полк.

– Отходи, отходи! – понеслось по русскому войску. – Поджигай!.. Отходи!..

– Яков! – окликнул Валуев Тухачевского. – Ты вот что, пройдись посмотри, сколько наших полегло. Что-то очень много…

Войско Валуева и наёмники отошли от Иосифова монастыря и расположились станом в семи верстах от него. К ночи все дороги в обитель были перекрыты конными дозорами. Наблюдать же за её стенами ушли пластуны.

А в это время Рудской, кое-как наведя порядок в крепости, собрал ротмистров и поручиков в трапезной и прямо заявил им: «Не высидим! Надо идти к Зборовскому!»

– Бартош, давай я пойду! – предложил Мархотский.

– Нет, ты нужен здесь.

– Пойду я! – твёрдо заявил Русецкий, чувствуя свою вину перед войском.

Рудской согласился и велел ему, чтобы он передал Зборовскому, что если тот не поможет, то они оставят монастырь и его тут же займут москали.

* * *

Уже с самого утра следующего дня на дорогах, ведущих на запад и юг от монастыря, застучали топоры. Стрельцы и казаки спешно строили острожки вокруг обители, зажимая её в кольцо так, как учил Скопин, школа которого не пропала зря для Валуева.

Жизнь у Григория Валуева была переменчива, но, в общем-то, укладывалась в одну колею. И одна из таких перемен началась с первым ударом набатного колокола в то памятное для всей Москвы раннее майское утро…

Со многими другими, такими же дворянами и боярскими детьми, оттеснив в сторону копейщиков Маржерета, он бегал по палатам царского терема. И они никак не могли найти самого Димитрия. И он помнит, как потом полетел и мгновенно взбудоражил всех крик: «Нашли, нашли!.. У Борисова шутовского городка! Под стеной!..»

Масса служилых увлекла его на этот крик, и он оказался со всеми на подоле, у кремлевской стены, где их остановили стрельцы. Те окружили какого-то человека, лежавшего на земле, выставили мушкеты и никого не подпускали к нему.

Он присмотрелся, узнал Димитрия.

В одной белой нательной рубахе, с потным, искажённым от боли лицом, тот полулежал на боку, с тревогой взирал на толпу, изредка бросая полные надежды взгляды на стрельцов.

Валуев встретился с ним глазами и смутился, не зная, что делать: перед ним был царь…

Толпа колыхнулась, стала напирать на стрельцов, и те, угрожая, подняли мушкеты: «Не при, собака, а то вдарю!»

– Стрельцы, отдайте его нам!

– Царь – не видишь, что ли?!

– Обманщик!.. Вор!..

– Бояре идут! Шуйской!..

Настороженно бросая взгляды на толпу, подошли Василий Шуйский и Голицын. С ними был и окольничий Михаил Татищев. Шуйский и Голицын, в окружении боевых холопов и большой группы дворян, выдвинулись вперёд из толпы и оказались прямо перед стрельцами, позади которых виднелась на земле фигура самозванца…

Василий Голицын, возбуждённый и решительный, почему-то затоптался на месте, затем тесно прижался к Шуйскому и закричал, не глядя на самозванца и больше обращаясь к толпе:

– Стрельцы, почто не пускаете народ?! Не даёте суд праведный вершить!

– То ж государь!..

– Какой такой госуда-арь! – завопил Шуйский, голос у него сорвался: «Кха-кха!..»

А рядом с ним как-то странно задвигался Голицын, заскакал бочком к самозванцу, ближе, ещё ближе, уже сжаты кулачки, и вдруг он взвизгнул:

– Гришка, Расстрига, вор!

– На то Бог судия! – ответили стрельцы.

– Глас народа – Божий глас! – находчиво ввернув знакомое Шуйский, и его от злости передёрнул озноб…

– Не подходи, не поглядим, что боляре, стрелять будем! – вскинули стрельцы мушкеты на него и Голицына.

– Братцы, да что с ними толковать! – закричал Валуев. – Выжжем стрелецкий посад!.. Опустошим, если не выдают полячка!

Толпа заволновалась и двинулась в сторону ворот с явным намерением привести угрозу в исполнение.

– Стой, глянь, бегут!.. А ну, хватай его – крути!..

Отчаянные смельчаки ринулись за разбегающимися стрельцами. Другие же бросились на самозванца.

Валуев увидел, как на того навалилось несколько человек, заломили ему руки и потащили к терему. Там его бросили на ступеньки высокого крыльца и обступили, задышали злобно, перекошенные:

– Говори, говори, кто таков?!

– Димитрий я! Димитрий! Знаете же, знаете!..

– Врёт!.. Вор! Обманщик!.. Таких царей – вон сколько у меня на дворе!

– Еретик!.. И жёнка латынянка!..

А кто-то уже кулачищем его – хрясь!.. И его рубашку, белую, опрыснуло кровушкой!.. И ногами, ногами его!..

И Гришка, размазывая красные сопли, заползал по земле и страшно заскулил:

– Марфу, царицу спросите! От чистого сердца скажет… вашу мать!.. Димитрий я!.. Сво-олочи-и!.. Богом спасённый!..

– Давай, давай – бей! Ишь как заворовался! – вырвалось у Валуева.

Он уже не соображал, что происходит, захваченный непонятной злобой к поверженному человеку, который к тому же ещё и сопротивляется.

– Люди, негоже так! Не по-христиански – душу отымать зазря! – раздалось из толпы.

– А вдруг Димитрий?! Как тогда?! Ведь государь же! Зови старицу!.. Не дадим без неё вершить суд! Послать за ней!

– А ну, дуй в Вознесенский: скажи старице, что тут делается! Если он её, пускай спасает! Давай, пока не поздно! Народ лютует – изверился!..

Несколько человек бросились в сторону Фроловских ворот, к Вознесенскому монастырю.

У Василия же Шуйского заныло в груди при одной только мысли о недавних мучениях на Лобном. Тогда лишь милость той же старицы Марфы отвела от него топор… «А теперь, если Вор вывернется, то уже никто не спасёт!..»

«Кончать, только кончать!» – мелькнуло у Голицына, и он подал знак Валуеву.

Григорий понял его, сунул под кафтан короткую пищаль и протиснулся вперёд. Кто-то, тесня, надавил сзади на него, и он оказался рядом с самозванцем.

– Да что толковать с польским свистуном! – фальцетом выкрикнул он, с трудом выгоняя из головы мысли о том, что это царь. – Вот я угощу сейчас тебя!..

Он выдернул из-под кафтана пищаль и выстрелил в самозванца.

Тот взметнулся на ноги, схватился за живот, охнул, согнулся пополам и шагнул к нему, глядя на него снизу вверх и пытаясь, с усилием, распрямиться так, что большая бородавка на верхней окровавленной губе у него тряско вздрагивала, вздрагивала… и всё вздрагивала…

Григорий не выдержал вида этой вздрагивающей бородавки и невольно отступил назад. Но тут чья-то услужливая сабля опустилась на кудрявую голову самозванца, и тот без звука уткнулся в землю лицом.

И всех бояр сразу точно сдуло ветром.

Мелкие служилые, оставшись наедине с убитым, в нерешительности уставились на него. Затем они подхватили его за ноги и поволокли к Фроловским воротам: грубо, по грязи, обнажённого, срамно…

У Вознесенского монастыря они неожиданно столкнулись с великой старицей.

Марфа остановилась перед возбуждённой толпой, которая загородила ей дорогу. По бокам, поддерживая её под руки, робко замерли её келейницы, подозрительно глядя на толпу из-под низко повязанных чёрных платков.

Бегавшие за старицей шмыгнули в сторону, исчезли. Труп самозванца поспешно бросили. Толпа смешалась. Огромная и на вид грозная, она, казалось, в одно мгновение усохла, сжалась в один бесформенный комок, от которого по сторонам проворно разбегались какие-то тени.

Через минуту в толпе оправились от замешательства, всплеснулись дерзкие крики: «Эй, старица! Твой ли это сын?.. Скажи правду, чтобы народ не сомневался более!»

– Об этом спросили бы его самого… – сказала Марфа и негромко, но гневно бросила толпе: – Посмели бы?!

Она презрительно оглядела притихших людей, повернулась и пошла назад к монастырю.

Толпа на мгновение замерла. Затем люди очнулись, заулюлюкали, подхватили за ноги труп и выволокли его на Лобное место. Следом подтащили труп Петьки Басманова и бросили рядом…

* * *

Давно это было и в то же время, кажется, будто вчера, хотя уже прошло четыре года. После того дня многое в жизни Григория изменилось.

Он поднялся с лавки, тряхнул плечами, словно сбрасывал воспоминания, прошёлся по избе, в которой устроил свою ставку вот здесь, в деревеньке под Иосифовым монастырем.

Ночью Валуева разбудил его холоп. Григорий поднялся, накинул кафтан и вышел из-за занавески.

У порога избы стоял Тухачевский.

– Зачем тревожишь среди ночи? – недовольно проворчал Григорий, насупив брови.

– Перебежчики из монастыря, важные вести, – ответил сотник и виновато отвёл от него взгляд.

– Веди! – бросил Григорий.

Тухачевский вышел и тут же ввёл в избу троих служилых. Один из них, среднего роста, худощавый, с острым носом и глубоко посаженными невыразительными глазами, держался уверенно. Судя по одежде, он был городовым боярским сыном. Два других, похуже одетые и не такие смелые, встали позади него, как будто прикрывались им.

– Кто такие?! – строго спросил их Григорий.

Уловив, как испуганно вздрогнули от его окрика те, что жались позади, он молча усмехнулся: «Как куропатки!»

– Люди митрополита Филарета, – ответил остроносый.

– Так Филарет в монастыре, у Рудского?! – удивлённо вскинул брови Григорий.

– Да, там… И другие бояре из Тушино…

От этой новости Григорий на минуту задумался.

– Почто здесь оказались?! – сердито повысил он голос, чтобы испугать тушинцев и заставить проговориться о цели побега.

Но остроносый не смутился, спокойно ответил:

– Филарет послал предупредить: поляки упали духом, караулы не несут, ругаются. Одни под Смоленск тянут, другие – в Калугу… Ударить надо по ним. Без боя побегут…

Он посмотрел на Тухачевского, как будто искал у того поддержки в искренности своих слов. Натолкнувшись на его равнодушный взгляд, он снова обратился к Валуеву:

– Завтра вечером уходят из крепости.

– Всё? – спросил Григорий его.

– Да, – кивнул тот головой.

Григорий потёр руками лицо, разгоняя остатки сна, затем подошёл к перебежчикам, усмехнулся:

– Если соврали – болтаться вам на берёзе! Подсушу, как тряпки!

– Уведи! – приказал он сотнику. – Да крепкую стражу приставь, чтобы не сбежали. Завтра проверим их…

Тухачевский увёл перебежчиков. Вернувшись назад, он спросил Валуева:

– Что делать-то?

– Спать, – сказал Григорий. – Сейчас спать. Теперь поляк никуда не денется. Отдохнём и завтра придавим, здорово придавим!.. Чую, правду говорят перебежчики. Иди спать, Яков!

Тухачевский ушёл. Григорий прошёлся по избе, затем вышел во двор. Подле забора маячили неясные тени караульных.

Ночь была прохладной. Дул сильный ветер, натягивая тучи. Пропели первые петухи. Стало светать.

«Никола вешний позади, а травы нет, – появились у него опять в голове мысли, что донимали днём. – Коней кормить нечем. Припоздала весна, припоздала… Поляка бы не упустить!»

Где-то вдали несильно громыхнул гром, будто сообщал, что вот наконец-то по-настоящему идёт весна. Громыхнул ближе, ещё ближе. От низких, густых чёрно-синих туч, что заволакивали небо, снова стало темнеть. А вот ударило совсем рядом, гулко, раскатисто, и упали первые крупные капли дождя. Затем зашумело, заплескалось, хлынул холодный весенний ливень, стеной накрывая деревню и стан русских.

Григорий заскочил в избу.

«Хорошо-то как!» – стряхивая с мокрой головы воду, радостно подумал он, уверенный в удаче в предстоящем бою…

Роты гусар походным порядком выступили из монастыря и двинулись на запад. За ними заскрипели повозки, гружённые полковым и личным имуществом, и телеги с дворовым барахлом русских, настроенных уйти под Смоленск, к королю. Следом примкнули донские казаки и ещё рота гусар.

Солнце медленно подкатилось к горизонту, густо покраснело и скрылось. Наступили долгие светлые майские сумерки.

Колонна гусар вышла на дорогу, что вела к плотине. И тут ей в тыл, громко крича, ударили стрельцы, чтобы отсечь путь назад к монастырю. Роты отбили нападение и тронулись дальше. Не прошла колонна и версты, как стрельцы снова ударили ей в тыл.

Рудской подозвал к себе Мархотского: «Москва хочет задержать нас здесь до утра! Надо оторваться! Отступаем к реке! Но без паники!»

Отбиваясь от мелких наскоков пехоты Валуева, колонна подошла к реке.

Стало светать. С рассветом упал густой туман. Неширокая река, с узкими бродами и глубокими ямами, в которых весеннее половодье крутило водовороты, казалось, появилась в тумане внезапно.

Гусары и пехотинцы с ходу врубились в леденящую весеннюю воду. И тут всё смешалось. Торопясь переправиться, и вместе с повозками, они проскакивали мимо бродов. Несильное, но коварное течение подхватывало их и сносило куда-то вниз, за сплошную пелену тумана. Оттуда слышались негромкие всплески, крики о помощи и ржание коней…

Мархотский переправился со своими гусарами и подскакал к Рудскому:

– Надо задержать здесь москву!

– Нет времени! Уводи людей от реки: через плотину, на дорогу к Царёву Займищу! Быстрее, быстрее, ротмистр! В этом наше спасение!

Роты спешно направились к плотине, что разделяла надвое обширную болотистую низину. И там, у плотины, головной отряд напоролся на залп пехотинцев Валуева. Сильный огонь стрельцов густо посёк ряды гусар и остановил колонну.

– Вперёд, только вперёд! – завопил Рудской и первым пустил своего скакуна на плотину.

Роты ощетинились копьями и понеслись на стрельцов. Они смяли тех, что стояли у них на пути, ворвались на плотину и под огнём русских пробились на другую сторону плотины. За ними покатились, загромыхали колёсами повозки. Над плотиной поднялся неимоверный шум, брань, выстрелы и вопли.

За плотиной Рудской собрал всех своих воинов. Когда он построил колонну, то увидел перед собой не более трети от полуторатысячного отряда, с которым выступил из монастыря. И он невольно растерялся, со слезами на глазах обвёл взглядом жалкие остатки своего полка.

– Панове, друзья мои, не забудем этот день!.. Припомним всё москве!..

Сильно поредевшее его войско спешно двинулось на запад, чтобы подальше отойти от плотины, пока ещё не совсем рассвело и русские не успели ввести в дело конных. Впереди отряда из предосторожности пустили донских казаков, и те маскировали его под войско Шуйского. Через два дня его полк добрался до Зборовского и соединился с ним.

А Валуев, разгромив поляков, занял Иосифов монастырь и захватил там тушинских бояр вместе с Филаретом. Ростовского митрополита он сразу отправил в Москву. Послал туда же, к государю, от себя с сеунчем князя Тимофея Оболенского-Чернова, который служил у него полковым головой.

Глава 6

Авраамий Палицын

Семён Самсонов уверенно вошёл в переднюю палату царского дворца вместе с Авраамием Палицыным и монастырскими приказчиками. У дверей, ведущих во внутренние покои терема, они остановились перед немецкими алебардщиками. И тут же из боковой клетушки выскочил комнатный дьяк царя Никита и замахал было руками, мол, туда нельзя…

Но Самсонов, ухмыльнувшись, подошёл к нему, похлопал по плечу: «А-а! Никита, здорово!»

И Никита!.. Тот Никита, который не боялся и самого чёрта, – кроме царя, разумеется, – странно заюлил…

Да, и на самом деле было так: над ним Семейка, его друг детства, верховодил когда-то и покровительственный тон взял сейчас тоже.

– Никита, а ну, поди, скажи там!.. Доложи! Как – сам знаешь!

И Никита, грозный царский дьяк Никита, что-то промямлил в ответ своему бывшему дружку, сейчас дьяку Челобитного приказа, и быстренько сбежал от него в государеву палату.

А там, в палате, за письменным столом сидел Василий Шуйский. Тут же были его брат Дмитрий и князь Иван Буйносов-Ростовский.

Перед Шуйским же стоял думный дьяк Василий Янов и зачитывал ему отписки: «Государь, вот вести, что пришли с разных сторон: земля Рязанская снова отложилась. Ляпунов возмутил там всех…»

– Опять Прокопий! – вспылил Шуйский. – Доколь же можно!

– Болотникова ты ему простил, вот он и за старое опять, – с укором в голосе произнёс Буйносов-Ростовский.

Он, стольник, князь Иван Петрович Буйносов-Ростовский, был на много лет младше своего царственного зятя. Пожалуй, был годен ему в сыновья, но говорил и вёл себя с ним вольно. На что Василий Шуйский смотрел снисходительно, как и на капризы своей юной жены, похожей на брата, вот на него, на князя Ивана. Шуйский с удовольствием сносил капризы милой жены, всячески ублажал её и предавался уже давно забытым семейным радостям после долгого вдовствования во время опалы Годунова, а затем тревожного царствования Расстриги. Да и большие Буйносовы, из ростовских князей, которые уступали по лествице лишь Катырёвым и отдавали им между собой первенство, считали князя Ивана Петровича выше всех. А уж тем паче Пужбольских, самой младшей ветви из тех же самых ростовских князей, из которых был и вот этот дьяк Васька Янов. Да, он, Васька Янов, думный дьяк Разрядного приказа, был Шуйскому Василию по жене родственником. К тому же Шуйский доверял ему и благоволил из-за того, что он участвовал с ним в заговоре против самозванца, Отрепьева Юшки. Когда же Шуйский надумал обзавестись женой и подобрал себе родовитую невесту, в чём не последнее слово сказал и дьяк Васька Янов, собрался он вернуть своего будущего тестя, боярина Петра Ивановича Буйносова-Ростовского, из Белгородской крепости. Туда же Петра Ивановича перевели из Ливен ещё при Расстриге, когда тот готовился к походу на султана. Расстриге не давал покоя титул непобедимого цесаря и императора, присвоенного им самому себе. И он посылал на южные рубежи государства припасы, оружие и опытных городовых воевод. Но в украинных городах, уже после смерти Расстриги, вспыхнул мятеж во время похода Болотникова. И князь Пётр Иванович был убит там. И на свадьбе дружкой у царицы был её дядя Василий Иванович, младший брат Петра Ивановича. Вскоре тот получил боярство по-родственному, от царя. Но и он пожил недолго. Поэтому Шуйский, чтобы рассеять печали своей любимой жены, приблизил к себе её брата: вот его, князя Ивана. И тот стал частенько околачиваться в думной комнатке царя. Но, в общем-то, он оказался бесполезным, так как советчиком, по малости лет, был никуда не годным…

– Один Зарайск остался тебе верен, – иронически протянул князь Дмитрий исподтишка, но всё же ухмыльнулся.

– Да, – подтвердил дьяк, сделав вид, что не заметил надоевший всем раздор между братьями. – Ляпунов посылал туда своего племянника Федьку: уговаривал Пожарского на измену. Но тот отказал его воровству. А чтобы не дойти до беды с Ляпуновым, Пожарский просит помощь у тебя, государь!

– Послать немедля ратных воеводе, – равнодушно распорядился Шуйский и снова впал в задумчивый вид, похоже, занятый какими-то иными мыслями.

– Уже велено снарядить Глебова со стрельцами, – сказал Янов. – Молви слово, государь! – поклонился он ему, опасаясь его гнева за это самовольство.

Шуйский сухо похвалил за расторопность дьяков Разрядного приказа, всё так же о чём-то думая и рассеянно переводя глаза с одного лица на другое.

– Государь, лазутчики доносят из Калуги: Прокопий-де ссылается грамотами с Вором, – стал дальше зачитывать будничным голосом дьяк те же неприятные известия и так, будто собрал их с умыслом все вместе.

– Узнать и донести! Да пошли туда кого-нибудь! Что – мне думать самому об этом?! – сорвался Шуйский на раздражённый тон.

Он понял уловку дьяка. Тот всегда делает пакости ему вон из-за того молокососа, князя Ваньки Буйносова, каждый раз, когда тот оказывается рядом. Мстит этим, по-родственному, за безнадёжное отставание по местнической лествице от князей Буйносовых.

«Дерутся, всё время дерутся! Даже здесь, при мне!..»

В палату торопливо вошёл Никита и доложил: «Здесь, государь, Самсонов и с ним троицкий келарь!»

Затем, зажав пальцами длинные рукава кафтана, он потянулся в стойке, как дрессированный пёс, чем-то обиженный.

Шуйский недоумённо посмотрел на него: что это с ним такое? Сообразив же, о чём доложил дьяк, он странно подскочил в кресле, как будто собирался взлететь, и выпалил скороговоркой: «Зови, и поскорей! Прими – как полагается!»

Никита вышел из палаты и тут же вернулся с Самсоновым и его спутниками. Те, вступив в палату, поклонились царю.

Неопределённого цвета глаза Шуйского мельком скользнули по Самсонову, перескочили на Палицына и заблестели наигранно добродушной улыбкой.

– Отец Авраамий, как поживает святая обитель?

– Бог дал, понемногу встаём.

– Всё наладится, наладится! – быстро заговорил Шуйский. – Беды тяжкие уже позади! И обещаю – не вернутся! Вот мир снизойдёт на землю, и Троица обогатится нашими дарами!..

Келарь, от природы неулыбчивый и серьёзный, угрюмо взглянул на него и снова поклонился ему.

– Да будет благословенно твоё царство, великий князь! За щедростью государей обитель всегда множилась иноками!

– Да, да, Авраамий! Но сейчас тяжко! Ой, как тяжко живётся Московскому государству! – сокрушённым голосом проговорил Шуйский и от огорчения прихлопнул руками по коленкам. – Что и тебе известно!

– Утихнет рознь великая в народе, коль станет сообща земля, – не уступая ему в разговорчивости, не останавливался Авраамий; он догадался, что хочет Шуйский, и надеялся отделаться от него одним лишь сочувствием. – И опять придут к пастырю заблудшие овцы, пополнится казна твоя, и могуществом прирастёт царство…

Василий согласно промычал что-то, приглядываясь к нему и соображая, как бы приступить к делу, ради которого вытащил его из монастыря.

Авраамий уже разменял свои шесть десятков годин, отпущенных ему свыше. Он был могучего сложения, с длинной жиденькой русой бородкой и, несмотря на полноту, с худым аскетическим лицом. На его высокий лоб постоянно наползала монашеская скуфейка, и так же постоянно он поправлял её. С Василием Шуйским его связывала стародавняя история, ещё по опале Годунова, в ту пору правителя, при царе Фёдоре. Тому уже будет двадцать два годика… Падая под ударами правителя, Шуйские потянули за собой многих мелких людишек, увлекая, как в воронку, и правых, и виноватых, в которую угодил и он, Аверкий, из многочисленного служилого рода Палицыных. Они, Палицыны, вели своё начало от общего предка, который оставил после себя след на поле сражения громадной палицей и выехал из Литвы в Московию два века назад. Он же, в миру Аверкий Иванович, загремел, по недоразумению, с воеводства на Соловки. И там он постригся, ибо в миру ему на пропитание ничего не оставили: его вотчинки и поместья отписали в государеву казну. А через пять зим и лет оказался он в Троице-Сергиевой лавре с другими чернецами из Соловецкого монастыря: укреплять-де послали иссякнувшее в ней благочестие зело обмирщившихся старцев… Ещё Грозный под конец своих преславных лет, когда накатывал по кругу – по местам ежегодного паломничества великих князей, – замучил старцев надоедливыми вопросами, получит ли, сподобится ли его душа благодати, и с царской простотой говаривал, что-де оскудела благочестием Троица: вклады не дают, не пострижётся никто… Потом, как раз то было в первый год великого голода при Годунове, послали Авраамия в Богородицкий Свияжский монастырь, поглощённый экономией Троицким. Служил он там долго строителем, не братом, набрался уму-опыту на казначействе и на других монастырских ставках. А два года назад, как пришёл под Москву второй самозванец, Матюшка-то, вспомнил о нём Шуйский и захотел видеть келарем в Троице: место беспокойное, доля тяжкая, жизнь бессонная… Владения Троицы обширные: двадцать монастырей ходили под ней, две с половиной сотни сел, а деревень и пустошей – не перечесть… Одних только крепостных душ было свыше четырёх десятков тысяч… То же как целое государево войско!.. В сотнях городков и сёл были подворья, с приказчиками… Дело хлопотное, прибыльное, доходы громадные, за сотни тысяч рублей переваливают… Вот и следи за этим с умом да с толком… За всё время осады обители он безвыездно жил в Богоявленском монастыре – Троицком подворье – управлял из него делами обители. Здесь, в Кремле, на подворье, хранились монастырские запасы хлеба, казна и иные богатства, о которых Шуйский и не догадывался даже.

– Отец Авраамий, – искательно заглянул Василий ему в глаза, – государи московские в трудные годины всегда находили поддержку у Живоначальной Троицы. Ещё с тех времён как Бог благословил Сергия на заклад святой обители. И сейчас царство наше в большой нужде: от разорения поляком, смуты несказанной, какой не ведала Русская земля с татарского прихода. Надобность в деньгах и богатствах великая, кои нужны на потребу войска… И я обращаюсь к святой обители за помощью…

Василий Шуйский рано поседел, к своим пятидесяти восьми годам и облысел. Полный, круглолицый и подслеповатый, он часто страдал недомоганиями, верил в предсказания и тайно посещал пророчицу. Та заговаривала его, отводила порчу от дурного глаза и всяких иных напастей… На престол он угодил по иронии судьбы, заброшенный туда исторической суматохой. Не было у него ни царских манер, ни твёрдости характера, ни государственного ума. Мягкий и слезливый, в то же время мстительный и подозрительный, он был опытным интриганом и отличался от многих бояр и князей тем, что хорошо знал разные книжные премудрости.

Шуйский говорил долго, расписывая нужды государства и царской казны. Авраамий же сидел и сосредоточенно кивал головой, словно проникался его бедами.

– Государь, обитель Пресвятой Троицы в великом разорении, – пустился он в объяснения, когда Василий наконец выдохся. – Нет у нас иноков. Триста было – шестеро осталось. Все отдали души праведные за веру православную, истинную, греческого закона, и за Отечество. Плачем мы о них каждый божий день… Тебе доносили, должно, государь, что казна Троицы разорена от воровства казначея Иосифа Девочкина! – повысил он голос, вспомнив строптивого, неуживчивого казначея. – Да и Голохвастова в том вина немалая! – добавил он и протянул руку монастырскому приказчику: «Подай-ка свиток долговой».

– Государь, – обратился он снова к Шуйскому и развернул свиток, – за прошлые годины обитель не раз помогала казной Москве. Царю Борису заимообразно были даны пятнадцать тыщ четыреста рублей на ратных против Расстриги. Безбожник и вор, именуемый Гришкой Отрепьевым, насильно взял тридцать тыщ. Кроме того, двадцать тыщ были даны, – келарь глухо кашлянул и посмотрел на Шуйского, – тебе, государь… Разновременно, на ратные и государевы дела…

– Знаю, знаю, что сейчас об этом говорить! – недовольно поморщился Василий.

– Знамо, государь, а напомнить надобно, ибо то монастырской казне в убыток вышло. И в ней едва ли наберётся на возведение разбитых башен, стен и иных зданий. Да и новый архимандрит Дионисий [18]открыл ворота обители для сирых и калек: и на сей день обитель кормит, поит и одевает столь многих, как не бывало в иные времена.

Василий нетерпеливо завертелся в кресле. Ему не было никакого дела до монастыря и тех убогих, которых призрел и лечит сердобольный Дионисий. Ему нужны были деньги: царская казна была пуста. Платить иноземным наёмникам было нечем. Из Можайска же приходили тревожные вести: под Смоленском готовится войско для соединения с разрозненными полками тушинцев.

– Отец Авраамий, – начал он, – тяжёлые времена для обители миновали не только с помощью небесных сил. Но ворог силён и идёт снова на Москву. Казна же оскудела от великих расходов. Да как не стало племянника нашего – князя Михаила, так иноземец плату затребовал вперёд. И прошу я святую обитель: помочь государству и вере православной! – умоляюще сложил он руки и, казалось, вот-вот готов был встать на колени перед келарем.

Авраамий, почувствовав эту зависимость царя от него, от келаря, внутренне затрепетал, сложил на животе руки и пустился долго, витиевато и красочно говорить, чтобы отказать Шуйскому и в то же время продлить это своё торжество:

– Государь, обитель Сергия сильно обнищала от мора, что явился от тесноты, от скверной воды, от недостатков зелени и корений. В утробах гной пошёл у монастырских, зловонный дух, повсюду язвы. И жутко стало в обители. Лёжа гнили, ещё живые, по келиям – и ратные, и крестьяне… И умирали на дню по двадцать и по тридцать, а потом по пятьдесят и по сто. И множилась смерть от духа людей. И велий храм Пресвятой Богородицы честного и славного Успения наполнился мёртвыми. За могилу давали сперва по рублю за выкоп, по два, потом по четыре и по пять. Но некому было копать, и некому хоронить, и некому успокаивать. И хоронили в одну могилу по десяти, а потом и по двадцати… И померли в осаде Живоначалъной Троицы старцев, и ратных людей побито, и померло своею смертью от осадные немощи слуг, и служебников, и стрельцов, и казаков, и пушкарей, и затинщиков, и галичан, и датошных, и служилых людей две тысячи сто двадцать пять человек, опричь женского пола, недорослей, маломощных и старых…

Авраамий замолчал и посмотрел на Василия.

Тот сидел глубоко в кресле, по-старчески сморщился и плакал. В глазах у него, полных слёз, была видна искренняя скорбь о страданиях троицких сидельцев.

– Хорошо, отец Авраамий, хорошо! – сказал Василий, растроганный до умиления, утёр слёзы платком, который услужливо подал ему дьяк Никита, и громко высморкался. Просветлев лицом, он зябко поёжился, как будто в комнате было свежо, и повторил: – Хорошо!.. Обитель Сергия понесла великую нужду, и надобность в покое у неё немалая…

– Семён, проводи келаря! – строго велел он Самсонову. – А потом зайди – нужен будешь!

Палицын ушёл от царя уверенный в успехе своего визита, думая, что оградил Троицу от разорения, как неоднократно наказывал ему в отписках архимандрит. Келарь знал Шуйского, его чувствительную, слезливую натуру. Но он не предполагал, что тот поплачет, успокоится, отойдёт сердцем, а затем пошлёт в Богоявленский монастырь и в саму обитель дьяков со стрельцами. И те опишут и заберут всё самое ценное, что найдут. И по совету того же дьяка Янова отчеканит Шуйский более лёгкую монету, чтобы выжать из изъятого церковного серебра как можно больше денег для оплаты наёмникам.

Авраамий отписал Дионисию о своём визите к царю. Но его известие не успело дойти до Троицы, как туда с обозом нагрянул Самсонов.

Телеги прогрохотали по брёвнам мостков, вкатились в ворота Водяной башни и остановились у игуменской.

Дьяк перешагнул порог кельи архимандрита и громко поздоровался:

– Здорово, отче!

За ним туда же вошли приказчик и стрелецкий сотник.

– Доброго и тебе здравия, – сдержанно ответил Дионисий.

Самсонов прошёлся по тесной келье, окинул ироническим взглядом скудную обстановку. Затем он достал из-за пазухи грамоту и протянул Дионисию.

– Договорная запись великого князя Василия Ивановича Шуйского! Государь повелел забрать из монастыря деньги, золотые и серебряные кубки, всякие вещицы, что на потребу царской казне годны будут!

Дионисий побледнел, прижал к сердцу руку, опустился на лавочку и тихо пробормотал:

– Это святотатство… Обитель разоряли поляки, а теперь свои – православные… Когда же бог смилостивится и пошлёт нам успокоение?..

Дьяк равнодушно посмотрел на него.

– Это указ государя – и мы его исполним! Где казначей, ключи?.. Ну-ка, Андрюшка, сбегай, сыщи Гурия! – велел он приказчику.

– Не надо, – остановил его архимандрит. – Иноки сходят…

Самсонов принял по описи от казначея деньги, кубки и иконное окладное серебро, приказал погрузить всё на подводы. И обоз под охраной стрельцов покинул стены обители.

Вывозя из Троицкого монастыря казну, дьяк оставил там ропот и возмущение на царя Василия, который подрубил этим сам себе немалую опору.

Глава 7

Клушинское сражение

Для похода на Смоленск Василий Шуйский формировал под Можайском полки. Туда был послан Андрей Голицын со вторым воеводой Данилой Мезецким. На сход с ними из Погорелова Городища пришёл Василий Бутурлин с Григорием Пушкиным. Из Москвы по указу государя с полком выступили сокольничий Гаврило Пушкин и Якоб де ла Гарди. Но до Можайска наёмники де ла Гарди не дошли: они разбили на полпути стан и потребовали у Шуйского выплаты жалованья.

А под Можайском все с нетерпением ждали нового большого воеводу, гадая, кто же им будет. Наконец в начале июня к своей армии прибыл Дмитрий Шуйский и привёз с собой деньги и меха. Часть окладов он отослал де ла Гарди, с условием выдачи остального после соединения всего войска.

Известия о подготовке русских к походу на Смоленск дошли до короля Сигизмунда. И у него в ставке было решено: собрать под началом Жолкевского гусарские полки, раздробленные междоусобицами и разбросанные по разным городам, но представляющие немалую силу. В Вязьме обосновался полк Казановского. Впереди него, прикрывая дальние подступы к Смоленску, в Царёвом Займище укрепился Дуниковский, при нём было семьсот гусар и столько же пахоликов. В Шуйском расположился Зборовский с тремя тысячами тушинцев.

И вот в конце мая Жолкевский выступил из лагеря короля, чтобы создать из полков вольных гусар заслон русским на пути к Смоленску и одновременно освободить гарнизон крепости Белой, которую осаждали наёмники во главе с Эвертом Горном и полком Якова Барятинского. Когда Горн и Барятинский узнали от лазутчиков о движении его войска, они сняли осаду и стали отходить ко Ржеву. Жолкевский послал за ними в погоню из-под Вязьмы полк Млоцкого, придав ему ещё две тысячи казаков Заруцкого. Но стрельцы и шведы бежали так быстро, что гусарам удалось настичь только отставшие отряды. Они частью погромили их, а частью захватили в плен. Подо Ржевом Горн и Барятинский соединились с полком Ивана Хованского и ушли в Можайск. В ответ на этот поход Жолкевского Дмитрий Шуйский послал под Царёво Займище Валуева с ратниками. Валуеву было приказано занять городок и держать его до подхода главных сил. К Царёву Займищу Валуев пришёл с нарядом и двумя тысячами пеших воинов, покрыв скорым маршем сто пятьдесят вёрст от Волока Ламского. На соединение с ним из-под Можайска двинулся Фёдор Елецкий с полутысячей конных. При их приближении к городку Дуниковский оставил его и отступил в Шуйское, к Зборовскому. Через два дня туда же подошёл Жолкевский с двумя тысячами гусар и тоже разбил лагерь неподалёку от Зборовского. Вслед за ним пришли два полка вольных казаков Ивашина и Пясковского.

Устроив стан, Жолкевский вызвал к себе в палатку тлуматского старосту Николая Гербурта, двоюродного брата своей жены, и велел сходить к Зборовскому: переговорить с ним, будет ли тот сражаться под знаменем короля.

От тушинцев Гербурт вернулся ни с чем. Там его даже не стали слушать, а попросту выставили из лагеря.

– Они не намерены воевать. Говорят, король не выплатил обещанное жалованье даже за четверть. Пан Станислав, не советую туда ехать. Гусары не пойдут с вами на коло, чтобы не оскорблять отказом вашу честь.

– Пан гетман, не мешало хотя бы забрать с собой казаков Ивашина, – посоветовал Жолкевскому полковник Николай Струсь.

В таборах вольных казаков осел всякого рода сброд, ищущий лёгкой наживы. В критической ситуации они могли не только подвести, но и были бы опасны.

И Жолкевский резко отказался от них: «Плохо с такими в бою! Оставьте и этих в покое!»

Он свернул лагерь, двинулся в сторону Царёва Займища, но не дошёл до него и приказал разбить новый стан. Сам же он, взяв тысячу всадников, пошёл осмотреть городок и разведать местность.

* * *

В это время Валуев, подгоняя воинов, спешно ставил острожек. Он был неутомим, подбадривал, ругал и торопил всех, зная о большой опасности, что накапливалась неподалёку, о которой ему непрерывно доносили дозорные.

Острожек рубили с четырьмя башнями, ставили под прикрытием густого, непроходимого для конницы леса, что вплотную примыкал к острожку слева и позади. Справа от него находилось обширное топкое болото, а перед ним простиралось поросшее яркими луговыми цветами поле. Оно тянулось до самой плотины, которая перегораживала неглубокую, но илистую речушку Сеж. На ней некогда был огромный пруд, сейчас спущенный, за ним раскинулся сам городок Царёво Займище. Наиболее опасный открытый участок перед острожком Валуев велел одёрнуть частоколом из брёвен, а со стороны леса заметать тыном.

Дав этот наказ сотникам, он поехал с Фёдором Елецким в городок. Когда он вернулся назад, вокруг острожка уже высился земляной вал, а впереди него, со стороны поля, зиял глубокий ров. Стрельцы и даточные заканчивали возводить сторожевые башни. Из леса же, покрикивая на лошадей, казаки подтаскивали брёвна. Слышались возбуждённые голоса и громкий перестук топоров.

Григорий осмотрел острожек, работой остался недоволен: по бокам и со стороны леса острожек укрепили слабо. Немного успокаивало то, что успели срубить башни. Они придавали острожку внушительный вид. Но всё равно душа была не на месте. И он, распекая сотников, забегал вокруг острожка, стал тыкать пальцем в их огрехи.

– А это что?! Кто рубил?! Какой…?! Почему так?..

В этот момент к нему подошёл Тухачевский и подтолкнул вперёд служилого:

– Перебежчик от поляков! Говорит, сюда подошёл коронный гетман!

Валуев, невольно обратив внимание на большие мозолистые руки перебежчика, грубо спросил его:

– Кто такой?!

– Из ярославских, сын боярский, – дрогнув голосом, ответил тот.

– За что же ты, дерьмо собачье, поляку продался?!

Перебежчик смолчал, однако глаза не опустил перед хмурым воеводой.

– Где гетман?

– Разбил стан: отсюда вёрст с пятнадцать будет…

В это время со стороны городка послышался крик, и на широкую равнину выскочил всадник. Он быстро покрыл расстояние от плотины до острожка, подлетел к Валуеву и выпалил:

– Поляк идёт! Конные – гусары!

– Ты что караул орёшь, как на майдане! – одёрнул Григорий его и обернулся к Елецкому: – Ну что, князь Фёдор?

Елецкий всё понял и согласно кивнул головой: «Давай!»

– Гони в городок, – приказал Валуев Тухачевскому. – И передай Корнейке, пускай поджигает его к чёртовой матери! Дуй вот с ним! – похлопал он рукой по холке коня боярского сына, прискакавшего с плотины. – И без паники у меня! – погрозил он им кулаком.

Яков вскинулся в седло, сорвал в галоп своего мерина и пошёл к плотине, слыша за собой топот копыт коня и горячее дыхание боярского сына. Они прошли мост и скрылись на другой стороне реки.

Вскоре из городка к небу потянулись клубы дыма. И стрельцы, поджигая за собой избы, отошли за плотину. Маленький городок не успел выгореть, как там, в просветах дыма, показался передовой разъезд гусар. Они погарцевали у русских на виду и исчезли. Вслед за тем к плотине подошёл большой отряд всадников.

Валуев и Елецкий при виде крупной силы неприятеля подняли всех воинов в сёдла и выступили навстречу ему. Конные стрельцы и гусары сошлись на плотине. Стрельцы оттеснили гусар, выбили их за плотину и пустились преследовать их.

– Назад, назад! – вдруг понеслось по рядам русских, увлечённых погоней. – Валуев приказал отходить!.. Назад – к острожку!..

– Григорий, ты что – сдурел?! – подскакал Елецкий к Валуеву. – Гусары бегут! Вперёд, только вперёд!

– Куда?! – вспылил Валуев. – Там же коронный гетман – засада! Побьют, как…!

Валуев знал, что это не простой противник, впереди может быть всякое, поэтому велел разобрать добротный мост через плотину, отрезая острожек от городка.

На следующий день Жолкевский подошёл уже с основным войском к выжженному городку и встал на высотах перед ним. К плотине он выслал пехоту, остальным велел занять позиции на пепелище городка. Полк казаков Заруцкого он расположил подле речки, ниже городка, у самого болота. Ивана Салтыкова и Ураз-Мухаммеда с их воинами он оставил при себе. Не отпускал он также от себя Урусова с его ногайцами. Войско изготовилось к бою, но Жолкевский не спешил отдавать приказ о переходе через плотину.

– Передай пану Струсю и Казановскому: в стычки не ввязываться, – приказал он вестовому. – Стоять, ждать темноты.

Он подозревал, что русские приготовили какую-нибудь хитрость. Они не могли воевать без этого. И он велел наблюдать за местностью около плотины и за ней.

Но разрушенная плотина выглядела обезлюдевшей.

«Это не в их правилах, – решил он. – Они обязательно попытались бы отстоять её».

Вдали, у леса, виднелся острожек. На той же стороне речки, ниже плотины, тянулся густой кустарник. Он закрывал берег и часть луга.

«Вот там я бы и укрыл пехоту. И она ударила бы во фланг наступающим», – подумал он, ставя себя на место Валуева.

– Наблюдать вон за тем кустарником! – распорядился он. – И стоять – на плотину ни шагу!..

Да, действительно, Валуев подготовил Жолкевскому сюрприз, засаду. Два десятка стрельцов сидели в промоинах подле плотины, не менее сотни затаилось в кустарнике.

Время тянулось медленно, до ночи было далеко. Солнце припекало, и стрельцы изнывали от жары и тоски.

Вот один из них подхватил самопал, вылез из промоины, стремительно, как заяц, проскочил к приятелю и плюхнулся рядом с ним.

Стрельцы засмеялись, повеселели, загораясь от его прыти. Вскоре побежали и другие…

– 3убы вышибу, стервецы! – прорычал Валуев и громко выругался, увидев, что стрельцы не выдержали томительной сидки и выдали себя.

Стрельцов в промоинах заметили с польской стороны. Эта засада меняла планы Жолкевского. Он решил очистить плотину от русских ещё до ночи и вызвал к себе Заруцкого.

– Пан Иван, пройди выше плотины и ударь в тыл засаде, – стал он объяснять ему. – Оттуда они не ожидают нападения…

– Добро, пан гетман! – сухо сказал Заруцкий и уехал к своему полку.

Там он отобрал нужных для такого дела казаков. Хоронясь за кустарником, он прошёл с ними к плотине, перебрался на её другую сторону по дну спущенного пруда. Там он собрал в кучу казаков и с криком: «За мной!» – бросился с саблей к промоине, где сидели стрельцы.

Неожиданная атака казаков ошеломила тех… И они побежали в кустарник. За ними устремились казаки. Стрельцы, которые сидели за кустарником, тоже побежали, когда увидели бегущих из промоин своих товарищей, а за ними донских казаков.

– Немедленно выводите за плотину пехоту! – приказал Жолкевский полковнику Вейеру.

За плотиной тем временем поднялась паника, и стрельцы толпой ринулись к острожку.

Валуев чуть не взвыл в бешенстве оттого, что натворила засада, и тут же вывел из острожка пехоту и конницу, чтобы спасти от гибели бегущих.

Трёхтысячное войско русских столкнулось с жолнерами и казаками, стало теснить их к плотине. И те медленно покатились назад.

– Куда, куда?.. Стоять! – заметался по полю Заруцкий.

У плотины всё смешалось. Стрельцы прижали к ней неприятеля и попытались сбросить его в речку. Но жолнеры и донские казаки упёрлись и стояли.

– Пан Николай, немедля наведите мост и перекиньте к ним на помощь гусар! – приказал Жолкевский полковнику Струсю; он опасался, что пехотинцы не выстоят долго.

И на плотину двинулись мастеровые: застучали топоры, замелькали брёвна и доски. Через десяток минут мост был готов, и по нему на ту сторону пошли тяжеловооружённые, закованные в панцири всадники. Они ощетинились копьями и атаковали пехотинцев Валуева. Стрельцы под их ударом сломались и побежали к острожку, а гусары легко настигали их и сшибали, сшибали копьями… На подходе к острожку гусары напоролись на залп полковых пищалей. Их густо осыпало картечью, и они откатились назад.

Валуев воспользовался этим, быстро завёл своих воинов за стены и укрепился.

В свою очередь, свободно почувствовал себя и Жолкевский. Это сражение, непредвиденное, чуть было не обернулось для него большими потерями. Вечером он ушёл назад в свой лагерь. Для охраны же занятой плотины он оставил большой отряд пехоты и конных. На другой день, вернувшись под Царёво Займище, он перешёл плотину, обогнул с войском острожек и раскинул позади него лагерь. Так он отрезал Валуеву путь к отступлению на Можайск. В тот же день к нему подошёл полк Зборовского. В ставку гетмана полковник явился с ротмистрами и у его палатки попросил его поручика доложить о себе.

– Проходите, панове! – пригласил Жолкевский тушинцев, когда они вошли к нему.

Быстро окинув их взглядом, он уловил перемену в их настроении, спросил:

– Что привело вас ко мне?

– Пан гетман, гусары раскаиваются, что оставили вашу милость в трудную минуту, – сообщил ему Зборовский. – Просят забыть размолвку и приглашают на коло!

– Хорошо, панове, я приеду! – заверил Жолкевский тушинцев.

Для встречи с ним гусары собрались на большой лесной поляне и его появление приветствовали громкими криками.

– Панове, – обратился Жолкевский к гусарам, – принимая вашу помощь, я хочу напомнить: его величество обещал платить вам за службу, начиная с ухода от Димитрия. Вперёд он никогда не платил и платить не имеет права. Это выходит за рамки общевойскового соглашения и будет несправедливо по отношению ко всему королевскому войску…

Он прошёлся глазами по рядам гусар.

– Хотелось бы думать, что мы и другое одинаково понимаем с вами… Республика находится в тяжёлом положении… Валахию и Молдавию постоянно грабят набегами турки и крымские татары. На севере в боевой готовности стоят войска шведов. При малейшем ослаблении нашего государства они тут же отторгнут Ливонию. Поэтому, панове, король возлагает в войне с Московией большие надежды на вас, опытных воинов, преданных своей родине! Её же он начал для укрепления могущества нашей с вами родины, Посполитой!..

К себе в ставку он вернулся в хорошем расположении духа.

На военном совете полковых начальников объединённого войска он прямо спросил их, что делать с острожком, что они думают об этом.

– Брать их надо немедленно! – громко заговорил Дуниковский. – Пока напуганы! Окопаются – не выбьем!

Резко повернув голову в его сторону, он посмотрел с вызовом на него, на гетмана, ожидая, как он отреагирует на это предложение.

– Да, русские хорошо дерутся в окопах, – согласился с ним Жолкевский. – В этом пан Дуниковский прав. Но при штурме мы понесём большие потери. Перебежчики говорят, Валуев пришёл с малым запасом. Дня за три всё съедят. Кроме того, мы отрежем их острожками от воды. Вот так, панове, считаю, будет вернее!..

За два дня они построили шесть маленьких острожков и обложили Валуева, как медведя в берлоге: перекрыли ему все пути к воде.

Всё это время Жолкевский интенсивно собирал сведения и о войске Шуйского.

В стан к нему в очередной раз пахолики привели из дозора пленных, по виду – мелких служилых. Те по неопытности забрели далеко от своего войска, да не в ту сторону, и угодили прямо в руки пахоликам.

Их допросили. И они сообщили, что Дмитрий Шуйский только что соединился с наёмным войском де ла Гарди.

После полудня же в стан гетмана прискакал ротмистр Бобовский с гусарами. Они уходили разъездом по Можайской дороге. Вместе с ними прискакали несколько шведов из войска де ла Гарди. Наёмники пробирались под Вязьму. Там, как они слышали, стояли полки короля. И они собирались перекинуться на его сторону, к своему королю Сигизмунду из шведского дома Вазов, и в пути наткнулись на гусар.

У палатки гетмана они спешились.

– Перебежчики, пан гетман! – доложил Бобовский, когда пахолики впустили его в палатку гетмана. – Из войска де ла Гарди. Желают служить его величеству!

– Пусти.

Гусары ввели в палатку наёмников. Тех допросили, и они подтвердили показания русских пленных.

И вот все эти сведения стекались к гетману.

В этот же день Жолкевский собрал всех полковников у себя в ставке, огласил последнюю новость и попросил их высказаться.

– Шуйский не пойдёт на открытое сражение, – заявил Зборовский. – Будет теснить нас острожками…

Его поддержали Струсь и пан Балабан: «Зачем им драться в поле? Они вынудят нас и так уйти!»

– Иван, ты что отмалчиваешься? – спросил Жолкевский своего зятя Даниловича, мужа старшей дочери Софьи.

– Вы хотите услышать мое мнение? Дмитрий Шуйский – не Скопин. На его стороне большой перевес сил, и он не будет осторожничать.

– Да, но попытается, проигрывая, укрепиться! – возразил ему Казановский.

– А вот этого нельзя допустить!..

– Для нас большая помеха – Валуев, – напомнил всем князь Парыцкий. – Уйдём на Шуйского – ударит из острожка!

Жолкевский выслушал всех, подчеркнул позиции полковников:

– Итак, панове, либо укрепляем лагерь и ждём подхода Шуйского. Для проверки боем вышлем передовые отряды. Либо идём навстречу ему и навязываем сражение, когда он этого не ждёт! Господа, о своём решении я сообщу позже. Ждать моего приказа! Полкам и станицам быть готовыми выступить в любую минуту.

Полковники разошлись.

Он же прилёг на походную койку, чтобы отдохнуть перед ночным походом. У него не было сомнения, выступать или нет. В этом его укрепил и совет военачальников. Впереди, до рассвета, предстоял бросок и с марша атака. Он предвидел, что будет тяжёлое, с большими потерями сражение. Нужно будет не только выстоять, но и заставить противника бежать с поля боя.

Он был далеко не молод: ему было уже шестьдесят три года. Однако выглядел он моложаво, был подтянутым, хотя как ни бодрился, а возраст всё равно давал себя знать. Отчасти спасала старая закалка. Да и сейчас, при удобном случае, он садился на коня, не пренебрегал фехтованием и пешей ходьбой. К этому он приучил себя ещё с юности, в немалой степени из-за слабого здоровья.

Он заворочался на походной койке, чувствуя усталость и не в состоянии заснуть. В памяти, будоража, всплывали картины прошлого…

* * *

Войско Дмитрия Шуйского выступило из-под Можайска и двинулось на Ржев, чтобы обойти с севера укрепившиеся в городках по Смоленской дороге польские гарнизоны и так выйти к Смоленску. Когда же князю Дмитрию донесли, что Валуева в Царёвом Займище осадил Жолкевский, то он распорядился идти на помощь Валуеву. Войско резко повернуло на юг и двинулось просёлочными дорогами на Царёво Займище. На третий день пути полки Дмитрия Шуйского, измотанные жарой и топкими лесными дорогами, выползли наконец-то из лесной чащи на широкую равнину. Тут, подле леса, стояла какая-то деревушка, совершенно пустая. Задолго до их подхода крестьяне бежали в глухой лес: с женщинами, детьми, скотом и житейским хламом.

Подле этой деревушки, называемой Клушино, как донесли ему, князь Дмитрий и разбил свой лагерь. В утомлённом дневным переходом войске никто не стал возиться с укреплениями. Наспех обнесли рогатками только воеводские шатры да кое-как обозы, и то со стороны, где встали лагерем наёмники.

Вечером к Шуйскому на ужин явился с офицерами де ла Гарди. Удивившись беспечности, с какой русские расположились на ночлег, он осуждающе покачал головой, что-то насмешливо проронил по-шведски, отчего его спутники заухмылялись.

Большой шатёр князя Дмитрия, куда они вошли, весь был выстлан персидскими коврами. Воздух же внутри шатра благоухал ароматом восточных пряностей. Посреди шатра стоял роскошный стол. Подле него выстроились рядком лавки. А в переднем углу, у стола, возвышалось кресло, обитое алым бархатом. В этом кресле сидел Шуйский на подушечке из норников, в небрежно накинутом шёлковом кафтане, украшенном гурмыцким жемчугом[19]. Дородный, с кольцами на руках, среди которых сразу бросался в глаза массивный перстень с редким синим льяником, он походил на средиземноморского сибарита. Немножко нос, однако, подкачал, белее была кожа. К тому же подле кресла, на шестке, болтался сиротливой тряпкой лик православного Николы.

На столе шеренгой выстроились серебряные блюда с пирогами со всякой начинкой, бог знает с чем ещё. Горками лежали огромные куски копчёностей. Здесь же были звенья осетрины, а в ковшиках пузырилась красная и чёрная икра.

Два стольника встречали и рассаживали гостей.

И вот только здесь наконец-то свиделся Гаврило Григорьевич Пушкин со своим братом Григорием, после того как только что наёмники соединились с Шуйским. За стол они уселись вместе.

– Ты что – чесотка напала? – толкнул его в бок Григорий, когда он нервно заскрёб бороду.

Гаврило Григорьевич односложно отговорился: на душе-де скверно.

– Князь Андрей, ты генерала-то угощай! – крикнул Шуйский Голицыну, который сидел на другом конце стола рядом с де ла Гарди. – Для того ведь и посажен!..

К столу подали по чарке водки.

– Якоб Пунтосович, рады ли воины государеву жалованью? – спросил князь Дмитрий генерала.

Он не доверял ему из-за его прошлой близости со Скопиным.

– Веселятся, Дмитрий Иванович! – ответил де ла Гарди. – Поклоны бьют великому московскому князю!

«Врёт, пёс!» – проскользнуло у князя Дмитрия, и он, чтобы скрыть эти свои мысли, с заискивающей улыбкой спросил его:

– Мужество их, стало быть, увидим в сражении, а?

– Искуснее шведских мушкетёров нет в пешем бою! – уверенно заявил де ла Гарди, хотя и уловил в его голосе скрытую неприязнь.

Князь Дмитрий понял, что генерал догадался о его отношении к нему, быстро встал и поднял кубок: «Господа, предлагаю тост за генерала и его офицеров!»

Он выпил вино, поклонился де ла Гарди и снова сел в своё кресло, аккуратно расправив складки шёлкового кафтана.

Де ла Гарди тут же поднесли кубок с вином. И он тоже поднял его за здоровье Шуйского, поклонился ему, но вяло и равнодушно.

Его мысли перескочили на Жолкевского. И у него зародилась шальная затея: написать тому дружескую записку по-русски: иду, мол, на вы! – и отправить с гонцом. Он усмехнулся и оставил эту затею.

Рядом с ним, подвыпив, завозились воеводы.

– Душа моя, Иван Андреевич, ты что горюнишься? – обнял одной рукой Яков Барятинский князя Хованского. – Веселись! С поляком не скоро столкнёмся. Гетману сейчас не до нас!

Князь Иван легонько отстранился от него, и рука Барятинского безвольно упала, как мягкая и толстая плеть.

– Ему хотя бы Валуева взять, – задумчиво обронил Данило Мезецкий, покручивая тонкими, но сильными пальцами кудрявую бородку и не замечая ничего вокруг.

Он, князь Данило, был старшим сыном князя Ивана Мезецкого. А тот-то дослужился даже до боярства при Грозном, был способным в дворцовых и посольских делах. Сам же князь Данило ходил не так давно в любимцах у Бориса Годунова. Он, средних лет, уже полнеющий, был высокий ростом и внешне броский.

– Мы Григория Леонтьевича не отдадим! – пьяно выкрикнул Барятинский и повёл широко руками, словно хотел защитить находящегося сейчас где-то далеко от них Валуева. – Гетмана прижмём – побежит к Смоленску! Ха-ха-ха!

– Якоб Пунтосович, а каков гетман как противник? – поспешно спросил Андрей Голицын генерала, чтобы отвлечь его от того, что происходило в шатре: ему было неловко за своих…

За столом все сразу замолчали и обернулись в сторону генерала.

Де ла Гарди пробежал взглядом по лицам воевод, невольно сравнил подтянутого и подвижного Жолкевского с ними, русскими воеводами: широкими в поясе, бородатыми и от этого выглядевшими дремучими.

– В сражениях ещё никому не удавалось нанести ему урон… Под Валмером в столкновении с польской армией удача отвернулась от шведов, и я попал в плен вместе с генералом Карлом Гилленгиёльмом. И там пробыл два года. Гетман как мог поддерживал меня всё это время. А на прощание, в знак расположения, он подарил мне рысью шубу. Я же собираюсь отдарить его собольей. Как говорят у вас: долг платежом красен!.. Вот я и полагаю, что завтра мы пленим его! Для этого я и приготовил соболью шубу!

В шатре все громко засмеялись.

– Дмитрий Иванович, ты счастливый человек! – с пафосом воскликнул де ла Гарди.

На лице у Шуйского мелькнула самодовольная улыбка.

«Попался, клюнул! На такое-то!» – удивился и мысленно усмехнулся де ла Гарди.

* * *

Чтобы не вызывать подозрений у Валуева, на шанцах под острожком жолнеры поделали чучела из веток и конопли. Не стали прекращать они и земляные осадные работы, возились с ними только для видимости. Уходящие с гетманом роты снялись с позиций и присоединились к нему.

Из лагеря полки выступили тихо, без барабанного боя, со свёрнутыми знаменами. Они прошли по Можайской дороге вёрст пятнадцать, свернули на север и двинулись по какой-то глухой лесной дороге. Жолкевский ехал в крытой повозке вслед за полком Януша Парыцкого. За ним шёл гусарский полк Струся. Далее двигался Зборовский с тушинцами, две сотни ногайских татар Урусова. С большой массой конных был Ураз-Мухаммед. Затем шёл отряд Ивана Салтыкова и донские казаки с Заруцким. Позади всех тащились пехотинцы Людвига Вейера с двумя фальконетами и всё больше и больше отставали, чем дальше уходило войско.

Когда наступила короткая июньская ночь, войско прошло более половины пути. Темнота замедлила, но не остановила его продвижение.

На рассвете головной отряд подошёл к опушке леса и остановился.

Жолкевский вылез из повозки, пересел на коня и выехал с полковниками на опушку.

Впереди, на противоположной стороне широкой равнины, лежала деревушка, а подле неё лагерем раскинулись русские полки. Ни вдали, ни вблизи деревушки нигде не было разъездов и не заметно было ни малейшего движения. Только у редких сторожевых костров дремали часовые.

Это было невероятно и настораживало. Казалось, там, где было русское войско, отдыхает какой-то великан: самоуверенный, вызывающий и даже не скрывает своей силы…

И у Жолкевского в груди на мгновение что-то дрогнуло, но только на мгновение. Он отдал команду, и роты стали выходить одна за другой из леса и расползаться по обе стороны дороги так, словно из чащи вытекал поток. Накапливаясь на опушке, он, будто какой-то раствор, стал густеть и кристаллизоваться в строгий порядок. Вскоре все роты выстроились, прикрытые с тыла густым пихтовым лесом. На правом крыле приготовился к бою полк Зборовского. За ним, в боковых и запасных колоннах, расположились полки Дуниковского и Казановского. На левый фланг выдвинулись гусары Николая Струся. За ними встал гетманский полк под началом князя Парыцкого. Он разбился также по двум колоннам. Здесь же, сбоку у кустарника, кучно столпились погребещенские казаки и донцы Заруцкого. И в резерве у него, как ни тасовал Жолкевский своё войско, осталась одна-единственная рота гусар и ногайцы Урусова и касимовцы Ураз-Мухаммеда. Да ещё была горстка русских под началом Ивана Салтыкова, те, которые ушли к Смоленску, к королю, из-под Иосифова монастыря, когда его ещё в мае осаждал Валуев.

По полкам пошли ксендзы, благословляя воинов. Вслед за ними вдоль полков двинулся и сам Жолкевский. Он придирчиво осматривал ряды воинов, тянул время и надеялся, что вот-вот подойдёт с пушками пехота. Медлительность с разворачиванием войска и задержка фальконетов, которые затерялись где-то в лесу, начинали беспокоить его. Он объехал полки и вернулся на левый фланг. Там стояли его роты, его гусары, которых он знал почти поимённо. Это были опытные воины, он верил в них, знал, что они не растеряются, выстоят, как бы ни складывалось дело на поле.

– Ты что не весел, Януш? – крикнул он ротмистру Немчинскому, который торчал в первом ряду гусар. – Сейчас такое пойдёт – только отмахивайся! Глянь на Маскевича!.. Не так ли, поручик? – спросил он молодого, броского, с осанистой выправкой гусара; уже не раз он невольно замечал его на поле боя.

– Пан гетман, он всегда такой, если за ночь накачается не на той кобыле! – задорно откликнулся тот и восторженно закрутил головой, переглядываясь со своими товарищами, польщённый вниманием коронного гетмана.

Гусары заметили улыбку на лице гетмана и дружно захохотали.

Жолкевский выждал, когда утихнет смех, приподнялся на стременах и бросил в ряды воинов:

– Панове, во имя Польши постоим и добудем победу!.. Но, мальчики мои, вы родине живыми нужны!.. Слава гусарам!

Над войском волной покатилось: «Слава, слава!» – провожая Жолкевского.

Он же отвернул в сторону коня, обогнул полки и поднялся на возвышение позади войска, где устроил ставку. Отсюда, с высоты, взору открывалась полностью вся равнина и стан русского войска. Сейчас он был похож на развороченный муравейник. В нём метались всадники и бегали пешие, укрепляли телегами и рогатками лагерь и деревушку. А ближе к их войску стояла ещё одна деревушка, обнесённая длинными плетнями.

– Немедленно убрать их! – приказал он полковнику Струсю. – Сожгите, очистите место для конницы. Если за ними укроется пехота, то наделает беды! Действуйте, действуйте!.. Время теряем! – с сожалением в голосе произнёс он…

В войске Шуйского появление неприятеля оказалось неожиданным для всех. Поднялась суматоха. Воеводы спешно собрали полки и повели их на позиции. Никто не понимал, что происходит. Почему войско гетмана, немногочисленное и компактное, стоит здесь, перед ними, собирается нападать. Но из-за чего-то не делает этого!.. Там, в войске гетмана, как будто что-то выжидали. И этим приводили всех в русском стане в ещё большее замешательство.

Сгоряча, в растерянности, князь Дмитрий поставил в центре всего войска конных и пеших в одном строю. Этим он не укрепил пехоту, но связал маневренность конницы. На левое крыло, против гусар Зборовского, выдвинулась конница Андрея Голицына. На открытом месте, перед деревушкой, она оказалась уязвимой с фланга. Чтобы защитить её, Шуйский распорядился поставить за ней пехоту. На правом же крыле, у де ла Гарди, наоборот, вперёд вышли мушкетёры и засели за плетнями. Как раз напротив полка Струся. А позади них встали конные.

Около семи часов утра над полками гетмана запели трубы и гулко ударили барабаны. Отзвуки этого сигнала к общему наступлению отразились от стены леса и пронеслись над рядами воинов.

И все напряжённо замерли перед битвой…

Первыми в дело вступили гусары Зборовского. Конница Голицына дала по ним залп и стала отходить, чтобы перезарядить пищали. Гусары не дали им сделать это, обрушились на них с копьями наперевес. Конники Голицына повернули вспять, налетели на стоявшие позади них свои же пешие сотни и потоптали их. Те смешались и устремились к своему стану…

Захваченный этим потоком бегущих, князь Дмитрий не успел моргнуть глазом, как оказался в деревушке. И только там он перевёл дух, почувствовав себя в безопасности.

– Гаврило Григорьевич, где Барятинский?! – крикнул он сокольничему, недоумевая, почему тот здесь, а не с наёмниками. – Ах, пёс…, растудыт! Его люди первыми побежали! Найди хоть из-под земли!

– С Барятинским беда – на поле остался! – прохрипел Пушкин, гарцуя на коне в окружении своих холопов.

– Сыскать! И узнай, что у Голицына! Стоит ли?.. Хотя нет, этим займётся Аргамаков!..

В деревушку мало-помалу стали стекаться воины, которые разбежались было по сторонам. Вскоре набралось тысяч пять пеших. Они засели за телегами и стали обороняться от Зборовского. А тот кружил с гусарами вокруг них. Он не решался пешить людей для приступа: боялся больших потерь.

Постепенно для Шуйского начали проясняться последствия первого удара тяжёлой польской конницы. Весь левый фланг его войска оказался смятым. И лишь в центре поля ещё стояла конница Голицына, которую подпирали с правой стороны шведы.

А в это время гусары получили хороший отпор от мушкетёров, когда столкнулись с наёмниками де ла Гарди: те встретили их дружным залпом. Тогда Струсь отвёл свой полк, затем снова бросил его на шведов. Гусары прорвались через проходы в плетнях под градом пуль с двух сторон и тут же столкнулись с конными англичанами и французами. Те ударили навстречу им и выбили их назад. Ещё не раз водил гусар в атаку полковник – и всё безуспешно… Бой за плетни продолжался долго. И каждый раз после наскока гусары откатывались назад с уроном для себя. Положение опасно затягивалось. И Струсь обратился за помощью к гетману.

– Что, он так и не убрал эти чёртовы плетни? – раздражённым встретил Жолкевский вестовых полковника. – Я же приказал ему!..

Он опасался, что русские опомнятся, соберут разбежавшиеся полки и всё пойдёт тогда по-другому. И как только пехотинцы с пушками выползли наконец-то из леса, он тут же послал их к Струсю.

Пушкари вышли на левый фланг, саженей за сто до плетней развернули фальконеты, ударили по плетням картечью. И сразу же туда устремились пехотинцы. Залп картечи накрыл наёмников. Они запаниковали, а когда перед ними появилась смело наступающая польская пехота, то они побежали из-за плетней.

Струсь, теперь уже уверенный в успехе, снова поднял в атаку гусар на конных французов и англичан. Те, под натиском тяжеловооружённых латников, стали отходить к своему лагерю. Не отпуская их, гусары ворвались в их лагерь вслед за ними. Спасаясь от них, наёмники проскочили через свой лагерь и рассыпались в стороны. Вместе со всеми из лагеря бежали де ла Гарди и Горн.

В погоне за ними гусары тоже проскочили через их лагерь. И этим сразу воспользовались три тысячи пеших наёмников, стоявших в стороне, не участвуя в деле. Они заняли опустевший лагерь и приготовились к обороне.

Гусары оправились от азарта погони, вернулись к лагерю наёмников и оказались перед свежими ротами, которые засели за козлами. Взбешённый Струсь кинул на них свой полк и был отброшен залпом из мушкетов.

Сражение шло уже четыре часа. Гусары переломали копья, устали и начали выдыхаться.

Резервов же у Жолкевского не осталось, заменить полки свежими было нечем. Ситуация становилась критической. Он столкнул с поля боя Шуйского, но не получил окончательной победы.

– Мирослав, скачи живо к Струсю! Пусть он пугнёт шведов! – приказал он поручику. – Ложно атакует! Мои роты пойдут справа! Но в бой не ввязываться! Передай ему: надо вынудить их отпасть от Шуйского!

Мирослав и с ним его приятель Любомир ускакали на левый фланг. А роты гетмана обошли деревушку с засевшей там пехотой Шуйского и подступили вплотную к лагерю наёмников. Слева, от леса, туда же придвинулся полк Струся. И они взяли наёмников в клещи. Прошло немного времени, и оттуда, из лагеря, к гусарам стали переходить мушкетёры.

От шведов Мирослав и Любомир вернулись к Жолкевскому с парламентёрами.

– Пан гетман, де ла Гарди и Горн бежали! – сообщил один из парламентёров, кирасир, закованный наглухо в латы. – Командование войском принял полковник Линке. Он предлагает переговоры. Хотел бы обсудить условия, которые удовлетворили бы и наших воинов…

Жолкевский велел Мирославу тут же лететь обратно в стан Линке и привезти условия сдачи наёмников. Мирослав и Любомир снова ускакали к шведам и вскоре вернулись назад. Линке просил у гетмана гарантии безопасности наёмникам и сохранения личного имущества в обмен на то, что они не будут служить ни царю Василию, ни самозванцу, не будут выступать и против короля. Жолкевский быстро оформил договор в письменном виде и отправил посыльных назад к шведам. Линке под присягой подписал договор. За ним его подписали капитаны наёмников…

Русские же, которые оказались в деревушке вместе с князем Дмитрием, укрепились со всех сторон телегами и козлами, стояли в обороне и успешно отбивали мелкие приступы Зборовского. Атаки на деревушку следовали одна за другой и уже длились два часа. Наконец гусары отошли, оставили её в покое.

В середине дня в деревушку прибежали из стана наёмников два шведа. И Гаврило Григорьевич тут же ввалился с ними в избу к Шуйскому, где тот в это время сидел и что-то обсуждал с Боборыкиным и дьяком Алексеем Аргамаковым.

– Дмитрий Иванович, от шведов – гонцы!

– Что ещё?! – паническим голосом вскрикнул князь Дмитрий, увидев растерянное выражение на лице сокольничего. Вид у него был подавленный. Он потерял представление о происходящем на поле боя, не знал, что делать, и готов был ухватиться за любую подсказанную мысль.

– Шведы договариваются с Жолкевским о сдаче!..

На упитанных, обвисших щеках князя Дмитрия выступил болезненный румянец.

– Измена! – взвизгнул он, не дослушав сокольничего. – Где Голицын?! Де ла Гарди где?!

Он густо наморщил лоб, усиленно потёр его рукавом кафтана, успокоился, тяжело вздохнул и попросил Пушкина:

– Гаврило Григорьевич, душечка, спасай дело! Скачи к шведам – не дай измене хода!

– Да как же я один-то! – вырвалось у сокольничего.

– Михайло Фёдорович! – подкатился князь Дмитрий к Боборыкину. – Сделай милость, сотвори потребное государево дело: сходи с Гаврилой Григорьевичем к шведам! Уговорите, напомните, царю-де Василию крест целовали: с литвой биться и в правде стоять!

– Добро, Дмитрий Иванович, добро, – смущённо пробормотал сокольничий; он впервые увидел на лице у князя Дмитрия униженное, просительное выражение. – Сию минуту поскачем!.. Давай, Михаил Фёдорович, торопись! Дело не терпит!

Пушкин и Боборыкин вышли из избы.

– Назарка, где ты, сучий сын? – закричал сокольничий.

– Здесь я, Гаврило Григорьевич! – мгновенно вырос перед ним стремянный.

– Пойдёшь со мной! И быстро, не отставай! Ваську и Федьку захвати!

Сокольничий и Боборыкин вскочили на коней и с горсткой холопов двинулись к стану шведов, с опаской поглядывая по сторонам на разрозненные группы всадников, которые рыскали по полю боя. Они подъехали к стану наёмников, свободно проехали за козлы и скрылись между шатрами.

В это время к Шуйскому прискакали Данило Мезецкий и Григорий Пушкин с тремя сотнями конных боярских детей. За ними подошли ещё две тысячи пеших воинов, которых они перехватили по лесам и болотам и уломали вернуться назад. За Мезецким в укреплённой деревушке появился де ла Гарди с крохотным отрядом шведов, а вслед за ним и Горн. Узнав, что произошло в их отсутствие, они не стали встречаться с Шуйским и сразу ускакали в свой лагерь. Лагерь наёмников был похож на гудящий улей, когда туда вернулся де ла Гарди. Вернулся он взвинченным от своего же малодушного бегства и был на грани срыва. Договор с гетманом взбесил его, и он накинулся с упрёками на воинов:

– Солдаты, заклинаю вашей честью – не срамите себя! Разорвите договор!.. Позор шведам! С кем заключили союз?! Я прошу, требую, приказываю!

– Генерал, ты бросил нас и убежал!

Де ла Гарди вздрогнул, как от пощёчины, побледнел и сорвался на угрозы:

– Я прикажу казнить зачинщиков – за измену! И первым тебя, Линке!

– Ты сам забыл присягу!..

Де ла Гарди и Горна окружили небольшой кучкой верные им солдаты, чтобы защитить от наливающейся гневом массы наёмников.

– Присоединяйся к нам, де ла Гарди! – послышались крики из толпы наёмников. – С Шуйским – пропадём!

– До нас ли ему?!

– Гляди, какой у него обоз-то!.. Отнять!..

Французы кинулись к обозу генералов. К грабежу присоединились и немцы, когда увидели, что добро из обоза уплывает в одни руки. Де ла Гарди двинул на них своих людей, чтобы помешать этому. Но их оттеснили, и солдаты быстро растащили обоз и казну.

Ошарашенный этим Гаврило Григорьевич хотел было ретироваться из стана. Сдержало его присутствие Боборыкина. И он, улучив момент, подъехал к де ла Гарди.

– Якоб Пунтосович, князь Дмитрий напоминает присягу царю Василию!..

Де ла Гарди обернулся к нему и посмотрел сквозь него, похоже, не узнавая его.

Из стана сотнями побежали наёмники. Не скрываясь, они пошли в сторону польских полков. При виде этого де ла Гарди на мгновение замер. Его бледное лицо перекосила гримаса боли. Последняя выдержка покинула его. И он разразился бранью на Шуйских, московских бояр и поляков…

Таким его Гаврило Григорьевич никогда не видел и стушевался…

Известие же об измене наёмников окончательно доконало князя Дмитрия. Он приказал вытащить во двор из избы сундуки, ругался, раздавал холопам тумаки, чтобы быстрее шевелились.

– Вываливай! – грубо толкнул он своего дворового приказчика. – Живо, паршивцы!

Холопы стали опрокидывать сундуки подле крыльца избы, таращились на князя, не понимая, что с ним случилось. Ещё вчера тот, за утерю хотя бы одной из этих вещиц, посадил бы на кол, а сейчас велит выбрасывать в пыль и грязь.

На землю с мелодичным звоном посыпались серебряные и золочёные кубки, братины, блюда и кольца. Стремглав бегая из избы во двор, холопы вытащили мешки с мехами. И сороковки соболей последовали за кубками.

В этот момент во двор влетел на аргамаке Голицын, а за ним сотня боярских детей.

– Дмитрий Иванович, уж не болен ли ты?! – удивлённо уставился он на разбросанное по земле добро, соскочил с коня и подбежал к Шуйскому. – Слышал, как заворовали шведы? Ах, собаки!

– Андрей Васильевич, это конец! Бежать, пока не перекрыли дорогу! Ох, на погибель послал Гаврилу Григорьевича, на погибель!

– Выкрутимся, не впервой! – стал успокаивать его Голицын.

Они переговорили, поняли, что войско теперь не спасти, и быстро приняли решение. Князь Дмитрий тут же приказал сотникам и головам разобрать заслон со стороны леса, поднять всех воинов и уходить из деревушки. Стрельцы начали растаскивать телеги и рогатки, делать проход к отступлению, как тут же раздался истошный вопль: «Воеводы бегут!» И в стане началась паника…

Многотысячная толпа пеших воинов бросила оборону и устремилась в узкий проход, сшибая всё на своём пути. Этот поток подхватил Шуйского с Голицыным и вынес из деревушки. Там он быстро расползся: одни побежали в лес, другие устремились по дороге на Можайск.

Князь Дмитрий вытянул плёткой аргамака и пустил его вскачь. Где-то позади протяжно запела труба, послышался низкий гул идущей в атаку конницы, захлопали редкие мушкетные выстрелы. Он не заметил, когда отстал от него со своими холопами Голицын, который свернул куда-то на лесную тропу. Какое-то время рядом с ним ещё держались чьи-то холопы и стрельцы.

Зборовский же, увидев бегство русских из деревушки, тут же повёл весь свой полк на их позиции. Гусары ворвались в опустевший стан, посыпались с коней и принялись грабить обоз Шуйского. Полковник, поняв уловку русских, заорал на гусар, стал ругаться: «В погоню…!» Он с трудом поднял их опять в сёдла и пошёл вдогон за уходящими конными боярскими детьми. Вслед за ними устремились роты Струся и Дуниковского. И так они гнались ещё вёрст десять за отступающим войском…

В лагере наёмников тоже заметили бегство Шуйского.

Гаврило Григорьевич моментально развернул коня, наддал ему по бокам каблуками и ринулся вперёд с неистовым желанием скорее вырваться на свободу. Кирасиры загородили было ему дорогу, но он сшиб на скаку одного из них и устремился к воротам из стана.

Он выскочил из стана и кинул жеребца к ближайшему кустарнику, который окружал поле боя. Резвый скакун вынес его к лесу раньше погони. На опушке он бросил коня, метнулся по кочкам в густые заросли и скрылся на болоте.

А лагерь наёмников продолжал бурлить. Де ла Гарди и Горн всё ещё пытались справиться с вышедшими из повиновения воинами, когда перед ними появился ротмистр Борковский с гусарами и решительно заявил:

– Гетман требует немедленно выполнить условия договора! В противном случае мы атакуем вас! И уже никто больше не поверит ни единому вашему слову! Обманули московитов, так же собираетесь обмануть и пана гетмана?!

Де ла Гарди смолчал. Он ничего не мог сделать: и сила, и удача были не на его стороне… «Долгоногий трус!» – вспомнил он почему-то язвительный ярлык, каким наградили этого ротмистра наёмники.

– Шуйский бежал! Вы остались одни! И пан гетман не советует вам браться за оружие!..

Де ла Гарди бросил ненавидящий взгляд на сидевшего перед ним на коне надменного польского ротмистра, спрятал глаза за вежливым поклоном.

– Договор Линке я не могу признать!.. И передайте пану Жолкевскому, я прошу его о личной встрече!

– Я донесу до пана гетмана вашу просьбу! – с высокомерной усмешкой произнёс Борковский, снисходительно взирая на потрёпанного шведского генерала…

Прошло немного времени. И к месту встречи, посредине поля битвы, на виду у обоих войск, с двух сторон съехались по три всадника.

Жолкевский и де ла Гарди остановили коней друг против друга. Гетман посмотрел на де ла Гарди, дружелюбно улыбнулся ему, как старому знакомому. Де ла Гарди держался с достоинством, хотя это давалось ему с трудом. Доброжелательная, с лукавинкой, улыбка Жолкевского обезоруживала и, казалось, унижала его.

– Как поживаете, генерал? Мы с вами давно не виделись: тому уж восемь лет.

– Да, пан гетман!

– Зачем вы пришли к Шуйскому, зная, что король собирается походом на Москву? Вы же понимали, что не участвовать в этом предприятии я не мог!

– Пан Станислав, не будем вспоминать прошлое!

– Хорошо, господин генерал! – согласился Жолкевский. – Вы принимаете условия договора?

Чуть раскосые глаза его смотрели на де ла Гарди открыто и в то же время сочувственно. В них сквозила огромная воля и сила ума, подкреплённые богатым жизненным опытом. Играть с ним в прятки было бессмысленно. Ему ли, де ла Гарди, не знать об этом. И он принял его условия. При этом он оговорил, что, мол, воины просят не мешать им проследовать до шведской границы с развёрнутыми знаменами, в полном вооружении. И они хотят также истребовать с царя Василия выслуженное, но не выплаченное им жалованье.

– Это ваше дело, возьмёте вы что-то с Шуйского или нет. Прошу только дать волю тем, кто захочет перейти на службу его величества.

– Пан Станислав, на прощание примите от меня скромный дар за прошлую доброту, – болезненно ухватился за это де ла Гарди и подал знак капитану мушкетёров.

И тот поднёс Жолкевскому роскошную соболью шубу.

Жолкевский посмотрел на генерала и хитро усмехнулся: он понял всё…

Де ла Гарди вернулся в свой стан и нашёл его опустевшим: девятнадцать рот конницы и двенадцать рот пехоты ушли к гетману, не дожидаясь конца переговоров. Время работало против него, и он приказал немедленно выступать.

Наёмники свернули стан и построились походным порядком.

Опасаясь мести со стороны генерала, Линке демонстративно отъехал в ставку своего полка. А наёмники опять возмутились. Первыми отказались подчиняться французы. Они покинули колонну и направились к Линке. За французами последовали англичане и немцы. Войско снова вышло из повиновения, выплеснуло на генералов поток ругательств.

Кто-то крикнул: «Казна!..»

И солдаты бросились грабить остатки войсковых денег.

– Куда, стрелять буду! – закричал де ла Гарди; он ещё надеялся остановить вновь вспыхнувший бунт.

Но было уже поздно: французы и англичане штурмом овладели повозками с казной и стали отходить в стан Линке, прикрываясь копейщиками.

Де ла Гарди развернул роту шведских мушкетёров и приказал изготовиться для стрельбы по мятежникам. Но от этого его удержал Горн, как мог успокоил его. И они, затаив злобу на Линке, послали к нему капитана, чтобы договориться о возвращении его на службу к шведскому королю. Капитан вернулся ни с чем. А из ставки генералов увидели, как из стана Линке выступили наёмники и двинулись вслед за уходящими полками Жолкевского по дороге на Царёво Займище.

Тогда де ла Гарди собрал остатки шведов и финнов, которых набралось не более четырех сотен, и ушёл на соединение с де ла Вилем.

В их объединённом войске снова произошло волнение. Французские наёмники потребовали у де ла Гарди выплаты жалованья. Тот пытался было уговорить их, чтобы подождали, ссылался на разорение войсковой казны. Но солдаты не стали его слушать, взбунтовались, разграбили полковое имущество и отказались служить дальше.

С немногими верными ему офицерами и мушкетёрами де ла Гарди спешно ушёл к шведской границе. По дороге они разграбили Торжок, разорили приграничные русские поселения и скрылись за рубежом.

* * *

Войско Валуева сидело второй день в острожке без воды. Ночью Елецкий посылал на болото стрельцов. Но те напоролись на засаду, с боем прорвались к болоту и в спешке начерпали вонючей болотной воды. Однако и ту, поделив мерками, выпили сразу же. И в острожке все снова приуныли.

Ночь выдалась тёплая и светлая. Слева от острожка, на болоте, громко квакали лягушки. Перед окопами, на лугу, трещали цикады. А позади острожка, в лесу, изредка пронзительно, тоскующим воплем вскрикивала какая-то ночная птица.

Валуев вдохнул полной грудью ночной воздух, пропитанный ароматом цветущих луговых трав, смешанным с едким запахом выгоревшего городка. От этого аромата накатывала вялость, было истомно, рассеянно, не верилось, что здесь идёт война и в темноте притаились люди, подстерегая друг друга.

Он стряхнул с себя вяжущую сонливость и крикнул сотника:

– Яков!

Тухачевский подошёл к нему.

– Пластунов отряди. Пусть проведают, что там у поляка… Да надёжных, чтобы вернулись. Накажи: языка словить!

– Хорошо, Григорий Леонтьевич, – ответил сотник, выжидая и глядя на воеводу, лицо которого в лунном свете, серое и осунувшееся, выглядело болезненным: того и гляди, свалится в горячке.

– Всё, иди. Да возвращайся назад.

Тухачевский ушёл.

А Валуев отыскал Елецкого и двинулся с ним в обход по окопам: осматривать сторожевые посты. Отправив пластунов, Тухачевский присоединился к ним.

– Эй, москва! – вдруг разорвал ночную тишину громкий крик со стороны польских шанцев. – Слышь, москва, – сдавайся!

– Кричат, – сказал Тухачевский.

– Что будем делать, Григорий Леонтьевич? – спросил Елецкий Валуева.

– Пускай кричат, – равнодушно ответил тот. – Горлом много не возьмут. Подойдёт Шуйский – по-иному закричат.

– А если не подойдёт, – тихо пробормотал Тухачевский так, словно подумал об этом про себя.

Валуев резко обернулся и в упор посмотрел на него. У него мелькнула подспудно мысль, что тот был родом из смоленских, откуда-то из волостных, из тех самых, среди которых многие тянули на сторону короля.

– Ты брось, смольнянин, такие речи вести! Присягу давал Василию?! Так гляди у меня, я волен и суд чинить за измену! Думаешь, не знаю, что говорят в острожке? Пора-де и гетману поддаться! Не то передохнем, как кошки по весне без котов!

– Москва! – снова послышался крик из-за польских шанцев. – Новость есть, слышь, москва! Воевода где?! Валуев, а Валуев! Плохи твои дела!.. Сдавайся! Князь Дмитрий убежал! Булаву и хоругви оставил пану гетману! Ха-ха-ха! Слышь, Валуев!..

– Иди ты…! – громко выругался Григорий в темноту ночи, откуда доносились голоса.

– О-о! Слышит воевода, слышит! – раздался насмешливый голос и вслед за ним дружный хохот польских пехотинцев. – Воевода, твои стрельцы здесь пьют горилку! Слышь, Валуев!.. Иди, нальём и тебе!.. Ха-ха-ха!

– Чьи?! – процедил Валуев сквозь зубы. – Я спрашиваю, у кого сбежали? – обвёл он гневным взглядом притихших сотников и стрельцов; те столпились вокруг и с любопытством слушали перебранку.

– Мои, – выступил вперёд и опустил голову остроносый боярский сын. Это был тот, который пришёл от Филарета ещё под Иосифовым монастырем, а потом Валуев принял его к себе в сотники.

– Ещё сбегут – повешу! За…, на башне, чтобы поляк видел твою голую задницу!..

– Григорий, будет тебе, – примирительно сказал Елецкий. – Что делать – вот задача!

– Стоять, князь, стоять! Мочи не будет, но и тогда стоять! Землю грызть и стоять! Князь Фёдор, ты хана Кучума побил! [20]А что тут-то сник?! – пристыдил Валуев его.

– Люди не выдержат, – оправдываясь, промямлил тот.

– Ничего! Поляк хитрит, из острожка выманивает! – уверенно заявил Валуев. – Вот получим от Шуйского весточку, тогда и выступим! А ты, князь Фёдор, послал бы ещё конных на Можайск!

– Сегодня, к ночи, ушли. Вроде прошли – шума не было. Дня через два вернутся.

– Два дня продержимся… Вот только воды нет. С болотной-то кабы худо не вышло, – озабоченно проговорил Валуев.

Он ещё что-то побурчал и распустил всех до утра.

А рано утром со стороны выгоревшего городка послышался необычный шум. И в острожке тут же сыграли тревогу. Забегали по окопам сотники, на башнях завозились у нарядов пушкари. Стрельцы и казаки, не выспавшиеся и злые, засели за тыном, стали готовиться к бою.

Валуев и Елецкий поднялись на башню и уставились на лагерь противника, стараясь разглядеть, из-за чего сходят с ума гусары так рано, когда обычно, в иные дни, дрыхнут до полудня.

А там с громким барабанным боем в стан вошло войско гетмана, и роты выстроились широким фронтом на виду у русских. Гремела, не умолкала, весёлая барабанная дробь. Ей вторили флейты, ликующие крики тысяч воинов, мушкетная пальба, свист и топот копыт.

В это время, спустившись с башни, за невысоким тыном шёл Валуев, а за ним сотники. Около казаков и даточных он остановился.

– Ну что, лапотники, приуныли! Шума испугались?! Так на то он и гусар, чтобы шуметь! Что за гусар – без шума, да в поле?! Там он силён, а при стенке жидок! Уступает нашему брату, пешему-то! Сильно уступает! Тут ведь в глаза надо друг дружке взглянуть! И кто кого!.. Только в моргалки не играть! Он же не девка, чтобы на него пялиться! – прищурился и оглядел Григорий воинов. – Зыркнул – и за глотку!

Мужики молча таращились на него, слушали, хмурили лбы. По их виду было заметно, что они долго не высидят в осаде.

– Григорий, гляди, гляди! – прервал Елецкий тягостную тишину в окопах.

– Ого! Вот тебе и гусары, мать их…! Ха-ха!

– Вдарить по ним из затинных, а?!

– Ну-ну, я вдарю вам по роже! – ворчливо оборвал Валуев расходившихся казаков, с тревогой наблюдая за тем, что делают поляки.

А на поле, перед острожком, жолнеры выставили в ряд трофейные знамёна Шуйского, подкатили и его карету.

– Да то же Шуйского! – недоумённо посмотрел Елецкий на Валуева, ожидая от него реакции.

– Брешет поляк, в обман берёт! – сказал Григорий и выругался. – Чёрт-те что!.. Отставить, не смотреть! – прикрикнул он на стрельцов, тут же понял бессмысленность этого запрета, махнул рукой и ушёл с позиций.

Знамёна и повозка простояли перед острожком до полудня. Потом в острожке увидели странную процессию. Она направилась к ним: впереди шли две сотни жолнеров, а за ними чётким порядком двигались наёмники. Они подошли на выстрел и встали перед острожком.

Озадаченные этим стрельцы и казаки высыпали на брустверы и башни.

Валуев, разглядев наёмников, с удивлением узнал шведов и французов, с которыми два месяца назад штурмовал Иосифов монастырь, когда выбивал оттуда Рудского.

– Что скажешь, Григорий? – с надеждой в голосе спросил Елецкий его.

Стрельцы в окопах тоже уставились на Валуева: все ждали ответа. Вот сейчас он скажет что-то такое, что всё вот это обернётся уловкой гусар и все вздохнут и от души посмеются.

– Пошли ещё дозорных, – пробурчал Валуев, пряча глаза от служилых. – Пусть проведают: где войско Шуйского…

Ближе к вечеру перед острожком появился ротмистр Дуниковский с белым флагом и двумя гусарами.

Григорий выехал к ним с Тухачевским.

– Пан Валуев, – начал ротмистр, – войско Шуйского разбито. Князь Дмитрий бежал. Надеяться тебе не на что. Пан гетман не желает проливать кровь и предлагает тебе сдать острожек, целовать крест королевичу Владиславу на условиях, на каких ему присягнули Салтыков с боярами.

– Салтыков мне не указ, – сказал Григорий. – А крест уже целовал Василию. И в другой раз целовать иному негоже для чести. Кто на Москве сидит – тому целуем! Королевич же твой – вон где!

– Пан воевода, ты не выдержишь и двух дней! Подумай о людях!..

Григорий нахмурил брови. У него ещё теплилась надежда на помощь Шуйского. Но и она уже таяла. Сейчас же ему нужно было исхитриться и выиграть время.

– Передай гетману: завтра думать будем!

Ночью, на совете с Елецким, Валуев решил уходить из острожка. Пробиваться же он был намерен в сторону плотины, через городок, ибо позади острожка их прочно отсекли от Можайской дороги.

– Григорий, ты что, белены объелся?! – выступил против этого Елецкий. – Гетман перед тобой! Сидеть, только сидеть, к земле, крепче!

Но Григорий, вот уж характер, упрямый, как барабан, настоял на своём: приказал выходить вечером и отрываться от гусар под покровом темноты…

Стрельцы и даточные атаковали окопы жолнеров и прорвали кольцо окружения. За ними из острожка устремились верховые. Войско Валуева, вперемежку из пеших и конных, покатилось по полю к плотине. Но не успели они дойти до неё, как на них сбоку обрушились гусары. Пешие сразу побежали назад, под защиту острожка. За ними, отбиваясь от гусар, отошли и казаки.

Валуев был вне себя от ярости. Теперь не могло быть и речи о том, чтобы вырваться из осады: второй раз гетмана не провести. И совсем его добили рассказами дозорные, которые вернулись из-под Клушино… Ах! Как ловко гетман, дьявол, обманул его: из-под самого носа ушёл на битву и вернулся назад. А он и ухом не повёл!.. И этим он был унижен больше всего…

Переговоры Валуева и Елецкого с Жолкевским продолжались несколько дней. В течение их они выработали все условия договора, на каких были согласны сдать острожек и целовать крест Владиславу, как московскому государю. В свою очередь гетман целовал от имени всего королевского войска святой Животворящий Крест господа Валуеву и Елецкому, их войску и всем сословиям московских людей и обязался выполнять все статьи договора. Они скрепили подписями договор. Жолкевский присоединил к себе гарнизон острожка и двинулся дальше, к Можайску.

* * *

– Но-о!.. Куда, собака, куда! – затравленным голосом взвизгнул князь Дмитрий и ударил пятками по бокам жеребца. – Пошёл! Но-о, но-о!..

Красивый, серый в яблоках жеребец упёрся и не хотел идти. Он чувствовал инстинктом, что впереди было гиблое место, болото. В него Шуйский угодил при бегстве из-под Клушино и теперь в одиночку пробирался по нему. Не видя ничего залитыми потом глазами, он остервенело захлестал жеребца толстой плёткой. Тот заржал, сунулся вперёд и встал, увяз по колено в зелёной тине.

Князь Дмитрий злобно вытянул его плёткой по морде, по глазам… Раз, раз!..

– Да иди же ты…!

Жеребец захрапел, оскалился, но упёрся и стоял.

Нещадным боем князь всё-таки вынудил его сделать ещё один бросок. Жеребец рванулся вперёд, провалился по брюхо и… пошёл, пошёл быстро в зловонную, взбурлившую пузырями жижу…

Ноги князя ушли в трясину, и он почувствовал мягкую хватку, словно кто-то спеленал их. Под сердце у него ударил животный страх: от беспомощности и одиночества. И он суматошно задёргался в седле, стараясь освободить ноги.

От этого он ещё быстрее стал погружаться в тину вместе с конём…

Он натужно вскрикнул, рывком выдернул из сапог ноги, мешком упал с седла в грязь и, цепляясь за какие-то ветки, пополз… пополз прочь от жеребца…

Он добрался до твёрдой земли, встал, обернулся назад и встретился взглядом с глазами обречённого животного, глядевшего на него из трясины. Затем он увидел, как, медленно погружаясь, в тине сначала скрылись попона и седло из алого бархата с золотой оправой… На какое-то мгновение на поверхности ещё задержалась морда жеребца… Но вот и она, жалобно заржав, исчезла под зелёной ряской.

Князь Дмитрий всхлипнул, отвернулся и потащился босиком по болоту. На другой его стороне он долго плутал по сырому кустарнику, поободрался и изранил ноги. Наконец он вышел в светлый березнячок, свалился на шелковистую ярко-зелёную траву и долго лежал.

Отдохнув, он поднялся и поплелся лесом, держась на восход солнца.

Версты через три он наткнулся на крестьянскую деревушку. Опасливо оглядев её с опушки и не заметив ничего подозрительного, он направился к крайнему двору и подле избы-бильдяги [21]столкнулся с приземистым мужичком.

Тот, увидев его, испуганно замер.

Одетый в дорогой, алого цвета кафтан, поверх которого отливала стальным блеском кольчуга, измазанный с ног до головы болотной жижей, с воспалёнными глазами и всклокоченной бородой, с засохшими в ней комками грязи, он был страшен, жалок и в то же время смешон.

– Хлеба!.. – прохрипел князь осевшим голосом.

Но мужик не двигался, стоял, открыв рот, ничего не соображая от страха.

Князь Дмитрий широко, по-бабьи, размахнулся и влепил ему оплеуху. И мужик сразу же исчез в избушке. Оттуда он выскочил с большой краюхой хлеба. Князь Дмитрий вырвал у него из рук краюху и жадно вцепился в неё зубами.

Прожевав кусок, он схватил мужика за рукав драной рубахи и пихнул к сараю:

– Коня, быдло! Коня! Зашибу!..

Из сарая мужик выбежал со старой лошадёнкой, сноровисто седлая её, буквально на бегу. Подбежав к незваному гостю, он подал ему повод уздечки.

Князь Дмитрий, взяв уздечку, попробовал было усесться на лошадку, но не смог.

– А ну, помоги! – крикнул он мужику.

Тот проворно подтащил к лошадке колоду.

Князь Дмитрий взгромоздился на колоду, ухватил лошадёнку за костлявую холку и закинул на неё одну ногу: «Да помоги же, быдло!»

Мужик подсадил его в широкий зад, и он уселся на лошадёнке. Порывшись в гамалейке на шее и не найдя мелочи, он вытащил золотой[22], кинул его на землю: «На, бери!»

Поддав голыми пятками по худым бокам лошадёнки, он выехал со двора, не видя, как мужик схватил монету, зажал в кулак и стал истово кланяться вслед ему.

К ночи он добрался до монастыря Пресвятой Богородицы под Можайском. Монастырская братия встретила его холодно. Но он, окончательно сломленный, уже не замечал таких тонкостей. Суетливо, ругаясь, он раздобыл в обители хорошего коня и сапоги, почистился и приободрился.

Здесь-то его и разыскали Голицын и Мезецкий. И вместе с ними он выехал в Можайск.

При въезде в город Шуйского и его воевод плотным кольцом окружили посадские.

– Князь, что нам-то будет?!

– Дмитрий Иванович, – обратился к Шуйскому какой-то дьяк, – как быть, скажи, народ просит? Ворота закрывать или с хлебом-солью выходить?

Сотни глаз жадно устремились на него, на князя Дмитрия. Он же ничего не мог сказать им. Ему, по натуре мягкому и сердобольному, было жаль этих людей. Говорить же им правду он опасался, зная, на что она может толкнуть их, простых, чёрных, ослеплённых страхом.

– Милости просить, милости и сострадания… – негромко пробормотал он, сам не заметив, как это слетело у него с языка.

– Кого?! – вырвался воплем крик из толпы.

– Сильному поклониться, гетману поклониться!..

За городом его отряд наткнулся на московских стрельцов. Впереди них он увидел сокольничего, искренне обрадовался, что тот здоров и невредим.

– Гаврило Григорьевич, дорогой ты мой! Жив, жив! А то я уж, грешным делом, думал, не увижу более!

Он помнил, как в суматохе сражения пытался удержать от развала войско и послал сокольничего к шведам. Те уже шатнулись к гетману. А дальше?..

– Ох! Дмитрий Иванович, знал бы ты, что пришлось вытерпеть! Такого и врагу не пожелаю!

Князь Дмитрий, подбадривая, участливо сказал ему:

– Ничего, Гаврило Григорьевич, терпи, терпи. Я тоже терплю…

– Тут болит! – стукнул Пушкин себя кулаком в грудь. – За неё болит, за матушку! – всхлипнул он и мотнул головой, показывая вокруг. – Доколь же это будет?!

Князь Дмитрий посочувствовал ему и тому, что пришлось перенести и чудом, точнее своей расторопностью, остаться в живых. Однако он никак не мог взять в толк, почему его беспокоит всё государство. И вместо того чтобы радоваться, что остался жив, он бьёт себя в грудь и плачет о том, о чём следует плакать ему, Дмитрию Шуйскому.

– Полно, Гаврило Григорьевич, казнить себя, в чём нет вины!

Сокольничий вытер слёзы. Он не стеснялся их: ни сейчас, ни раньше, часто видя, как люди выше его рангом тоже не утруждают себя скрывать свои слабости.

– Хорошо, Дмитрий Иванович, хорошо, – вздохнул Пушкин. – Ты куда сейчас? Не на Москву ли?

– Домой, – коротко ответил Шуйский и, чтобы сразу всё прояснить, добавил: – Одному мне надо, одному, к себе на двор. Со мной опасно. Ты московских людей знаешь. Не к добру еду… Ты уж сам о себе порадей…

Гаврило Григорьевич понял всё. Ещё минуту назад готовая было сорваться с языка просьба добираться вместе до Москвы улетучилась. Сейчас князю Дмитрию было не до него. Он сам был в большой опасности. Ему нужно было думать о том, как выпутаться из этой страшной ямы, в которую может затянуть весь род Шуйских.

– Счастливой дороги, Дмитрий Иванович! И да поможет тебе Господь Бог! Смилуется и отведёт беды, попомня наши страдания!

Князь Дмитрий безнадёжно махнул рукой, горько улыбнулся, тронул коня и на прощание бросил: «Спасибо на добром слове! За последние дни впервые слышу!»

Они разъехались в разные стороны.

Гаврило Григорьевич спохватился, крикнул Шуйскому, что Барятинский жив, что он видел его. Но тот уже не услышал этого. И он повернул в стан русского войска, чтобы захватить там своих холопов с обозом и выбираться к себе на двор.

А князь Дмитрий не рискнул показаться в полках. С небольшой группой дворян и холопов он свернул за городом на лесную дорогу, обогнул стороной войсковой лагерь и направился к Москве.

Разбитые полки Шуйского простояли под Можайском два дня. Ушли по своим дорогам замосковные люди[23]. За ними двинулись вологодские и новгородские десятни. Следом ушли понизовые. Войско расползлось по волостям и исчезло.

Путь на Москву Жолкевскому стал открытым.

Домой, на свой двор в Китай-городе, князь Дмитрий пробрался ночью, тайком, с пятницы на субботу, боясь гнева московских чёрных людей.

* * *

Войско королевского гетмана Жолкевского, разноликое, как орда кочевых народов, медленно двигалось к Москве, нигде не встречало сопротивления и в середине июля 1610 года подошло к Можайску.

Весть об этом мгновенно разнеслась по городу. И за посад, на большую Смоленскую дорогу, высыпали горожане. Явились и белые попы в золотом шитых ризах, и купцы гостиной сотни. Люди волновались, настороженно всматривались в даль, где темнел сосновый бор, за которым исчезала дорога на запад, на неспокойную тревожную окраину Московского государства.

Последним подошёл, бесцеремонно растолкал всех и встал впереди воевода города Иван Матвеевич Бутурлин, средних лет, внушительных размеров мужчина, неулыбчивый и серьёзный по натуре. Рядом с ним сразу же пристроился, как будто прилип, дьяк Патрикей Носонов, серый лицом, с припухшими глазами, назначенный сюда городским дьяком вот только что из Поместного приказа.

За воеводой же, притаптывая сапожищами пыль, переминался на месте плотного сложения купец гостиной сотни Афоня Микунков, с окладистой бородой и белым полотенцем через плечо, караваем хлеба и солью, красный от волнения и стопки водки, которую махнул для храбрости поутру.

По толпе, не выдержавшей тягостного ожидания, забродил смущающий говорок.

В этот момент из-за леса показались передние ряды конных. И в толпе зашевелились, затолкались, сдавленно вскрикнули: «Идут!»

Бутурлин заволновался тоже, как и все в толпе, загудел басом, стал приободрять и выстраивать мужей города, пряча в крике свои страхи от неизвестности, что надвигалась сейчас на них на всех и на его город.

– Подтянись, подтянись, славяне! Что животы распустили? Чтоб вас зараза поела…!

А навстречу им уже пылила отборная рота гусар. За ней покачивалась на ухабах карета. Подле неё гарцевали два ротмистра, а далее бесконечной вереницей выползали и выползали из-за леса полки.

Карета гетмана подкатила к толпе и остановилась. Пахолики распахнули у неё дверцу и откинули ступеньку. Из кареты вышел Жолкевский. К нему тут же подошли полковники, молодцевато соскочившие с коней.

Бутурлин, не ожидавший такой большой свиты полковников, что окружила гетмана, поначалу замялся было…

Жолкевский уловил это, понял его состояние и, чтобы поддержать его, кивнул головой ему, как старому приятелю: «Доброго здравия, пан воевода!»

Бутурлин прокашлялся: «Кха… Кха», – скрывая за этим своё минутное замешательство. Затем он солидно обратился к гостям:

– Его королевского величества гетмана Станислава Станиславича с товарищами приветствую я, Иван Бутурлин, воевода города, и все жители Можайска!

Он легонько подтолкнул плечом стоявшего рядом Микункова. Тот шаркнул сапожищами в пыли, шагнул вперёд на негнущихся от слабости ногах и поднёс хлеб-соль гетману.

Жолкевский дружески подмигнул растерянному купцу, мол, не робей, отломил небольшой кусочек от ржаного каравая, пухлого и тёплого, только что вынутого из печки, приятно пахнущего. Обмакнув его в мелко размолотую соль, он с удовольствием съел его.

И он поклонился в пояс им, горожанам. Заметив, что это понравилось им, он широко улыбнулся и свободно заговорил на сносном русском языке, чтобы этим ещё больше расположить их к себе:

– От наияснейшего господаря Сигизмунда III, короля польского и великого князя литовского, я, польный гетман Станислав Жолкевский, приветствую вас как моих приятелей! Его королевское величество, как государь христианский и наиближайший родич государя московского, вспомнив братство, с прадедов наших идущее, и сжалившись над гибнущим в раздорах Московским государством, пришёл к вам королевским могуществом не для того, чтобы воевать или проливать вашу кровь! А дабы с Божьей помощью оборонить от всех недругов и избавить от конечного разорения! И вы, Можайского города всякие люди, встречая нас хлебом-солью, положили общему делу добрый почин! Наияснейший господарь Сигизмунд III милостиво принимает вас под защиту державы своей! И согласен дать на Московское царство королевича Владислава, уступая великим просьбам боярина Михаила Салтыкова и митрополита Филарета с товарищами! И быть ему на Руси, как прежние природные государи были! И править во всём, как и они правили!

Он закончил свою речь, взглянул на воеводу и стоявших с ним людей, предоставляя им возможность действовать дальше.

Жолкевский улыбнулся воводе и учтиво предложил ему сесть в свою карету:

– Иван Матвеевич, прошу, прошу сюда!

Он считал Бутурлина уже своим приятелем. Тот первым из воевод приехал к нему в Царёво Займище с челобитной о мирной сдаче города после Клушинского сражения. Он принял его, любезно выслушал, угостил напитками. Ещё молодой, неглупый и уже умудрённый жизнью воевода понравился ему.

С кавалькадой всадников его карета подъехала к воротам крепости и остановилась. Он вышел из неё, чтобы, по уже выработанной привычке, самому осмотреть крепостное сооружение, подошёл к глубокому рву подле каменной проезжей башни… Через ров был перекинут из брусчатки мост, а за ним тёмным провалом зияли ворота с поднятой решёткой. Окружённая валом и невысокой бревенчатой стеной, обмазанной глиной, крепость была похожа на обычный замок: большой, серый, какого-нибудь худородного феодала. Её можно было принять и за монастырь в глухом русском городишке, каких он насмотрелся под Псковом…

«Ещё в походах с Замойским», – подумал он.

– Станислав, пожалуй, удобнее места для ставки не найти, – прервал его воспоминания Парыцкий.

Жолкевский, у которого перед мысленным взором мелькнуло было лицо канцлера, его друга и покровителя, машинально кивнул головой:

– Да, да!.. Все свободны, устраивайтесь! – Затем он спохватился: – Да, панове! Учтите, будут жалобы горожан на ваших людей – буду наказывать, и строго!

Он сел в карету и въехал в ворота крепости. Карета прокатила с десяток саженей и остановилась подле воеводских хором. Он вышел из кареты. За ним из кареты вышел Бутурлин.

Жолкевский в это время внимательно рассматривал внутри крепость: её большой двор, застроенный жилыми избами. Над ними, в центре крепости, возвышался каменный храм. На другом же конце двора виднелась зелейная изба, а около съезжей стояли амбары.

– Пан гетман! – обратился Бутурлин к Жолкевскому. – Ты не будешь знать нужды в стенах этого города! Посадские и всякие приказные без лиха примут, как желанного гостя, если пришёл оберегать от сицевых воров и шкоды гулящих!

Жолкевский улыбнулся, поблагодарил его за это доверие, попрощался с ним. Он прошёл в воеводскую избу, отведённую ему под ставку, и облегчённо вздохнул, уже устав от надоедливых хозяев.

А в это время за воротами крепости уже вовсю шло устройство полков. Григорий Валуев разместился с войском в походных палатках около Васильевской слободы, близ устья Можайки. Заруцкий с донскими казаками получил от квартирмейстеров гетмана место подле Алексеевской слободы. В походе его казаки сторонились даточных и стрельцов Валуева, не доверяли им, поэтому расположились и сейчас подальше от них. Отдельно встал и Урусов. Рядом с ним устроился Ураз-Мухаммед с касимовцами: они раскинули шатры вдали от стен города. Наёмники же полковника Линке выпросили себе место ближе к гетманским ротам.

На следующий день в ставку к Жолкевскому явился ротмистр Борковский.

– Пан гетман, к вашей милости добивается на приём поручик моей роты Маржерет, – доложил тот ему.

– А-а, этот ваш француз?!

– Да, пан гетман! Он служил государю Борису, потом царю Димитрию. Он просит выслушать его по личному делу. Под Клушино он показал себя с самой лучшей стороны. Редкий удалец! Среди наших равным ему будет разве что Лисовский.

Жолкевский вспомнил уже немолодого, подвижного, крепкого телосложением человека, каким он увидел Маржерета в битве под Клушино. Тогда он мотался со своей ротой с правого крыла, от Зборовского, на другое крыло, в полк Струся, пятигорцы которого топтались на месте и никак не могли выбить шведов из укреплений. И дважды он столкнулся с тем самым поручиком, запомнил броское выразительное лицо с живыми светлыми глазами.

– Хорошо, я приму его.

Ротмистр вышел от него, и тут же в комнату вошёл Маржерет, молодцевато вытянулся: «Доброго здравия, пан гетман!»

– Проходите, поручик, – пригласил его Жолкевский. – Я слушаю вас.

– Ваша милость, как вы знаете, я долго служил при московском дворе. И у меня остались там добрые приятели. Искренне желаю быть полезным вашей милости: в чём сочтёте нужным, – кивком головы выразил Маржерет полную готовность служить ему.

Ещё до Клушинской битвы Жолкевский начал засылать в Москву своих агентов. Но то были мелкие сошки. А ему нужен был человек, хорошо известный наверху, в среде бояр. На русских же, которые шли с ним в войске, он не полагался в тайных делах. Правда, в Москву отъехал из-под Смоленска Михаил Салтыков с особым поручением Сигизмунда. О чём его осведомили письмом из королевской канцелярии. Но то был человек короля. Ему же нужен был свой, для переписки с Мстиславским. Маржерет подходил для этого как нельзя лучше. Мысль использовать его появилась у него раньше. Но он выжидал, чтобы тот первым сделал шаг.

– Хорошо, поручик. Я подумаю о вашем предложении, – ответил он, намереваясь испытать его.

Глава 8

Григорий Волконский

Поражение под Клушино повергло Василия Шуйского в такой шок, что он несколько дней не показывался на людях. Ожил и снова засуетился он, когда дьяки донесли ему, что пришли крымцы и стали табором на берегах Оки, под Серпуховом. Злой и с какой-то сумасшедшинкой в глазах, он уже цеплялся за всё, чтобы выкарабкаться из положения, в какое угодил по вине своего брата. И он велел немедля послать крымцам дары, подвигнуть их выступить против самозванца и Жолкевского.

А дьяки подсказали ему отправить туда, к крымцам, князя Григория Волконского: тот-де известен Крыму по прошлому…

– Да отрядите с ним крепкого воеводу! – разозлился Шуйский на то, что дьяки не могут решить без него даже это.

– Может быть, Пожарского? – робко предложил Буйносов, последнее время торчавший всегда в его государевой комнате.

Шуйский махнул рукой: а, мол, всё равно…

Вот так князь Дмитрий Пожарский оказался в одной связке с Волконским. И уже через день они были далеко от Москвы…

– Шишка!

– Здесь я, Дмитрий Михайлович! – откликнулся из подлеска голос, и к Пожарскому подбежал стрелецкий сотник, средних лет малый с задубевшим на ветру и солнце лицом.

– Поднимай людей, пора!

Сотник молча кивнул головой и побежал выполнять распоряжение. В подлеске сразу всё ожило: заскрипели колёса, забегали возницы, покрикивая на лошадей. И на разбитую просёлочную дорогу выкатился обоз. За ним из подлеска выметнулись конные и ускакали вперёд разъездом.

Пожарский и Волконский с десятком стрельцов двинулись в голове обоза. Позади же, прикрывая обоз с тыла, пристроились казаки, а на телеги уселись пешие стрельцы с самопалами.

До Серпухова оставался один дневной переход. И Пожарский надеялся в этот же день, к ночи, добраться до войска Лыкова, которое стояло под Серпуховом. Затем, разведав обстановку, им предстояло переправиться через Оку и идти с Волконским в стан к крымским татарам.

– Дня через два будем у татар. Придётся поклониться. Не так ли, Шишка? – спросил он сотника.

Этого сотника ему дали в Посольском приказе. Человеком он был для него новым. Поэтому он исподволь понемногу присматривался к нему: кто из себя таков и можно ли на него положиться в опасном деле.

Шишка хмыкнул:

– Хм! А что? Татарин как татарин! Нам ли его бояться!

– Мы крымцу ни к чему, – заговорил Волконский. – Ему нужен полон. А с нами хлопот не оберёшься… Если продать куда, так государь затребует прежде всего. Не так ли, Шишка?

Сотник скромно промолчал. По снисходительному тону князя он понял, что тот не ждёт от него ответа.

– Три года назад в Крым посольство не дошло: под Валуйкой казыевцы [24]пограбили, всех побили, – сказал Волконский, легонько погоняя своего коня, чтобы не отстать от Пожарского.

– Так то же малые ногаи! – пробасил Пожарский под мерную рысь аргамака.

– Да, верно, – согласился Волконский. – Сам-то Селамет-Гирей [25]заверяет Шуйского: «Другу государеву другом быти, а недругу – недругом!»

– Выходит, одна рука не знает, что делает другая? – спросил Шишка, держась позади него из-за своего неказистого Савраски. Он стеснялся его, понимая, что и сам через него, через Савраску, похож на обнищавшего степняка. Савраска же хотя и был неказист, но был уж больно вынослив. Он мог бежать день-деньской без остановки и уже загнал нескольких аргамаков на дальних переходах… «И откуда у него такое!» – удивлялся он и дорожил им в такие минуты…

– Знают, хорошо знают, и обе гребут!

– От донцов это. По низу воруют, раздор чинят меж государем и Крымом, – рассудительно заявил сотник и глянул на Волконского.

Но князь Григорий промолчал, ничего не ответил. Он потерял интерес к разговору. Докучливые мысли о нынешней поездке и о своих семейных делах сами собой лезли в голову, мешали, вытесняли всё остальное. К татарам он ехал уже не первый раз. Нравились ли ему эти поручения?.. Да, наверно. Хотя он ясно не мог бы ответить на это даже самому себе. Это было государево дело, и его надо было делать. Первый же раз на посольские дела его сняли указом Годунова с воеводства в Ново-Беле-Городе, где он был вторым воеводой при князе Григории Петровиче Ромодановском. Прибыв в Москву, в Посольский приказ, он получил назначение послом в Крым, с повелением немедленно ехать в Ливны, на разменное место. Получил он и грамоту с росписью посольства. Неожиданностью это для него не было. Такому повороту его службы во многом содействовала его сестра Анна, по мужу Клешнина, комнатная боярыня царицы Ирины Фёдоровны, в бытность той в миру. Хлопотала и другая сестра, княгиня Козловская, тоже комнатная боярыня у той же царицы.

Князь Григорий, высокого роста, подтянутый, светловолосый, с небольшой русой бородкой и голубыми глазами, от которых лучиками разбегались морщинки, на государевой службе ходил уже более четверти века. Да вот до этого он бывал только вторым воеводой или приставом у послов. Ему шёл сорок пятый год, и волнами в нём плескались ещё желания сильной жизни, когда его отправили в 1602 году первый раз послом в Крым, и, возможно, благодаря тому, что Годунов знал его лично.

То, что он везёт сейчас татарам, это не поминки [26]– подачка.

Тогда же, восемь лет назад, он вёз такие поминки, какие Москва не давала до того ни разу Крыму. В обозе из ста подвод только в ефимках [27]было тридцать пять пудов серебром да полтора пуда денег золотом: золотыми угорскими и московскими. Часть, и весьма немалую, везли мягкой рухлядью. На два десятка подвод загрузили сто тридцать мешков с мехами: везли куниц и бобров, лисьи и собольи шубы. На остальных подводах разместилось посольское хозяйство.

Началось же с того, что в Москве обеспокоились переговорами Польши с Крымом, о которых доносили тайные агенты. Откупаясь и подталкивая Крым на опустошительный поход по окраинам своей соседки Московии, Польша выложила крымскому хану Казы-Гирею [28]большие деньги.

И князь Григорий оказался тогда перед непростой задачей: провести такой обоз через воровскую степь и доставить в Крым. Но ещё сложнее было получить от этих поминок то, чего хотел Годунов, после провала у хана посольства князя Фёдора Барятинского.

* * *

Дело же было так. Барятинский находился тогда с посольством в Крыму. И вот как-то раз его, князя Фёдора, и дьяка Дорофейку Максимова ясаулы [29]взяли в посольском лагере, привели в замок и поставили перед ханом.

– Царь Борис, брат наш, прислал вас сказать о дружбе и любви, говорили вы… И то мы в грамоте вычли, – перевёл бакшей [30]слова Казы-Гирея. – Но следом за вами пришли на Каросан казаки с Дона, погромили Татарский и Черкасский улусы, людишек пограбили, в полон взяли…

– То очень худо, – хмуро сказал Барятинский, ещё более насторожился.

– Великого Крымского улуса хан Казы-Гирей думает, что брат наш, царь Борис, прислал вас, холопов своих, с раздратьем! – резко бросил в лицо послу афыз [31]и низко поклонился хану. – То меж нас какой тогда мир?!

Князь Фёдор растерялся, не знал, что ответить. В послах он ходил первый раз, и такой оборот дела поставил его в тупик. До этого он служил по небольшим городкам и крепостишкам. При царе Фёдоре он ставил по его указу Сургут вместе с Аничковым и там же был первым воеводой. Потом на воеводство туда угодил его брат Яков. Все государевы наказы он выполнял исправно. Придерживался этого он и сейчас. В посольской же росписи указано было вести с ханом переговоры только о мирной шерти[32]. И он торопился, подкупал его ближних, надеялся, что не сегодня, так завтра это произойдёт, и держал наготове гонца в Москву. А там ожиданием томили крымского посла Мустафу, чтобы только после хана Годунов дал крестное целование на Библии: дабы не нанести урон чести государю московскому.

Из этого замешательства его вывел Дорофейка. Он легонько толкнул его в бок и тихо прошипел: «То беглые воры, от смертной казни утекли…»

Князь Фёдор громко повторил это за дьяком, оправился от смущения, добавил уже и от себя: «Эти воры приходят и на государевы украины! Людишек грабят и в полон тоже берут!»

– Великий хан Казы-Гирей верит брату своему, царю Борису, что приключилось то неведомо ему. И остаётся в прежней любви и дружбе… Но тебе бы, холопу брата нашего, ехать к тем воровским казакам и говорить, чтобы впредь на улусы наши не хаживали, людишек бы и рухлядь сыскивали…

– Да не послан я унимать воров-то! – отмахнулся князь Фёдор от афыза.

Хан смерил неприязненным взглядом широкоплечего посла, но ещё сдерживался и настаивал на своём:

– Пошли служилых, наряди гонца в Москву. Ян-Ахмет-чилибей пойдёт с ним к брату нашему…

Но Барятинский, окончательно оправившись, отрезал:

– К ворам я не поеду и людей своих не дам! Нет того в наказе государя!

– Князь Фёдор, то делаешь непутём! – громко зашептал дьяк. – В темницу попадём! За что же будем маяться?!

– Отстань! Дьяк ты аль баба? Кого боишься? Татарина!

– Что он сказал – переведи! – крикнул Казы-Гирей замешкавшемуся афызу. – Немедля! На кол иначе попадёшь!

– Князь Фёдор сильно лает… К ворам своих людишек не пускает, – испуганно пролепетал бакшей вместо афыза.

Казы-Гирей даже опешил от такой наглости посла московского князя, того князя, который платит дань и которого он считал ниже себя.

Давно, очень давно шла изнурительная борьба между Москвой и Крымом о праве: кому быть выше, кто должен первым кланяться, с какими титлами писаться. И много посольских пострадало из-за этого в Крыму, когда отстаивали честь великого князя, которую принижал Крым, считая себя наследником Золотой орды…

На шее у хана вздулись вены, он побагровел и в гневе взорвался: «Отрезать нос и уши! Набить живот соломой!»

К Барятинскому и дьяку подскочили ясаулы, заломили им руки, выволокли из палаты, протащили по лестницам замка и бросили в глубокий каменный мешок.

Через неделю хан отошёл сердцем: смилостивился и выгнал посольство Барятинского из Крыма назад на разменное место.

А в Москве Барятинского ожидал гнев Годунова – и не меньший, чем хана. На князя Фёдора наложили опалу и, за простоту и глупость в посольских делах, сослали на воеводство в дальнюю крепостишку.

Вот после того-то и направил Годунов его, Волконского, выправлять оплошку предыдущего посла… Тогда, восемь лет назад, до разменного места князя Григория сопровождали окольничий Иван Михайлович Бутурлин с Иваном Уткиным и дьяком Григорием Клобуковым под охраной трёх сотен боярских детей и стрельцов. Окольничий, человек степенный и солидный, пришёлся по душе князю Григорию. И они как-то незаметно, мало-помалу, сблизились за долгий совместный путь. А путь этот оказался нелёгким. Такого необычно дождливого лета никто из них не мог и припомнить. За дорогу они потеряли много коней и в Ливны добрались только к концу лета. Через неделю после их прихода на разменное место пришёл из Крыма от Ахмет-паши Сулеш-бика, амията [33]московского государя, его дворовый человек с сотней воинов и поставил шатры у Кирпичного брода, на другом берегу Сосны. С их появлением у старого князя Тимофея Романовича Трубецкого, первого воеводы большого полка, стоявшего в Мценске, в Украинном разряде, прибавилось забот: первым делом предстояло объявить конную и пешую рать, как то предписывалось государевым указом. И в ливенском гарнизоне потянулись из своих станов конные стрельцы и боярские дети. Добротно одетые, при оружии и в доспехах, они засновали челноками по обеим сторонам посольской дороги, близ берега реки Сосны, на виду у крымцев. Те, у кого лошади и кафтаны были поплоше, держались вдали, чтобы татары не смогли как следует рассмотреть их. Пешим же было наказано ходить вдоль дороги врозь, а не строем, сменять одну сотню другой, чтобы так казаться большим числом. А по ночам запылали костры. Их раскладывали на две версты по обе стороны от Ливен, перекрывая татарам огнями весь горизонт.

– Крымцев пугают, – усмехнулся Бутурлин, развеселился от этого.

– Да разве этим проймёшь степных волков-то! – с сомнением в голосе отозвался князь Григорий…

В стан к татарам он и Бутурлин приехали с толмачом и посольским дьяком Михалкой Огарковым. Они спешились и вошли в шатёр гонца.

Гонец хана Аксай, средних лет, ничем не примечательный, но с живыми умными глазами, сидел на подушках, поджав под себя ноги. Рядом с ним сидел Тораз-аталык, уже в возрасте, коротконогий и полуседой, гонец от князя Араслана Сулеш-бика, младшего брата Ахмет-паши. По другую сторону от Аксая сидел копычейский сотник Мустафа, худой и, видно, злой.

При появлении послов крымцы встали и первыми поклонились. Гостей усадили на подушечки и поднесли кумыс.

Волконский пригубил пиалу с кумысом и спросил гонца, когда же придёт Ахмет-паша.

Аксай смачно и шумно почмокал губами и затараторил:

– Казы-Гирей, славный Гирей, в сильном гневе! И слышать не хочет о шерти! Нет, нет! Пока в сердце хана кипит кровь от Федьки, не даст шерть, не придёт Ахмет-паша!

– Когда же это будет?

Князь Григорий знал вперёд, что ответа не получит и задавать вопрос не следовало. Да вот его, как и Барятинского, что-то подталкивало, не терпелось, хотелось скорее выполнить поручение Годунова.

– Остынет Казы-Гирей: Ахмет-паша к нему пойдёт, дело пойдёт, Ахмет-паша сюда придёт, к тебе придёт! – поклонился гонец Волконскому. – Много говорить будет, ох много!..

Гонец оказался на редкость болтливым. Ему не пришлось развязывать язык посулами.

– Великие люди пришли на Ливны… Не бывало столько!

– Здесь только передовые головы с сотнями, – стал охотно распинаться Бутурлин о том, какое великое государево войско пришло сюда. – А в больших полках, где стоят бояре, огней не видно, потому что за горой, за дубравами…

– Видим, видим, какие огни! – лукаво улыбнулся Аксай, не поверив ни одному его слову. – У Казы-Гирея тоже люди стоят!..

Этот приход гонца оказался пустым. И князь Григорий, одарив шубами и шапками татар, распрощался с гонцом. Аксай ушёл назад в Крым.

Когда в Посольском приказе получили отписку Волконского об этом визите людей хана, то поняли, что дело пошло в протяжку. И из Москвы один за другим в Крым, через Ливны, погнали гонцы. Для начала стали сулить хану богатые поминки. Затем его припугнули: Годунов отписал, что не боится его, если тот задумал что худое.

Князь же Григорий приуныл, сидя с обозом в тесной степной крепостишке. После необыкновенно дождливого лета наступила ранняя и холодная осень. Уже в сентябре выпал снег, а в октябре стали малые реки, на два месяца раньше срока.

В ноябре в Ливны от Сулеш-бика пришёл Тораз-аталык с полусотней конных и разбил стан у реки, на прежнем месте Аксая. Татары пришли малым числом коней. Половину запасных они потеряли на переправах, когда плавились по осенней студёной шуге. В степи были напуганы необычными холодами. И гонец спешил вернуться в Крым, поэтому гнал, не жалел лошадей.

Из-за непогоды ливенский воевода Иван Татев разрешил крымцам перебраться ближе к крепости. Татарам отвели место в поле и приставили к ним боярского сына Николку, строго наказав ему не выпускать их из стана.

Крымцы раскинули шатры, и Тораз-аталык с десятком конных двинулся к крепости.

– То делаешь негораздо! – попытался задержать гонца Николка.

Но тот лишь сердито огрызнулся.

В крепости заметили движение татар. Навстречу им выехали два десятка казаков, подскакали к ним и остановили: «Не велено воеводой!»

Тораз-аталык рассердился и потребовал посла. Но его не стали слушать, завернули назад, однако пообещали, что кто-нибудь приедет от воеводы.

К полудню в стан к татарам явился Волконский, а с ним Татев и Огарков. Князь Григорий справился о здоровье хана и Ахмет-паши и сразу перешёл к делу. Но гонец опять разочаровал его – сообщил то же, что говорил Аксай.

– Ждать надо, ждать! Сулеш-бик говорит: пускай Гришка ждёт… Скоро будет, скоро!

И тут же, первым делом, он выпросил у послов корм для коней. Затем, хитро прищурившись, он пристал к Татеву:

– Слышали мы: рать у государя ныне тут велика? Так не поменяет ли воевода лошади на лошади? Наши-то истомны, до Крыма не дойдут. У государя же убытка не будет… Потому ж рать велика…

Татев, сообразив, что если откажет, то выдаст государеву уловку, согласился обменять худых коней на добрых и выдать по два остромка [34]сена на каждый десяток лошадей.

На следующий день от татар к воеводе приехал Николка.

– Иван Андреевич, гонец просит овса. Говорит, если не подкормит коней, то они попадают с голоду!

– Овса не положено гонцам по государевой росписи – и не давать! – резко оборвал Татев пристава. – Только послам!

– Ещё корм просит. Говорит, что взяли, в дороге поисхарчили.

Воевода наотрез отказал и в этом: он знал, раз сделаешь татарам уступку – уже не отвяжутся.

– На харч гонцам денег нет… Ничего нет! – возбуждённо заметался он по избе и в сердцах выругался: «Что за…! У послов уже деньги занял, отписку Огаркову дал, за приписью Богдана! И те поиздержались!»

Волконский же снова одарил татар и отпустил гонца с поклоном к Ахмет-паше.

А через два дня к князю Григорию заявились из Новосили казаки с жалобой на Татева и Богдана Полева. Они посчитали его и Бутурлина за власть из Москвы.

– И вино не в вино платил! – стали разбираться они с посольскими в съезжей, куда притащили и воеводу с городским головой. – Не по-кабацки!.. С нас брал, говорил крымцам, за яловицу и баранов по казёнке. А мы платили по два рубля и тридцать алтын за яловицу да по три гривны за барана. То ж сколько в розницу-то!..

– И что же вы хотите? – спросил их Татев.

– Пусть Богдан то оплатит!

– И всё?! – с усмешкой протянул воевода.

Казаки возмущённо загалдели:

– Заворовал!.. Живорез!..

– Казаки, не лайте воеводу! – попробовал было унять жалобщиков Бутурлин.

Но те разошлись, ругались.

Для Татева же это было заурядным делом. И он бодро препирался с казаками, отбивался от их нападок: «Кожу с яловиц и баранов он отдал?»

– Так то ж и полцены не будет!..

– Всё, хватит! Нечего государеву казну нищать! – строго прикрикнул он на казаков.

В конце концов он не выдержал и приказал выставить их из крепости. Боярские дети выгнали новосильских, и те ушли ни с чем, ругаясь и грозя подать царю челобитную на воеводу.

– Вот так каждый день, – виноватым голосом сказал Татев Волконскому, как бы оправдываясь за устроенную казаками бучу.

Прошло два месяца. После крещенских Святок в Ливны снова пришёл гонцом Тораз-аталык.

Стояли жестокие морозы. И крымцев распределили по дворам подле крепости, выдали им кормовых пять вёдер мёда и четыре ведра вина: за ними сгоняли в мценский кабак.

Тораз-аталыка и его ближних изрядно напоили и, заведённым порядком, стали выпытывать о крымских делах.

Захмелевший гонец сидел, клевал носом и бормотал: «Ахмет-паша говорит: от короля льётся червонное золото и белое серебро… А нам чего сухим языком домазать?»

– Сухим не уедешь, – заверил его Огарков и хитро подмигнул Волконскому.

– Касым-Кулик-бик пришёл к хану, – продолжал своё гонец, – и говорит: «Зачем держишься московского?» Затем Ахмет-паша говорит хану: «Осилит король московского, и то будет лихо Крыму!»

Он замолчал, поглядел на князя Григория мутными глазами.

Ему налили ещё. Выпили.

Тораз-аталык снова оживился.

– Касым сказал хану: не велишь пойти на московского, чем быть сыту и одету?.. Ахмет-паша своё говорит: «Московский большие поминки даст, много шуб даст». Касым же смеётся: «Московский давал шубы и в Казань – затем повоевал!» Ахмет-паша молит хана: «Пошли к королю с размётом! Он взял Полоцк!..» А Кулик-бик шепчет на ухо хану: «Московский дороден и славен. Он захватил Казань и Осторохань. Отбил города у немцев. Осилил черкас. Большие ногаи слушают его… Без помощи Крыма выстоит ли король против царя? А повоюя короля, кого уж ему воевать-то?»

– Скажи Ахмет-паше, царь Борис на своём слове стоит и со слова не выступит! – повысил голос князь Григорий, чтобы это дошло до окосевшего гонца. – Хочет быть с Казы-Гиреем в крепкой дружбе!

– Казы-Гирей не Ислам-Гирей, шибко умный Гирей, обманкой не дастся, – уважительно отозвался гонец о хане и усердно закивал седой головой.

– Передай Ахмет-паше, чтобы впредь не посылал бездельных людишек! – заявил Татев гонцу. – Почто ходишь о многих людях? То государевой казне в убыток!

В крепостишке все знали, что татары идут в гонцах большим числом от нищеты в Крыму. Но воевода так устал от постоянных денежных дрязг с казной, казаками и кабацкими целовальниками, что порой срывался, винил во всём ненасытное татарское племя.

– Зачем, Ивашка, плохо сказал? – обиделся Тораз-аталык. – Улусные тем кормятся, что на посылках у хана. Худо в Крыму. Лютый холод! Не бывало такого… Скот гибнет, конь гибнет, татара гибнет!..

– А ну пойдём! – хлопнул князь Григорий по спине гонца, протрезвевшего от обиды на воеводу.

Они вышли на крепостной двор, зашли под навес и остановились у дубовой двери амбара, подле которой стояли караульные.

– Отворяй! – велел Волконский казначею.

Ермошка долго возился и гремел большой связкой ключей, пока не открыл все замки.

Стрельцы сбросили железные запоры и распахнули дверь амбара. Князь Григорий пригнулся под низкой притолокой двери и переступил через порог. За ним в амбар вошли Огарков, Тораз-аталык и Ермошка.

– Гляди! – показал князь Григорий гонцу на тесное пространство амбара, забитое до потолка мешками.

Тораз-аталык зацокал языком, разглядывая огромную гору мешков с мехами.

– Покажи, – приказал Волконский казначею.

– Григорий Константинович, то не положено! – заартачился тот.

– Покажи, покажи! – остановил его Огарков. – Не всё ты ведаешь! Государем велено!

С Москвы послам пришла тайная грамота с наказом объявить гонцу поминки: подтолкнуть Крым на шерть, пошло-де, закачались ближние хана…

Ермошка развязал мешок, достал сороковку и подал гонцу. Тот взял связку, рассматривая, завертел её в руках. И собольи хвосты заиграли тёмно-бурым блеском, переливаясь в слабых лучах света, сочившегося сквозь крохотную отдушину сруба.

– Карош, карош, – восхищённо забормотал Тораз-аталык, и в глазах у него мелькнул алчный огонёк.

– Передай Сулеш-бику: если дело выгорит, получит немалую долю. И то будет за добрую службу великому князю! – веско заявил Волконский…

Гонцу выдали шубу из гамбургской камки на куницах и соболью шапку. Его сотникам раздали по однорядке[35]. Остальным татарам досталось по шесть аршин сукна на человека. И Тораз-аталык ушёл обратно в Крым.

Но вот наконец-то к весне в Крыму дело сдвинулось с мёртвой точки. И к маю посольство Волконского перебралось в Царёв-Борисов, где была намечена, по желанию татар, размена послами.

На Егория вешнего [36]Волконский подошёл с отрядом конников к Донцу, к месту переговоров. На другой стороне реки уже стояли шатры, окружённые повозками и табунами лошадей. Дымились костры. Привычно хлопотали кочевники. Сразу бросалось в глаза, что пришли они сюда не на один день.

Для Волконского это не сулило ничего хорошего. Он так и полагал, что переговоры будут сложными и долгими, с проволочками, а на них татары были горазды.

Бутурлин послал за реку Уткина, и тот оговорил с татарами, как и где наводить наплавной мост. Стрельцы и казаки поставили отдельно две большие палатки: одну для Волконского, другую – Бутурлину. Вокруг них разбили лагерь и укрепили его телегами.

И вот наступил долгожданный день начала переговоров.

На берегу реки князь Григорий сошёл с коня и остановился подле моста, стал ждать, когда с другой стороны к нему подойдёт Сулеш-бик. Рядом с ним, по левую руку, встал Бутурлин, позади – Огарков, Клобуков и Ермошка. Тут же, на берегу, в ряд выстроились стрельцы и боярские дети.

На душе у князя Григория было легко. От весенней слабости, всегда донимавшей его в эту пору, у него чуть-чуть кружилась голова.

На другой стороне реки к мосту подошёл Сулеш-бик с ближним человеком хана Ян-Ахмет-чилибеем, афызом и Мустафа-дуваном[37].

Русские и татары одновременно ступили на мост, прошли до его середины и остановились друг против друга.

Мутная весенняя вода стремительно катилась под связки лодок наплавного моста. Над рекой дул лёгкий прохладный ветерок. И слабость у князя Григория прошла.

Разменного бея он никогда раньше не видел, хотя тот и бывал послом на Москве. Поэтому он с интересом присматривался, старался угадать, что это за человек. Разумеется, о нём ему рассказали в Посольском приказе. Там же и предупредили, что его влияние в Крыму не выше, чем у Касым-Кулик-бика, который отстаивал интересы польского короля перед ханом.

Ахмет-паша Сулеш-бик был ниже среднего роста, широк в кости, с тёмными глазами и чёрной, с проседью, густой узкой бородкой. В глазах у него светились ум и хитрость. Ему было уже за пятьдесят, но гладкое обветренное лицо с редкими морщинами делало его гораздо моложе. Он был крепким, ладно скроенным и легко проделывал в седле большие конные переходы. На нём была турецкая шапка, русский кафтан и польские сапоги…

Волконский с Бутурлиным стояли и ждали, когда Ахмет-паша первым поклонится и спросит о здоровье государя.

А тот медлил, тянул… Не выдержав, он резко бросил Волконскому:

– Почто холопы царя Бориса не бьют поклон?!

– Платил ли царь и великий московский князь дань Крыму? – спросил Волконский его.

– Платил, платил!

– Зачем дело канителью затеваешь! – строго сказал Бутурлин.

Но Ахмет-паша смотрел на посла, ожидал ответа от него и как будто не слышал окольничего, хотя тот стоял слева от посла, был выше его рангом.

– Крымский хан – карачей [38]турского, – начал издалека князь Григорий. – И если скажет турский, кого уж ему слушать-то?.. А платил ли великий московский князь дань турскому? Того и отроду не бывало! А уж тем более его карачею!

Ахмет недовольно сверкнул глазами на долговязого посла и смолчал. Ему вообще-то было всё равно, что будет с честью Казы-Гирея. Он уже давно тайно вёл переговоры с ближними Годунова, собирался податься на его имя. Борис не возражал принять его в холопство, только упросил ещё немного послужить у хана: порадеть Московскому государству и его, Годунова, правлению. Вот станет твёрдо его род на царстве, тогда примет он под свою руку Сулешевых. Об отъезде Ахмет задумывался и раньше: после того как его старший брат, мурза Джан-ши, не вернулся в Крым из посольства в Москву, испросив там у царя Фёдора подданство. Джан-ши умер два года назад. Последние свои годы он прослужил большим карачеем у касимовского царя Ураз-Мухаммеда. И вот теперь, став старшим в роду, Ахмет решил и сам покинуть навсегда Крым.

– Здоров ли государь, царь и великий князь Борис Фёдорович? – спросил он и первым поклонился московским послам.

– Дал Бог, здоров царь и великий князь Борис Фёдорович! – ответил Волконский и справился о здоровье хана.

– Слава Аллаху, великий хан Казы-Гирей здоров! – перевёл толмач.

Сулеш-бик спросил Волконского о здоровье царицы, царевича и царевны. Затем Волконский справился о здоровье калги, нурадина[39], матери хана и старшей жены. Отвечая о здоровье калги, Ахмет на мгновение замялся. И это не ускользнуло от князя Григория, он насторожился.

Они закончили протокольную часть и разъехались, чтобы за полдень встретиться вновь и приступить к делу.

Когда они встретились опять, Огарков зачитал договорную грамоту Годунова. Затем Волконский вручил её Сулеш-бику и спросил о давно наболевшем:

– Почему томил который месяц?

В Москве полагали, что задержка с переговорами была вызвана раздором по делу Барятинского. В Посольском приказе, однако, не знали всего.

Из Крыма к султану бежал калга Джанибек-Гирей. И Казы-Гирей был не только в сильном гневе на калгу, но и был напуган. Он ожидал большой опалы от султана. Опасался он и того, что калга подошлёт убийц. И он не ошибся. Тех же схватили, пытали и всё выведали. Не найдя при дворе султана поддержки, Джанибек после покушения на хана бежал из Стамбула и скрылся. Дорога в Крым ему была теперь заказана, в Турции же оставаться было опасно.

– Как волчонок – всех боится! – сказал Ахмет-паша. – Покусать может… Джанибек-Гирей – худой человек, совсем худой! У Казы-Гирея теперь калга Тохтамыш-Гирей, хороший Гирей!..

Князь Григорий переглянулся с Бутурлиным. Оба сразу, без слов, поняли всю важность новости, которая сегодня же уйдёт срочным гонцом в Москву. Раздорное дело Барятинского в Крыму отошло в тень, заслонилось противостоянием хана и калги. Для Москвы небезразлично было, кто из них будет сидеть в Крыму. Казы-Гирея знали как осторожного, дальновидного человека. А Джанибек не слезал с коня… И сейчас Казы-Гирею не до ссоры с Годуновым. Он сам будет искать с ним мира…

И князь Григорий подумал, что у бежавшего калги шансы спастись невелики. В Москве ещё была свежа в памяти история с младшим братом Казы-Гирея, Мурат-Гиреем. Тот бежал в Москву, затем ушёл в Осторохань. Там же, по оплошке воевод, его вместе с сыном достали убийцы из Крыма.

– Государь и царь Борис Фёдорович велел нам спросить брата его, хана Казы-Гирея, по-прежнему ли он с ним в дружбе и любви? – спросил князь Григорий Ахмет-пашу.

– Великого улуса хан Казы-Гирей наказал мне передать послам брата своего – великого князя Бориса Фёдоровича, что он желает быть с ним в вечной дружбе и любви! – не замедлив с ответом, сразу выложил Ахмет-паша позицию Крыма. – И поручил шерть дать брату своему!..

– Ну что же, если жить нашим государям в дружбе, то в Москве хотят знать: куда пойдёт Крым летом? – снова спросил князь Григорий крымского посла.

– Почему московский боится Казы-Гирея? – спросил Ахмет-паша. – Калга и улусные людишки не пойдут на него! Хан запретил! И на Дивеевы улусы положил то же!

– Куда же пойдёт Крым? – не отставал от него князь Григорий.

– То ведает хан и калга, – ответил Ахмет-паша так, чтобы его слышали ближние люди и дьяк Огарков. Затем он метнул хитрый взгляд на князя Григория и тихо прошептал: – На Валахию и Венгрию…

У Григория Константиновича отлегло от сердца. Теперь и эта весть уйдёт срочно в Посольский приказ. Часть дела была позади.

Огарков объявил царскую грамоту. А Ермошка, с чего-то волнуясь, стал перечислять длиннющий список даров:

– Двадцать шуб собольих на камке золотной, низ червчат, по пятьдесят рублей. Двадцать шапок собольих, низ из камки же, по пять рублей… двадцать серебряных ковшиков по две гривенки да двадцать серебряных чарок…

Казначей читал долго. Сначала шла мягкая рухлядь, ковши, чарки, затем женские украшения и иные мелочи. Дошла очередь и до подношений хану в звонкой монете.

– Пятьдесят золотых, в пять угорских [40]золотых каждый, по уговору в рубль золотой… Пятьдесят золотых, по одному золотому московскому, на пятьдесят рублей, по уговору один рубль за золотой… Тысяча ефимок, битых, по рублю за ефимку…

Ермошка огласил всё по описи Крыму и подвёл конечный итог:

– Итого деньгами на десять тысяч рублей. Шубами же, а также пятьдесят сороковок соболей, а к ним куницы и лисицы на четыре тысячи рублей.

Но не поверил ханский Мустафа казначей этой описи. Дотошным оказался.

Князь Григорий и Ахмет-паша оставили Ермошку и Мустафу делать своё дело и ушли, каждый в свой стан.

Мустафа сначала пересчитал каждый золотой, пробуя их на зуб. Затем приступил к серебряным монетам. Золотых было несколько сот, а серебряных – тысячи. Но он пересчитал и их.

Ермошка же, оставшись с ним наедине, сначала смотрел на него удивлённо, затем стал злиться, сообразив, что тот не доверяет ему. Так что дуванщик Мустафа-жидовин довёл его до белого каления: осмотрел каждую шубу, не поедены ли молью. Пересчитал каждый мешок с мехами, распечатал несколько сороковок, выбрав наугад из кучи мешков, осмотрел всё подарки, каждую вещицу…

И к концу дня он загонял Ермошку, заставляя распечатывать всё это.

Сверив казну с описью и приставив к ней охрану, Мустафа тоже ушёл к себе в стан.

– Жидовин! – со злостью бросил вслед ему Ермошка.

Вернувшись к себе в стан, он дёрнул пару чарок водки и до самой ночи, ворча, награждал дуванщика нелестными, худыми словами.

На новой встрече послов князь Григорий спросил его, всё ли в порядке с казной.

– Добре! – бодро кивнул тот головой, проспавшийся, опять щедрый на похвалу.

Мустафа тоже кивнул согласно длинным и толстым носом, как у вороны клюв, точно клюнул им в темечко неразумному Ермошке.

В тот день грамоту опечатали красновосковой привесной двухсторонней государевой печатью. И Волконский вручил её Ахмет-паше. Тот принял грамоту и передал её афызу.

Князь Григорий, довольный исходом встречи с Ахмет-пашой, добродушно улыбался.

Теперь пути-дорожки его с Бутурлиным расходились. Они закончили последний переговорный день и вечером, отдыхая, вышли из стана, спустились к реке.

– Всё, Иван Михайлович!

– Да… Как уйдёшь, и я тронусь. Заждались меня дома-то, заждались!

– Поклон и моим передай. Скажи, чтобы не волновались. Всё-де в порядке, месяца через два буду дома… Ты посла-то оберегай.

– Да что на Руси-то случится?

– Ну-ну.

– В Крыму-то поторгуешься?

– Не-ет! Дело по-доброму идёт… Что-то у меня сегодня голова раскалывается. Чую, к грозе.

– А ты глянь вон туда, – показал рукой Бутурлин на северо-запад.

Там, навстречу заходящему солнцу, из-за горизонта поднималась сплошная чернота. Она постепенно наползала на степь. Вот солнце коснулось краешка тучи, и по небу заскользили золотистые полосы. Они переливались и багровели. Как-то, казалось, внезапно исчезло солнце: словно провалилось в эту черноту. По степи сиротливо метнулся последний луч, и сразу стало быстро темнеть.

Порывы ветра взметнули на берегу пыль, прошлись рябью по реке. Среди туч замелькали всполохи надвигающейся грозы, и ветер донёс первые раскаты грома.

– Иван Михайлович, давай-ка пойдём, не то прихватит! – заторопился Волконский.

Они поднялись на высокий берег и бегом припустились к лагерю.

В эту ночь князь Григорий уснул только под самое утро. С вечера терзала головная боль, затем не дали сомкнуть глаз редкие, ужасные удары грома. Над самой головой будто стреляли из тяжёлой трёхфунтовой затинной пищали. Ну точь-в-точь так, когда её снаряжают. Сначала появлялся шорох, словно пушкарь проходился по стволу шабёркой. Потом следовали лёгкие удары, похожие на постукивание, когда загоняют пыж. Слышался треск, как у жагры над казёнкой…

Он напрягался, и в следующее мгновение воздух, казалось, раскалывался.

«Ого! Из “Василиска” саданул!» – чуть не оглох он.

По ниспадающей загрохотали удары потише…

И он усмехнулся: «Это, наверное, “Две девки”?»

«А “Соловья”-то у него нет», – злорадно подумал он, когда наступила долгожданная тишина…[41]

Спал он недолго, но отдохнул хорошо. Проснувшись, он почувствовал необыкновенный прилив сил и желание двигаться, как бывало в юности.

Сладко потягиваясь, он выглянул из шатра и обомлел: слой снега покрывал кусты, телеги и зелёную, безвинно убитую траву, несуразно, дико выглядевшую…

Из соседнего шатра вышел Бутурлин, удивлённо повёл глазами и, заметив на лице у князя Григория выражение замешательства, воскликнул трагически, искренно: «Беда! Не выдержит Русь двойного недорода!»[42]

* * *

В тот день их пути разошлись. Сулеш-бик со своим посольством направился в Москву под охраной Бутурлина, навстречу холодам, второму голодному году в царствование Годунова. А Волконский перешёл по мосту через Донец и двинулся на юг в сопровождении Ян-Ахмет-чилибея, афыза, Мустафы-дуванщика и татарских конников. Теперь у него в обозе осталось всего два десятка боярских детей и стрельцов, один служилый толмач Бо-Гилдей, три сокольника, повара и конюхи. По росписи ему полагалось ещё два кузнеца, два портных, сапожники, плотники и скорняки. В наличии, однако, были не все из-за спешки сборов посольства. На телегах везли котлы и сёдла, палатки и всякую иную металлическую и кожаную утварь, которой ведали подьячий и казначей, а посольский голова заправлял кормами.

За день пути до Перекопа татары остановили обоз. Впереди, пересекая наискось шлях, тянулась широкая сакма[43], битая до черноты саженей на двадцать. Татары забеспокоились и поскакали разъездами в разные стороны вдоль неё.

Князь Григорий с толмачом подъехал к Ян-Ахмет-чилибею и спросил, кто здесь прошёл.

– Черкасские люди – худые люди! Шли о многие конные, тысячи две, не меньше!

– Первый раз, что ли, запорожцы промышляют Крым! – удивился Волконский.

Бо-Гилдей снова перетолковал с чилибеем.

– Он говорит, не за себя боится, – перевёл он Волконскому. – А за послов государя московского. Хан-де голову снимет за поминки!

Князь Григорий усмехнулся: то же самое ожидало бы и московского служилого.

– Он говорит, шибко надо бежать, шибко! – снова перевёл толмач.

– Скажи ему, у нас лошади истомны.

– Зачем столько рухлядь?.. Хана, говорит, хочешь видеть – бросай!..

Волконский выругался: частью имущества пришлось пожертвовать.

Татары повернули обоз в сторону и, нещадно погоняя лошадей, повели его дальней дорогой на Крым.

Когда прошли Перекоп, в обозе все расслабились. А на Троицкую субботу они добрались до Кыркора и стали лагерем на окраине посада, подле высокой скалы с замком Казы-Гирея наверху.

И тут же в стане появился копычейский голова [44]Ахмет-ага.

Волконский и Огарков, предупреждённые бакшеем, уже ожидали его. В Посольском приказе Ахмет-ага числился вторым, после Ахмет-паши, амиятом московского государя. И ему обычно везли богатые подарки.

К послам Ахмет-ага явился с десятком сейменов, разодетым, в парчовом халате, в щегольских сапожках, поделанных где-то, похоже, в Черкесском улусе. Он без церемоний первым отвесил поклон Волконскому и заявил:

– Хан велел тебе быть у него завтра на дворе, как взойдёт над минаретом солнце!

– Слово хана Казы-Гирея для нас – как воля брата его, государя Бориса Фёдоровича! – ответил Волконский. – Позволь, храбрейший из храбрых Ахмет-ага, поднести тебе честные дары от великого московского князя!

Ахмет-ага принял соболью шубу, шапку и однорядку, а к ним ещё серебряную братину и уехал.

Последним за своей долей приехал Абдул-азиз-чилибей, третий амият московского государя…

И вот утром запел, закричал сладкоголосым петушком муэдзин [45]с высокого минарета, казалось, подавая сигнал именно им, посольским…

– Ну, пошли, с Богом! – перекрестился Волконский, подмигнул Огаркову, мол, держись, старина, подбадривая, крикнул также и боярским детям: – Пошли, пошли, друзья!

Они двинулись вслед за афызом вверх по узкой извилистой дороге. Она больше походила на широкую горную тропу, по сторонам заросла высокой травой и колючим кустарником.

На первом повороте, на крохотном пятачке, для встречи послов в парадном строе застыли копычеи, воинственные, в кольчугах; блестели тускло стальные щиты, и трепетали на ветру конские хвосты на копьях, шишаках, щитах. На втором и третьем поворотах также стояли воины, сильные, угрюмые, сыто и тупо взирая на послов.

Наверху, на широкой площадке перед замком, послов уже поджидал Ахмет-ага.

Здесь послы спешились. И князь Григорий бегло осмотрелся, чтобы запомнить всё вокруг и потом точнее отразить в статейном списке[46].

С высоты птичьего полёта вниз раскрывалась величественная панорама: на долину, глиняные хижины татар, на их посольский стан. По склонам гор, покрытых зеленью, прерывистой цепочкой тянулись серые скалы. Перед самым замком же двумя рядами стояли сеймены, а за ними возвышались стены, сложенные из брёвен и глины. Издали замок выглядел внушительно. Вблизи же сразу бросалась в глаза его слабость как крепости. Спасала его только неприступная скала, на которой он приютился подобно гнезду горного орла, да ещё то, что наверх к нему вела единственная дорога, с ловушками для конных и пеших.

К послам подошёл Ахмет-ага. И в этот момент взревели трубы, а сеймены разом ударили в круглые щиты рукоятками копий.

Волконский не ожидал такого неприятного на слух лязга железа о железо и невольно поморщился.

Ахмет-ага подал знак, шум сразу стих, и он учтиво пригласил послов в замок. Они прошли перед строем сейменов и вступили на широкий двор. Посреди него играл солнечными бликами высокий фонтан с ниспадающими потоками воды. Послов провели через двор с ковровыми дорожками, выложенный узорчато кафельными плитками. Они миновали анфиладу комнат и подошли к ханским палатам, где у дверей застыли два ясаула.

Здесь Ахмет-ага и афыз отступили в сторону, передавая послов Араслану Сулеш-бику, младшему брату Ахмет-паши. Тот же пропустил вперёд Волконского и Огаркова.

Князь Григорий шагнул было к дверям ханских палат, а за ним двинулся дьяк и боярские дети с дарами, но у дверей под ноги ему с громким стуком на каменный пол упали тяжёлые, инкрустированные серебром посохи, брошенные ясаулами.

Волконский ожидал этого, этой «посошной пошлины»: она останавливала только робких.

– Того не ведаю! – твёрдо сказал он и перешагнул через посохи. Он знал, что если остановишься здесь, то ясаулы будут долго томить, не поднимать посохи, как томили уже не раз до него других русских послов, вымучивая из них плату за проход к хану.

А вслед за ним шагнул к дверям палат Огарков, стрельнув взглядом на недовольно вытянувшиеся физиономии стражников.

И вот они вступили в ханскую палату.

Казы-Гирей сидел на возвышении, под красным балдахином, поджав под себя ноги и положив на колени руки. Хан был уже далеко не молод. Седая борода, скуластое полноватое лицо и низкий морщинистый лоб сильно старили его. У него был крупный прямой нос и волевой подбородок. В Крым, на ханство, его назначил султан, тому уже более тринадцати лет назад, после смерти его старшего брата Ислама. За это время он примирил враждующих Гиреев и перевёл ближе к Крыму, на кочевья, улусы Дивеевых мурз, малых ногаев. Но большие ногаи не пошли на правый берег Дона. А от князя Уруса он получил отписку, как до того такую же отписку получил султан: чья-де Волга и Осторохань, того будет и вся Ногайская орда. И пусть он не пеняет на него, на князя Уруса. То делает он не по своей воле, а убоясь московского, которому и шерть давал потому ж. Тогда хан попробовал силой загнать больших ногаев за Дон с помощью тех же малых ногаев. Между ногайцами в приволжских степях произошли жёсткие стычки. В одной из них погиб князь Урус. Пали и многие мурзы из Дивеевых улусов. Но всё осталось по-прежнему: большие ногаи под волю хана не пошли… Много испытаний выпало за эти годы на долю Казы-Гирея. Он стал мудрее, опытней, сдержанней…

По левую руку от ханского трона, ниже его, на роскошных подушках сидел калга Тохтамыш. С чёрной бородкой и усами на приятном гладком лице, он выглядел молодо, смотрел открыто и уверенно. Рядом с ним, ниже на ступеньку, сидел нурадин Сефер-Гирей. Царевич Сафа-Гирей сидел поодаль, вместе с Батыр-Ширином и другими карачеями. Ещё дальше от трона прошёл и занял место Ахмет-ага. Там же был недруг Москвы Касим-Кулик-бик, шурин хана Каитан, сеиды и огланы[47].

Араслан вывел Волконского и дьяка на середину палаты и представил хану: «Великой орды великий вольный хан всего кипчакского поля, и ногай, и черкас, многих татар великий хан Казы-Гирей! К тебе, великому хану, брата твоего, великого государя-царя и великого князя Бориса Фёдоровича всея Русии, посол Григорий Константинович Волконский с товарищами челом бьёт!»

Послы поклонились Казы-Гирею.

И князь Григорий объявил хану: «Брат твой, великий государь-царь и великий князь Борис Фёдорович и сын его, великий государь, царевич, князь Фёдор Борисович, велели челом ударить!»

И снова послы поклонились хану.

Казы-Гирей спросил Волконского о здоровье царя и царевича, при этом он слегка приподнялся и наклонил голову.

Князь Григорий ответил, что, дал Бог, они здоровы.

Справился о здоровье великого князя и царевича калга, потом нурадин.

Волконский по очереди ответил им и объявил хану от послов малые дары сороковками соболей, которые положили перед троном боярские дети.

Затем по знаку Араслана вперёд шагнул Огарков и стал зачитывать перед ханом царскую грамоту.

– Великий государь, царь и великий князь Борис Фёдорович… с наказом шерть учинить, дабы с тобой, братом его, быти в дружбе и в любви навеки, другу другом, а недругу недругом быти!..

Дьяк читал медленно, каждое слово произносил чётко. Так его учили в Посольском приказе, подчёркивая важность не только смысла самой грамоты, но и того, как она будет сказана…

– А меж бы нас, великих государей, вперёд ссоры никакой бы не бывати! – громким голосом, выразительно закончил он читать послание Годунова.

Князь Григорий взял у него грамоту и поднёс её хану.

Хан принял грамоту. На этом завершился приём послов на приезд.

Через неделю послов снова вызвали в замок.

В ханской палате всё было, как и в первый день приёма. Но теперь сразу же к трону подошёл афыз с муфтием[48]. Афыз развернул свиток и стал читать шертную грамоту хана, обращаясь к послам. Он перечислил все титулы хана и его владения, вспомнил прежние клятвы, любовь и обиды между государями. Закончил же грамоту он словами: «И шерть даёт на Коране!»

К хану подошёл муфтий с Кораном. Хан хотел было положить руку на Коран, но его опередил Волконский. Он выхватил у муфтия книгу и сунул её в руки толмачу: «А ну-ка, Бо-Гилдей, глянь, та ли книжица? Как бы обманки не вышло!»

Лицо хана посерело. Молча, ничего не понимая, он уставился на Волконского.

– Не оскверняй, гяур[49], книгу Аллаха! – возмутился муфтий.

– Та книжица, Григорий Константинович, та, – пробормотал толмач, живо оглядев со всех сторон толстый фолиант с вязью арабских букв по роскошному переплёту из красного сафьяна. – Куран!..

Волконский вернул книгу муфтию, приложил к груди руку и смиренным голосом обратился к хану:

– Великий хан Казы-Гирей, не гневайся! Не для потехи глянул на шертную книжицу, а для пущей правды! Дабы крепче слово твоё было брату твоему, государю и царю Борису Фёдоровичу!

Эта заминка с шертью не прошла бесследно для его посольства. В тот же день из Крыма срочно ушёл на Москву гонец к Ахмет-паше: с наказом – непременно проверить, на чём будет давать клятву Годунов. Однако в Москве досматривать Библию Сулеш-бику не позволили. И в ответ на то, что Волконский так поступил у хана, сказали, что Гришка то сделал негораздо, своевольством, и этим закрыли этот маленький инцидент…

Хан дал шерь, но сразу же отпустил послов: так он выразил своё недовольство ими. На прощание он повелел завтра же быть им в замке с поминками от великого московского князя.

На приём к хану Волконский и Огарков прибыли с десятью боярскими сынами: они несли большие государевы дары. А за ними вышагивали сокольники, держа высоко в руках кречетов и ловчие наряды.

У ворот замка послов встретили без обычной пышности. Представлял их хану снова Араслан Сулеш-бик.

Волконский зачитал наказ Годунова, а Огарков стал оглашать список подношений: сначала объявили дары хану, потом калге и нурадину.

Казначей с боярскими детьми подходили к трону и укладывали с поклонами перед ним дары.

Дошла очередь и до цариц: «Царёвой матери царице Анабии шуба на соболях, да шуба на куницах, да сороковка, да ковш золотой, да две чарки серебряных. Царёвой большой жене царице Фатиме… Царёвой мачехе царице Ферган… Царице Зелихан… Царице Кармешай…»

Список жён хана был длинным…

Затем пошли подарки царевичу Сафа-Гирею, карачеям и другим ближним Казы-Гирея.

– А какие подарки иным дворовым, на то как великий хан укажет? – спросил князь Григорий Казы-Гирея.

Афыз сказал ему, дескать, хан разрешает не зачитывать.

И послы приступили к заключительной части подношений, предвидя, что она сгладит впечатление от вчерашней размолвки.

Князь Григорий вошёл в раж, загудел с пафосом о братской посылке от Годунова – кречетов, молодиков.

– Дабы ты, великий хан, веселился и тешился!..

И тут же в палату вошёл сокольник Афонька с костяной тарелкой, на которой лежала алого цвета атласная рукавица, шитая канителью и унизанная жемчугом. За ним шли сокольники первой статьи с кречетами на руке.

Волконский взял у Афоньки тарелку и поднёс хану рукавицу. Отойдя к сокольникам, он надел лосиную рукавицу длиной по локоть, принял у Ивашки, сокольника второй статьи, кречета, снова подошёл к трону и объявил:

– Челиг сибирский, цветной, по кличке Хоробрый!

Сокольник хана принял у него кречета и поднёс его Казы-Гирею. Тот осмотрел птицу; та цепко ухватилась когтями за рукавицу и настороженно поводила вокруг острым взглядом.

– Добра птица, – перевёл бакшей слова хана.

Князь Григорий передал ханскому сокольнику лосиную рукавицу, надел другую, затем поднёс хану второго челига и спросил:

– Желает ли, великий хан, изведать кречетов в деле?

– Да, покажи – та ли птица, как то царь Борис пишет, – сказал бакшей.

– И где изволит великий хан пытать на бою челига? Здесь или в поле?

– Великий хан желает видеть это здесь – на дворе…

Казы-Гирей с ближними и посольские вышли на просторный двор замка и остановились поодаль от фонтана, наблюдая за вознёй сокольников.

– И как желает великий хан откидывать кречета? – спросил князь Григорий Казы-Гирея.

Хан махнул рукой: показал, куда пускать птицу.

Ивашка снял с челига колпачок и заставил птицу пару раз взмахнуть крыльями. Затем он освободил её от должика и подкинул в воздух.

Тонко звякнул золотой колокольчик, кречет взлетел вверх и пошёл кругами над фонтаном.

– Челиг стал в лёту и ждёт, – сказал Волконский. – Укажет ли гнать с утя великий хан?

Казы-Гирей согласно кивнул головой.

И Афонька мигом подбежал к фонтану, пустил на воду селезня.

Блестя на солнце сизой шейкой, тот заметался в тесном пространстве фонтана, чуя над собой в небе хищника, беспомощно захлопал подрезанными крыльями.

Кречет мгновенно заметил его и камнем пошёл вниз. У самой воды он замедлил падение, на лету подхватил когтями селезня, взмыл вверх и сел тут же на уступ фонтана. Ударом мощного клюва он оглушил жертву и повёл взглядом на сокольника, как бы спрашивая, что делать с ней дальше.

– Живого отнимать или дать загрызть? – спросил князь Григорий Казы-Гирея.

– Добрый челиг, пусть потешится! – заволновались ближние хана…

Кречет добил селезня, стал раздирать его когтями и клювом, жадно заглатывать большие, ещё парные, трепещущие куски.

– Укажет ли великий хан откидывать другого молодика? – снова спросил князь Григорий Казы-Гирея.

Но хан не стал смотреть на второго челига. Он оживился от зрелища кровавой охоты, глаза у него заблестели. Молодой пружинистой походкой он подошёл к Волконскому, подхватил его под руку и, возбуждённо что-то говоря, так что бакшей не успевал даже переводить, потащил его назад в палату.

За ними двинулась его свита и посольские.

– Великий хан Казы-Гирей поедет в поле со своими сокольниками, – ответил афыз Волконскому на его вопрос, желает ли хан, чтобы его потешили в поле государевы сокольники. – Он благодарит своего брата, великого князя, за дары и приглашает послов завтра на пир!

Посольские передали сокольникам хана ещё одного селезня, клобучки, шитые золотом по белому атласу, весь остальной наряд для кречетов и покинули замок.

* * *

Вскоре Григорий Константинович уже возвращался в Москву. Успех посольства сулил ему немалые выгоды. Поверил он и в свои силы. Открывались перед ним и новые возможности при дворе.

За Окой, в Серпухове, его опять встретил Бутурлин. И они на радостях облобызались, выпили по чарке водки. Бутурлин придал ему для почётного сопровождения ещё десяток стрельцов и велел тут же идти, малым обозом, наспех к Калязину монастырю. Там на богомолье находился Годунов, и он хотел немедленно видеть своего посла.

В полусотне вёрст от Москвы обоз Волконского остановился у села Загорье, на перекрёстке дорог. Тут ему путь преградил большой отряд конных стрельцов в малиновых кафтанах – стремянных Годунова, которые всегда охраной следовали за ним. Сразу же стало ясно, что вот-вот здесь появится и сам царь.

Волконский и Огарков спешились у дороги и стали терпеливо ожидать, когда подойдёт царская карета.

Мимо них прогрохотали барашские подводы со столовой и шатёрной казной. Затем, придерживая коней, прогарцевала полусотня боярских детей. Наконец показалась царская карета, а за ней с десяток крытых боярских повозок.

На перекрёстке дорог карета остановилась. И тотчас же в этом месте образовалось столпотворение из конных и пеших. Стольники соскочили с коней и выстроились у кареты. Там уже возились конюхи, прилаживая к дверце бархатную приступку с лесенкой. К карете торопливо подошёл Степан Васильевич Годунов, троюродный брат Бориса, его дворецкий. Подле неё уже стоял с десятком дворян дядька царя Дмитрий Иванович Годунов, его конюший боярин, седой, но ещё крепкий старик.

Григорий Константинович и дьяк подошли ближе к царской карете и остановились на почтительном расстоянии.

Стольники распахнули дверцы кареты. Первым из неё вышел комнатный боярин Бориса Семён Сабуров, его дальний родственник.

За ним, тяжело ступая, сошёл по лесенке на землю Борис. Лёгкий ветерок поднял длинные полы его охабня[50]. Он придержал их рукой, скользнул взглядом по придворным. Увидев Волконского, он жестом подозвал его к себе.

Князь Григорий шагнул навстречу ему, снял шапку и низко поклонился.

– Государь, дозволь слово молвить? – распрямившись, спросил он Годунова.

– Говори, говори! – нетерпеливо заторопил тот его.

– Государь, холоп твой Гриня Волконский вести из Крыма привёз отрадные тебе! Казы-Гирей поминки принял и шерть на Куране дал! О чём подлинно ведаю, ибо рассмотрел ту книжицу самолично и уверился, что не умыслил хан обманки! А по шерти той братом твоим, государь, он назвался! И дружить с тобой великой дружбой клялся! И не только сам не пойдёт на твои, государь, украины, но и людишкам своим на то крепко-накрепко запрет наложил!

При последних словах Волконского лицо у Годунова просветлело и на лбу разгладились глубокие складки.

– То вести знатные, Григорий Константинович! – с хрипотцой в голосе вырвалось у него. Он широко улыбнулся и развёл в стороны руки: – Дай обниму тебя, князь! Ты тяжесть снял с души моей!

Он трижды, по-русски, обнял и расцеловал Волконского. Большие глаза у него потемнели, затянулись влагой.

– Ну что стоите! – вдруг закричал он на придворных. – Тащите вина, да поживей!

По царскому обозу как будто проскочила искра: все забегали, засуетились. К Годунову подлетел виночерпий с серебряным подносом, уставленным кубками. Дворовые подтащили бочонок, вышибли у него пробку, и из него, слегка пенясь, хлынуло по кубкам красное вино.

Борис взял с подноса золочёный кубок, украшенный двуглавым орлом, и обратился к Волконскому:

– За службу добрую и верную государю! За труды твои, князь Григорий, лишения и тяготы, что претерпел в крымских послах! За радение делу государства Московского владеть тебе и твоему роду безвременно, от сего дня, исконной вотчиной предков твоих, Волконой, что на Волконе-реке!

Он подал ему кубок с вином и тепло улыбнулся.

Григорий Константинович принял кубок, поднял на Годунова заблестевшие от волнения глаза.

– Государь, благодарю за щедрость твою! Не за страх и милость служу, а по совести тебе и царству Московскому! И впредь служить готов, не щадя живота своего! Будь надёжен на слово и честь мою!

Все у кареты весело зашумели, стали поднимать кубки, поздравлять его.

Хмельной напиток ударил в голову князю Григорию. У него всё поплыло перед глазами, блаженно и возбуждённо…

– Буду рад видеть за столом у себя! – услышал он, как во сне, голос Годунова.

– Благодарю за честь! – низко поклонился Волконский царю, вернувшись мыслями на грешную землю.

– Дмитрий Иванович, поехали дальше! – распорядился Борис, махнув рукой конюшему боярину.

И тот, оживлённо судачивший о чём-то с Сабуровым в толпе придворных, бросил недопитый кубок холопу и метнулся к коню. Не по возрасту лихо взлетев на него, он ускакал к голове царского обоза.

Борис сел в карету. За ним туда же залез Сабуров.

Конюхи проворно убрали приступку. Стольники закрыли дверцы кареты. Двое из них вскочили на её запятки, а один уселся верхом на передней вороной в цуге. Придворные же бросились врассыпную от кареты Годунова к своим повозкам и лошадям.

Впереди царского обоза кто-то громким голосом подал команду: «Трога-ай! Пошли-и, пошли-и!»

Зашевелились стрельцы, за ними пришёл в движение и весь обоз.

Мимо Волконского и его посольских проследовала свита Годунова. Показалась карета Марии Годуновой с не менее пышной свитой.

Князь Григорий поклонился царице.

Та сидела, сурово поджав губы и держа прямо голову, не глядя по сторонам; яркий убрусник обтягивал невыразительное, простоватое лицо.

Подошла и карета царевны Ксении.

Кланяясь ей, князь Григорий мельком заметил в глубине кареты миловидное чернобровое лицо. Большие, с поволокой, тёмные глаза мягко скользнули по посольскому обозу… Но вот на мгновение они задержались на нём, на князе Григории… И он покраснел, с чего-то стушевался и быстро опустил глаза…

Проехали колымаги с верховыми боярынями и девицами, телеги с комнатными бабами и рыдван с верховыми дурками и карлицами. Шумно прокатилась по высохшей колее длинная вереница телег с поварами, прачками, всякого рода мастеровыми и мастерицами и хозяйственной рухлядью царского двора. Лихо прогарцевала на отборных скакунах ещё сотня стрельцов. И хвост царского обоза стал быстро удаляться по лесной дороге.

Князь Григорий надел шапку и тихо вздохнул, сожалея, что не участвует в царской выездке.

– Ну что, Михайло, едем и мы? – обернулся он к дьяку и намеренно улыбнулся, чтобы скрыть своё, только что мелькнувшее смущение. – Заждались нас дома-то, заждались! А уж рады будут, то и сказать невозможно как!

– Едем, Григорий Константинович, едем! – весело отозвался Огарков и хитровато усмехнулся.

От проницательного взгляда дьяка не ускользнуло мимолётное замешательство князя, когда тот смотрел на дочь Годунова. Красивым, высоким и статным был князь Григорий, привлекательным. Так что девицы невольно обращали на него взоры. Да и сам князь был влюбчив. Об этом дьяку поведали в Посольском приказе, когда приписали к Волконскому с наказом приглядывать за ним…

Волконский вскочил на аргамака и подал команду посольству двигаться за царским обозом.

День клонился к вечеру. На узкой лесной дороге, в тени деревьев, стало холодать. На душе же у Григория Константиновича было тепло и трепетно. Вскоре наконец-то он скинет пропахший дымом и пылью дорожный кафтан и закатится на целый вечер в баньку. Там засидится с приказчиком Ерёмкой, тоже любителем попариться, погреть косточки. Тот между делом поведает ему о тяжбе за добротную пустошь Самойлову: сейчас-де самое время ударить о ней челом государю. Или ещё о каком-нибудь прибыльном деле. Потягивая в предбаннике крепкий квасок, он выслушает его и похвалит за расторопность. Потом будет свежая рубашка, жена, милая Машенька, и мягкая постель, пахнущая ароматным мылом, а не жёсткая лошадиная шкура в походной кибитке, отдающая запахом сырой кожи, на которой он провалялся в дороге последний месяц. На несколько дней отступят все заботы. Он повозится с женой, поласкает её, истомившуюся без него. Полюбуется, послушает лепет своего первенца, совсем ещё крохотного сына Ивана. Тщательно разберётся в делах Ерёмки. Тот хотя и деловой холоп, толковый, но жуликоват, не первый год, шельмец, таскается по приказным дворам, слухи, сплетни по Москве все знает.

* * *

Он очнулся от воспоминаний, вынырнул из прошлого, завозился в седле, глянул на Пожарского, который с флегматичным видом ехал рядом на аргамаке.

Надёжностью и крепостью веяло от него. И его вид успокоил его. И он стал вспоминать дальше…

Ушло время Годунова, ушло быстро.

На Москве появился новый царь…

А вот и он сам, князь Григорий, сидит на коне в тени Арбатских ворот, дожидается, когда польское посольство подойдёт на расстояние в полусотню саженей от Земляного вала. Под ним белый аргамак, седло украшено бархатом и бирюзой. Дворяне в его свите красовались на серых лошадях с нарядной сбруей из серебра. В царской казне ему выдали ещё алый кафтан и такого же цвета сапожки и шапку. Со стороны он выглядел эффектно и, понимая это, чувствовал себя скованно. Он волновался – здорово. Такого с ним никогда не бывало. И не потому, что впервые был приставом в столь важном деле. Причина была в ином. В его свите, среди полусотни дворян, сидел царь… Одетый в простой кафтан, в низко надвинутой на глаза шапке, тот походил на обычного молодого дворянина. Так что князь Григорий, когда столкнулся сегодня с ним лицом к лицу, в первый момент попросту не узнал его.

Для встречи польских послов великий князь Димитрий, царь всея Руси, сам расставлял сотни, разъезжая с Михалкой Скопиным. Он дотошно проверял всё и ругался, как заправский ярыжка. Что было не по нему – не церемонился, раздавал и тумаки… Затем он уехал к роскошным шатрам послов на другой берег Москвы-реки, на луга близ ямской Дорогомиловской заставы. Оттуда он вернулся с блуждающей азартной улыбкой на лице: никто из поляков не узнал его, одетого простым дворянином, даже князья Вишневецкие… Затесавшись в последние ряды свиты Волконского, он затаился.

«Как кот перед стаей воробьёв!» – мелькнуло у князя Григория, и он заёрзал в седле, чувствуя спиной взвинченные взгляды царя. Его подмывало оглянуться и посмотреть, что тот делает. В то же время он ожидал, что царь подаст какой-нибудь знак, когда надо будет трогаться навстречу послам.

Но тот сидел на коне и не подавал никаких признаков, что он здесь что-то значит. Это стесняло князя Григория, мешало сосредоточиться и действовать свободно. Он боялся сделать какой-нибудь опрометчивый шаг.

А тем временем послы прошли наплавной мост и двинулись к городским воротам между рядами конных стрельцов и боярских детей.

Над толпой горожан и служилых сигнально пропели рожки, ударили барабаны.

Волконский подал команду: «Пора!» – тронул коня и шагом выехал из-под башни. Вслед за ним выехали дворяне.

Тяжёлые золотые цепи у аргамака под князем Григорием, свисая по бокам от удил, мелодично зазвякали в такт его шагам. И он, как будто понимая всю торжественность момента, гордо изогнул шею, смиренно опустил глаза и зашагал…

В памяти у Григория Константиновича полностью осталась та речь, какую он говорил послам:

«Светлейший, непобедимый самодержец и великий государь Димитрий Иванович, Божьей милостью кесарь и великий князь всея Русии, всех татарских царств и многих других подвластных Московской монархии царь и обладатель, приказал нам встретить вас, спросить о здоровье, отвести на Посольский двор и быть у вас приставом!»

Он выслушал ответ Гонсевского, пригласил послов в город, развернул коня и пристроился справа от них. Мимолётно заметил он и ухмылку царя…

Сейчас, после стольких лет, князь Григорий иногда думал обо всём этом. И ему приходила одна и та же мысль, что самозванец, пожалуй, чувствовал, обострённо, инстинктом, приход последних своих деньков. Может быть, поэтому так жадно и набрасывался на всё: потешные военные игры в городке, что был построен для этого подле кремлёвской стены на подоле; девицы, которых чередой приводил тайно к нему в баньку Петька Басманов; медвежьи забавы, и такие, что даже у неробких людей, бывало, зайдётся сердце, когда нужно было выходить один на один со зверем, перед тем доведённым до ярости голодом и лихими егерями; гонки по московским улицам на горячих скакунах…

И всё это изо дня в день в течение года на виду у всех, под слухи на Москве, что царя в Польше подменили, поскольку-де православный царь на такое неспособен…

Торжества во дворце, связанные со свадьбой великого князя Димитрия и коронацией его супруги Марины Мнишек, продолжались уже десятый день.

Князь Григорий исправно нёс ночную службу, стоя на верху царского теремного крыльца. Близился рассвет. Время шло уже к тому, чтобы вот-вот появиться Фёдору Елецкому и сменить его. Он чувствовал себя усталым и разбитым, как никогда. Позади была бессонная ночь. А ещё эти тревожные мысли о замыслах Шуйского, о чём поведал ему брат Михаил. Тот вернулся только что с воеводства и сразу вляпался в тайные дела на Москве.

«Вот уж, действительно, орёл!» – подумал он о младшем брате…

Димитрий подошёл к нему незаметно. Он вышел из боковой двери, что вела из внутренних покоев дворца на верхнюю лестничную площадку.

Григорий Константинович не ожидал увидеть царя здесь, да к тому же одного, и вздрогнул, когда тот внезапно появился перед ним.

– Ну что, князь Григорий, утомился? – сочувственно спросил Димитрий и дружески улыбнулся ему.

– Привычно, государь! – хриплым голосом выдавил Григорий Константинович, не в состоянии скрыть невольную растерянность от его появления на крыльце в такую раннюю пору.

– Ничего, скоро всё закончится. Послы уедут – займёмся делами. Накопились. Государство строить надо. В Европу молодых дворян пошлём: изучать науки тамошние, хитрости…

«Зачем посылать?! – подумал, удивившись, князь Григорий. – Годунов уже посылал восемнадцать дворянских недорослей в Европу учиться!»

Он, князь Григорий, помнил, что четверых послали в Англию. Их увёз туда именитый гость, член английской фактории в Москве, Джон Мерик, которого близко знал Годунов, с наказом пристроить их там к обучению. Пятерых отправили в Любек под присмотром послов оттуда, приезжавших в Москву. Тоже с просьбой к властям Любека: учить их языку и грамоте. Ещё пятерых отправили с оказией во Францию! И никто из них до сих пор не вернулся…

«А вернутся ли?» – мелькнуло у него со слабой надеждой на это…

– А скажи-ка, князь Григорий, о чём был разговор с послами? – услышал он голос Димитрия, очнувшись от минутного воспоминания. – Что занимало их на Москве? Нет ли дурного умысла у них?

Князь Григорий стал рассказывать о послах: вяло, перескакивая с одного на другое. Понимая, что всё это не то, о чём хотел бы слышать царь, он шагнул к нему, чтобы говорить тише и не выдать дрожь; она же прорывалась в голосе…

Царь был широкоплечим, грудастым, низкого роста, чуть ли не по пояс ему.

И он волей-неволей наклонился, и от этой неудобной позы у него заныла поясница. Мысли о заговоре улетучились.

Димитрий внимательно взглянул на него, невольно отметил его взволнованный вид, посчитал это за усталость, не стал дальше расспрашивать, отпустил его.

– Иди, князь Григорий, отдыхай!

Не прощаясь, он пошёл по гульбищам, изредка бросая взгляды на светлеющее небо, подступающую зарю, не подозревая, что она будет для него последней…

Со спины он выглядел ещё более коротконогим, приземистым, с широким мощным затылком. Под атласным чамаром [51]у него угадывались толстые мышцы, и ходуном ходили сильные ягодицы. Походка у него была неуклюжей из-за длинных, как у обезьяны, громадной силы рук. Правая была короче левой, и они висели, как плети. Но на землю он ступал твёрдо и так, что всё тело находилось в постоянном движении.

«Такого не вышибить из седла!» – в смятении пронеслось у князя Григория.

Князь Григорий знал, что начнётся спустя несколько часов. И сейчас с беспокойством и болезненным любопытством смотрел вслед царю, которого, возможно, вскоре не будет в живых. И, глядя на его уверенную поступь, сильную фигуру, он не мог отделаться от чувства страха перед ним.

Он спустился с верха и поскорее ушёл из дворца.

Во дворец он вернулся вместе с Шуйским и Василием Голицыным.

То, что происходило потом, было похоже на какой-то кошмарный сон. Перед глазами у него ещё долго после того всплывал Димитрий: вот так, с протянутыми руками. И хотя тянулся он к Голицыну, позади которого жался он, князь Григорий, но ему показалось, что тот тянул их к нему. Тут, рядом, где ходко злобой шили кулаки… И суматоху, гвалт будто пробил вскрик: «Князь Григорий!..» Он, царь Димитрий, самозванец, Юшка Отрепьев, хватался почему-то за него, за князя Григория… А Василий Голицын-то?.. Ахти!.. Пихал, пихал его… Ноженькой-то по трупу уже, по трупу!.. Как когда-то Бориску, Бориску-то… в гробу уже!.. Как вынули его из Архангельского собора-то на белый свет да перетаскивали, бессловного, на Варсонофьевское кладбище, заброшенное, чуть ли не в яму! Как на божедомку!.. При самозванце-то, при Гришке-то!.. Вот при этом!.. Что отошёл уже, отошёл…

Тот день был долгим, тяжким, сложным, насыщенным. Нелегко было ему, как приставу, прорваться и к польским послам. Те сели в осаду на Посольском дворе, отбивались от приступов черни и уже никому и ничему не верили. В конце концов, после долгих увещеваний, Гонсевский пустил только его с дьяком Андреем Ивановым. Да и то лишь потому, что Андрюшку-то хорошо знали в Польше, по прошлым посольским делам. Князь Григорий объяснился, передал послам наказ бояр, что-де они считают это восстановлением справедливости на московском троне.

* * *

Как-то сами собой мысли его перескочили на дела сегодняшние, ещё более сложные и запутанные.

– Тихо-то как, – сказал он, стряхивая с себя воспоминания.

– Да-а, осиротела земля, – согласился Пожарский и с тревогой поглядел вперёд на дорогу и редкие перелески – излюбленные места татарских засад.

По озабоченному выражению лица стольника Шишка сообразил, что того беспокоит, развернул коня, бросил безусому стрельцу: «Данилка, за мной!» – и поскакал осматривать обоз.

– Ну, как здесь? – спросил он, осадив коня подле казаков.

– Да мы же в хвосте, Иван! У нас спокойно!

– Во-во, кабы хвост-то и не прижали! По нынешнему-то, неведомо, где хвост, а где голова! Гляди у меня, знамо что везёте!

– Будет тебе, Шишка, не впервой!

– Ну-ну!..

Сотник стегнул коня и поскакал вперёд, где вдали маячил разъезд: он то появлялся, то исчезал за перелесками. За ним последовал Данилка, и они скрылись за лесным поворотом.

Князь Григорий проводил их взглядом.

К вечеру, как и рассчитывал Пожарский, их обоз добрался до стана русских под Серпуховом.

Волконский соскочил с коня и угодил прямо в объятия Бориса Лыкова.

– Григорий Константинович! – обрадованно воскликнул тот. – Ждём со вчерашнего утра! Сейчас же идём к Воротынскому! Он уже и так беспокоится! На дню по десять раз спрашивает: где поминки да где поминки?

– Не поминки, Борис Михайлович, а царский платёж за службу.

– По мне, один чёрт! Всё едино – платить татарину надо! Так вот, я и говорю Ивану Михайловичу: «Князь Григорий – верный человек, опоздать не может. А задерживается? Знать, на то причина есть. Посол опытный. Знает, что без поминок к крымцам – ни-ни!»

– Да не поминки – платёж!

– Ладно, князь! Что ты такой въедливый? Всё равно как называть!

– Нет, не всё равно! Это дело важное. Убыток в чести государю. И крымца приучим на два раза в год к поминкам. И так вон сколько из казны уходит. А что припоздали? Так оттого, что в обход шли, опасаясь проделок от Калужанина.

– Ему сейчас несладко будет. Лазутчики ходили за Оку. Говорят, сила у татарина большая: тыщ с двадцать. Они насыплют ему соли под хвост! Ох, насыплют!.. Ты как, один или провожал кто?

– С Пожарским… Да вот и он сам идёт!

– Пошли, что ли, к Воротынскому-то! – вдруг заторопился Лыков и отвернул в сторону, чтобы избежать встречи с Пожарским. – Дело-то не ждёт!

– Дай хотя бы умыться с дороги! – запротестовал Волконский. – Вишь, грязью всего заляпало! Просёлками не дороги – одно болото! Обоз чуть не увязили!..

На совете у Воротынского было решено отправить обоз за Оку ранним утром. Лазутчики, которые ходили за «берег», донесли, что у татар в главном стане они разглядели два больших шатра, похожие на те, что видели прошлым летом, когда приходил калга Джанибек с Урусовым.

– Григорий Константинович, ты с ним столкуешься, а? – спросил Воротынский Волконского.

Князь Григорий неопределённо пожал плечами: «Хорошо, если бы Сулеш-бик пришёл. Тогда, считай, дело и выгорело бы. А Джанибек – воин!»

– Надо, надо, Григорий Константинович! – стал наставлять его Воротынский.

– Маловато у меня служилых, Иван Михайлович, – посетовал Пожарский.

– Да, – согласился с ним Воротынский. – Вот с тобой и пойдёт Артемий Васильевич, – кивнул он головой на Измайлова.

– Селамет-Гирей ныне большой амият государя! – странно засуетился с чего-то князь Борис, чтобы перебить Пожарского. – Не так ли, Григорий Константинович? А?!

– Так-то так, но Дмитрий Михайлович прав, – ответил Воротынский за Волконского, скосил глаза на Лыкова, не понимая, что с ним такое. – Осторожность, однако, не помешает…

Послов к татарам провожал Лыков: он отъехал с ними за версту от стана.

Волконский простился с Лыковым и пустил трусцой своего коня вслед за обозом. Он нагнал его и поехал рядом с Пожарским, мельком кинул взгляд через плечо. Там, за ними, позади сотника и Измайлова, ехал средних лет мужик в тёмно-синем настрафильном кафтане. На голове у него круглился бабьей кикой старый помятый татарский шлем. Он был безбород, с плоским носом и выглядел по-детски легкомысленно. В нём было что-то от русского и татарина. И эта смесь подкупала татар. Они верили ему, считали своим и ходили с ним в амиятстве. Это был Яшка Иванов, толмач. Он жил на «берегу» ещё со времен Годунова.

За Окой, отойдя недалеко от брода, их обоз наткнулся на татарский разъезд.

Завидев большой отряд русских, татары повернули коней и на рысях пошли от него.

– Шишка, Яшка! – крикнул Пожарский. – Догнать! Приставы их нужны! Скажите, грабежа какого-нибудь не учинилось бы от их же людишек!..

Шишка пригнулся, припал к луке, подражая татарским конникам, идущим в атаку, гортанно выкрикнул: «Ы-ы-х-х! О-го-го-о!»

– Ы-ы-х-х! Ы-х-х! – выдохнул позади него толмач.

И Шишка краем глаза заметил, как тот постепенно сокращает разрыв, приподнялся на высоких стременах…

«Хорош аргамачок, – завистливо подумал он. – Откуда у Яшки такой?.. Уворовал, не иначе уворовал!»

– Ы-ы-х-х! Ы-ы-х-х! – понеслось вместе с ними над заокскими лугами.

Татары придержали коней и перешли на лёгкую рысь, когда услышали знакомый воинственный клич и увидели, что вдогон идут всего два московита. Затем они остановились и повернулись к русским.

Сотник и толмач тоже придержали коней и не спеша двинулись навстречу им.

Шишка и Яшка съехались с ними. Те окружили их. Они о чём-то переговорили, и все вместе направились к обозу.

– Ну, Григорий Константинович, кажется, всё будет хорошо, – задумчиво произнёс князь Дмитрий, приглядываясь издали к татарскому разъезду.

– Да вроде бы, – машинально ответил Волконский, хотя по опыту посольств, иногда и печальному, он знал, что нельзя быть ни в чём уверенным, когда имеешь дело со степняками.

– Дмитрий Михайлович, они ищут нас! – крикнул Шишка, подъезжая к обозу. – Мурза послал разъезды по дорогам! Ждёт от государя обещанные поминки!

– Уже ждут? – усмехнулся Пожарский. – Скор на поживу народишко!

– Крым живёт этим, – отозвался Волконский.

Толмач спросил о чём-то ясаула с рубленым шрамом на лице, старшего в разъезде, судя по его властным окрикам. И тот в ответ утвердительно кивнул головой.

Шишка переглянулся с толмачом и негромко сказал Волконскому:

– Тут казыевцы, из Дивеевой орды… Я хорошо их знаю!

– Тихо, Иван, сам вижу, что не крымцы, – остановил его Волконский.

– Спроси: кто пришёл? – велел Пожарский толмачу.

Яшка переговорил с ясаулом и повернулся к стольнику: «Кантемир-мурза, а с ним его брат – Батыр-бей. Белгородцы – из Аккермана».

– И всё?! – удивился Пожарский и бросил вопросительный взгляд на Волконского.

«Что это значит? – завертелось в голове у князя Григория. – Почему не пришли крымцы? Почему вместо себя послали малых ногаев, да ещё с белгородцами, с Кантемиром – злейшим врагом Польши? Не зря его на литовских украинных землях окрестили “Кровавым мечом”… Непонятно – что же происходит-то!.. А ехать-то надо…»

– Надо ехать, надо! – вслух повторил он.

– Ну что ж, хорошо, – согласился князь Дмитрий. – Шишка, трогай обоз! И пускай ведут к Кантемиру. А ты, Яшка, подскажи, наперёд с вестями надо бы: идут-де посланники великого князя московского!..

Обоз тронулся и медленно пополз от Оки.

– Узнай, как пришли на Русь, – попросил Пожарский толмача.

– Большой человек, а не знает, – перевёл Яшка ответ ясаула. – Муравским, потом Царёвым шляхом!

– Ишь ты, серчает, – хмыкнул князь Дмитрий, пытливо оглядел татарских конников, маячившую впереди широкую спину ясаула в сером поношенном ордынском армяке.

«Поободрались татары, обнищали, – подумал он, заметив на армяке дыры. – Измельчала орда. Не те стали мангыты. Грабить русские и польские окраины ещё могут, а вести войну – это уже не для них… Дань, лёгкая нажива развратили…»

Небольшие подвижные отряды татар, не встречая нигде по «берегу» русские заградительные полки, заходили далеко вглубь Московского государства и опустошали целые волости. Они сгоняли в кучу людей и скот, поджигали избы и, отягощённые добычей, возвращались в становища за Окой. Затем пленных и скот под усиленной охраной караванами отправляли на юг по Изюмскому шляху. Когда они выходили с Руси в степь, то шли скрытно, осторожничая вблизи балок и околков, где их зачастую поджидали в засадах донские казаки. Пограбить татар на переправах наведывались и запорожцы. И порой из-за этого у них с донцами происходили стычки: вор, воруя у вора, дрался с другим вором, отстаивая своё право на воровство… Скот татары угоняли в свои улусы. Пленные же уходили на торги в Крым. Оттуда живым товаром они шли дальше на восток. Поток невольников с русских земель не иссякал уже много десятилетий. Он то спадал, то увеличивался, порой был обильным и изумлял видавший виды Восток. Так что однажды даже персидский шах Аббас иронически спросил русского посла: «А остались ли ещё у государя на Руси людишки-то?..»

* * *

Для Кантемира же, на встречу с которым волею судьбы ехали Волконский и Пожарский, этот поход оказался удачным, а добыча была как никогда обильной.

В шатёр протиснулся мурза Амет, его молочный брат.

– Что привело тебя ко мне в час отдыха, когда мой конь, заснув, стоит? – раздражённым голосом спросил Кантемир его.

– Не гневайся, Кантемир, – мягко промолвил Амет. – Что велит мизгитам хадис[52], то мешает сыну меча, – поклонился он ему. – Идут малые карачеи белого царя: везут большие дары…

– Хорошо, Амет, – со вздохом сказал Кантемир, недовольный, что ему не дали отдохнуть. – Пусть пожалует мой отважный брат. Да позови ближних!

Амет вышел из шатра. И в шатре тут же появились два рослых воина и встали по бокам Кантемира. За ними вошли и расселись на подушках казыевские и белгородские мурзы. Последним явился Батыр-бей, младший брат Кантемира, корявый, но сильный. Он прошёл вразвалку, сел на подушку, поджал под себя ноги и хлопнул в ладоши.

И сразу же в шатёр вошёл Амет с Волконским и Пожарским, а за ними, на шаг от них, следовали сотник и толмач.

Волконский представился, а затем обратился к Кантемиру.

– Государь и царь Василий Иванович шерть учинил с братом своим, ханом Селамет-Гиреем, что быть им в дружбе навеки. И по шерти той великий князь призвал на помощь татар, против врагов своих: Обманщика, присвоившего себе имя царевича Димитрия, и польских и литовских людишек, которые злодействуют на земле Московской…

Он остановился, и Яшка быстро зашепелявил по-татарски, растолмачивая его слова.

– И тот Калужский вор и гетман Сапега подошли вчера под Медынь, – продолжил после него снова князь Григорий. – Воеводы же, испугавшись, сдали город…

Кантемир выслушал толмача, презрительно бросил:

– Плохой у царя Василия воевода! Совсем плохой!.. На кол сажать надо!

– Посадим! – невольно поддержал его Пожарский, встретив его угрюмый взгляд.

Князь Григорий покосился на него, давая понять, что не дело перебивать посланника, и повёл свою речь дальше:

– И ты, наш друг Кантемир-мурза, на той правде Селамет-Гирея стоя, выступил бы на поляков и Обманщика да разорил бы их!

– Недруги царя Василия – мои недруги, – заговорил опять Кантемир, цедя слова сквозь зубы. – Но улусные люди – бедные люди. Наги и голодны… И тем кормятся, что на войну ходят… Ныне они на литву изготовились, издержались: лошадей купили, рухлядь продавая, и от того стали в убытке немалом…

– И то верно, достойный Кантемир-мурза! – доброжелательно улыбнулся и охотно подхватил его мысль Волконский. – А посему царь Василий Иванович, печалясь о твоих улусных, посылает дары белгородцам и малым ногаям, спасая их от великой нужды! – И он подал знак сотнику.

Тот быстренько выбежал из шатра. Назад он вернулся с казаками. Те гнулись под тяжестью увесистых вьюков.

– Позволь, славнейший Кантемир-мурза! – повысив голос, торжественно начал князь Григорий и ещё шире улыбнулся мурзе. – Поднести тебе дары царя и великого князя Василия Ивановича!.. Шуба соболья мурзе Кантемиру! – зычно выкрикнул он, и его голос закружился в тесном шатре.

И шатёр как будто ответил ему, отозвался шепотком: «Кантеми-ир!.. Кантеми-ир!..»

Татары притихли, робко прислушиваясь к имени неистового мурзы, к странному тихому голосу, который явственно произносил его…

Тем временем сотник, под этот непонятный шумок в шатре, достал из вьюка шубу, расправил её, встряхнул. И тёмный мех заколыхался, ниспадая волнами. Шишка шагнул вперёд и положил шубу на ковёр у ног Кантемира.

– Соболья шуба храбрейшему воину Батыр-бею Дивееву! – снова объявил Волконский, но уже другим тоном: сыграл голосом, как положено было ниже рангом младшему брату.

Батыр-бей принял шубу, повеселел. Лаская мягкий холодный мех огрубевшими от солнца руками, он затараторил: «Карош, карош, ой карош!»

Затем он проворно скинул халат, натянул шубу и закрутился посреди шатра, рассматривая её на себе. И вдруг он посерел лицом, замельтешил, о чём-то возмущённо залопотал…

– Что он сказал, переведи! – сердито пихнул Пожарский в бок Яшку, недовольный, что тот стоит, ленится исполнять своё дело, да к тому же в самый нужный момент.

– Бранится: дескать, короткие шубы с Москвы везут. Прижимистым стал великий князь – скупым…

Григорий Константинович остановил подношение и равнодушно уставился на Батыр-бея. Короткие шубы сошли крымцам, а этим сойдут и подавно. Государь за так рухлядь не раздаёт.

На лице у Кантемира мелькнуло было раздражение на послов, которые поднесли его младшему брату такую же шубу, как и ему. Но тут же оно исчезло, вновь скрылось под сеткой глубоких морщин.

Когда Батыр-бей немного успокоился, Волконский снова занял татар подарками.

А Яшка, отойдя от него, зашептал на ухо Пожарскому:

– Дмитрий Михайлович, я здесь втай проведал – они стоят по балкам врозне… От одного, нашего русского. Он в полон попал, в Крыму был, да отработался. Сказывает, у них в станах пусто…

– Молодец, вот так бы всегда, – похвалил Пожарский его на этот раз за расторопность в добывании тайных дел у татар. – А Кантемир хитёр… В загон распустил. Землю пустошит…

– С кем же он пойдёт на поляка-то? – спросил Шишка воеводу, тоже шёпотом.

– В обман берёт, – тихо сказал князь Дмитрий. – Пёстры речи ведёт…

– Не время для разговоров, – оборвал их Волконский. – Дары править надо. Силён татарин, ничего не поделаешь.

– Не татарин силён – государь слаб, – прошептал толмач с ехидной усмешкой на устах.

– Цыц! – сердито цыкнул на него Пожарский. – Ты эти речи брось, чтобы я не слышал их! Вернёмся – засажу! – погрозил он ему пальцем.

Яшка ещё шире ухмыльнулся, зная, что воевода ничего с ним не поделает: «Хе-хе! Мне как туда, в Москву, так сюда, к татарам, всё едино – весёлая дорога…»

И князь Дмитрий молчком проглотил ухмылку наглеца.

– Шубы на хребтах беличьих – Кантемировой матери и жёнам, – снова запыхтел Волконский над подношением даров. – Шапки собольи и шапки чернолисьи – Кантемир-мурзе, его старшим и младшим сыновьям…

И стрельцы один за другим выступали вперёд и клали подарки перед татарами.

– Однорядки камчатные и алтабасные – Батыр-бею и его сыновьям… Шуба на соболях, камка бухарская – Канай-мурзе Тинбаеву из больших ногаев…

– Пятьсот рублей ефимками – мурзе Кантемиру! – громко выкрикнул князь Григорий. – И четыреста пятьдесят рублей – большому воину Батыр-бею!

Теперь стрельцы поднесли мешки с серебром и положили их у ног Кантемира и его брата.

Мурза нагнулся, кряхтя, приподнял один мешок и потряс его, взвешивая: «Лёгкие поминки, однако!»

– С лёгкими поминками, но с тяжёлыми поклонами послал нас государь! – непринуждённо пошутил Волконский и развёл руками: – Казна войной опустела!

– Хе-хе!.. То неверно! Московский дороден и славен!

И тут будто сработал спусковой крючок: татары зашумели, заволновались, загалдели.

– Совсем худы поминки! – закричал Батыр-бей, вскочил и замахал руками. – Худы поминки! Почто царь погано думает о мангытах?!

– Государь Василий послал мурзе Кантемиру большие дары, если считать по разорению московской казны литвой! – строго сказал Пожарский, глядя в упор на него, на недомерка, как он мысленно окрестил уже его.

– Белый царь шлёт Селамет-Гирею рухлядь и деньги на шесть тыщ! Почто мало даёт белогородцам? – спросил Кантемир Волконского со злой усмешкой на толстых и сухих губах.

– Белгородцы – карачеи Крыма. И не пристало государю московскому давать карачеям вровень с ханом, – мягко отмёл поползновения мурзы князь Григорий, продолжая всё так же улыбаться.

– Белогородцы больше не карачеи Крыма! – вдруг взвизгнул Батыр-бей и подскочил к нему.

Князь Григорий спокойно выдержал его угрожающие замахи, не двинувшись с места.

Кантемир метнул злой взгляд на брата и стал что-то повелительно говорить ему. Батыр-бей огрызнулся, как пёс, которому наступили на хвост, но от русских всё же отошёл.

А толмач, чтобы загладить разлад с Пожарским, сам, без напоминания, торопливо зашептал на ухо Волконскому: «Мурза ругает брата. Говорит, зачем много кричишь при московите. Амият белого царя Сулеш-бик узнает – хан узнает, калга узнает, Крым узнает. Громко говоришь – плохо делаешь. Сулеши худой люди! Сулеши московским хлебом вскормлены. Не говори много. Говори – поминки давай! Большие поминки! Зачем лёгкие?.. Да прикажи воинам не выпускать послов с рухлядью. Все поминки бери. Ныне-де белый царь совсем дряхлый…»

Кантемир посмотрел на Волконского и Пожарского, затем смерил мрачным взглядом Яшку. И тот быстро отскочил от князя Григория.

– Большие ногаи – старые карачеи Крыма, – неторопливо заговорил Кантемир так, чтобы толмач успевал переводить. – Мурза Иштерек шерть давал московскому, потому что Крым с Москвой дружат… Большие ногаи султану не карачеи. Малые ногаи – сами по себе. Белогородцы – как малые ногаи… Мурза Кантемир так хочет! – с вызовом заявил он, как бы объявляя свою волю, своё хотение всему миру и в то же время обращаясь к послам. – Мурза Кантемир никому не карачей! И самому Хандивендикерю!..

В шатре на минуту повисла тягостная тишина. На лицах татар, сидевших вокруг Кантемира, мелькнула растерянность от его дерзких слов, от его замашки на власть самого султана…

Кантемир же бросил косой взгляд на них, на своих ближних, весь надулся, уже представляя себя ханом всех ногайцев, и показал на своего брата: «Батыр-бей – мой большой карачей… Как Джиган-шах-мурза, из рода Сулеш-бик, был карачей хану Ураз-Мухаммеду, потомку великого Джучи!»

– Ураз-Маметка целовал крест царю Василию и изменил! – напомнил ему Волконский. – Шерть Обманщику дал, Вору Тушинскому!..

В это время в шатёр проскользнул Данилка. Он охранял вместе с другими стрельцами обоз. Вид у него был потрёпанный. Он бочком подскочил к сотнику, что-то шепнул ему на ухо и сразу исчез из шатра. А Шишка подвинулся вплотную к Пожарскому, переговорил с ним.

Князь Дмитрий тут же подошёл к Волконскому и зашептал ему:

– Григорий Константинович, беда! Мырзины людишки обоз пограбили: казну взяли, что в припас была…

Волконский оборвал препирательство с мурзой и возмущённо указал ему на это:

– Неправду, Кантемир, затеял!

Мурза что-то буркнул бакшею.

– Кантемир спрашивает, что заботит послов белого царя? – перевёл бакшей.

– Почему твои людишки грабят обоз?! – резко спросил Волконский мурзу.

Кантемир наигранно закачал головой, заохал:

– Ох, ох!.. Улусные плохо слушают, совсем плохо!..

И он прикрыл глаза, словно сожалел о своевольстве воинов.

– Врёт татарин! – сказал Пожарский князю Григорию. – Послал, нарочно послал! Вот тех двоих, что сидели рядом. Исчезли, как ты занялся дарами!

Волконский гневно бросил Кантемиру:

– Воровством берёшь, что в дружбу прислано!

– Государь послал лёгкие подарки, очень лёгкие. Зачем легчишь? Подарки татарам – татары взяли. Воины али мурза взял – татары взяли. Дорога на Москву худа. Не надо везти. Татары хранят подарки! Очень карашо… – затараторил бакшей, заискивающе щерясь в улыбке Кантемиру.

Князь Григорий хотел было что-то возразить Кантемиру, но его остановил Пожарский:

– Григорий Константинович, отдавай остатки! Убираться надо! Лихо дело!

Только у обоза они поняли, как их ограбили. Обезоружили татары и стрельцов, и те кучкой стояли вокруг пустых телег, вместе с Измайловым, тоже помятым и жалким.

– Что это там?! – вдруг встревоженно спросил Данилка, показав сотнику в сторону татарского стана.

А там, на краю поля, у самого леса, двигалась огромная масса пеших и конных, слышались гортанные крики и хлёсткие удары бичей. Низкий протяжный вой, приглушённый расстоянием, беспокоил воображение.

– Тыщи с две! – округлил глаза от удивления Данилка. – Одни девки и жёнки! Да нет, и ребята! Откуда их столько-то?!

– По Замосковью, – хмуро сказал Пожарский. – «Берег» пуст – дорога на Русь степняку открыта.

– А ты глазастый, – похвалил Волконский Данилку. – Вот только к этому, – кивнул он головой на пленников, – ещё не привык. В Крыму не того бы насмотрелся.

– Надо уходить по-скорому! – заторопил князь Дмитрий посольских. – Не до полона! Эти-то, – показал он рукой в сторону леса, – не убереглись, и вина их!

– Наша вина, наша! – с болью в голосе произнёс князь Григорий. – Порушили «берег» – вот народ и мается!

Пожарский взглянул на Волконского, и лицо у него непроизвольно дёрнулось судорогой, перекосилось.

И чтобы скрыть свою минутную слабость, он сердито закричал на казаков и стрельцов:

– Ну что прижались к телегам, как бабы к овину! Разворачивай, разворачивай!

Окрик воеводы вывел тех из растерянности. Они горохом посыпались в пустые телеги, обоз загремел колёсами по сухой земле и выкатился из татарского стана вслед за конными. Впереди русских опять пристроился тот же разъезд с угрюмым ясаулом.

* * *

До стана Лыкова обоз добрался без происшествий. Лыков был один. Воротынский ушёл с сотней стрельцов на Москву. Лыкову же он оставил три сотни ратных и лёгкий походный наряд. Князь Борис занял брошенную хозяевами деревушку, устроил вокруг неё стан, разместил воинов по палаткам. Сам он поселился в большом добротном пятистенке.

– Наконец-то! – воскликнул он, встречая Волконского. – Я уже и волноваться начал! Думаю, как бы чего не случилось! Ну – как?

– Хм, успешно! – с сарказмом протянул князь Григорий, соскочил с коня и бросил повод в руки холопу. – Ты вот Артёма Васильевича спроси, – усмехнулся он, кивнул головой в сторону Измайлова и добавил: – Татары ограбили, подчистую!

– Сукины дети! – выругался Измайлов. – Поганое Магометово племя!..

– Ты, Борис Михайлович, поостерёгся бы, – заговорил Пожарский. – Разъезды ещё послал, караулы усилил. Недалеко они. А на соединение с ними идти нельзя. Надо выждать, поглядеть, как поведут себя.

– Иван, Мокрец, а ну, давай сюда! – громко крикнул Лыков сотнику, раздражённый от встречи с Пожарским.

К ним неторопливо подошёл приземистый стрелецкий сотник. На скуластом лице его красовались безобразно рваные ноздри: нестираемый знак испытаний на турецких галерах.

– Слушаю, Борис Михайлович! – басом прогундосил он.

– Одёрни стан телегами. Да покрепче. На ночь повяжи цепями. Посольские говорят: неспокойно нынче может быть. И гляди – по караулам не спать! Сам буду проверять! Иди, иди! Послов я справлю!

Сотник повернулся и, всё так же вразвалку, направился к палаточным рядам.

– А вас милости прошу ко мне! – пригласил Лыков Волконского и Пожарского. – Сколько годков-то не были вместе, Григорий Константинович, а? – спросил он Волконского, проходя в избу.

– Года два уже, – ответил князь Григорий. – В передовом под Коломну ходили, на Лисовского.

– Да, да, летом, – подтвердил Лыков. – Ох и задали же мы ему! С немногими бежал!

– А на Болхов ходили с Шуйским, – разочарованно протянул Волконский.

Тот поход под Болхов князю Григорию был памятным. Но сейчас ему было не до воспоминаний.

– Это что, уже и Ивашка Пушкин на тебя замахивается? – ехидно поддел Лыков Пожарского.

– Борис Михайлович, не надо, – миролюбиво сказал князь Дмитрий, недоумевая, почему тот начал вдруг это.

Но по голосу боярина он понял, что тому не терпится поцапаться.

– Как же ты надумал судиться со мной, если даже Иван начал тягаться с тобой? – с явной насмешкой спросил он Пожарского. – В родстве Пушкиных лучший – Григорий. Как ходили под Коломну, на Лисовского, он был в большом полку у Куракина в товарищах. А я шёл первым в передовом. И со мной в товарищах был вот князь Григорий, – показал он на Волконского. – Так что Гришка Пушкин на два места меньше меня, а князь Григорий – на четыре… Вот и не вышло суда у бояр… Кому, как не мне, знать-то? Когда делом-то ведал я!..

Волконский отошёл от них и сел на лавку под крохотным оконцем.

– То дело прошлое! – попробовал отшутиться Пожарский, спрятав за улыбкой раздражение на заносчивого боярина. – Случаи на отце твоём искал. В чести он меньше. То же и у государя в разрядах счётные памяти… Никто не отнимет без суда у тебя отечества. Но и моего не трогай!

– Прадед твой и отец нигде не бывали в государевых разрядах, кроме городничества и городовых приказчиков! – съязвил Лыков.

– Дед мой князь Фёдор бывал с братьями! – парировал Пожарский; он начал злиться.

– Младшие братья твоего деда – князь Иван да князь Тимофей – бывали всегда меньше с Иваном Михайловичем Хворостининым, дедом князя Юрия Дмитриевича. А с ним у меня суд был…

– И государь присудил: быть тебе меньше Ивана!

– То же Расстрига!

– По разрядам, по разрядам, и по чести!

Князь Григорий с удивлением уставился на Лыкова. Таким он не видел его никогда за долгую их совместную службу: потным, с горящими глазами. Пожарский тоже был хорош – едва сдерживался, чтобы не сорваться.

– Не дело затеяли, не ко времени, – попробовал было он урезонить спорщиков.

Он поднялся с лавки и встал между ними, когда заметил, что они могут затеять неприглядную потасовку.

– Срам-то какой, князья! – возмутился Волконский. – Татары стоят на «берегу» вместо наших полков! А вы! Одумайтесь!..

Он не договорил, вяло махнул рукой, отошёл от них, схватил со стола кубок с вином и залпом осушил его. Вытирая бороду, он с горечью в голосе произнёс:

– Через Оку перелезли!

– Им не впервой!

– В кои века Русь находила в татарине защиту? – пробормотал князь Григорий и опустил голову, чтобы не видеть ни того ни другого и в то же время ни к кому не обращаясь с наболевшим вопросом.

– Негоже государево дело чернить словом! – метнул Лыков на него косой взгляд.

– Ох, друзья, друзья, – уже спокойнее сказал князь Григорий, сожалея, что в сердцах брякнул при Лыкове лишнее. – Земле Русской великий убыток, ох великий!..

Ни Лыков, ни Пожарский в запале спора попросту не услышали его.

– Я всё помню, князь Дмитрий, всё, ничего не забыл! Зачем порочил, Борису клепал, что-де я против него с Голицыными и Татевыми сговариваюсь?

– А то дело верное!

– Недознано!

– Ха-ха-ха! – громко расхохотался Пожарский в лицо Лыкову.

Тот побагровел от этой насмешки и, казалось, вот-вот вцепится ему в бороду.

Среднего роста, стройный, ладно скроенный Лыков выглядел подростком рядом с широкоплечим и дородным Пожарским. И природное чувство осторожности взяло у него верх.

– И мать твоя, князь Дмитрий, достойна тебя! – нашёлся он, чем можно было бы задеть Пожарского. – Тоже наговаривать горазда! Доносила царице, что моя мать ведёт неугожие речи про неё, бездельно съезжаясь со вдовой Василия Скопина, Еленой Петровной!..

– Борис Михайлович, то дело женское, и ты не путай меня в него! – повысил голос Пожарский, рассчитывая этим остановить его.

Лыков же закусил удила и понёс:

– И про Ксению, мол, говорят затейно: что у той не всё в порядке по женскому делу! А что точно – неведомо! И по тому извету дворовые Бориса, по подозрению в сплетнях, пытаны! Иные до смерти!

В конце концов они, поскандалив, разошлись ночевать по разным местам: Пожарский ушёл к Шишке, а князь Борис остался с Волконским.

На заре в стан Лыкова вернулись из разъезда стрельцы и донесли, что накануне татары воевали Сапегу, наскоком, слабо, похоже обманно, а сейчас большой силой идут сюда.

Опасаясь беды, Лыков решил немедленно уходить к Москве.

Тревожный сигнал рожка разбудил стан русских. Отряд Лыкова быстро снялся с места и двинулся по дороге на север. Вперёд ушли конные стрельцы. За ними заскрипел обоз с полковым имуществом и походными пищалями, готовыми к бою.

– Вот окаянные! – выругался Шишка, подворачивая своего савраску к Волконскому. – И не знаешь, что ожидать от них!

– Всего! – бросил князь Григорий. – Гляди, ещё раз ограбят! Теперь уже насухо!

– А ты, князь, ничего, весёлый, – одобрительно произнёс Шишка, с симпатией взглянув на него.

– Жизнь научила. Вот в Кыркор, в крепи, сейчас не хотелось бы.

– А что это?

– Замок на скале: из брёвен и глины, а неприступен. Там хан зимой отсиживается. Казну хранит… Темница есть – погибельная! Послов туда кидают, кого невзлюбят.

– И ты сидел?

– Я-то нет! – усмехнулся Волконский. – Бог миловал! А наши сиживали. И за бороды их драли. К хвостам лошадей привязывали и так водили к хану, если не могли откупиться.

Сотник покачал головой, удивляясь порядкам басурманского мира.

Уйти незамеченными им, однако, не удалось. Ближе к вечеру татарская конница нагнала их отряд. Как только послышалось знакомое: «Ы-ы-х-х! Ы-ы-х-х!» – обозные ударили по лошадям и погнали, сшибаясь и сталкиваясь телегами на узкой дороге.

– Тата-а-ары-ы! – понеслось над дорогой, забитой телегами. – Заходят сзади!..

– Кончай реветь! – перекрыл панические вопли зычный голос Пожарского. – Шишка, а ну, давай своих!.. Встречай амиятов!..

Стрельцы выстроились и по команде князя Дмитрия дали дружный залп по коннице, которая наседала с хвоста обоза. Залп сбил передние ряды татар. Они повернули и рассыпались в стороны. Но тут сбоку на обоз наскочили новые татарские сотни и ударили градом стрел по телегам, из-за которых во все стороны прыснули обозники. Отряд Лыкова распался: головная часть устремилась вперёд. За ней кинулись остальные, бросив обоз и хоронясь в перелесках от татарских стрел…

– Отстали, – вздохнул Шишка и, не видя нигде молодого стрельца, крикнул: – Данилка!.. Данилка, где ты?!

– Что кричишь, нет его! – отозвался Мокрец. – Там, у телег, замешкался. Уцелеет – на каторгу пойдёт.

– Тю! Ты что, видел?

– Да вот – как тебя!

Сотник хмыкнул и замолчал. Ему стало жаль малого, к которому успел привязаться за год службы.

«Да, тяжко придётся ему», – подумал он, бросив сочувственный взгляд на обезображенное лицо Мокреца.

Глава 9

Свержение Василия Шуйского

В это время в Москве разворачивались свои, значительные и бурные события.

В Неглиненские ворота Кремля тесной кучкой вошли бояре и дворяне. За ними в ворота потоком хлынула огромная масса мелких служилых и горожан.

Впереди всех, опираясь на посох и стараясь сохранять достоинство, шествовал Воротынский. Лицо у боярина было сумрачным. К свояку Василию Шуйскому он шёл с тяжёлым сердцем: не верил, что тот прислушается к разумному совету и добровольно оставит венец.

Вплотную к нему толпа прижимала Захария Ляпунова. Жилистый и рослый, с длинной рыжей бородой, Захарий шагал, вызывающе вскинув голову, сильный, дерзкий, и в этом не уступал своему брату Прокопию.

По другую сторону от Воротынского семенил дородный Салтыков, Кривой Михайло, уже старый и дряхлый. Он прерывисто дышал и едва поспевал за размеренно шагавшим князем.

А позади Ляпунова тенью следовал молодой боярский сын Фёдор Хомутов. Его в это дело втянул Захарий. Он понравился ему безоглядностью и решительностью, свойственными молодым. Проверяя его, он обмолвился как-то раз:

– Василия надо ссадить… Для этого не шаткие нужны!

– Не пугай! – ухмыльнулся Фёдор и ворохнул плечами. – Вот кабы на царство Прокопия твоего! Тогда хоть сейчас умяли бы Шубника!

– Дело начнётся – кликну. Жди!..

И вот это время пришло, и Фёдор привёл с собой много служилых.

Дворяне, боярские дети, стрельцы и казаки и увлекаемая ими толпа торговых и посадских запрудили царский двор на Взрубе. Боярские дети нажали на оробевших немецких копейщиков, охранявших царский дворец, оттеснили их от крыльца дворцовых хором.

– Не смущайся, Иван Михайлович, о Русской земле радеем! – крикнул Захарий Воротынскому, чтобы подбодрить его. – Сами помыслим! Васильево пьянство и блуд разорили землю! Из-за его дурости ляхи стоят под Москвой!

– Захарий, негоже так говорить о государях! – резко оборвал его Воротынский. – То голос черни глупой! По чести снимем!..

Он шумно вздохнул, чтобы унять дрожь в теле, и стал подниматься впереди всех на высокое крыльцо царских хором. Туда же, во дворец, за ним и дворянами устремилась толпа. Бояре и дворяне добрались до думной палаты Шуйского.

Здесь Захарий выскочил вперёд и услужливо распахнул перед Воротынским дверь палаты. Туда же вошёл он и сам вслед за Воротынским вместе с Салтыковым. За ними сунулись было боярские дети, но, увидев царя, робко затолкались в дверях, не в силах переступить через порог…

В самой палате было довольно светло. Сквозь большие окна, затянутые слюдяными пластинками, на пол косо падали солнечные лучи. Всё блестело чистотой. И было страшно даже ступить с той же улицы, из той грязи, что была рядом, под окнами дворца, и вот сейчас явилась сюда без спроса…

Василий Шуйский сидел на позолоченном кресле, в переднем углу палаты, под образом Спасителя. Из-под парчового станового кафтана у него выглядывала голубая рубашка. Его голову прикрывала круглая бардовая тафья, как у менялы звонких монет или ксендза из костёла. Сидел он за столом, убранным красным сукном. А на столе как попало валялись заточенные лебяжьи перья, стояла серебряная чернильница со свистулькой, уховёрткой и зуботычкой. Тут же была и песочница. Рядом с ней стояла клеельница, и громоздился бронзовый лев, держа в лапах немецкие часы мудрёной работы. На стол были небрежно брошены ещё какие-то бумаги и Уложенная книга. Под серебряным же паникадилом с шестью подсвечниками, которые изящно свивались в виде чешуйчатых змей, скромно прятались хрустальные скляночки с водкой, как видно, приготовленной к какому-то тосту. Но к ним, похоже, так и не успели ещё притронуться ни царь и ни его советчики. К ближним стенкам подле двери, обтянутым голубым шёлком, прилипли лавки с кониками[53].

Ближе всех к царю сидел на лавке его думный боярин Иван Куракин. Поодаль, на другой лавке, сидел младший из братьев Шуйских, князь Иван. За ним торчала плоская, болезненного вида фигура дьяка Григория Елизарова, главы богатейшего приказа, Новгородской чети.

Увидев непрошеных гостей, Василий побледнел и поднялся из-за стола навстречу им с деревянной улыбкой на лице.

В палате на минуту стало тихо. На царя со всех сторон уставились разгорячённые недобрым умыслом его подданные.

– Князь Василий Иванович! – собрался с духом и обратился Воротынский к Шуйскому. – От всего мира пришли мы! От бояр, окольничих, стольников и думных дворян! От духовных и всяких чинов служилых! От людей московских и народа русского, коими было постановлено: снять тебя с царства, дабы земля Русская отдохнула от смуты и разорения иноземного…

Всё тише, тише говорил он…

– И выбрать государя более удачливого. А пока всей землёй не изберём нового царя, дела государские вершить Боярской думе. Тебя же наказали свести за приставами на твой прежний двор! – вновь окреп под конец его голос.

Лицо у Шуйского посерело, щёки обвисли, и он, казалось, постарел сразу же на глазах…

А тут – на тебе!.. С этим явился к тому же свояк. И это возмутило его, и он, матерно ругаясь, накинулся с кулаками на Воротынского.

– Ах ты… сын! Не бывать этому, б…!

Но его опередил Захарий.

– Хватайте же его! Хватайте! – вскрикнув, подтолкнул он вперёд к нему всё так же смущённо топтавшихся в дверях боярских детей.

И те робко, но всё же вошли в палату, подступили к Шуйскому, схватили его за руки…

Шуйский заметался, пытаясь вырваться… И вдруг он заплакал, беспомощно уронив на грудь голову, совсем как большой, рано состарившийся мальчишка.

– Да вяжите, вяжите вы его! – засуетился Ляпунов вокруг царя, подталкивая и подталкивая к нему боярских детей.

От сильного толчка одного из боярских детей, бестолково окруживших Шуйского, с головы у него свалилась тафья, и на лицо ему упали длинные пряди седых волос, обнажив блестящую круглую лысину. Ах, каким он сейчас выглядел старым, слабым и жалким и в эту минуту никому из них не был страшен, но никто и не любил, не уважал его.

Всё произошло быстро. Князь Куракин даже не пытался вступиться за свойственника. Ивана же Шуйского затиснули в угол боярские дети. А Василия вывели из дворца и запихнули в крытую повозку.

– Давай вези в его хоромы! – приказал Ляпунов Фёдору Хомутову. – И крепко сторожи там!

– Захарий, пошли на двор к Дмитрию стрельцов! – велел Воротынский Ляпунову. – Не ровён час, побьют! Ведь неспокойно на Москве!

Весть о том, что бояре ссадили с царства Шуйского, мгновенно облетела Москву. И на столицу опустилось время тревог, молвы и разных слухов: в умах всё зашаталось…

И так прошли два тревожных дня.

* * *

Во двор Василия Голицына Захарий вошёл с кучкой боярских детей. Оставив их внизу, он поднялся наверх. А там, в покоях боярина, дожидаясь его, слонялись стольник Василий Тюфякин и сокольничий Гаврило Пушкин. Страх под Клушино не прошёл бесследно для Гаврилы Григорьевича. Он отдохнул, решился – и вот он сейчас здесь.

– Негоже медлить, Василий Васильевич, негоже! – нетерпеливо с порога начал Ляпунов. – Вишь, как заворовали обманщики!

– Успокойся, Захарий, – остановил его Голицын. – Садись, откушай водочки. И вы, господа, тоже! – пригласил он Тюфякина и Пушкина. – Спешка нам сейчас помеха. Прежде всё обдумаем, обговорим… Шуйский за приставом. За братьями его тоже доглядывают наши…

Василий Голицын был высокого роста, плотный, красивый мужчина средних лет, непомерно честолюбивый и решительный. Он ввязывался во все государственные интриги.

Он хлопнул в ладоши, тотчас же в комнату вошёл холоп и подал всем по чарке водки.

– О чём ты говоришь! – выпив водку, воскликнул Захарий. – Неужели не видишь: что на Москве творится?!

Голицын ничего не ответил ему, подошёл к окну и с интересом стал наблюдать за чем-то во дворе. Захарий тоже выглянул из-за его плеча в окно, недоумевая, что могло отвлечь его от важного дела.

А там, на княжеском дворе, собрались стрельцы. Среди них мелькали тёмно-зелёные кафтаны боярских детей. Все были вооружены. За воротами же росла, ширилась толпа посадских, тоже вооружённых и хмельных.

– Князь, вчера ко мне из Заречной слободы приходил стрелецкий голова, – зашептал Захарий так, чтобы слышал только Голицын. – И говорил, что Шуйский обещал великие дары, если пойдут за ним стрельцы…

Князь Василий поднял на него глаза. Да, Ляпунов был прав, торопя события. Теперь повернуть вспять было уже невозможно и даже опасно. И эта опасность исходила вот от тех самых людей, огромной массой запрудивших улицу подле его усадьбы. Все эти дни он настороженно ждал, как поведёт себя стрелецкая слобода, как откликнется на свержение Шуйских. Его беспокоило то, что Иван Шуйский имел среди стрельцов немало своих сторонников. Но вот прошло два дня, Шуйские сидят по своим дворам, под охраной, а стрельцы не волнуются, многие из них пришли даже сюда.

– Доколь же будем ждать? – спросил его Ляпунов. – Доколь? Покуда он нас с тобой на Пыточный потянет?! Решайся, князь! Нельзя медлить!

Он нетерпеливо тряхнул рыжими кудрями, отошёл к Тюфякину и Пушкину, стал подбивать их, чтобы и они давили на Голицына.

– Гермоген опять мутит народ, – поддался его напору, заговорил Пушкин. – Крест-де целовали, говорит! Аль забыли?.. А намедни стал вещать! Незаконно, мол, сделала Москва: в одиночку Шуйских сняли, без земли!..

Да, упрям был патриарх, несговорчив. Это тревожило князя Голицына больше всего. Он сокрушённо покачал головой так, будто вынужден был делать всё не по своей воле, и сказал то, что Ляпунов ожидал от него уже давно.

– Хорошо, Захарий, я согласен на его постриг. Видно, такова его судьба. Шапка Мономаха оказалась Шуйским велика!..

Он угостил ещё водкой своих единомышленников и отпустил их.

* * *

Из Чудова монастыря Ляпунов, Тюфякин и Пушкин взяли монастырскую повозку, протоиерея Мисаила, дьякона и двух иноков.

Захарий торопился. Он знал, что московская чернь изменчива. Да и от бояр и духовных можно было всего ожидать, когда в дело Шуйских вмешался сам патриарх.

У ворот усадьбы Василия Шуйского его встретили караулом боярские дети с Федькой Хомутовым. Он захватил их вместе с Михаилом Аксёновым, как было уговорено уже с тем заранее, и решительно направился в княжеские хоромы во главе всей ватаги.

Шуйский вышел к ним в столовую палату.

– Явились, псы! – процедил он сквозь зубы, сверля Ляпунова недобрым взглядом. – Как вам не совестно, не стыдно! Вы же сами на царство звали, крест целовали! А теперь – негож?.. А кто из вашей братии под Шапку гож? Ты, что ль, рязанский пёс?!

– То поросло быльём! – съязвил Захарий, обидевшись за «рязанского пса», каким Шуйский, по сплетням, уже давно окрестил его и его брата Прокопия. – Земле Московской великая разруха учинилась от тебя! Литва и польша под Москвой! Их нечем нам унять! Несчастлив ты как царь!.. И надо бы тебе, Василий, мирскую жизнь оставить! О царстве, о себе, мы порадеем сами!..

– Негоже то и не по чести! – дрогнувшим голосом произнёс Шуйский, поняв, что всё это всерьёз.

Он сгорбился и униженно протянул руки к ним, столпившимся вокруг.

– Князья и вы, мирские люди, нежель кого обидел?! Несправедливо кто наказан, не по чести?!

Он обвёл их взглядом – и всюду натыкался на враждебные лица. Он всё ещё не верил, что они сделают то, ради чего явились.

– Расстрига претерпел от гнева моего! А кто из вас покажет здесь перстом, что клятве был не верен я – беречь и холить честь боярскую?!

– Да не о том речь, сам посуди… – неуверенно заговорил Тюфякин; он недоумевал сам, как оказался здесь, в компании того же Ляпунова, и что ему, вообще-то, нужно от царя, и выискивал, к чему бы придраться. – Обманщик под Москвой, с панами, с кармазинниками! И тот же чёрт к нам гетмана принёс! А тут ещё за неум твой Дмитрий под Клушино побит! Он войско православных положил!..

Ляпунов, раздражённый упорством Шуйского, стал наступать на него:

– Одни лишь беды ты на Москву навёл!..

– Не вам, холопам, судить государей! – снова взъерошился, зло выкрикнул Шуйский. – Опять против царя ты, Ляпунов!

Он отшатнулся от них, выхватил из-под кафтана нож и проворно, несмотря на полноту, мячиком подкатился к Захарию:

– Убью, рязанский пёс!

Захарий на мгновение растерялся от такой ярости царя, на вид слабого и маленького ростом. Но тут же он машинально отбил его удар.

– Не трожъ, князь! – взревел он. – Всё изломаю я в тебе – коли достанешь мою грудь!

И он, здоровенный, рослый, выкатил колесом свою грудь вперёд и стукнул по ней кулаком так, что всё в ней как-то странно загудело…

– Схватить его! Безумен и опасен он для царства! – вдруг взвился испуганный голос Гаврилы Пушкина… Переживал он, и сильно, за разруху в царстве…

Шуйского обступили со всех сторон дворяне и боярские дети.

– Отец Мисаил, начинай! – подтолкнул Ляпунов протоиерея к Шуйскому, дрожа, как в ознобе.

Протоиерей, стыдясь чего-то, как будто он творил что-то нечистое, подошёл к Шуйскому и мягко заговорил с ним:

– Государь и великий князь Василий Иванович, царь всея Русии, прими постриг и отойди от суеты мирской…

Дьякон, стоявший рядом с ним, сунул крест под нос Шуйскому.

Но тот грубо оттолкнул его руку:

– Нет, нет! Насильство это! Собачьи дети!

– Да помогите же дьякону, отцу! – заорал Ляпунов на боярских детей.

Шуйского схватили и крепко зажали. Но он истерично взвизгнул и вырвался из круга людей.

– Да держите же вы его! – всполошился Ляпунов и кинулся к двери, чтобы отрезать царю путь к бегству.

На Шуйского снова навалились молодые люди. Он дёрнулся раз-другой, ослабел и поник.

– Князь, государь и царь, от мира отрекись и душу успокой! – умоляющим голосом снова стал уговаривать его протоиерей.

Шуйский поднял на него глаза и отрицательно замотал головой: по лицу у него катились слёзы и каплями собирались на седой, всклокоченной редкой бороде.

– Брось, отче, уговаривать его! – взорвался Ляпунов. – А ну, Василий, повторяй ты за него! – деловито подтолкнул он вперёд Тюфякина.

Тот хотел было возмутиться от его бесцеремонности, недовольно повёл бровями, но всё же подчинился.

– Боярин, то не положено… – смешался отец Мисаил и опустил глаза перед Ляпуновым, чтобы не глядеть на его разгорячённое, в рыжих пятнах лицо.

От этого, что на пути встал ещё какой-то поп, Захарий гаркнул, жарко выдохнул ему в лицо:

– Делай, отче! А я возьму сей грех на душу свою!

Протоиерей вздрогнул, понял, что этот-то не шутит…

От окрика Ляпунова и князь Василий Тюфякин тоже вздрогнул, быстро подскочил к Шуйскому, встал рядом с ним и громко повторил вслед за дьяконом отречение.

Иноки выстригли у Шуйского остатки волос на лысом темечке. Затем они прикрыли ему голову чёрной скуфейкой и накинули на его безвольно поникшие плечи длинную монашескую рясу. И под капюшоном скрылось горько сморщившееся старческое лицо.

– Михайло и ты, Фёдор, свезите его в Чудов! – приказал Ляпунов Аксёнову и Хомутову, строго поглядел им в глаза: он опасался, что по дороге они увильнут от этого дела.

Шуйского вывели во двор, затолкали в крытую повозку, и она, под охраной конных, загромыхала по деревянной мостовой к Кремлю.

Протоиерей двинулся было со своими вслед за ней, но ему загородил дорогу Ляпунов:

– Не-е, отче, ты нужен ещё здесь! Царицу надо наставить на отречение!

И он ехидно ухмыльнулся ему в лицо.

– То дело игуменьи обители, где в инокинях будет государыня, – хмуро пробормотал отец Мисаил, которому всё больше и больше не нравился этот суетливый рослый дворянин с рыжей бородой и недюжинной физической силой.

– Ну что же, возьмёмся и за это дело, – сказал Захарий. – Привезём игуменью из Вознесения.

* * *

Марию, на женской половине хором, они застали в окружении комнатных девиц. Она, ещё юная, прелестная, ведь только-только начала жить, сидела так, будто хотела затеряться среди своих комнатных девиц. Когда же к ней бесцеремонно вломились дворяне, а с ними была игуменья и монашки, она поняла, что теперь настала её очередь. И она с гневом, а ещё больше от страха, набросилась на них:

– Как смеете в покои женские входить?!

По-детски, беспомощно всё это вышло у неё.

– Мария, твоего Василия постригли и в Чудов отвезли, – с удовольствием объявил ей Ляпунов. – Сейчас пришли мы за тобой… Кхе-кхе!..

– Холоп, забыл ты, перед кем стоишь?! – Дрожь, предательская дрожь всё выдаёт, пронзила всю её.

– Да нет, Мария, не забыл. Ты иночество примешь, как Василий твой. Таких, как ты, не спрашивают жён! Твоя судьба в приданом Василию была заложена… Кхе-кхе! – снова всё то же покашливание со злым смешком.

Мария, поняв, что на испуг рыжего не взять, вскрикнула: «Нет, нет!»

Взлетели широкие вошвы её летника огненного цвета, и она, похожая в нём на курочку-пеструшку, заметалась по комнате, как слепая натыкаясь на девушек и опрокидывая вещи.

«А красива, чёрт возьми!» – невольно мелькнула у Ляпунова завистливая мысль, но он тут же вернулся к делу и строго приказал:

– Игуменья – за дело!

Ища укрытия, Мария бросилась из палаты, но у дверей ей загородили дорогу боярские дети. Сзади же подскочил Пушкин и ухватил её за летник.

Она забилась в руках у него и заплакала: «Не надо, прошу и умоляю!»

– Опомнитесь – что делаете! – возмутилась игуменья. – Стыдитесь – царица перед вами!

Мария кинулась от двери назад, в угол палаты, упала на колени под иконой и зашептала: «О, Божья Мать, помоги, заступница! В миру тебе служить я буду, в миру! До самой смертушки, в миру! Небесная Царица, умоляю – помоги!.. Нет иной защиты у меня!..»

Игуменья стала сердито наступать на дворян, оттесняя их от царицы.

– Вы жён своих не держите в чести! А здесь – царица! При жизни – как святая! Уберите руки от избранницы Христа!

Захарий подошёл к игуменье и стал настороженно наблюдать за ней и царицей. Он не доверял никому…

– Успокойся, дочь моя, успокойся, – тихо заговорила игуменья, ласково гладя по спине Марию. – Значит, так угодно Богу было…

– О матушка, спаси! – с надрывом вырвалось у Марии, она припала к старице, чувствуя, что силы покидают. – Я жить хочу, любить, детей рожать и нянчить!..

– Не могу я сделать это, – печальным голосом промолвила игуменья и опустила глаза, чтобы не видеть страдающего лица молодой и красивой царицы.

Мария поникла. Безучастно молча простояла она весь обряд, взирая на игуменью, которая зачитала за неё отречение. На неё надели рясу, остригли ей косы и покрыли голову чёрным платком. Как и Василия, её вывели под руки во двор и усадили в повозку. В сопровождении боярских детей повозка пронеслась по Фроловской улице, мимо лавок, толкучек, веселья, жизни и смеха, девяти главок Покровского собора… А вот мелькнул Поповский крестец у рва и там же убогие лавчонки, что теснились на Каменном мосту и торговали молитвенниками и книжицами. Затем повозка нырнула под Фроловскую башню, прокатила по Спасской мостовой, свернула направо около крохотного каменного храма Святого великомученика Георгия и вкатилась в узкие ворота Вознесенского монастыря – за высокие глухие стены.

Через неделю её увезли в Суздальский Покровский девичий монастырь, также тайно в крытой повозке. Там она прожила ещё шестнадцать лет под присмотром настоятельницы, умерла, была там же похоронена – и забыта.

Глава 10

Под Москвой

К дальней заставе лагеря Жолкевского под Можайском на рысях подошёл отряд конных дворян.

– Эй, панове, где тут Валуев стоит?! – крикнул жолнерам молодой боярский сын Михалка Бестужев, старший в отряде, с густыми длинными, забитыми пылью прядями русых волос, падающими на полноватое книзу лицо.

Сплюнув пыль, что лезла в рот с бороды, скрипела на зубах, он уставился на жолнеров.

– Откуда будешь?

– С Москвы, срочно! – отозвался Михалка, показал подорожную грамоту гетмана с разрешением пропускать людей от Боярской думы, если те гнали с вестями.

– Он стоит у Можайки. Поезжай прямо. Там, направо у ручья, стан. Это ваши! – ответили ему с заставы.

– Только они уже не за Василия! Им Владислав приглянулся! Ха-ха-ха!.. Дуй, москва, это близко! – стали отпускать злые шутки жолнеры.

Михалка ссутулился, молча проглотил насмешку. Его лицо, покрытое пылью, ещё сильнее посерело.

К нему подъехал его брат Васька, чтобы поддержать его, уязвимого и вспыльчивого.

– Поехали, поехали, Михалка! – подтолкнул он его в спину, чтобы тот, чего доброго, не ввязался в потасовку. – Валуев недалеко!

Они, братья Бестужевы, Михаил и Василий, были смоленскими дворянами, как и другие в этом отряде. И поляков, и литву они не любили по простой житейской причине: уж очень часто приходило со стороны засечной полосы разорение на их приграничные поместья и поместья их родичей.

Самого же Ваську такого рода перебранки с хвастливыми по натуре поляками не задевали.

«А ты найди умнее немца и надменнее поляка!» – мелькнуло у него в голове метко брошенное словцо одного московского торгового мужичка, с которым он схлестнулся на базаре в споре о вечной розни между русскими…

Полк Валуева они нашли быстро, нашли и его палатку, у неё спешились.

– До воеводы, из Москвы, – сказал Михалка стрелецкому десятнику, загородившему им дорогу.

– А что у вас к нему? – подозрительно оглядел их тот.

– Дело не до тебя! – отрезал Михалка.

Его приятели поддержали его, загалдели.

Валуев, услышав их напористые громкие голоса, вышел из палатки: «Что за шум?!»

– С посылкой от московских смольнян и брянчан! – представился Михалка.

Он сообщил, что они читали грамоту гетмана на Москву, и понёс: что в ней нет того, другого… Не сказано, на каких условиях Жолкевский присягал Валуеву и Елецкому. И то хотят услышать они доподлинно от него, прежде гетмана…

– Что в грамоте – знаете. Пишите ещё, если есть что добавить, – заговорил Валуев. – На том же, как записано, гетман целовал крест и стоять будет крепко.

– Григорий Леонтьевич, верим тебе! – сказал Афанасий Битяговский. – Да служилые ропщут, нет-де в той грамотке, что государю нашему, королевичу, окреститься в православие!

Он, боярский сын по выбору, был таких же лет, как Михалка, но выглядел намного старше из-за крупных, скобкой, морщин на лице и седой бороды, тоже забитой пылью.

– О том с гетманом говорить будете! – остановил Валуев его.

Он досадовал на себя за промашки в договоре. Из-за них на него теперь посыпались упрёки. Даже от служилой мелкоты. И это раздражало его: умным советчикам посидеть бы без воды в острожке, потом написать толковую грамоту.

– Это дело духовное, – сказал он. – И волен в нём патриарх с преосвященным собором. А не вы! Да и не гетман тоже!

Гонцы как будто не слышали его, по-прежнему гнули своё: нет-де в той грамотке, чтобы польским и литовским людям не стоять в наших городах, наипаче приближённых королевича. Не то затоскует народ и быть по-новому смуте…

Этого Валуев уже не выдержал.

– То дело бояр и всей земли! Что вы, смольняне, за люди такие! Не в свои сани лезете! Патриаршее то дело, боярское!

От этих резких слов воеводы гонцы насупились.

– И земли тоже! – не унимался Михалка и показал на своих приятелей: – Вот мы и есть земля!

– Быть королевичу у нас государем или нет, решать всей землёй будем! – поддержал его и Гришка Уваров, четвёртый гонец из отряда Михалки. – И гости, и чёрные!..

Он, тоже служилый по выбору от Смоленска, невысокий ростом, но кряжистый, был жёсткий характером. Это он был зачинщиком пакости, когда залили пушки свинцом под Тайнинским селом, куда сначала пришло войско «царика» два года назад.

– Ладно, идите до гетмана! – сердито закончил Валуев, чтобы отвязаться от упрямых гонцов. – Я всё сказал!

Михалка Бестужев замялся, явно желая что-то спросить у него и не осмеливаясь после такого натянутого разговора.

– Ну что ещё? – недовольно проворчал Валуев.

– Григорий Леонтьевич, у тебя Тухачевский служит, Яков?

– Да, в сотниках ходит! – живо отозвался Валуев, когда сообразил, что речь пойдёт об ином.

– Письмо из дома ему. На Москву пришло.

– С этого бы и начал, – дружелюбно проронил Валуев и крикнул вестовому: – Сёмка, позови Тухачевского!

Тухачевского нашли быстро.

– Мишка, Васька! – вырвалось у Якова, когда он увидел рядом с воеводой Бестужевых. – И ты здесь, Афанасий! Гришка! – обрадовался он и затормошил земляков, немного смущённый, не ожидая встретить их тут.

Он знал их всех ещё с той поры, когда их, недорослей из числа боярских детей, собрали со всего уезда в Смоленск и провели первый смотр. Затем при Годунове их поверстали. Началась служба. И воеводы, наезжая с Москвы, устраивали им, провинциальным дворянам по списку и выборным на службу, смотры и раздавали жалованье.

– Ну, как там: вести из дома есть, а? – обнял он за плечи Ваську.

Тот несколько секунд колебался, как бы ему лучше всего перейти к делу. Ничего не надумав, он брякнул напрямую:

– Тебе письмо, от брата Матвейки…

По его голосу Яков почувствовал, что он недоговаривает что-то.

– Да не тяни ты! – нетерпеливо прикрикнул он на него.

– На! – сунул Васька ему в руки клочок потрёпанной бумажки.

Яков взял бумажку, глядя на него и ожидая, что он, может быть, скажет ещё что-нибудь. Видя, что тот не намерен говорить, он отошёл в сторонку, прочитал письмо и рассеянно уставился себе под ноги. Клочок бумажки перечеркнул ему всю прежнюю жизнь. По настоянию матери Матвейка отписал ему, что его дети умерли от осадной заразы, покосившей уйму людей в крепости, а жена Матрёна едва-де жива… К горлу у него подкатил комок, в груди что-то заскребло, и он с горечью прошептал: «Эх, Матрёна, Матрёна!.. Как же так?..» Почувствовав за спиной необычную тишину, он повернулся и подошёл к Валуеву.

– Григорий Леонтьевич, отпусти, с земляками поговорить надо.

– Хорошо, поезжай, проводи до гетмана.

Гонцы простились с воеводой и двинулись с Тухачевским в ставку Жолкевского. По дороге к Можайскому замку Яков поведал им о своих мытарствах по разным полкам и посылкам против литвы и воровских людишек самозванца. Бестужевы пожаловались ему на свою, не лучшую долю.

– Передайте моим с оказией низкий поклон! – прощаясь, попросил Тухачевский земляков, когда они подъехали к крепости…

В этот обычный июльский денёк лагерь под Можайском жил своими будничными заботами. Люди устали от походов и ни о чём не думали. И лишь немногие знали, что короткому безмятежному отдыху пришёл конец. Небольшой отряд смоленских дворян принёс гетману вести, которые заставят его немедленно выступить к Москве.

Жолкевский свернул лагерь и направился по Московской дороге. Его войско покрыло дневным переходом половину пути до Москвы и стало на ночлег. А днём, уже на марше, к его карете подвели гонцов от Боярской думы. Он уже знал от лазутчиков о происшедшем в Москве, ожидал гонцов с часу на час и принимал их сидя в карете, мимо которой ряд за рядом пылили гусары со своими пахоликами.

– Пан гетман, боярский сын Иван Дивов! – отрекомендовался один из московских служилых. – Послание от боярина Фёдора Ивановича Мстиславского с товарищами!

Он протянул поручику грамоту. Тот принял её, сорвал большую красную печать и подал грамоту Жолкевскому. Гетман бегло просмотрел её.

– Панове, у вас есть ещё что-то?

– Да, – сказал Дивов. – От бояр велено передать изустно: сего месяца июля 17 дня великий князь Василий Шуйский постригся и сошёл в Чудов монастырь…

Но эти известия уже никак не изменили планов Жолкевского. Он двинулся дальше, переправился через Москву-реку под Серебряным бором и расположился лагерем в семи верстах от стен города, на Хорошевских лугах. И тут же на заставу его войска прибыли из Москвы два боярских сына и предъявили поручику подорожную грамоту от Мстиславского.

– Пётр Бердяев и Тимофей Румянцев! – представились они.

– Хорошо! – сказал поручик и распорядился: – Пойдёте со мной!

– Войцех, останешься за меня! – приказал он одному из жолнеров заставы.

В этом поручике Бердяев, к своему удивлению, узнал Маржерета.

А Маржерет взлетел на бурого мерина, крикнул гонцам: «За мной!» – пришпорил коня и поскакал впереди них. Они лихо пронеслись по просёлку, пересекли вброд маленькую речушку Хорошёвку, выметнулись на взгорок и оказались подле ставки гетмана. Маржерет соскочил с коня у шатра гетмана и доложил охранникам: «К его милости пану гетману – вести от бояр!»

Гонцов сразу же впустили к Жолкевскому вместе с Маржеретом. Они вошли в шатёр и в нерешительности остановились у входа.

Внутри шатёр был набит полковниками и ротмистрами, обставлен же был скудно. Стояла только походная койка, стол и стулья. Да ещё в углу были рукомойник и сундук с книгами, а на земле расстелены ковры умеренных тонов.

– Проходите, проходите, господа! – пригласил гонцов невысокого роста человек, сидевший за столом.

В его голосе, доброжелательном и мягком, как будто мелькнуло что-то такое, что вот, мол, они, эти все полковники, собрались ради них, гонцов, и с нетерпением ждут их…

Бердяев догадался, что это гетман, достал из-за пазухи грамоту, шагнул вперёд и подал её ему: «Его королевского величества польному гетману Станиславу Станиславичу от московских бояр!»

Жолкевский принял грамоту, хотел было передать её писарю, но раздумал и вернул Бердяеву: «Читай!»

Тот ничуть не смутился, взял грамоту, сорвал печать, развернул свиток и стал громко читать:

– Наияснейшего Сигизмунда III, Божиею милостью короля польского, великого князя литовского, польской короны войска, польному гетману пану Станиславу Станиславичу. Мы, боярин князь Фёдор Иванович Мстиславский, да боярин князь Василий Васильевич Голицын, да боярин Фёдор Иванович Шереметев, да окольничий князь Данило Иванович Мезецкий, да думные дьяки Василий Телепнев да Томило Луговской, требуем, чтобы ты, гетман Станислав Станиславич Жолкевский, не приближался к Москве, а стоял бы там, где стоял и ранее – под Можайском… А супротив Вора Тушинского помощи не просим, сами сильны побивать его… А что касаемо бывшего государя Василия Шуйского, то дело наше, московское, и порешим сами, как Бог в том наставит, и как даст случай, и насчёт братьев его, князей Дмитрия и Ивана, тоже. А дурна на них никакого не учинится, а токмо с боярами в приговоре им не сидеть… К сей записи мы, боярин князь Фёдор Мстиславский, да… печати свои приложили, а мы, дьяки Василий… руки свои приложили.

Жолкевский выслушал его и усмехнулся в усы.

– Не отходить же нам обратно, – мягким голосом заговорил он. – Да и с Москвы шлют грамоты, помимо думы: на престол Владислава просят. И дворяне под Клушино присягнули ему на верность.

Он вопросительно посмотрел на гонцов.

– Мы люди малые, того не ведаем, что бояре порешат, – ответил Бердяев, стараясь вернуть голосу твёрдость и внутренне сопротивляясь этой мягкости гетмана. – Но дурно то, если иные крест целовали Владиславу наперёд всей земли!

– Думе служим, поскольку на Москве иного нет, – оправдываясь за резкий тон своего товарища, добавил Румянцев, но в то же время придвинулся плотнее к нему, чтобы поддержать его.

Жолкевский встал из-за стола, прошёлся по шатру, мягко ступая на ковёр и заложив за спину руки так, как обычно делал, когда размышлял. Он был тонок в кости и сух, уже старческой сухостью. Длинный, с горбинкой нос, коротко постриженная полуседая борода, молодцевато закрученные усы и большие светлые глаза делали его похожим на добродушного дедушку дружного семейства. И этот его обаятельный вид действовал безотказно на незнакомых с ним людей.

– Ладно, отсюда мы никуда не выступим, – сказал он. – Можете передать это ясновельможному боярину Мстиславскому.

Он подошёл к гонцам и по-отечески обнял их за плечи: «А сейчас подождите, пока готовят ответ на вашу грамоту».

От учтивого тона и дружеского обращения королевского гетмана, странного служилым на Руси, Бердяев и Румянцев невольно смешались.

А Жолкевский всё тем же голосом, доброжелательным и мягким, попросил Доморацкого:

– Пан Николай, прикажи угостить наших друзей. И вручите подарки за службу наияснейшему московскому господарю, королевичу Владиславу… Да, и проводите до стен города. Чтобы не перехватили люди Калужанина. До скорого свидания, друзья! – попрощался он с гонцами.

А в это время, пропустив выходящих гонцов, к Жолкевскому вошёл его поручик и доложил ему очередную новость:

– Ваша милость, здесь посланцы от войска Сапеги!

– Да? – удивился тот. – Зови!

В шатёр вошли два ротмистра, Казимирский и Яниковский. Казимирский сразу же бесцеремонно подошёл к Жолкевскому.

– Пан гетман, гусары Сапеги поручили нам донести до вашей милости просьбу: не давать повод для столкновения, чтобы не проливать братской крови!

Жолкевский снисходительно усмехнулся на фривольные манеры ротмистра, известного своей зубастостью.

– Добро, панове! Если вы сами же не вынудите нас к тому…

Казимирский выпросил у него также разрешение на беспрепятственный проезд до Смоленска, куда их снарядило войско с посланием к королю. Против этого гетман не стал возражать, велел выдать им подорожную и отпустил их.

* * *

Ранним утром из лагеря Жолкевского вышли кучкой всадники и направились в сторону Москвы. Впереди поехали подстолий Станислав Доморацкий, ротмистр Балабан, Иван Салтыков и окольничий Юрий Хворостинин. За ними двинулась полусотня конных Валуева и два десятка гусар гетманского полка.

Валуев ехал со своими конниками и подрёмывал в седле. За последние дни он изрядно вымотался. Хотя забот раньше бывало и больше, но те как-то не так утомляли. Ему не давала покоя и терзала мысль, верно ли он поступил, когда сдал гетману войско и принял сторону королевича.

– Скоро будем дома, на Москве. Как считаешь? – спросил его Хворостинин.

– Рано об этом говорить, Юрий Дмитриевич.

– Да нет, дело идёт к тому. Всё, конец разорению!..

Валуев промолчал. Какое-то внутреннее чутьё, развившееся у него за годы непрерывных походов, подсказывало, что это только начало, ему ещё воевать да воевать. Однако об этом ему не хотелось ни думать, ни говорить, ни тратить запала в споре с башковитым князем.

Окольничий Юрий Хворостинин был странным человеком: он много читал. И книги были всё какие-то мудрёные. Получал он их с оказией из-за литовских земель: не то из французских, не то аглицких. Написаны они были не по-русски. И чтобы понимать их, он осилил европейскую грамоту. И порой он говорил о простых вещах так заумно, что из-за этого все стали считать его чудаком.

Совсем не таким был его брат, князь Иван. Тот хотя и старше был князя Юрия, и служил исправно, верно и зычливо, но по лествице не ушёл дальше него: ходил также в окольничих и писался впереди князя Юрия только по старшинству лет. Боярство ему закрывало противоположное тому, чем был силён князь Юрий.

– Григорий человек военный, не мудрствует, – подъехал к ним Иван Салтыков. – Не так ли?

– Так, так, – односложно отозвался Валуев, надеясь этим отвязаться от боярина.

Он относился настороженно к людям, мечущимся в это непонятное время от одного государя к другому, и считал, что князь Юрий был у Вора, а сейчас служит королю – по глупости. Иван Салтыков же, как и его отец, Кривой Михайло, делает это из великой корысти.

– Расшатали Русь, не скоро уймётся, – сказал он.

– С королевичем – утихнет, – лаконично бросил Хворостинин.

– Успокоим силой! – уверенно произнёс Салтыков и смерил насмешливым взглядом окольничего.

Валуев заметил, что подстолий прислушивается к их разговору, и смолчал, прервав ненужные толки.

Когда Доморацкий подошёл со своим отрядом в условленное место, день уже разгулялся вовсю, не уступал вчерашней жаре.

В обители, на церкви, ударили семь раз в колокол. Вскоре со стороны Москвы показалась группа всадников. За ними, так же как и у польской делегации, тёмной массой двигалась конница.

«Сотни три, не меньше, – мгновенно оценил силы противника Григорий. Поймав себя на этом, он озабоченно подумал: – Так то же свои!» И это открытие, что он смотрит на служилых из-за стен столицы как на неприятеля, озадачило его: «Довоевался!..» Но он тут же мотнул головой: «Чушь какая-то!» – отгоняя от себя непрошеные мысли… «Всё станет на место, ещё немного, чуть-чуть, посадим Владислава, и земля успокоится», – стал увещевать он сам себя и сам же не верил в это.

От этих дёрганых мыслей его отвлёк маневр московских конников. Те остановились вдали. А к делегатам гетмана направились передние всадники. Среди них он узнал стольника Ивана Троекурова и рядом с ним Фёдора Колычева. Позади них держался дьяк Андрюшка Иванов из Посольского приказа. Следом тряслись в сёдлах ещё два каких-то, незнакомых ему, московских дворянина.

Переговорщики съехались и раскланялись.

– Господа, то, ради чего мы встретились, вы знаете, – начал Троекуров. – Поэтому сразу приступим к делу. Боярская дума, Священный собор и все московские люди готовы признать государем Владислава…

Он замолчал, давая время Доморацкому и Балабану осмыслить это.

Затем он поднял вверх указательный палец:

– Но!.. Королевич должен креститься в православие! Это условие патриарха! И по велению Боярской думы это условие следует поставить первым!..

Он изложил остальные требования. Дьяк же передал Доморацкому грамоту.

Доморацкий принял её, сказал, что знает эти статьи договора и передаст его гетману, а тот, в свою очередь, доведёт договор до сведения короля. Посетовал он и на щекотливость смены веры для королевича. Тот-де юн, пылок и воспитан в иезуитской строгости. Склонить его на это будет непросто. Его уступчивость не во власти Сигизмунда. На то воля Господа…

– Священный собор стоит на том! – отмёл его доводы Троекуров так, будто и не слышал их.

– Пан Доморацкий, ты и сам знаешь, сколь народ наш набожен и не потерпит повелевать собой иноверцу, – сказал Колычев подстолию. – Поднимется, и вновь опалит землю смута!..

Переговоры зашли в тупик из-за веры.

– Господа, это наказ Боярской думы. И мы вольны только донести его до вас, – пояснил Троекуров и спросил Хворостинина и Валуева: – Юрий Дмитриевич и ты, Григорий, как по этому делу мыслите?

Князь Троекуров сделал вид, что не заметил Ивана Салтыкова. Того словно и не было тут. Он обратился к окольничему и думному дворянину вперёд боярина, как на то ему намекнул его шурин, митрополит Филарет: «За королевича люди сильны стали! Иноверца на Москву хотят!»

– А то гляжу – в сторонке. Вас вроде бы и не касается, православным у нас будет государь или нет, – хитро прищурился он и спросил их: – Усидит ли на Москве изуитский царь?

– Изуитских на Москве принимали, которые пришли с Расстригой, – ответил Григорий. – А что из того вышло – известно!..

– Панове, закончим на этом и донесём эти требования до своих господарей, – предложил Доморацкий, почувствовав, что разговор уходит в опасную сторону религиозных споров и претензий друг к другу русских и поляков.

Троекуров согласился с ним, и они разъехались.

* * *

Прошла неделя со времени встречи переговорщиков у Девичьего монастыря.

Утром, как обычно, на колокольне Ивана Великого в Кремле ударили в колокол раз, затем ещё и ещё…

И, как будто под эти удары, под звон их зовущий, на теремное крыльцо своего дома вышел Фёдор Иванович Мстиславский.

К нему тут же подскочил и поклонился его дворецкий Харитошка.

– Передай Прасковье Ивановне: к обеду буду, – сказал князь Фёдор.

– Хорошо, Фёдор Иванович! – услужливо откликнулся Харитошка. – Какие ещё будут указания?

– А какие тебе надо? Дело дворовое ты знаешь, вот и справляй. Холопов прорва, пусть вертятся. Но с толком… Всё должно быть с толком! – наставительно произнёс князь Фёдор и буркнул себе под нос: – Как и в государстве…

– Фёдор Иванович, ты что-то молвил? – заволновался Харитошка. – Не расслышал я, однако!

– Да так, ничего… Иди, иди, что стоишь! Всё у меня!

Мстиславский был крупным мужчиной, с большой лобастой головой и тяжёлым подбородком. Он отличался медлительностью в речах и движениях. Говорил он обычно с расстановкой, нахмурив брови, точно взвешивал каждое слово, и этим вызывал у окружающих чувство робости и уважения. Фёдор Иванович был последним представителем по мужской линии своего древнего и знатного рода, который восходил к Гедимину, великому литовскому князю. Из потомков того литовского князя первым на Русь, на службу к московскому князю Ивану III, отъехал князь Фёдор Иванович Бельский – правнук Ольгерда, четвёртого сына Гедимина. Через два десятка лет, когда разразилась новая война между Московским и Литовским княжествами, на сторону московского князя отъехали князья Трубецкие: потомки второго сына Ольгерда – князя Дмитрия, вотчинника Трубчевска. Дед Фёдора Ивановича, князь Фёдор Михайлович Мстиславский, сродственник Елены Глинской, которая по материнской линии была в родстве с Вишневецкими, выехал из Литвы на службу к московскому князю Василию III через полгода после женитьбы того на Елене Глинской. Он был сыном князя Михаила Ижеславского, в четвёртом колене от Евнутия, третьего сына Гедимина, и его первой жены Ульяны Мстиславской, в четвёртом колене от Ольгерда, унаследовавшей Мстиславль, поскольку его дед не имел сыновей. Поэтому Мстиславские считали себя выше Трубецких, а уж тем более Бельских. Фёдор Михайлович получил от матери имя князя Мстиславского вместе с её владениями. Но, выехав в Московию, он потерял права на Мстиславль. Князья же Трубецкие, как служилые князья, владения свои, Трубецкое княжество, сохранили.

Фёдора Ивановича сильно печалило, что Мстиславские вырождаются, и почему-то именно на нём. Над его семьёй как будто витал какой-то злой рок. Его единственный сын, в первом браке, родился хилым и рано умер. Вскоре умерла и его жена Ульяна. Овдовевшего князя стал обхаживать государев конюший Борис Годунов, шурин царя: он метил ему в жёны свою малолетнюю дочь Ксению. Но тут засуетились Шуйские с намерением выдать его старшую сестру Ирину Мстиславскую за царя Фёдора. Ирину же Годунову, за бездетностью, собирались постричь. За это взялся было митрополит Дионисий… Уж какой тут брак с Ксенией!.. Борис, к тому времени уже всесильный правитель при малоумном царе Фёдоре, погромил Шуйских, тайно увёз в монастырь и постриг его сестру Ирину Мстиславскую, ещё девицу. Постриг он и его престарелого отца, князя Ивана. Не помешало правителю и то, что называл его своим вторым отцом… Тот в том же году и умер в Кирилловом монастыре. А князю Фёдору Борис положил запрет на женитьбу…

После смерти Годунова он вздохнул было облегчённо, подумав, что правильно сделал: не поспешил с женитьбой на Ксении. Но на Москве появился самозванец и женил его на Прасковье Ивановне Нагой, троюродной племяннице царицы Марии Нагой. Ту же, свою названую мать, он, Юшка Отрепьев, только-только вернул из ссылки, с далёкой пустыни на Вексе, откуда её привез его мечник, ещё юный Михалка Скопин-Шуйский… Фортуна снова отвернулась от него с убийством самозванца. Теперь тот же Василий Шуйский, взойдя на престол, стал косо смотреть на него. Да и несчастья продолжались: умерла и его вторая сестра Настасья, которая была замужем за «царём Симеоном». Того вместо себя «царём» на Москве посадил Грозный в пору его царских прихотей. А затем, когда ему надоела игра в холопа, он спровадил «царя Симеона» в Тверь… Брак с Прасковьей Ивановной не принёс желанного наследника: у них родилась дочь Ольга, но её по-быстрому забрал к себе Господь Бог. И они, князь Фёдор и Прасковья Ивановна, теперь жили одиноко на большом кремлёвском дворе и чувствовали себя осиротевшими.

Не только внешне, а и характером князь Фёдор пошёл в отца, князя Ивана Фёдоровича, племянника Грозного, его первого боярина. Спокойный, уравновешенный и нечестолюбивый, он держался сторонкой от боярских крамол, слыл послушным и покладистым, твёрдость правил сидела у него в крови.

Двор, на котором он жил, достался ему от отца. Фасадом он выходил на площадь перед собором Николы Гостунского, а холопскими постройками упирался в высокий забор, застроенный по другую сторону дворами мелких людишек. С одного бока он примыкал к площади, где громоздились в два этажа здания государевых приказов. С другой стороны он смотрел углом на церковь Рождества Богородицы, что стояла подле сточной трубы в переулке, за которым находился двор боярина Василия Петровича Морозова. Двор Мстиславского был большим. Но всё равно он не шел в сравнение с двором князей Трубецких, а что уж говорить о дворе Бельских. Фёдор Иванович был богат, как никто из бояр, и это несоответствие богатства и размеров двора задевало его. И он недолго поглядывал на обширные кремлёвские дворы своих дальних родственников: отхватил кусок земли – переулок, ведущий к церкви Константина, – и поставил на его месте свою конюшню.

Отец Онуфрий, протопоп Рождественской церкви, заикнулся было, что то место проходное, для его богомольцев князь-де возвёл утеснение. Фёдор Иванович цыкнул на него. Но протопоп – язви его, настырка! – дошёл до патриарха, поднял звон!.. И это дело всё ещё волочится…

Фёдор Иванович спустился с крыльца, сел на коня, выехал со двора и направился к царским хоромам. Он жил рядом с Грановитой: в двух шагах от того места, где собиралась на сидения Боярская дума. Однако по заведённому на Москве порядку в присутственное место ему положено было выезжать в возке или верхом в сопровождении вооружённой дворни. А уж кому, как не ему-то, поддерживать этот порядок?..

Байдашная мостовая глухо застучала под копытами коня. И этот привычный монотонный звук на время отвлёк мысли князя о его семейных болячках.

Он вспомнил, что завтра Первый Спас, а значит, по этой мостовой потянется длинная процессия духовенства к Тайницким воротам. С тяжёлым посохом в руке, инкрустированным серебром и украшенным драгоценными камнями, в окружении архиепископов будет уверенно вышагивать патриарх Гермоген. Поравнявшись с домом Мстиславского, он вскинет вверх голову, и его седая длинная борода задиристо выставится вперёд, как бы демонстрируя разлад с князем. Виной же тому разладу был всё тот же иноземный принц Владислав.

«Тревожился бы он лучше о церковных делах, – подумал князь Фёдор. – Война и государево строение не его заботы… Вон на Москве снова пошли еретические сказки. Ванька Хворостинин сидит в Иосифове монастыре, а они всё равно ходят. Вот это патриаршее дело!»

Он поймал себя на мысли, что опять вернулся к тому, о чём не хотел думать, и тяжело вздохнул.

* * *

На совет Боярская дума собралась большим кругом: с патриархом, митрополитами и архиепископами. Думные сидели в Грановитой, на лавках, подле стен, друг против друга. А на возвышении, в три степени, пустовал царский трон.

– Господа, Жолкевский перешёл на Сетунь. С ним двадцать тысяч войска. Под Коломенском – Тушинский вор. Чернь ждёт не дождётся его, вот-вот взбунтуется, – стал перечислять князь Фёдор все неприятности, обводя взглядом бояр.

Среди них он был главным, первый среди равных. Они поставили его над собой, нарекли наместником, но так повязали, что без их ведома он не мог ступить и шагу. Это его устраивало, так было спокойнее, только иногда раздражало.

– Надо решаться на что-то, – напомнил он им, напомнил самое тяжкое испытание для думных, и знал, что сейчас начнётся обычная перепалка, дело может дойти и до кулачков…

Думные заговорили разом, перебивая друг друга. В помещении стало душно. Подьячие открыли окна. По палате прошёлся свежий ветерок, но и он не остудил разгорячённые головы…

Иван Романов о чём-то пошептался с Лыковым, затем заспорил с Андреем Голицыным.

«Шуйских нет, так Романовы с Голицыными сцепились, – подумал князь Фёдор, заметив это. – Филарет науськал, – искоса глянул он на митрополита, которого притащил на думу патриарх. – Самому-то сан не дозволяет о мирском вздорить, вот он и натравил брата, Ваньку… Тощего, как вобла. Не то что их Мишка. Тот был здоров. Силища из него так и пёрла…»

Он слишком хорошо знал всех своих думных, чтобы согласиться поставить кого-нибудь из них выше себя – на царство. Сам же он резко отказывал, когда ему предлагали это. Пресекал он и всякие разговоры о Тушинском воре с Мариной.

«Не ведают, что это такое, вот и рвутся», – устало вздохнул он, взглянув на пустующий трон. И снова он стал с тоской наблюдать за думными как бы со стороны. Затем, чтобы не видеть их суетливости, он опустил голову… Жизнь уже достаточно утомила его. Да и боялся он того кресла, что стояло на возвышении и вопило, взывало, тянуло к себе странно, как животной силой, и в то же время отталкивало… Он знал, что думные набросятся сворой, как только он сядет туда. Тяжёлым грузом давило и семейное нестроение, мысли, что всё, что делает, не к чему – оставить-то некому. Драться же, с тем же Васькой Голицыным, только ради драки у него не было ни желания, ни расчёта…

Тут, прервав его неторопливые мысли, к нему подскочил Лыков.

– Фёдор Иванович, я поеду, коли так! Даст Бог, решим всё разом!

По лицу князя Бориса катился пот. Высокий воротник кафтана подпирал изящный подбородок. Он раскраснелся, стал похож на миловидную девку с ярким румянцем и аккуратной кудрявой бородкой.

– Сядь, князь, – снуло проговорил Мстиславский. – Сообща решим: кому ехать, что говорить, на что соглашаться… Тебе было велено сторожить Шуйского – и то не можешь. Вон по Москве бирючи ходят, кличут за него по базарам!..

– То в Михалки Нагого дни, – оправдываясь, промямлил Лыков.

– Вам велено, и спрос с обоих! – отрезал Мстиславский, окончательно проснулся и заметил, что наконец-то волнение в палате спало.

И он снова обратился к думным.

– Выбора у нас нет! Либо мы и Владислав, сколь это ни прискорбно, либо Тушинский вор!

– Аль оскудела Русь, что иноземца зовёте?! – в ответ на это спросил Гермоген, но не его, а думных. – Умами обнищали, а не родовитостью! – Иронически, остро блеснули у него глаза, прошлись по рядам бояр.

– Ты, отче, на кого это намекаешь?! – раздался язвительный голос Ивана Голицына. – Уж не на Филаретова ли единочадного? Так он молод! А время в государстве такое, что несподобно избрание на царство всей землёй!

– Который год под осадой – и сидим! – сердито ответил ему Гермоген.

Он не ожидал этого нападения со стороны всегда доброжелательного князя Ивана. И это обеспокоило его: вон куда зашло, если уже такие разуверились.

– Вспомните, князья, бояре: Третьим Римом зовёмся! Опорой православию!.. Византия – Второй Рим – пала! А пала оттого, что изменила истинной вере! Латинству поддалась! И за то Бог осудил её!.. Да, Византия, государство, империя, пала! А пала ли Византия православная, престол христианской власти, символ слияния церкви и государства?.. Нет! Здесь она, в Москве, у нас с вами, сюда перешла! Вы её защитники, вы! – ткнул он пальцем в сторону думных, хмуро слушавших его речь. – Здесь только живы предания святых апостолов!.. Здесь государь охраняет истинную веру! И государю московскому по праву принадлежит корона византийская, государственность её, герб её, орёл двуглавый чёрный, шапка Мономаха! От Софьи! Ей досталось всё по наследству, поскольку не стало в роду Палеолог мужеского потомства! Византия – это вотчина государя московского! Так говорил царь Грозный!.. Венецианский сенат признал за его дедом, за Иваном Третьим, право на Византийскую империю!.. А турки силой захватили её!..

– Ну-у, отче, ты что! Хочешь, чтобы мы ещё и с турками воевали, что ли? – с сарказмом произнёс Василий Голицын. – С литвой справиться не можем! А туда же – на турок!..

Гермоген метнул на него сердитый взгляд, промолчал.

Он чувствовал, что теряет власть над этими людьми, хребтом поддерживающими то большое, чему он сам служил всю жизнь и в чём, считал, будет спасение Руси. Но и видел он также, что все они куда-то ускользают от него и всё расползается, прямо как ветхий кафтан под рукой.

– Отче, не о том речь. Сердце и у нас болит о вере. А нет сейчас выбора, – стал увещевать Мстиславский его.

Гермоген посмотрел на него, на бояр, тяжело вздохнул в тишине, на минуту установившейся в палате. Он уже давно хотел поговорить с ними о самом важном, всё ещё надеялся убедить их, открыть глаза на то, что делают, какой урон несут православию, думал: только скажи, растолкуй – и поймут…

– Чистота нужна деяний и помыслов, – заговорил он, чтобы объясниться с думными. – От пороков и грязи спасёт только чистота юноши с царственно высокой кровушкой!.. Из вашей братии ведь бегают все туда-сюда: то одному, а то другому продаются!.. Вот ты, Михайло, как последний перелёт! – уставился он на Салтыкова. – Крест Тушинцу сперва ты целовал, затем к Василию подался! Там отхватил вотчинку на двести четей, а тут поместье царь подарил тебе! Доколь же можно туда-сюда метаться?! Михайло, а где сейчас твой сын Иван?

– Ну что ты пристал: где Иван да где Иван! Как будто я был в Тушино один! – проворчал Салтыков.

– Да, да – ты не один! Опомнитесь, князья, бояре! – продолжил дальше Гермоген, не стал даже говорить с ним. – Вы поглядите, поглядите только! Ведь все побежали из Москвы, и кто куда! Из Трубецких – Дмитрий там, а Юрий здесь! И Долгорукие к Лжецу все удалились! Там князь Мосальский, Хворостинин, князья Черкасские, все Ситцкие, средь них Волынские и Шаховские! Плещеевы надвое разделились! И там же последний вор, убийца Годуновых, паршивый пёс, Молчанов Мишка! И мыслят все, что сойдёт им сей обман!.. А что уж говорить о дьяках, таких как Пётр Третьяков и Грамотин, а с ними и Чичерин! Вот Бог послал нам, и все-то умные!..

– Ты, отче, громко нас стыдишь! – насупился Голицын.

Гермоген скосил глаза на него и невольно почувствовал, как от него словно исходят какие-то враждебные волны… «Хитрый лис! Ох, хитрый!..» Эта мысль появлялась у него всякий раз, как только он видел благообразное лицо князя Василия с длинной седой бородой и высоким лбом. Умён был князь, властолюбив… И он в глубине души побаивался его, порой терялся, когда тот тонко поддевал его, да так, что он не находился, как ему ответить. И бывало, кричал что-то запальчиво и путано. А князь невозмутимо наблюдал за ним, сочувственно, как за больным. И это ещё сильнее выводило его из себя.

Разумом он понимал, что князь Василий Васильевич укрепит престол. В государи нужен был такой – знатнейший из знатных. За него стоят провинциальные дворяне, поддерживают иные митрополиты и архиепископы: за щедрые дары, разумеется, монастырям и духовным. Купил, купил всех!.. Кого лестью, кого златом, кого поместьями, мелкими услугами в приказных делах. Ведал, хорошо ведал князь Василий, когда садился на Поместный приказ, что это место значит в Московии. Всё её богатство, вся земля в руках у него. Умело пользуется… Но чувствами он был против Голицына.

«Много кровушки у него на руках, ох, много!» – приходила к нему эта одна и та же мысль, как ни пытался он обелить его… «Не простится ему ни от людей, ни от Бога: смерти юного царя Фёдора и его матери, государыни Марии…»

Вспомнил он и ратные неудачи князя… Нет, не смог бы он возложить венец на его голову.

– Уж не о Мишке ли Романове говоришь, отче? – спросил его Василий Голицын. – Филаретова последыша захотел поставить выше нас? Не-ет уж, отче, уволь! – запротестовал, замахал он рукой. – Сродник он царю Фёдору! Упокой его, Господь, благочестивую душу! Только сродник! И по материнскому, по материнскому роду!.. А видано ли на Руси, чтобы по матерям считались?! – обратился он к боярам.

По палате прошёл смешок, думные ехидно заухмылялись.

Голицын почувствовал их поддержку и, торжествуя, высоко поднял голову.

– Глянь в разряды-то, отче! Нет там места жёнам! А по древности и знатности Голицыны не ниже Романовых!

– За государство радеть надо и веру, а не за корысть роду своему! – с возмущением бросил Гермоген в лицо ему, задетый насмешками думных.

«То ж на святыню, на царство, поднять мне руку!.. Нет, нет!» – вспыхнуло у него в мозгу, перед глазами замельтешили яркие разноцветные круги, и нервным тиком беспомощно задёргалась старческая голова.

Мстиславский заметил это, озабоченно спросил его:

– Отче, тебе плохо?

– Нет, Фёдор Иванович, нет, – отходя, прошептал Гермоген. – Тут болит, – показал он на сердце.

– Подайте святителю воды! – приказал Мстиславский подьячим.

Прибежали с водой. И Филарет поднёс Гермогену чашу: «Откушай, отче, откушай»…

– Пора, бояре, на чём-то и остановиться, – поддержал Шереметев Мстиславского. – Довольно об одном и том же! – сердито, в сердцах произнёс он, молчун и всегда сдержанный.

– Ехать надо на переговоры. И тебе, Фёдор Иванович, – предложил Воротынский Мстиславскому. – Дело государское! Тебе и только тебе, самому! Говорить с гетманом, только с ним! И только тебе!.. – стал повторять и повторять он: – Самому, тебе!..

После долгих препирательств на переговоры вместе с Мстиславским снарядили Василия Голицына, Шереметева и Мезецкого.

– Отче, дело нужное… Как ты? – спросил князь Фёдор патриарха.

Гермоген отрицательно закачал головой, затем подавленным голосом промолвил:

– Ты верно говорил – то дело воинское. В святителе там нет нужды… А тебе, Фёдор Иванович, – поднял он на него тусклые глаза, – ответ держать перед Богом и людьми за крещение королевича в православие на Можайске, до прихода в Москву…

Мстиславский понял, что патриарх отказывается из-за того, что проиграл спор за думу. Ему стало жаль его. Он сочувствовал его переживаниям за разруху православной веры на Руси. Однако помочь в это смутное время был не в силах.

– Добре, отче, – согласился он, уходя от новых препирательств с ним, желчным и крикливым, если что-то делалось не по нему.

– Вот и ладно, – тяжело вздохнул Гермоген; лицо у него сразу осунулось и стало белым, как клобук, низко надвинутый на лоб. – Если же и ты отступишься от веры, от земли, как иные, то будет проклят твой род! И не удержится на земле! – тихо, но с чувством, с силой произнёс он.

Князя Фёдора будто ударили под дых. Он побагровел, но пересилил гнев, снова взял себя в руки.

Знал патриарх, хорошо знал, куда бить, чтобы задеть за живое.

* * *

И вот на Ильин день, ранним утром, на Смоленской дороге, напротив Девичьего монастыря, съехались доверенные от Боярской думы и гетмана. Они уточнили детали встречи Мстиславского и Жолкевского и отдали команду. И сразу же засновали посыльные и гонцы. Московские работные людишки натянули шёлковый шатёр и раскатали ковровые дорожки. Затем уполномоченные обменялись заложниками.

Поднимая за собой пыль, подошли конные стрельцы и выстроились почётным караулом у шатра, по другую сторону от которого уже стояли гусары.

В полдень от Москвы подошла кавалькада всадников на пышно убранных лошадях. С другой же стороны к месту переговоров шагом подъехал Жолкевский с полковниками.

Мстиславский мельком скользнул взглядом по польской делегации, задержал глаза на гетмане. Тот вопросительно посмотрел на него, словно что-то ожидал от него. Этот молчаливый обоюдный обмен взглядами длился всего несколько мгновений, но достаточно было и этого, чтобы расположить их друг к другу.

Гетман еле заметно улыбнулся, что-то сказал своим спутникам, и те первыми поклонились московским боярам.

Мстиславский с боярами церемонно отвесили им поклоны.

– Господа! – обратился Доморацкий, как распорядитель переговоров, к обеим делегациям. – Я предлагаю сойти с коней и войти в шатёр.

Мстиславский и Жолкевский одновременно вступили в шатёр с двух сторон во главе своих людей. Все шумно расселись за накрытый алым бархатом стол, на такого же цвета кресла. По углам шатра столики заняли дьяки и писцы. Тут же висели королевские хоругви, знамя с ликом Иисуса, прапоры гетманских и московских полков.

– Господа, я признателен вам за прибытие на эту встречу, – обратился Жолкевский к Мстиславскому и боярам, – крайне важную для успокоения земли Русской!..

Речь его была краткой, деловой.

Князь Фёдор в ответном слове, живее и любезнее обычного, пожелал, чтобы они сообща пришли к согласию по всем статьям договора с гетманом, как доверенным короля. Он закончил заранее обдуманную речь, так обкатанную, что у него уже ничего не осталось в голове, неопределённо промычал: «М-м-да… Так вот так, значит», – и махнул рукой Луговскому.

Томило Луговской взял с дискоса столбец, принял осанистую позу и начал читать договор:

– По благословению и по совету святейшего Гермогена, патриарха Московского и всея Русии, и митрополитов, и архиепископов, и епископов, и арихимаритов, и игуменов и всего Священного собора, и по приговору бояр, и окольничих, и дворян… и всех чинов служилых и жилецких людей великого Московского государства мы, боярин князь Фёдор Иванович Мстиславский, да боярин князь Василий Васильевич Голицын, да боярин Фёдор Иванович Шереметев, да окольничий князь Данило Иванович Мезецкий, да думные дьяки Томило Луговской и Василий Янов, порешили об избрании государском на Владимирское и Московское и на все великие государства Российского царствия и приговорили на том, что…

Думный дьяк читал сочным баритоном, изредка проскальзывали у него и металлические нотки. Особенный же блеск он придавал нужным словам. У него был дар оратора от Бога, и не меньший, чем у Афанасия Власьева, с которым он соперничал до самых последних дней того на службе. И ему поручали зачитывать в думе грамоты и указы. Иной раз он вёл и сидения бояр, хотя был всего лишь думным дьяком.

Мстиславский, не слушая известный до мелочей текст, незаметно поглядывал на Жолкевского. Тот, щуплый, невысокого роста, разительно отличался от своих дюжих полковников. О его месте при короле он был хорошо осведомлён. В военных же успехах, с долей ревности, он видел больше везения. Вот и под Клушино оно тоже было на его стороне в лице бездарного Дмитрия Шуйского. Тот сделал так, что не помогла Василию и пророчица… «Да и небесные силы патриарха!» – с желчной иронией подумал он, всё ещё не оправившись от жёсткого удара Гермогена по его семейным болячкам… «Тут хочешь не хочешь, а поверишь в злую судьбу!» Мысли его к происходящему в шатре вернул громкий голос дьяка.

– Послать бить челом к великому государю Сигизмунду, королю польскому и великому князю литовскому, и к сыну его, королевичу Владиславу Сигизмундовичу, чтобы великий государь Сигизмунд король пожаловал, дал на Владимирское и Московское и на все великие государства Российского царствования сына своего, Владислава королевича!

Луговской закончил читать и положил грамоту на стол перед Мстиславским.

Фёдор Иванович поднялся из кресла и степенно огласил волю Боярской думы.

– Ясновельможный польный гетман Станислав Станиславич! И вы, милостивые господа полковники!.. Боярская дума поручила мне, как наместнику в межцарствование, объявить вам от святейшего патриарха, и бояр, и всех иных государевых людей о согласии молить на наследный престол, волею Бога опустевший, его величества короля польского сына, королевича Владислава!..

В шатре за его спиной послышалась какая-то возня, и он невольно остановился.

– Фёдор Иванович, – тихо позвал его дьяк Телепнёв.

Мстиславский сердито засопел, недовольный, что кто-то осмелился перебивать его.

– Фёдор Иванович, ты уж извини! – загудел Голицын, не обращая внимания на его насупленный вид и на поляков. – Плохие вести: Калужанин воюет под стенами!

Мстиславский хмыкнул, дескать, что тут особенного: не впервой, дело обычное, по войне.

Их замешательство вызвало недоумение у гетмана с полковниками.

– Господа, прошу прерваться, ибо дело спешное и требует нашего участия, – сказал он им, извинился и покинул с Голицыным шатёр.

Вскоре он вернулся назад и обратился к Жолкевскому:

– Пан Станислав, Вор оставил Коломенское, выжег многие деревни и промышляет большим приступом Москву. А с ним подданные короля!

Он выразительно замолчал, ожидая разъяснения польской стороны.

Пауза затянулась…

И этим воспользовался Голицын. Он ёрзнул в кресле и резко заговорил, напал на Жолкевского:

– На это не единожды Сигизмунду указывали Боярская дума и государь Василий в прошлом! Но король не усмирил их! И по сей день разоряют они землю Московскую вместе с воровскими казаками! И шатают веру нашу в добрые помыслы короля! И мы спрашиваем тебя, пан Станислав: с чем ты пришёл от короля?!

Жолкевский предвидел и такой резкий тон, и упреки, и провокации «царика», и был готов к ответу.

– Господа, помыслы короля направлены на успокоение народа московского как брата нашего от единого корня славянского. А что раздоры меж нами были?.. Так то ж и между братьями бывают. Но время залечивает обиды, и они вновь приходят к согласию…

Он попросил перерыв для совета с полковниками, чтобы этим сломать недоброжелательный настрой русских.

– Панове, наши вестовые доносят то же самое, – сказал он, когда снова сел за стол переговоров. – С Калужским вором идут полки Сапеги. Сражаться с ними гусары отказываются. Ради помощи, однако, придаём вам полк: для отбития приступов от стен Москвы. В чём соизволили предложить свои услуги также Салтыков и Валуев.

Мстиславский поблагодарил его за помощь.

А Салтыков с Валуевым покинули переговоры и отъехали к своим полкам.

* * *

Войско Матюшки, государя и «царика», в этот день выступило из Коломенского, разделилось и двинулось к городу. Сам Матюшка пошёл правым берегом Москвы. Два полка гусар и пятигорцев повели Хруслинский и Будило левой стороной реки. По пути они уничтожили дальние московские заставы, спалили Красное село, разграбили Кожевенную слободу, обошли, не тронув, Данилов монастырь.

Передовые отряды «царика» дозорные Валуева обнаружили близ Серпуховской дороги. Григорий тут же развернул сотни и приготовился к атаке на донских казаков.

Те шли разрозненно, не подозревая о подходе неприятеля с этой стороны.

– Яков, тебе есть дело, – сказал Валуев Тухачевскому. – Бери-ка ещё сотню Максимова и дуй скрытно вон по тем балочкам, за лесок. Там стань и жди сигнала.

– Так то же на краю! – удивился Тухачевский.

– Ты слушай и не перебивай! – рассердился Валуев. – Все вы мастаки только глотку драть! Я тебя посылаю в лесок не за девками глазеть! Мы наведём на тебя Калужанина! Понял?.. То-то же! Передай Максимову наказ – и живо туда!.. Вишь, казачки перестраиваются! Должно быть, приметили нас! Давай, давай, Яков!

– Добро! – кивнул головой Яков и побежал к своей сотне.

Он поднял её и сразу же скрылся с ней в овраге за позицией Валуева. Через несколько минут он показался там, где заканчивался овраг.

Валуев увидел, как всадники повернули на зелёную кошенину, чтобы не поднимать пыль, не выдать себя, и вскоре исчезли за леском.

«Молодец!» – мысленно похвалил он сотника за смекалку.

А за речкой Серпуховкой расплывчатой тёмной массой показались основные силы донских казаков. Когда они подошли ближе, среди них тут и там замелькали остроконечные башлыки.

«То же черемисы», – сообразил Григорий, но не удивился: какого только сброда не было в войске Калужанина…

Донцы же приняли полк Валуева за московских стрельцов и двинулись на него с явным намерением атаковать. Затем они повели себя как-то странно: вдруг повернули и стали уходить назад, к Коломенскому.

– Чёрт-те что! – вырвалось у Григория, не понимающего, что происходит.

И тут же к нему подскакал вестовой от Салтыкова:

– Григорий Леонтьевич, тебе велено отходить в лагерь!

Валуев снял засаду, ушёл в свой стан и только там узнал, что произошло, и стало ясно поведение донских казаков. Когда разъезды донесли Матюшке, что полки Жолкевского вышли к Серпуховской дороге, тот сразу же увёл войско в укреплённый стан под Коломенским. Вслед за ним ушли из-под города и полки Сапеги.

Этим выходом под стены Москвы Матюшка прервал переговоры. Их отложили на два дня. Затем этот срок перенесли ещё на два дня, а потом ещё на два. Через неделю после начала переговоров из лагеря Жолкевского вышел Заруцкий с донскими казаками и двинулся в сторону Москвы. Не доходя московских застав, он повернул и ушёл под Коломенское, к своему «царику».

* * *

В его лагере Заруцкий появился со своими донскими казаками.

О желании атамана перейти на его сторону Матюшке донесли тут же, как только Заруцкий послал тайно своего человека к Бурбе. Тот же всё время был при царице, служил всё так же верно ей.

– Ну что там, при короле-то, не остался? – язвительным вопросом встретил он Заруцкого, когда тот вошёл к нему в шатёр.

И как ни скрывал он, а всё же в его голосе прозвучала ревность. Ему не давала покоя зависть, что все бегут от него туда, к королю. Вот хотя бы тот же Ураз-Мухаммед, и тот подался туда же. А он ли не привечал его? И там тот был допущен к руке короля, и Урусов с ним же. А что уж говорить о Салтыкове. Или Молчанов Мишка, негодяй, сам напросился туда же, поехал от Филарета…

Лицо донского атамана обветрило и загорело. За полгода, как его не видел Матюшка, он не то постарел, не то повзрослел, стал ещё более сухим и мужественным. И это мужество прибавило ему ещё больше красоты.

– Скучно там, государь, – зевнув, ответил Заруцкий. – Под крепостью встали и стоят.

– А ты что, пришёл за него радеть? – иронически спросил Матюшка Шаховского, который притащился вместе с атаманом. – Князь Григорий, без тебя разберёмся! Не так ли, мой боярин? – спросил он Заруцкого.

И сколько было желчи в этом слове – «мой боярин»…

– Надолго ли? Может, как Салтыков, на полгода!

– Мне с Салтыковым не по пути, – ответил Заруцкий и навалился спиной, по-своему всё так же вольно, на какой-то короб с царским барахлом.

Уже и Пахомки нет давно, а кто-то другой таскает этот царский хлам в походах за царём; должно быть, князь Семён…

– И то хорошо, хоть это понял! – засмеялся Матюшка, с удовольствием скаля зубы и разглядывая своего атамана; он прощал ему многое, простил и этот перелёт к королю.

Он приказал каморнику найти князя Семёна, а когда тот появился, велел подать водку.

– Блудный сын вернулся! – стал язвить он, явно паясничая. – Надо угостить с дорожки-то королевской! Там ведь его не очень-то привечали!..

Откуда он знал про то, как относились к нему под Смоленском, Заруцкий так никогда и не узнал. Он только догадывался, что это всё шло через Марину, от её тайных доверенных, в том числе и в войске короля под Смоленском.

– Не остановишь – призовут! – лаконично заключил Заруцкий, когда зашёл разговор о призвании на российский престол королевича Владислава.

И Матюшку покоробило это. Не хотел он слышать такой прямоты от атамана. У него были свои замыслы, как пресечь всё это дело того же гетмана.

Эта же измена Заруцкого насторожила Жолкевского. И переговоры снова перенесли на неделю. Успокоился он только тогда, когда выяснил через своих агентов настроение в московском войске, у Валуева и в других примкнувших к нему полках.

Наконец, на другой день после Успения, шестнадцатого августа, договор подписали.

Мстиславский с боярами целовали крест новому государю всея Руси. Жолкевский с полковниками поклялись на кресте, что король Сигизмунд даст своего сына, королевича Владислава, на Московское царство. Поклялся он также, что королевич примет православие, прежде чем въедет в столицу. Этой же клятвой он обязался исполнять остальные статьи договора.

В Москве по церквам и соборам началось массовое приведение населения к присяге новому московскому государю. Из приказов полетели по всем городам крестные грамоты с наказом воеводам привести всё население под высокую руку королевича.

Под Москвой же установилось затишье. самозванец, Жолкевский и войско Боярской думы стояли по станам, будто что-то ожидали и в то же время настороженно следили друг за другом.

И так закончился август 1610 года от Рождества Христова.

Глава 11

Яков Тухачевский

Начало сентября выдалось по-летнему тёплым, солнечным. До настоящей осени и холодов было ещё далеко.

На подступах к Смоленску по Московской дороге двигался небольшой отряд русских служилых. До города оставалось вёрст десять. И туда уже были отправлены гонцы с вестью, что к королю идут посланцы от Боярской думы.

Яков Тухачевский скакал на коне в числе двух десятков боярских детей. Они были приставлены к окольничему Михаилу Молчанову и думному дьяку Степану Соловецкому, посланцам Боярской думы. Рядом с ним на коне покачивался его приятель Васька Бестужев. Тот сам напросился в эту поездку, когда узнал у Якова, что он собирается под Смоленск.

– Хорошо-то как, а! Ты что такой хмурый? До дома ведь недалеко! – сказал он Якову.

– Где он, дом-то? – мрачно проворчал Тухачевский. – Паны отобрали. По той осени. Мои под крепость едва ушли. А ты: дом, дом! – передразнил он приятеля.

– Не серчай, – миролюбиво отозвался Васька. – Всё равно края-то свои… На Москве весело, сытно, да не то! – пренебрежительно сказал он так, что стало ясно: чужая изба, мол, хотя и краше, а своя-то ближе, милее.

Васька Бестужев служил в Москве по выбору от Смоленска, как и Яков. И за два года в родные края он выбрался первый раз. Так же как и у Якова, у него было небольшое поместье. И он потерял его с приходом под Смоленск короля. Печалиться же об этом он не стал.

– На душе тяжко, – с тоской проговорил Тухачевский. – Чую – не к добру еду.

– Да что с ними будет – за стенами-то?

Яков промолчал. Всё так, да вот до Москвы, до смоленских служилых, окольным путём доходили весточки о бедственной доле в крепости…

В этот момент впереди, на дороге, восторженно всхлипнув, запела боевая труба. И московские посланники придержали коней, поехали шагом.

Яков приподнялся на стременах и глянул поверх голов конников. Там, на дороге, стояли гусары на бурых одномастных аргамаках. Они что-то прокричали, вскинули вверх клинки и отсалютовали посланникам Боярской думы. Затем они развернули коней и теперь уже все вместе двинулись дальше.

Версты через три показались купола храма Пречистой, далее замаячили приметные очертания крепостных башен.

У Якова сжалось сердце. Он украдкой смахнул слезу и стал жадно разглядывать родной город… Вон Рачевка! Как обмелела-то!.. За ней Духов монастырь – одни лишь развалины. В Аврамиевских воротах торчат высокие деревянные срубы. Да, город исчез, а крепость выглядела так, словно её оголили, как девку. А чтобы та ненароком не сбежала – кругом нарыли траншеи, брустверы и шанцы… Вон там был посад, а теперь остались только одни обгорелые деревяшки. Тут же шумел базар, толкались люди среди лавчонок, амбаров и шалашей. Они торговались, покупали, ссорились… Сюда из вотчинки приезжал и он с Матрёной. Бывало, он покупал ей какой-нибудь приглянувшийся платочек, гребешок или колечко. Как давно то было!.. Сейчас же в Свадитском стане сидят польские паны и молотят в их вотчинке, вотчинке Тухачевских, на себя хлеба, как отписала ему на Москву жена. В письме она поплакалась, что заскорбела его, Якова, мать, всем голодно и неизвестно, доживут ли они до конца осады. А то, дескать, самому Богу и королю ведомо…

Московские посланники перешли по мосту на другой берег Днепра, и у крепостных ворот их тут же окружили толпой осадчики, со всех сторон послышались крики.

– Братцы, дайте соли!..

– Продай за колечко, серебряное!

– Помоги, родненький, матерь помирает, зелени нема! – повис у Васьки на стремени какой-то паренёк с измождённым лицом.

– Ты чё, чё! – растерялся от такого напора Васька, стал отворачивать коня в сторону от него…

А вот в толпе вдруг мелькнуло знакомое лицо, и Яков невольно вскрикнул: «Матвейка!»

– Яков, братка! – резанул в ответ по ушам истошный вопль.

Яков натянул повод и остановил своего маштачка[54].

– Тухачевский, на место! – послышался сердитый голос Молчанова.

Гусары надавили конями на осадчиков, оттесняя их от московских служилых. Завязалась перебранка.

Яков махнул рукой брату:

– Освобожусь, подъеду! Выходи за стены завтра, к вечеру! Матрёне скажи – приехал-де! Жив, здоров!

Матвейка хотел что-то крикнуть ему, но затем закивал головой: мол, понял, понял…

К Якову подъехал Васька. Лицо у него сияло, как начищенная гусарская кираса.

– Никифор-то жив! – радостно выпалил он. – И матка с сеструхой то ж! Вон, глянь, Иван стоит! – показал он рукой в сторону городских ворот. – Ну, прощай, осада! Завтра войдём за стены!

В отряде Молчанова все знали, что посланники везут Сигизмунду договорную грамоту об избрании на царство королевича и письмо Шеину от Боярской думы: о приведении в городе всех к присяге Владиславу.

– Хорошо, если бы так, – с сомнением в голосе протянул Яков.

Не верил он, что всё так просто и быстро уляжется, навидавшись за эти годы всякого. Грамота – это хорошо. Да вот засели у него в голове слова Валуева. Тот как-то обмолвился при нём, по пьянке-то: вот, дескать, станет земля сообща, и поляку придёт конец, и та грамота будет не в грамоту…

Когда они миновали крепость, им невольно бросились в глаза жалкие остатки угловой Богословской башни. От неё ничего не осталось, только одни камни, за ними высился земляной вал и деревянные срубы, забитые бутом и щебёнкой. Уцелевшие подле неё стены покрывала копоть. Сверху донизу изрытые ядрами, они выглядели так, словно их опалило оспой.

– Жарко было, – кивнул головой Васька на стены.

Они проехали дальше, до Троицкого монастыря, где им было указано место под стан, недалеко от ставки короля.

В тот же день Молчанов и Соловецкий встретились с Шеиным в крепости и передали ему грамоту Боярской думы, а также словесный наказ Мстиславского. Михаил Борисович Шеин ознакомился с грамотой и послал в ставку короля дворян: для переговоров об условиях и месте проведения присяги.

И тотчас же по всему королевскому лагерю и городу разнеслась весть о скором конце осады. И сразу под стенами крепости сама собой появилась и зашумела толкучка. Меняли и продавали всё: серебряные и золотые колечки, медные и кожаные поделки, соль, толокно, порты и сапоги… В толпе мелькали железные шлемы жолнеров, русские кафтаны, суконные жупаны пахоликов, польские и татарские шапки, сермяги, женские телогреи и кокошники…

Яков и Васька подъехали к толкучке и спешились. И тут же из толпы вынырнул Матвейка. Яков обнял и прижал его к себе. Матвейка, какой-то усохший и маленький, уткнулся ему головой под мышку и всхлипнул. Затем, смешавшись, он отстранился, и на Якова глянули большие тёмные глаза на скуластом лице с жиденькой бородкой. Взгляд был глубоким, страдающим.

– Я пойду похожу, – растерянно пробормотал Васька, взволнованный их встречей.

– Да, да, иди! – машинально бросил Яков.

– Отойдём в сторонку, – тонким голоском пропищал Матвейка, утирая рукавом сермяги слёзы.

Они отошли от толкучки и сели на брёвна какого-то сгоревшего амбара, на краю крепостного рва.

– Ты почему один? – спросил Яков брата. – Где Матрёна-то?!

– Нет её, братка… – ответил Матвейка.

Он снова всхлипнул, совсем как в детстве, когда они, бывало, дрались и ему здорово перепадало от Якова.

– А мама?! – вырвалось у Якова, и он с надеждой заглянул ему в лицо.

– Одни мы с тобой, Яков… Одни! – снова зашмыгал носом Матвейка. – По лету мор прошёл, они и заскорбели от заразы утробной. И братки наши: Васька и Фёдор с Иваном тоже. И сестрёнки – Агафья да Марья… Соли-то и по сей день нет. Люди всю траву поели…

Яков обнял его за плечи и прижал к себе. На глазах у него навернулись слёзы, и почему-то вспомнилось, как однажды, получив годовой оклад, он разорился на сафьяновые сапожки жене. Сколько блеска, радости было тогда в глазах у неё и игры милых ямочек на щеках.

– Впору княгине! – зарделась от смущения Матрёна…

Больше он ничего не покупал ей: пошли дети, и всё пришлось отставить. По лавкам ходили не часто, если ходили, то совсем за иным. Что бы сейчас ни дал он, чем бы ни заплатил, лишь бы снова увидеть её и пройтись по тем, уже давно сгоревшим базарам. К горлу подкатил комок, и он тихонько расплакался, как и Матвейка…

– Матрёна-то без припасу села, – прервал его мысли Матвейка. – Кто так делает? Ведь никто и не даст, коли самим жрать нечего.

– Теперь полегче станет, – успокаивая брата, погладил Яков его по голове, тоже шмыгая носом. – Крепость за королевича сдадут…

– Скорей бы! – с надрывом воскликнул тот. – Осада наскучила – моченьки нет!.. Я на прясле [55]стоял, подле башни круглой, от Молоховских ворот другая! Так каждую ночь со стен скидывались! Почто я не ушёл!

– Поручников побили бы.

– Да не-е! Тут на дню по сотне мрут, покойников считать некому!..

Солнце коснулось краешка леса и стало медленно погружаться за горизонт.

Яков, озябнув, вскинул плечами. На душе у него было пусто и холодно. Он бездумно уставился на бойко торгующихся людей, которые ещё вчера убивали друг друга. Все почему-то смеялись и о чём-то громко перепирались.

– Дядьки Игната братаны живы, а девки померли, – тихо сказал Матвейка, обхватил руками живот так, будто у него внутри что-то болело, и стал покачиваться взад-вперёд.

– У тебя хворь, что ли? – участливо спросил Яков его.

– Ничего, теперь оживём, – улыбнулся Матвейка одними глазами, в которых сквозила мука от слабого, но верно съедающего недуга.

Яков торопливо сунул ему в руки мешочек соли и походную сумку с толокном.

– На, возьми! Я завтра ещё принесу. Из моих запасов. Нам король добрый корм положил, – соврал он. – Бери, бери! – закричал он на брата, заметив, что тот колеблется.

– Однако я пойду до дому, – сказал Матвейка и встал с чурбака. – Ослаб, припасы бы донести, – благодарно улыбнулся он ему.

От этой улыбки у Якова защемило сердце и появилась зависть к нему из-за того, что он ещё не так давно видел дорогих и близких ему людей. И лицом, и характером Матвейка вышел в мать. Рядом с ней он и прожил всю свою жизнь, так никуда ни разу не уехал. Был при ней и в её последний час. Он же проводил на кладбище Матрёну и двух его сыновей и дочку, ещё крохотных, которые поумирали-то, почитай, в один день.

У крепостных ворот Яков на прощание ещё раз обнял брата.

Матвейка утёр слёзы, отвернулся и пошёл, по-стариковски сутулясь и волоча ноги. У ворот он обернулся, махнул ему рукой и скрылся за бревенчатым срубом.

Таким Яков и запомнил его, глядя вслед ему сухими, полными горечи глазами.

На следующий день по польскому лагерю разнеслась весть, что король послал Шеину присягу, поставив своё имя впереди имени своего сына Владислава и потребовал сдать крепость. В ответ на это Шеин закрыл Днепровские ворота, и в Смоленске снова сели в осаду.

Молчанов и Соловецкий подъехали было к стенам крепости, стали уговаривать осадчиков принять условия короля. Однако их усилия были напрасны: Шеин больше не верил им.

* * *

И снова под Смоленском пошли тягучие бездеятельные дни.

Ночами же стояла тёплая сентябрьская погода. И плыли медленно над городом, его окрестностями густые облака, курчавые, а то и рваные, как призраки. В просветах между ними то появлялся, то исчезал красавец месяц. С Днепра тянул прохладный ветерок. В Чёртовом овраге громко стрекотали цикады. На берегу же Рачевки в кустах с чего-то щёлкали соловьи: звонко, дерзко, как весной.

И вот в одну из таких ночек к Аврамиевским воротам крепости тихо подобрался отряд жолнеров, не менее полусотни человек. Как тени скользили они и замирали, когда между облаков появлялся месяц и становилось светло.

Впереди группы смельчаков бесшумно двигался рослый малый, сжимая в руках палаш. Это был Варфоломей Новодворский, кавалер Мальтийского ордена, охотник до рисковых предприятий. К тому же он был любимчиком короля, который поручал ему вот такие опасные дела.

Смельчаки подошли к воротам, затаились, прислушались к тому, что делается в крепости.

Но наверху, на башне и стенах, всё было тихо.

Варфоломей подал знак жолнерам, чтобы тащили следом за ним петарду, и скрылся между нагромождённых у ворот срубов.

В узком проходе, сыром и холодном, едко пахло плесенью и нечистотами.

За ним туда же протиснулись трое жолнеров, сопя под тяжестью ноши. Прислоняя к срубу петарду, они не удержали толстую дубовую доску. Она соскользнула с бревна, упала, сшибла их с ног, и в тесном пространстве будто громыхнул горный обвал…

У Варфоломея от страха зашлось сердце. Он замер, ожидая, что вот-вот со стены раздастся окрик стражников и весь его замысел сразу же рухнет… Но нет, кажется, пронесло…

– Вставай!.. – зашипел он на жолнеров. – Давай сюда, сюда! – приказал он, нашарив в темноте стык ворот.

Повозившись, жолнеры плотно прижали к воротам медную болванку, начинённую порохом и закреплённую на толстой дубовой доске.

– А теперь быстро – назад! – отпихнул их Варфоломей от ворот и запалил фитиль.

Порох затрещал и слабо осветил мрачную, как подземелье, нишу.

Варфоломей выждал несколько секунд, чтобы фитиль разгорелся, метнулся за сруб вслед за жолнерами, прижался к брёвнам и замер.

У ворот мощно бухнуло, и между срубов прокатилась ударная волна, хлестанула по лицу жаром и вонючей пороховой гарью.

– За мной! – крикнул Варфоломей и первым ринулся к дымящемуся пролому.

Суматошно толкаясь в тесном пространстве, за ним последовал весь его отряд. Они проскочили внутрь крепости и заняли оборону у ворот, готовые отстаивать их до подхода венгерских пехотинцев с капитаном Марком.

Азарт и удачный захват ворот подмывали Варфоломея немедленно кинуться дальше, на казавшийся беззащитным город. И он с трудом удержал себя от этого безрассудного соблазна.

Снова застрекотали, и с удвоенной силой, замолчавшие было после взрыва цикады.

Время тянулось медленно, ужасно медленно. Варфоломей начал нервничать, не слыша за воротами обычного шума при подходе большой массы воинов. С каждой минутой уплывало преимущество от внезапности приступа.

«Дождались!» – с раздражением подумал он, когда на стенах в переполохе забегали стражники.

А вот зашевелилась и вся крепость, как растревоженный улей. Среди изб замелькали огоньки – к башне бежали с факелами люди. У ворот они наткнулись на выстрелы жолнеров и рассыпались в стороны. Но оттуда подходили всё новые и новые огоньки, их становилось всё больше и больше… Началась беспорядочная стрельба, наугад, по воротам…

У Варфоломея над головой засвистели пули, зацокали о кирпичные стены и башню.

Жолнеры отвечали вяло, для острастки, чтобы сдержать защитников и сэкономить боезапас.

Варфоломей понял, что русские опасаются подходить близко, не зная силу его отряда. Однако их пули всё-таки изредка достигали цели: в темноте то тут, то там раздавались вскрики раненых.

– А ну, сбегай, узнай, где там этот венгерский сукин сын! – приказал он поручику.

Тот вернулся быстро, упал рядом с ним на землю и прохрипел:

– Там пусто! Чёрт с ним! Надо отходить, не то перебьют!

От злости Варфоломей выругался. Он понял, что его подставили.

– Давай отводи людей! – приказал он поручику.

В это время защитники крепости стали сжимать кольцо. Не дожидаясь их атаки, жолнеры отошли к воротам. Тут на них сзади накатились осадчики, послышались воинственные крики, зазвенели сабли, и в темноте завязалась драка…

Жолнеры перевели дух только тогда, когда снова оказались в Чёртовом овраге.

Здесь Варфоломей сделал привал и оглядел свой отряд. Из полусотни отборных воинов двое были убиты, более десятка ранено. Остальные были подавлены позорным бегством из крепости и стояли, опустив головы.

Тут на верху оврага послышался шум, и вниз посыпались люди.

К нему подскочил капитан Марк со своими венграми и напористо насел на него:

– Варфоломей, браток, как у тебя? Почему не подал сигнал-то?!

По его голосу он догадался, что тот боится отвечать перед королём за провал этого штурма. Боится за свою голову, которая непременно полетит, когда выяснят, чья в этом вина.

– Мерзавец! – накинулся он с клинком на капитана, готовый изрубить его. – Шкурник… королю донесу!

Капитан отбил его удар. К ним, разнимать, бросился поручик с жолнерами. На помощь капитану подбежали венгры и встали вокруг него.

Поручик оттащил Варфоломея в сторону, и он плюхнулся на крутой откос оврага, замычал и замотал головой: теперь своди счёты, не своди, а людей не вернуть, от позора не отмыться.

* * *

После этого неудачного штурма крепости Новодворским толкучка переместилась за Чуриловку, в глухой лесочек. Теперь выбираться из города на неё решались немногие, кого уже совсем прижимала осадная жизнь.

Узнав об этой толкучке, Яков и Васька скрытно пробрались туда к вечеру, как им посоветовали знатоки.

На маленьком пятачке, в гуще дикого орешника, топталось десятка три неопределённого рода занятий мужиков, одетых в засаленные сермяжные кафтаны, по виду с чужого плеча.

На вновь подошедших никто не обратил внимания.

И Яков смекнул, что сюда приходят только свои, проверенные. Потолкавшись, Яков и Васька быстро наткнулись на лохматого осадчика и тут же взяли его в оборот:

– Дружок, будь человеком, проведай братку!

– Живёт-то где?

– Где, где! Бог ведает где! Говорил, у Молоховских стоял, на прясле!

– Не-е! То ж через всю крепостишку и в гору, – отрицательно покачал головой лохмач.

– Дружок, на – возьми! – сунул Яков ему алтынник.

– Не-е, не пойдёт! – отстранил тот его руку. – Тебе же и вести обратно надо. Так ведь?

– А как же! Зачем я монету-то давал бы?

– На это, – показал лохмач на алтынник, – ничё не выгорит.

– Не бреши – барана купишь! – сказал Васька. – Вон на Москве ещё и полушку сдадут!

– Тю-ю, там, может, и да, а тут не-е! Гривенки соли не сторгуешь!

– Ну на пятак! – осерчал Яков. – Только сведай!

Десяток затёртых серебряных московок ручейком высыпались в открытую ладошку лохмача.

– Не обмани, а то и в крепости достану! – пригрозил Яков ему. – На ту среду здесь жду!

– Тю-ю, что я, совсем не человек, что ли! Знамо дело, найду твоего братку, ежели и под землёй!

– Типун тебе на язык! – сплюнул через плечо Васька.

– Ладно, не обижайся, – сказал лохмач Тухачевскому. – Сам посуди: как полопаю, так и потопаю! А это уже кое-что, – плутовато ухмыльнулся он и погремел горстью мелочи.

* * *

Установилась сырая холодная погода. Второй день по палатке барабанил нудный мелкий дождик.

Яков пластом валялся на лежанке. Лохмач не обманул, принёс весть о Матвейке. Но лучше бы он не делал этого. Эта весть вконец согнула Якова. Он стал пить, чего раньше за ним не водилось.

В палатку заскочил Бестужев и хлопнул его по спине.

– Яков, вставай, дело есть! Ты королевичу крест целовал? – И, не дожидаясь ответа, он затараторил: – Да ещё под Займищем! Вон сколько выслужил!

Он хохотнул над угрюмым видом приятеля и запел хриплым тенорком: «До ласки-и, до воли-и!..»

Оборвав на полуслове, он засуетился:

– Служилые поместные [56]пишут! Идём подавать!

– Так там на короля, а я целовал королевичу.

– Ну, королю поцелуешь! Эка невидаль! Так оно будет крепче даже! Хм! – беспечно хмыкнул Васька. – Жить-то надо. Пошли, покуда землю не разобрали! – затормошил он Тухачевского.

– Тебе всё равно, какой пан будет на Москве? – спросил Яков его. – По роже вижу – всё равно… А мне нет.

Васька чуть не застонал от такого.

– Ну и дурак! Ладно, валяйся, если нет нужды!

Он обозлился на него и выскочил из палатки.

– Васька, стой! – крикнул Яков вслед ему, поднимаясь с лежака. – Подожди, пойдём вместе!

Глава 12

Поляки в Москве

С падением Шуйских многие города опять зашатались, стали переходить то на ту, то на другую сторону.

– Ну что, думцы! Как вам это нравится, а? Ха-ха! – радостно усмехнулся Матюшка, обвёл взглядом своих ближних советников; он собрал их, когда стала известна судьба Шуйских.

– Да что, что? Скоро войдём за стены, государь! – подобострастно заулыбался Плещеев. – Уж поверь моему чутью!

– Твое чутьё – как у пса… – тихо прошипел Трубецкой, но так, чтобы никто не слышал.

– А что там у Сапеги-то? – спросил Матюшка думных, зачем-то машинально пересчитал их про себя. – Полагаю, его гусары тоже уверены, что получат всё сполна, как войду в Москву-то! А-а! – возбуждённо заходил он по походной палатке Трубецкого.

Он только что приехал в его полк из монастыря на Угреше[57]. Там же, в монастыре, остановилась Марина со своими придворными дамами, подальше от стен Москвы, в безопасном месте. И сегодня он был в хорошем расположении духа после свидания с ней. Правда, это бывало редко. Она, сухая и сдержанная по натуре, уже порядком наскучила ему. А он не мог жить вот без них, без думных, без того, чтобы не гнуть их, без вспышек гнева, уже пристрастился к этому.

– Государь, Жолкевский посылал своих доверенных в войско к Сапеге! – ответил Трубецкой. – Уламывал его, чтобы покорился воле короля! Мол, даже московские бояре ударили ему поклоном! А куда уж тебе-то деваться!

– Ну и что же Сапега? – насторожился Матюшка, пристально взглянул на него, затем на Заруцкого; они как обычно сидели за водкой, и эти сидения затягивались надолго.

– Лазутчики говорят, что дело у них не пошло дальше согласия, не давать повода для столкновения, – ответил Заруцкий за Трубецкого. – Сапега обещал всего-навсего только не подступать под город… И Жолкевский прекратил с ним переписку.

Матюшка снова перевёл взгляд на Трубецкого.

И тот кивнул головой, подтвердив это.

Да, действительно, Жолкевский перешёл к более крутым мерам. Поздно вечером второго сентября он вывел свои полки из лагеря и двинулся в сторону Коломенского, обходя Москву. По дороге к нему присоединились полки Мстиславского. Они подошли к дальним заставам войска Сапеги, спешились и скрытно подступили к его лагерю.

На рассвете, когда в лагере Сапеги горнисты сыграли зарю, его гусары увидели перед собой королевские полки гетмана, вместе с боярским войском: те стояли боевым порядком.

Это давление силой оказало свое влияние: Сапега выехал на переговоры.

Жолкевский первым поздоровался с ним и разговор начал в мягких тонах. Он щадил его самолюбие, видя, как нелегко идти тому на уступки.

– Пан Ян-Пётр, твои разногласия с королём зашли слишком далеко. А его величество не склонен уступать, когда ущемляют его интересы по умыслу. Подумай, оцени реально своё положение в Московии…

– Пан Станислав, гусары стоят за интересы царя и царицы, задетые не меньше, чем короля. Мы воюем в Московии два года. Положили немало труда за дело царя. И не получили сполна за это. Клялись честью, целовали крест и обещали царю содействовать возвращению наследного престола.

– И выступаете вы против короля! Ты не боишься этого? – спросил Жолкевский Сапегу. – Король – не Шуйский! Его не спрячешь в монастырь… За Димитрия вы держитесь зря. Его в Московии кое-кто лишь признаёт: за малостью ума!..

Под конец встречи Жолкевский смягчился, когда заметил его бледность: Сапега был ещё слаб, не оправился от тяжёлого ранения на сшибке под стенами Москвы.

– Ян-Пётр, не скорби об упущенном, – дружески посоветовал он ему. – Внакладе не останешься…

Жолкевский явно намекал Сапеге, что тот выиграет, и немало – прежние родовые земельные владения в Смоленском уезде – после воцарения королевича на Москве. Но он слишком просто оценивал молодого, энергичного и честолюбивого потомка Семёна Сапеги из канцелярии великого литовского князя Казимира Ягеллончика. Не подозревал он о его тайных устремлениях, которые рушились вместе с Димитрием. Не для того же безвестный писарь Семён Сапега трудился, выводил в люди своих любимых сыновей Богдана и Ивана, чтобы его род остановился на полпути. Казимир Ягеллончик стал литовским королём, когда скончался великий князь Витовт, дед по матери Василия Тёмного, московского великого князя. Было это более ста пятидесяти лет назад. А Семён Сапега цепко держался за Казимира. Он скреплял своей подписью его королевские указы, по меньшей мере с десяток лет, пока на троне был его кумир, известный Казимир. Его старший сын Богдан женился на княжне Друцкой. А из Ивана получился отменный придворный. Он был приставлен в свое время к Елене, дочери великого московского князя Ивана III, супруге короля Александра Ягайловича. Ему было велено присматривать за московитами из её окружения, которые прибыли с ней из Москвы, чтобы они не вели интриг вокруг королевы Елены. И тем не случилось бы порухи делу мира между обоими княжествами. Своей службой при дворе из поколения в поколение и брачными узами с девицами из знатных семей Сапеги, почти что за сотню лет, вышли в паны. Они породнились с князьями Огинскими, Радзивиллами, Чарторыжскими, Любомирскими. И к эпохе Смуты на Руси они уступали по богатству и влиянию в Литовском княжестве лишь Радзивиллам…

И вот теперь он, Ян-Пётр Сапега, достойный потомок писаря, тайно, в мыслях, тянулся за московской короной…

* * *

В монастыре на Угреше, где у Димитрия была ставка, царило смятение. Слухи о встрече Жолкевского и Сапеги дошли до обители Святого Николы быстрее, чем там появился Борковский с гусарами, посланный туда Жолкевским.

Димитрий вошёл с Плещеевым и Петькой в комнату Марины.

Марина встретила его вопрошающим взглядом и на его лице прочитала, а его она уже изучила, следы новых неприятностей.

– Собирайся, мы уходим! – велел он ей. – Сапега перешёл на сторону Жолкевского!

– Я же говорила, а ты верил ему! – едко бросила она и сразу прикусила тонкую губку, когда натолкнулась на тяжёлый взгляд супруга.

Лицо у него посерело, он едва сдерживался от припадка бешенства, раздражённым голосом проговорил: «Мне нужно было его войско! Сама же это понимаешь! Зачем такое говоришь тогда!»

– Что делать, куда теперь-то? – залепетала она, почувствовав, что сказала не то, так говорить с ним было опасно.

– Назад, в Калугу!

– Опять бежать! Да сколько можно?! Ты по своей же вине теряешь верных людей!..

– Марина, перестань! – рявкнул он и побледнел, оглушённый подскочившим в голове давлением, кажется, уже готовый схватить и задушить её.

От его окрика Марина вздрогнула, на глазах у неё навернулись слезы.

– Ты, государь, не делом кричишь на неё! – заступаясь за неё, закрыла её Казановская своей широкой юбкой, как заботливая наседка своего цыплёночка от ворона.

– Собирайте царицу! – не слушая её, заорал он на комнатных девиц, вращая своими большими, навыкат, глазищами.

Напуганная его исступлённым видом, забегала и Казановская, стала подгонять девиц:

– Гретхен, порасторопнее, быстрее! Где тёплые сапожки?! И плед, и шубку не забудьте! Ведь ночь и осень на дворе!

– Да как же мы одни-то! – жалобно вырвалось у Марины, и она, по-детски беспомощная, растерялась.

– Казаки поведут нас, – вяло ответил он, покрываясь испариной от страха, что чуть было не пришиб её, да к тому же беременную.

– Царицу бережно ведите! – заволновалась Казановская. – Как ты, моя касаточка?

Она озабоченно оглядела Марину: та ходила уже на пятом месяце и быстро утомлялась. Поэтому Казановская постоянно хлопотала около неё, от всего оберегала.

– Мне не до этого сейчас, – промолвила Марина дрожащим голосом, как при ознобе. – Опять бежим, вот это тяжело…

Комнатные девицы одели Марину и вышли с ней во двор. К крыльцу подогнали повозку. Было темно и сыро. Накрапывал мелкий дождик. По двору с факелами сновали казаки и холопы, загружая царским барахлом телеги. Появился с боярскими детьми, и уже в седле, Плещеев.

Бурба с казаками подвёл лошадей Димитрию и Петьке.

– А-а, это ты, Бурба! – узнала Марина атамана, вновь оживилась, и на её всегда бледные щёки набежал румянец.

Бурба молча поклонился ей.

А она вспомнила зимний поход с донцами под Дмитров. И от вида вооружённых казаков, ночных факелов, тревожных отрывистых команд у неё появилось обострённое чувство опасности, как и тогда, на валу.

– Я поеду с тобой! – заявила она Димитрию, настраиваясь разделить с ним всю тяжесть пути верхом, и бодро улыбнулась ему.

– Нет! Не смей и думать даже! – грубо отказал он ей.

Она сразу сникла и покорно пошла с женщинами. Казановская и девицы усадили её в повозку. Туда же забрались и сами.

– Трогай, пошли!.. Ну что стоишь! – крикнул нетерпеливо Димитрий атаману, которого в эту минуту отвлекла Марина.

Она же высунулась из повозки и шепнула Бурбе: «А как Заруцкий?! Где же он?!»

В её голосе мелькнуло волнение и ещё что-то, что не ускользнуло от атамана. Он наклонился к повозке и тихо ответил: «Он ждёт нас на дороге».

Марина облегчённо вздохнула, откинулась на подушки, не отдавая даже сама себе отчёта в том, что же сейчас произошло: почему ей стало тревожно оттого, что рядом не было Заруцкого.

Повозка тронулась и выкатилась за ворота монастыря под охраной казаков.

И Марина, казалось, сразу же забыла об этом, мимолётно посетившем её, странном порыве.

* * *

Гусары Сапеги перешли на службу к королю и потребовали от Жолкевского на зимовку Рязанскую землю.

От этого сразу же всполошился Мстиславский, да и остальные бояре тоже: от Рязани рукой было подать до Калуги, до Вора. Да и от Прокопия Ляпунова можно было ожидать всякого. И они стали умолять гетмана: не пускать туда Сапегу…

А на день Рождества Богородицы [58]по Москве прошёл слух, якобы гусары самовольно двинулись на Переславль-Рязанский. В городе тотчас же закрыли все ворота и выставили на стенах стражу. Когда весть об этом докатилась до лагеря Сапеги, там крикнули: «Измена!..» И донские казаки бросились бить московских мужиков: били на торгах у себя в стане, отнимали лошадей, товар, одежду и жизнь. Многих они ограбили и побили по дорогам.

В стан гетмана тут же прискакали боярские дети от Мстиславского с жалобой на бесчинства войска Сапеги. И Жолкевский приказал отловить и наказать зачинщиков. Сапега выполнил это, выдал их Боярской думе, и тех в Москве принародно казнили.

Гетман воспользовался этим случаем и написал Мстиславскому, что он беспокоится за жизнь Шуйских. А тот, посоветовавшись с думными, решил передать Шуйских ему, дворы же их отписать в казну. От Жолкевского сразу же приехали Борковский и Доморацкий. Они забрали из Москвы царя Василия с братьями и отвезли их в ставку гетмана.

Гермоген возмутился таким насилием над постриженным царём. Подозревая в недобрых намерениях Жолкевского, он пригрозил Мстиславскому, что освободит чёрных людей от присяги королевичу. Князь Фёдор испугался и поспешил на Патриарший двор. Но туда он явился с Воротынским и Лыковым: не осмелился показаться в одиночку.

– Где же ваш королевич-то? – встретил их язвительным вопросом Гермоген. – И против Вора выступить твой гетман обещал!

– Не надо, отче! – поморщился Мстиславский, как от боли: в нём сидела заноза, патриаршая, вот эта…

– Князь Фёдор, неправедно с Василием ты учинил! Он царь, хоть в рясе! Свят на земле, отныне и вовеки! – взял Гермоген тон проповедника, стал возмущаться делами Боярской думы.

– Так что ты хочешь, отче? – загорячился князь Борис. – Бунт черни на Москве! Вот это дело рук Шуйских!

И он пристал всё с тем же к Мстиславскому и стал выпрашивать:

– Отпусти их на Соловки… Или до Кириллова свези!

«Так то же за пазухой у Москвы!» – ухмыльнулся про себя князь Фёдор на хитрость патриарха.

Они снова поскандалили. Гермоген стал пугать его.

– Освобожу чёрных людишек от креста, твоему же королевичу! – держался он за свое, ярился, не уступал…

Бояре набросились на него с упреками: «Не лезь, отче, в государево дело!..»

Да старик был упрям и добился своего. Но было уже поздно. Гетман отослал Василия Шуйского в Иосифов монастырь, а Дмитрия с женой Екатериной и младшего из Шуйских, Ивана, – в крепость Белую: на запад от Москвы, где он контролировал все города. Сапегу же он снабдил деньгами из боярской казны и выпроводил его своенравных гусар подальше от Москвы, на зимовку в Северскую землю, с глаз долой у московских людей.

Мстиславский же собрал своих ближних, пятерых думных: Ивана Воротынского, Андрея Трубецкого, Ивана Романова, Фёдора Шереметева и Бориса Лыкова. Не было только на Москве Василия Голицына. Дума наделила их, семерых, правами ведать всеми делами государства до избрания нового царя.

И он спросил их, советчиков, напрямую: «Ну что, господа, как нам быть теперь-то?»

Он спрашивал их, которых вместе с ним, как он слышал, чёрные людишки уже окрестили неугожим словом: Семибоярщина…

«А почто бы! – обиделся он на это. – Власть на Москве?.. Так вон – тяжесть-то какая!»

Он взглянул на Ивана Романова. Но тот отвёл глаза в сторону, переглянулся с Шереметевым… И Воротынский тоже не глядел на него. А Лыков вообще был сегодня задумчивый какой-то, и его вроде бы не касалось, что происходит здесь…

И видел он, что они не хотят думать, принимать на себя меру тяготы о государственных делах… «Обо всём нужно беспокоиться только мне!» И это раздражало его, а также постоянная шатость чёрных людей на Москве, заводимых, подталкиваемых патриархом против него, князя Фёдора.

– А может, гетману ввести его войско за стены, – несмело предложил Андрей Трубецкой. – Тот успокоит чернь…

Лыков как-то странно дёрнулся от этого, словно кто-то пытался снять с него кафтан, а он противился этому, и тихо пробормотал: «Что ему тут делать?!»

– Ты что! Ты думай, что говоришь-то! – запротестовал Воротынский. Он поднялся с лавки и вышел на середину палаты, готовый для схватки с ним, с князем Борисом, неуклюже поводя тучным корпусом. – То государев гетман! А мы же целовали крест Владиславу, государю!.. Нет, нет – я за государя!..

Мстиславский же был уверен, что гетман давно ждёт такого поворота событий. Знал он и о его тайных делах, догадывался, что в них замешан и Маржерет. Того-то все знают на Москве, каков он…

В тот день они и решили: пустить гетмана в стены города. На это Жолкевский откликнулся тотчас же. И на второй день после Воздвиженья в Москву приехали Гонсевский и Струсь для распределения на постой полков и запросили у Думы приставов.

Весть о том, что поляки входят в Москву, разнеслась по городу. С одобрения патриарха монахи ударили в набат, и в городе вспыхнуло очередное волнение.

– Поляк идёт, за стены, в город!..

Обеспокоенный этим, Мстиславский написал Жолкевскому, чтобы он отложил ввод полков, пока думные не подавят окончательно сторонников Шуйских. Гермогену же он пригрозил неприятностями, если тот не уймётся.

Войско Жолкевский ввёл в Москву в ночь на последний день бабьего лета. Полки вошли за стены спящего города по-воровски, бесшумно. Копыта у лошадей обвязали тряпками, чтобы не стучали они звонкими подковками по деревянным мостовым растерзанной смутой и преданной Москвы…

Они вошли и расползлись по заранее определённым ставкам, как по «малинам»…

Полк Зборовского получил на постой в Китай-городе посольские дворы. Гусары Казановского стали на дворах Дмитрия и Ивана Шуйских, подле Троицких ворот за Неглинной. Там же они заняли и другие боярские дворы. Людовику Вейеру с полком отвели Белый город, где он также расположился кучно по дворам. А сам Жолкевский вошёл с ротой гусар в Кремль и занял двор Бориса Годунова.

Наутро Москва проснулась и узнала, что в её сердце, в Кремле и Китай-городе, стоят польские полки…

Пришла новая власть, под поляками жить, как к этому привыкнуть?!

Польские гарнизоны были также в Девичьем монастыре, Можайске, Борисове, Верее – и так до самого Смоленска.

Глава 13

Посольство к Сигизмунду

Тухачевский и Бестужев оседлали коней, выехали из стана вместе со смоленскими служилыми, перешли по мосту на другой берег Днепра у ставки короля и направились в сторону крепости.

Подле стана Дорогостайского, как раз за рекой напротив крепости, уже скопилась огромная масса всадников, когда Яков и Васька подъехали туда. Парадно, с копьями, стояли пятигорцы. Тут же, неподалёку от них, неровными цепочками, как будто их надёргали откуда-то, протянулись ряды жолнеров. Группами оживлённо судачили о чём-то и суетились пахолики.

Яков, с интересом разглядывая всё вокруг, невольно обратил внимание на другой берег Днепра, на закопчённые крепостные стены с разбитыми зубцами. Там, на стенах, повсюду были видны тёмные фигурки людей. Их было много. Они облепили все стены, кричали и махали кому-то руками вот сюда, на эту сторону Днепра, где собралось огромное войско.

– Посмотри туда, – показал он Ваське на крепость.

– Да, измучились, бедненькие! – сочувственно вздохнул Васька и уставился на крепостные стены, стараясь рассмотреть там кого-нибудь из своих родных. – Тоже, как видно, ожидают послов Боярской думы, – пробормотал он…

В полдень, когда все уже устали ждать, на Московской дороге показались два десятка королевских гусар. За ними ехали стрельцы, а далее – большой группой послы. Василий Голицын ехал верхом. Филарет же сидел в повозке. За ним, тоже в повозках, ехали церковные иерархи. Выборные от всех сословий и несколько сот боярских детей и стрельцов придавали посольству представительный вид. Длинная вереница телег, с холопами и столовой рухлядью, замыкала всю эту внушительных размеров процессию.

Жадно перебегая взглядом по лицам посольских, Яков заметил среди них Василия Сукина… А вон там мелькнул дьяк Телепнёв. С последним ему пришлось как-то столкнуться в приказных палатах в Кремле. Тот с чего-то прицепился к нему, оказался въедливым человечишкой. И он запомнил его… Рядом с ним он увидел и стольника Ивана Головина, того самого, свояка князя Скопина, на которого ему как-то показал Валуев…

– Глянь! – толкнул его в бок Бестужев. – Барятинский!

Якова Барятинского не узнать они не могли: он был их первым воеводой. С ним они уходили из Смоленска два года назад по указу Шуйского. Тогда их отобрали на поход под Тулу. Но пока они шли до Москвы, а потом и дальше, к тому времени Тула уже пала. И они, тогда ещё юнцы, городовые боярские дети, расстраивались, что им не пришлось сразиться с воровскими казаками Болотникова. Уже позже, через два года, пообтесавшись на службе, Тухачевский понял, что попади они под Тулу, многие из них полегли бы от рук тех самых казаков, умеющих превосходно воевать. Правда, домой их тогда не отпустили: оставили служить по выбору в Москве, при дворе государя…

Васька, поёрзав с чего-то в седле, заикнулся было, зачем, дескать, так много войска послам, когда вот они, с Молчановым, пришли малым числом и скорым ходом.

– Это не по весям гнать, – со знанием дела отозвался Яков. – Тут государя просят. Земля стала бы! – повторил он услышанное как-то от Валуева.

– Ну да! – охотно поддакнул Васька. Но всё равно ему была непонятна эта канитель. – Можно было уговориться обо всём зараз и на Москве!

– Эх ты-ы, круглая башка! – с сарказмом протянул Яков и шутливо шлёпнул ладошкой по его шапке.

Они поглазели ещё на посольских, затем взяли да пристроились в хвосте их колонны, двинулись вместе с ней к королевскому стану.

А в середине октября, на День мученика Прова, московских послов пригласили на первый приём к Сигизмунду.

Послы вошли с их приставом, паном Скуминым, коронным писарем. Голицын и Филарет вошли в трапезную вместе и остановились. На шаг от них встал Мезецкий, а далее все остальные посольские.

Василий Голицын, всегда уверенный в себе, всё для него не ново было, мельком скользнул взглядом по рядам, по лицам… Сенаторы, придворные… Военные чины!.. Король сидит на троне: простое кресло, деревянное, чуть шире, чем в обычном кабаке. При нём, для украшения особы, его пажи… И тут же рядом был Потоцкий, его слуга, безвременный и верный… Всё бедновато… А торжество упрощено. В нём места нет для пышности. По-деловому всё, как у иного торгаша или менялы…

Теперь за ними слово, за послами!.. Филарет обращается к королю – повёл!.. Зачитывает тоже перечень титулов его… «Ну вот – пошли и мольбы от патриарха о королевиче Владиславе!»

Князь Василий тоже сказал речь свою: от думы, от людей московских, и всё о том же, о Владиславе…

Затем пошли дары: Сигизмунду, королеве Констанции и, конечно же, ему, принцу Владиславу.

«Ты смотри-ка!» – невольно мелькнуло у него, когда после Мезецкого, вдруг – бац! – Авраамий поднёс королю от Троицкой обители лучше всех дары!.. Переплюнул!.. «Хм! Что же сие значит?..» Ну наконец, заговорил теперь король!.. Переговоры – на канцлера Сапегу, сам же он милостиво, через того же Скумина, допускает их, послов, к своей руке…

Приём закончился… Как быстро всё прошло…

Через пять дней послы приехали на первую встречу с канцлером в Спасский монастырь.

Лев Сапега – круглый лоб, уже седой… И с ним всё тот же пан Потоцкий: высокий, чуть сутулится, и икры толстые, в обтяжку сапоги… Литовский маршал Дорогостайский – ну это косточка военная: упрям и в меру туповат. Подканцлер Шеснов-Крицкий – личность тёмная… Ба-а! – и здесь же был их любимый писарь, пан Скумин…

Пошли переговоры… И вот уже Томило Луговской зачитывает договор: чётко, не спеша, звенят металлом слова иные… Теперь наказ послам о спорных статьях: на них споткнулся Жолкевский тоже… Затем текст по-польски читает Скумин…

Да нет, вот только тут и начались дебаты: сенаторы, что и Жолкевский, стоят на том же, как будто сговорились!..

– Милостивые господа, я уполномочен довести до вас повеление короля, – заявил Сапега послам, когда все уже достаточно утомились.

Он встретился взглядом с Голицыным, слегка замялся, но продолжил дальше:

– Его величество желает, чтобы господа послы целовали крест ему и его сыну, королевичу Владиславу!

За столом на несколько секунд повисла тишина.

– Лев Иванович, ты, случаем, не оговорился? – недоумённо уставился на него Голицын, по привычке вскинул брови и хмыкнул: – Хм!

Он называл его по-дружески, на свой манер, по имени и отчеству, переиначив на русский лад.

Но Сапега не оговорился и не шутил, повторил всё то же, затем добавил:

– Василий Васильевич и вы, господа, – кивнул головой он остальным послам. – Как ставить сына впереди отца? Вы так делаете на Москве?

Князь Василий даже повеселел от такой лукавой простоты.

– То дело лествицы! А мы речь ведём о государе!

И он подтолкнул локтем в бок Филарета: мол, давай, что сидишь, помогай, надо отбиваться…

Фёдор Никитич переглянулся с ним, понял, что он хочет, и возвысил свой голос:

– На том стоим, на чём Жолкевский целовал крест за себя и за вас, панов!

Его тоже возмутило это заявление канцлера. От волнения он поперхнулся и закашлялся: «Кха-кха!»

– Господа, господа! – поднял руку Сапега, дескать, я тут ни при чём. – Тихо, тихо! Я передал волю короля. Что противно – скажите ему сами. Его величество соизволил назначить вам аудиенцию…

Стан канцлера послы покинули обеспокоенные таким поворотом в сторону от изначального договора.

На другой день после Казанской Богоматери [59]послов проводили в ставку короля, всё туда же – в Свято-Троицкий монастырь. В палате, всё в той же деловой и строгой обстановке, собрался большой королевский совет: сенаторы, придворные – все были при оружии и пышно разодеты, не так как в первый день приёма их, послов.

Сигизгмунд сидел всё на том же троне, но его, как видно, подновили. Да ещё теперь шеренгой рядом выстроились пажи. А чуть впереди трона опять стоял Потоцкий, голова вскинута вверх, с завитой шевелюрой, бородкой и усами, высоким кружевным жабо, с улыбкой на устах.

Скумин подвёл послов к трону и остановился в пяти шагах от короля. Три раза ударил он посохом об пол и громко объявил: «К его величеству Жигимонту Третьему, Божьею милостью королю Польши, великому князю Литовскому, Рускому, Прусскому, Жомоитскому, Мазовецкому, Инфлянтскому, а Шведскому, Готскому, Вандальскому наследственному королю, Боярской думы Московского государства великие послы, боярин князь Василий Васильевич Голицын, митрополит Ростовский Филарет и окольничий князь Данило Мезецкий с товарищами!»

И снова последовал троекратный удар посохом об пол, как знак представления послов: и те поклонились королю.

На минуту в палате наступила тишина: полная, торжественная, вниманием насыщенная.

Затем Потоцкий шагнул вперёд, встал между королём и послами, вполоборота повернулся к трону. И на послов из его уст полилась воля короля.

Сигизмунд милостиво жаловал на царство своего сына Владислава, ссылаясь на многократные мольбы московских людей, пропадающих без законного царя. Указал он также сейму собраться в Кракове, чтобы утвердить своим решением избрание Владислава московским государем… Под конец он выразил желание видеть послов на сейме, чтобы просить сенаторов отпустить королевича в Москву…

Приём завершился. Но на этот раз король не отпустил послов. Он поднялся с трона и подошёл к ним. Изысканно и вежливо он взял под руку Голицына и пригласил всех послов к себе за стол.

После обеда, когда послы вышли из королевских палат и направились к своим лошадям, Голицына и Мезецкого остановил пан Скумин.

– Господа, – тихо обратился он к ним так, чтобы не слышали другие посольские, – пан Сапега желает переговорить с вами конфиденциально… Сюда, господа, сюда! – заспешил он и открыл перед ними дверь в игуменскую, где их уже ожидали канцлер и Потоцкий.

– Василий Васильевич, Данило Иванович, прошу извинить меня за эту таинственность, – начал Сапега, чуть живей обычного, и было заметно, что он торопился. – Я хотел объясниться с вами вперёд ваших священников. Как люди государевы вы скорее поймёте меня.

От такого хода канцлера Голицын насторожился: Сапега явно стремился расколоть посольство. И князь Василий понял, что дружба-то дружбой, а интересы-то у них совсем расходятся.

– То непутём затеял, Лев Иванович! Посольское дело тебе не дальнее. А видано ли, чтобы послы один против другого делились?

– Да не о том речь, господа! – забеспокоился Потоцкий, подошёл к ним и стал вроде бы оправдываться. – И нет в том дурного умысла!

И это ещё сильнее насторожило Голицына: «Да-а?!»

– Василий Васильевич, я к тебе с просьбой, – продолжил дальше Сапега и начал рассыпаться перед ним в комплиментах. – Ты же человек со здравым умом. И мы ведь знаем хорошо друг друга!

– Оставь! Не тяни, говори, зачем притащил сюда? – Уже надоела эта игра в слова Голицыну, и стало сердить, что его принимают здесь за какого-то мальчика.

– Прикажи Шеину присягнуть королю с королевичем. Пусть сдаст крепость на имя короля, – сказал канцлер, холодно глядя на него.

– Ради одной чести! – засуетился как-то подозрительно Потоцкий. – Подумайте, подумайте же, господа!

Теперь-то князь Василий понял всё окончательно и криво усмехнулся: «Вон куда повернули!»

– Господа, о чём вы?! – удивлённо воскликнул Мезецкий и тоже вроде бы засуетился, как и Потоцкий. – Король успокоит землю, и Смоленск будет его!

Князь Василий демонстративно почесал свою жёсткую бороду и трескучим голосом, от раздражения, что его тут пытаются явно надуть, напомнил им, что Москва целовала крест королевичу за всю Русскую землю, в том числе и за Смоленск.

– И дело надо вести по чести! – резко бросил он канцлеру и гетману.

– Ах так! – гневно вырвалось у Потоцкого, и он забегал по тесной игуменской келье, весь напудренный, от этого смешной и несерьёзный. – Кровь смоленских людей будет на вас! На тебе же, князь Василий!

– Не надо, не надо, пан Яков! – раздражённо отмахнулся от него Голицын. – Не надо пугать кровушкой! Пуганы и кровушкой, пуганы! Много раз пуганы! Притерпелись к пуганью-то!..

Он почувствовал, что кто-то трясёт его за плечо:

– Василий Васильевич, Василий Васильевич, не шуми! То одни слова!

Обернувшись, он увидел Мезецкого, смахнул его руку со своего плеча.

– На то и послы, чтобы словами рубиться! – сердито пробурчал он, повернулся спиной к канцлеру и гетману и вышел из игуменской, услышав вслед брошенную Потоцким угрозу сровнять с землёй крепость.

– Вашему теляти да волка бы скушать! – насмешливо проронил он.

Вслед за ним вышел и Мезецкий.

В посольском стане Голицын сразу же заглянул к Филарету в палатку. Тот, кряхтя, поднялся с лежанки и сел. И видно было, что он недомогает.

Дворовый холоп Егорка услужливо подставил князю табуретку рядом с лежанкой.

Князь Василий сел и рассказал всё о стычке с канцлером и Потоцким.

– Вместе стоять надо, вместе! – забеспокоился Филарет. – Поодиночке сломают!

– Сапега говорит, то наказала ему королева и ему по-иному нельзя. Иначе-де лучше и не возвращаться в Вильно.

– И ты бы ему говорил, что и нам нельзя на уступку! Иш-шь какой! – не по-смиренному, зло, погрозил Филарет кулаком кому-то за стенами палатки.

* * *

Под Смоленском выпал снег. По ночам стало примораживать. В палатках было холодно и сыро, хотя холопы непрерывно топили громоздкие очаги.

Напряжённые переговоры, недружелюбные постоянные выпады сенаторов и жизнь в палатке доконали Филарета: он простыл, слёг, из-за этого и не поехал на очередную встречу с гетманом. Лекарь напоил его отваром из кореньев, заверив, что они из индусских земель и он живо поставит его на ноги. Затем Филарет осилил большую кружку малинового настоя. Его с головой укрыли одеялом и сунули туда чашу с тем же отваром.

– Потом иной дам: тот силу вернёт, – пробубнил где-то над его головой лекарь.

«Эх, корешки, корешки, – натужно задышал Фёдор Никитич горьковатым на вкус запахом кореньев. – С вас-то всё и началось. Сколько претерпелось… Научал ведь Ксению и Александра – не выговаривайте шибко нелюбовь к Годуновым. У Сёмки-то Годунова уши длинные, на холопских доносах сидит. Извет возвёл, пёс, на Александра… А тот тоже хорош!» – вспомнил он, как брат Александр потешался с зятем, князем Борисом Канбулатовичем Черкасским, над семейством Годунова.

В тот раз Черкасский заявился к ним на двор не один, с сыном Иваном и дворецким.

– У Грозного-то детки напоследок блаженненькие пошли: как Фёдор, так и Димитрий. А что ещё может быть от беспутства?! Желчь-то свою, что накопил, им и передал, – язвительно высказался Александр, хлопнув уже которую стопку водки, отчего и развязался у него язык…

Ревниво относились Романовы к памяти своей тетки Анастасии. Да и князь Борис Канбулатович болел за честь двоюродной сестры, Марии Темрюковны, второй жены Ивана Грозного: восемь годков пожила та с ним и умерла почему-то бездетной…

– Что ты при Юшке-то сие городишь! – всполошился Фёдор Никитич, заметив в палате дворецкого Черкасских рядом с племянником Иваном.

Тот же нашёл дружка – с холопом таскается. Указывал он ведь на это зятю, да князь Борис ничего не мог поделать со своим бедовым сыном.

– А что? Юшка-то – вылитый царевич! – продолжал язвить Александр. – Димитрию столько годков стукнуло бы. Да и был бы таким же уродом, как Юшка!

Да, дворецкий был коротконогим крепышом, с длинными руками и проницательным взглядом маленьких глаз, от которого у Фёдора Никитича появлялось ощущение, что его как будто обшаривают…

– Таких царевичей у меня вон сколько на дворе живёт! – подхватил князь Борис Канбулатович шутливый тон Александра; он тоже был навеселе.

Фёдор Никитич сильно повздорил в тот раз с подвыпившими братом и зятем и выставил их за такие речи из дома вместе с дворецким Черкасских, Юшкой Отрепьевым. Тот же, сукин сын, успел побывать в добровольных холопах у брата – Михаила. А служилую кабалу-то дал на имя боярина, князя Бориса Черкасского. И тут выиграл, бестия! Ловок! Ванька Черкасский от него без ума. Рука, говорит, у него, как сам чёрт водит!..

Знал ведь, знал он, что сплетни-то ходят средь господских холопов почище пожара. Да казначей-то Александра, паршивец Богдашка, вперёд всех добежал до Годунова. А чем всё это обернётся – Фёдор Никитич представлял. Тяжёлым, нелёгким оказался для него груз ответственности за семейство Романовых после смерти отца.

Александр и Борис Канбулатович поплатились за свои длинные языки, потянули за собой и остальных. Много ли нужно было Годуновым, чтобы расправиться с ними? В думе-то сильны стали, с Сабуровыми-то и Вельяминовыми… Ведовством и кореньями-де Никитичи царство решили достать… Хм! Это же надо! Корешки – это так, для затравки…

Поразился тогда Фёдор Никитич, как набросились на них бояре. Точно свора собак!

«Кривой» Михайло вёл дело в думе…

«Выслужился перед Годуновым!» – неприязненно подумал он о Михаиле Салтыкове, дальнем родственнике со стороны жены.

Тот повинился потом – чёрт-де попутал.

Чёрт-то чёртом, а боярство за Романовых получил!.. Не слушались ведь ни Александр, ни Ксения: видно же было – не долго протянет Годунов-то. Ан нет – не терпелось! Вот и вышло опально. Истребил он почти под корень Романовых. Да и сам сгинул!..

Отсидев положенное время под одеялом в паровой бане, он высунул наружу голову и шумно вздохнул. Лекарь налил ему смородиновой настойки. Он выпил – дышать стало легче. И он погрузился в полудрёму, измучившись от изнурительного кашля. А мысли сами собой снова соскользнули в прошлое…

Первое время в ссылке его подолгу держали взаперти, в келье, с дворовым холопом Егоркой. Келья была маленькая, с крохотным оконцем. Вдвоём в ней было тесно, душно, совсем как вот под этим одеялом. Остаться же без Егорки он боялся – боялся одиночества.

Гулять же Богдан Воейков, его пристав, разрешал ему только под присмотром боярских детей, которые неотступно следовали за ним по монастырскому двору.

С приставом Фёдор Никитич не поладил с первого дня, как отправили его в ссылку, в Антониево-Сийский монастырь[60]. Семён Годунов велел везти его тайно, в крытом возке, неведомо для людей. И Богдан гнал лошадей, на ночлег в ямах не останавливался, только менял подводы, ночевал же в первой попавшейся деревушке. Обычно он выгонял из жилой рубленки хозяев, заводил туда узника и, чтобы никто его не видел, ставил подле избы караул.

На одной из стоянок Фёдор Никитич возмутился: «С приставом по нужде не приучен ходить!»

Богдан на это едко усмехнулся: «А мне велено силком поступить, если государев злодей и изменник начнёт делать что-нибудь против наказа! И нам с тобой, Филарет, лучше жить в мире, поскольку делаю я то не своевольством…»

Долго, долго отсидел он в одиночестве, в келье, прежде чем его стали выпускать во двор. И первое время, когда он выходил на свежий воздух, у него кружилась голова, и он отсиживался на брёвнах подле келейной. Брёвна те завезли для ремонта обветшавших монастырских построек. Денег у игумена, как всегда, не хватало, и дело шло ни шатко ни валко. Из-за этого тот осерчал почему-то на Поместный приказ. Там отписали монастырю государевы чёрные деревни в одном Емецком стане, взамен монастырских, разбросанных по разным волостям. И бывало, завидев его на брёвнах, игумен подходил, усаживался рядом с ним и подолгу бубнил об одном и том же, как будто он мог чем-то помочь ему.

– Работные-то, по найму, берут за поклад стены по алтыну. Брёвно подымет – отдай копеечку! А мужики потуги [61]вполовину несут. И те не враз!

– Да ты будто дерёшь с них?

– Как можно! По-божески, по-божески! – запротестовал, перекрестился Иона холёной и полной рукой, что у иной бабы.

– Сколько же с сошки?

Глаза у игумена хитро блеснули.

– По пять рублей двадцать алтын, – сказал он, соврав на полтину.

Филарет осуждающе покачал головой: игумен драл приметных денег [62]со своих чёрных крестьян в два раза больше, чем государь со своих.

– Братия у меня за так робит! – оправдываясь, воскликнул Иона и снова истово перекрестился.

Действительно, днём около бревён изредка, с ленцой, стучали топорами монастырские детёныши[63], отрабатывая свой хлеб.

Посидев и посудачив о тяжких временах, они расходились. Игумен шёл к себе. Он же отправлялся в обход монастырских стен. За ним по пятам тащился Егорка, а следом – сторожа.

Вскоре Богдан привязался к Егорке и стал допытываться, о чём-де боярин говорит. Егорка рассказал ему об этом и по его наущению стал доносить приставу, что-де только о своих детушках плачет, с утра до вечера…

Заикнулся он как-то игумену, что ему нельзя жить вместе с мирским. Проверял, как это дойдёт до Богдана, а заодно рассчитывал, что тот сделает всё напротив. Пристав же оказался сообразительнее, чем он думал о нём, смекнул, что от холопа толку не будет, и к нему поселили старца Леонида. Того Богдан склонил подслушивать, что узник говорит по ночам во сне. Да не обмолвится ли о чём-нибудь, за что Семён Годунов милостиво пожалует.

До пострижения старец Леонид ходил в боевых холопах у Шуйских и под скуфейкой спрятал голову от топора после погрома тех Годуновым. И послухом он оказался добрым. Но не долго терпел его Филарет, поймал как-то, когда тот пользовался его требником[64]. Они погрызлись. И он в гневе чуть не прибил старца. Из кельи же выгнал.

Игумен, когда они встретились очередной раз на брёвнах, стал увещевать его, что-де то неправильно он сделал со старцем Леонидом, неблагочестиво: «Не по-божески!»

– Ты, отче, сам же изрекал: «Руку протянул – знать, покусился, грех!»

– То он от малости, вельми недалёк от мирского!

Под горячую руку игумен напомнил ему и об увиливании от работы в монастыре. Братия, мол, говорит: покуда мы робим, инок Филарет в келье сидит, а то по обители бездельно мотается.

Стерпел он это от игумена. О доносительстве и не заикнулся. То, оказывается, и не грех. Но с той поры между ними пробежал холодок. На брёвнах вместе уже не сиживали. Отказался он ходить и на исповедь: подозревал, что оттуда всё напрямую идёт к Богдану.

И зажил он со старцем Леонидом в одной келье, как с бельмом на глазу: куда ни взглянешь, всегда тут.

Как ни старался Сёмка Годунов, а слухи-то с воли доходили, да всё скорбные. Первым пришёл об Александре, с Белого моря: заморили-де того в баньке угаром по наказу Годунова. Умерли и дети Александра, сосланные вместе с его женой Ульяной на Белое озеро. Умер на Белом озере и князь Борис Канбулатович, от камчуги-де[65]. И его жену Марфу она же чуть не свела в могилу…

«На кого бы тогда оставила моих детушек, Танечку и Мишеньку?» – горестно подумал он тогда о своих детях, которых увезли туда вместе с сестрой и зятем.

Там же, на Белом озере, оказалась и самая младшая сестра Фёдора Никитича, красавица Анастасия. Уже потом, когда при Расстриге их всех помиловали, она вышла замуж за князя Бориса Лыкова.

«Её-то за что?.. Девица же ещё!»

Умерла и его сестра Евфимия, постриженная и заточённая в Сумской острог. И где-то затерялся, сгинул в монахах её муж князь Иван Васильевич Сицкий. Не обошло пламя опалы даже дочери Марфы и Бориса Канбулатовича, дивной чернобровой Ирины, которая поехала со своим мужем Фёдором Шереметевым в Тобольск, куда того отправили в ссылку на воеводство. Умер и Васька, четвёртый по старшинству его брат, – на цепи, в Пелыме. Вместе держали их, братьев Ивана и Ваську, прикованными к стене. Ивана-то чуть живого увезли в Нижний. На службишку, говорят, по указу государя. Какая там службишка, если рука отнялась, да и язык тоже, мертвецом лежал. Но нет, выкарабкался…

И невмоготу стало Фёдору Никитичу жить на этом свете. Помышлял пойти против Бога: наложить на себя руки. Спасали только весточки от Ксении из Толвуйского погоста, да ещё думалось, как же детушки-кровинушки одни-то средь злых людей останутся.

Помогал ещё и Егорка: через него всё и получал. Сёмка-то дал наказ Богдану: следить, чтобы в монастырь не ходили богомольцы. Если же кто станет подходить к узнику, то он отлавливал бы их и, не расспрашивая, отсылал в Москву.

А на третьем году ссылки передали ему через холопа, что появился в Польской земле малый, назвался царевичем Димитрием. Вскоре донесли и кто скрывается за названным царевичем. Удивился Фёдор Никитич этому. И у него кольнуло сердце…

«Вон уже кто на царство-то замахивается? На Борисе сия вина! На Борисе, если до этого уже дошло!..»

Тем временем царевич на московскую землю ступил. И слухи пошли, что Борис никак не управится с ним. Побьёт его, а он опять с войском. То, шла молва, Господь ему помогает против воровства Бориса. И Богдан стал помягче, снова поселил к нему Егорку. А игумен задружился – тут уж и слов никаких не надо!

Фёдор Никитич же начал вольно вести себя: на литургию не всегда хаживал. Дошло до того, что поцапался он со старцем Леонидом на проскомидии [66]как-то. Припомнил он ему злодейство его и в сердцах бросил инокам, что «недолго он тут заживётся и вас за недругов желает видеть».

Об этом Богдан сразу же отписал на Москву: не по старчески-де зажил Филарет, с братией в раздоре.

Но Москве к тому времени было уже не до ссыльных Романовых…

Над ним и Ксенией всю жизнь соколом кружился злой рок: сначала он поуносил их детей в малолетстве. Первенца они назвали Борисом, в честь прадеда по линии матери Фёдора Никитича, Евдокии Горбатой-Шуйской. Следующего назвали Никитой, в честь деда. Да оба они в один день и умерли, от поветрия. Умерли и следующие, Лев и Иван… А что претерпелось от Годунова – одному Богу известно… Вернулся же из ссылки и стал ходить в холопах у холопа Черкасских. Он старался не вспоминать жизнь при первом самозванце. Было дело, столкнулись раз лицом к лицу, молчком взглянули друг на друга, на том и разошлись молчком… Крепко держал Фёдор Никитич язык за зубами, крепко. Сломал его Годунов. Боялся он: и за себя, и за деток. Очень боялся. Тишком жил, пока холоп сидел на Москве… Досталось и от Шуйского. В Тушино-то не без его помощи угодил: не пропустил в патриархи, митрополитом отправил в Ростов. А уже оттуда Вор своровал: нарёк патриархом. Уж куда хуже-то. Из огня да в полымя!.. Оправляться от страха он начал только в Тушино, да понемногу. И то после того, как увидел, что Москву-то не взять Вору. Но служить-то ему он служил, мужику без роду без племени…

Из шестерых братьев в живых остались только они вдвоём с Иваном. Тот маленько ногу приволакивает, рука отнялась… А над князем Борисом Канбулатовичем Давыд Жеребцов приставом потешился, ох потешился… Годунова не стало, так Шуйский к Ваньке Катырёву привязался: на воеводство сослал в Тобольск вместе с Танюшей!..

Фёдор Никитич прослезился, вытер глаза; переживал он о горькой участи своей единственной дочери Татьяне.

«Она же слаба, не выдержит. Там ведь, в Сибири, говорят, мороз лютый, аж птица с лёта камнем падает. Кровинушка моя родимая! Досталось и ей, как и сыночку моему… Отняли их у нас с Ксенией, отняли! Порознь сколько лет жили…»

«Ох, Михаил, Михаил!» – вспомнил он ещё и другого брата.

Михаил был третьим сыном боярина Никиты Романова-Юрьева: высокий, дородный, с большой физической силой. Как и все дети Никиты, он был привлекателен и добродушен, в молодости же любил поиграться, бахвалился силушкой. Бывало, схватится с дюжими дворовыми холопами: те наскакивали на него впятером, не менее. И он, как громадный медведь, стряхивал их с себя так, что они разлетались от него на несколько саженей.

Фёдору Никитичу, уже после ссылки, поведал один малый из его сторожей, как было дело.

В Ныробу Михаила привезли зимой. По указу Годунова ему под жильё отвели место в семи верстах от городка. Пока сторожа рыли землянку, Михаил вылез из саней и, разминаясь, сграбастал их в охапку, привычно бросил так, что перепугал до смерти.

С того дня сторожа и зажили в постоянном страхе перед его силушкой. Однако пуще всего они боялись Пыточного двора Сёмки Годунова. А чтобы узник не убежал, они держали его на цепи… Сердобольные жители городка пытались было кормить его. Но пристав Нефёдка тут же донёс об этом в Москву: «Государева-де злодея и изменника, против указа, кормят дети из дудочек. Летом, играючи, бегают в лесу подле землянки и носят ему в дудочках молоко – туда, в землянку, и опускают. И тех злоумышленных детей родителев я-де, Нефёдка, отловил и выслал с караулом на Москву…» А уж кто от Сёмки-то уходил?.. Из шестерых жителей городка назад, уже во времена Шуйского, вернулись всего двое… От страха и скуки сторожа уморили Михаила голодом, на хлебе и воде, в тёмной и сырой землянке. И когда окольничий умер, один из них занемог душой и сошёл в обитель. А через пять лет, на День Архангела Михаила, пришёл он в Ростов к нему, уже митрополиту: за покаянием. Всё и рассказал. Узник-де последние денёчки всё улыбался, и так, что внутри всё переворачивалось, глядя на него.

– Исхудал уже, кости и кожа да глазищи. А всё с улыбкой, по-доброму, ласково из-под земли речет, что я вас-де ещё не так покидаю. Шутил, шутил до последнего…

Фёдор Никитич отпустил малому грехи. Тот попросил разрешения переночевать в богадельне, ночью и преставился. С лёгким сердцем покинул он землю, оставив на ней содеянное. И те два кедра, что посадил над могилой Михаила и которые не давали ему покоя, снились по ночам до последних его дней.

Глава 14

Царь Василий Шуйский в плену

Мстиславский и Михаил Салтыков расстались с Жолкевским далеко за городом. Они проводили его до самой Сетуни, крохотной илистой речушки, что впадала в Москву напротив Девичьего монастыря. Как раз недалеко от того места, где они совсем недавно впервые встретились за столом переговоров. На прощание они троекратно расцеловались.

– Ну, Фёдор Иванович, я очень надеюсь на тебя, – заговорил гетман. – Удержи московских людей в кротости.

– Без тебя, Станислав Станиславич, гусары вольничать будут. Ох! Чую, здорово вольничать! И худо выйдет. Чёрных людишек ты хорошо знаешь. Запалят город, как пить дать, запалят!..

– Пан Гонсевский опора тебе.

– Он горяч, не слушает совета, – буркнул Салтыков.

Он уже успел поругаться с новым наместником, когда пан Александр Гонсевский как-то раз отшил его, когда он сунулся было к нему с советом. А он-то, дурачок, считал себя посланцем короля…

Мимо них прошла последняя рота гусар гетманского полка, и потянулся обоз.

Жолкевский спешил покинуть Москву и добраться к Смоленску до наступления настоящей распутицы.

А у Мстиславского было неспокойно на душе. Он привык к этому человеку, с острым взглядом и быстрому в мыслях. Его присутствие в Москве действовало умиротворяющим образом как на гусар, так и на московских людей.

– Ждём тебя с королевичем, – сказал он Жолкевскому. – Ты уж там как-нибудь поладь с Васькой Голицыным. Он сумасброден – но когда опомнится, дело делает!

– Доброго пути, пан Станислав! – попрощался с гетманом и Салтыков.

– Говори королю, пусть не мешкает! – заторопился высказать всё Мстиславский, лишний раз напомнить, что тяготило. – Нельзя государству стоять без царя! Много иных метят на пустое место!.. Бог в помощь тебе и Филарет! Он строг, не в пример иным: на слове стоит!..

Они расстались.

Жолкевский двинулся со своим полком по Волоколамской дороге. За версту от Иосифова монастыря его встретил Бартош Рудской и сразу же справился у него:

– Какие будут указания насчёт узника?

– Не спеши, пан Бартош. Всё завтра, завтра получишь инструкцию.

Последние месяцы у него всё складывалось весьма удачно, даже слишком. И это насторожило его. Значит, назревает что-то недоброе. И первой такой недоброй весточкой было послание короля, переданное ему Гонсевским. Тот приехал наместником королевича в Московию и сменил его. В своём послании Сигизмунд настаивал на передаче московского трона на своё имя. Это-то и подтолкнуло его к отъезду из Москвы. Хотя он и не надеялся склонить короля к тому, чтобы тот отказался от задуманного, но и оставаться тут ему теперь было не к чему. Договор подписан. Он достался большим трудом. Московиты пошли и так на большие уступки: не столь упорно говорят о крещении королевича в православие. Пройдёт время – пойдут ещё уступки. Надо выждать. Это такой народ… Странный!.. Слово написанное принимают за откровение, на сказанном устно – легко обманут. Да и Салтыков намекал не раз: опасно, мол, дальше гнуть палку. Вот всё успокоится, Владислав сядет на Москве, династия укрепится, тогда можно и по-иному что-то делать…

– Ваша милость, я провожу вас, – предложил Рудской ему, когда они добрались до монастыря.

При входе в игуменскую, где Жолкевский хотел остановиться на ночь, они столкнулись с молодым иноком. Горящий взгляд больших тёмных глаз, с глубокой потаённой мыслью, и тут же, сквозь неё, вырывалось страдание снедаемого страстями человека, – невольно остановили его.

– Кто такой? – спросил он Рудского, заинтригованный видом странного монаха.

– То первого Димитрия каморник: князь Ванька Хворостинин, еретик. Хм! Шуйский сослал сюда!

– И сам здесь же, – усмехнулся Жолкевский, размышляя о завтрашней встрече с низложенным царём…

Германова башня, место заточения Шуйского, отличалась от других и величиной, и формой. Квадратная в основании, высокая и массивная, она стояла в задней монастырской стене и сразу бросалась в глаза при входе в обитель, как будто уже одним этим была предназначена для родовитых узников.

Утром Рудской провёл Жолкевского по внутренней лестнице на второй ярус этой башни, в жилые покои.

Келья Шуйского оказалась просторной, светлой, с большим окном, затянутым разноцветными слюдяными пластинками. Через них неясно маячили купола соборной Успенской церкви на площади посреди монастыря и рядом – маленькая часовенка.

«Есть где и помолиться», – машинально подумал Жолкевский.

Шуйский ожидал гостей ещё вчера. Шум войска под стенами монастыря и карета Жолкевского во дворе – всё сказали ему. Он догадался – это за ним. И ночь прошла у него тревожно. Он так и не заснул до утра: лежал на постели с открытыми глазами, уставившись в темноту. Изредка, затаив дыхание, он прислушивался к малейшим шорохам за дверью, а то вставал и бесшумно ходил на цыпочках по келье…

С утра он нервничал, мерил шагами из угла в угол свою каморку и при появлении гетмана остановился, вперил в него пустой взгляд бесцветных глаз.

За месяц, что Жолкевский не видел его с тех пор, когда его привезли к нему в ставку, ещё на Сетуни, Шуйский сильно сдал. Монашеская ряса обвисла на нём плоско, тряпкой. Лоб заблестел глянцем. В глазах же исчез злобный прежний огонёк, а шаг стал лёгким, пружинистым и торопливым, как у нервного юнца.

– Государя велено было держать в сытости, – недовольно сказал Жолкевский по-польски Рудскому.

– Ваша милость, он сам себя морил голодом! – оправдываясь, ответил ротмистр.

Шуйский же стоял, смотрел на него и ожидал чего-то.

И под его взглядом на какое-то мгновение Жолкевскому стало неловко вот перед этим человеком, не так давно обладавшим непомерной властью и заслуживающим большего, чем оказаться тут, в заточении. И хотя раскаяния в содеянном у него не было, то, что он делал – было во имя Польши и короля, но всё равно чувство вины перед ним не исчезало.

И он, недовольный собой, сухо приступил к намеченному делу.

– Василий, ты уже знаешь, что московские люди присягнули Владиславу. И его величество беспокоится, чтобы не пролилась высокая кровь. Поэтому велел привезти тебя с братьями под его милостивую руку…

– Навыдумывал ты всё это, – заговорил Шуйский, не дослушав его. – Обманкой взял людей московских и меня той обманкой увезти затеял. Но неправда раскроется, и худо будет твоим на Москве!.. Народ, что дитя, – проведёт всякий его! Но обидеть себя он не даст!..

– Речи долгие ты веди сам с собой! – прервал его Жолкевский, с чего-то раздражаясь.

Он подал знак гусарам. И те стащили с Шуйского рясу, напялили на него польский кафтан и шляпу, поверх накинули голубой плащ гусара. На голову ему набросили капюшон, из-под которого сразу же торчком высунулась упрямая седая борода. Его вывели во двор и затолкали в повозку. Туда же забрались два пахолика и уселись по обе стороны от него.

Гетман простился с Рудским, сел на коня и покинул монастырь. Его рота снялась с ночёвки ещё раньше, на заре, и ушла на юг, на Можайскую дорогу, по которой двигалось основное его войско.

На последней ночной стоянке перед Смоленском его догнал поручик Невядовский. Он доставил к нему Шуйских из крепости Белой. Дмитрия, Ивана и Екатерину он привёз к Жолкевскому в той же самой, не по сезону, одежде, в какой их взяли со двора вместе с комнатной девкой и двумя холопами. Екатерину с девкой поместили в отдельной избе, а Ивана и Дмитрия отвели к Василию.

– А-а, и вы здесь, – равнодушно встретил тот братьев, когда пахолики втолкнули их к нему в избу.

Дмитрий и Иван не видели Василия уже два месяца и были поражены его истощённым видом. Перед ними был совершенно другой человек. Не тот, своевольный и раздражительный, каким они знали его. Перед ними был аскетический старец с седой бородой и скорбным, осмысленным взглядом. И он, этот старец, обнял их, по-отечески приласкал.

Несмотря на частые стычки, братья были всё-таки дружны.

Иван не выдержал этого и расплакался. По натуре мягкий и податливый, он был слишком молод для такого испытания, в какое угодили они.

– Куда нас везут?! – спросил он Василия и всхлипнул. – Никто ничего не говорит! Вон Дмитрий заикнулся было, так его плёткой, плёткой!..

– К королю, под Смоленск, – ответил Василий. – Выдали нас бояре, выдали!.. Федька Мстиславский с Кривым Михалкой! Сын его, гадёныш Ванька, всё крутится подле гетмана!

– Удавил бы раньше, так не сидел бы тут! – бросил ему в лицо упрёк Дмитрий.

– И это говоришь ты?! – вскипел Василий.

У него мгновенно исчезла вялость и под маской схимника проступил всё тот же вспыльчивый и злобный характер.

– Кто положил войско?! Такое войско, такое войско! – схватился он за голову, сдёрнул с неё шапку и ударил ею об пол. – Не смей при мне так больше говорить! Не смей! Бездарь!.. Я последнюю копейку заложил! Против Бога пошёл! Троицу разорил, только бы достать денег! А ты, ты!.. – не находя слов, захлебнулся он, и по лицу у него потекли слёзы.

На шум в избу заглянули караульные и подозрительно оглядели Шуйских.

Дмитрий наорал на них, выпихнул из избы и запер дверь на засов.

– Василий, Дмитрий, не надо! Прошу вас, не надо! – умоляюще заговорил Иван. – Тому делу не поможешь! Что о нём толковать?!

Василий отошёл от них, упал на лавку и беспомощно уронил руки.

Когда страсти улеглись, Дмитрий присел рядом с ним, сухим, трескучим горлом выдавил:

– Что делать-то? Они ведь и Екатерину забрали. Повязали, кругом повязали!.. Бросила земля Шуйских!

– Не земля! – с надрывом вырвалось у Василия. – Изменою холопов я наказан!..

В дверь кто-то забарабанил. Иван отодвинул засов.

В избушку вошёл дворецкий Савка с холопами и поставил на стол небогатый ужин:

– Гетман послал от себя.

– Почему бедно? – спросил Иван.

– Так, сказывают, и пан гетман живёт. Время-де военное, оттого и скудость великая.

* * *

К Смоленску Жолкевский подошёл тридцатого октября. У стана Дорогостайского его встретили гусары и пятигорцы, так же как и послов из Москвы: отсалютовали пушки, пропели трубы, отгремел барабанный бой.

– Как паны-то веселятся, – с укоризной в голосе сказал Бестужев, наблюдая вместе с Тухачевским за пышной церемонией.

– Пока тут паны, те грамоты, что дал король, не в грамоту. Он против своих не пойдёт, – напомнил Яков их старый разговор на эту тему.

– А зачем давал?

– Так крепче. Получил – стало быть, за него. А то неведомо куда твоя голова повернёт.

Васька даже подпрыгнул в седле от восторга:

– Ну и башка же у тебя, Яков!

– Я зря служил, что ли, при Валуеве-то!

– Глянь – Шуйские! – вдруг вырвалось у Бестужева.

Шуйских везли на простых крестьянских телегах, следом за каретой гетмана. На первой телеге сидел Василий. На второй же тряслись Дмитрий с Екатериной. Затем шла подвода с Иваном, на которую пристроились дворовые холопы.

В поношенном засаленном кафтане и шляпе с пером, с неживым, воскового цвета лицом, словно намалёванным на аляповатом лубке, Василий был похож на обычного мелкопоместного шляхтича, по пьянке помятого где-то в корчме…

И Яков оторопело уставился на него, открыв рот: такого он не мог себе даже представить. Да, он слышал, как поступили с Шуйскими. Увидеть же царя в таком жалком виде он не ожидал. И ему стало как-то не по себе, стыдно, оттого что сейчас происходило перед его глазами: и за себя, и за землю…

– Поехали! – машинально кинул он приятелю, тронул коня и двинулся вдоль дороги, не сводя глаз с телеги царя, за которой его как будто тянул какой-то магнит.

За службу в Москве он не раз видел царя, великого князя Василия Шуйского: его пышные выходы в Чудов монастырь и к Троице. Царь был всегда в окружении бояр, окольничих и стольников, несметного числа стрельцов. Помнил он и трепет людей от одного его взгляда и слова… Где же всё это?! И кто сидит сейчас в телеге?!

Мысли Якова, не находя ни в чём опоры, расползались, как ноги у коровы на льду, беспомощно забивали одна другую…

Подле Троицкого монастыря, стоявшего на берегу Кловки, гетмана встретил королевский полк. Тут же стояли роты гусар канцлера и пятигорцы Потоцкого. Для парадного строя Дорогостайский даже снял с шанцев жолнеров и пушкарей.

Яков с трудом дотянул до конца неуёмного торжества, увидел, как за Шуйскими захлопнулись ворота обители, вперил отсутствующий взгляд в монастырскую стену и так замер, сидя на коне.

Слишком много тяжких испытаний навалилось на него за последнее время. Устойчивый и понятный мир, где у него была семья, родные, близкие, где он служил великому московскому государю, рухнул, и его обломки ударили по нему и что-то сломали внутри у него…

– Яков, поедем, – не выдержал его молчания Васька. – Ничего не поделаешь, жить-то надо, – потерянно выдавил он сизыми от холода губами; он уже изрядно продрог, но не решался нарушить молчание своего друга.

Они тронули коней и шагом двинулись к себе в стан.

Стояла холодная промозглая непогода. По дороге ветер гонял опавшую листву, перемешивал и сбивал её в кучи. Голый, словно обглоданный, осенний лес выглядел омерзительно. Остро пахло сыростью и гнилью. И от всего этого на душе у Якова было темно и пусто.

* * *

Такого наплыва сенаторов и придворных Троицкий монастырь не видел даже на приёме королём московских послов. В большой трапезной палате все с нетерпением ожидали появления Василия Шуйского, чтобы посмотреть на него, на пленного московского царя.

В палате стоял приглушённый говор. Под её сводами летали смешки и вздохи, похожие на лепет…

Придворные разбились по кучкам, завели беседы…

Всех ближе к трону стоял Яков Потоцкий. Здесь же был и Лев Сапега, тоже недалеко от короля.

Но вот наконец-то распахнулись двери палаты.

Все сразу замолчали и уставились туда, на дверь, как будто ждали чуда или явления второго.

А в неё, в дверь, неширокую, уже изрядно потрёпанную, первым вошёл Жолкевский. За ним вошёл его секретарь Викентий Крукеницкий. Далее два пажа сопровождали Василия Шуйского. Шествие замыкали Дмитрий и Иван Шуйские, и тоже в окружении пажей.

Вся процессия была обставлена так, будто на приём к королю явился великий государь со своим ближним окружением. Хотя всё та же высокая шапка и поношенный белый кафтан на Василии невольно отдавали фальшью. Одежда Дмитрия и Ивана тоже не вязалась с торжественностью момента. И от этого они, Шуйские, шли, конфузились и не глядели по сторонам.

Жолкевский прошёл вперёд и поклонился Сигизмунду. Затем, приняв позу оратора, он объявил: «Пресветлейший и милостивейший государь! Я здесь, чтобы вручить торжественно труд доблестного королевского войска: трофеи и ключи Кремля! Твои полки стоят в Москве, ждут нового царя, королевича Владислава! Великий день сегодня: для короля, для войска, Польши, для всех нас!..»

Он говорил недолго – вступительную речь. Всё остальное он позволил сказать своему секретарю Крукеницкому.

Речь того была красочной. Она напомнила им всем, исстрадавшимся величием, что недавно, так же как сейчас стоит здесь московский царь, к королю выводили австрийского эрцгерцога Максимилиана. Одет неволей тот был тоже в польский кафтан, не лучшего покроя… И вот сейчас гетман передаёт в милостивые руки его величества и сенаторов самый главный трофей московского похода…

– Теперь у тебя в руках смотритель Москвы и полководец всей земли! – поклонился он Сигизмунду и показал сначала на Ивана, затем на Дмитрия. Он сделал паузу, и широким жестом представил Василия: – И царь всея Руси!

Пажи подступили с двух сторон к Василию Шуйскому и двинулись было с ним к трону…

Но Потоцкий сделал шаг вперёд и загородил Шуйскому дорогу.

Затем он обратился к Шуйскому по-русски, заговорил с акцентом, цедя слова, всё делая намеренно.

– Государь и великий князь Василий Иванович, перед тобой король великой Польши! Честь сана короля гласит, чтоб ты поклон отбил ему: как делают холопы на Руси у вас!

Василий не ожидал этого и непроизвольно дёрнул плечами, словно противился всему, что происходило сейчас здесь.

Да, он понимал, что рано или поздно наступит вот такой момент, ожидал его и хорохорился, взвинчивал в своём сердце злобу на бояр, выдавших его, переносил её на Сигизмунда. Тот всячески стремился свалить его с царства и давно уже превратился в личного врага. И вот теперь этот враг был перед ним… Что сказать ему? Да и кто же он сам-то сейчас? Без власти, без силы, без земли? Пленник, инок или холоп?.. Что может он? Как ответить, задеть за живое вот этого короля? Достать на той вершине, на которую тот взгромоздился? Показать всю тщету его минутного триумфа?.. В голове не было страха: он был в сердце, это оно дрожало…

– Московскому царю зазорно стоять перед тобой! – начал он, глядя прямо в лицо Сигизмунду. – Тем паче первым бить поклон! Ведь не был он твоим холопом!..

По рядам сенаторов и придворных прокатился говорок.

– Наказан я изменой подлецов, а не тобой, потомок дома Вазов!

Он заметил, как напрягся Сигизмунд, которому толмач быстро переводил его слова, шепча на ухо. И это подстегнуло его, он догадался, что пронял короля.

– Не раз с Москвы вас упрекали, литовских, шведских, польских королей, что незаконно владеете отчиной русских князей!

В кучке сенаторов, что толпились поодаль от трона, зашаркали подошвы, как будто зашипели.

А он не заметил, как снова рядом появился Жолкевский, отстранил в сторону своего секретаря, опять вышел вперёд.

И всё то же: он, гетман, был умён, логичен.

– Василий, ведь ты сражение проиграл! И Владиславу поклонился твой же народ! Ты утомил его, и он тебя ссадил!..

Василия разозлило это хладнокровие и выдержка Жолкевского, его лицемерие в московских делах. Он хотел было резко ответить ему…

Но Сигизмунд оправился от замешательства, засмеялся, затем натянуто и громко объявил:

– Уведите Шуйского Василия! Наберите для него холопов! Величать и холить, как бывшего московского царя!

Заключительная часть зрелища была наскоро свёрнута. Шуйских вывели из палаты так же парадно, как и вводили, и опять посадили по монастырским кельям.

* * *

Следующая встреча сенаторов с послами Боярской думы проходила уже в присутствии Жолкевского. И снова канцлер повторил послам всё те же условия короля.

Филарет и Голицын, резко отвергая их, насели теперь уже и на Жолкевского: вот он, виновник всех недоразумений…

– Ты клялся ещё Валуеву и Елецкому под Царёвым Займищем, как-де Владиславу смольняне поцелуют крест, так и отойдёт, мол, король от крепости!

– Ну и что?

– А то, что это на Москве писано твоей рукой!..

Но Жолкевский спокойно уклонялся от прямого ответа. Затем он стал даже распекать послов:

– Вы сами же Борису крест целовали, и многие изменили! Димитрия признали, в верности клялись! И всё равно убили! Послов короля и пана воеводу с его дочкой, женой государя вашего, ограбили! Затем, изменив, и Шуйских свели!.. А королевич мал! Как отдать его вам?!

– Вон ты, пан Станислав, как тут заговорил-то! – завёлся Филарет. – Не слышали мы от тебя такого на Москве! Такого-то вот!..

– И с Шуйским тоже своровал! – бросил Голицын обвинение в лицо гетману. – В этом договоре ты же писал: людишек из Москвы не вывозить?! – потряс он в руке грамоту перед гетманом, как какую-то тряпку: мол, что стоит теперь твоя подпись…

– Почему Василий здесь?! – с вызовом спросил Филарет гетмана.

– Я Шуйских спас от вас же, от бояр! – повысил голос и Жолкевский. – Вы сами же боялись, что снимет он клобук! Не так ли, господа?!

– Кто говорил тебе, что мы из пострижения хотим его вернуть? Хм! – удивлённо хмыкнул Филарет.

– Господа, господа, прошу, спокойнее! – стал унимать сцепившихся спорщиков Сапега.

Он поднялся с лавки и подошёл к Жолкевскому, чтобы поддержать его.

А Филарет не отставал от гетмана, с едкой усмешкой всё выговаривал ему:

– Шуйского ещё не знаешь ты! Сломать его пытались не такие молодцы!..

– Отче, ближе к делу! – заторопился Голицын, увидев на его лице красные пятна; он испугался, что тот, чего доброго, наговорит ещё что-нибудь гетману. А это сейчас было очень нежелательно. – Лев Иванович, ты сам бывал в послах и знаешь, можно ли сверх наказа делать что-либо? – спросил он канцлера.

Он сообразил, что они с Филаретом слишком круто взяли в оборот гетмана.

– Василий Васильевич, я тебе всё сказал, другого сказать не могу! – ответил Сапега.

– Послать гонца на Москву надо бы, – тихим голосом предложил Сукин.

– Да, да! – ухватился за это Филарет. – До патриарха, до Боярской думы! Пусть на то советом земли дадут нам волю! И если решат присягнуть королю, то куда мы-то денемся? Да и Шеин тоже!..

В тот день послы обвинили в измене слова сенаторов и уехали от Сапеги ни с чем.

А Шуйских через две недели отправили в Могилёв, затем дальше, вглубь Посполитой.

* * *

На День архангела Михаила послы приехали в Борисоглебский монастырь теперь уже на встречу с гетманом. В тёмной и мрачной трапезной, где ровно год назад был осуждён на смерть бедный ротмистр Модзелевский, их встретило собрание рыцарей вместе с Жолкевским, который восседал в том же своём председательском кресле.

Такое сборище они видели только на приёме у короля при объявлении его милостивой воли на царство королевича. Сейчас это ничего хорошего им не сулило. Им никто не предложил даже сесть. Писарь вывел их на середину палаты, и они так и простояли перед гетманом, под взглядами самодовольно взиравших на них со всех сторон рыцарей.

– Господа, добейтесь от Шеина, чтобы он согласился впустить польское войско за стены крепости…

Голос у Жолкевского, сухой и трескучий, был спокойным. Да, гетман окончательно прояснил всё, не оставил никаких сомнений о намерениях Сигизмунда.

– Королю стыдно отступать от Смоленска, не взяв его!.. Ох, господа, господа! – предстал он перед послами как старый добрый друг и даже улыбнулся им своей располагающей улыбкой.

– Шеин не послушает нас до грамоты от Боярской думы и патриарха, – повторил всё то же Голицын и стал рассеянно копаться в своей густой бороде.

Он условился с Филаретом: тянуть время до ответа из Москвы.

Жолкевский резко бросил послам:

– От вас зависит судьба защитников! Король не уйдёт отсюда просто так!

Когда он вернулся под Смоленск, то канцлер сообщил ему о письме королевы. Лев Сапега получил его вскоре после того, как посоветовал Сигизмунду отложить осаду, дескать, бог с ней, а Владислава отпустить на Москву. Письмо было написано в категорическом тоне. Констанция заклинала его как канцлера не давать такого совета королю. Напротив, он должен настаивать на продолжении осады. Здесь речь идёт о чести не только королевской, но и всего войска, писала она.

Она, дочь австрийского эрцгерцога, была вся в отца, высокомерная и властная. Заменив подле Сигизмунда свою рано умершую сестру, она повела себя как настоящая королева. Волевая, она подавляла во всём мужа, вмешивалась в государственные дела и жёстко стояла на своём.

А он, её муж, король Сигизмунд, скучал под польской короной. И в часы досуга он частенько вспоминал своего отца, шведского короля Юхана III. Тот тяготился тоже шведской короной и мечтал, что когда-нибудь поселится где-нибудь в Америке, на ферме. И там он будет добывать трудом свой хлеб, встречать в поле рассвет очередного дня, купаться в жаркий полдень в какой-нибудь заросшей камышом реке… Но он отлично осознавал и то, что ему никогда не дадут сделать это и он умрёт под тяжёлой и холодной королевской короной…

Выслушав канцлера, Жолкевский принял сторону королевы. Да, теперь некуда было деваться: за осадой крепости следили все монархи Европы, доносили в Рим обо всём иезуиты…

– Станислав Станиславич, ты всё сказал? – спросил Голицын его; он всё так же невозмутимо продолжал копаться в своей бороде, показывая этим, что с ним лучше не говорить вот таким тоном. – Отпусти: с митрополитом, с духовными совет держать будем. А?! – посмотрел он на него с простоватым выражением на лице.

– Идите, – угрюмо сказал Жолкевский.

«Нахал, и к тому же неглуп, очень неглуп!» – мелькнуло у него.

С такими у него, у Станислава, не складывался обычно диалог. Он сразу же чувствовал с их стороны глухое сопротивление.

– И помните – секира лежит под корнем! Король возьмёт Смоленск, но медлит из уважения к моему ходатайству!

* * *

Вечером этого же дня в палатке у митрополита собрались все посольские, бывшие при разговоре у гетмана.

– Егорка, сбегай до соседей, кликни игумена и протоиерея, – велел Филарет холопу.

Кряхтя по-стариковски, он сел на лежанке. У него болели все кости и раскалывалась голова. Жар лекарь сбил, и ему сейчас лежать бы да лежать, но государево дело не терпит. Князь Василий не беспокоил бы по малой беде.

Пришли Барятинский и Глебов, игумен Иона и протоиерей Кирилл. В палатке стало душно от тесно набившихся в неё людей, а они всё подходили…

Голицын рассказал собравшимся о последнем разговоре с сенаторами и ультиматуме Жолкевского.

– Василий Васильевич, Христом Богом заклинаю быть твёрдым на слове! – взмолился Филарет. – То ж не только на царство, а и на веру, на церковь наступить удумал король!

От волнения он зашёлся кашлем, прохрипел: «Изуитскими окружил себя… Кха, кха!.. Изуитскими, кха!..»

И тут же в палатку быстро вошёл лекарь с холопами. Филарета напоили смородиновым отваром. Он задышал реже, легче, спокойнее, извиняющимся голосом промолвил: «Как сия хворь-то доняла».

– Ладно, иди, иди! – хмуро выпроводил он лекаря, недовольный сам же своей слабостью. – Давайте дальше.

– Гонца на Москву бы надо, – напомнил всем Головин.

– Король препятствия чинит, – заворчал Барятинский. – Без подорожной отловят на гетманских заставах. Да, да! Как пить дать!..

– Не только гонца, но и по вестям, – начал Авраамий. – Донести патриарху, собору и думным, что тут делается. Раз гетман в обман, то и нам сам Бог велел в обман, – поднял он глаза на Филарета.

– Вот ты, Авраамий, и возьми эту ношу на себя! – попросил Филарет его. – И ты, Иона, тоже! Дойдите до Гермогена: поразмыслите, как неправду гетманскую порушить! Скажите, гетман-де здорово своровал на кресте!.. Кха-кха!..

– То дело дальнее, а завтра ответ держать! – с чего-то забеспокоился Мезецкий, непохожий сам на себя последнее время; он выглядел унылым даже здесь, в палатке митрополита, среди своих.

– Какой ответ, Данило Иванович?! – воскликнул Филарет, чувствуя, что снова пошёл жар и под рясой противно высыпала испарина. – Кха-кха!..

– Служилых собрать, торговых, всех посольских! – предложил Луговской. – Спросить совета: как земля решать будет!

– Добрый совет, Томило! – поддержал его Филарет, чтобы покончить с этим делом, изнемогая под потной рясой.

– На том и решим, – согласился Голицын, тоже усталый и не расположенный в этот день, после стычки у гетмана, к долгим разговорам.

Филарет перекрестил всех: «С богом, сыны мои!»

– Василий Васильевич, ты остался бы, – попросил он Голицына. – Разговор у меня к тебе… И ты, Томило, задержись.

Посольские вышли из палатки митрополита.

– Не ладили мы с тобой на Москве, князь Василий, раздорно жили, – печально начал было Филарет, как снова зашёлся кашлем… Оправившись, он просипел осевшим голосом: – Ты уж прости меня! Кха-кха!.. Если недоброе что между нами было. Стары мы петушиться по-мелкому, стары… Если отстоим землю, веру и царство, всё простится нам от Бога, всё!

– Славно говоришь! – отозвался Голицын. – А про раздор-то – пустое, забудь! – дёрнул он руками, как бы в порыве обнять его, и тут же застеснялся этого.

И Филарет заметил, как у него повлажнели глаза. Он облегчённо вздохнул и в изнеможении откинулся на лежанку. Затем он спохватился: «А где Сукин?.. И Сыдавный Васильев?»

Только теперь вспомнил он, что тех не было в палатке.

– За поместьицами ударились – к королю! И Данило с ними! Знать бы тебе то, – с чувством, сумрачно сказал Голицын. – Ты не очень раскрывайся при них-то. Донесут, Сапеге донесут!

– Ну и ну! – протянул Филарет. – И Авраамий что-то затемнил… А вот мы проверим, сейчас проверим. Егорка! – позвал он холопа, который сидел у очага. – Сбегай за Сукиным!

– Я пойду, Фёдор Никитич. А ты не залёживайся. Негоже в такую пору скорбеть, – поднялся Голицын с лавки, распрямил свою нескладную и плотную фигуру.

– Бог в помощь тебе! – перекрестил его Филарет и подмигнул ему: мол, держись, старина…

Голицын ушёл. Вскоре в палатке объявился Сукин.

– Василий Борисович, я что к тебе-то… За советом. У меня Татьяна с зятем в Тобольске, – сообщил ему Филарет. – Вот Иван-то и отписывает, что очень худо ей там. Ты Кучума бил, Тюмень ставил. Это же рядом. Как там? – заглянул он ему в глаза, слегка прищурившись.

– Ох, и не говори! Мороз лютый! Холода долгие!

– Ой-ой! – горестно покачал головой Филарет. – Она же слаба! Дыханием мучится!

– Да ты не сокрушайся: всё образуется. Не век же им там быть?

– Дай Бог, дай Бог!.. Ты заходи, а то как-то всё в сторонке. Поведаешь о той землице. Уж больно отдалена.

– Да-а! Путь неближний, скверна, волчья дорога… Данило-то Чулков от меня ещё дальше пошёл, за Тюмень. Тобольск ставить на Чингизовом городке! – загорелись у Сукина глаза от воспоминаний о когда-то, в молодые годы, проведённых походах в неведомую землю.

Слушая его, Филарет переглянулся с Луговским, заметил, что тот понял его намерение.

* * *

Общую сходку в посольском стане собрали накануне Филиппова заговенья. Приехали на неё и Яков с Васькой. К служилым вышел Голицын, с ним вышли Мезецкий, Захарий Ляпунов и Борис Пушкин. Последний был ещё совсем молод, чувствовал себя неуверенно рядом с седовласым Голицыным и старался не вылезать вперёд.

– То дальний сродник Гаврилы Григорьевича Пушкина. Глянь, зелен, а уже в послах! – сказал Яков приятелю, с какой-то злобой в голосе.

– Тише ты, – зашипел на него Васька. – Бояре услышат…

Голицын объяснил служилым, зачем он собрал их, чего добиваются от них, послов, король с канцлером. Затем он попросил у них совета: как быть, если король возьмёт приступом Смоленск. Не будут ли они, послы, от патриарха, бояр и всех людей Московского государства в проклятии. А гонца-де они, король с послами, никак не уговорятся определить на Москву: спросить благословение патриарха и бояр на сдачу крепости…

– И то выносим на ваш суд! – зычно бросил в толпу воинов Захарий, услужливо помогая в конце речи князю Василию.

Служилые заволновались, стали препираться, наконец выпихнули вперёд стрелецкого голову Ивана Козлова.

– Господа послы! – поклонился тот всем. – От московских служилых и смольнян говорю я! Нечестью будет помнить нас земля Русская, если отдадим Смоленск! Да и отдать не в силах! – повысил он голос. – Раньше не слушал нас Шеин, а ныне и подавно! Ратуем же за то, чтобы стоял он против воли короля, если тот порушил договор всей земли! И были бы в крепости наши жёны и дети, и тогда бы на том стояли!.. Лучше погибнуть им, чем быть ляхам в Смоленске!..

– Легко говорить – погибнуть, – пробормотал Васька.

– Пускай, – безучастно произнёс Яков, тупо созерцая эту возню на сходке.

– Да тебе-то что?.. У тебя уже все померли… – начал было Васька и осёкся на полуслове от недоброго взгляда сотника… «Тю, совсем шальной!»

За последнее время он подметил эту разительную перемену в приятеле и стал даже побаиваться его: вдруг возьмёт и врежет между глаз. С него станет…

– На Москву надо идти, – сказал Яков. – Нечего тут более сидеть.

– А как?!

– Как пришли – так и уйдём! – гневно заявил Яков, как будто доказывал кому-то, что это в его воле.

Васька же для себя уже решил, что останется под королём, и колебался, когда сказать об этом Якову, мучился, что бросает его.

– Не поеду я никуда, – отвёл он в сторону глаза. – Тут останусь… Ты казак вольный. Куда хочешь – туда скачешь. А я при своих. Мамку с сеструхой в крепости как бросить? Сам посуди, я же в помощь им. Вот соли на днях передал, толокно то же. Не-е, Яков, я тут, тут! – твёрдо сказал он.

* * *

По посольскому стану поползли тревожные слухи. Они разъедали и без того шаткую веру в общее дело всей земли. Сапега-де, судачили, всё-таки добился своего – разбил посольство… И палаточный городок к началу декабря стал пустеть. По десятку, по два его покидали мелкие служилые, недовольные посольством и жизнью в глухом, холодном, безлюдном месте, где по ночам воют волки, подходя к самым палаткам.

На зов Филарета, обеспокоенного развалом посольства, в его палатку явились Мезецкий, Сукин и архимандрит Евфимий.

– А где Авраамий? – скользнул взглядом по ним Голицын.

– Хвор, сказывают!..

– Хм!

– Почему отъезжать собрались? – строго спросил Филарет служилых. – Кто давал клятву на Москве: не отступать от земли?!

– Государь послал! Как! Ослушаться? – заносчиво вскинул вверх бороду Сукин. – Я государю служу, а не земле! – заявил он. – Домой, на Москву, Сапега послал. Кончено-де, сказал, мое послование! Владислав на царстве! Что ещё-то надо?!

– На каком таком царстве?! Подумай хорошенько! – вытаращился на него Голицын.

– Посольство ещё и не начиналось! – занервничал Филарет. – Дело-то наше ещё впереди!

Сукин скептически пожал плечами: мол, кто как считает.

– О каком деле ты говоришь? – возразил Мезецкий Филарету. – Какое так называемое наше дело, когда в Кремле стоит Гонсевский? Тут, тут… И не знаешь, голова идёт кругом! И что делать-то! Вот ты, – обратился он к нему, – и скажи: зачем мы торчим тут? Что – зовём королевича на царство? Когда поляк-то – в Кремле стоит! Ха-ха-ха!.. Король кого захочет – того и посадит! Или сам сядет! И не мы будем тому виной! Не мы!..

– Чистеньким хочешь быть?! – с сарказмом вырвалось у Голицына. – Ишь, как Гермоген заговорил! Хм-хм!.. Чистеньким, блаженненьким, вон – царь Фёдор только был! И что из того вышло? Бориска на нём сидел, Бориска!.. Вот так-то оно всегда! – сжал он кулачки от одного лишь воспоминания о Годунове…

В палатку вошёл Яков Барятинский. За ним вошли Томило Луговской и Борис Пушкин, обеспокоенные громкими криками, доносившимися из палатки.

Филарет молча кивнул им головой на лавку, дескать, садитесь, раз пришли, слушайте.

– Подписались за короля – за поместьица! – с возмущением выкрикнул Голицын. – Сапегина, Сапегина работа! Ух ты! Довёл-таки!.. Данило Иванович, одумайся! И ты, Василий Борисович! – обратился он к Мезецкому и Сукину. – Как людям-то смотреть в глаза будете, когда вернётесь в Москву?!

– Евфимий, ну келарь-то получил, много вотчинных грамоток получил от Сигизмунда! Богомолец он его теперь! – с ядовитой насмешкой произнёс Филарет, вспомнив, что Авраамий поднёс королю самые богатые дары. А теперь вот стало известно, что он бил королю челом о старинных вотчинах Троицы и выпросил грамоту на сбор монахами пятенной пошлины [67]на конских торгах в Москве. И почему-то он умолчал об этом от посольских, хотя слух дошёл уже до них – из того же стана короля. – А ты-то! Зачем на него-то глядишь?!

– Не так, Филарет, не так говоришь! Нет у келаря худого умысла! – стал оправдываться архимандрит и в то же время выгораживать Палицына. – Верно Авраамий говорил-то, что мимо дела наше посольство!..

В палатке на несколько секунд повисла тишина.

– Не уезжайте!.. Прошу вас, – глухо выдавил Голицын и стиснул зубы.

Нелегко было князю Василию такое, не кланялся он никому в жизни, а вот приходится.

– Это ваше последнее слово? – спросил Филарет посольских; он ещё надеялся, что те одумаются.

Сукин и архимандрит красноречиво промолчали, не поднимая на него глаз.

Голицын встал, давая понять, что разговор, пустой, нервный, закончен.

Мезецкий, Сукин и Евфимий вышли из палатки митрополита.

В палатке стало так тихо, как будто здесь кто-то умер и покойника только-только вынесли.

Филарет мельком заметил, что Луговской и Пушкин замерли, сидят как в думе. На юношески гладком лице стольника полыхали красные пятна. Ему было стыдно за этот раздор, разруху того важного значительного дела, в котором он участвовал и гордился этим. Луговской же слегка кашлянул простуженным горлом, крякнул по-домашнему, и в палатке все стали снова оживать.

Через три дня после Юрьева укатили из посольского стана Сукин и Сыдавный Васильев. Вслед за ними в тот же день спешно отъехал Авраамий со своим племянником Андрюшкой Палицыным. Дал тягу на Русь и Захарий Ляпунов. Из посольского стана на Москву десятками двинулись подводы: быстрее, быстрее, только бы не передумать. Служилые точно убегали от самих себя.

Ушёл на Москву и гонец с грамотой от послов. В ней Филарет и Голицын испрашивали волю Боярской думы и патриарха на сдачу крепости и приведение всех к присяге на имя короля. С гонцами отправился и королевский камергер Исаковский. Он вёз письмо от Сапеги лично Мстиславскому. Со многими другими боярскими детьми покинул лагерь короля и Яков Тухачевский.

Глава 15

Пётр Урусов

От Жолкевского, из-под Москвы, немного спустя после бегства оттуда Димитрия с Мариной и Заруцкого, ушёл в Калугу и Урусов со своими ногайцами. В конце сентября в Калуге появился и Ураз-Мухаммед. Он хотел повидать свою семью, своего старшего сына Келмаметку. Тот служил у «царика», и верно служил.

Бурба вошёл в палату к царю и толкнул вперёд молодого татарина.

– Государь, до тебя молит! Ну, пристал, как…!

Татарин поклонился Димитрию:

– Холоп твой Келмаметка челом бьёт! Государево дело за мной! – и косо глянул на атамана.

– Выйди, – велел Димитрий тому.

Бурба вышел из палаты.

Келмаметка замялся и теперь посмотрел на Михалку Бутурлина.

– Говори, – сказал Димитрий. – Это свой человек.

– Государь, изменное дело! Келмаметка не изменный! – затараторил Келмаметка.

– Говори яснее! – остановил Димитрий его поток слов; он понял, что малый действительно принёс что-то важное.

Келмаметка был невысокого роста, плотный, с едва заметными тонкими усиками. По бегающему взгляду его глаз Димитрий догадался, что он пришёл неспроста к нему.

«Метит в отцово место!.. Кто-то научил!»

– Ата толкуй: король большой государь, самый сильный! Он взял Москву! Король добрый, пойдём к нему, поклонимся! Он даст волостки! Касимов мал-мала городок! Король даст Арзамас! Тебе – Келмаметка! Моя не хочет король! Келмаметка тебе дал шерть! – поклонился Келмаметка ему, чтобы скрыть выступивший на лице пот.

И Димитрий понял, что тот боится: и его, и отца. И чтобы рассеять у малого страх, он, подбадривая, улыбнулся ему:

– Хорошо, хорошо, Келмаметка! Кто ещё на изменном деле? Бояре? Кто, кто?!

– Ата болтай мал-мала! Кому болтай – моя не знает!..

– Хорошо, Келмаметка, – подойдя к нему, покровительственно похлопал Димитрий его по плечу, почувствовал под рукой крепкое, налитое силой тело малого.

«Славного воина вырастил Урмаметка!» – подумал он.

– Теперь у меня будешь служить, – пообещал он ему. – При дворе. За верность – награжу. На Москве сяду – Касимов получишь. А сейчас иди. Мы решим, как помочь твоему отцу отстать от короля. Да держи язык-то за зубами! Дознаются – плохо будет от его ближних!..

– Келмаметка не трус! – вспыхнули красные пятна на смуглом лице малого.

И Димитрий понял, что в расчёты того не входит помогать отцу. А вот держать Келмаметку в страхе перед касимовцами, за донос на отца, этим можно.

Келмаметка ушёл.

– Государь, дай я слетаю к Урмаметке! – вырвалось у Бутурлина, и в глазах у него появился всё тот же прежний, его тёмный огонёк.

– Ладно, беги! Скажи ему, государь-де велит пожаловать на загонную потеху, – недобро усмехнулся Димитрий, чувствуя, как пьянеет от одной только мысли, что должно произойти на охоте.

Михалка выбежал из палаты вслед за Келмаметкой. На двор к Ураз-Мухаммеду в татарской слободе он явился с донцами и передал ему приглашение царя быть завтра на заре у Водяных ворот.

– Как подобает по случаю! Да прихватил бы ты своих людишек, числом не более двух! Чтобы не мешаться им среди государевых!

Ураз-Мухаммед покорно наклонил голову:

– Воля государя – как воля Аллаха!

И Михалке показалось всё же, что он догадывается о том, что ждёт его на царской охоте.

* * *

Охотники выехали к месту загона и остановились на опушке леса. Вскоре вдалеке послышались крики, надрывные вопли рожков и сухое пощёлкивание трещоток загонщиков, которые шли широким фронтом через лес. И охотники, рассыпавшись цепью на опушке, приготовились, напряжённо поглядывали на чащу. Оттуда вот-вот должны были появиться звери, судя по тому, как яростно рвались с поводков собаки, которых еле удерживали егеря.

Из леса сразу и как-то неожиданно вынырнуло с десяток оленей. А впереди, путаясь у них под ногами, высыпало стадо кабанов во главе с лобастым неповоротливым секачом.

– Пускай! – крикнул Димитрий егерям.

И собаки, спущенные с поводков, бросились с громким лаем к лесу. Олени метнулись было от них назад, затем шарахнулись от криков загонщиков и понеслись вдоль кромки леса.

Трубецкой и Плещеев разделились и устремились за ними. Димитрий и его дворовый холоп Игнашка Михнев поскакали с Ураз-Мухаммедом и его телохранителями. А Михалка пристроился к ватаге Шаховского.

На месте, на опушке, остались лишь донские казаки с Бурбой.

Почти сразу же охотники и загонщики потеряли друг друга из вида.

Шаховской с холопами отбили от стада пару оленей, стали травить их собаками, врезались в гущу леса.

Михалка тут же отстал от них, развернул жеребца в ту сторону, куда только что ушёл Димитрий с касимовским царём. И он понёсся по узкой лесной дороге, ловко увёртываясь от веток, чтобы ненароком не вышибло из седла… На них он выскочил удачно. Те, преследуя оленей, мчались вдоль реки. Михалка пустился вдогон за ними.

Телохранители хана, услышав позади топот копыт, обернулись и метнули на него тревожные взгляды. Но, узнав его, они опять повернули головы в сторону несущихся впереди во весь опор Димитрия и Ураз-Мухаммеда.

И Михалка воспользовался этим моментом: он с ходу располосовал одного телохранителя.

И тут же Игнашка сшиб с коня другого.

Димитрий оглянулся, заметил это, выхватил саблю и рубанул по голове скакавшего рядом Ураз-Мухаммеда.

Тот обмяк в седле. На него сзади мигом налетел Михалка и снёс ему саблей голову.

Они спрыгнули с коней, подхватили за руки и ноги Ураз-Мухаммеда, раскачали и бросили с обрыва в воду. Туда же спихнули и трупы его телохранителей.

– Всё, живо к ним! – приказал Димитрий Михалке. – Как закричу – бей тревогу!

Они вскочили на коней и рванули в разные стороны.

Михалка как ни в чём не бывало присоединился к загонщикам Шаховского. Вскоре послышались крики Димитрия. На охотников он вылетел впереди Игнашки: без шапки, с всклокоченными волосами и красной распаренной рожей.

– Изменил, сбежал! – выпалил он, осадив коня. – Где Бурба?! За ним, догнать! Догнать!..

Охотники и загонщики сбились в кучу, началась суматоха: за беглецом подняли донских казаков.

* * *

В царские хоромы все вернулись взвинченными. Димитрий сразу же набросился на Трубецкого и Шаховского, что те вроде бы знали об этих замыслах касимовского царя, но молчали.

– Вот и домолчались!..

– А что Урмаметка задумал, так то же в его голове! – удивился напраслине Шаховской.

– Государь, уж мы-то донесли бы до тебя! – вскричал Плещеев.

Петька нагло расхохотался ему в лицо: «Ха-ха-ха! Не верь им, государь! Они все смотрят на короля! У того прибавилось поместий! Раздаст, а им-де и не достанется!»

– Кыш, Петрушка, кыш, дурак! – замахнулся на него Плещеев.

– Не трожь! – завопил Петька. – То государю в охотку!..

В разгар перебранки в палату вошёл Бурба и остановился у порога. Не поднимая глаз на Димитрия, он сообщил: «Государь, мы нашли Урмаметку… Не сбежал он. Кто-то снёс ему башку…»

– Сыскать и донести! – раздражённо закричал Димитрий на него. – А сыщешь – приведи ко мне! Иди, атаман, делай!

Бурба покорно пробормотал что-то и вышел из палаты.

После того случая с доносом Келмаметка стал жить в холопских пристройках царского терема. О том, как было дело, он сам же и проболтался. Это быстро дошло до Урусова, и он с ясаулом выследил его, когда Келмаметка возвращался к себе тёмным осенним вечерком. Урак догнал подле самых ворот царского двора знакомую приземистую фигуру и рубанул по ней саблей.

Казаки в воротах заметили его, подняли шум. Его взяли в татарской слободе, привели к Димитрию и поставили перед ним, в палате, битком набитой татарами. В тот день-то Урак и узнал, как много недругов у него среди касимовцев и арзамасцев. Были они и среди ногайцев и едисан, а что уж говорить о черемисах и башкирах. Узнал он также, что срубил мурзу Кутулбая. Келмаметку же спас Аллах.

Возмущённые мурзы потребовали от Димитрия примерно наказать виновников всей этой истории. И тот велел высечь плетью Урусова и посадить в тюрьму вместе с его сообщниками.

Не знал Урак только, что выпустить его из тюрьмы упросила Димитрия Марина. Той же об этом как-то случайно намекнул Заруцкий, который начал плести свою, не ведомую никому паутину, пока ещё смутно чувствуя, что из этого что-то выйдет.

* * *

Урусов нагнулся под низкой притолокой двери и вышел во двор тюрьмы. Здесь он остановился и окинул взглядом городскую стену, приземистую рубленку и сторожку, чтобы не забыть это место, врезать его в сердце и в голове.

Ветер принёс из-за Оки запах зимней хвои и ещё чего-то знакомого, родного, волнующего: потянуло запахом степи, снега, свободой…

И от этих запахов и двухнедельного заточения в вонючей избе у князя закружилась голова. Он пошатнулся и невольно кивнул головой Кадырбеку, который стоял с ногайцами подле двора тюрьмы.

Ясаул тут же подскакал к нему, подвёл в поводу его любимого албанца. Передавая ему коня, он полыхнул на него огнём угольно-чёрных глаз и как будто передал вместе с ним жажду жизни и воли… Воли!..

Урусов выдохнул: «Хо!» – взлетел в седло и оглянулся назад, на тюрьму, откуда только что вышел. Лицо у него исказила злобная судорога, а в ушах снова зазвенел истеричный вопль самозваного царя: «Плетьми его, плетьми, татарского выродка!.. В тюрьму-у!»

Он мотнул головой, как заарканенный жеребец, чтобы прогнать это видение, и, давая выход накопившейся страсти, яростно ожёг нагайкой албанца, вскрикнул: «Ы-ы-х-х!»

Жеребец рванул с места в карьер и вынес его со двора тюрьмы. Вслед за князем устремились его воины.

Они миновали пару улочек и влетели во двор царского терема. Урусов соскочил на снег, бросил повод ясаулу и уверенно направился к высокому разукрашенному крыльцу.

Из-под тёмного навеса навстречу ему шагнули донские казаки и загородили дорогу: «Кто таков?»

– Пропускай, станичники! – послышался голос с гульбищ, и по лестнице быстро сбежал Бурба.

– Велено встретить и проводить, – сказал он Урусову. – Государь ждёт тебя!

Они поднялись по лестнице. Наверху хлопнула дверь, и на дворе опять стало тихо.

Ногайцы устроились у коновязей. А подле крыльца взад-вперёд снова заходили донские казаки, притопывая, чтобы не замёрзнуть.

* * *

В сенях Урусов сбросил с себя полушубок и шагнул через порог в большую, ярко освещённую палату, в которой было полно людей.

– А-а! Наш опальный! – протянул Димитрий, заметив его. – Ну, иди сюда!

Урусов встретился с ним взглядом, усилием воли подавил гнев, подошёл к столу.

Димитрий сунул кубок с вином в руки чашнику: «Подай князю!»

Приняв кубок, Урусов поднял его:

– Твоё здоровье, великий князь!

За столом вразнобой тоже закричали, поднимая кубки: «За здоровье государя Димитрия!»

Все выпили.

– Садись, князь Пётр! – показал Димитрий ему на место рядом с собой на лавке. – Садись и молчи. Я наказал, я и простил. Теперь у меня служить будешь. Если по правде – награжу… А Маметку не жалей – воровство замыслил! На Москве сяду, Касимов получишь! Царём сделаю!..

Он пьяно покачнулся на лавке, оглядел ближних. За столом рядом с Шаховским сидел Трубецкой, далее сидели братья Плещеевы, Заруцкий с атаманом Ванькой Белоголовым и два татарских мурзы. Все пили, ели, поглядывали на них: на него, на царя, и опального князя.

Он же заговорил только с ним, с Урусовым.

– Хочешь загонных, гетманских? Из-под Москвы берёг. А сейчас отдам. Поруби, потешь руку!.. Чай, застоялась в темнице без дела-то? – усмехнулся он и крикнул дворецкого: – Князь Семён!

– Слушаю, государь! – услужливо откликнулся тот.

– Вели гнать сюда пахоликов, что за сторожами! Хотя постой, не надо! Зови Сицкого! Да поживей!

Звенигородский вышел из палаты.

– Сейчас потеха будет! – громко крикнул Димитрий. – Все во двор! Сабельки прихватите!

Он поднялся с лавки, пошатываясь, двинулся к выходу из палаты. За ним потянулись гости.

– Что ещё надумал-то? – легонько подтолкнул Трубецкой в плечо Заруцкого.

– Потеху, – коротко ответил тот. – Государь у нас весёлый… Серчаешь, Дмитрий Тимофеевич?.. Ну-ну, серчай. А ты представь, что было бы, если бы ты не ушёл тогда… Молчишь? – напомнил Заруцкий Трубецкому уже который раз всё о том же, о Тушинском лагере.

– Не от казаков уходил – от Рожинского, – стал оправдываться Трубецкой почему-то именно перед ним, перед атаманом с Дона. От этого он обычно раздражался на себя и на него, но и был не в состоянии противиться сквозившей в его голосе парализующей воле…

– Не дело, князь, говоришь! – досадливо отмахнулся Заруцкий от такого, по-детски легкомысленного довода, не веря ему. – Городок-то сами мы и порушили!.. И не послы тому виной!

Он остановился, чтобы пропустить его вперёд в дверях.

– Как твой брат-то, Александр? С громким именем Меркурий! – с чего-то перешёл он на другую тему разговора.

– Убит он, – ответил Трубецкой, недоумевая, почему он вдруг вспомнил Александра. – Ещё в августе, двадцать второго дня…

– А-а! – протянул Заруцкий. – Сочувствую. Жаль – хороший был малый… Ладно, пошли, пошли!

Они спустились с теремного крыльца.

На дворе уже толпились донские казаки вокруг кучки полураздетых пахоликов.

– Ну что, воины, потешим руку? – спросил Димитрий дворян. – Князь, они твои, – сказал он Урусову. – Но прежде покажи, не ослабела ли рука за приставом.

Он сбросил с себя на снег свой тулупчик.

– Давай сначала ты, потом я!

Он подошёл к Бурбе, выдернул у него из ножен саблю и, примериваясь и разминая руку, поиграл клинком, рубанул пару раз воздух: «Эх, эх!» Крикнул: «Урусов, начинай!»

Урусов побледнел от ненависти к нему, к этому стоявшему перед ним рыхлому, с одутловатым лицом человеку. В голове у него зашумело… Но плети и сырая вонючая темница уже кое-чему научили его. Он смолчал, только вынул из ножен клинок и покорно шагнул вперёд.

Казаки схватили одного из пленников и толкнули к нему.

Путая русские и польские слова, тот что-то закричал, пронзительно, по-журавлиному, пытаясь удержаться на ногах от сильного толчка, и шатнулся в сторону Урусова. В ту же секунду ярко блеснул клинок, и пахолик тупо уткнулся лицом в снег…

В толпе, наблюдавшей за этим, одобрительно крякнули: «Вот те да!.. Это по-нашему!»

– Хорош! – сказал Димитрий, завистливо глядя на Урусова. – Да, не сломался.

Он прошёлся перед боярами и атаманами, резко повернулся на высоких каблуках, крикнул: «Давай следующего!»

Казаки вывели другого пахолика.

Стараясь повторить удар Урусова, он коротко взмахнул саблей и лишь осадил пахолику плечо.

Поляк вскрикнул и здоровой рукой зажал рану.

Он же обозлился и рубанул его ещё раз… Рубил он наотмашь, широким замахом, и снова промазал, только отхватил пахолику руку: безобразный обрубок отскочил в сторону, и на снег фонтаном брызнула кровь.

Тут же из-за его спины выступил Заруцкий и со словами: «Давай помогу, государь!» – деловито, одним махом, снёс пахолику голову.

– Крепкий попался, собака, – спокойно сказал он, кидая саблю обратно в ножны.

Димитрий холодно глянул на него, скупо выдавил:

– Спасибо, мой боярин…

На дворе стало тихо: все насторожились, ожидая неприятностей.

Он же отвернулся от Заруцкого, устало бросил ближним:

– Всё, хватит, пошли в терем.

– Куда этих-то, государь?! – крикнул Бурба, показав на пленных.

Димитрий желчно ухмыльнулся: «Отдай Урусову!.. Он любит полячков!»

Не упустил он, напомнил, что того, как и Ураз-Мухаммеда, под Смоленском в своей ставке принимал сам Сигизмунд.

– Хотя нет! – остановился он. – Зачем они ему? Сведи на Оку и посади в воду! За кормами шли – теперь пускай сами покормят рыбку!

Он повернулся и пошёл к терему, даже не заметил, как Звенигородский, догнав его, накинул ему на плечи его потрёпанный тулупчик.

* * *

Покачиваясь в седле, Урусов ехал впереди большого отряда арзамасских татар. Он возвращался из-под Коломны. Туда, против отложившегося города, занятого кормовщиками Гонсевского, он ходил по наказу «царика». На душе у него было спокойно.

«Поляки в Москве… Хм! Вот ведь как бывает», – подумал он, и на него накатило, неотступно, неотвязно: вспомнилась вся его дёрганая жизнь на Руси.

Давно, более двадцати лет назад, на улусы его отца, мурзы Ян-Арслана, пришли волжские и яикские казаки и разорили их. Тогда он не знал, не догадывался и не задумывался, чем был вызван этот погром именно улусов его отца.

В Орде Больших ногаев между мурзами уже давно шла великая рознь: расшатывался и испытывался на прочность древний закон наследования по старшинству в тюркском мире. Жестокая родовая распря между многочисленными потомками хана Мусы захлестнула улусников.

У его отца, мурзы Ян-Арслана, второго сына князя Уруса, водившего по степи тринадцать лет улусы больших ногаев, не было никаких надежд занять место своего отца: в живых было великое множество его старших двоюродных братьев, сыновей хана Тинехмата, старшего брата князя Уруса.

Началось же всё с того, что казыевцы убили у князя Уруса его сына Саты: при попытке, по воле крымского хана Казы-Гирея, загнать больших ногаев на правый берег Дона. И князь Урус, мстя за смерть сына, погромил казыевские улусы[68]. Те, в свою очередь, пошли за Волгу на больших ногаев и жестоко схватились с ними. В этом столкновении малые ногаи порубили самого князя Уруса и его старшего сына Кана. В отместку походом на казыевцев поднялись у больших ногаев даже дальние заволжские мурзы. Они настигли князя Якшисата в степях и убили его. Побили и многих его улусников. И кровавая месть надолго встала между малыми и большими ногаями.

После смерти князя Уруса власть над большими ногаями снова перешла в улусы покойного хана Тинехмата. Теперь больших ногаев по степи повёл его старший сын Урмамет и погиб через семь лет в очередной стычке с казыевцами. На его место встал его брат Тинмамет. Ему же суждено было водить ногаев всего три года. Но много сыновей было у покойного хана Тинехмата: мурзы Байтерек, Иштерек, Кучук, Шайтерек, Яштерек…

Да и не перечислить всех, кто загородил Ян-Арслану дорогу, посчитавшему, что подошла его очередь водить больших ногаев. Однако Тинехматовы крепко держали власть. И он люто возненавидел их.

Родовой обычай, раз дав осечку, сам же себя поставил на край гибели. Против Тинехматовых выступили Урусовы дети и потомки младшего из сыновей хана Исмаила – мурзы Тинбая. Не гнушаясь ничем, лишь бы сломить Тинехматовых, они сговорились с альтаульскими мурзами и Шихмаметовыми детьми, своими недавними врагами – казыевцами. Ян-Арслан схватился с родичами за власть над большими ногаями, поднялся на закон предков…

Наблюдая за этой борьбой в орде, Москва решила вмешаться. Там понимали, чем грозит Московскому государству приход к власти сына князя Уруса, её ярого врага. На ногаев натравили волжских и яикских казаков. Те погромили улусы Ян-Арслана, захватили в плен его самого и его детей. Мурзу отправили сначала в Астрахань. Затем, для надёжности, его поселили за крепкими сторожами в Казани. Сыновей же его, старшего Урака и его братьев, Зорбека и Тука, увезли в Москву.

Всего этого Урак не знал ещё тогда.

Москва же поразила молодых юртовских княжичей торговыми рядами, звоном колоколов, блеском позолоченных маковок церквей, стенами Кремля и разноцветной узорчатостью девятиглавого Покровского собора[69]. Выросшие в степях, на просторах Заволжья, они не видели в жизни ничего, кроме кочевых юрт и кибиток, и были поражены богатством и многолюдьем столицы белого царя.

В Москве их приняли с почётом, поместили на хорошие дворы, положили обильный корм. А чтобы молодым не было скучно, оставили с ними их улусных людишек.

Жили княжичи на разных дворах и вольно. Однако всегда за ними тенью следовали приставы. Подвижные степняки быстро освоились в городе, и жажда простора толкнула их за стены. Но у Ордынских ворот их остановили.

– Не велено государем! – загородили им дорогу два их дюжих пристава, гарцуя верхом на аргамаках, и тут же окликнули у ворот стрельцов, призывая их на помощь.

Урак что-то закричал, возмущаясь, стеснённый впервые в жизни…

Но его не стали даже слушать.

В тот день он словно очнулся от чар околдовавшей их столицы и понял, что он и его братья были всего лишь пленниками московского государя, который сплёл им золочёную, сытую, со всеми прихотями клетку. Да, всего лишь клетку…

Вскоре в жизни ногайских княжичей произошла перемена. Весной, на Великий день, их окрестили в православие. Из страха навлечь на себя беду они не осмелились отказаться от обряда. Крестили их в большом кремлёвском соборе, таинственным и пышным обрядом, и он заслонил их старую, неокрепшую в молодых сердцах веру.

Урак и его братья были степняками, воинами, смысл обряда не поняли и к новому Богу не чувствовали ничего, кроме любопытства. Они прошли через крещение, заметив лишь почёт и блеск вокруг себя в огромном красивом храме. Тогда-то Урак и решил, что будет первым при дворе белого царя, достигнет того, чего никогда не добьются его дядья и братья, которые дерутся, как шакалы, в улусах из-за пустого звука называться ханом нищих кочевников. И достигнет он всего вот в этом городе, где живёт и где высокие сеиты принимают его, Урака, в свою веру. Даже не в веру, это его не трогало, об этом он не задумывался, а в свой большой и богатый улус.

После него крестили Зорбека, нарекли Александром. Крещение Тука, пятого по счёту из братьев, было отложено, чтобы не наносить урон чести старшим. Обряд с Зорбеком повторился в тех же деталях, что и Урака.

И его кольнула в сердце честолюбивая мысль: почему Зорбеку такая же честь, как и ему, Ураку? Первому из сыновей Ян-Арслана!

Урусов ухмыльнулся. Он вспомнил то своё простодушное возмущение и недоумение протопопа, когда он вдруг горячо заговорил, путая татарские слова с немногими заученными русскими.

– Зачем большой сеит позорит Урака? Младший брат крестит с ним!..

Дьякон, заглушая крики княжича, повысил голос, забасил трубой: «Славим Господа Бога нашего: единого и всемогущего! Славим Иисуса Христа, Сына Божия!..»

Протопоп, скорбя о людской суете перед небом, склонил к нему голову:

– По нашему закону, православному, истинному, пристало отделять только отца честью от старшего сына на три места. А ты, сын мой, более брата своего всего на одно место. И потому честь тебе справедливо положена…

Эта обида сразу же забылась, как только его допустили к руке царя.

Молодых ногайских княжичей великий князь Фёдор Иванович принимал в царском дворце.

В Средней Золотой палате, на возвышении в три ступени, стоял трон, и там сидел человек с бледным невыразительным лицом.

А на нём, на лице, Урак зорким глазом степняка уловил надломленность азея[70], растерявшего свой хадж. Изумили же его шапка в алмазах и кафтан царя, усыпанный жемчугом.

– Подойди к царю, – услышал он голос и только теперь заметил стоявшего сбоку от трона человека с густыми, чёрными, дугой бровями и большими тёмными глазами, с незаурядной силой воли, сквозившей в них, оттуда, из темноты…

Урак догадался, что это шурин царя, Борис Годунов, правитель, и непривычное чувство зависимости сковало его. Он опустил перед ним глаза. Раскачивающейся походкой кочевника он подошёл к трону, низко поклонился и коснулся пальцами правой руки пола. Затем он поцеловал белую, увитую тёмными венами руку царя с блестевшими на ней золотыми перстнями, из которых нескромно выпирали роскошные ярко-зелёные смарагды[71].

Он отступил назад, поднял голову и чётко произнёс фразу, которую вдолбили ему в голову дьяки Дворцового приказа: «Государю и великому князю Фёдору Ивановичу, царю всея Руси и всех земель и царств, его холоп Петрушка Урусов челом бьёт, готов служить и в правде стоять!»

– Подойди, княжич, ближе, – сказал Фёдор, лёгким движением руки показал на место подле себя. – Подойди…

Урак не понял, что хочет царь, и искоса глянул на толмача. Тот негромко сказал, что-де государь велит приблизиться к нему.

Урак шагнул вперёд и встал перед царём.

Но с ним заговорил не царь, а Годунов.

– Как живёшь в нашем отечестве, княжич? Доволен ли, всего ли хватает? Говори, если что не по сердцу или не за обычай. Рады будем услужить. Нет ли обид каких от наших людей?

Толмач быстро зашептал, переводя слова Годунова.

Урак выслушал его и отрицательно мотнул головой.

– Нет, государь! Обид не имею. Обычай же мой теперь христианский. А раз служить к тебе пошёл, то и людей твоих принимать должен, как надо делу твоему, государеву!

Борис Годунов с интересом посмотрел на него. Было заметно, что его ответ понравился ему. И он быстрым взглядом окинул его фигуру, невольно отметил, что тот отличается статностью, высоким ростом и белизной кожи, несвойственными ногайцам.

Да, Годунов заметил в нём это сразу, хотя и не знал, что его мать была из рода мурзы Исупа. А в том роду полтора века назад у хана Ахмата была жена – литовская княжна. И вот теперь та литовская кровь вынырнула наружу с чего-то в нём, Ураке…

Во всём внешнем облике его, Урака, чувствовалась нерастраченная сила кочевника. Она грозила немалыми бедами Московии, если поднять её против неё.

И тут вдруг случилось непредвиденное: царь заплакал и стал креститься. Затем он слезливо заговорил, что это не он посылал разорять их улусишко и неволить его отца…

И Урак зарыскал по сторонам глазами, пытаясь сообразить, что это такое, и невольно встретился взглядом с Годуновым. Тот же снисходительно усмехнулся. И Урак понял, что то, что сейчас происходит, это ширма, фата для дурнушки, что действительным хозяином во дворце является вот этот человек, с явными чертами татарина, и что он-то и есть государево слово и дело…

– Хорошо, княжичи, мы и впредь будем заботиться о вас, как то велит честь ваша! – отпуская Урака с братьями, заверил их Годунов.

Урак был старшим и заслонил собой младших братьев. Те остались в тени и продолжали заниматься тем же, чем и прежде: выезжали охотиться на подмосковные поля и устраивали попойки на дворах и по кабакам.

Его же определили во дворец стольником. И он стал являться туда в цветном платье [72]на приёмы послов, государевы праздники и выезды на молебны. Он многое понял, когда освоился при дворце. Но не скоро открылась ему правда о погроме улусов его отца, устранившего из орды ветвь Урусовых. К тому времени в Москве на царстве уже сидел Годунов. Изменилась и судьба самого Урака. Чтобы крепче повязать его, своего первого стольника, Годунов женил его на княгине Анне, дочери Григория Васильевича Годунова, своего троюродного брата и дворецкого. Та к тому времени была уже вдовой князя Александра Шуйского, умершего при странных обстоятельствах… Княгиня Анна была молода, белотела, свежа лицом, и Урак подчинился воле царя. К тому же вдова имела богатый обширный двор в Кремле, на Спасской улице, рядом с Чудовым монастырем, отгороженный от него только одной стеной. Напротив двора, как выйдешь из ворот, тут же подле двора Фёдора Мстиславского, возвышались маковки церкви Николы Гостунского, куда ежедневно бегала его богомольная жена. Там она встречалась, чтобы посудачить и рассеять скуку, со своей бывшей золовкой, Ульяной, женой князя Ивана Михайловича Воротынского, урождённой княгиней Шуйской…

Урак тряхнул головой, отгоняя мысли об уже давно забытой жене. Вспомнил он и свои наивные надежды на московский двор. Там он всегда был чужаком. По иронии судьбы вот этот-то двор отнял у него право драться в своей орде за наследование ханством. И когда на Московское государство надвинулась смута, он почувствовал, что пришло его время. Неожиданная смерть Годунова развязала ему руки: сняла клятву, которую он давал служить ему. Приход на Москву Димитрия, его убийство, резня поляков, затем воцарение Шуйского – всё это мелькнуло перед ним в одно мгновение, никак не затронуло, не изменило его судьбу. С особенным удовольствием, теша самолюбие, посчитался он как-то с Михалкой Скопиным, когда тот заместничал было с ним из-за застолья. Он, Урак, числился в дворцовом списке как наследный царевич больших ногаев, поэтому выиграл у Михалки счётное дело: Василий Шуйский развёл их[73]… Но всё это оказалось одной лишь видимостью, обманом: не было у него ни силы, ни власти, ни положения, ни богатства.

Когда Василий Шуйский осадил в Туле Болотникова, Урак привёл по его указу туда арзамасских татар и там встретился с Зорбеком. И там же, под Тулой, они и решили уйти в Крым – просить у хана милости.

Эта мысль зрела у Урака давно. И наконец представился случай выполнить задуманное. Шуйский послал его карательным походом на отложившиеся городки. Он выжег и разграбил Крапивну, окрестные с ней сёла и ушёл с двумя сотнями татар в Азов. Вскоре там появился и Зорбек, он тоже сбежал от Шуйского. В Азове они простояли месяц.

– Ну, Урак, ты как хочешь, а я в Осторохань, к отцу. Там надёжнее. Пойдём вместе? Поможем ему сбросить Тинехматовых собак… Иштерек лижет зад московскому!

– Нет, Зорбек, дальше пойдёшь один. Я в Крым, к хану.

– Пятки лизать крымскому?

– Я никому не лизал! – гордо вскинул голову Урак и гневно посмотрел на брата. – И Селамет-Гирею не буду! И турскому!

– Хм! – ехидно хмыкнул Зорбек.

– Поди прочь! – вспылил Урак, увидев его ухмылку. – Изрублю, пёс!

– Ладно, мы ещё встретимся, расскажешь, как примет Крым!.. А кланяться – придётся! Нет силы у больших ногаев! Все топчут их! Малые и те сильнее! Дед не справился с ними! А ты?!

– Шакал!.. – взбесился Урак, понимая, что Зорбек прав и ему уже ничего не остаётся, как только таскаться по дворам: то ли пристать опять к московскому, то ли к крымскому, а может, податься в Польшу или ещё к кому-нибудь, в те же Кизылбаши – служить шаху Аббасу. Его везде примут. Воины всем нужны. И везде он будет поднимать других на войлочном ковре, но никогда и нигде не поднимут его.

В тот день Зорбек ушёл со своим отрядом из Азова в Астрахань. А Урак, поколебавшись, двинулся с ногайцами в Крым. Но до него он не дошёл. По дороге он попал в белгородские улусы Кантемира. Мурза женил его на своей юной дочери, и Урак застрял у него на целый год.

На Русь он вернулся с Джанибек-Гиреем. Калга опустошил приокские волости и поспешил с богатой добычей обратно в Крым. Урак же встретился с Ураз-Мухаммедом и остался у него зимовать в Тушинском лагере. Тот назвал его побратимом, представил «царику». И вот, когда «царик» сбежал из Тушино в Калугу, они вместе отправились под Смоленск, к королю, с посольством Стадницкого. Урак увязался за Ураз-Мухаммедом, даже не задумываясь, что из этого выйдет…

И вот сейчас он возвращался из-под Коломны с обозом саней, нагруженных шубами, кафтанами и сукном. Везли они зерно и фураж для коней, гнали скот, пахоликов и купцов для обмена на деньги.

У стен Калуги его отряд остановился.

– Тутай, это в стан! – показал Урусов на обоз. – Не трогать до моего прихода. Кадырбек, полон к государю – отдарим за пахоликов! – скривил он в усмешке рот, из-под чёрных усов блеснули зубы…

Натура взрывчатая, непостоянная бродила в нём.

Обоз с добычей повернул к татарской слободе. Урусов же с Кадырбеком погнали пленных в город.

– А-а, наш славный князь, наш верный холоп! – встретил его в палате восклицанием Димитрий; он видел из окна суету с пленными во дворе. – Отличился! Хвалю за службу!

Палата была заполнена ближними царя. Они сидели за обильным столом с возбуждёнными раскрасневшимися рожами. При появлении Урусова они замолчали, хотя только что он слышал через дверь громкие голоса шумно пьянствующих сотрапезников.

Кланяясь Димитрию, Урусов краем глаза заметил среди них Трубецкого, Алексашку Сицкого и приметную фигуру дьяка Петьки Третьякова.

– Рад служить, государь!

– Вот так бы давно! Я не сердит – старое прощаю, в милости будешь!

Димитрий подошёл к нему, по-приятельски обнял, подвёл к столу:

– Садись, князь, заслужил!

– Государь, впредь доволен будешь холопом своим, Петрушкой! – наклонил голову Урусов в знак смирения.

– Вот это иной сказ! А то чуть что не по тебе – сразу рубить башку! Ты это брось! – резко сменив тон, строго сказал Димитрий ему. – Так ты изведёшь мне всех мурз!

Довольный тем, что неробкого десятка ногайский князь стал как шёлковый, он расхохотался:

– Ха-ха-ха! А здорово ты его!.. Но Келмаметку не трогай! Мой человек! По гроб верен будет! Не то что иные! – зло погрозил он кому-то кулаком. – Знаю, в него метил!

– Не верь ему, государь! – вдруг подскочил к ним Петька, которого Урусов как-то и не заметил в тёмном углу комнаты. – Обманывает он! Эх ты – дурачок! – потряс он шутовским колпаком на голове.

Благополучно закончившаяся история с Урусовым подняла настроение Димитрию, и он мягко оттолкнул от себя шута:

– Тебя Бог наказал, а ты туда же – к людям!

– И тебя тоже – наследство отнял! И ещё накажет!..

Петька скривил гримасой рот и боязливо отскочил в сторону, опасаясь всё же угодить под его горячую руку.

– Что ты не поделил с тем мурзой – твоё дело, – сказал Димитрий Урусову, отвернувшись от шута. – Только моих не трогай. За верность же велю выпустить твоих мурзишек. Из-за тебя, глупца, всё ещё мёрзнут за караулом… Исайка! – зычно крикнул он подьячего, который торчал всегда за дверью на случай его неотложных государевых дел.

И тут же в палату вошёл неказистого вида человек с большим умным лбом, с пробором, смазанным маслом, и с подчёркнутым выражением на лице служить государю. Из-за уха у него выглядывало гусиное перо, в руках он держал справную чернильницу и лист бумаги, а в выразительно согнутой фигуре припас подобострастный поклон: «Слушаю, государь!»

– Садись пиши указ освободить Урусовых людишек, что сидят по тюрьмам!

– Государь, позволь слово молвить, – обратился к нему Трубецкой.

Димитрий недовольно поморщился:

– Говори, коли есть что!

– Не дело так! Если виноваты – наказать! Чтобы смирны были! И на память другим!

– Князь, князь! – с сарказмом протянул Димитрий. – Сейчас мне нужны татары и турки!.. Престол помогут вернуть! Наследный, Богом данный!

Он осуждающе покачал головой, недоумевая, что его советники, его ближние, не понимают этого.

– В Крым пойдёшь, – сказал он Урусову. – От меня. Помощь просить у Сеадет-Гирея. Потом – к султану, послом. По царскому указу радеть и промышлять.

– Как прикажешь, государь! – охотно ответил тот. – Рад буду голову положить за твоё дело!..

Хмель выветрился у Димитрия, и на ногах он стоял твёрдо. Скрестив на груди руки и слегка покачиваясь с носка на пятку, он постоял с отсутствующим взглядом, затем резко тряхнул кудрями и посмотрел на князей и дьяков – иронически, зло. Он снова был прежним, он снова стал самим собой. И его ближние почувствовали это, подобрались, как гончие перед травлей.

– Завтра пойдёшь со мной в поле! – приказал он Урусову. – На зайцев! Через тебя татары опять в милости. Всех выпущу. Одарю щедро, если будешь усердно служить… И вы тоже – на зайчишек! – крикнул он ближним. – Повеселимся – на славу!

Он обнял Урусова и, понизив голос, чтобы не слышно было за столом, стал изливать ему свои тайные мысли:

– Если не удастся вернуть престол, отдам всё твоим татарам. И немного будет стоить Московия за то, что не пожелала принять меня… Пока жив – в покое не оставлю! Разорю – дотла!.. В Астрахань подамся. Там буду держать двор. Так и в Крыму скажешь…

Он подтолкнул его в спину.

– Всё, князь, иди! Завтра жду! Да не опоздай, а то без тебя потравим зайчишек!

Урусов натянуто улыбнулся, поклонился ему и вышел из палаты.

Глава 16

Конец самозванца

После Юрьева дня прошло две недели. Наступил День Спиридона-солнцеворота, как сказал бы Пахомка и ещё добавил бы: «Солнце на лето – зима на мороз!»

Из постели Марина поднялась поздно, когда Димитрий уже уехал со своими ближними на охоту. Она побродила по горнице, всё ещё полусонная, затем опустилась в мягкое кресло и прикрыла глаза. По телу разлилась приятная истома, ей стало тепло и уютно.

– Государыня, что я вижу-то! – строгим голосом сказала Казановская. – Ходить надо, ходить, голубушка! Роды – не шутка! И наш любезный лекарь говорит, что тебе будет тяжелее других… Крепиться надо. Вот родишь наследника – дух-то и переведёшь.

Хотя Марина много отдыхала и хорошо спала, но всё равно сил не хватало. И она ограничивалась только выходом на гульбище[74]. Непреклонная же Казановская не давала ей подолгу нежиться в постели, нудно твердила, что это вредно и ей, и младенцу.

– Пани Барбара, милая, я ещё отдохну и тогда пойду, – вскинула Марина умоляющий взгляд на неё. – Ну, немножечко, самую чуточку подремлю, а?

– Государыня, ты же только что из постели! – развела руками Казановская. – Вон Федосеевна даже не успела прибрать! – укоризненно указала она постельнице на то, чтобы та поворачивалась живее, не оставляла соблазна царице.

– Софья, кликни-ка ещё постельниц! И чтобы мигом были тут! Что это такое?! До сих пор у государыни не убрано! – стала возмущаться она.

Камеристка Соня, маленькая белокурая немка, опрометью кинулась исполнять приказание строгой пани Казановской.

– Да позови девиц! Скажи, государыня встала, одеваться пора! Где они там?! – крикнула вдогонку ей Казановская, повысив голос, чтобы было слышно и в других горницах.

– Все уже тут! – пискнула та из-за двери, и её каблучки застучали по лестнице, что вела вниз, на первый этаж.

В спальню церемонно, одна за другой, вплыли придворные немки, из местных, из калужских; их набрали уже здесь взамен её придворных полячек.

– И попомни мое слово, государыня, у тебя будет мальчик, – заворковала Казановская, помогая подняться Марине из кресла. – Уж я-то знаю. Сколько родов видела на своём веку… Тяжело ходишь. Это он набирает силу – от тебя отнимает. Димитрию наследник будет…

Поддерживая Марину, она подвела и усадила её на бархатный стульчик перед зеркалом.

Марина посмотрела в зеркало и увидела прямо перед собой молодую женщину с бледным лицом, большими серыми глазами, а под ними – круги, одни лишь круги, тёмные, ужасные… Усталое, осунувшееся, ничего не выражающее лицо, безразличное и равнодушное ко всему…

Недовольная своим видом, она вздохнула, позволила причесать и одеть себя.

Казановская стала придирчиво следить за девушками, как те достают из больших сундуков одежду, которую привезли из Сандомирской экономии с месяц назад по просьбе Марины.

Широкое польское платье прикрыло большой живот. Поверх на Марину надели просторную телогрею, а на голову – убрус с волосником и накинули тёплую пуховую шаль.

Соня достала из сундука бархатные крошечные туфельки на низком каблучке. В восхищении от них, она опустилась перед Мариной на колени и надела на её маленькие, как у девочки, ножки.

Затем Казановская с дамами проводили Марину в соседнюю горницу. Там уже был накрыт стол с одним прибором, рядом стоял дворецкий, и тут же был придворный лекарь, немец Фридрих.

Марина прошла к столу и позавтракала в полном молчании.

– Государыня, тебе надо погулять, – первой заговорила Казановская. – Подышать воздухом. В саду. Там же сейчас прелесть, снежок…

– Государыня, прошу вас, – смиренно приложил лекарь к груди руку и просительно зашептал Казановской: – Пани Барбара, уговорите государыню погулять. Я же отвечаю головой перед царём: за неё и наследника… Прошу вас!

– Мы все отвечаем, – язвительно зашипела Казановская. – А не только вы, герр лекарь.

– О-о! Простите, пани! Я не хотел вас оскорбить, – зашептал немец. – Ваша преданность царице известна всем. Извините, если я невольно затронул ваши чувства! Прошу вас, пани!..

– Хорошо, герр Фридрих! Здоровье царицы меня волнует тоже. И не меньше вашего. Вот вы, как учёный, скажите, что с ней? Она бледна, всё время молчит, сонная какая-то. Жалуется на усталость.

– Пани Барбара, в её положении это нормально. У неё будет мальчик. Я говорил вам уже это…

– Что вы там шушукаетесь? – недовольно спросила Марина, почувствовав, что про неё как будто забыли.

– Хорошо, герр лекарь! – сердито оборвала Казановская немца. – Я выведу государыню погулять.

* * *

В этот же день, до того как встала Марина, от царского терема к городским воротам двинулась вереница всадников во главе с Димитрием, направляясь на охоту.

За ними потянулся обоз саней. На передних санях, нахохлившись, сидел Петька Кошелев. Вид у него был неважный. Последние дни ему нездоровилось: мучили припадки падучей; они сменялись приступами животного страха, какого-то непонятного. Но Димитрий всё же забрал его с собой. Петьку закутали в шубу и насильно усадили в сани.

За его санями шли сани, гружённые вином и закусками. Ещё на двух санях везли клетки с зайцами.

Димитрий поехал впереди всех. От него не отставал, как всегда, Михалка Бутурлин. Затем ехали Третьяков и Гришка Плещеев с боярскими детьми. Позади всех держался Урусов, а следом ехал Бурба и ещё донские казаки.

За городскими воротами они увидели два десятка ногайцев.

– Твои? – спросил Димитрий Урусова.

– Да, государь!

– Пусть идут сзади.

Урусов подал команду, и Кадырбек пристроил своих ногайцев за обозом.

Отряд перешёл на лёгкую рысь, они пересекли Оку и выехали в поле.

Здесь Димитрий перебрался в сани к шуту, укрылся с ним одной шубой, и кавалькада всадников пошла дальше.

Вскоре город исчез из виду.

– Атаман! – позвал Димитрий Бурбу.

– Слушаю, государь! – откликнулся тот и подскакал к его саням.

– Поворачивай назад. Дальше я пойду с татарами.

– Негоже так, государь…

– Тебе что велят! – прикрикнул на него Димитрий и остановил обоз: – Стой!

– Добро, государь! – смутившись от его резких слов, торопливо отозвался Бурба.

Он собрал донских казаков и ускакал с ними в сторону Калуги. А охотники с шумом покатили дальше.

Морозное декабрьское утро сменилось холодным пасмурным днём. За Окой было белым-белом. От заснеженных полей и сплошь осыпанного изморозью леса на путников дохнуло первозданной чистотой после грязного и тесного города.

Но Димитрий ничего этого не видел. Ему было не до того. Он прикрыл глаза и дремал, изредка всхрапывал, задавленный усталостью от вчерашней попойки.

Вокруг его саней кучно скакали его ближние, боярские дети и дворовые холопы.

Мимолётный сон вернул ему силы. На морозе он окончательно протрезвел. Очнувшись от дремоты, он почувствовал себя бодрее, сбросил шубу и подозвал к себе Урусова.

– Князь, пахоликов гонял! А зайцев-то – не разучился ли?

– Как прикажешь! – отозвался тот. – Зайцев так зайцев!

– Стой! – закричал Димитрий. – Стой!..

Обоз остановился посреди поля, за которым виднелся сосновый бор, и туда, петляя, тянулась укатанная зимняя дорога. С другой стороны дороги раскинулась большая заснеженная равнина, а за ней шли редкие берёзовые околки.

Димитрий вылез из саней и подошёл к клеткам с зайцами. Его обступили его ближние. Подъехал и Урусов.

– Давай, князь, потешься, – сказал Димитрий ему. – Первому даю потрав. Ивашка, тащи романею! – двинул он кулаком в бок дворового холопа и пихнул его к обозу. – Живо!

Ивашка метнулся к саням с вином и мигом вернулся с полной чашей.

Димитрий взял у него чашу, крикнул Урусову:

– Мурзин ты, сукин ты сын! На, пей за мое здоровье! – и сунул её обратно оробевшему холопу: – Подай ему!

Тот подхватил чашу и подскочил к Урусову.

И Урусов на мгновение встретился взглядом с круглыми от страха глазами замордованного холопа. Приняв у него чашу, он поклонился Димитрию.

– Много здоровья тебе и много лет, государь!

Он выпил вино и швырнул чашу назад в руки холопу.

– А теперь гони! – велел Димитрий. – Да не упусти до леса!

Кадырбек подал Урусову заряженное ружье.

– Пускай! – приказал Димитрий холопу.

Тот распахнул дверцу клетки и, выгоняя зайцев, зашуровал внутри палкой. Из саней выкатились два белых русака и испуганно замерли посреди людей. У обоза грянул дружный гогот охотников, прижавший зайцев к дороге.

– Давай! Дава-ай! – взвизгнул Димитрий и стал как-то странно, по-бабьи, приседать и прихлопывать ладонями по коленкам. – Гони! Гони-и!

Крики и громкий хохот разбудили Петьку. Он тоже подбежал к саням, к развесёлой, шумной ораве.

Тут по ушам резанул чей-то пронзительный свист, пружинисто подбросил вверх зайцев. Они сорвались с места, стремительно покатились по дороге, выметнулись на поле и, как повязанные невидимой нитью, понеслись рядышком в сторону леса.

Урусов полоснул нагайкой аргамака, поднял его в карьер и пустил вдогон за ними.

У саней все замерли, с азартом наблюдая за погоней.

Зайцев Урусов настиг быстро. Он круто осадил аргамака, вскинул ружье, и тишину над заснеженным полем расколол грохот выстрела. Какая-то мощная сила мгновенно сдула один из комочков. Он перевернулся и замер едва заметным белым бугорком на снегу. Другой комочек резко прянул в сторону и с ещё большей прытью покатился к лесу. Через минуту Урусов нагнал его и уложил из лука.

У обоза все возбуждённо загалдели, по кругу пошла чаша. Пили за государя, за меткие выстрелы Урусова. И никто из них не знал, что в это самое время из татарской слободы рассредоточенно, чтобы не привлекать внимания, вышли небольшими группами две сотни ногайцев и направились по дороге на Пчельню. Вслед за воинами из слободы и посада двинулись кибитки с женщинами и детьми.

Подобрав зайцев, Урусов вернулся к обозу и бросил их у ног Димитрия.

– Хвалю! Вот такой ты нужен мне! Чашу князю! – крикнул Димитрий холопам. – На, пей! – протянул он снова кубок Урусову.

И тот ещё раз выпил за здоровье великого князя.

– А теперь иди к своим. Вон как зорко глядят. Боятся, должно, за тебя. Иди, иди!

Запал веселья у него прошёл. Он вяло крикнул: «Всё, давай – поехали!» – опять завалился в сани и неопределённо показал куда-то вперёд: «Там потешимся»…

Не проехали они и версты, как он приказал снова остановиться.

Холопы вытащили из саней ковёр и раскинули его на снегу рядом с дорогой. На него полетели кубки, осетрина и окорока.

Димитрий, его ближние и боярские дети столпились подле ковра. По кругу вновь пошла чаша.

– Лей, Ивашка, лей полней! Знаешь ведь – что надо русскому человеку!..

– Федька, стервец, где моя братинка?! Тащи сюда, рожа поганая! У-у, страдник, б… сын! – замахнулся Плещеев на своего дворового…

Над обозом клубился парок от разгорячённого дыхания людей и лошадей. Пощипывал мороз, ещё сильнее раззадоривая гуляк.

– Боярин, попробуй рыбку! В городе такую не едят! А у государя знатно! Из Астрахани воевода милость шлёт!..

Михалка Бутурлин, выпив водки, подошёл к молодому боярскому сыну, у которого ещё в городе приметил отменный клинок.

– Хочешь орчаг под чалдаром: с тебеньками[75], с попоной? – предложил он ему. – Лучше не сыщешь!

– За так?!

– Не-е! Сабелька у тебя хороша. Чёрным газом крыта. И серебром. Что у моего деда была. Я сбруйку – ты сабельку. Идёт?

– На бою брал. Мила она мне.

– Оставь его, – сказал Димитрий Михалке. – Дам я тебе саблю. Лучше этой. Вернёмся – и дам. Иди сюда, на – пей!..

Михалка косо глянул на несговорчивого боярского сына, прошипев, припугнул его, отошёл к Димитрию.

Видя, что никому до него нет дела, Урусов отъехал к своим ногайцам и тихо окликнул ясаулов: «Кадырбек, Саты, Тутай, начнёте, как подам знак…»

Ногайцы подобрались. Их напряжённое состояние передалось Урусову, и он невольно вздрогнул и быстро обернулся, когда у саней раздались выстрелы…

Там же, у саней, забавлялись. От кучно столпившихся вокруг Димитрия охотников в разные стороны разбегалась зайцы, а по ним вразнобой палили подвыпившие гуляки. Над обозом повис грохот выстрелов и пьяный хохот.

Урусов тронул коня и медленно двинулся к царским саням, мысленно отсчитывая про себя выстрелы. Сухой от волнения рукой он сжимал заряженный самопал, пряча его за крупом аргамака. Внутри у него всё запело от возбуждения. Взвинчивая себя, он вспомнил все оскорбления и жестокость, что претерпел от мерзкого человека, который сейчас, в эту минуту, пьяно веселился у саней… На него волной нахлынула злоба за унижения и побои в тюрьме, и она ослепила его. Он сорвался раньше времени, перегорел от ожидания этого часа.

Дико взвизгнув, он гортанно выкрикнул: «Ы-ых-х!» – и бросил жеребца к царским саням. На всём скаку он вскинул самопал и выстрелил. Заметив, что царь только пошатнулся, он отшвырнул в сторону самопал, выхватил саблю, с ходу рубанул его и отсёк ему по плечо руку.

Димитрий молча повалился в сани, остекленевшими глазами уставившись на него, на вольного и ловкого ногайского князя, которому поверил… Единственный раз в жизни поверил кому-то…

«Он! Это же монах!.. Чёрный!» Вот он вошёл в Стародуб… Всё, всё смешалось у него в голове, обрывки из его прошлого… «Там пятница, а здесь среда, день постный! А я напился!.. Ровно, день в день! Прошло три года и семь месяцев! – непроизвольно мелькнуло у него в голове уже забытое им увлечение, его каббала, проклятые всё те же числа. – Тройка – знак мудрости, семёрку любит Бог!.. И пусто, пусто!..» – последнее вот это было в мыслях у него… И он стал быстро, быстро сжиматься, снова превращаясь в того самого Матюшку, слабого и жалкого… И видел, видел он, уже всё тот же маленький и беспомощный Матюшка, как на него летит опять клинок, блестит под солнцем поразительно знакомо, он видел этот блеск уже когда-то, блестит и летит, летит, а он уже не может двинуться… А вот и печка, и с ним его братишка!.. «И кажется, я встречусь с ним!..»

В следующее мгновение Урусов снёс ему голову и крутанулся в седле, готовый дать отпор его дворовым и боярам.

Но его опасения оказались напрасными. От саней во все стороны разбегались, вслед за зайцами, люди Димитрия. А за ними, наседая, летели ногайцы. Низкорослые, скуластые, с жёлтыми лицами, подвижные, как ртуть, они, казалось, были всюду: лезли и копошились в санях, догоняли и рубились с русскими…

К Урусову подбежали Саты и Тутай. Бросив на него настороженные взгляды, они проворно нырнули в царские сани, сдёрнули с трупа лисью шубу, вытряхнули его из кафтана, стащили с него порты и красные юфтевые сапоги. Саты отпихнул ногой отрубленную голову царя, подобрал его соболью шапку и сунул к себе за пазуху.

Урусов равнодушно посмотрел на обезображенное тело самозванца, тронул коня и шагом поехал по дороге – прочь от обоза.

Сзади же обоза, у леса, всё ещё дрались с ногайцами ближние люди и холопы Димитрия. Рядом с молодым боярским сыном, с которым только что повздорил, отбивался от татар Михалка Бутурлин. Он пьяно размахивал саблей, матерился и приговаривал: «Эх-х! Пропала сабелька!..» А за ними жался в испуге Петька Кошелев. Он плакал и выкрикивал одно и то же, навязчивое: «Я же говорил тебе, государь, не верь татарам! Обманны они, б… выродки и воры!»

* * *

После прогулки в саду, на заднем дворе царского терема, девицы увели Марину назад в горницу.

Короткий декабрьский день мелькнул и сменился долгими зимними сумерками.

Марина пообедала и, устав от ходьбы на свежем воздухе, вскоре задремала: широко и вольно раскинулась на постели.

Казановская вышла на цыпочках из горницы. Девицы, оставшиеся при Марине, взялись за рукоделие, чутко прислушиваясь к её лёгкому дыханию.

Разбудили Марину громкие крики во дворе царского терема и выстрелы, которые доносились из татарской слободы. На церкви Святой Троицы набатно ударили колокола, и так, как будто ударили по ней, под самое сердце, и она непроизвольно сжалась…

После той страшной ночи в Москве, в кремлёвских палатах, она пугалась этого звона. Тогда вот так же сначала ударили в колокол, а потом началось всё то…

– Что случилось?! – с тревогой спросила она вошедшую в светёлку пани Барбару.

– Успокойся, моя ласточка, успокойся! – защебетала та. – Сейчас всё выяснят! Что-то у татар! Повздорили, видимо, с казаками либо промеж себя! Уж какие они – все знают! В городе говорят, много их ушло сегодня из слободы. Вот и они чем-то недовольны. Димитрий вернётся – образумит! Ты же знаешь, рука-то у него тяжёлая…

Внизу завизжали дворовые девки. Сквозь этот визг пробился знакомый голос…

Марина ойкнула с чего-то и, неуклюже ворочая большим животом, метнулась на этот зов, к окну, распахнула его.

– Государыня, да что же ты делаешь-то! – бросилась к ней Казановская.

Не слушая её, Марина впилась глазами во двор.

А там, в свете факелов, носился Петька Кошелев. Размахивая руками, как ворон крыльями, он вопил, как припадочный: «Татары, татары! Изменны, выблядки! Сгубили, Димитрия сгубили!»

И там же, как-то кстати, уже суетился Заруцкий…

Марина побледнела, подхватилась, кинулась из горницы по лестнице вниз. Она выскочила во двор, как была полураздетая, увидела лежавшее в санях порубленное тело мужа и с воплем: «Иван, за что?!» – упала на руки Заруцкому.

Тот подхватил её, горячую, тяжёлую, беспомощную…

За Мариной из хором выбежала с комнатными девицами Казановская, по-бабьи заголосила: «А-а!.. Ох ты господи! А-а!.. Да разве можно так в твоём-то положении!.. А-а!.. Что же со мной-то будет, коли с тобой что случится!.. А-а!..»

Во дворе ещё громче завыли бабы и девки. Казановская с Соней приняли Марину из рук Заруцкого. Со всех сторон их окружили девицы, плача…

Но Марина оттолкнула всех от себя, сорвала с головы кокошник: копна волос рассыпалась, упала ей на лицо, жалкое и страдающее, с размазанными слезами. И она запричитала и потянула руки к Заруцкому: «Иван, умоляю, убей!.. Положи рядом с ним! Сделай милость – пронзи саблей! Умоляю, прошу!..»

Двор быстро наполнился боярскими детьми и казаками. Прискакал Трубецкой, а за ним и Шаховской. Появился и Дмитрий Черкасский. Они соскочили с коней подле Заруцкого с Мариной.

– Что делать-то?! – растерянно вырвалось у Трубецкого.

– Отлавливай татар! – закричал ему Заруцкий. – Урусова достать! Живого или мёртвого! Слышишь, князь!

– Ушёл он, ушёл! – запальчиво крикнул Черкасский. – Дозоры донесли! Ногайцев увёл! В Крым пошёл – татарский выродок!

– Догнать! – гаркнул Заруцкий. – Закрыть ворота! Из города никого не выпускать!

За всем этим, за растерянностью князей, стояло что-то странное. И он уловил это, насторожился, пока не понимая, что происходит. Интуитивно же он почувствовал перемену по тому, как легко Шаховской и Трубецкой подчинились ему. Упускать же такое было не в его характере…

– А где была охрана?! – крикнул Трубецкой, озирая двор, битком набитый казаками и челядинцами. – Бурба где?!

– Здесь я! – выступил вперёд атаман.

Заруцкий, закрывая его от Трубецкого, схватил его за грудки:

– Хотя бы одного татарина увижу в Калуге – повешу тебя на колокольне! Ты ответишь мне за царя! Почто бросил?!

Он ударил наотмашь кулаком его по лицу и грубо оттолкнул: «Пошёл вон!»

Да, он бил его, своего побратима, спасая этим от расправы тех же князей.

Бурба сплюнул сгусток крови, вскочил на коня и озлобленный выметнулся со двора. За ним последовали его казаки.

С крепостных стен пальнули пушки, подняли в сёдла всех казаков, собрали их к Заруцкому. И тот оцепил с двумя тысячами донцов татарскую слободу и отдал её им на разграбление.

В городе же, за стенами, весь вечер носились с факелами казаки Бурбы и отлавливали, как зайцев, татар. К ночи в Калуге казаки вырезали две сотни татар, обшарпали их и шарпанину растащили по таборам.

Всю ночь крепко пили воровские советники самозванца в его большой палате и думали думу: как им быть дальше, что делать с Мариной и двором государя…

А утром у покоев Марины и Казановской охраной уже стояли казаки Заруцкого. Расставил он всюду своих людей и по двору царского терема.

Так началась в Калуге жизнь без государя.

* * *

Через несколько дней к Калуге пришёл из Мещовска Сапега. Он стал лагерем в устье Угры, в Спасовом монастыре, где разбивал лагерь и раньше, и послал к стенам города Осипа Будило.

Оська вручил его послание к боярам и всему миру, в котором предлагалось вступить в переговоры о сдаче города на имя государя Владислава. Сам же он стал напрашиваться на встречу с Трубецким и Заруцким, повёл речь о том, что гетман озабочен судьбой царицы. Но его не подпустили даже близко к стенам города. Затем из-за стен города ему ответили, что Владислава признают московским царём, но Сапегу не пустят в город. Не хотят, мол, разорения от своевольства его гусар. О царице же позаботятся сами.

Когда это дошло до Марины, она ударилась в истерику.

– Барбара, сделай же что-нибудь, сделай! Опять ссылка! Я не вынесу больше этого!..

– Да не плачь ты, моя ласточка, не убивайся! Что, кто-то косо смотрит? Так казаки за тебя по-прежнему! За Димитрия стояли и за его сына будут стоять!

– Какие казаки?! – рассердилась Марина на неё. – Сапега, только Сапега! Он славный, великодушный, он поможет, выручит! – восклицала она, забыв, что не так давно сама же честила его. – Написать, немедля написать! Садись, пиши! – приказала она ей, стала нервно пощипывать свои руки…

Письмо получилось паническое, полное стенаний о смертельной опасности, которая, мол, угрожает ей.

– Найди того атамана! Ну, того, который привёл нас сюда! Найди! – буквально вытолкала она Казановскую из комнаты, чтобы та действовала.

И Казановская справилась с этим.

Стоял поздний вечер. Придворные немки Марины разошлись по домам. Забилась в свою каморку на ночь глядя и Федосеевна. В покоях царицы, полутёмных и пустых, лишь неясными тенями бродили Дениска и Мокейка. Они бодрствовали, подтапливали в хоромах печи, чтобы не застудить царицу, которую и так от волнения трясло каждый день. Да ещё Казановская, напуганная всем происходящим, пожалуй, больше чем Марина, не покидала её ни на минуту.

Казаки, стоявшие на страже у хором, узнав Бурбу, пропустили его во двор. На крыльце его встретил Мокейка и проводил до комнаты Марины. Бурба вошёл к царице, снял шапку и низко поклонился.

С большим животом, тяжело переваливаясь с боку на бок, Марина подкатилась маленькой уточкой к нему.

– Бурба, последняя надежда на тебя! Помоги! – истеричным криком вырвалось у неё, и она опёрлась на него рукой, чтобы устоять и не разрыдаться.

Атаман поддержал её, растерянно залепетал:

– Государыня! Я не раз говорил: служу тебе и Димитрию, как московским государям!»

– Дело есть, опасное, – сухо сказала Казановская.

– Молви слово, царица, что надо?! – хриплым голосом произнёс Бурба. – Исполню тотчас же – голову положу!

Казановская подошла к нему и протянула свечку с упрятанным в ней письмом.

– Атаман, вот письмо пану Сапеге. Его нужно доставить – тайно!..

Но как-то нерешительно протянула она её: она опасалась доверять и ему тоже.

– Самому-то мне не с руки: приметный я! А вот есть у меня человек – сделает, не сомневайся!

– Хорошо, атаман, – тихо вздохнула Марина. – Передай тому человеку: царица будет молиться за него… А сейчас иди. Нельзя тебе здесь долго оставаться. Дознаются, совсем некому будет помочь мне. Иди, атаман. С Богом! – перекрестила она его.

Бурба снова поклонился ей и покинул царские хоромы, не зная о том, что здесь есть зоркий глаз Заруцкого.

Мокейка донёс Заруцкому, что Бурба заходил поздно вечером в покои царицы, правда, был там недолго. И Заруцкий догадался, что Марина что-то задумала, стал узнавать, с кем Бурба встречался после того, но опоздал: посланец уже покинул стены города. Заруцкий обозлился и вызвал к себе Бурбу.

– Ты что, атаман, затеял свою игру? – строго спросил он его.

– Да, боярин, – спокойным голосом ответил тот так, как обычно когда-то говорил с Кузей, своим любимцем, убогим…

И Заруцкого задело это: как будто он был всё тот же атаман, а не боярин московского государя.

– Как был лапотным, так им и остался! – с усмешкой сказал он, стараясь больнее ударить Бурбу. – Не пошёл впрок тебе Дон! О Московии радеть надумал?.. За неё есть кому порадеть!

– Таким, как ты? Хм! – вызывающе хмыкнул Бурба.

– Да хотя бы! – самоуверенно заявил Заруцкий. – Не уймётся она, пока не взнуздаешь крепкой рукой!.. Выпустили из загона, одичала!..

– Добром надо, добром! – сказал Бурба. – И она отзовётся добром!

– Добром короли подтираются да государи! – съязвил Заруцкий.

– Иван, я за царицу стою не ради неё! Ради Расеи! Успокоения земли, а ты взнуздать удумал её!.. Хм!

– Царица – баба, слабая! Не её это ума и рук дело!

– О том, как радеешь, известно!.. Корела посадил Димитрия на Москве! А ты не Корела! – врезал Бурба правду-матку в глаза Заруцкому, зная его уязвимое место.

Заруцкий побледнел, привстал с лавки, готовый вот-вот метнуться на него… Стал страшен…

Бурба напрягся, ожидая его молниеносного броска, почувствовал, что он на грани срыва, и понял, что переборщил. Он знал его мстительный характер, знал, что не простит обиды, не стерпит. А уж силу-то набрал. Вон и Трубецкого подмял под себя… Он старался задеть Ивашку из Заруд за самое живое. И достал – здорово достал!..

Но Заруцкий с бледным лицом осел назад, на лавку… Слишком много было между ними такого, из-за чего он не мог вот так просто прикончить своего последнего оставшегося в живых куренника. Да и слишком уж самостоятельного. И у него перед глазами почему-то мелькнуло лицо Кузи, худое, не от мира сего. Того самого Кузи, над которым постоянно дрожал Бурба… Давно уже нет в живых убогого. А вот почему-то из головы он так и не уходит, как многие, обычные.

– Иди, атаман, иди от греха подальше! – прохрипел Заруцкий. – Уходи! – взметнул он на него бешеные глаза, подёрнутые тёмной зеленью, ну совсем как у Петьки Кошелева, когда того корчит припадок.

И Бурба быстро вышел из комнаты, чувствуя спиной ненавидящий взгляд своего старого куренного атамана.

А Заруцкий встал с лавки и заходил по комнате, от слабости волоча ноги, со страхом осознавая, что чуть было не убил своего побратима… Он походил, немного успокоился, выпил чарку водки, отдохнул, а вечером пошёл к царице.

В горницу к Марине он вошёл без стука и тут же наткнулся на сердитый окрик Казановской:

– Как смеешь входить в покои царские! При государе вёл ты себя тихо!

Но он, всё ещё не отойдя от стычки с Бурбой, не остановился, а лишь пренебрежительно отмахнулся от неё:

– Пани Барбара, оставь нас с царицей!

– Но, пан Иван, верх неприличия царице быть с мужчиной наедине! – всполошилась Казановская.

– Вот и сделай это неприличие! – с сарказмом бросил он ей, опять начал злиться оттого, что теперь ему встала поперёк дороги ещё и какая-то баба.

А Казановская, не желая уступать, не двигалась, загораживала от него Марину. В роскошном польском платье, с пышной причёской, она стояла в позе обычной базарной торговки, комично, вызывающе вздёрнув нос.

И ему стало с чего-то смешно. Он рассмеялся, подхватил её под бока и чуть даже не крякнул от натуги, почувствовав всю тяжесть откормленного бабьего тела. Она же стала отбиваться от него, закричала. Но он силком вытолкнул её из комнаты, крикнул казакам: «Не пускать!» – обернулся к Марине и увидел, что та стоит бледная, напуганная, едва жива…

Он подошёл к ней и смиренно опустил перед ней голову, спрятав развеселившиеся глаза.

– Государыня, всей душой разделяю твоё горе. Неутешно оно. Потеря это для всех нас… Но, государыня, жить надо! Под твоей милостью многие людишки ходят! Подумай о них!.. Я же буду холопом твоим до конца дней своих!

Марина вздрогнула и растерялась. Слабость, всё та же предательская слабость разлилась по всему телу, оно не подчинялось ей… Такого она не ожидала от него: что именно он подаст ей сейчас руку, этот красивый и лютый сердцем боярин. К тому же её давно тянуло к нему помимо её воли, хотя она и противилась этому. Такое с ней было впервые в жизни, и от этого было сладостно и в то же время горько и чего-то страшно…

И она подошла к нему и прижалась, доверчиво и стыдливо, как девица.

Заруцкий обнял её и почувствовал, что упёрся в большой живот маленькой беременной женщины. И у него появилось ощущение, будто он держит в руках что-то такое, к чему бессознательно стремился всю свою жизнь: у него в руках была власть, вся Московия. Вот она, и она принадлежит ему, Ивашке из Заруд!..

– Верь мне! Слушайся меня и ничего не бойся! – твёрдым, зазвеневшим голосом заговорил он, но внутри у него всё было холодно и спокойно. – Мы посадим твоего сына на Москве!

– А если будет дочь?

– У тебя будет сын! – жёстко заглянул он ей в глаза и прищурился с усмешкой. – Об этом позабочусь я, если что-то не то выйдет!.. Ты будешь править от его имени. Но ты должна верить мне, только мне! Слышишь?! – сильно встряхнул он её обеими руками за нежные плечи так, что она поморщилась.

– Не надо! Мне больно!..

– Мы отказали Сапеге, – сказал он, чтобы показать, что знает всё.

– Ну и ладно, – покорно вздохнула она, прижалась к нему, и от нервного потрясения, только что пережитого, её потянуло в сон, и она непроизвольно зевнула.

– Меня ждут Трубецкой и Шаховской. А тут ещё от Ляпунова пришёл гонец. Прокопий зовёт выступить против Владислава… Вот и он нам в помощь, – со скрытой радостью в голосе произнёс Заруцкий; он понял, что сама судьба идёт к нему в руки вместе с Мариной и Ляпуновым.

Он обнял её ещё раз: маленькую, слабую, хрупкую, которую сломал бы одним лёгким усилием. И впервые в жизни у него появилось чувство похожее на жалость, для него новое, странное.

Он весело хмыкнул от этого и открыл дверь, увидел Казановскую, бросил ей: «Иди – царица зовёт!» – и вышел из горницы.

* * *

За два дня до Рождества Марина родила сына. Заруцкий тут же распорядился палить из пушек. Ударили было и в колокола, но Марина обмерла от страха, и их сразу же приглушили. На девятый день младенца крестили православным обычаем, нарекли Иваном. Появление в Калуге на свет своего царевича примирило горожан с Димитрием за его злодейства. И город всем миром целовал крест новому великому князю.

На День Василия тёплого к Калуге подошёл Ляпунов с тремя сотнями конных боярских детей. Под стенами города сразу же запели рожки, извещая о визите знатного гостя. И за ворота к нему выехал Бурба с донскими казаками.

– От царицы Марины и царевича великого князя Иоанна Димитриевича приветствует вольный город Калуга тебя, воеводу и думного дворянина Прокопия Ляпунова! – зычным голосом заговорил Бурба, распугивая стаи ворон, которые облепили высокие деревянные крепостные стены города. – И боярином Иваном Мартыновичем Заруцким велено проводить тебя до царских хором!

Стояла ясная солнечная погода. Уже чувствовалось, что природа повернула к весне. Правда, всё ещё было холодно, зато уже понемногу пригревало солнце.

И от этого на душе у Бурбы воцарился мир и покой. Хотя всего несколько минут назад он не представлял, как будет встречать этого рязанского «перелёта», в немалой мере повинного когда-то в смерти Кузи. Дело прошлое, но вина остаётся, и ничего не забывается. А что Заруда крутит с ним? Так то его заботы, государские. Боярином стал, с царицей шуры-муры водит…

Он холодно, жестом пригласил Ляпунова в город.

Ляпунов, тронув коня, поехал рядом с ним вдоль строя донцов, с нескрываемым самодовольством взирая на сотни, что встречали его, по чести приёма ничуть не ниже, чем какого-нибудь иноземного посла.

Заруцкий этим хотел шикануть перед ним, своим старым «приятелем» Прошкой. Он уже завёл у себя в Калуге даже Посольский двор.

Остаток дня у Ляпунова прошёл в совете узким кругом. А вечером они много пили и, не пьянея, снова толковали.

– Я забираю царицу с наследником, – заявил Прокопий в конце попойки, когда уже десятый раз было оговорено и просчитано, каким порядком выступит войско из Калуги вслед за рязанским ополчением.

– Царицу вывозить не дам! – отрезал Заруцкий, наливаясь гневом.

– Иван, не спорь, не надо, – стал уламывать его Плещеев. – Прокопий знает, что к чему.

– Нам нужен свой государь! – категорическим тоном продолжал Ляпунов. – Только свой, когда Жолкевский своровал с Владиславом! Маринкин сын не только ваш царевич! Всей земли поставим!..

И он деловито забегал по горнице, теребя рыжеватую бородку и присаживаясь то у одного князя, то у другого, что-то обсуждал с одним, затем с другим.

Заруцкий понял, что царица уплывает у него из рук, и уплывает из-за Ляпунова. И чтобы сбить с него спесь, отыграть царицу, он стал напирать на него, напомнил ему:

– Петрушку-то с твоей измены повесили! И Болотников тоже на тебе!

– Что прошлое-то ворошить! – махнул рукой Ляпунов так, что означало, зачем-де по пустякам говорить. – Поклонились бы, когда надо, Шуйскому…

– Иван, нельзя быть в раздоре! Время не то! Как делу-то помочь? – спросил Шаховской Заруцкого. – Владиславу крест целовать будешь?.. Донцы не позволят! Уйдут!..

– Не уйдут! – перебил его Заруцкий. – Мои казаки! Куда я – туда и они!

– Ну-ну, – глубокомысленно протянул Трубецкой. – А Прокопий верно говорит: пока на Москве никого нет, надо садить своего царевича!

Он обнял за плечи Заруцкого, жарко задышал ему в ухо.

– Смирись, Иван!.. Царица – баба капризная. Сегодня тебя привечает, а завтра иной будет…

Заруцкий подавил в себе старую неприязнь к Ляпунову, стряхнул с себя и руку Трубецкого.

– То царице сам передам. В страхе живёт. Запугали вы её, – сказал он, стал успокаиваться и трезветь, вновь почувствовал себя подтянутым и собранным.

Он обвёл сумрачным взглядом сидевших за столом князей, криво ухмыльнулся в лицо Ляпунову:

– То одному крест целуете, то другого с царёва места скидываете! Своего государя врагам отдаёте, как иную девку в таборы казацкие!

Он поднялся из-за стола и вышел из палаты, провожаемый недобрыми глазами князей, раздражённых на него, на донского казака с тёмным прошлым, немало помыкавшего чуть ли не всеми ими.

Он же прошёл длинными сенями и вышел на женскую половину хором. Подле комнаты царицы стояли его казаки. Он приложил палец к губам, чтобы они не шумели, поднял руку, на секунду задержался у двери, решая, стучать или войти запросто вот так. Затем он легонько стукнул пару раз.

Дверь приоткрылась, в щель выглянула Казановская. Увидев его, она впустила его в горницу.

Марина сидела за рукоделием, успокаивая этим занятием расшалившиеся нервы. В полуоткрытую дверь из соседней спаленки доносились тихие убаюкивающие напевы кормилицы.

Казановская плотно закрыла дверь туда и взглянула на Заруцкого. Тот подал ей знак, и она вышла из комнаты.

Оставшись наедине с Мариной, он подошёл к ней, поднял её из кресла, прижал к себе, почувствовал, как туго она налилась после родов. Гладя по округлившейся маленькой фигурке, он горячо зашептал:

– Мы с Трубецким выступаем. Ты же поедешь с Ляпуновым. Завтра. В Коломну. Она у него в руках… Так надо. Ничего не бойся! Я приеду к тебе… Всё идёт хорошо, хорошо, – задышал он прерывисто, часто…

– Иван, Иван, я хочу быть с тобой! – простонала она, истомно прижимаясь к нему. – Ну хотя бы денёк, часок хотя бы!..

Вот только теперь в ней по-настоящему проснулась женственность. О том, что это такое, она раньше как-то не догадывалась. И вот это навалилось, и ей было тяжко без него: не видеть, не прикасаться… Невыносимо!.. Изнывало, болело всё тело, просило ласки, любви, и не с кем было её разделить…

В соседней горнице деликатно замолчала кормилица, догадавшись, что происходит у царицы. А у двери вместе с казаками на часах стояла пани Барбара, терпеливо переминаясь с ноги на ногу. Она, как верный пёс, охраняла мимолётное свидание своей царицы…

Выйдя от Марины, Заруцкий молча кивнул головой Казановской и спустился на нижний ярус. Там князья вместе с Ляпуновым всё ещё продолжали пить и обсуждать предстоящий поход на Москву.

* * *

Со многими героями этого романа мы не прощаемся. Им предстоит ещё немало испытаний в это неясное, смутное время самого низкого падения российской государственности в конце 1610 г. и в начале 1611 г., на котором мы остановились. А вот с Матюшкой, самозванцем, Лжедмитрием II, под каким именем он вошёл в историю, придётся проститься. И на прощание приведём несколько строк г. Воробьёва Г.А., как сказано им в очерке «Дом Марины Мнишек в Калуге», в Историческом вестнике за 1899 г., т. 76, июнь, с. 968–972: «До сих пор в одном из заброшенных оврагов, где-то за бойнею, предание указывает могилу этой загадочной личности»…

И там же немного истории о доме Марины Мнишек.

«До настоящего времени в одной из глухих калужских улиц (Проломной), за Березуйским оврагом, вблизи реки Оки, показывают древний каменный дом красивой архитектуры XVII столетия, вполне подходящий к типу дворцов той эпохи. У простого народа он известен под именем Маринушкина дома. И это название так за ним укрепилось, что в 70‐х годах настоящего столетия одна из его хозяек звалась по дому “Маринушкой”, хотя имя её было совсем не Марина. Точных сведений о времени сооружения исторического дома не имеется. Собственно документальная его история начинается с конца XVII столетия. Из сохранившейся раздельной записи 1697 г. видно, что дом этот принадлежал роду Коробовых. Коробовы были мещане, занимавшиеся торговлею. А как он им достался, неизвестно. Фамилия Коробовых пресеклась в мужском колене в 1870 г., и дом перешёл, по наследству, к мещанке Лабахиной. Последний из Коробовых, Иван Иванович, умер в апреле 1870 г. Его нашли мёртвым, одетого в шубу и почти разложившегося совсем. Тогда же открыли большие сундуки со старинной утварью и платьями. Были тут и дорогие парчовые сарафаны и кокошники, низанные жемчугом, но они до того были ветхи, что, по рассказам, от одного прикосновения к ним разлетались в прах…

Дом Марины Мнишек двухэтажный. Нижний этаж значительно вошёл в землю. Лет двадцать тому назад он привлекал внимание любопытных своими тайниками и подземными ходами. Один из подземных ходов в 70‐х годах представлял своею длиной целую улицу. Тут были следы конюшен, а из конюшен выход в овраг. Обращали на себя внимание крепкие чугунные двери и могучие запоры. Интересна была тоже одна комната, без окон и дверей, в которую вход был с чердака, около печной трубы, а выход в подземелье. Очевидно, «царик», устраивая все эти хитрости во дворце, имел в виду воспользоваться ими на случай измены или внезапного нападения. От красивого каменного крыльца посередине фронтона, которое вело во второй этаж, в 1874 г. оставались только следы…»

«Маринушкин дом», Николай де Рошфор в журн. «Зодчий», 1874 г., № 1–2. («Дом Коробовых в Калуге».)

Глава 17

Восстание в Москве

Первые вести о движении ополчения Ляпунова появились в Москве недели за три до Светлого Воскресения. И наместник королевича Владислава, пан Александр Гонсевский, ожидая на Пасху волнения, да к тому же чтобы обезопасить свой гарнизон, приказал снять пушки со стен Белого города и свести в Кремль и Китай-город. Собирался он то же сделать и в Земляном городе, но не успел выполнить это.

Во вторник на пасхальной неделе Москва проснулась, как обычно, под перезвон колоколов. Уверенным басом царедворца первым ударил большой колокол Ивана Великого. Ему ответил Успенский, затем Архангела Михаила, к нему присоединился колокол Спаса на Бору. И так зазвонили по всему Кремлю. А за его стенами хриплым голосом заговорил колокол Николы Мокрого у Водяных ворот на Зачатской улице. Послышался молодецкий звон у церкви Бориса и Глеба на Варварском крестце. Зазвенели тонкими переливами и церквушки на рву, что рассыпались между Спасскими и Никольскими воротами по Красной площади. Зашлись серебристым колокольным смехом: голосисто, беззаботно, удивляя хоровитостью. И не тесно было им, махоньким, пятнадцати молодушкам, вместе с кладбищами. На них уже и не хоронят, потому что негде. Кладены здесь не раз были в большое моровое поветрие, на 91‐й сажени в длину да чуть больше десяти в ширину. Рассыпались же они рядком: впереди всех встала церквушка Параскевы, наречённая Пятницей. Как добрая матрона, позаботилась она о благочестии своих девиц: десятисаженными перилами зацепилась папертным углом за Каменный мост у Спасских ворот. За неё ухватился храм Василия Кесарийского, затем встала в очередь церковь Богоявления, а следом новенькая церквушка Феодосии-девицы. А там пошла совсем уже мелкота, и такая, что хоть выноси их в последнюю церковку Всех Святых, что стояла у Самопального ряда на трубе[76].

Тоскующим звоном запели колокола Анастасии Узорешительницы в Житном ряду. Скромно, вполсилы, загудел посадский колокол у церкви Георгия на Тверской. И пошёл перезвон по всему Белому и Земляному городу.

Все били, веселились, иззвонились. Помалкивал только набатный, у Спасских ворот, как дьяк с Пыточного двора, узнающий государевы тайны вперёд самого государя. Он много знал, боялся проболтаться, и крепко-накрепко привязан был его раздвоенный язык пеньковой верёвкой к столбу. Его страшила участь говоруна из Углича. Был вырван у того длинный язык, ему свернули ухо, нещадно били плетью и под конвоем в ссылку увезли – в Тобольский дальний острожек, в Сибири поселили на вечное, глухое заточение. И язвами зелёными покрылось его здоровое, надменное когда-то тело.

Колокола натешились, замолкли, но ещё долго висел и таял, носился пылью серебристый звон.

Начался день – пришли заботы. И загулял, по нарастающей, шум толкучек на базарах. В Торговых рядах распахнулись окна и двери лавок, и громко закричали зазывалы, на все лады расхваливая свой товар. И чего только не было тут, несмотря на Смутное время. В суконных рядах ломились полки от рулонов адамашки [77]на любой вкус, пусть даже привередливым он будет: ангулинная, белая, червчатая и таусинная, в большой узор, мелкотравчатая и кружчатая. И там же был алтабас серебряный и золотный, камка кизылбашская, зуфь, настрафиль, летчина, аксамит и объярь. В мелочных рядах продавали костяные пуговицы и гребеньки, кошельки и наигольники, кольца, серьги, канитель и мишуру. В кожевенных рядах торговали сафьяном, телятинными и яловыми кожами, и тут же гирляндами висели сапоги, коты, ичетоги и башмаки, ремни, сёдла и гужи. По другим рядам стояла металлическая и деревянная посуда, котлы, кунганы, чарки, топоры. А дальше были кормовые и хлебные ряды и всякие иные…

И вдруг в этот размеренный гул на торгах ворвался истошный вопль: «Караул! Убивают!»…

Он долетел от Китайгородской стены, где жолнеры избивали ярыжек, силой заставляя их затаскивать на стены затинные пушки…

Но вот ярыжки вырвались из их круга, побросали пушки и брызнули оттуда врассыпную.

За ними с саблями наголо пустились жолнеры. Они срубили одного ярыжку, другого: и обагрился кровью грязный весенний снег…

Толкучка в Торговых рядах замерла – затем вскипела! Навстречу жолнерам бросились мужики… Они столкнулись!.. И пошло, пошло – дрекольем! Упали первые убитые, и поползли по сторонам раненые.

В этой ожесточённой схватке никто не заметил, как из ворот Кремля вышли мушкетёры и кинулись к Торговым рядам. Горожане опомнились, когда те подбежали и дали по ним залп. Вслед за тем взметнулись крики, стоны и проклятия. Скользя и падая на обледенелой мостовой, люди побежали из Китай-города.

Запоздало ударил набатный: забился, как припадочный, в безмерной своей вине перед горожанами.

Весть об этой расправе польского гарнизона с московскими чёрными людьми мгновенно разнеслась по городу. Посадские и слободские схватились за оружие, осадили Кремль и Китай-город. Против них тут же вышел из Кремля с четырьмя сотнями пехотинцев Маржерет и прошёлся огнём и мечом по Никитской.

В ответ восстала вся Москва.

* * *

Прасковья Варфоломеевна зашла в комнату к своему мужу, князю Дмитрию Пожарскому, и завела разговор о дворовых делах.

– Меня Фёдор ждёт, – прервал Пожарский её, недовольный, что она лезет с этим сейчас, когда вся Москва в огне, и мысли у него были совсем об ином.

– Ничего – подождёт!

– Не встревай в мои дела! Я же не суюсь в твои! Ты бы велела бабам присмотреть за детьми! Твоя та половина!

– Хорошо, ухожу, мой господин! – проворчала Прасковья. – Сиди тут со своим Федькой! Он тебе родней! В походе – с ним, на воеводстве – тоже! Так завёл манеру – не отстаёт и на дворе! И так соседи-то всё говорят!

– На то они и соседи!

– Ах! Тебе всё равно, что о нас подумают люди?!

– Параша, перестань!.. И поди к себе. Девки, верно, заждались. Им ведь тоже хочется посудачить. Мать-то прежде всего учит их этому!

– Да, взяла и нарочно научила, чтобы они говорили о людях нечестью! Ты подумай, что говоришь-то?!

– Ладно, Параша, хватит, – мягким голосом сказал князь Дмитрий.

– Хватит, хватит… – заворчала Прасковья и скрылась на женской половине хором.

А он натянул сапоги и кафтан и вышел в столовую горницу.

Там его уже ожидали стряпчий Иван Головин и стремянный холоп Фёдор Волченков – оба всего года на три моложе его. Стремянный был статным, широкоплечим и ловким малым. Он отменно владел саблей и пищалью, был неглуп, чем и понравился князю Дмитрию. Иван же, из ярославских, был выходцем из семьи попа, обучен был грамоте и быстрому счёту. Он обладал доброй хозяйской смекалкой и оказался незаменим на княжеском дворе. Советы он давал толковые, и князь Дмитрий прислушивался к нему.

– Дмитрий Михайлович, рогатин маловато, – пожаловался Головин.

– Найдём, – ответил князь Дмитрий и обернулся к стремянному. – Как там, в Китай-городе?

– Шумят, – коротко бросил Фёдор.

Пожарский познакомился с ним лет пять назад, испытал его как-то раз в деле и предложил ему холопство. И тот, недолго думая, подписал с ним служилую кабалу.

– А ну, пошли! – сказал им князь Дмитрий, вышел на крыльцо, остановился и окинул взглядом сверху, с крыльца, свой двор.

* * *

В наследство от отца ему достался вот этот большой, но бедный московский двор, два вотчинных сельца, деревенька и захудалая родословная. Старый двор деда, князя Фёдора, на Арбате давно перешёл в другие руки. На этом же дворе, на Сретенке, стояли три господских дома. Самый большой дом занимал он с Прасковьей и детьми. В другом с семьёй жил Василий, его младший брат. Маленький же остался за матерью, княгиней Марией Фёдоровной. Та последние годы жила в вотчинном селе Юрино, изредка наведывалась в Москву, и её дом обычно пустовал.

На дворе имелась большая конюшня. Рядом с ней стояла сыромятня для изготовления кож на конскую сбрую и всякого иного рода предметов княжеского быта. Тут же были срублены холопские постройки, кузница, прачечная и мыленка.

По размерам двор Пожарских был самым большим в этой части Белого города. Длинником он протянулся на тридцать семь саженей, а поперечником – на тридцать пять. Задними постройками он выходил на Новую улицу. Наискосок, через Сретенку, дымил государев Пушечный двор. С другой стороны, за переулком, раскинулся двор князей Хованских. Их двор по размерам уступал двору Пожарских. Да Хованские-то жили богаче. Происходили они от Патрикия Наримонтовича, внука великого литовского князя Гедимина. Патрикий выехал в 1402 году на службу к московскому князю и стал родоначальником широкой ветви князей Патрикеевых. Внук старшего сына князя Патрикия, Василий Фёдорович, получив земли на реке Хованке в Волоколамском уделе, положил начало роду князей Хованских. Но особенно блестящую карьеру сделал второй сын князя Патрикия, князь Юрий, когда женился на княгине Анне, дочери великого князя Василия I. А у его внука Ивана, по прозвищу Булгак, сыновья Михаил Голица и Андрей Курака стали, в свою очередь, родоначальниками двух княжеских родов, Голицыных и Куракиных, которые занимали на протяжении полутора веков видные места в Боярской думе. Князь Наримонт был старше своих братьев Ольгерда и Евнутия, от которых пошли Мстиславские и Трубецкие. И из всех потомков Гедимина, выехавших на Русь, родословная ветвь Хованских была самой старшей… Но – увы! Им об этом осталось только вспоминать. Старшинство по родословной ветви не дало им ничего. Обошли, обскакали их остальные: и родственными связями с великокняжеским домом, и по службе… И хотя на Москве Хованские не так были заметны, как их дальние родственники, но всё равно имели значительный вес. Поэтому, когда у старого князя Андрея Хованского младший сын Никита посватался к юной княжне Дарье Пожарской, княгиня Мария Фёдоровна, в ту пору вдовствуя уже третий год, охотно выдала за него свою дочь. К тому же князь Никита был на десять лет старше своей невесты, выглядел степенным и, как поговаривали, был обласкан при дворе шурином царя, конюшим боярином Борисом Годуновым.

И княгиня не прогадала. Через восемь лет Борис Годунов сел на царство. Князья Хованские потянулись вверх и потянули за собой Пожарских.

А за год до того, до свадьбы Дарьи и Никиты, старший сын Марии Фёдоровны, княжич Дмитрий, поступил на службу: пора подошла, пятнадцать лет стукнуло. И его тотчас же определили ко двору. Через четыре года он получил звание стряпчего с платьем и купил себе коня. За него он заплатил, из своего годового оклада в двадцать рублей, двенадцать в казну и подписался красивым твёрдым почерком в окладной книге. Тут же, в этой книге, он охотно приложил руку и за своего зятя, князя Никиту, за Василия Долгорукова, Мирона Шаховского и ещё за добрый десяток княжат, своих безграмотных сверстников.

Княгиня Мария Фёдоровна затратила немало усилий, чтобы дать сыновьям полную грамоту, мучаясь тайной надеждой видеть их когда-нибудь в думе. Происходила она из рода князей Беклемишевых, предок которых выехал на службу московскому князю более двух веков назад. Служили Беклемишевы великому князю верой и правдой, однако никто из них так и не пробился в думу. Старомосковская знать сопротивлялась любым поползновениям в этом направлении выезжих князей. Да и сами они жёстко толкались локтями подле великого князя.

Её старший сын отличался не только живым умом и сообразительностью, но и характером вышел в неё. Он так же болезненно воспринимал захудалость своего рода, мысли о которой княгиня постоянно поддерживала в нём. Младший же, Василий, был вылитый отец: такой же мягкотелый, как князь Михаил Фёдорович. И ему была суждена такая же участь – спиться и умереть раньше срока.

Но жизнь распорядилась совсем иначе, чем загадывала Мария Фёдоровна.

На князя Никиту одна за другой посыпались невзгоды: умер царь Борис, на Москву пришёл самозванец. Годуновых, Сабуровых и Вельяминовых отправили в ссылку. Попали в немилость к новому царю и те, кто близко стоял к ним. При Шуйском беды тоже не забыли князя Никиту, хотя вначале всё складывалось для него удачно. Тогда Шуйский снял с опальных самозванца их вину, многих приблизил ко двору. А князь Никита опять попал в полковые воеводы. Но Шуйский отыгрался на нём за оплошку под Калугой с Болотниковым, вспомнил прошлые годы его безмерной верности Годунову. А чтобы сгладить такой удар, он, непостоянный в пристрастиях, через полгода приставил его у себя на свадьбе первым дружкой к царице Марии, в девичестве Екатерины Буйносовой. Вторым дружкой был думный дворянин Иван Михайлович Пушкин. Дарью же назначили первой свахой к царице, вместе с женой Ивана Пушкина, Алёной Ивановной. Но такие перепады царской милости оказались не по князю Никите. Он уединился в своей вотчине после свадьбы царя и запил. Навалились хвори, и вскоре его не стало. И Дарья, овдовев без малого уже два года назад, жила на дворе Хованских под присмотром старшего брата Никиты, князя Ивана Андреевича, точнее – свояченицы. Братья Хованские и раньше с трудом уживались на одном дворе. А уж после смерти мужа Дарье с детьми стало там совсем невмоготу.

И князь Дмитрий, понимая это, частенько наведывался к сестре, как мог поддерживал её, требовал того же внимания и от своей жены.

В отличие от Дарьи, Прасковья была полной хозяйкой на своём дворе, с тех пор как Мария Фёдоровна переселилась в Юрино и там доживала свой век. Теперь в Москве старая княгиня появлялась редко. Когда же она приезжала, то сначала обходила большой господский дом, затем осматривала другой и третий. На этом всё и заканчивалось. В дела она уже не вмешивалась. Да и вообще, она стала быстро сдавать, после того как Дарья закатила ей однажды скандал: обвинила в том, что она выдала её за Никиту из-за богатства и почестей, хотя знала, что тот слабовольный и при невзгодах сломается. Ненавидящий взгляд старшей дочери так ошеломил княгиню, что у неё внутри что-то словно надломилось. И она перестала помыкать детьми и подгонять их, предоставила всему идти своим чередом. Но дело было уже сделано: тот же князь Дмитрий по-иному жить уже не мог. И она была вознаграждена этим, хотя бы отчасти, за свои труды.

* * *

Из-за Неглинки послышалась беспорядочная мушкетная стрельба. Со стены Кремля бабахнула тяжёлая пушка.

«Картечью, знать, по людям», – мелькнуло у князя Дмитрия.

За первым выстрелом последовал второй, затем третий… Перевалило за десяток, с каждым выстрелом подсказывало, что там заворачивается что-то серьёзное.

И во двор Пожарских начали стекаться со всей Сретенки вооружённые люди, как будто их сюда сгоняли те самые выстрелы.

– Пошли, надо собираться, – сказал князь Дмитрий стремянному и вернулся обратно в дом.

– Уходишь? – встретила его вопросом Прасковья. – А кто останется на дворе?

– Вот, Иван будет с тобой, – показал князь Дмитрий на стряпчего и громко крикнул: – Сенька, тащи доспехи!

В горнице поднялся шум. Прибежали холопы и закрутились вокруг князя. А он натянул на себя кольчугу, на нём застегнули латы, бармицу, наручи и бутурлыки. Подцепив на пояс саблю, он одел поверх стёганой шапки стальную ерихонку и подошёл к жене.

– Параша, к вечеру, даст Бог, свидимся. Если не приду – не обессудь. Значит, так надо.

Он ласково обнял её за плечи и подтолкнул в сторону женских хором:

– А сейчас иди к девкам. В страхе, наверно, сидят. Давно не было такого грохота.

– Батя, можно мне с тобой? – подошёл к нему его старший сын, хмуро глянул на него.

– Нет, Петруша, тебе туда нельзя. Вот подрастёшь и всё изведаешь! Просьба у меня к тебе: помоги матери приглядеть за девками. Они ведь пугаются всего. На то и девки. А ты парень! Да и Федька с Ванюшкой тоже малы ещё. Всё, Петруша! Мне некогда. Вернусь – всё расскажу. Договорились?! – улыбнулся он сыну, заметив, что тот дуется, недовольный его отказом.

Он вздохнул, от этих утомительных проводов своих семейных и вышел из хором.

При его появлении на крыльце, вооружённого и в доспехах, во дворе по толпе прокатились возгласы: «Пора, Дмитрий Михайлович!.. Беда пришла!..»

Со стен Кремля в очередной раз прогрохотали пушки и замолчали. Зато на Арбате и Никитской по нарастающей пошла ружейная пальба. И оттуда донёсся низкий гул, похожий на вой урагана, идущего по дикому урману в знойную летнюю пору, с буреломом и ливнем.

И князь догадался, что там дерутся люди, как в тисках зажатые узкими улочками.

И это подстегнуло Пожарского. Он стал быстро тасовать людей по сотням: собрал вместе мастеровых и извозчиков, холопов перемешал с ярыжками, чтобы те не разбежались при первом же натиске жолнеров. Две сотни он послал к Неглинке: перекрыть там путь в Кузнецкую слободу по берегу реки, где могла пройти конница. Ещё сотню он направил на левый фланг, к Мясным рядам, наказал никого не пропускать туда из Китай-города. Как мог, растолковал всем, что если гусары прорвутся, то непременно растекутся по улочкам Белого города, где им никто не сможет дать отпор.

– Соберите по дворам доски, ворота, всё, что попадётся под руку. Перегородите улицы! Ясно?! – хриплым голосом прокричал он, чтобы перекрыть галдёж, захлестнувший весь его и так не маленький двор.

– Да, ясно! – вразнобой ответило ему его лапотное войско, как он мысленно, с сарказмом, уже окрестил его.

Он собрал боярских детей и стрельцов, что были при нём, вышел к площади и встал с ними за наскоро устроенным завалом из саней.

Потянулись минуты томительного ожидания. И ратники, изнывая в тревоге, невольно встрепенулись, когда из Никольских ворот вышли гусары и остановились подле торговых лавчонок.

Князь Дмитрий подумал было, что они атакуют их, но ошибся. Гусары немного постояли и зашли обратно за стены. А из ворот появились пехотинцы и выдвинулись на площадь, построились в два ряда, дали залп по Сретенке, затем из второго ряда – другой.

Ярыжки после первого же залпа побежали. Мушкетёры заметили это и бодро ринулись на баррикаду. У саней их встретили, но не остановили редкие выстрелы из пищалей и арбалетов. И тут же завязались схватки. В ход пошли рогатины, ножи и вилы, зазвенели палаши и сабли.

Князь Дмитрий срубил одного пехотинца. На него с пикой ринулся другой, но наскочил на клинок Фёдора, молча зевнул и осел на снег.

– Молодец! – похвалил князь Дмитрий стремянного. – Не маши впустую. Береги силу на удар…

Он скосил взгляд в его сторону: из-под козырька шлема на него зыркнули налитые кровью глаза; по лицу стремянного катился струйками пот. Он захватил пригоршней комок грязного талого снега, бросил его в рот и стал жадно сосать.

– Терпи! – крикнул ему князь Дмитрий, которому тоже под доспехами было жарко, невыносимо хотелось пить, а конца боя не видно было…

Но вот они нажали, вытеснили жолнеров на площадь, и те, отступая, побежали. За ними устремились ремесленники.

– Куда, назад! – закричал Пожарский, сердце у него ёкнуло от предчувствия беды.

И тут же он увидел, как из-под Никольской башни выметнулось десятка три гусар. Они с ходу опрокинули ремесленников, вытоптали и порубили половину, остальных разметали по дворам и переулкам.

– Ах вы, сукины дети! – выругался князь Дмитрий и погрозил кулаком своим лапотникам, собравшимся у баррикады. – Вот ваше своевольство! Слушать только мою команду! Не то перебьют, как…! – прошёлся он на их счёт.

Мастеровые и ярыжки дружно захохотали.

И Пожарский тоже заухмылялся, в восторге от этой голытьбы, которую просто так, одной угрозой, не пронять. Не-ет! И бесполезно было кричать на них, так же как и уговаривать. Но его приказы, удивительно, они всё же выполняли. И он велел им разобрать и перенести заслон к церкви Пресвятой Богородицы на углу площади: «Давай – туда!»

– Живо, живо! – стал подгонять он их, когда они, утомлённые боем, опустили руки.

– Князь, дай передохнуть! Всё бегом, да бегом, и великим заводом! Ну и бесный же ты!

– Поляк покажет вам – бесный! Не мы его, так он нас! Вон, глянь, сколько положил! – показал он на убитых.

Там, на месте рукопашной схватки, среди убитых уже копошились бабы и подростки. Они выискивали родных и раненых, убитых жолнеров оттаскивали в сторону и бросали прямо под забором.

После полудня жолнеры и пахолики подожгли дворы, прилегающие к стенам Китай-города и Кремля, чтобы выкурить засевших там пищальников и очистить место для конницы. Потянулись столбы дыма также из других концов города. К горящим избам, спасать своё добро, из-за баррикад и заслонов кинулись люди. И сразу же там защёлкали мушкеты…

– Что делают, что делают-то! – сквозь зубы прошептал князь Дмитрий.

В этот момент к нему подбежал гонец.

– Дмитрий Михайлович, на Кулешках полякам дали отпор!

– Ай да Иван Матвеевич! – обрадовался Пожарский этому известию, поняв, что ещё не всё так плохо, как кажется. – Ворота отстояли?

– Да! Там Бутурлин поставил пушки и простреливает всю площадь!

– Фёдор, дуй на Пушкарский с людьми! Тащи пару пушек! – приказал князь Дмитрий стремянному, спохватившись, что как-то не догадался об этом сразу, когда Пушкарский-то двор был рядом. – Гусары не пройдут по Сретенке! – крикнул он с мальчишеским задором, который прорвался у него как-то сам собой.

– Князь, сюда вот-вот подойдёт поляк! – вынырнул откуда-то сбоку малец в порванном козлячке и стоптанных воротяшках. Лицо у него было разрисовано копотью. Было заметно, что он нарочно постарался для этого. Глаза же у него блестели, как две голубые бусинки.

– Ты кто такой?

– Дружинка Огарков!

– И куда бегал-то?

– Так сам же ты посылал на реку! – удивлённо округлил глаза Дружинка; он сообразил, что Пожарский уже забыл о нём, и на лице у него отразилась обида.

– И что там? – стал расспрашивать князь Дмитрий его, заметив, как сразу потускнел малец.

– На льду гусары стоят! Много! Вышли из Тайницких и стоят! А зачем стоят – неведомо! Пешие по мосту пошли – в Замоскворечье! Так их там не пустили, вдарили!

– Ладно, молодец!.. Постой-ка! Не испугался?

– Нет, князь! – выпалил Дружинка, глаза у него загорелись; он готов был выполнить всё, что поручит Пожарский.

– Найди дружка, такого же ходкого. И сбегайте на Никитскую. Проведай, что там. Ясно?

– Да, князь, бегу! – вскрикнул Дружинка, сорвался с места и мгновенно исчез.

Очистив от неприятеля Сретенку и переулки, Пожарский приказал строить у церкви, на месте заслона, надёжное укрепление, острожек.

До ночи жолнеры ещё раз пытались выбить Пожарского со Сретенки. Потерпев неудачу, они подожгли постройки на подступах к улице и ушли за стены Китай-города.

Князь Дмитрий долго стоял подле острожка и глядел на Занеглименье. Там догорали дворы, бегали, суетились и что-то кричали люди. Город погибал у него на глазах, а он ничем не мог помочь ему. От этого у него появилось ощущение настоящей физической боли. Она не отпускала, давила, заползала под сердце безысходностью. Он стиснул зубы, расставил на ночь усиленные караулы, велел Фёдору присматривать за острожком и ушёл на свой двор.

Его встретила Прасковья, холопы помогли ему снять доспехи, и он прошёл наверх.

– Параша, глянь, что там, – попросил он жену, чувствуя, как сильно саднит правый бок.

Прасковья с комнатным холопом Киркой сняла с него рубашку и осмотрела его. Да, там, на правом боку, куда как раз приходился стык доспехов, багровел огромный кровоподтёк: след от пики жолнера. Ту князь Дмитрий отбил рукавицей, но в пылу сражения не почувствовал, что наконечник пики всё-таки достал его.

Рану промыли и смазали раковым маслом.

– Как раз для порезу, – сказала Прасковья, перевязывая его, участливо спросила: – Может, послать за лекарем?

– Не надо, – устало отмахнулся он, стыдясь, что из-за такой малости поднимется большой шум.

– Ладно, ладно! – торопливо согласилась она и опять натянула на него рубашку.

Затем она прошла с ним в столовую, беспокоясь за него, что ему может станет дурно от этого ранения.

Князь Дмитрий отужинал, вернулся к себе в горницу и упал на постель. Буркнув Кирке, чтобы разбудил до первых петухов, он тотчас же уснул.

И во сне у него, подавленного видом горящего его родного города, в одно мгновение мелькнула вся его предыдущая жизнь.

* * *

Службу он, княжич Дмитрий, пятнадцати лет от роду, начал на Красном крыльце дворца. Он исправно являлся туда и часами простаивал с другими княжатами, такими же как он сам, на приёмах послов, выходах государя и иных службах.

Однажды, на приёме шведского посла, его поставили по правую сторону от дверей в сенях, подле проходной палаты. По левую сторону дверей, в таком же кафтане и шапке, стоял Ивашка Безобразов. Ивашка был толстым, прыщавым юнцом с сальной физиономией и вывернутыми наружу ступнями. Ходил он как-то нелепо, подпрыгивая, отвалив при этом вниз слюнявую губу. Ивашка стоял, сопел, и от него несло отвратительным запахом тухлой рыбы.

В первую минуту княжич Дмитрий никак не мог сообразить, почему его поставили вместе с Ивашкой. Ведь тот приходился троюродным племянником постельничему Истоме Безобразову, а тот был в каких-то дальних родственных отношениях с князем Саввой Щербатым… Ну и что?! Да, Щербатовы на службе бывали выше Палецких. Но Щербатовы младшая ветвь князей Оболенских!.. Выше их и Курлятевы, да и Лыковы и Кашины!.. А Палецкие, в своём роду, среди князей Стародубских, ниже Ряполовских, а тем более Пожарских, старшей ветви!..

У него всё перемешалось в голове. Но от этого действительность не изменилась: Ивашка всё равно стоял слева от него. И он, выстояв до конца приёма, тут же накинулся с кулаками на Ивашку, ни в чём не повинного. Того по-родственному подталкивал вперёд по службе постельничий.

Получился скандал. Его схватили, оттащили в дворецкую – ужасную дворецкую, где княжатам устраивали порку, – и поставили перед шурином царя, Борисом Годуновым. Туда же вызвали князя Никиту Хованского.

– Ты что же, княжич, затеял неугожее дело? – тихо спросил его Годунов, и в его голосе послышались нотки раздражения. – При послах вздумал срамить государя!

– Невместно стоять мне с Ивашкой, – пробормотал княжич Дмитрий. – Тем паче по праву…

– Это решать не тебе! – повысил голос Годунов.

И до княжича Дмитрия дошло, что конюший боярин еле сдерживается. Ноги у него ослабели, он испугался, но и храбрился, боялся насмешки, на которую вот-вот готов был сорваться Годунов…

Годунов уловил состояние молодого княжича и посчитал этот урок для него достаточным. Ни к кому не обращаясь, он задумчиво проговорил, как будто пробовал сказанное на язык: «Ты лествицу шатать задумал? Хм!.. Порядок в царстве держится на ней. Она до нас была и после будет».

– На службу я поехал бы, – промямлил княжич Дмитрий; он совсем запутался в своих мыслях, пустых каких-то.

– А ты упрям! – бросил Годунов, похоже, одобрительно. – Подрастёшь – поедешь. Никита, – обратился он к Хованскому, – проследи за свояком. Как войдёт в возраст, пусть подыщут в Разряде воеводство в какую-нибудь глухую крепостишку… Хм, однако!..

За это безрассудство в царском дворце ему влетело дома от матери. Потом масла в огонь подлила Дарья, когда заявилась к ним на двор вечером с Никитой. Она накричала на него, что он, мол, думает только о себе, что из-за него Никита попадёт к царю в немилость, а это его вроде бы и не касается.

Страхи Пожарских и Хованских оказались напрасными. Для Годунова эта история была мелким незначительным эпизодом. Она лишь немного позабавила его. Молодого княжича, однако, он запомнил. Не прошло и года, как княжич Дмитрий получил звание стряпчего с платьем, а ещё через год Годунов сел на царство.

И тут для княжича Дмитрия началась полоса странных событий. Много позже он догадался, что виновником их был Никита. Тот испугался за себя, за своё семейство, и спровадил из Москвы своего задиристого родственника: напомнил Годунову о его старом обещании. Как бы то ни было, а уже через полгода он, князь Дмитрий, оказался на службе далеко от Москвы.

Домой он вернулся только через три года. За это время стараниями Дарьи, которая давила на Никиту, княгиню Марию Фёдоровну обласкали при дворе: её приставили комнатной боярыней к царевне Ксении. Мария Фёдоровна обрадовалась было этому, но когда узнала, что старая княгиня Лыкова ходит в боярынях у самой царицы, опечалилась.

И то было как раз перед возвращением князя Дмитрия домой. Он приехал и, буквально у ворот, узнал об этом. Раздосадованный он объяснился с Никитой. Но тот лишь развёл руками и посоветовал бить челом государю невместной грамотой[78].

– Негоже тебе быть меньше Лыковой, – твёрдо сказал князь Дмитрий матери, когда вернулся от Хованских.

– То делать тебе, сынок, – согласилась Мария Фёдоровна.

– Никита советует искать отечество [79]на отце князя Бориса.

– Да, Никита не присоветует худого…

– А ты, разлюбезная, скажи царице. Всё скажи: что есть, чего нет и не было… И как Бориски Лыкова мать съезжается с Алёной Петровной [80]и речи ведут неугожие про неё, царицу Марию Григорьевну всея Русии, да про Ксению…

– Что Ксения молода, а уже телом обильна? – подсказала известное Мария Фёдоровна. – И волос-де у неё растёт там, где не можно?

– Мама, вот этого не надо! – испугался князь Дмитрий. – Государь упрячет и Лыковых, и нас с тобой: за Камень, в обитель, сгноит!..

– Да разве я не понимаю, что можно, а чего нельзя! – всплеснула руками Мария Фёдоровна. – Ты считаешь меня совсем за дуру?

– Ну что ты! – ласково обнял её князь Дмитрий.

Он знал, что мать сделает всё как надо, не проговорится вот об этой тайне царевны.

– Митя, я живу долго, людей вижу – кто на что горазд. Это твой отец, покойный, что ни говорят, всё мимо ушей. Не зря Глухим кликали… Вот и Василий весь в него. Тебя-то Бог сподобил в Беклемишевых уродиться.

– Не то говоришь. Пожарский я, из Стародубских!

– Ну да бог с тобой, раз надо, так и считай.

– Ты не забудь сказать царице, как я учил тебя, – тепло улыбнулся князь Дмитрий, глядя на неё.

Раньше он как-то не замечал, что она у него старенькая. А вот не был дома всего каких-то года три, и это сразу бросилось в глаза. Мать стала беспомощной, от этого раздражительной, плаксивой. Ему не нравилось это в ней. Да и вообще, он чувствовал, что она уходит от него куда-то в прошлое. Изменился и он сам за это время: стал жёстче, но и осмотрительнее. Отца он почти не помнит, хотя, когда тот умер, ему было уже девять лет. Тот на самом деле был глухим: его контузило. Рядом с ним упало и разорвалось ядро. И его долбануло так, что у него лопнули перепонки, из ушей хлынула кровь. С тех пор он так и не оправился. Скудно они жили при отце. После его смерти и того хуже. Пришлось заводить на дворе промысел, чтобы как-то сводить концы с концами. Тут и молва пошла по Москве, что дети Михаила Глухого совсем захудали.

Вот когда Дарья вышла замуж, стало легче. Не оттого, что князь Никита бросился помогать тёще. Не-ет! Он скуп, как и все в их роду, Хованские. Просто с Дашей отлегли расходы на приданое, да на всё такое прочее. Потом он пошёл на службу. Рано, очень рано, как и отец. И вот теперь Никита говорит, что за верность Годунову обещает вывести его в стольники. А это же деньгами только пятьдесят рублей оклада. Да хлебного. А сколько четей земли в прибавку…

– Митя, Никита сказывал, что напомнил он государю о тебе. Так ты будь там посмышлёней. Знай, что говорить, а о чём умолчать.

– Матушка, твой сын стал большим. Пообтёрся в дальних краях. Там ведь жизнь учит не государю кланяться.

– Во-во, тебе не грех бы тому поучиться! У Никиты хотя бы, – нарочито сердито проворчала Мария Фёдоровна, сдерживая себя, чтобы не улыбнуться в неподходящую минуту, наставляя и в то же время любуясь сыном. – Всё упрямишься, лишний раз поклоном на ударишь. А надо бы – кому надо!..

Он был единственным утешением в её нелёгкой жизни. И она гордилась, что вырастила его крепким, сильным. Да и умён, грамоте хорошо обучен, не в пример иным. Вот только скуп на слова, на похвалу стал после того, как вернулся с государевых окраин.

– Правду говорить надо, тогда и не заблудишься!

– А где она, правда-то, сынок? – промолвила Мария Фёдоровна и скорбно сложила губы так, что во все стороны по лицу разбежались мелкие морщинки, сильно старя её. – Твой отец по правде жил!.. А что нажил?..

– Ладно, мама, мне пора. Никита ждёт у царского крыльца.

– С Богом, сынок! – встала с лавки и перекрестила его Мария Фёдоровна. – А если у Никиты в гостях будешь, проведай Дашу. Какая-то хворь объявилась у неё. Не опаслива, но изводит.

– Проведаю, проведаю. Всё – я пошёл.

Князь Дмитрий вышел из горницы матери и спустился в подклеть. Там уже наготове стоял Фёдор. Тот неизменно сопровождал его в присутственные места, куда явиться без холопа было дурным обычаем.

А в это время Хованский, поджидая его, нетерпеливо прохаживался у Постельного крыльца царского терема Годунова. Князь Никита был среднего роста, в меру упитанный, с седеющей шевелюрой волос на круглой голове. Тёртый, опытный царедворец, он оказывал немалые услуги Борису Годунову. И за это тот держал его при себе. Поэтому к молодому, ещё зелёному в жизни свояку Никита относился с некоторой долей покровительства и высокомерия.

– Идём! – сказал он князю Дмитрию, бесцеремонно растолкал приказных дьяков, которые терпеливо дожидались подле крыльца приёма у государя, и поднялся по лестнице в сени.

Стрельцы, узнав князя Никиту, пропустили их на верх царского дворца.

В передней палате, однако, Хованского задержал комнатный дьяк царя:

– Постой, Никита!.. Позову! – небрежно бросил он и скрылся за дверью государевой комнаты.

Передняя палата была пуста. Подле стен стояли лавки. У дверей же государевой комнаты дежурили иноземные копейщики в стальных латах. Рядом с ними взад-вперёд прохаживался капитан со щегольскими усами и маленькой чёрной бородкой. На его смуглом лице блестели живые умные глаза, с насмешкой взирая на всё происходящее. Это был Яков Маржерет, капитан роты наёмников, охраны царского дворца. Он был подтянутым, выглядел моложаво, хотя ему было уже немало лет.

Капитан окинул оценивающим взглядом увалистого русского служилого и подмигнул ему: простецки, как старому знакомому, с лукаво-добродушной улыбкой, мол, привет, служба!..

В ответ князь Дмитрий сдержанно кивнул головой ему.

Никита удивлённо вскинул на него глаза, не поняв, кому он раскланивается.

Но в этот момент открылась дверь комнаты Годунова, и дьяк пригласил их войти.

Князь Никита торопливо одёрнул на ходу кафтан и прошёл к государю. За ним, волнуясь, порог комнаты переступил Пожарский.

В комнате за длинным столом сидел Борис. Рядом с ним сидел его дядька, Дмитрий Иванович Годунов, конюший боярин. Напротив, по другую сторону стола, откинулся в кресле Семён Никитич Годунов, глава Пыточного двора, а теперь и Аптекарского приказа, который перешёл под его руку после недавней опалы Богдана Бельского. Четвёртым за столом был дворецкий Степан Васильевич Годунов, троюродный брат Бориса. А за отдельным столиком в углу комнаты горбился над бумагами какой-то подьячий с большим гусиным пером, среднего роста, сухонький, с ещё не развитой, зачаточной плешью на макушке.

Борис сразу узнал Пожарского и расплылся широкой улыбкой: «А-а, мой крестник!»

Он встал из-за стола, подошёл к нему, запросто подхватил его под руку и пригласил к столу: «Садись!»

Князь Дмитрий нерешительно затоптался было на месте, но он подтолкнул его в спину.

– Садись, садись! Разговор будет долгим!

Он бросил косой взгляд на Хованского: «Не так ли, Никита?»

– Да, государь! – поспешно ответил тот и поклонился ему.

Князь Дмитрий сел напротив Бориса, как советовал Никита. Сам же Никита уселся рядом с ним, и он оказался зажатый между ним и Семёном Годуновым. И от этого соседства с главой Пыточного двора он почувствовал себя скованно.

Семён подал знак подьячему, и тот скоренько выбежал из комнаты, прихватив с собой какие-то бумаги.

Стало ясно: разговор будет откровенным, начистоту, без посторонних ушей, поэтому лучше ничего не скрывать и не мудрить.

– Ну что, князь, обкатала служба? Или всё так же задирист, раз местничать надумал? – спросил его Борис, разметав в добродушной улыбке густые чёрные брови.

Князь Дмитрий не видел его вот так близко, как сейчас, уже лет девять: с тех пор, с того самого скандала. И ему в глаза сразу же бросилась резкая перемена, происшедшая с ним за эти годы. Борис располнел, здорово, болезненно, особенно на лицо, припудренное землистостью. Дыхание сбивалось у него, было прерывистым, даже сейчас, когда он спокойно сидел в кресле.

И у него невольно мелькнула мысль, что царь болен, серьёзно, и, возможно, доживает последние деньки. И не напрасны слухи о его необычной старческой скаредности. От этих мыслей и взгляда тёмных глаз Годунова, который, казалось, прочёл всё на его лице, у него снова появилось прежнее чувство беззащитности и своей малости перед ним.

– Государь, о том в грамоте бил челом, – тихо ответил он с пересохшим от волнения горлом. – Матери моей нельзя быть ниже Марьи Лыковой…

– То суду решать, – сказал Борис. – И если по разрядам сыщется, дело по чести выйдет.

– Ты, князь, говорил, вот Никите, – показал Семён Годунов на Хованского, – что Бориска Лыков съезжается с Васькой Голицыным. И речи-де неугожие про государя ведут… Почище жён своих! Да к ним же Бориска Татев пристал. Так ли оно?

– Да, Семён Никитич, – подтвердил князь Дмитрий.

– И что они, Голицын с Татевым, зло умышляют против государя?

– То сказывала моя мать; Бориски-де Лыкова мать, княгиня Мария, речи разные ведёт с Еленой Петровной, вдовой Василия Скопина. О тебе, государь, – мельком посмотрел князь Дмитрий на Бориса и тут же отвёл глаза от его беспокоящего взгляда. – И о государыне, царице Марии Григорьевне…

– И что же неугожее? – снова спросил Семён, поведя на него водянистыми глазами.

– Что есть на Москве и достойнее в государи московские. – Хрипло выдавив, князь Дмитрий невольно повернул голову в его сторону, под его взглядом.

С Семёном Годуновым, с его Пыточным двором, он никогда раньше не имел дела – Бог миловал. И сейчас он обратил внимание, что у него дряблые щёки и крупные, кольцами, морщины на шее, как будто его только что вынули из удавки. Поэтому-то, молодясь, глава Пыточного носил броский приталенный кафтан с высоким козырем, и тот полностью закрывал его затылок.

– Так-так… – протянул Семён, переглянулся с Борисом.

– Только эти злые рассуждения от малости ума Лыкова, – ввернул князь Дмитрий, чтобы ярче оттенить своего обидчика…

– А не говорил ли Лыков, кто достойнее? – подал голос Степан Годунов, старший из троюродных братьев Бориса, рябой и скромно одетый.

– Нет, – подумав, признался князь Дмитрий и опять зажался; он сообразил, что дальше было опасно откровенничать.

Довольный его ответом, Борис шумно вздохнул и от души рассмеялся.

Князь Дмитрий тоже заулыбался и понял, что его слова не прошли мимо ушей царя. Да, здесь его принимают всерьёз. И от этого ему стало свободнее, у него исчезла натянутость. Заметил он также, что и другие за столом тоже расслабились. Поначалу же они встретили его настороженно.

Борис перестал смеяться и стал расспрашивать его о службе в дальних городках, интересовался настроением казаков и боярских детей: слышал-де он о великом ропоте служилой мелкоты, о худости её жизни…

– А скажи-ка, князь, каких людишек имел в виду Лыков? – всё ещё не отставал Семён от Пожарского, надеясь вытянуть из него ещё что-нибудь стоящее. – Не упоминал ли он Федьку Романова?

– Семён Никитич, то моя матушка поведала о женских наговорах! А сам-то прознаю и донесу тотчас! Если меня на сборки Лыков позовёт!

– Как он тебя!.. Ха-ха-ха! – захохотал Борис над своим аптечным боярином. – Вижу, вижу, ты всё такой же задиристый! – сказал он, с симпатией оглядывая гладкое лицо князя Дмитрия с большими залысинами, в восторге даже и от его медлительности в речах.

Молодой князь определённо нравился ему за прямолинейность. К тому же, как оказалось, был неглуп. Да, он не ошибся, когда говорил, что суровая служба обкатает его: выбьет из головы дурь, сделает из него доброго воеводу. Не ошибся он и теперь, когда отозвал, по совету Никиты, князя Дмитрия со службы в Москву и назначил его мать комнатной боярыней Ксении.

Князь Никита хорошо знал свою тёщу и предвидел, что та сразу заместничает с княгиней Лыковой. Пойдут сплетни, пересуды. В запале этого столкновения всплывёт много такого, что обнажит скрытых недоброжелателей Годунова.

По молодости лет, неопытности, князь Дмитрий не задавался вопросом: почему обычная местническая тяжба между ним и Лыковым заинтересовала самого царя. Не задумывался он также и о том, почему его спешно, в середине года, вернули в Москву. Как не знал он, что до Годунова дошли от тайных осведомителей первые вести о появлении в Польше молодого человека, сказавшего за собой имя царевича Димитрия…

У Годунова же не было сомнения, что его следы тянутся на московские дворы, что это проснулся старый призрак боярской крамолы, которую, как ни старался, так и не смог удушить Грозный. И он почувствовал новую опасность для семьи, для династии, умноженную бедами голодной страны, и, со скрытой ненавистью к княжатам, принялся перетряхивать их всех. Он искал зачинщиков, бросил на это весь Сыскной приказ. Одновременно он начал возвращать в Москву с воеводства дворян, на которых мог положиться. Прощупывал он и Голицыных, как когда-то Шуйских и Романовых, на головы которых затем обрушил ужасную опалу.

Не догадывался князь Дмитрий и о том, что и стольничество он получил вот за эту самую услугу Годунову. Потом, позже, через пять лет, попав в немилость к Шуйскому и спившись, Никита перед смертью повинился ему в том деле. И только тогда для князя Дмитрия открылось то, как тонко переиграл его Годунов…

– Ты знаешь, что наделал? – спросил Никита его, выйдя вслед за ним из государевой комнаты после этого приёма.

– Да! – резко бросил князь Дмитрий, повернулся и вышел из палаты.

Ему было всё равно, что будет с Лыковым, а также с Борисом Татевым, своим дальним родственником. Нет, теперь он не кинется в открытую с кулаками на соперника, как было когда-то: для этого есть иные, более действенные способы.

* * *

Прошло чуть больше года. Скоропостижно скончался Годунов. На Москве воцарился великий князь Димитрий, Расстрига, Отрепьев Юшка…

По-настоящему, с холодами и сыростью, наступила осень. В лесу стало просторно, светло и далеко видно. А эхо задорно и звонко откликалось теперь на зов каждого.

Подле больших шатров на охотничьем царском дворе, под Тайнинским селом, скопилась масса повозок и лошадей. На поляне пылали огромные костры, суетились повара и холопы, шло приготовление к большой царской пирушке.

Пожарский стоял в толпе придворных у царского шатра и от скуки разглядывал гусар, которые наехали в Москву с самозванцем. Те, изрядно подвыпив, разбрелись и куролесили с запорожскими атаманами по всему двору. А вон и донцы!.. Среди них сразу бросался в глаза статный, красивый молодой атаман… Заруцкий!.. Он поддерживал под руку пьяного Корелу. Того же, по указу нового царя, отыскали в одном из московских кабаков и притащили сюда, ещё хмельного и сонного.

Из шатра вышел самозванец, государь и царь Димитрий. За ним вышел Ванька Хворостинин. Смеясь, самозванец обнял его за плечи. Тот же склонил к нему голову и что-то зашептал ему на ухо. Самозванец выслушал его и громко расхохотался: «Ха-ха-ха!»

Окольничий Юрий Хворостинин бросил осуждающий взгляд на племянника и красноречиво покачал головой, встретившись глазами с Пожарским.

В Боярской думе князю Юрию не раз уже указывали на поведение племянника: тот-де водит с царём затейливые разговоры, держит себя не по месту. А царь потакает ему: панибратствует, обнимает, как своего приятеля…

Ванька Хворостинин был ещё юн. Ему только-только стукнуло шестнадцать лет. Худощавого сложения, с большими умными глазами, языкастый, он задевал даже патриарха. Его речи ходили по Москве, веселили, будоражили чёрных людишек. Тонко злословил он и бояр, да так, что в думе не выдержали, привели наглеца с приставом к Воротынскому, поставили перед ним. И тот указал юнцу на его злоречивость.

Ванька же, не дослушав его, хмыкнул и ушёл.

Боярин взбесился от этого, слёг в постель и неделю не появлялся в думе.

А Ванька всё так же продолжал вертеться подле царя. И между ними установились странные для московского люда отношения…

На окольничего нажали в самой думе, пригрозили, посулили всякие беды. Теперь князь Юрий взялся за племянника.

Но всё осталось по-прежнему. Юнец всё так же изощрялся слогом, да так, что восстановил против себя всех думных. И ему, бедняге, не простили его насмешек до конца его дней. При Шуйском его, за слишком явную пристрастность к Расстриге, сослали в Иосифов монастырь, куда затем угодил и сам Василий Шуйский… И ему, Ивану Хворостинину, как всем незаурядным личностям в России, суждено было закончить свои дни обычным на Руси делом: спиться и умереть раньше срока… В России личность, редкая гостья на её земле, была обречена в ту пору… Но он оставил всё же по себе память в стихах, в тогдашнем слоге, и пил, как все поэты на Руси… К тому же он прослыл безбожником и прожил всего каких-то тридцать пять неполных лет, тосковал и жаловался, что на Москве все люди скучные, не с кем даже поговорить…

– Господа, по коням! – зычно крикнул Димитрий собравшимся подле шатра охотникам.

И сразу же все вскинули головы, засуетились. Стремянные подвели к царю серого в яблоках жеребца, с леопардовой шкурой под седлом.

Юрий Хворостинин и Никита Хованский подхватили скамеечку и сунулись было под ноги к царю.

Но тот бесцеремонно отпихнул их, лихо взлетел на коня и крикнул атаману донских казаков, Кореле: «Андрюшка, за мной!»

Затем он обернулся к Ваньке Хворостинину, рассмеялся: «И ты, шельмец, тоже!» – поддел шпорами бока жеребцу и пошёл рысью, увлекая за собой всю ораву.

Пожарский пристроился в самом хвосте охотников. Он оберегал своего аргамака, двухлетку, тот ещё не вбегался под седлом.

С боку к нему тут же прибился князь Никита. Теперь он, не отставая от других, выслуживался у нового царя.

А впереди всех, привстав на стременах, как на крыльях полетел Димитрий. Под ярко-синей венгеркой, туго обтягивающей его фигуру, у него бугрились мышцы, на шапке ритмично покачивалось перо, а из-под копыт коня летела сырая земля. И хотя с утра он был уже пьян, тянуться за ним было сложно: под ним был превосходный скакун. И он сразу же оставил всех далеко позади.

Оглянувшись и заметив это, он придержал жеребца. И его тут же догнали Корела с Заруцким. Присоединились и все остальные.

На просторном поле, окружённом перелесками, всадники остановились. Димитрий приставил к губам рожок: и запел, полетел сигнал начала охоты. В ответ заголосили рожки загонщиков, вразнобой залаяли собаки, заводимые псарями, раздались крики, улюлюканье и смех.

Всадники снова пришпорили коней, широкой лавиной устремились к перелеску, проскочили его и выметнулись на большое поле. Здесь псари спустили с поводков собак, и те рванулись к лесу – на звуки трещоток и крики загонщиков.

– Ату, ату-у! – пронзительно взвизгнул Димитрий и бросил за собаками своего жеребца. Порывом ветра у него сорвало с головы мурмонку[81], но он даже не заметил это, лишь сильнее вонзил шпоры в бока скакуну…

А вдали, у подлеска, гончие накрыли первого оленя: они остановили его, повисли на нём гирляндой.

Первым к ним подлетел самозванец и спрыгнул с коня.

Обречённое животное не сопротивлялось. Широко расставив ноги, олень стоял неподвижно, едва дышал под тяжестью тел. Большие тёмные глаза его тупо уставились в землю, куда его гнул здоровенный пёс, мёртвой хваткой вцепившийся ему в горло.

И Пожарский увидел, как на солнце сверкнула сталь: клинок царя пронзил насквозь оленя.

На траву и собак фонтанчиком брызнула кровь.

Царь же в каком-то экстазе самозабвенно нанёс ещё удар, за ним другой и третий, по уже замертво упавшему животному… От возбуждения у него раздувались ноздри большого утиного носа, слегка дрожали руки и бегали глазки, круглые, маленькие…

Со всех сторон царя окружила его свита.

Рядом, из подлеска, выскочили ещё два оленя и сразу угодили под ружейные выстрелы.

А вон, далеко в стороне, на опушку выбежал огромный лось с развесистыми рогами. Изящной танцующей иноходью он сунулся было на поле, но учуял собак, повернул назад и скрылся в чаще. То тут, то там из кустов шариками выкатывались зайцы. За ними с визгом бросались собаки, веселясь, гонялись и охотники…

Наконец азарт у всех начал спадать.

И Димитрий снова затрубил в рог, подавая сигнал отбоя загону. И над полем, по рядам охотников пронеслась команда: «Назад, к шатра-ам!»

Кавалькада всадников шагом двинулась обратно к царскому двору. На опушке леса остались только псари и холопы. Они отлавливали собак и собирали добычу.

Тем временем егеря подвезли и освежевали оленей. Вскоре над шатрами поплыл ароматный дух жаркого. К столу стали подавать водку и вино, фляги с которым едва успевали открывать холопы.

В разгар шумного застолья Димитрий поднялся с места и крикнул:

– Господа, прошу на потеху!..

Пошатываясь, он вылез из-за стола и двинулся к высокой деревянной загородке на лужайке царского двора. Все возбуждённо загалдели и последовали за ним. А он забрался на помост и уселся в кресло. Туда же, на помост, полезли его ближние. Рядом с ним встали его бояре Михайло Нагой и Пётр Басманов, сбоку пристроились Бучинский и Ванька Хворостинин. Вокруг помоста столпились все остальные придворные, атаманы и гусары.

По другую же сторону загородки в клетках сидели два огромных бурых медведя. Там же прохаживались и поглядывали на ловчего здоровенные мужики. И когда тот махнул им рукой, они стали гонять одного медведя, подкалывая его сквозь решётку остро отточенными палками. Зверь заметался по тесной клетке, пытаясь ускользнуть от ударов. Не находя нигде укрытия, он взревел, сел на задницу и стал отмахиваться от мужиков лапами. Мужики распалились, забегали, норовя уколоть его в уязвимое место. И медведь с рёвом завертелся волчком, окрашивая кровью пол клетки.

– Готово, боярин! – доложил ловчий Михаилу Нагому.

Тот подал знак, и ловчий протрубил в рожок.

Тотчас открылась дверь загородки, и в неё вступил боец в стёганом армяке из плотного сукна и в такой же стёганой шапке; она полностью закрывала ему затылок. В одной руке он сжимал рогатину, на другую была натянута рукавица из толстой лосиной кожи в виде громадной шишки. Тёмное загорелое лицо, большой, с горбинкой нос и короткая курчавая бородка выдавали в нём решительного и смелого бойца. Он потряс в воздухе рогатиной и что-то нечленораздельно прокричал. В ответ завопили казаки и гусары, подбадривая его.

Ловчий протрубил второй раз. И мужики по его сигналу вышибли у клетки задвижку, открыли дверцу, стали шуровать палками в клетке, выгонять зверя на площадку, где находился боец. Медведь взревел, отбиваясь от них, не желая выходить. Мужики закричали, неистово забарабанили палками по решётке. Зверь не выдержал такого натиска, выкатился огромным бурым комком из клетки и настороженно замер, чуя кругом враждебные запахи.

– Убей его, убей! – закричал Димитрий бойцу…

Тот кивком головы поклонился ему, выставил вперёд рогатину и двинулся на медведя, мягко ступая на землю, готовый в любое мгновение отскочить в сторону.

Медведь уставился на него маленькими глазками и, предупреждая, сдержанно рыкнул. Но боец не остановился. Медведь рыкнул второй раз, сорвался с места и кинулся на него. Боец ловко увернулся от него и ударил рогатиной в его толстый жирный зад, исколотый мужиками. Зверь как-то странно хрюкнул, словно его пощекотали, быстро развернулся и снова ринулся в атаку…

На этот раз боец нанёс ему удар по голове, отпрыгнул в сторону, почувствовав, что рогатина отскочила от черепа зверя, как от железного щита.

Медведь взревел, замотал башкой и рванулся вслед за бойцом. Тот же был увёртлив, как угорь, опять подколол его рогатиной, заводя, чтобы он открылся и подставил уязвимое место. Но зверь не поддавался на ложные выпады… Вскоре он устал гоняться за противником и просто начал уходить от него, вовремя ускользая, когда тот пытался загнать его в угол.

Схватка перешла в игру, в смекалку, кто кого перехитрит, разжигая зрителей.

– Кончай его, сукин сын! Конча-ай! – завопил Димитрий, но его голос потонул в рёве опьянённых азартом охотников.

Боец забегал по загону, возбуждённый борьбой с хитрым зверем, не давая ему ни секунды покоя.

Затравленно отбиваясь от человека, зверь всё-таки достал его. Острые когти прошлись по стёганому армяку и располосовали живую плоть. Запах крови одурманил его, он потерял осторожность, взревел и ринулся на ненавистного врага.

Но боец тут же ловко сунул ему в пасть рогатину.

От боли медведь ещё сильнее взревел, ударом лапы вышиб из рук бойца рогатину и вскинулся на дыбы. Широко открыв окровавленную пасть, он пошёл на бойца, неуклюже загребая передними лапами пустоту…

Вот этого-то момента боец и ждал, подталкивал на это зверя. Он выхватил из-за пояса нож, метнулся под грудь медведю, сунул ему в пасть рукавицу и ударил его под рёбра ножом. От точного удара в сердце зверь слабо рыкнул, конвульсивно дёрнулся и повалился на бок, подминая собой бойца. Придавленный тяжестью его огромной туши и, видимо, покалеченный, боец с трудом выбрался из-под него и отполз в сторону.

Над поляной пронёсся дружный вопль зрителей. Тут же распахнулись ворота загородки, мужики подхватили под руки бойца и вытащили его наружу. В загон вкатилась телега. Холопы затянули на неё убитого медведя и вывезли за ворота.

В этот момент вокруг царя поднялась какая-то суматоха.

Пожарский, не понимая, в чём дело, тоже протолкался туда, ближе к царю.

– Нельзя тебе, государь, нельзя! Не дело! – кипятился, отговаривал Басманов от чего-то царя. – То дело холопское! Злой черни потеха!..

– И просвещённые государи тешатся, как простолюдины ищут усладу! – поддержал Бучинский в чём-то царя.

– Хватит! – резко оборвал их тот. – Захарка! – крикнул он ловчему. – Готовь зверя!..

Мужики вывели из клетки другого медведя, держа его на цепях, а подле леса, отрезая ему путь к бегству, встали стрельцы и ловчие с собаками.

На поляну самозванец выехал на коне. В одной руке он держал рогатину, на другой же, как и у бойца, у него была надета тоже лосиная рукавица. За голенищем сафьянового сапога у него торчал нож, на поясе висел ещё один. Он был одет в простую русскую рубашку, поверх которой натянул лёгкую кольчугу. Вместе с ним на поляну выехали двое ловчих с рогатинами.

«Зачем это?» – с недоумением подумал Пожарский о рискованной царской затее, когда для этого было полно людишек с Ловчего двора.

Рядом с ним засопел Хованский. Дохнув на него перегаром, он пробормотал:

– Этот возьмёт… Малютиной Марье свернул шею… А устоит ли зверь?..

– Никита, не то говоришь! – зашипел князь Дмитрий на зятя. – Очнись! Спьяну-то в голове ветер задул!.. Дарью с детьми пожалей хотя бы!..

Ему было больно видеть, как Никита стал таять после смерти Годунова, стареть прямо на глазах. Было обидно и за Дарью, да и за себя тоже.

Хованский замолчал, опёрся на него рукой и, покачиваясь на ногах, тупо уставился на самозванца.

Тот же махнул рукой и крикнул: «Пускай!»

Мужики сбросили с медведя цепи: тот почувствовал свободу и откатился от них.

Самозванец подал знак рукой: оставаться всем на местах. Затем он пришпорил коня и направил его на зверя. А тот взметнулся навстречу ему. Самозванец ударил его рогатиной: целился в шею, но промахнулся. И зверь тотчас же опустился на лапы. Самозванец развернул коня и снова кинул его вперёд. Медведь же шустро подкатился под ноги коню, тот шарахнулся в сторону и сбросил седока…

Самозванец вылетел из седла, ловко перевернулся в воздухе и, как кошка, приземлился на ноги.

Всё произошло так быстро, что никто даже не успел двинуться с места и открыть рта.

Самозванец же крикнул: «Стоять!» – присел и замер, готовый к нападению зверя.

Атака медведя была стремительной. Он взвился на дыбы над маленьким человечком, чтобы раздавить его…

Сильный удар рогатины опередил его, и он рухнул у ног самозванца. Тот же, выдернув рогатину из зверя, занёс было её для нового удара, но, видя, что зверь лежит мёртвым, вскинул её над головой, воинственно потряс ею и издал по-польски ликующий крик: «Viva-at!»

В ответ над поляной пронёсся восторженный рёв гусар и казаков, жадно следивших за поединком.

Пожарский заметил, как посерело лицо у старого князя Михаила Нагого и тот отвернулся, чтобы ничего не видеть.

Самозванец бросил рогатину и ушёл в царский шатёр. Там же скрылись и Басманов с Меховецким. Яков Маржерет сразу поставил своих наёмников у шатра и привычно зашагал взад-вперёд подле него.

Из шатра самозванец вышел одетым в белый польский жупан и ярко расписанные сапожки. За ним всё так же следовали Басманов и Меховецкий. Стремянные подвели ему коня. Он вскочил в седло и в сопровождении свиты двинулся в сторону Яузы, на обширные луга, чтобы устроить там для потехи гонку. Залихватски гикнув, он что-то крикнул и сорвал коня в галоп. За ним устремилась вся масса всадников. И земля загудела, застонала от топота сотен копыт.

* * *

Прошла зима. Снова наступила весна.

Стоял ясный солнечный прекрасный майский денёк. Окна палаты царского терема были открыты настежь, и в помещении, обитом персидским шёлком, было светло как на дворе.

Князь Иван Катырёв-Ростовский и Дмитрий Пожарский ещё раз обошли палату и осмотрели столы.

Под навесом из чёрного бархата стоял царский стол с изящными золочёными ножками в виде орлов, покрытый парчовой скатертью. Слева от него стоял другой стол, поскромнее, – для пана Юрия Мнишки и его родственников. Третий стол, поодаль от царя, отвели остальным спутникам пана Юрия. А кривой стол был, как обычно, боярским. Стол патриарха стоял ближе всех к государеву столу.

В другом конце палаты на лавках размещалась и блажила какая-то большая группа иноземных музыкантов, которых привёл Станислав Мнишка.

Катырёв хотел было подойти туда, проверить, что за шум, почему пищат… Но его отвлекли, и он забыл об этом…

– Ну, кажется, всё! – облегчённо произнёс он, довольный видом наряженных столов и дворовых жильцов, которые выстроились тут же, чтобы по первому его знаку разносить по столам блюда. – Ты, Дмитрий, разумеешь малость по-польски, и потому у стола пана воеводы. Это твой крест. Окажи честь государеву тестю!

– Будет тебе, Иван, – буркнул князь Дмитрий, уловив ехидный намёк на свой интерес к иноземным словам и книгам.

В этот момент в палату сунул голову Ванька Безобразов, крикнул: «Идут!» – и исчез.

«Почему Осечка?.. Почему царь приблизил его к себе?» – завертелось в голове у князя Дмитрия оттого, как быстро взлетел по службе при новом царе Ванька Безобразов, по прозвищу Осечка, его старая памятная заноза… Да и не тот стал Ванька-то, прыщавый: вымахал, оправился, рослым стал, ловким. Откуда что взялось…

Но тут, прервав его мысли, широко распахнулись двери палаты, и в неё вступил самозванец, которого поддерживали под руки бояре. За ними шёл патриарх Игнатий с архиепископами, затем Юрий Мнишка с сыном Станиславом и зятем Константином Вишневецким. Бояре подвели самозванца к царскому столу и усадили в кресло. А пана воеводу и его спутников проводил к столу и рассадил по местам Пожарский.

Юрий Мнишка был бледным и возбуждённым, видимо, от встречи с царём. Он оказался среднего роста, коренастым, с широкой грудью и глубоко посаженной головой. Лохматые густые брови и низкий лоб, на который падала копна кудрявых светло-рыжих волос, не оставляли никаких сомнений относительно его характера и умственных способностей.

Когда все заняли свои места, со своей лавки приподнялся Станислав Мнишка и подал знак музыкантам.

Высокие и мягкие голоса виолы, скрипки и флейты так поразили Катырёва, что он остановился и на мгновение замер.

Князь Дмитрий, удивлённый его видом, ухмыльнулся и толкнул его в бок: «Иван, очнись!»

Катырёв был впечатлительным малым, и его реакция была понятна на этот необычный для слуха московских жителей поток квартолей и секстолей: мир без стремлений, звучащих мягко и покойно… Но тут вдруг хлынули септимы и тритоны, в параличе забились звуки, всё в напряжении, все в беспокойстве, раздражены с чего-то стали, всем захотелось двигаться и драться, а то и склоку завести…

И было странно видеть, как по боярским местам прокатился шумок: «А-а!.. Почто?! Где?»

Да и сам князь Дмитрий почувствовал какой-то спонтанный порыв.

Замешательство, однако, прошло быстро, и всё вернулось на свои круги.

Катырёв и Пожарский стали принимать у дворовых жильцов позолоченные подносы с большими белоснежными ломтями хлеба, подходили с ними к царю, а тот прикасался к подносам рукой. Они же передавали их обратно жильцам, и те разбегались к столам. Затем разнесли серебряные блюда с осетровой икрой. К ней подали по чарке водки. А после закуски наполнили вином золочёную царскую чашу, украшенную алмазами и жемчугом. И Катырёв, пригубив вино, поднёс её царю.

– Господа! – обратился самозванец к собравшимся. – Первый тост за нашего дорогого пана Юрия Мнишки! Пусть твоя жизнь идёт во многих летах и добром здравии!

И он, губастый, выпив вино, как-то странно причмокнул.

Чашу снова наполнили вином. И теперь Пожарский поднёс её пану Мнишке. Тот принял чашу, провозгласил здравие царя, как-то уж больно изысканно и витиевато, выпил вино и поклонился самозванцу.

– Гладко складывает, – тихо пробормотал Катырёв так, чтобы слышал только Пожарский, который тоже не ожидал такого от воеводы, судя по его внешности-то…

Царская чаша с вином пошла по кругу. За ней на столы вереницей понесли блюда со всякой всячиной.

В середине обеда Пожарского окликнул Константин Вишневецкий:

– Пан стольник!

– Слушаю, пан! – подошёл Пожарский к нему.

– Пан Юрий устал, взволнован. И если государь позволит, то он покинет его, чтобы немного отдохнуть в каморке.

Просьба пана воеводы полетела по цепочке, через Катырёва к самозванцу, и тот благосклонно кивнул головой своему тестю.

Князь Дмитрий проводил Мнишка во внутренние царские покои, оставил его на попечении слуг и вернулся назад. К столу уже подавали печенье и пряники, разносили мальвазию и боярский мёд. И в палате с каждой выпитой чашей нарастал шум, но всё было пока чинно.

Обед во дворце затянулся. И Катырёв с Пожарским изрядно устали, распределяя по столам блюда и вина. Следили они и за тем, чтобы каждый получал по месту.

Наконец самозванец поднялся из-за стола и милостиво отпустил гостей. Во дворце остались только родственники Мнишек и близкие им люди. Самозванец выскользнул из палаты и вскоре вернулся одетым в венгерку.

– Давай – жарь! – задорно махнул он рукой музыкантам, выскочил на середину палаты и пустился в пляс.

К нему присоединился Вишневецкий, затем остальные.

Из открытых окон царского дворца грянула разухабистая плясовая и ударилась в ворота Патриаршего двора… И вздрогнул испуганно благочестивый старый Кремль… Кого впустил он и куда!..

Катырёву и Пожарскому хватило ещё забот и после завершения веселья. Они пересчитали подносы, чарки и блюда, сдали их в царскую казну, туда же последовали и парчовые кафтаны. Они переоделись, вышли из терема, сели на коней и шагом поехали домой. Благо им было по пути.

– Царица с послами на подходе, – с тоской в голосе вырвалось у Катырёва.

По унылому выражению на его красивом чернобровом лице князь Дмитрий догадался, что ему до чёртиков надоела ежедневная возня во дворце у царского стола.

Беседуя, они не заметили, как подъехали и остановились около двора Катырёвых, как раз напротив Китайгородской стены, рядом с Ильинскими воротами.

– Ты давно не заходил ко мне, – сказал Катырёв. – Татьяна-то всё поговаривает: князь Дмитрий, мол, совсем забыл нас. А может быть, осерчал на что-то?.. Ты рассей ей кручинушку, приходи с Прасковьей.

– Передай княгине поклон от меня и моей супруги, самый низкий! Да скажи, не до гостей нам: тяжела Прасковья…

В семье Пожарских ждали третьего ребёнка. Княгиня дохаживала последний месяц. Она была молода и хороша собой. Но сейчас выглядела дурно. Это раздражало её, и она без причины срывалась, забывая советы Марии Фёдоровны – не волноваться. А как не волноваться с её-то характером? Если она, считай, полгода не могла забыть, как удавили царицу Марию Годунову с её сыном. Запало ей это в память почему-то.

– А Богдан-то Бельский, перемётчик!.. [82]Как же можно так?! – воскликнула она, когда узнала о случившемся. – С его же ведома сестру и удавили!.. Не защитил, бросил на растерзание! Да неужто можно так ненавидеть, что и о Боге-то забыть?!

Она сострадала и возмущалась до слёз, а он терпеливо говорил одно и тоже: «Параша, то дело не женского ума…»

Он понимал, что не только ссылка толкнула Бельского против Годуновых…

– Счастливый ты, князь Дмитрий! – с искренней завистью произнёс Катырёв, сообразив, что у Пожарских уже куча детей.

Князь Иван был женат не более года. Женился он на дочери Филарета, Татьяне Романовой, когда того вернул в Москву из монашеского заточения самозванец. Детей у них пока не было и не предвиделось. Поэтому молодая чета жила одиноко, скучно и была рада гостям, принимала их у себя с добрым обхождением. Жили они подле Ильинских ворот, на дворе старого князя Михаила Петровича, у которого князь Иван был единственным сыном. Тот уже полгода был воеводой в Новгороде Великом. Туда его отправили сразу после прихода самозванца на Москву: не без умысла того же Басманова. Тот не забыл раздора между ними под Кромами и увода оттуда большого полка.

– Ну, будь здоров! – сказал он Пожарскому.

Князь Дмитрий кивнул ему на прощание головой и поехал к себе на Сретенку.

* * *

Князя Дмитрия разбудил комнатный холоп Кирка. Он проснулся с сильно бьющимся сердцем и не сразу понял, что происходит и где же он на самом-то деле находится. Вспомнив всё, и что надо собираться на новую драку, он шумно вздохнул: «Эх-ха-а!..»

С рассветом над Москвой загудели колокола, снова вызывая жителей на улицы и площади, к баррикадам и заслонам. И над вчерашним пожарищем, чудовищно опустошившим половину города, поплыл тяжёлый разнобойный звон. Он плыл и плыл, казалось, смешивался с копотью и выпадал на талый снег. Как чёрным саваном он покрывал весь город, который ещё цеплялся из последних сил за жизнь.

Ещё до рассвета князь Дмитрий уже был у острожка. Острожек, наскоро срубленный, походил на жалко выглядевший палисад. Он далеко уступал настоящему острожку – с башнями и бревенчатыми стенами. Князь Дмитрий, расстроенный от его неприглядного вида, пошёл в обход его, стал осматривать и столкнулся с сотниками. Те тут же осадили его вопросами.

– Дмитрий Михайлович, когда же подойдёт Ляпунов? Уже месяц как вышел, а всё нет и нет!

И десятки глаз уставились на него.

– Не месяц, товарищи, не месяц! И потом, это войско, большое войско!.. Давайте по местам! – стараясь быть спокойным, сказал он, но всё равно в его голосе мелькнуло скрытое раздражение.

Сотники недоумённо переглянулись, подумав, что утром князь встал не с той ноги, и разошлись по своим отрядам.

К затеям Прокопия князь Дмитрий относился настороженно. В том числе и к тому, что тот стал возмущать северные волости против Владислава, не спешил и к Москве. И у князя Дмитрия появилось подозрение, что тот замышляет что-то совсем иное. Не верил он Прокопию. Сумасброден, непредсказуем был рязанский воевода. С таким легко попадёшь в беду. Заведёт, погубит, а сам возьмёт да и сбежит в последний момент, как уже не раз было.

Но всё перевернул вчерашний день. И теперь он, волей судьбы, стоял заодно с ним и тоже ожидал подхода его войска. На воеводстве в Зарайске он хорошо узнал Прокопия через своего дьяка. Тот тайно засылал лазутчиков в Рязань и исправно доносил Шуйскому о каждом шаге Ляпунова. Сейчас же его поразил размах его дела, чутьё на всё великое. За каких-то два-три месяца Ляпунов поднял на дыбы северные волости, заокские города, к нему примкнули из Поволжья и Замосковного края. Доходили слухи, что он метит на царство, на место Владислава, ворёнка Марины. Когда князь Дмитрий узнал об этом, то не удержался от усмешки: кого только не садил Прокопий в государи московские!.. И его невольно кольнула зависть, она всю жизнь не давала ему покоя. Сначала она выгнала его из Москвы, с царского двора, загнала в дальний острожек. Завязала она его на много лет и местнической тяжбой с Лыковым. Теперь же подтолкнула к удачливому большому делу, зачинщиком которого был не он сам…

– Дмитрий Михайлович, с Пушкарского ещё затинные подтащили! – подбежал к нему и задорно выпалил сотник Томилка.

Князь Дмитрий с невесёлой улыбкой окинул его взглядом.

«Такому лишь бы подраться!» – подумал он, возвращаясь к мыслям о предстоящей драке. А она, он предвидел, сегодня будет покруче вчерашней. Ни Гонсевский, ни Мстиславский не остановятся на полпути. Не отступятся от своего и вот эти люди, которые окружали сейчас его. Как и те – по всей Москве. К нему уже прибегали гонцы от Бутурлина и Колтовского, из Замоскворечья, справлялись, не нужна ли помощь, хвалились, что стоят.

– Пойдём, надо снарядить их как следует, – сказал он сотнику.

Ночной мороз прихватил талый снег. Пробираться по обледенелой улице, среди завалов из брёвен и саней, было небезопасно. И чтобы не упасть, князь Дмитрий шёл нараскоряку, широко ставил ноги. За ним, скользя и тихонько матерясь, чтобы не слышал князь, неотступно следовал его стремянный Фёдор.

«Не хватало только грохнуться!» – мелькнуло в голове у князя Дмитрия. И он представил, как это будет выглядеть на глазах у всех московских чёрных людей, усмехнулся и окончательно освободился от цепких мыслей о Ляпунове.

До полудня было затишье. В полдень из Никольских ворот вышли пехотинцы. Они построились и дали залп из мушкетов по острожку, вторым ударили по Мясницкой, достали пулями и Пушечный двор, где тоже укрылись люди Пожарского. Затем к пехотинцам присоединились пахолики. И они все вместе ринулись в атаку на острожек. Оттуда пальнула пушка, за ней другая. Они впустую осыпали картечью стены Китай-города.

– Метче, метче, ядрёна ваша мать! – закричал Пожарский на пушкарей.

Но момент был упущен: жолнеры проскочили рогатки и оказались под самым острожком.

– Томилка, зайди слева, а мы ударим справа! – приказал Пожарский сотнику. – Только не увлекайся!..

Томилка кивнул головой и исчез со своим отрядом в проходе между острожком и церковной решёткой.

– Слушай мою команду! – крикнул князь Дмитрий своим воинам, сидевшим в острожке. – С рогатинами вперёд! За ними с топорами и саблями! Не пощадим своей жизни ради Москвы! – вскинул он вверх клинок. – С Богом, товарищи! – И он первым выскочил из острожка.

В толпе мушкетёров князь Дмитрий заметил и знакомую физиономию Маржерета.

Тот тоже узнал его, стал жестикулировать, закричал что-то своим жолнерам. Те нажали, и вся масса дерущихся стала медленно смещаться в сторону Пожарского.

Но князь Дмитрий сшиб саблей одного жолнера, затем другого. Фёдор помог оттеснить ещё двоих. Однако на их место набегали всё новые и новые, явно обозначая намерение Маржерета достать его.

– Дмитрий Михайлович, поостерегись! – просипел Томилка, подбегая к ним на помощь с донскими казаками.

– Плещеев пришёл, от Ляпунова, с донцами! – доложил Томилка ему, как только затихла драка. – Они к нам, другие – на Кулешки… Ну, поляк, держись! – с азартом выпалил он и погрозил кулаком в сторону Китай-города.

– Ты как оказался здесь-то?! – строго спросил князь Дмитрий его.

Томилка в замешательстве уставился на него. Он не сразу сообразил, почему князь осерчал из-за того, что он пришёл к нему на помощь.

– Почему бросил своих людей?! Ты подумал, как они без тебя-то?!

– Так я же не прячусь за спины! – резко выпалил Томилка; он не понимал, отчего князь взъелся на него.

– Ты всегда должен быть с ними! Ты для них – они для тебя! Понял?

– Да, князь, – хмуро согласился Томилка, чтобы только отвязаться от него.

Его жизненный опыт расходился с опытом князя. У него было своё, крепкое, посадское, представление о драке, и он не хотел ни спорить, ни слушать его.

– Дозволь, князь, пойду к своим?

– Иди и помни: до ночи надо выстоять!

Прошёл всего какой-то час, и жолнеры двинулись опять на штурм позиций Пожарского. И снова под острожком, на выгоревших дворах и пристройках, они столкнулись с посадскими. И на этот раз они были отбиты.

Но когда они откатились к стенам Китай-города, из Никольских ворот вышла небольшая группа всадников.

И князь Дмитрий сразу же приметил среди них долговязую фигуру Волконского.

За последние годы он много насмотрелся на всякие перемены в людях. Не думал, что так случится и с Волконским. Уж больно близок был князь Григорий ему по духу, по чести. Вот только была одна проблема: мелочен был, всегда держался того, кто сидел на Москве. Закостенел, не согнёшь.

Тем временем от той группы на середину площади выехали три всадника, остановились и замахали белым флагом, вызывая на переговоры.

– Томилка, пойдёшь со мной! – приказал князь Дмитрий сотнику.

Они выбрались из острожка, прошли переулком во двор Пожарских. Там подле конюшни на всякий случай стояли осёдланные лошади.

Князь Дмитрий вскочил на коня, придирчиво оглядел, как выглядят верхом Томилка и Фёдор, и выехал с ними со двора.

– Доброго здравия, Дмитрий Михайлович! – сухо поздоровался с ним Волконский, когда они подъехали к переговорщикам.

За ним поздоровались и его спутники. В одном из них князь Дмитрий узнал полковника Зборовского, а другой был простым гусаром.

– Дмитрий Михайлович, – обратился к нему Волконский, – мы от пана Гонсевского, наместника государя и царя московского. И он спрашивает тебя, князя Пожарского, стольника его величества: каким своевольством ты поднял меч против него? Законного государя твоего, королевича Владислава, избранного на царство собором всей земли!

– Не собором, Григорий Константинович, не собором! А пану Гонсевскому передай, что не делают так государи законные со своими подданными! И ты тоже уразумей, пан Александр! – бросил недоброжелательный взгляд Пожарский исподлобья на Зборовского. – Не убивают, как скот! А чадолюбивы ко всем малым и сирым! Не только к большим!.. Добрый хозяин и собаку не выгонит со двора! Уж тем паче не выжигает дома своих холопов! Малых детей не губит бессчётно, как то делают твои гусары! – резко бросил он ему в лицо.

– Пан Гонсевский задал урок мятежникам и ворам, что выступают против царя, заговоры чинят, смуту! – равнодушно ответил тот.

– Выходит, что и я вор, смутьян?! – перебил его князь Дмитрий и, не дожидаясь ответа, посмотрел на Волконского.

Но тот отвёл в сторону глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, однако на лице у него ничего не дрогнуло.

«Да, Григорий Константинович, крепок ты стоять на слове. Даже если и в кривду оно», – с сожалением подумал князь Дмитрий и резко спросил Зборовского:

– Почему королевич не едет, а только обещает?!

Полковник ничего не ответил. Но на лице у него мелькнула насмешка.

И это вывело князя Дмитрия из себя.

– Так то в уловку вышло! Знать, не детьми королевич хочет видеть людей русских! А в холопах быть им перед каждым паном навеки! Да не стерпит этого народ московский!..

Волконский поморщился от этих его, по-детски прозвучавших пустых высокопарных слов. Он ещё не потерял надежду договориться и снова обратился к нему:

– Дмитрий Михайлович, Мстиславский с боярами призывают тебя одуматься, унять мятежных, что за тобой идут. Ты хочешь, чтобы Ляпунов пришёл сюда?.. А с ним черкашенин Ивашка Заруцкий с воровскими казаками?

– Нечего пугать казаками! – отмахнулся от него Пожарский. – А Прокопий мне не указ! Лучше твоего знаю – кто такой! Но и в раздоре с ним быть не желаю!

– Вольности ты взял себе многие, Дмитрий Михайлович, вольности! Я так и передам думным, что указ государя тебе не в указ! – сказал Волконский, сурово глядя на Пожарского.

Его резкий тон не подействовал на князя Дмитрия. Наоборот – успокоил.

Переговоры закончились. Обе стороны раздражёнными покинули площадь, готовые вновь схватиться за оружие.

Прошло немного времени, и острожек опять атаковали наёмники Маржерета. С ними на приступ пошли и пятигорцы Млоцкого. А у Китайгородской стены появились стрельцы и боярские дети с Григорием Валуевым.

И князь Дмитрий понял, что их послал Салтыков.

Мушкетёры и пятигорцы вытеснили Пожарского с его ратниками из острожка. И бой переместился в глубь Сретенки: в переулки и дворы.

С полусотней холопов и казаков князя Дмитрия в тупичке осадили пехотинцы.

– Князь, негоже то! – предупреждая, жестом показал Фёдор Пожарскому на гущу мушкетёров, среди которых снова появилась броская физиономия Маржерета.

Но князь Дмитрий успел едва взглянуть в ту сторону, как тут же из-за спины Маржерета прозвучал выстрел. Мушкетёр целился прямо в грудь Пожарскому. Помешал ему тот же Маржерет, размахивающий палашом, чтобы отвлечь внимание русских. И пуля угодила Пожарскому в ногу.

Из-под князя Дмитрия как будто выдернули землю: он охнул и осел на бок. К нему тут же бросился Фёдор и прикрыл от жолнеров. На помощь подоспели боевые холопы, а за ними и казаки. Порыв их был так велик, что они выбили жолнеров на Сретенку. Тут подошли ещё мастеровые из Кожевенной слободы. К ним присоединились и посадские, которые разбежались было по дворам. Общими усилиями они выгнали наёмников на площадь.

– Дмитрий Михайлович, как ты?! – наклонился Томилка над Пожарским.

– Принимай команду, – прохрипел сквозь зубы князь Дмитрий, еле сдерживаясь, чтобы не закричать от боли, пронзившей всю ногу до бедра, словно туда загнали раскалённый железный штырь.

«Отвоевался!» – мелькнуло у него, и эта мысль сильнее боли сжала сердце. Теперь он не в силах был что-либо сделать, и все угрозы, что наговорил послам Гонсевского, оказались пустыми. Он застонал, на глазах у него выступили слёзы.

Увидев это, Фёдор закричал на холопов: «Миколка, Савватий, поднимай князя! Живо, живо! – и толкнул в спину каморника Кирку: – Дуй за лекарем! Он у Козьмы побитых пользует! Пусть немедля бежит на двор! Скажи, князя подстрелили!.. Ну, давай, давай, мужики!»

Князь Дмитрий почувствовал, как его подхватили и, покачивая в такт шагам, понесли куда-то сильные руки холопов. Но не прошли они и десятка саженей, как Савватий, который шёл впереди, поскользнулся на обледенелом снегу и, падая, увлёк за собой всех остальных.

Пожарский стукнулся о землю и потерял сознание.

Фёдор подскочил к Савватию, вздёрнул его на ноги, увидел остекленевшие глаза холопа, залитые сивухой. Он взвизгнул, ударил его кулаком по зубам: «Су-ука-а! Князя угробил!»

Савватий упал. Но Фёдор снова вздёрнул его на ноги и толкнул к Пожарскому: «А ну, бери князя сбоку, питух…!»

Они снова подняли Пожарского и понесли его дальше…

Очнулся князь Дмитрий у себя дома, на своей кровати. Повернув голову, он увидел знакомые лица.

Прасковья, заметив, что он пришёл в себя, склонилась над ним: «Как ты, Митенька?!»

Князь Дмитрий улыбнулся ей, перевёл глаза на лекаря. Тот стоял рядом с постелью.

Отто Пирфаль, сухой костлявый датчанин, с белобрысым лицом и тонким носом, далеко выдающимся вперёд, держал на Сретенке аптечную лавочку. И Пожарские обычно приглашали его к себе на двор, когда случалась какая-нибудь хворь у домашних или холопов. В Москве Отто промышлял давно, за своё мастерство брал мало, поэтому жил скудно. С Пожарских же он вообще не брал ничего. И те за это уважали его. А князь, было дело в первое время, заступался за него, когда его стали выживать барышники, что торговали в рядах подле Китайгородской стены корешками, травками и всякими иными снадобьями. Но, изведав пару раз силу боевых княжеских холопов, которые погромили их лавчонки, они больше не трогали Отто. И тот стал жить под защитой Пожарских.

– Очнулся, Митенька! – радостно вырвалось у Прасковьи, и она бросила признательный взгляд на лекаря.

А Отто пощупал у князя пульс, затем снова осмотрел рану всё с той же непроницаемой маской на лице и только потом обратился к нему:

– Дмитрий Михайлович, пулю я вынул. Сидела глубоко. Не дай бог, кость задета… Тебе нужен покой. Лежать будешь долго. Советую уехать из Москвы…

– Как она? – разлепив спёкшиеся губы, тихо спросил князь Дмитрий стремянного, казалось, не слыша лекаря.

– Горит, князь, горит! Всё горит! – с тяжким вздохом произнёс тот и затоптался у его постели, не зная, что теперь делать.

– Уезжать надо, Дмитрий Михайлович, уезжать, – снова заговорил лекарь. – Нечем тебя на ноги ставить: пограбили меня – начисто…

– Дмитрий Михайлович, огонь может и сюда перекинуться, – подошёл к постели Иван Головин. – Или гусары подожгут. Худо будет, если запасов лишимся.

Князь Дмитрий и сам понимал это. Теперь он ничего не мог сделать для своей семьи, дворовых, для тех людей, которые держат острожек, не пускают гусар в Белый город. Горше всего было оттого, что он оказался неспособен отстоять даже Сретенку. Что уж говорить об ином, о чём давно и тайно думалось. И прежние мысли, что он неудачник и ни на что не годен, вернулись к нему. Это было для него невыносимо. По лицу у него скользнуло тенью страдание, и на глазах, помимо воли, выступили слёзы.

– Тебе плохо, государь мой?! – всполошилась Прасковья и снова наклонилась над ним.

– Нет, Параша, всё хорошо, хорошо, – сказал он. – Давай-ка собирай детей… Иван! – позвал он стряпчего. – Отправь всех в Юрино. Оставь только сторожей. И немешкотно… Меня проводишь до Троицы. Там, у монахов, снадобья сыщутся… Давай, Иван, давай, не тяни! Фёдор в помощь тебе…

На дворе Пожарских поднялась суета. Из дома в дом забегали холопы и девки: собирали, выносили и укладывали в сани вещи, продукты и ценную рухлядь. Всеми делами заправлял стряпчий. Лишь изредка в этот процесс вмешивалась княгиня, добавляя суматохи.

– Иван, пошли кого-нибудь к Хованским! – приказала она. – Пусть узнают, поедет ли Дарья с детьми. Никиты-то не стало, так некому о ней и побеспокоиться!

Каморник Кирка сбегал на соседний двор, вернулся, запыхавшись, выпалил:

– Они вчера ещё, как тут началось, уехали в вотчинку!

– Ну и слава богу, – промолвила Прасковья, довольная таким поворотом дел. Теперь мужу не в чем будет упрекнуть её. Да и не будет лишних забот с Дарьей, и без того достаточных. Так же как отпали они и с семейством Василия, тоже выехавшим из Москвы.

Наутро, когда чуть-чуть забрезжило, со двора Пожарских вышел санный обоз под охраной конных холопов и двинулся по Сретенке в сторону Земляного города. В середине обоза, в колымаге, везли князя Дмитрия. Подле него сидела Прасковья с лекарем. Отто не решился оставить князя без присмотра, собирался сдать его с рук на руки монахам. Дети ехали в другой колымаге с дворовой девкой Манькой. На десятке саней везли весь житейский скарб, что могли захватить.

Обоз миновал Сретенские ворота Белого города и медленно потащился по узкой улочке Стрелецкой слободы. Уцелевшая от опустошительного пожара слобода будто вымерла. Однако, как только в глубокой тишине послышался скрип саней и голоса обозников, сразу же из-за высоких деревянных заборов с опаской стали выглядывать сторожевые. И эта странная тишина в слободе, полной вооружённых людей, вызывала обострённое чувство тревоги и заставляла невольно сжимать в руках оружие.

Другая Стрелецкая слобода, подле стены Земляного города, как и первая, тоже казалась опустевшей.

И от этого на душе у князя Дмитрия стало горько, появилась неприязнь к стрельцам, которые отсиживались по дворам, хранили верность Боярской думе и не вмешивались в столкновение горожан с польским гарнизоном. Хотя Гонсевский заблаговременно разослал стрелецкие сотни по отдалённым городкам, чтобы так предупредить беспорядки на Москве в канун Пасхи, много стрельцов всё ещё оставалось в городе. Об этом князь Дмитрий знал, да уж очень мало видел их за последние два дня.

Обоз миновал стены Земляного города и выбрался на Ярославскую дорогу. Вот только здесь все облегчённо вздохнули и почувствовали себя свободно.

Глава 18

Пленение московских послов

Вести о событиях, что разыгрались в Москве, дошли до Смоленска быстро.

И Сапега тут же вызвал к себе послов и озадачил их:

– Господа, что случилось на Москве, знаете! Как делу помочь – кровь унять?

Он взял зачем-то у писаря какую-то бумажку и нервно закрутил её в руках.

– В смущении мы большом, – ответил Голицын. – Послали нас от бояр и всей земли. Теперь же они стоят порознь, – поднял он в недоумении брови, обнажив усталые глаза. Полгода жизни в палатке, да к тому же зимой, вымотали его, он чувствовал, что заболевает, и серьёзно.

– Шли сюда с благословения святейшего Ермогена, – заговорил Филарет. – А ныне, прослышали, что он у Гонсевского под стражей… И кто мы, если духовный пастырь наш в крепях и земли нет? Кого представляем тут? – растерянно развёл он в стороны руки.

Сенаторы и посольские настороженно поглядывали друг на друга. Пропасть недоверия между ними расширялась от события к событию, запахло враждой.

– Раньше следовало хорошенько думать! – бросил послам упрёк Потоцкий. – Подписали бы призвание короля, и его величество выступил бы как примиритель между гусарской вольницей и московскими людьми! – сказал он и усмехнулся, как бы намекая на какие-то дворцовые тайны, известные лишь ему.

– Об этом много раз толковали! Устали толковать! – снисходительно посмотрел на него Голицын и зачем-то глубокомысленно промолвил: – Вот так-то оно!

– Господа, идите и подумайте, на чьей вы стороне! – суровым голосом заявил послам Сапега. – Это в ваших руках: привести государство к успокоению!

– Ну да – Ляпунова уймёшь! – с сарказмом произнёс Голицын и с трудом поднялся из-за стола, под звонкие сухие щелчки в коленках; у него ныли все суставы, он был разбит, заболевал и злился.

Канцлер отпустил их. И они поехали к себе в стан.

Уже вовсю проказила весна: кругом стояла вода, а под копытами коней противно чавкала грязь на разбитых просёлочных дорогах.

У своей палатки князь Василий осторожно сполз с седла и увяз в густой тёмной жиже. Он выругался сквозь зубы, почувствовав, как под кафтаном прошиб болезненный пот. Бросив поводья в руки стремянному, он прикрыл ладошкой глаза от яркого слепящего солнца и увидел перед собой огромную толпу из посольских, которые собрались у его палатки. Дворяне, стрельцы и боярские дети взирали на него. Тут же стояли конюхи, повара и кузнецы. И все что-то ждали от него.

– Василий Васильевич, что же это такое-то, а?! – послышались глухие голоса служилых, и в толпе замелькали руки, показывая на их же, посольский стан: он был окружён королевской ротой копейщиков.

Копейщики же, окружив стан, никого не выпускали из него.

А слухи, умноженные безудержным воображением, о том, что поляки выжгли Москву, уже сделали своё дело с посольскими, у которых там были семьи, дворы, трудом нажитое добро.

И князь Василий видел у них в глазах ненависть. Она проснулась, её не спрячешь. Ненависть к полякам, к вот этому их посольскому делу, и к королю, к его сыну…

К нему подошёл Филарет и встал рядом: он понял, что ему нужна поддержка.

И князь Василий, под нажимом всех посольских, вызвал в лагерь Скумина.

– Мы требуем новой встречи с Сапегой! – заявил Филарет писарю и потянул узкий ворот подризника: тот жал, казалось, не давал дышать…

– Почто стеснил?! – потребовали посольские разъяснений от Скумина, обступили его со всех сторон.

– Господа, господа, тише! – закричал Скумин, почувствовав, как жарко стало, неуютно в толпе. – Тем ведаю не я! То спрашивайте вон с того ротмистра! – махнул он рукой в сторону копейщиков, среди которых прохаживался молодцеватого вида гусар с нашивками ротмистра.

Ротмистра позвали. Тот выслушал их и коротко отрезал: «Это приказ короля!»

Князь Василий понял, что с ним бессмысленно о чём-либо говорить, и опять насел на Скумина.

– Сапегу, Сапегу ко мне!.. Кха-кха! – закашлялся он, захрипел. – Хы-ы!.. Хы-ы! – сорвал голос и уже не в силах был ничего сказать…

Ротмистр сочувственно посмотрел на него и ушёл всё туда же, к своим копейщикам.

Филарет попросил всех посольских разойтись.

Те стали неохотно расползаться от палатки Голицына, всё так же возмущаясь.

А он буркнул князю Василию: «Пока!» – и потащился в свою палатку. Он и сам зверски устал, хотел отдохнуть и побыть один.

Князя же Василия его холопы завели в его палатку, и он там слёг в недомогании.

Через три дня к послам заявился Скумин, всё с тем же ротмистром копейщиков, и огорошил их, не меньше чем с оцеплением их стана:

– Его величество указал вам, господа, немедля отбыть в Краков!

– Нас послали не для таких визитов! – возмутился Голицын. – Кха-кха!.. Чёрт-те что!..

– Нечем подняться в дорогу, – возразил на это Фёдор Никитич, со слабой надеждой ещё как-то открутиться от этого. – Поиздержались за полгода в этом месте! Где это видано, так обращаться с послами-то!

Вокруг Голицына и Филарета столпились посольские. Борис Пушкин с юношеским пылом выскочил вперёд и стал наступать на ротмистра. Но его тут же оттеснил с дороги Барятинский. Он выпятил свой большой живот и пошёл на ротмистра.

– Господа, это приказ короля! И я исполню его! – взвизгнул ротмистр, весь красный, и, отступая под натиском Барятинского, ткнул пару раз кулаком ему под бок.

От этого князь Яков хохотнул, как от щекотки, и потянулся к нему своей лапищей, чтобы сграбастать его. Но ротмистр уже отскочил от него подальше и стал ругаться издали.

– Владыка, вам бы подчиниться, – мягко заговорил Скумин, обращаясь к Филарету и опасаясь, что вот-вот всё сорвётся в неприличную драку. – Король не отступится от задуманного. Худо сделаете сами же себе!

– Да уж куда хуже-то! – вырвалось у Фёдора Никитича.

А на следующий день из их стана выкатились телеги, гружённые скарбом послов, и двинулись к реке по раскисшей, грязной, весенней дороге.

Пристань, как и стан, была окружена жолнерами. Полно было вооружённой охраны из королевских рот и на судах.

Дворовые холопы засновали было от телег к берегу, начали перетаскивать вещи посольских, как тут по знаку всё того же ротмистра, не забывшего вчерашнего унижения, на них набросились жолнеры и стали избивать. Холопы, защищаясь, сгрудились подле телег: во все стороны в грязь полетели сундуки, одежда и посуда под злобные крики людей и лай собак. Срубленный палашом упал на землю и Егорка, до последней минуты отстаивая добро митрополита.

– Ироды, что делаете! Креста на вас нет! – возопил Филарет и схватился за сердце.

Рядом с ним что-то по-петушиному закричал Голицын немощным, простуженным голосом.

Но на них навалились жолнеры, оттеснили от холопов и погнали к воде: грубо, как скот…

Фёдор Никитич и Борис Пушкин помогли Голицыну подняться по сходням на струг. Тот, всё ещё слабый, задохнувшийся к тому же от крика, ступил на палубу и сразу сник, перестал ерошиться. За ними, ругаясь, на палубу струга посыпались Барятинский, Луговской, Глебов и боярские дети, последние оставшиеся верными присяге, делу земли…

Струг отчалил. Гребцы налегли на вёсла, повели судёнышко на стремнину. Щербатые, изуродованные огнём и срубами стены крепости сдвинулись вдали с места, поплыли вбок и куда-то назад.

Фёдор Никитич встал рядом с Голицыным, поддерживая его под руку. По щекам у него покатились слёзы. Сквозь их пелену он смотрел на исчезающий вдали Смоленск и воровато копошащихся на берегу жолнеров, растаскивающих посольские пожитки.

В тот же день произошло волнение в стане смоленских боярских детей, которые присягнули королю. Ропот поднялся из-за погрома в Москве и избиения посольских людей. Их стан сразу окружили жолнеры и по приказу короля Сигизмунда всех вырубили. В числе других погиб и Васька Бестужев.

Глава 19

Яков Тухачевский

Из-под Смоленска Яков Тухачевский вернулся обратно в полк к Валуеву. Полк стоял в Москве, в Китай-городе, всё так же по дворам, указанным ещё Жолкевским.

Для Якова тоже началась долгая скучная пора. Он целыми днями таскался по городу, по базарам и лавкам, только чтобы не оставаться наедине с самим собой, со своими думами о погибшей в Смоленске семье. Обычно он бродил по улицам до тех пор, пока зверски не замерзал, и не оставалось ни мыслей, ни чувств, и боль внутри вымораживало.

А на Страстной неделе [83]1611 года от Рождества Христова в Москве начались драки. Она заполыхала. Не горело только в Кремле и Китай-городе.

Никто толком не знал, кто поджёг её. Им же, простым служилым, как отложилось в голове у Якова, сказали, что какой-то стольник, князь Пожарский, возмутил на Сретенке горожан против государя Владислава. Вон он-де и поджёг Москву, за всё ответчик… И вот против него-то, государева изменника, мол, Боярская дума и посылает их в помощь польскому гарнизону.

Валуев подчинился Боярской думе и вывел свои сотни за Никольские ворота Китай-города. Тут, так и не вступив в дело, они проторчали подле Китайгородской стены, наблюдая издали, как жолнеры и мушкетёры Маржерета ходят приступом на Сретенку, на мятежных посадских во главе с Пожарским, и откатываются назад.

«Зачем Валуев вывел нас сюда? – подумал Яков. – Ах да – Мстиславский приказал!.. Хм!»

Вечерело. Стало холодать. Небо затянуло дымом. От долгого и неподвижного стояния на одном месте стрельцы и боярские дети из сотен Валуева замёрзли. Стараясь согреться, они начали ругаться. Ругались и на Валуева, и на бояр, пославших их сюда. Никому не хотелось драться со своими.

На город опустились сумерки. И Валуев завёл полк обратно в Китай-город.

Больше они не выходили за стены. Гонсевский не доверял им, русским. В Белом же городе теперь вовсю орудовали только мушкетёры Маржерета и гусары с пахоликами.

На третий день, когда в Москве немного стихло, им, смоленским служилым, сообщили от Гонсевского, что из Москвы бежал князь Пожарский: тот, который поджёг её…

И какая-то сила погнала Якова в город. Нет, не уже ставшее привычным шатание без цели по улицам и базарам, а что-то иное. Ему казалось, он не должен упустить что-то. Оно сидело внутри его, толкало. И он, выйдя со двора, пошёл своим обычным маршрутом: от Тверской, по Вознесенскому переулку, свернул в Елисеевский, затем по каким-то ещё переулкам, где бабы могли и окатить помоями, когда выхлёстывали их прямо на улицу из дверей кучно стоявших избёнок. Так он вышел на Никитскую… Он шёл и не узнавал город. Кругом было одно пепелище, выгоревшие улицы, зловонный запах обгоревших собак, кошек и скотины. Тут же валялись трупы людей, ещё не убранные, искорёженные пожаром, вздувшиеся, как та же скотина.

Он зажал рукой нос, пробежал с десяток саженей, остановился, глотнул свежего воздуха. И тут он увидел прямо перед собой маленькую деревянную церковку посреди пепелища, чудом уцелевшую. Видимо, сам Господь Бог укрыл её от огня и разбоя… Поразило это его, и он зашёл в неё… Глухо звякнула его полушка [84]о пустое дно кружки… Он взял у просвирницы [85]свечку, прошёл к алтарю и поставил её под образом Спасителя, в этой странной церковке, в этом мирке чего-то забытого и чистого, как праздник Светлого Воскресения весной. Поставил он свечку и у иконы Параскевы, за мать. Та почему-то любила именно этот образ. Затем он поставил по свечке за Матрёну и детей. Под Николой-угодником он приткнул свечку за Матвейку, и тут же за отца. Его он уже давным-давно похоронил, забываться он стал, вспоминал лишь вот так, по случаю…

К себе на двор, в полк, он вернулся успокоенным впервые за последние месяцы, вновь почувствовал себя ожившим. Это заметил даже Михалка Бестужев.

– Ну, раз у тебя дело на такое повернуло, тогда я сосватаю тебя, – усмехнулся он. – Тут одна бабёнка есть. Заглядывается на тебя из окошка! Ха-ха!.. Сотник, не робей: тебе жить да жить! Молод ещё в землю глядеть! Вот завтра к ней на двор и сходим, на смотрины! А?

– Куда ещё сходите? – спросил его Битяговский, вваливаясь в избу и услышав последние слова Бестужева.

– Афоня, ты тут как тут!

Битяговский скинул у порога на пол шубу, стянул сапоги, прошлёпал в одних шерстяных носках до лавки и сел.

– Никто никуда не пойдёт завтра! – сказал он. – Я сейчас от Валуева! Завтра выступаем. Мстиславский отправляет нас под Великие Луки. Пойдём вместе с ротами Зборовского. Оттуда, говорят, сюда идут полки Ляпунова да воровские казаки Заруцкого…

Но выйти на следующий день в поход Валуеву не удалось. И Михалка с Яковом всё-таки выбрали время, сбегали к вдове.

– Кушайте, дорогие гости, кушайте! – стала та угощать их, сделав вид, что они вроде бы заглянули к ней по-соседски.

Она засуетилась, поминутно стреляя на Якова жаркими глазами ещё не отпылавшей страсти.

Вдова оказалась хороша собой, с белозубой улыбкой, была приветлива и добра.

И вот это-то странным образом подействовало на Якова. У него, выпившего медовухи, вдруг всплыло милое, слегка овальное лицо Матрёны. Как будто только вчера встретил он её, заметив как-то на базаре в Смоленске. Потом он долго искал её, узнавал, кто такая да откуда, и уже совсем было потерял надежду найти её. Но, видно, сама судьба была благосклонна к нему с малых лет и в тот раз пошла к нему на поклон…

«Эх! Матрёна, Матрёна!» – слезливо пронеслось у него в голове. И он, глянув затуманенными глазами на вдову, не увидел её. Не отболело у него ещё прошлое, цеплялось, висело коростой воспоминаний.

Похоже, угадала женским чутьём это и вдова. По его печальным глазам она поняла всё и сразу сникла, посерела.

Не задержались они у неё. Провожала она их скучно, с дежурной улыбкой: «Заходите…»

Но Яков больше не заходил к ней. Он только слышал, что она нашла себе какого-то боярского сына, из городовых, откуда-то из провинции, и успокоилась.

А полк Валуева выступил из Москвы и пошёл на Великие Луки. И там, на дороге, они столкнулись с казаками Просовецкого и в первый момент устояли. Но стояли они недолго: стали отходить с удобной позиции, высмотренной перед этим Валуевым… Да и что скрывать-то: воевали они плохо. Ещё до выхода из Москвы Валуев заметил, с какой неохотой идут его дворянские сотни в поход. А тут даже стали отходить самовольно с позиций, плюнули на его приказ… Положение спасли роты Зборовского. Гусары ударили конным строем по казакам Просовецкого. И Валуев облегчённо вздохнул было, что теперь-то он выправит свой полк. Но его сотни всё равно не пошли в атаку. А тут ещё сбоку, с фланга, появились донские казаки.

– Заруцкий подошёл! – пронеслось по рядам боярских детей. – Со своими головорезами!.. Отпетые!..

Донцы опрокинули передние ряды дворянской конницы. И она смешалась, подалась назад, затем ударилась в бегство.

– Куда!.. Мать вашу…! – завопил Валуев, пытаясь остановить свои сотни, заметался на коне, угрожающе размахивая клинком.

Но его никто не слушал. Те, что ещё стояли и сопротивлялись казакам, стояли и без его угроз. Другие же чуть не сбили его на землю, оттеснили с дороги и поскакали в сторону Москвы, нахлёстывая коней.

Полк Валуева и роты Зборовского бежали, отбиваясь от преследовавших их казаков Заруцкого и Просовецкого.

Глава 20

Казачьи таборы под Москвой

На Марью зажги снега [86]полки ополчения Ляпунова стали подходить к Москве и затягивать её кольцом окружения, отрезая все пути, по которым в город подвозили продовольствие.

Ляпунов подошёл к Москве и встал сначала лагерем у Симонова монастыря. Затем он подвинулся к Яузе, встал там, окружил лагерь санями. Почти одновременно с ним пришли Заруцкий, Трубецкой, Артемий Измайлов и Мосальский. В их руки перешли Яузские ворота, Петровские, Сретенские и Тверские, с прилегавшими укреплениями.

На первый совет все предводители полков собрались у Ляпунова. Вопрос встал о том, как объединить все силы.

После совета к себе в шатёр Заруцкий вернулся поздно вечером. Бурба ждал его.

Пришёл их кашевар, молча поставил на стол братину с вином и миску с мясом. Вытащив из-за пазухи краюху хлеба, он положил её рядом с миской и так же молча удалился из шатра.

– Ишь, серчает! – ухмыльнулся Заруцкий вслед кашевару и, сжав кулак, подмигнул Бурбе: мол, вот так надо держать казачью вольницу.

Съев мясо, он налил себе медовухи в большую братину и выпил. Подтерев усы кулаком, он сел на лежак в своём углу, затем пересел к столу, положил на стол руки, поднял голову. И на Бурбу уставились его большие глаза с поволокой, что у иной бабы, а сейчас налитые кровью от здоровенной порции вина, залитого в подтянутое голодом брюхо. Он не ел с самого утра и был сейчас сильно на взводе. Весь день он собачился в злых спорах с другими военачальниками их разрозненного войска.

Это Бурба понял сразу же по его виду. Он догадался также, что там, на совете, что-то стряслось. Отчего Заруцкий и натянулся.

– Пришли, встали… – начал Заруцкий и прикрыл ресницами глаза, чтобы притушить в них огонь. – Ну и что?.. Всякий тянет в свою сторону! Будь у него хоть с десяток казачишек! Тот же Андрюшка Просовецкой!.. А нам с тобой, – ткнул он пальцем в сторону Бурбы, – под него идти, что ли!.. Это когда у меня десять тысяч казаков только! А вон сколько иных!

– Не десять, – заметил Бурба.

– Ну да ладно! – отмахнулся Заруцкий на мелочную въедливость своего куренного. – Не десять – так будет! Вон – со всех сторон идут ко мне!

– А кто идёт-то! Хм! – ехидно хмыкнул Бурба. – Зернщики да гулящие! Им бы только воровать и в зернь играть! Раньше на весь табор был один Тимошка! А сейчас в каждой палатке сидит по Тимошке!

– Будет, будет, – миролюбиво сказал Заруцкий. – Всё, завтра так и скажу Ляпунову и Трубецкому: если не получу место в начальстве, то уведу своих казаков отсюда!..

– А как же дело всей земли?

– Вся земля – да не моя! – отрезал Заруцкий, зло усмехнулся. – А у Прошки людей совсем ни крошки! – съязвил он насчёт Ляпунова. – А кричит больше всех!.. Земские сволочи! – процедил он сквозь зубы.

Бурба громко кашлянул.

– Ты что перхаешься-то! – косо глянул на него Заруцкий, зная, что тот всегда начинает вот так, когда его заносит, чтобы не услышали другие чего не надо.

– А здесь ты не прав, Иван, – начал Бурба. – С ним пришло семь тысяч земских, служилых. Тех же боярских детей. А они научены воевать…

– Да это ещё надо посмотреть! – вскинулся на защиту своих казаков Заруцкий.

– Ну, не хуже казаков-то, – сказал Бурба, стараясь держаться правды.

Он понимал, что здесь дело не в земских ратных, над которыми встал Ляпунов, подмяв под себя многих полковых воевод. А в самом Ляпунове. Того сильно недолюбливал Заруцкий, даже ненавидел. Но почему такая ненависть у него была именно к Ляпунову, в этом он, сколько ни размышлял, терялся… Ну не из-за того же, что было ещё под Кромами или измены Ляпунова делу Болотникова. Неплохо зная Заруцкого, он отметал это сразу же. Заруцкий сам был таким же: он мог легко изменить своему же слову и забыть об этом… Дело с ненавистью к Ляпунову было в чём-то ином… О том, что у Заруцкого, бессознательно, Ляпунов был крепко связан с той усатой татаркой, когда-то насильничавшей его, пленного мальчонку в Крыму, об этом Бурба не мог бы никогда догадаться, даже зная всю жизнь Заруцкого…

– Ладно, – сказал Заруцкий. – Пока он тоже в помощь нам, с царицей.

Он встал с лавки, прошёлся по шатру, нахмурив брови, что означало у него напряжённую работу мыслей. Это было необычно.

– Позови кашевара, – попросил он Бурбу. – Пусть притащит ещё что-нибудь поесть. Да ещё медовухи принесёт. Что насухо-то говорить! – потряс он пустой братиной.

Бурба выглянул из шатра и крикнул, чтобы кашевар принёс что-нибудь поесть Заруцкому.

А Заруцкий с чего-то повеселел. Присев рядом с ним на топчан, он обнял его за плечи, заглянул опять ставшими влажными своими красивыми глазами в его глаза, серьёзные и строгие, и, словно уловив там что-то потаённое, личное, затянул тихим голосом одну из песен Кузи, их убогого, их славного и глупого куренника.

– Ка-ак пойдём на Во-олгу-у! Во-олгу-у-матушку-у ре-еку-у! – наполнилась палатка тихими голосами двух атаманов, обнявшихся и покачивающихся из стороны в сторону.

В этот день у них с Бурбой получился вечер, каких уже давно не было: с воспоминаниями и намерениями поскорее бы закончить дело, в которое они ввязались вот уже без малого как пять лет будет тому.

– Махнуть бы на Дон, затем на Волгу! Пройтись на байдаках!

– Да, да! Грабануть купчишек. Просто так, для потехи!..

Захотелось им и посидеть вечером где-нибудь на берегу тихой протоки у костра на горячем песке, отдающем жар солнечного дня.

Вспомнили они почему-то и Шпыня…

– А как ты его тогда-то, а! – воскликнул Бурба, когда они осушили уже не одну братину вина.

Он вытер на глазах слёзы, появившиеся от умиления, оттого, что Заруцкий опять рядом с ним, изливает ему свои тайные думы, советуется, хотя уже стал первым боярином и начальным здесь, под Москвой. И это его войско, его власть признало всё Московское государство. А он хочет ещё что-то, раз таскает за собой Марину с её сыном. Вон сколько отрядил казаков на охрану её в Коломне-то.

– Да-а! – мечтательно протянул Заруцкий и с чего-то сразу же посерел, стал опять серьёзным и собранным.

Его так и не отпустили думы о схватке за всё войско здесь, под Москвой, за власть, за то, чтобы карать и миловать.

* * *

На следующий день после заутрени снова собрались все начальные люди, пришедшие со своими полками под Москву. Собрались они в усадьбе купца на посаде у Тверских ворот. У этих ворот стоял Ляпунов с земским ополчением. На дворе купца громоздилась хоромная изба со многими теремами и пристройками. Купец жил богато. Не всякий князь имел такое: огромные палаты, повсюду были комнаты; вон там клетушки, как видно, были для холопов…

Во дворе стояли охраной стрельцы и держали бердыши на плечах, сурово хмурясь, как было положено на посту.

Заруцкий вошёл в палату за Ляпуновым. Тот же, Ляпунов, никогда и никого не пропускал вперёд себя.

С чего-то, когда они поднимались вот только что по теремному крыльцу на второй ярус, Ляпунов, шедший чуть впереди него, остановился и обернулся к нему. Покровительственно, как это всегда делал, он обнял его за плечи, метнул взгляд назад, нет ли кого-нибудь поблизости, затем заговорил, тихо, но со страстью.

– Ты, Иван, заметь вот такое, – торопливо глотая слова, не заканчивая какой-то мысли, перескакивал он на очередную. – Ведь они были не лучше меня!.. Что Бориска Годунов! Или тот же Васька Шуйский!.. А на государстве-то сидели!.. Я уж не говорю о Гришке-то!..

Как видно, эти мысли уже давно не давали ему покоя.

Он вздохнул, снял руку с плеча Заруцкого.

– Вот ты и смекай, – промолвил он, неизвестно к кому обращаясь, но уж точно по голосу было ясно, что это не к нему, не к Заруцкому.

Вот так и поднялись они вместе на второй ярус. И он снова заспешил вперёд, торопливо суя руки кому-то в тёмном коридоре, куда они вступили, оставив позади себя Заруцкого, о котором тут же и забыл.

А Заруцкий, идя следом, глядел на него, сутуловатого и неопрятно одетого, на его затылок, прикрытый козырем кафтана. И у него, как всегда при виде Ляпунова, появлялась одна и та же мысль: то ли злиться на него, то ли удивляться на его необузданную энергию, с какой-то дикой страстью рвущуюся подняться над всеми…

Так они и вошли в палату: Ляпунов впереди, он за ним.

Там уже собрались все, кто привёл за собой сюда ополченцев.

Заруцкий быстро метнул взглядом по лицам тех, кого уже хорошо знал в лицо, не задерживаясь на Трубецком и Просовецком.

Андрюшка Просовецкий, атаман над казаками, был добродушным мужиком. Великий ростом, хорошо сложённый, в чём-то похожий на самого Заруцкого, он обычно улыбался во весь рот, как человек с открытой натурой.

Заруцкий прошёл следом за Ляпуновым, поближе к центру. Прошка-то никогда не сядет где-нибудь на лавочке у двери, а всё туда, где густо было воевод…

Проходя мимо Просовецкого, он хлопнул его по плечу: «Привет, Андрей!»

– Здорово! Садись! – улыбнулся тот в ответ и чуть подвинулся на лавке, хотя и знал, что Заруцкий не сядет здесь, а протиснется, как и Ляпунов, вперёд.

И в этот день снова сразу же заговорили об объединении войска.

– Надо выбрать одного: кого будут слушаться! – стал опять настаивать на этом Ляпунов, яростно пробиваясь к власти над всем войском.

Заруцкий хорошо знал Прошку. И под него он не пошёл бы никогда. А сейчас, когда за ним стояла сила донских казаков, он не потерпел бы никого над собой.

И так в спорах прошло полдня, но всё осталось по-прежнему: одни предлагали, другие тут же отвергали предложенное.

– Так мы ни до чего не договоримся, – заключил Измайлов. – А ты, Прохор, хочешь много власти! – прямо заявил он Ляпунову.

Трубецкой заёрзал на лавке: дело с объединением войска не продвинулось ни на шаг. Он, как и Заруцкий, был против того, чтобы давать Ляпунову власть, большую власть. Сам Ляпунов, его дикая энергия, умение выйти из любого положения, его способность сильнейше влиять на людей – всего этого опасался он, князь Дмитрий, осторожный, расчётливый и медлительный. Он опасался всего, что шло за Ляпуновым, да и с Заруцким тоже… «Упаси бог!» – мелькало у него от таких мыслей… И он не знал, что делать…

– Полагаю, – начал он, – будет справедливо, если выберем всё же не одного, а нескольких. У кого больше всего ратных!.. А таких трое! У меня, у Заруцкого и у тебя, Прохор!..

Ляпунов побагровел, стал изворотливо доказывать вред этого для всего войска: «Одна, одна голова нужна!..»

– Ну да – одна! Но не твоя! – подал реплику Просовецкий.

Ляпунов вспылил, накричал на него. И они поругались…

Сейчас нужно было что-то сделать, чтобы не дать Ляпунову подмять всех остальных. И Заруцкий встал на сторону Трубецкого.

В тот день было ещё много споров, криков и столкновений.

К себе Заруцкий вернулся поздно вечером.

– Приговорили, выбрали всей землёй троих! – ответил он на вопрошающий взгляд Бурбы.

Бурба уже знал это и что Заруцкий попал в эту тройку.

– Ох, уж это дьяково дело! – в сердцах вырвалось у Заруцкого.

Впереди ему предстояло заслушать приговор войскового совета о выборе начальных. Его должны были оформить дьяки в письменном виде.

И на другой день он мучился, слушая этот приговор, который зачитывал ему дьяк Петька Евдокимов. Под этим приговором за него руку приложил Ляпунов: тот Прошка, которого он ненавидел. Ни читать, ни писать Заруцкий не умел. Да и когда ему было этим заниматься-то? Жизнь так распорядилась с ним, что он не мог выкроить время на это дело, если бы даже захотел. В детстве, в его родной деревеньке Заруды, грамотеев не было. Кроме разве что церковного дьячка, вечно пьяного. Тому же не было никакого дела до просвещения вверенной ему паствы. У крымских татар его обучали совсем иному. Та наука оказалась важнее при той жизни на Руси, в какую он, волей свыше, угодил, родившись в это смутное время.

– Петька, давай читай и объясняй, – приказывал он обычно Евдокимову, когда тот являлся к нему по вызову.

За ним он гонял обычно своего гонца, казачонку Фомку, взяв его от Бурбы. Того самого Фомку, чем-то похожего на Марину, под которого Бурба переодел её, когда тайком вывозил из Тушинского лагеря в Дмитров. Фомка был лёгок на ногу, тоненький, щуплый, с весёлыми, всегда смеющимися глазами. Такие поручения он исполнял прытко и с видимым удовольствием.

– Бегу, боярин! – обычно вскрикивал он восторженно, словно чирикал, как воробей.

От этого Заруцкий ухмылялся. А если рядом был Бурба, тот расплывался добродушной улыбкой, глядя вслед казачку, почему-то не взрослеющему.

* * *

В середине апреля у Заруцкого нашлось время выбраться в Коломну, к Марине. Он поехал туда в разгар весны. Та сразу бурно взялась за своё. Было полно луж. Всюду журчали ручьи. Снег исчезал прямо на глазах. Кругом расползлась грязища. Земля, набухающая, влажная и чёрная, проступая из-под белого снега рваными пятнами, вызывала у него во всём теле странное состояние дрожи от предстоящей встречи с Мариной…

До Коломны он добирался долго, с небольшим отрядом казаков, всегда следовавших за ним. На это ушло два дня.

Ока всё ещё стояла подо льдом. Перед самым городом они перешли её, под хруст ледка, сковавшего тонким слоем кашицу из снежницы.

Марина жила со своими придворными дамами в больших каменных княжеских хоромах, что стояли в крепости. Она занимала женскую половину хором с высоким, ведущим на второй ярус крыльцом, украшенным изящными балясами [87]нежно-синего цвета.

Оставив казакам своего коня, он взбежал по лестнице на второй ярус, едва касаясь рукой гладких перил, чувствуя приятный холодок полированного влажного дерева. Он быстро вошёл в дверь, уже предусмотрительно раскрытую перед ним истопником Мокейкой, его глазами и ушами здесь, при царице. Пройдя по узкому и тёмному коридорчику, он вошёл в переднюю комнату.

Казановская встретила его радушно, как могла, хотя всё ещё переживала за свою «детку», угодившую снова в любовницы к другому, с неведомым прошлым человеку. Она проводила его в горницу к Марине, где та была со своими придворными дамами.

Заруцкий, почтительно наклонив голову, поздоровался с Мариной.

– Государыня, у меня важные вести для тебя! – заговорил он, когда она справилась, с чем он пожаловал. – Обсудить бы надо…

Он замолчал, выжидая, когда будут удалены из комнаты дамы.

Казановская попросила дам выйти. Когда те вышли из палаты, то и она сама, кивнув головой Марине, тоже вышла за дверь, тихонько прикрыв её за собой.

– От Сапеги пришёл гонец с письмом, – начал он, глядя на неё, стараясь уловить на её лице хоть какое-нибудь смущение. – С тайным! Хм!.. И знаешь, что он предлагает? – спросил он её, полагая, что сейчас об этом можно рассказать.

Не дожидаясь ответа, он стал говорить дальше:

– Свои услуги, услуги своего войска! И знаешь почему? Хм!.. Король надул его! Наобещал его войску бог знает что, но никаких окладов так и не дал! Так что пан Сапега вернулся ни с чем из-под Смоленска!

– Не верь ему, – тихо сказала она, не отводя глаз в сторону. – Он своё задумал… Ещё в Дмитрове говорил, что хотел бы добывать вместе царство…

Она иронически усмехнулась. Сейчас она полностью полагалась на него, на Заруцкого, доверяла ему. К тому же у неё просто не было сил противиться ему, его ужасно красивым глазам, хотя они взирали на неё не с почтением, как на царицу, а снисходительно. В другое время, если бы перед ней был кто-то иной, она бы возмутилась от этого.

– И что же он теперь-то пишет? – спросила она его, наклоняясь в его сторону и легонько касаясь его руки, чтобы почувствовать его силу, истому во всём теле от прикосновения к нему…

– Не только мне. И Трубецкому тоже. Мы-де должны действовать заодно с ним!.. Защищать-де православную веру и святые церкви!

Он снова ухмыльнулся.

– И как вы решили? – поинтересовалась она.

– Отправили к нему своих, на переговоры, в Перемышль… Бурба водил их туда. Твой человек!

– А король знает об этих переговорах? – спросила она его и, чуть прищурив глаза, мило улыбнулась ему.

Он посмотрел на неё настороженно… И она почувствовала это…

– Нет! – резко ответил он. – И ему не надо знать!.. Надеюсь, ты представляешь последствия?

– Да, да! – поспешно согласилась она, поняв, что он догадывается о её тайной переписке с королём.

Чтобы уйти от дальнейшего обсуждения серьёзных дел, не испортить настроение, он шутливо перевёл разговор на другую тему.

– Государыня, твой боярин с дороги, устал! Покормить бы его надо!..

Марина смутилась, покраснели её всегда бледные щёки. Она уже знала, что будет после этого…

Она хлопнула в ладоши. И в комнату тут же вошла Казановская.

– Пани Барбара, – обратилась она к ней. – Наш гость с дороги. И не пристало расспрашивать путника, не угостив его. Да и я сама окажу ему честь, разделив с ним трапезу.

Казановская вышла. Тотчас же появились комнатные девки, накрыли стол и удалились. Вслед за ними удалилась и Казановская.

У Марины он пробыл недолго. Утром он уехал от неё. Его торопили дела под Москвой.

Глава 21

В гостях у Валуева

Как-то в середине мая Валуев приехал на двор, где Тухачевский жил вместе со всеми смоленскими. Он спешился, оставил коня холопу, зашёл к ним в избу, поздоровался.

Немного посидев на лавке, он перекинулся парой слов с Тухачевским и вдруг предложил ему:

– Яков, поедем ко мне!

– В гости, что ли? – растерялся Яков, не поняв, что он хочет.

– Да, – ответил Валуев. – Собирайся, поехали!

Яков собрался быстро. И они отправились верхом через весь город в сторону Чертольских ворот Белого города.

По дороге они разговорились о королевиче Владиславе и о том, что будет делать Гонсевский сейчас, когда Сапега со своей армией уже под Можайском, вот-вот будет под Москвой.

– Да ничего! – воскликнул Валуев. – Мы их вот так, вот так! – стал выкручивать он узду у своего жеребца, вымешивая на нём свою злость всякий раз, когда речь заходила о Владиславе, о той грамоте, что он подписал под Царёвым Займищем…

Пока они добирались до его двора, Валуев успел дважды взвинтиться на свои же рассуждения о странностях военных действий того же Сапеги. Он был, как всегда, горяч. Его маленькое скуластое лицо то покрывалось красными пятнами, то бледнело, когда он немного успокаивался.

И Яков, опасаясь, что с ним случится удар, облегчённо вздохнул, когда они наконец-то добрались до места, куда ехали.

Двор Валуева находился на Волхонке, в одном из уцелевших от пожара переулков. На дворе, длинником в двадцать четыре сажени и поперечником в тринадцать, стояли две хоромные избы. В одной жил сам Валуев с женой и дочерьми, Марфой и Татьяной, ещё девицами. В другой избе жил его старший сын Иван со своим семейством.

На второй ярус хоромины вела лестница с перилами.

По этой лестнице он и поднялся вслед за Валуевым. Они прошли по узким гульбищам, миновали холодные сени и переступили порог просторной комнаты. Это оказалась столовая. Посреди неё стоял длинный стол, накрытый скатертью с вышитыми по её краям цветами. Рядом с ним, по обеим сторонам, стояли лавки. К одной из глухих стенок прилипли коники[88], обитые тёмно-синим сукном. Окна были затянуты мелкими разноцветными слюдяными пластинками.

Столовая палата оказалась пустой. Но как только они вошли в неё, тут же появился дворовый холоп, средних лет малый, с опрятной окладистой бородой.

– Митрошка, тащи на стол! – приказал Валуев ему, вздёрнув свой тонкий носик, с располагающей улыбкой радушного хозяина.

Дворовые накрыли стол и удалились. В комнате остался только Митрошка. Немного постояв у стола, он отошёл к двери и там сел на лавку, положил руки на колени, показывая, что готов к распоряжениям хозяина.

Валуев и Яков сели за стол. Валуев взял штоф с водкой и налил себе и Якову по чарке.

Они выпили, закусили, немного помолчали. С чего-то надо было начать разговор.

– Ну что там, под Смоленском-то? – спросил Валуев его.

Яков рассказал.

Валуев внимательно выслушал его. Затем он стал с чего-то оправдываться перед ним:

– Ты думаешь, я за Владислава стою? Или за короля?

Он поморщился, словно от чего-то горького.

– Не-ет! Но сейчас некуда деваться!..

Он тяжело вздохнул.

– А Заруцкий – сволочь! – с чего-то стал ругаться он. – Он у меня пушкарей выбил! Под Тулой ещё!

– Григорий Леонтьевич, а может, мы не то делаем, а? Почто за короля-то стоим? Он же католик!.. Ну, покрестится Владислав! А всё равно чужой! Да, я понимаю, то дело боярского ума! Не наше! Но вот как хотя бы со Смоленском-то, а?! Там же всё паны позасиживали! И тут, на Москве, паны уже!.. Куда деваться нам-то? То отдадим, потом другое!.. Что дальше-то?! – вырвалось у него в сердцах.

И он тут же испугался, что сказал лишнее, уставился на Валуева, ожидая от него чего-то.

Валуев тоже уставился на него. Он не сразу нашёлся, что сказать. На нём тяжким камнем висела сдача войска под Царёвым Займищем. Свой выбор он сделал, но сомневался в нём. И эти слова молодого, ещё зелёного сотника больно задели его. Тот явно показывал ему, что он делает не то.

Он обидчиво засопел, подтёр нос кулаком. Налив себе в чарку водки, он хотел было выпить, но спохватился, плеснул водки и в чарку Якова. Покачавшись взад-вперёд всем корпусом, словно раздумывая, встать или нет с лавки, он ещё раз шумно вздохнул, пересиливая в чём-то себя.

– Ладно, давай, – поднял он свою чарку. – За государя! – усмехнулся он, неизвестно какого имея в виду государя.

Они выпили.

– Гонсевский – вот новый государь! – выкрикнул Яков, поперхнувшийся от крепкой водки. – Кха!.. Москву выжег!..

Спьяну он как-то странно хрюкнул, словно всхлипнул.

– Не придёт Владислав-то! – выпалил он и сам испугался своей же смелости. – Король тут будет! Да и не сам, а вот так, как сейчас Гонсевский!

Валуев стал объяснять ему, а скорее себе, необходимость честности в государственных делах.

– Слово дали – надо держать. Он, Владислав-то, ещё не венчался на царство! Смекаешь, Яков?! – хитро прищурился он, дескать, всё ещё впереди. – Соборную грамоту после венчания подписать должны все выборные-то! От всей земли! Вот уже тогда-то и будет баста! – хлопнул он ладошкой по столу, пришлёпнув ползающую по нему муху.

И Якову показалось, что этим он хотел сказать, мол, вот так же прихлопнем мы и того, кто пойдёт против всей земли. Но Яков отреагировал на это равнодушно. Он разочаровался в нём. С него за последнее время спала какая-то пелена. Особенно после того, что насмотрелся он под Смоленском. Он стал видеть всё по-иному. И его теперь не удовлетворяло то, что говорили воеводы и бояре. Это раньше он смотрел им в рот. Вот хотя бы тому же Валуеву. А теперь он понял, что тот так же беспомощен, как и он сам. Только скрывает это за словами, вроде бы правильными…

Валуев почувствовал это.

– Митрошка, позови Ульяну Степановну! – велел он холопу, чтобы сменить разговор.

Он сообразил, какую скользкую тему они затронули. И опасную сейчас-то, когда в Кремле сидят поляки. Да и у того же Мстиславского наушников много. Донесут – угодишь на Пыточный. И не посмотрят, что ты думный дворянин.

– Да пусть она придёт не одна-то! С Марфой и Татьяной!..

Вскоре в комнату вошла жена Валуева, Ульяна Степановна. С ней вместе, чопорно вышагивая и держа прямо спину, вошли две девицы. Обтянутые платочками лица, опущенные глаза, лёгкий румянец на щеках… Невесты… Хороши…

Валуев охотно показывал гостям своих дочерей. Он гордился ими. Они были у него красавицами. Особенно младшая, Татьяна. Живой ум так и искрился у неё из зеленовато-серых глаз, таких же, как и у отца. Лицом же она пошла в мать, с чёткими строгими чертами вятичей-русичей, остатков былой народности, ещё не смешавшейся кровью с пришлыми на эту землю.

И Яков увидел это прелестное юное лицо… И его, взвинченного острым разговором, да ещё водкой, и страстно возбуждённого, будто ударили обухом по голове.

А Татьяна только-только входила в жизнь, и многое её смущало. А тут перед ней ещё оказался неизвестный человек, с тоской в глазах…

Она стрельнула на него взглядом, когда Валуев стал представлять её гостю, смутилась и опустила глаза. Затем, когда всё закончилось, она поспешно вышла из палаты впереди своей матери и старшей сестры.

И запала она Якову в душу, странно запала. С того дня она всегда стояла у него перед глазами. Она стала для него словно икона, лик не от мира сего. Хотелось только лицезреть и лицезреть её. Всё остальное, житейское, забывалось… И это чувство поддержало его.

С того дня он стал меньше пить.

– Что с тобой, а? – удивился даже Михалка Бестужев, заметив это его состояние после того посещения двора Валуева.

В ответ Яков только благодушно улыбнулся, каким-то своим мыслям.

– Пошли-ка лучше в кабак, а? – обнял он Михалку за плечи и потащил его со двора, где они, смоленские служилые, снимали себе углы у хозяина этого двора Никитки, в прошлом когда-то стрелецкого головы.

Валуев ещё несколько раз приглашал его к себе на двор. Ему нужен был собеседник для разговора. Его тянуло высказаться, что наболело и мешало жить. С воеводами, его товарищами по службе, он редко заводил разговор о том, что волновало. И самое главное, о государстве. Все они казались ему скучными. Косность, лень, отсутствие нужды подумать больше чем о службе делали их неважными собеседниками. В них было много спеси. Особенно сложно было говорить ему с княжескими отпрысками. С Яковом, молодым, было проще. В его глазах, блестевших от неподдельного интереса ко всем сторонам жизни, он видел отражение своих горестей и мыслей о большем, чем сегодняшний день. Его, Григория, волновало, и очень, кто сядет на царство в Москве. Владислав был не в счёт. В это он и раньше-то слабо верил. Сейчас же, по затяжке приезда королевича в Москву, он понял окончательно, что тому здесь не бывать: поляки просто надули их. События последнего года только ещё сильнее укрепили его в этой мысли. И ему был нужен слушатель, которому бы он излил всё это…

– Да, он придёт! Вот только подрастёт! – уверенно заявил он о том, что королевич непременно попытается сесть на царстве в Москве. – Смоленск-то твой дорого стоит!..

Яков же, приходя на двор к Валуеву, каждый раз замечал, как на втором ярусе терема, в одном из окон на женской половине, колебалась занавеска и мелькало девичье лицо. Увидев его, оно тут же исчезало в тёмном оконном проёме, как будто там пряталась в кустах испуганная пташка.

Его здесь ожидали. И он знал, что это она, Татьяна.

От этого его сердце прихватывала какая-то непонятная тоска. Он ловил расширенными глазами её лицо, которое принадлежало ему всего только на это мгновение. И он тут же терял его, не зная, повторится ли это снова.

Немного успокаивался он только в присутствии Валуева. Постепенно его затягивал разговор. И он на какое-то время забывался.

Валуев же больше не показывал ему своих семейных.

Глава 22

Падение Смоленска

В ночь на последний день мая, под утро, в ставке короля, в Троицком монастыре под Смоленском, началось необычное суетливое движение.

Когда Якову Потоцкому стало известно, с чем это связано, он решил поднять из постели короля.

Сигизмунд притащился полусонный, с помятым лицом, в монастырскую трапезную, где уже собрались государственные чины. Позёвывая, он спросил, чем вызвана такая спешка.

– Нельзя было подождать до утра? – сердито заворчал он.

Потоцкий, извинившись за беспокойство, коротко объяснил случившееся:

– Из крепости – перебежчик!

– Ну и что? Сколько их бегает-то! – со скрытым раздражением сказал Сигизмунд.

Потоцкий не смутился его резкого тона, продолжил докладывать:

– Да вот этот рассказал кое-что важное. Относительно крепостных стен. Есть, мол, слабое место там!

– Ладно, ведите, – апатично согласился Сигизмунд. – Послушаем…

За два года осады сколько уже было вот таких – важных сообщений, саркастически мелькнуло у него; и все они, на поверку, оказывались ложными либо не приводили к успеху. И он уже не верил им.

Потоцкий велел поручику привести перебежчика. Поручик ушёл. Вскоре он вернулся. За ним в трапезную пахолики ввели серого, неприметного внешне человека и поставили посередине палаты.

Сигизмунд с любопытством оглядел представшего субъекта.

Это был старик, долговязый, с сухим морщинистым лицом, с длинной бородой и кустистыми бровями, нависающими крышечкой далеко вперёд над черепом. А там, где-то глубоко под ними, в сумраке, терялись глазки…

Его допросили. Он охотно указал на слабое место в крепостной стене.

– С одной стороны города стену ставили осенью. На сырую землю. И она не выдержит обстрела. Там, за стеной, в крепости, есть вал. Он идёт до Авраамиевского монастыря…

Его выслушали.

Затем Сигизмунд спросил его: «И что тебе нужно за это?»

Старик, ощерив полупустой рот с редкими гнилыми зубами, не задумываясь ответил: «Поесть и выпить!..»

Сигизмунд, сухо сказав, что он получит это, велел увести его. Перебежчика увели. Не в силах сдержать гадливое чувство к этому грязному субъекту, только что бывшему в этом же помещении, Сигизмунд сразу же ушёл из трапезной, моментально пропахшей нечистоплотностью перебежчика. В этот же день на совете у него было решено поставить против указанного перебежчиком участка стены тяжёлые пушки и начать обстрел.

Два дня пушки долбили и долбили ту стену. И она рухнула, не выдержав обстрела ломовыми ядрами. Первыми в пролом пошли запорожские казаки, за ними жолнеры, убивая всех на пути…

За всем этим Сигизмунд наблюдал издали, из своей ставки. Ему постоянно доносили, как идёт дело.

Светило солнце. Зной стоял. Вонзались в небо вопли, и злая ругань металась в стенах крепости на языках всей цивилизованной Европы… И стало жутко на земле… И вдруг, в разгар резни, вздрогнула земля, как будто возмутилась происходящим… И над крепостью, увеличиваясь, стал разрастаться огромный гриб: безобразно кудрявясь, ветвистый, из пыли, камней, обломков кирпичей, каких-то разорванных тел, деревянных брусков и досок, вверх вскинутых под облака гигантской силой. Взметнула ввысь та сила даже брёвна… Взрыв накрыл дымом и пылью весь город. Грабежи солдат, крики о пощаде и стоны раненых стихли. Когда же рассеялась пыль, всё вернулось к прежнему…

Но вот наконец-то замолчали пушки, и крики солдат, и вопли раненых не стало слышно, и причитаний несчастных горожан, оставшихся в живых ещё, но лишившихся всего.

Уже потом, позже, стало известно, что взорвалось полторы тысячи бочонков пороха, что хранился в подземельях под Успенским храмом, в котором к тому же прятались и люди.

Так пал Смоленск. Его согнули снова к ногам польским.

И три дня Сигизмунд, в восторге от победы, щедро одаривал и угощал своих военачальников.

Прошли и эти три дня. Всё это осталось позади, ушло в прошлое. И всё вроде бы стало успокаиваться. Даже после стольких бед в этом городе, служившем раздором более двухсот лет между Московским княжеством и Литовским.

Первым делом Сигизмунд издал распоряжение о приведении крепости в надлежащий вид, чтобы она могла выдержать штурм и осаду, если русские попытаются отбить её назад. Указал он также оставить в ней сильный гарнизон. Якову же Потоцкому, отличившемуся при штурме, он выдал грамоту на Брацлавское староство, свободное после смерти его брата Яна.

В торжествах, приёмах, допросах пленных, воеводы Бориса Шеина и его помощника Петра Горчакова, заботах об устройстве новой завоёванной волости месяц пролетел как одно мгновение. Шеина, допросив, отправили под усиленным конвоем в Варшаву. Вместе с ним туда же увезли Горчакова и Смоленского архиепископа Сергия.

Подошла пора уезжать и ему, Сигизмунду. Его ждали в Варшаве: семья, двор, дела большого государства и своевольный сейм. Ему он должен был дать отчёт о военной кампании, начатой им без его согласия…

Он вышел из трапезной на монастырский двор. Сопровождая его, за ним вышел его секретарь Ян Соколинский.

Он перевёл взгляд на придворных, военачальников во главе с Потоцким. Они стояли уже тут, подле трапезной. При виде его они сняли шляпы, поклонились. Он же, попрощавшись с ними, сел в карету. Туда же залез и его секретарь.

Карета тронулась от стен монастыря. Потоцкий и придворные чины пристроились верхом позади неё. Мягко покачиваясь на рессорах, карета подкатила вслед за верховыми к берегу крохотной мелкой болотистой речушки Кловки, протекающей тут же, вблизи монастыря. Поднимая тучи брызг, верховые пересекли речушку. За ними и кучер свернул карету туда же. На крутом повороте, прямо к воде, он промазал мимо брода, наезженной колеи. И карета с ходу врезалась в вязкое дно. Лошади встали. Тяжёлый экипаж начал погружаться в илистое дно, медленно, словно эта земля, только что завоёванная им, королём, не хотела отпускать его. Не в силах вытянуть увязающую всё глубже и глубже карету, лошади беспомощно задёргались в постромках под брань кучера, хлёсткие удары кнутом…

Сигизмунд высунул голову в оконце кареты. Поняв, что завязли основательно, он отыскал взглядом на берегу фигуру Потоцкого, сидевшего на коне.

– Пан Яков, сделайте же что-нибудь! – крикнул он ему.

– Слушаюсь, ваше величество! – приложив руку к шляпе, отозвался Потоцкий.

Взяв с собой пахоликов, он направился к деревушке, что виднелась невдалеке за речкой. Вскоре он вернулся с мужиками. Те, увидев в реке карету, сразу сообразили, в чём дело.

– Это здесь не впервой! – лаконично заметил один из них.

Рослый, белобрысый, с густой, как у викинга, бородой, он, похоже, верховодил здесь над всеми мужиками. Это было заметно по тому, как те беспрекословно выполняли его команды.

– Особливо вот так после дождя! – заметил вожак. – Телеги вязнут! А что уж говорить о такой тяжести! – по-деловому окинул он взглядом громоздкую карету.

Говорил он громко, независимо, но в то же время с подчеркнутой вежливостью. Он, видимо, сообразил, что перед ним король, или ему об этом уже успел сообщить Потоцкий.

– А ну, мужики, давай! – приказал он своим товарищам.

Мужики облепили со всех сторон карету. Ухватил вместе со всеми за передок кареты и белобрысый.

– Раз-два – взяли! – подал он команду.

И мужики, выдохнув, громко вскрикнули разом: «Ха-а!» Но карета, шатнувшись, не поддалась.

– Эй, ты, что стоишь-то! – повелительным голосом крикнул белобрысый кучеру. – Наддай им! Пусть помогут!

Кучер, равнодушно наблюдавший со стороны за всем происходящим, нахмурился. Он рассчитывал, что мужики сделают всё сами. Он жалел лошадей: им ещё предстояло тащить и тащить эту чёртову карету. Аж до самой Варшавы… Что-то посображав, поводя длинными усами, словно они мешали ему, он вытащил из-за кушака плётку. Подойдя к коренной, он обернулся к мужикам, косо глянул на них, что, мол, он готов.

Белобрысый снова поднял свою команду размеренным криком: «Раз-два – хоп!»

И когда карета качнулась, кучер вытянул плёткой коренную. Та взвилась от ожога плётки, змеиным жалом вонзившейся в кожу, и с силой дёрнула вперёд. Ей помогла пристяжная, видимо, почуяв, что и ей перепадёт такое же, если она не поможет. Колёса кареты выскочили из ила, куда их уже успело изрядно засосать.

А мужики, не давая карете снова погрузиться в вязкое дно, натужно покрикивая, буквально проволокли её по дну под громкое понукание кучера: «А ну-ну!.. Давай, давай, милые!»

Через минуту карета выкатилась на берег под ехидные смешки жолнеров, бездельно наблюдавших с берега за всей этой вознёй с каретой короля.

Здесь, на берегу уже, Сигизмунд вышел из кареты и подошёл к мужикам. Те же, сделав дело, скромно встали поодаль.

– Кто вы такие? – спросил он их.

– Здешние, – ответил за всех белобрысый.

– Что вы желаете от меня за вашу услугу?

Не ожидая такого вопроса, белобрысый пытливо глянул на него. Но тут же сообразив, что выпала редкая удача получить что-то от короля, он переглянулся с мужиками, словно советовался с ними. Затем он быстро выпалил, видимо, уже давно обдуманное: «Земли!..» И этим словом «земля» он как будто вбил в неё, в эту землю, колышек: застолбил её за собой, за своей деревенькой.

– Ладно, я дам вам землю вот здесь, за Кловкой! – согласился король, притопнув ногой по земле, которую отдавал этим людям в хозяйствование. – Где сейчас стоим. Сколько вам нужно?

Мужики, оправившись от растерянности, ещё не веря в то, что сказал король, заговорили разом, замахали руками, показывая пространство вокруг своей деревеньки вместе с полем, тянувшимся до дальнего леса.

– Стой, мужики! – осадил их белобрысый.

И мужики замолчали, видимо, доверяя вести такие дела только ему.

– Государь! – обратился белобрысый к Сигизмунду. – Мы хотели бы получить для пропитания вот то поле! – показал он на поле, в сторону которого махали руками его товарищи. – Вот до того берёзового околка!

Сигизмунд посмотрел туда, куда показывал белобрысый. Размеров этого поля было с избытком, чтобы с него можно было кормиться вместе с их семьями вот этим мужикам, которые сейчас стояли перед ним. Его было достаточно и для того, чтобы эта деревенька росла, давала доход и в его королевскую казну. Да и этот опустошённый войной край нужно было заселять. И заселять срочно… Пустующее место – всегда соблазн. На него тут же найдутся охотники. Здесь всё нужно было поднимать, поднимать торговлю, хозяйство. Заселять же из глубины Посполитой своими, поляками и литовцами. Но этот процесс долгий. А сейчас вот этих простых людей можно было сделать своими вот так: подарив им кусок земли, их же земли…

И он согласился.

– Пусть будет это ваше! Я дам вам на это грамоту!

Он простился с Потоцким, сел в карету. Его секретарь, сев туда же, захлопнул дверцу кареты. Карета тронулась.

– Пан Соколинский, напомните мне: послать этим мужикам обещанное, – сказал он секретарю.

Он выполнил своё обещание. Жители этой деревеньки получили от него грамоту на владение указанного ими участка пахотной и сенокосной земли.

* * *

Карета короля с эскортом из охраны и придворных двинулась дальше по ужасным, разбитым российским дорогам. Только через два дня они миновали границу Смоленской волости. И вот они уже в Орше. Переночевав там, они направились дорогой на Вильно. Через десяток вёрст дозорные, скакавшие впереди кареты, увидели на дороге группу всадников, идущих лёгкой рысью навстречу им.

– Стой! – останавливая гусар, закричал ротмистр охранной роты короля.

Все остановились. Остановилась и карета. От незнакомцев, тоже остановившихся, отделились три всадника и направились к ним.

Ротмистр отдал гусарам команду приготовиться, подозревая незнакомцев в дурных намерениях. Но когда те подъехали ближе, он узнал в одном из них приметную фигуру литовского гетмана Ходкевича.

Спутать Ходкевича с кем-то было невозможно. Его богатырский рост, широкие плечи бросались в глаза издали.

Гетман же, подъехав к ротмистру, поздоровался с ним и его гусарами. Затем он подъехал к карете, спрыгнул с коня. Бросив повод поручику, он встал у дверцы кареты, ожидая появления короля.

Дверца кареты распахнулась. Но король не вышел из кареты, а из её глубины послышался его голос: «Пан Карол! Прошу вас сюда! Ко мне! Нам надо поговорить!»

– Слушаюсь, ваше величество! – отозвался Ходкевич. Он живо поднялся в карету и сел на указанное ему место напротив короля, рядом с его секретарём Яном Соколинским.

Сигизмунд попросил секретаря оставить их наедине. И тот, покинув карету, пересел на коня.

Карета, с сопровождающими её придворными и всадниками гетмана, двинулась дальше.

Бросив взгляд на гетмана, Сигизмунд благожелательно улыбнулся ему.

Он, по характеру замкнутый и неразговорчивый, обладал располагающей улыбкой. Но улыбался он редко. И его почитатели, счастливцы, ловили эти редкие моменты, когда король, улыбнувшись, так проявлял им свою благосклонность.

Ему, Сигизмунду, нравился вот этот громадного роста человек, сейчас сидевший напротив него… Светлые волосы, густые и волнистые, и брови, слегка вразлёт, тоже светлые и густые, высокий лоб и нос прямой, и подбородок волевой. Густая курчавая бородка, как у московитов, но подстрижена короче. И кончики усов закрученные вверх. Худощавое лицо, широк в плечах, а взгляд открытый: умного и порядочного человека, которому нечего скрывать…

Они помолчали. С чего-то надо было начать разговор. Об этой встрече они договорились заранее. Правда, они собирались встретиться в Орше. Но Ходкевич туда опоздал и только вот так перехватил короля уже на дороге.

Сигизмунд заговорил первым.

– Ещё в апреле я писал вам, пан гетман, чтобы вы собирались с лифляндским войском в Москву, – напомнил он Ходкевичу.

В его голосе прозвучал упрёк: что вот, мол, сейчас уже середина лета, а дело с походом даже не начиналось.

– Ваше величество, всё это время я и набирал солдат для этого похода! – ответил Ходкевич.

И он стал оправдываться, из-за чего произошла задержка с набором войска. У него были, вообще-то, натянутые отношения с королём. И он не горел желанием идти к Москве, на помощь тому же Гонсевскому… Старая неприязнь их, литовцев, с поляками проявлялась и вот так, в таких ситуациях, когда предстояло что-то сделать совместными усилиями. После Люблинской унии это обострилось сильнее… Об этом, унии, он помнил всегда. О ней напоминал ему в своё время, когда был жив, и его отец, Ян Иеронимович Ходкевич, виленский каштелян и великий маршал Литовского княжества. Тот и Радзивиллы бежали тогда со съезда в Люблине 28 мая 1569 года, на котором была принята уния. Бежали от национального позора, во что вылилась эта уния… Поляки, говоря откровенно, обманули их при объединении в единое государство, Речь Посполиту… Польша разваливалась от шляхетского произвола, самовластных олигархов, безответственных крикунов сейма, ежегодных войн, разоряющих страну. И расходов, огромных, на армию, чтобы сдерживать соседей, которых она же сама, нападая на них, натравливала на себя… А тут ещё, завоевав Ливонию, она наградила ею, по унии, Литву. Так они, литовские князья, получили тяжкую борьбу со шведами и Московией, имевших на Ливонию тоже свои виды; получили они и язвы Польши: раздор между своими, литовцами, огромные расходы на войну и ещё многое другое… Сама же Польша, по этой унии, записала за собой Киев, Волынь, Подляхию, Брацлав – богатые земли. Но эти земли Литва считала своими, там проживали многие литовские землевладельцы…

И отец рассказал как-то ему, Каролу, что когда он был в посольстве в Москве, то Иван Грозный съязвил об этой унии на приёме посольства.

– Эта уния произошла не сегодня! – засмеялся Грозный. – Она совершилась лет сто двадцать назад!..

Это прошлое, но им жила и сегодняшняя Речь Посполита…

Через три года после Люблина умер седьмого июля 1572 года король Сигизмунд Август… И вот уже они, Ян Иеронимович Ходкевич и Миколай Кристоф Радзивилл, по прозвищу Сиротка[89], враждовавшие литовские вожди, объединились… О чём-то уже шушукаются на съездах сенаторов… Затем последовали их тайные встречи в лесу, в кругу единомышленников… Литовцы намеревались вернуть потерянное в унии… Они составили партию тех, кто хотел посадить на зияющий пустотой польский трон Максимилиана, сына австрийского цесаря[90]… И Миколай Радзивилл, в то время литовский надворный маршалок[91], на встрече с императорским послом просил передать австрийскому цесарю, что многие в Польше и Литве хотели бы видеть его сына Максимилиана на польском троне. Но с условием, что тот женится на наследнице трона, Анне Ягеллоновне.

– Это требование сейма!.. Да, неприятный балласт! – соглашался он, что невеста не первой свежести. – Зато она ещё девица! – вскричал он, открывая тайну, что королева, сорока восьми лет, ещё девственница, сохранила чистоту тела и души при развратном дворе своего старшего брата, короля Сигизмунда Августа. – К тому же Польское королевство со всеми его выгодами – стоит того!..

Польша, её верхи, торгуя короной, старались не продешевить. Каждая партия рвалась посадить на трон своего кандидата.

Сиротка по-приятельски обнял посла, стал объясняться с ним дальше.

– И упаси нас бог управляться московской Шапкой или турецкой чалмой! – вскричал он, зная, что существует сильная партия, желавшая отдать польский трон тому же московиту, Грозному царю. У того умерла вот только что, в середине ноября 1571 года, третья жена, Марфа Собакина, шестнадцати лет, через две недели после свадьбы. А уже в мае месяце 1572 года он получил разрешение собора на четвёртый брак, с Анной Колтовской… Узнав же, что умер король Сигизмунд Август, а на польском троне осталась его сестра Анна, не замужем, он тут же постриг и заточил Колтовскую в монастырь, рассчитывая, что на этот раз дело со сватовством пройдёт, нежели с её младшей сестрой Катериной, против чего был покойный король Сигизмунд Август.

И вот теперь он, Карол Ходкевич, великий литовский гетман, стоя на стороне Сигизмунда, польского короля, в то же время страдал за Литву, свою родину, не в силах совместить одно с другим…

– А что говорил по этому поводу пан виленский воевода? – перебил его мысли Сигизмунд.

– Мы обсуждали детали похода, расходы на него, – стал докладывать Ходкевич, отбросив воспоминания.

Он ответил так, чтобы отвести подозрения от Миколая Радзивилла, да и от себя тоже, что он вроде бы выгораживает того.

Король одобрительно покивал головой.

Миколай Радзивилл, в эту пору виленский воевода, был кальвинистом. Затем, под влиянием Скарги, он перешёл в католицизм… Сигизмунд же не доверял таким, не доверял и ему с самого начала своего правления. Он, ярый католик, относился с неприязнью ко всем некатоликам. Относился подозрительно и к Миколаю Радзивиллу… А тут ещё родственник того, подчаший [92]Януш Радзивилл, племянник, оказался одним из заводил рокоша Зебржидовского. Рокош провалился. И Януш вынужденно, под давлением сейма, пошёл на примирение с королём… Но Сигизмунд уже окончательно не доверял никому из Радзивиллов и отстранил его, Сиротку, от государственных дел… Он ненавидел Радзивиллов и в то же время боялся. Боялся их авторитета в Литве, возмутить которую те могли в любой момент. А этого ждали, не могли дождаться его противники в Польше…

Ему же, Ходкевичу, король, похоже, тоже не доверял, хотя в сражении с рокошанами под Гузовом он был на его стороне, как и Жолкевский. И всё из-за того, что он, Ходкевич, был в родственных отношениях с такими противниками Сигизмунда, как Зборовские. Его мать, Кристина, была урождённая Зборовская, а вторая жена, Анна Острожская, была дочерью волынского воеводы Александра Острожского. Того воеводы, который выгнал из своего замка Гришку Отрепьева, когда тот заикнулся просить у него помощь как беглый московский царевич. А Вишневецкие подобрали «царевича»… И он, Карол Ходкевич, был за то благодарен своему тестю, не позволившему втянуть князей Острожских и их, Ходкевичей, в авантюру какого-то подозрительного беглого московита…

– Так ты помирился с подчашим Янушем Радзивиллом? И как говорят, помирил вас Сиротка? – спросил Сигизмунд его и о другом.

В его голосе мелькнуло раздражение.

Ходкевич заметил это.

– Ваше величество, это клевета на меня и на пана Миколая Криштофа! – с чувством заговорил он. – Да, это правда, что и пан Миколай желает примирения со мной! – стал объяснять он подробнее. – Но так, чтобы Януш Радзивилл прежде пошёл с поклоном к вашему величеству, а потом помирился со мной! И я сам, не имея лично ничего против него, после удовлетворения им вашего величества, помирюсь с ним! В этом нуждается родина, я и мои дети! Мы должны жить дружно и верно служить вашему величеству и Речи Посполитой!..

Он умолчал о том, что было девять лет назад, после образования конфедерации по делам лифляндским, в чём принимал участие и король. После этого Сигизмунд вернулся из Лифляндии в Польшу. Там же, в Лифляндии, Карол остался с Сироткой, бывшим в то время великим гетманом княжества Литовского. Администратором же Лифляндии король поставил его, Карола… И зажили они, Карол и Сиротка, деля власть в Лифляндии… «Как два кота на одной крыше!» – с усмешкой подумал он сейчас…

Они не заметили в пылу откровенной и острой беседы, как приехали в Толочин, городок в верховьях реки Друть.

Здесь было имение литовского канцлера Льва Сапеги, стоял его замок. И карета вкатилась в ворота этого замка. За ней вошли гусары, охрана короля. Забегали, засуетились слуги канцлера, принимая у прибывших коней.

Лев Сапега, встречая короля, стоял у подъезда большого дома внутри замковой крепости с вице-канцлером и Андреем Боболой – подкоморием [93]коронным. Тут же были и его дворовые.

Сигизмунд и Ходкевич вышли из кареты.

– Ваше величество, как добрались, как здоровье?! – осведомился Сапега у короля.

После обычных любезностей он пригласил всех в замок.

Король и придворные, а также он, Ходкевич, прошли в сопровождении канцлера и встречавших их чинов Литвы в жилые помещения замка. Там, в просторной гостиной, их уже ожидали слуги, чтобы проводить гостей в отведённые им комнаты.

Ходкевичу досталась комнатка на втором ярусе, выходившая окном во двор замка, в глухую стенку. Освежившись после дороги, он собрался было спуститься вниз, надеясь, что там будет накрыт стол. Но у дверей его комнатки тут же появился пахолик и сообщил ему, что стол пока ещё не накрыли.

Прошло какое-то время. Он снова позвал пахолика, спросил, готов ли обед…

Тот ответил, что ещё нет.

Ходкевич начал недоумевать, затем злиться… И он догадался, что это неспроста. Позже об этом, почему его долго не звали к столу, ему рассказал его каморник Павел Кречевский. Оказывается, литовцы стали сильно подозревать, что он предался королю… Сапега собрал у себя в комнате узкий круг своих, литовцев: вице-канцлера Андрея Боболу, других. Совещались тайком от короля, его придворных, поляков. Решали, что бы с ним, Ходкевичем, сделать… Бобола предложил напоить его допьяна там же, за столом, в надежде, что он проговорится, о чём шёл разговор с королём в карете.

«Плохая затея!» – мелькнуло у Ходкевича, когда ему рассказывал это Павел Кречевский, как там было дело…

Наконец, когда уже совсем стало, видимо, неприлично томить гостей, его позвали к столу. В просторной гостиной был накрыт стол, стояли слуги, готовые услужить по первому же знаку хозяина.

И там Ходкевич увидел короля, его придворных и всю компанию, с которой добирался сюда, самого хозяина – Льва Сапегу… Странно, посадили здесь же за столом даже пахоликов Ходкевича… Их поили, расспрашивали всё о том же, о примирении его, гетмана, с подчашим Янушем Радзивиллом, будто радуясь и желая, чтобы так было. И делали это, чтобы выведать всё о подчашем если не у него, Ходкевича, то хотя бы у его пахоликов…

Напоили и его, Ходкевича. Его здравицу пил и король.

Затем началось веселье. Велели играть на трубах, ударили в барабаны.

Сигизмунд приказал, чтобы все придворные пили за здоровье Ходкевича. И сам он пил здравицу за его солдат и пахоликов… Разгулялись вовсю: пили, стоя возле короля…

Ходкевич, пьяный уже не в меру, стал раздеваться, затем в одной рубашке подошёл к королю… В присутствии короля это было слишком…

– Ваше величество, почему вы меня подозреваете? Разве не испытали вы уже мою честность? Даже если бы я помирился с подчашим!.. Чего я не сделал, откровенно говоря!.. То разве я перешагнул бы тогда пределы моего достоинства?!

– Я никогда не сомневался в тебе, – ответил король. – Но опасался, ибо знал, что тебя сильно возбуждали против меня с тем, чтобы поссорить нас! И тем вернее вредить мне, пользуясь тобою для своих целей!

– Ваше величество! – вскричал Ходкевич. – Не усматривайте злого умысла там, где всё идёт от глупости!

– Хорошо!.. Но сегодня не будем говорить о том. Только завтра скажу тебе нечто. А теперь пей за меня! – подал король ему стакан с вином.

Ходкевич, взяв стакан, полный вина, поднял его.

– Светлейший милостивый государь! – обратился он к королю. – Пивали доверенные из руки твоей! Почему бы и мне, гетману, не выпить!

Сигизмунд подал ему руку.

Ходкевич, поцеловав у него руку, продолжил с жаром: «Я не хотел этого делать, так как ты государь мой, а я слуга! Я нисколько не нарушаю своего достоинства в отношении к тебе, государю моему! А если тот был глупцом, то я не пойду по его следам!»

Сигизмунд, подумав, сказал: «Тебе одно, а ему другое! Я тебе многим обязан!.. На – пей!»

Взяв обратно стакан вина, что дал Ходкевичу, он держал его, пока Ходкевич пил.

Выпив вино, Ходкевич разбил стакан о свою голову.

Сигизмунд засмеялся: «Милый пан гетман! Не бейте этой головы! От неё у нас многое зависит!»

Ходкевич посмотрел на него затуманенными глазами от мальчишеского восторга вот к нему, к своему королю.

– И голова, и руки целы, и сердце верно! Но пусть ваше величество не ослабляет их немилостью!

– Я ничему не буду верить, что будут говорить против тебя! – заверил его Сигизмунд.

Ходкевич, в пылу опьянения, поклялся, что он тоже никому не будет верить, если ему скажут что-либо дурное о короле.

– Ваше величество, обрати внимание на старую шляхту! – стал предостерегать он короля. – Доказательством служит рокош!.. Тебя покинул не один, а многие! И те, у которого благодеяние лилось из уст!..

Он говорил ещё что-то, уже совершенно пьяный. Затем он обнял короля, уже не низко, не в пояс… И вдруг он залился слезами…

Сигизмунд искренно вздохнул, слёзы навернулись на глазах и у него. Он обнял верного ему гетмана.

Ходкевич всего этого уже не помнил. Он был позорно пьян.

Утром его каморник Павел Кречевский рассказал ему, как всё было.

– Иди ты! – вскинул он вверх брови. – Напился – с королём!..

– Ваша милость, вы были как никогда пьяны! – улыбаясь, подтвердил каморник.

Но нет, он всё же кое-что помнил. Помнил, как ещё ездил верхом под окном у короля.

Сигизмунд, заметив его под своим окном, собрался было ещё пить с ним, но, видя его окончательно пьяным, оставил его в покое. В тот день он убедился, что гетман не был лукавым слугой. И этим открытием он был доволен.

Но это, что Ходкевич сблизился с королём, возмутило канцлера Льва Сапегу. Он стал сговариваться со своими сторонниками, литовцами, и чем-нибудь напакостить Ходкевичу…

Сигизмунд, узнав об этом, велел королевским гайдукам [94]охранять Ходкевича. И солдаты были постоянно при нём… Напряжение между поляками и литовцами дошло до того, что один из придворных короля чуть было не хватил канцлера саблей по лбу. Они стали уже крепко разговаривать друг с другом… Все придворные стояли за Ходкевича. Если бы канцлер подал малейший повод, было бы очень худо… Сам же Ходкевич не помышлял ни о какой ссоре. Он был пьян и весел… Тогда придворные, уже сами, чтобы защитить его, предупредили пана канцлера, чтобы он вёл себя сдержанно, иначе ему дома не усидеть…

Здесь, в Толочине, Ходкевич простился с королём и уехал под сильным впечатлением от того, что произошло.

Помня обещание королю, он стал собираться в поход к Москве. Первым к нему, как и три года назад в Ливонию, пришёл Альбрехт Радзивилл. И сейчас он, молодой ротмистр двадцати трёх лет, привёл к нему роту гусар и роту пехотинцев.

– Как отец, пан Миколай? – вежливо спросил он Альбрехта.

Альбрехт ответил коротко: что дал Бог, здоров…

Альбрехт был третьим, по старшинству, сыном Сиротки. Того Сиротки, с которым у него, у Ходкевича, всегда были непростые отношения. И это накладывало отпечаток на отношения между ними, гетманом и вот этим ротмистром, которого юношей уже никак не назовёшь, хотя он и был молод. Бритоголовый, чубатый, как запорожский казак, упитанный здоровяк, с закрученными вверх длинными усами… Ну, казак, самый настоящий!..

Таким его впервые увидел Ходкевич три года назад в Ливонии. Конечно же, из-за Сиротки, его отца, у него не было и тёплых чувств вот к этому молодому Радзивиллу, заправскому гусару.

* * *

До Москвы, до смоленских служилых дошли слухи о том, что произошло со Смоленском, что велел сделать король с крепостью.

– Зелейный погреб, говорят, под храмом Пречистой взорвался! – пересказывал Михалка Бестужев то, что ему поведал один мужик на московском базаре, выбравшийся живым из Смоленска. – А храм был полон народу! Никто не уцелел!.. Оставшихся в живых – вырубили пахолики и жолнеры! Затем разорили город дочиста!..

– Всё – нет Смоленска! – вырвалось у Битяговского, он заплакал.

– Афоня, ты же мужик! Перестань! – стал успокаивать его Тухачевский.

Ему было странно видеть плачущим вот именно его, верзилу, самого здоровенного из смоленских служилых.

– Жёнка моя там, дети, матка!.. Как же так-то, а-а! – застонал Битяговский, обхватил голову руками, согнулся пополам, как будто от невыносимой боли. – Один я теперь, как перст!..

Яков сочувственно похлопал его по спине. Ему и самому хотелось выть. Затем он с чего-то со злостью набросился на Бестужева:

– И ты служить будешь королю?!

Бестужев ничего не ответил, смолчал.

«Да-а! Михалка был такой же, как и его брат Васька: тяжело раскачивался… Тот-то и докачался!..»

– Ты как хочешь, а я к Ляпунову! – вскричал Яков. – Король велел твоего брательника посечь! И у меня всех загубил!.. Валуев – хрен с ним! Он целовал крест королевичу, а я московскому государю!.. А раз тот не идёт – значит, и нет его! – сорвались у него с языка слова, о которых ещё минуту назад он и не задумывался.

Он махнул на приятеля рукой и вышел во двор. Собрав свои скудные вещички, он сел на коня и шагом выехал за ворота усадьбы, где стояли они, смоленские служилые.

Но он не успел уехать далеко. Михалка и Афоня нагнали его. Они благополучно выбрались из погоревшего города и вскоре оказались в стане у Ляпунова. Так началась их служба в одной из земских сотен. Стояли они у Яузы, недалеко от Симонова монастыря, за гуляй-городками, окружённые ещё и санями.

Через месяц они, служилые из войска Ляпунова, в том числе и смоленские, окружили Новодевичий монастырь, где засела польская рота Калиновского. На помощь им подошли сотни Заруцкого. И они сообща выбили из монастыря неприятеля. Гусары и жолнеры бежали в Москву.

В суматохе штурма Яков потерял своих смоленских и поехал искать их в стенах монастыря. Не проехал он и десятка шагов по монастырскому двору, как увидел, что казаки тащат каких-то монашек в сторону разбитой келейной… Перед глазами у него мелькнуло бледное миловидное лицо одной из них, затянутое чёрным платком, и ряса, длинная, чёрная, из дорогой ткани… Это была не простая монашка…

«Где-то я уже видел её?.. Да, да! Но где же!»

Некоторое время он колебался: его подмывало кинуться, отбить её у казаков. Но что-то в голове рассудочно и холодно говорило: «Зачем это тебе?.. Ну, одной больше, одной меньше!..»

«Пусть, – вяло подумал он. – Ах да!.. Это же она!» – вспомнил он прошлогодний зимний поход в Троицу и тех двух монашек… Вторая, молодая, смирившаяся с чем-то, поразившая его красотой и печатью скорби на белом лице, под чёрным платком…

– Стой, стой! – закричал он и скатился с седла, даже не задумываясь, что он может сделать один-то, и кинулся к дверям келейной.

В келье же, в темноте, кто-то тяжко сопел, слышались всхлипы, стоны… Что-то нечеловеческое, звериное… Здесь-то – в монастыре, в божьем месте!..

Оттуда, из тёмной кельи, навстречу ему тут же выскочили три казака и навалились на него. Чей-то кулак врезал ему в живот… Ударили по ногам, в голову. И у него всё заскакало перед глазами… Били здорово, мастерски, умело. Ещё секунда-две, и его бы сшибли с ног. И тогда пропадай: изувечат, беспомощного, лежачего-то…

– Геть, геть! – вдруг раздался рядом чей-то голос, грубый, низкий.

И вокруг Якова мгновенно никого не стало. Он почувствовал, что остался один. По разбитому лицу у него текла кровь, заливая глаза. Он ничего не видел…

Кто-то хлопнул его по спине ладошкой: «На, утрись, служилый!» – и сунул ему в руки какую-то тряпку.

Поморщившись от боли, Яков вытер лицо и огляделся: он стоял всё там же, перед тёмной кельей, а рядом с ним стоял, судя по добротному армяку, какой-то атаман и сочувственно глядел на него.

Из кельи, видимо, вспугнутый этими криками, выскочил здоровенный мордатый казак, на ходу подтягивая шаровары… За ним – другой… Они отбежали в сторону и встали вместе с теми, которые били Якова.

– Бурба, она же наша! Забыл, что ли! Это же добыча! На круг потянем! – злобно огрызаясь, закричали они тому атаману, который подал Якову тряпку.

Только теперь Яков рассмотрел этого атамана, узнал его – человека, близкого к Заруцкому, и что тот был не один: за ним стояло с десяток казаков. Они хмуро глядели на тех, отбежавших, боязливо лающих, как щенята, у которых вырвали изо рта кусок.

Яков оправился, хрипло выдавил: «Бурба, там монашка!.. Они её… Помоги ей! Она, она… – запнулся он, не решаясь выдать то, что знал, не представляя, чем это обернётся для той несчастной. – Она дочь Бориса Годунова…» – понизив голос, добавил он всё же, чтобы слышал только атаман.

Бурба остро глянул на него, несколько секунд молчал, затем кивком головы показал своим казакам на келью. И те тут же скрылись в ней… Через минуту они вывели оттуда монашку…

И лучше бы Яков не видел этого… Растрёпанные, коротко постриженные каштановые волосы, выбиваясь из-под чёрного платка, падали, как подрубленные, космами на белое красивое лицо с опущенными ресницами, закрывающими опозоренные глаза. Грязная, растерзанная ряса каждой складкой вопила о насилии, о чём-то зверином…

– Отведите её к храму Пречистой! – велел Бурба своим казакам. – Там их собирают… Сдайте под стражу!

– Атаман, дай я провожу её! – вскинулся Яков, у которого перед глазами в эту минуту почему-то мелькнуло лицо Матвейки, в то последнее мгновение, когда тот обернулся к нему у крепостных ворот Смоленска. И на лице у него, как и у этой монашки, было что-то такое, что останавливало, не забывалось…

Бурба бросил взгляд на его помятую фигуру, проворчал:

– Иди проводи, раз пострадал за неё. Да не попадайся больше таким-то, воровским! – кивнул он головой на тех, всё ещё злобно ругающихся. – Это же шиши[95], а не донцы!

Яков отвёл монашку к храму и сдал её там на руки вооружённым монастырским стражникам. Те стояли подле дверей храма, никого не пускали туда и принимали всё новых и новых инокинь, которых сводили сюда, в одно место.

Монашка пошла к дверям храма, всё так же не поднимая головы, ни на кого не глядя. Она не издала ни единого звука за всё то время, пока её видел Яков. Как большая деревянная кукла взошла она на паперть и скрылась в дверях храма, унося с собой какую-то маленькую тайну.

Тут, подле храма, его и отыскал Михалка Бестужев.

– Ну, слава богу, жив! – радостно выпалил он. – Наши-то уж совсем обеспокоились: нет и нет! Не вышло бы худа! Сотник-то, мол, горяч! Ещё вляпается в какую-нибудь драку!

Яков коротко рассказал ему обо всём.

Михалка осуждающе покачал головой и заметил, что не будь у него такая крепкая башка, не видать бы его: как пить дать, покалечили бы.

– Ах, воровская…! – зло выругался он на казаков, с которыми, чем дальше шло дело под Москвой, всё сильнее нарастало напряжение у боярских детей, стоявших за Ляпуновым.

Больше Яков никогда не видел ту монашку. Но ещё долго после того он ломал голову и сомневался, та ли это монашка, с которой он когда-то столкнулся на узенькой заснеженной тропинке в Троице-Сергиевом монастыре.

Глава 23

Прокопий Ляпунов

После провала земцами штурма Китай-города все военачальники подмосковных полков собрались на совет у Трубецкого. Ещё раньше они договорились об очерёдности встреч в станах Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого.

На этом же совете Ляпунов начал с того, что заявил, чтобы они, Трубецкой и Заруцкий, ездили теперь только к нему, поскольку, мол, их разногласия привели вот к такому, к провалу штурма.

– Почему мы должны ездить к тебе? – спросил его Трубецкой.

Измайлов, Просовецкий и другие военачальники поддержали его, высказались против того, что навязывал им Ляпунов.

– Всё должно быть в одних руках! И потом – кто указы-то пишет? Ты, что ли?! – спросил Ляпунов Заруцкого. – Ты не обучен грамоте даже! Хм! Я пишу указы, рассылаю по всей земле! Тут моя власть! – чётко заявил он.

– Какая твоя власть?! – удивился Заруцкий. – Такая же, как и моя!

Он начал злиться на Ляпунова.

– Ты, Прошка, задеваешь моих казаков и атаманов! Очень задеваешь тем твоим приговором! Знаю я: не земские стоят за ним! Ты стоишь! Атаманов моих потеснил этим приговором с поместьями! И казаков тоже! Как это получается у тебя, а?! Вот тут, в моих таборах, многие казакуют! Ушли от своих господ! Крестьянствовали, на земле сидели! А сейчас её же защищают от поляка! А ты им приговором этим: пойдёте, мол, опять под своих господ, за крепость! Как, скажи на милость, после того чтоб они на тебя смотрели? А-а!

Ляпунов резко бросил ему обвинение, что его казаки воруют, грабят по волостям.

– Да, не без того! – согласился Заруцкий. – А чем, скажи, им быть сыту? Ты же припасов-то не дашь! И земля твоя тоже! А твои земцы, те же сыны боярские, бегут со службы! С государевой бежали! А сейчас-то, в безгосударское время, и подавно!.. Сыты они! А сытый-то плох – как работник, так и ратник!..

Ляпунов исподлобья глядел на него, пока он говорил.

– Казацкое атаманьё! – с нескрываемой злобой тихо процедил он сквозь зубы.

– Ну, Прошка, гляди! – стал раздражаться Заруцкий на него от обиды за своих казаков. – Твои вояки-то, дворянские сынки, вон – опять побежали по домам! Под Кромами бежали! И сейчас бегут!

– А твои казаки – что! – не уступал ему Ляпунов. – Только грабят, насилие творят!

– А куда им бежать? У них ведь дома-то нет! А уж тем более поместий! Ты же их, моих атаманов, лишил поместий за их верную службу против поляков вот здесь, под Москвой! Ведь у них только и есть – кибитки да юрты! Как у степняков! В них и зимуют! Вот их жизнь – бродячья!..

В этот раз они разошлись мирно. Но каждый понимал, что схлестнуться ещё придётся здесь, под Москвой, деля власть.

* * *

На Ильин день [96]в таборе казаков Заруцкого всё шло как обычно. Казаки с утра неохотно и долго поднимались со своих лежаков, пригревшись в постелях. Наконец они стали выползать из шатров, палаток и татарских юрт. С похмелья все ругались.

У огромных котлов таборные кашевары ударили в колокол, созывая на раздачу пищи. Каша с салом, а к ней, в придачу, каравай хлеба на десяток человек. Получив каждый своё, казаки расползлись по палаткам. Паёк был скудным.

В середине дня вспыхнуло волнение, давно уже назревающее.

Заруцкий велел Бурбе узнать, что там. Вскоре Бурба вернулся.

– Плещеев поймал у Николы на Угреше наших казаков! И приказал пометать в воду! – сообщил он. – За делом, говорит, словил!

– Ну, малость побаловались казаки! Чей-то дворишко разорили? С кем не бывает, – стал оправдывать Заруцкий своих казаков. – И за это сразу садить в воду!..

Бурба, послушав его, ушёл от него с наказом: присматривать за порядком в таборах.

События же в таборах разворачивались стремительно. Они вышли из-под контроля того же Заруцкого. Их уже не мог остановить даже он.

– Давай круг!.. Круг давай! – носились по таборам неистовые, горластые.

Вскоре собрался круг. Атаманы уселись в центре его. Казаки же, что были помельче рангом, расселись подальше от них кругом.

«Ну вот и большой скоп!» – наблюдая со стороны за этим, подумал с усмешкой Дорога Хвицкой, дьяк Заруцкого. Его Заруцкий тоже отрядил следить за казаками, надеясь, что до безобразий не дойдёт.

Тем временем в центр, на майдан, вывели тех бедолаг, которых земцы пометали в воду. Те же по такому случаю ещё раз залезли, уже сами, в воду, чтобы выглядеть страдальцами, зная, что казацкая масса жалостлива, особенно вот к таким, своим…

– За что, казаки?! – завопил один из них.

Припадая на одну ногу, он прошёлся перед атаманами, протягивая к ним с мольбой грязные заскорузлые руки. Это был юнец с подбитым глазом и укороченной ногой, сросшейся после перелома. Сломал он её не в бою, не в драке даже, а упал как-то по пьянке с коня, который испуганно прянул в сторону и покалечил его копытами, когда он, припав к нему, дохнул на него перегаром.

Толпа казаков росла, ширилась, заполняла майдан между шатрами. В этот оборот, как в воронку, затягивало и казаков из станов Трубецкого и Просовецкого. Те набежали сюда, прослышав об этом случае. Они сидели, стучали саблями, если их что-то возмущало… Запаслись и водкой…

Бурба сидел среди атаманов. Но Заруцкого здесь не было. Тот уже давно не появлялся на кругу.

«Государские заботы», – обычно думал Бурба о нём и о том, что тот уж больно часто бывает у царицы…

– Ты бы не ходил туда, на круг-то, – посоветовал ему Бурба, как бы между прочим, зная, что Заруцкий не терпит, когда ему на что-то указывают, и он может взорваться.

– Без тебя понимаю, что не надо! – грубо оборвал Заруцкий его.

Он знал, из-за чего так быстро собрался круг, и не намеревался останавливать волну, всплеснувшуюся от неправды земцев.

И Бурба замолчал…

И вот сейчас, сидя в кругу с другими атаманами, он думал о своём побратиме, рассеянно наблюдая за происходящим. Он знал эту круговую поруку казаков и знал вперёд, чем всё это закончится. Да, ему не нравилось, что круг оправдает нашаливших казаков только из-за того, что они свои. Но он никогда бы не решился выступить против круга, хотя мысленно был не согласен с его решением и с тем, как вершится всё на кругу. И он бы наказал, и сурово, вот этих казаков, если бы это было в его власти… «Таким не место в казаках», – думал он и знал, что если бы он сказал это открыто, то скорее выгнали бы из таборов его, но не вот тех, баловней…

– Казаки-и! – завопил казак с крупным, как у петуха, кадыком. – На майдане правду скажите!.. По-нашему, по-казацки!..

Когда он кричал, то кадык у него перекатывался вниз-вверх. Этого казака, с кадыком, выбрали себе новым атаманом казаки станицы Беспутки, вместо попа-расстриги, когда тот погиб два месяца назад на приступе одной из башен Белого города.

Бурба, в общем-то терпимый, не переносил вот этого, с кадыком…

Поднялся со своего места Ванька Белоголов, мужик степенный, распрямляя затёкшую спину.

– Казаки, – обратился он к кругу проникновенным голосом, как старший, опытный товарищ. – Это дело нельзя оставлять так… Ведь и потопить могут! Когда рядом не окажется наших!

Круг ответил на это взрывом злых криков. Волной по нему прошлась брань в адрес земцев.

– Ляпунов, Ляпунов затеял это!.. Тащите его сюда!..

– Самого посадим в воду!

– На ворота его! Повесить!..

Несколько нетерпеливых, скорых на расправу, откололись от общей массы казаков и направились к выходу из табора, чтобы седлать коней и ехать к Ляпунову в стан для расправы с ним.

Этот день в таборах завершился спокойно, без крови.

Среди казаков, в таборах, были и сторонники Ляпунова. И они донесли ему обо всём. На следующий день Ляпунов отказался от своего командования над земцами и, сообщив об этом решении Трубецкому и Заруцкому, собрался и уехал со своими дворовыми холопами из стана под Москвой.

– Ляпунов уехал! – разнеслась тотчас же весть по станам.

Стало известно, что он собрался к себе в Рязань, поскольку здесь ему казаки угрожают расправой.

О том, что Прошка побежал от Москвы, Заруцкому сообщил Бурба.

– Это же он, сволочь, приговор сочинил! – зло ухмыльнулся Заруцкий. – Тот самый! Совет всей земли! – язвительно протянул он. – Собрал своих дворян и детей боярских из разных городов. И говорит: вот совет всей земли!.. Каково-о! – возмутился он. – И приговорили… А тот приговор дьяки три дня писали! Столько накатали! Мать их…!

Он собрался, сел на коня и поехал в стан Трубецкого. Там он переговорил с князем Дмитрием. Трубецкой поддержал его, что Ляпунов поступил нечестно, согласился и с тем, чтобы Ляпунов вернулся, объяснил на круге, почему пометал казаков Заруцкого в воду.

– Иван, не кипятись! – стал успокаивать его Трубецкой. – Казаки пошумят и разойдутся! Снова будут службу служить!.. По-старому…

Вслед за Ляпуновым бросились городовые воеводы из ополчения, его сторонники. У Симонова монастыря они нагнали его. Ляпунов выслушал их, их доводы, хмуро глядя на них.

– Прокопий Петрович, пропадём без тебя! – прямо заявил ему Измайлов. – Ты же видишь, что вытворяет казачья…! – выругался он.

Его поддержал Иван Пушкин: мол, дело всей земли на тебе только и держится. Он явно преувеличил, зная слабость Ляпунова.

Чтобы уломать Ляпунова, надо было просто польстить ему. И дворяне, близкие к Трубецкому, знали это.

Ляпунов улыбнулся, приказал своим дворовым холопам: «Ладно, поехали назад!»

Он был человеком ответственным, считал себя таким. И этой линии придерживался, несмотря ни на что.

Все вскочили на коней, окружили Ляпунова плотной группой охраны и двинулись обратной дорогой в сторону Яузы, к стану земского ополчения.

Когда стало известно о возвращении Ляпунова назад в свой стан, то в таборах казаков собрался большой круг.

Атаманы послали за Ляпуновым. Его требовали к ответу… И кто? Казаки! Их атаманы!.. В стан Ляпунова от круга пришли дети боярские: Сильвестр Толстой и Юрий Потёмкин.

– Прокопий Петрович, круг вызывает тебя для дела! – заявил Потёмкин.

Он кратко изложил ему, для чего его вызывают. Сообщил также, что Трубецкой и круг гарантируют ему безопасность. Поэтому пускай не обращает внимания на угрозы, которые слышались в последнее время в его адрес.

– Ну, погорячились казаки, – стал оправдывать казаков Толстой. – И всё из-за тех, которых ты хотел посадить в воду! – ткнул он пальцем в сторону Ивана Плещеева.

Они чуть было не подрались тут же, в палатке у Ляпунова.

– Тихо! – успокоил их Ляпунов.

Он понял, что гонцы Толстой и Потёмкин предъявили ему ультиматум круга.

– Прокопий Петрович, не ходи туда! – стал уговаривать его Плещеев.

Его поддержал и Василий Измайлов, запаниковал: «Посекут ведь, посекут!..»

Ляпунов меланхолично почесал свою рыжую бородёнку, с маской раздумий на лице, глядя на своих ближних советчиков.

– Бог не выдаст – свинья не съест… Пошли! – сказал он, как всегда, решительно, когда принимал решение.

Они вышли из палатки, сели на коней и вместе с гонцами направились в сторону казацкого табора, где собрался большой круг. Там их появление встретили сначала глубокой тишиной. Казаки стояли рядами на площади, заполняя её, и даже дальше, кому не досталось места на площади. Их головы торчали из-за палаток и кибиток… И дальше, дальше… Тысячи, все разные. В одном единые…

Это был, действительно, большой скоп. Такого наплыва казаков, интереса к предстоящему бывало не часто.

И сейчас Бурба, сидя среди атаманов, наблюдал за Ляпуновым.

Тот же, придя на круг, прошёл вперёд. Он не встал скромно вдали, не стал ждать, когда его пригласят для допроса, как он понял свой вызов сюда. И он встал перед всеми. Он, Ляпунов, знал свою правоту и цену себе и всего, что делал. На том он и решил играть, добиться правды и победы над головами вот этих… «Скотов!» – мысленно обозвал он их, обводя взглядом сначала атаманов, затем передние ряды казаков.

И круг почувствовал его ненависть к себе, чутьём животным.

Первыми не выдержали горячие головы. По кругу прошёл гул… Стихая где-то там, за палатками, в углах и кабаках…

Прокопий знал толпу, вёл за собой, хотел вести, ей управлять, хотя и звал её скотом. Но больше всего болел он за государство, за тот строй, порядок, который он принял бы за свой. Он отвечал бы его мыслям.

Вперёд вышел атаман Заварзин.

– Прокопий Петрович, – начал он вежливо, как обращались все к Ляпунову. – Вот это письмо принесли в стан казаки. Здесь есть твоя подпись. Сейчас дьяк зачитает его всем! – громко крикнул он, обращаясь к кругу. – И вам, казаки, судить: есть ли правда здесь!

По кругу снова прошёл гул. Затем стало тихо, когда атаман поднял руку, призывая к порядку.

Подьячий из войсковых, из круга, которого вызвал к себе атаман, зачитал письмо. В этом письме разрешалось земцам хватать и убивать без суда всех казаков, которых застанут за грабежом.

Дьяк закончил читать. Атаман взял у него письмо, подошёл к Ляпунову, протянул его ему.

– Ты писал? – спросил он его.

Ляпунов, взяв письмо и заглянув в него, растерялся. Оно было написано его рукой. Но он не писал его. Да ему и в мыслях не пришло бы никогда писать такое. Уж он-то прекрасно понимал, что последует за тем, какой самосуд захлестнёт все волости, если бы он издал на самом деле такой указ.

– Нет, я не писал такой указ! – категорически заявил он. – Хотя это моя рука…

Казацкая масса, толпа, круг, услышали лишь последнее его признание. Они услышали только то, что хотели услышать.

– Изменник!.. Вор!.. Предатель!..

И это окончательно вывело Ляпунова из себя. Он, обозлённый вот этим явным подлогом, стал честить казаков… Но вот уже выхвачены из ножен первые клинки… Мгновения решали всё… Сверкнули сабли. И отшатнулись от Ляпунова его советники и верные товарищи. Он на мгновение остался один… И тут перед ним блеснул клинок…

В эту же минуту к Ляпунову кинулся кто-то из кучки дворян.

– Казаки, одумайтесь! – вскричал он, видя, что вот-вот прольётся кровь.

Но нет ни милости и ни прозрения в минуты вот такие.

– Ржевский, куда ты?! – раздался чей-то вопль, чтобы остановить того дворянина.

Но было уже поздно. Чей-то клинок полоснул по Ржевскому… А другой довершил начатое с Ляпуновым…

Бурба, вскочивший с места, метнулся туда, чтобы не дать разразиться самосуду, но не успел… Он снова опоздал со своей правдой, хотя и не любил Прокопия.

И как-то странно стало быстро стихать всё на майдане, как перед бурей, ненастьем непредвиденным.

Бурба оглянулся в сторону круга, верхушки его, удивлённый тишиной, и заметил как круг стал быстро распадаться… Вот ещё минута, и от него ничего не осталось…

Он опять посмотрел туда, на два трупа, валяющиеся посреди майдана, и, вяло переставляя ноги, тоже ушёл оттуда.

Трупы Ляпунова и Ржевского вывезли за пределы таборов и там бросили посреди полыни. Никто не осмелился ничего делать с ними дальше.

Ночью прошёл дождь.

Утром Бурба пошёл туда. Он решил хотя бы похоронить их по-христиански. Он пришёл туда, подошёл к трупам.

Ляпунов лежал на боку, выбросив вперёд руку так, как обычно делал, когда выступал перед собранием или войском, призывая к действию. И эта поза запечатлелась с ним навсегда. По лицу, уже воскового цвета, ползали мухи… В волосы непокрытой головы набилась земля. Летняя шапка, которую он обычно носил в жару, защищаясь от солнца, валялась тут же, неподалёку, кем-то затоптанная в грязь. На ней не то плясал кто-то, не то специально вдавливал каблуками в землю. А ночной дождь доделал лишь начатое людьми…

Его защитник, Ржевский, случайный спутник по кончине, валялся тоже здесь. Но взор его лица, с закрытыми глазами, смотрел в другую сторону. Всей своей позой он как будто говорил: «Я здесь ни при чём!.. Почему же со мной так поступили?»

Жалости у Бурбы не было. Ничто не дрогнуло у него в груди. На Ляпунова он смотрел равнодушно. Как на давно уже отболевшее. Кузя, убогий, уже не беспокоил его. Но не беспокоил и вот этот человек, лежавший сейчас перед ним, затоптанный в грязь толпой.

– Я был там, – сказал он вечером Заруцкому.

– Ну и как? – спросил Заруцкий.

– Лежит… Ты бы сходил туда.

– Зачем?

– Да так.

– Ну раз так – тогда не надо.

Его, Ляпунова, ненавидели не только казаки и атаманы, но и многие дети боярские, дворяне и княжата. Он, Прошка, так осточертел всем, так унижал всех и всякого вокруг себя, что сейчас Заруцкий даже затруднился бы сказать: с кем Прошка-то был мил и дружен… На что Трубецкой терпимым был и выдерживал всякое от того же Ляпунова. Но и он чуть не на стенку лез в последнее время от одного только имени его.

– Надо их похоронить, – сказал Бурба.

– Сделай это, – согласился с ним Заруцкий.

Бурба взял с собой казаков. Они выехали за стены табора, погрузили трупы на телегу и отвезли в церковь на Воронцово поле. Там их отпели. После этого он велел казакам отвезти их в Троице-Сергиев монастырь. Так, похоронив по-христиански Ляпунова, Бурба похоронил вместе с ним свою старую неприязнь к нему.

Глава 24

Битва под Москвой с гетманом Ходкевичем

В это же время под Москвой произошли важные события.

От ранения в одной из стычек с донскими казаками Ян-Пётр Сапега так и не оправился. Стал прямо на глазах чахнуть, худеть. И в начале сентября его, больного, гусары его роты перевезли из лагеря под Девичьим монастырём в Москву.

Гонсевский, встретив в Кремле повозку с гетманом, справился о его самочувствии.

– Какое здоровье, пан Александр, – прошелестели едва слышно губы гетмана.

За несколько дней в приличных условиях, в теремных палатах роскошного царского дворца, Сапега немного оправился. Он стал даже вставать с постели, что ему запрещал делать лекарь. Но он не мог всё время лежать, так как чувствовал, что от этого слабеет и слабеет, и понимал, что это конец. С трудом передвигаясь, он ходил и ходил каждый день по палате царского терема, борясь с недугом, каким-то непонятным, который отнимал у него силы. А он старался собрать их, бросив на это всю свою волю… Как-то остановившись у окна, задёрнутого мелкими слюдяными вставками, он стал рассматривать колокольню Ивана Великого, хорошо видимую из терема.

Задумался… И он вспомнил того старца Иринарха, из Борисо-Глебского монастыря. Вспомнил и то, что тот говорил ему.

«Неужели он оказался прав! – уже равнодушно подумал он. – Вот ты и в царском дворце!.. И говорил ведь он мне!.. Не царь… Ну что же: хотя бы умереть по-царски!»

И с такой участью он согласился.

Через десять дней его не стало. Он так и умер во дворце царя, но не царём…

А на День Сергия, по русскому календарю, казаки Трубецкого и Заруцкого сделали сильный приступ к столице. В войске Сапеги после его кончины хотя и началось шатание дисциплины, но, узнав об этом, несколько рот всё же ушли в Кремль на помощь гарнизону Гонсевского. Одновременно с этим остальные роты ударили по казацким таборам. Но казаки без труда отбили приступ, погнали гусар, подошли к стенам Китай-города. Брать же стены было нечем.

– А ну, давай сюда наши пушки! – приказал Заруцкий Бурбе.

Бурба убежал с казаками выполнять поручение атамана. Вскоре они подтащили конной тягой пушки. С трудом передвигая тяжёлые стволы на неуклюжих деревянных салазках, пушкари стали разворачивать их.

В сторонке же, наблюдая за ними, стояли и посмеивались казаки.

Заруцкий обозлился на них.

– Помогать! – крикнул он им.

– Не-е, атаман! – прогундосил казак с плоским носом, похоже, сломанным в драке. – То их дело, пушкарское! А мы казаки-и!..

Казаки засмеялись теперь и над ним, над Заруцким.

– Ты у меня поговори, поговори ещё! – крикнул Заруцкий гундосому.

Он соскочил с коня, подошёл к казаку и несильно, но резко ударил его кулаком в челюсть. Что-то противно хрустнуло, и гундосый без звука свалился мешком у его ног. Он же брезгливо отпихнул его ногой в сторону и подошёл к его дружкам.

– Кто ещё не хочет быть пушкарём?!

Казаки, не ожидая такой жёсткой расправы со своим заводилой, трусливо пялились на него.

– Что – языки проглотили!.. А ну, живо туда! Бегом! – скомандовал он и повелительным жестом махнул рукой в сторону пушек и возившихся там пушкарей.

И казаки побежали, втянув голову в плечи, боясь оглянуться на верховного атамана.

Пушки установили. Около них засновали пушкари. И за стены крепости полетели зажигательные снаряды. И заухало, заухало раз за разом эхо выстрелов, отскакивая от каменных стен Китай-города. Пушкари упарились, скинули кафтаны, засучили рукава. Огонь им был привычен, а к жару была страсть…

Но вот в награду за их труды наконец-то из-за стен повалил дым. Сначала робко высунулся он, попробовал свою он густоту. Затем он чёрным стал. А вот прикинулся белёсым, вот-вот он изнеможет, совсем исчезнет…

А пушкари кричат ему: «Давай, давай!»

И он как будто слушается их, пошёл вовсю клубами. И с треском что-то заметалось за стенами китайгородскими… Ещё гуще, темнее. Он силу набирает. Завыло что-то там, как на пожаре мировом. Там занялось сено, запасённое на зиму для лошадей и коров. А от него пошли трещать домишки деревянные.

– Горит, горит! – завопили пушкари.

Вверх полетели малахаи…

– Вот теперь ладушки! – удовлетворённо заключил Заруцкий. – Пускай поголодают!

В этот же день лазутчики донесли, что за стенами сгорели большие запасы продовольствия.

* * *

Но эта радость вскоре омрачилась известием, что к Москве идёт гетман Ходкевич.

Действительно, на День Ерофея[97], в начале октября, Ходкевич подошёл с полками к Москве. Укреплённый лагерь он устроил около Девичьего монастыря, на другой стороне Москвы-реки.

Затем он стал прощупывать силы таборов Заруцкого и Трубецкого. В тот же день дошло и до серьёзного столкновения. Ходкевич хотел было поставить дело круто: вывел всех своих конников в поле. К нему присоединились гусары из войска покойного усвятского старосты Яна Сапеги.

И на Хорошёвских лугах они столкнулись с казаками Трубецкого. Те не выдержали удара закованных в броню гусар, дали тыл. Затем побежали и полки Заруцкого… И быстро, быстро побежали они к таборам. И скрылись там, за укреплениями. И сразу же оттуда пошла пальба из мушкетов и пищалей. И пушечки там тоже начали кидаться картечью из-за нагромождения телег.

Больше казаки не выходили в поле.

Прошёл день, два, три. Всё было тихо. Никаких драк, угроз и столкновений. Одна угроза, однако, подступая медленно, но неминуемо, подошла к польским полкам: голод…

Первыми не выдержали полки Сапеги. Прошёл всего месяц, после того как их гетман, Ян Пётр Сапега, скончался. И дисциплина в войске упала. Гусары уже не воевали, думали только о себе, о конфедерации[98]. Эта зараза перекинулась и за стены Кремля. Там жолнеры и гусары отказались служить дальше. Полки же Сапеги, стоявшие лагерем под Москвой, покинули свою позицию и двинулись на север, к Волге, и там разбрелись по хлебным деревням.

В войске Ходкевича тоже стала ощущаться нехватка продовольствия. В Кремле же, во многих ротах, уже съели половину коней. Оставшихся лошадей кормить было нечем. И роты, деморализованные, перестали подчиняться.

Гонсевский, сначала строго каравший мародеров и бесчинствующих солдат, в конце концов махнул на них рукой.

Вот тут-то и появился Ходкевич. Они встретились в Кремле. Ходкевич явился туда с Альбрехтом Радзивиллом.

– Пан Карол, у тебя полная свобода действий по наведению порядка в войске, – начал Гонсевский излагать положение в Кремле, после того как они поздоровались. – Но смотри! Их не так-то просто теперь заставить что-либо делать!.. Каждая шваль дерёт вовсю горло, ищет свою наживу! Хватаются за сабли!.. Грабят всех! Ну, добро бы только москалей! А то уже и своих!..

– Ладно, пан Александр, не хнычь! – грубо отозвался о его высказываниях Ходкевич. – Наведём порядок!

– Ну-ну! – саркастически промычал Гонсевский.

– Давай наливай! Выпьем! – бесцеремонно заставил Ходкевич его.

Гонсевский налил всем по чарке русской водки. Они выпили, крякнули от крепости напитка, огнём прошедшего по телу.

– Ну, слава богу, ещё что-то есть! – рассмеялся Ходкевич над Гонсевским, который, скупо отломив маленький кусочек от краюхи хлеба, пододвинул её ему и молодому Радзивиллу.

Они тоже отломили по небольшому кусочку. Этим и закусили.

Гонсевский развёл руками.

– Добывай хлеб, Карол! Добывай теперь сам!

Ходкевич, утомлённый от сражения, расслабился.

– Либо Польша Москву, либо Москва Польшу покорить должна! – стал он размышлять вслух над тем, что давно уже занимало его, не давало покоя оттого, что творилось между Польшей и Московией, их туманного будущего…

– Дело ясное – мы же в Москве!

– Не скажи!..

Не придав особого значения его словам, Гонсевский перешёл к делам насущным. Он, не так давно ходивший писарем у канцлера, у Льва Сапеги, не интересовался отвлечёнными идеями. Да и не в силах был вникнуть в них. Он сообщил Ходкевичу, что гусары отказываются идти на стенную службу: говорят, они нанимались на полевую.

– Надо привлечь их на это! – сказал Ходкевич. – Платить, надо платить! Жолнеры – те пойдут за деньги на что угодно!

На этом они расстались.

Но, несмотря на то что стали хорошо платить, безобразия начались даже в полках лифляндцев. Беспредел, никакого подчинения. Отказались выполнять приказания.

Ходкевич как-то поймал одного гусара за воровством. Другой же отказался идти на стену.

– Пан гетман, то не по старинному порядку! Я нанимался не для стенной службы!.. И гусары уже думают о конфедерации!

– Куда прикажу – туда и пойдёшь! – обозлился Ходкевич. – И не пугай конфедерацией!

Гусар был из молодых. Служил, похоже, всего года три-четыре.

Он приказал лифляндским жолнерам арестовать ослушника.

– Почему не наказали Модержинского?! – в ответ на это раздались крики в гуще гусар и жолнеров.

Гусары из роты Модержинского отказались арестовывать своих же, гусар, товарищей. Это было уже неповиновение, начало развала войсковой дисциплины.

С таким Ходкевич раньше уже сталкивался. Но не в лифляндском войске. Этих же, лифляндцев, он считал своими, верными, послушными…

– И лифляндцы туда же! – высказал он это при встрече Гонсевскому. – Пан Александр, ты распустил здесь всех! – предъявил он ему обвинение. – Ни на стены, ни в полевую службу! Что это такое, чёрт возьми!

Он возмущался, хотя и знал, что тот, кто поступал в полевую службу, имел полное право не идти на стенную, на оборону крепости. В договоре были чётко прописаны все виды служб, жалованье за них и чем оно выдавалось. Сейчас же он положил гусарам-лифляндцам за месяц столько, сколько они не получали даже за четверть.

– По двадцать злотых в месяц! – объяснил он им своё распоряжение. – За стенную службу!

– А как пахоликам?

– Пахоликам по пятнадцать!

Но он ещё поставил одно условие тем, кто уходил в поле, чтобы взяли с собой на откорм всех лошадей. На всё это уходящие в поле, за стены, согласились сразу. Они, изнурённые голодом, старались скорее вырваться из города, за крепостные стены, из этого капкана… Они мечтали сдать Москву прибывшему войску, тому же Ходкевичу. И скорее убраться отсюда… Туда, где есть сено, овёс для лошадей, в избытке хлеб… В ещё не разорённые места… На Волгу, под Ростов…

– Да, мы окажем оттуда помощь! – заверили они Ходкевича. – Не только хлебом! Но и ударим по московитам, если будет надо!..

Ходкевич же не хотел оставаться в Москве. Быстро оценив положение войска, что находилось при Гонсевском, он понял слабость всего этого дела. Без королевича, нового государя и великого князя Владислава, удержать Москву будет невозможно.

Глава 25

Представление Шуйских на сейме в Варшаве

Сентябрь 1611 года. Деревушка Мокотово, неподалёку от Варшавы, маленькая и опрятная. Жители её считались людьми зажиточными. Здесь во все времена селились шляхтичи, настроенные верноподданнически к любому королю, какой бы из них ни стоял у власти. Двухэтажные дома, остеклённые окна, высокие крыши с тёмно-бордовой, а то и вовсе красной черепицей украшали эту крохотную деревушку, в остальном ничем не примечательную.

Преданных всегда ценили. Оценил его и Сигизмунд III. Бурбаху надбавили цену: король даровал ему пожизненно войтовство [99]в этой же деревушке Мокотово. Причина этого крылась в том, что в его доме в это время, в сентябре, поселили тихое семейство Шуйских и с ними их прислугу. Тут же, в этом доме, разместилась стража вместе с королевским приставом – паном Збигневом Бобровниковским.

Прошёл сентябрь месяц. В октябре в замок привезли пошитые для Шуйских одежды. Мерки с них, с братьев, Василия, Дмитрия и Ивана, уже давно снял королевский портной.

Верхнюю одежду Василию, царский кафтан и бармы, сшили из дорогой белой парчи. На нижнюю, рубашку и штаны, пошёл красный бархат. Князю Дмитрию выдали бархатный кафтан фиолетового цвета. А под ним, на нижних уборах, блестел, переливался красный шёлк. Младшему из Шуйских, князю Ивану, как и положено по старшинству, пошили кафтан из пурпурного бархата. Под него, как и у Дмитрия, надевалась рубашка из красного шёлка. Края одежды, как верхней, так и нижней, обвили изящными шнурами… А шапки-то!.. Без шапки – царь не царь!.. Царю – горлатная, из лисицы редкой черноты. А его братьям – поскромнее: собольим мехом оторочены опушки бархатных, по-русски красных шапок.

Всё приготовили к торжеству, для представления братьев на сейме.

Они, Шуйские, знали об этом и долгими вечерами, сидя в комнате у Василия, размышляли о превратностях судьбы.

Иван Шуйский, сидя на лавке у окна, мрачным взглядом скользнул по скудной обстановке в комнате, посмотрел на братьев.

– Ты погляди, Василий, вот на это! – обратился он к Василию. – Здесь лишь один позор, а нас одели знатно и богато!

– Нам скоро ко двору, – напомнил ему Василий то, с чем это было связано.

Иван подхватил его мысль:

– Да, да! И тебе всё пошили, как положено царю!

Василий задумчиво промолвил:

– В сенат на этой нам неделе…

Иван стал рассуждать дальше всё о том же, что озадачило его.

– Дмитрию кафтан весь фиолетовым пошили. А тебе, Василий, белый цвет…

– В нём предков тайна есть, – стал объяснять Василий. – И сила государства…

Иван встал с лавки, заходил быстро, обращаясь к Василию:

– А помнишь, как на Пасху, государь, обычно ты из рук своих дарил стрельцам по шапке, а жёнам их отрезы к сарафану!..

Василий рассеянно слушал его. Но было заметно, что его угнетало что-то и ему сейчас не до забавы.

– Иван, не надо, не дури, ведь ты не пьян!..

Дмитрий, заметив, что Иван, бегая по комнате, увлечённый разговором, вот-вот смахнёт свечку, пламя которой заметалось от его быстрых шагов, остановил его:

– Свечу собьёшь кафтаном на пол!..

Иван успокоился, подошёл к окну, уставился в темноту двора, о чём-то размышляя.

– Уже два месяца прошло, как Сигизмунд сюда нас отослал… До их столицы всего лишь две версты…

– Какой же ты, Иван, зануда! – рассердился Дмитрий. – Не зря тебя прозвали Пуговкой!..[100]

– Дмитрий и ты, Иван! – останавливая их перепалку, обратился к ним Василий, решив серьёзно поговорить с ними. – Какой ответ дадим мы королю? Откажем, пойдём ему мы поперёк, зажмём себе же глотку! Не можем похвалиться мы сынами. И наша кровь прервётся с нами на Руси… Но страшен мне такой конец земной! На мудрость вашу полагаюсь… На сейме речи горькие услышим мы! Нас станут унижать!..

Дмитрий перевёл взгляд на младшего брата: «Как считаешь ты?»

Иван по-детски обиженно поджал губы, как будто это он был в чём-то виноват.

– Ну что же, если это не обман… Тогда мы низость молча там снесём.

– О, как я хочу в Москву! – воскликнул Дмитрий, успокоенный его ответом. – Как сильно я по ней тоскую! И Катерина чахнет, тает прямо на глазах. Домой вернуться – думать не посмеет…

– Да, погибнуть может, – сочувствуя ему, сказал Василий. – Нельзя винить её в том, что кубок красного вина Михайло взял из рук её. Как будто жил бы он доныне. Слаб головою Скопин оказался, хотя разумным воеводой слыл. И умер-то из-за чего – не снёс крестин у свояка!

Дмитрий продолжил говорить о своей жене. В его голосе мелькнули ласковые нотки.

Иван, расхаживая по тесной комнатке, неосторожным движением всё же смахнул свечку. Подсвечник упал. И пламя, охватив мгновенно лёгкий хлопчатобумажный половик, побежало по полу из комнаты, за дверь, в коридор, и там заговорило громко, рыча под свежим ветерком.

– Пускай горит, – меланхолично промолвил Дмитрий. – Надменной Польши здесь добро…

– Ты жить не хочешь? – спросил Иван его.

– Какая жизнь в плену! – в сердцах вырвалось у Дмитрия.

В дверную щель комнаты Шуйских полез приторный запах гари. И тут же к ним вошёл хозяин усадьбы, пан Бурбах. На его лице высыпали красные пятна от раздражения на них, на пленников.

– Вы что – сдурели?! Усадьбу подожгли! – закричал он на них. – Я доложу об этом королю!..

Ещё что-то он кричал по-польски, от злости топая ногами… Заметив, что это не произвело на Шуйских впечатления, он удалился, шипя по-польски недобрые слова.

Огонь не затронул одежды Шуйских на выход к королю. Сама судьба, казалось, оберегала их, сочувствуя скудости королевской казны.

После этого случая с Шуйских, равнодушно взиравших на всё происходящее, больше не спускали глаз.

* * *

В один из дней середины октября Шуйских подняли утром, накормили, одели в одежды, пошитые им королевскими портными. Во дворе Бурбаха засуетились слуги: Шуйских усадили в королевскую карету, запряжённую в шестерню специально для этого торжества. Василия посадили в карете на почётное высокое место. Впереди, к нему лицом, усадили Дмитрия и Ивана. Туда же, как бы для надзора за ними, за пленными, сел посреди кареты на маленькое сиденьице их пристав пан Збигнев. И карета выкатила за ворота усадьбы.

А там, за воротами, уже наготове стояла рота гусар. И там же в карете сидел гетман Жолкевский. Вереница карет сенаторов при нём свидетельствовала, что они намерены сопровождать пленных в замок, к королю и сенату.

Вот впереди подали команду… И рота гусар тронулась с места, пошла. За ней, выстроившись в ряд, поехали ротмистры. Затем уже двинулась карета Жолкевского, по бокам которой, гарцуя на отменных жеребцах, пристроились два полковника. И вот за ней-то, за каретой коронного гетмана, последовала открытая, для обозрения всем, королевская карета с Шуйскими. За ними длинной вереницей потянулись кареты сенаторов. А после них, далее, повезли в каретах Бориса Шеина, архиепископа Сергия, царскую свиту.

Середина октября, уныло, слякотно кругом, полно луж, а вдоль дороги поля пустые. Такие же пустые сады и огорододы.

Проехали какое-то село.

– Это село Каленчик, – буркнул сидевший тут же в карете пристав пан Збигнев.

С неживым, воскового цвета лицом Василий равнодушно выслушал его, взирая вперёд, только вперёд… Он мысленно торопил всё это представление, чтобы скорее закончилось оно. Оставили бы его в покое…

Процессия вошла в предместье, судя по всему, большого города.

– Краковское, – пробурчал всё так же пан Збигнев.

Предместье грязное, и лужи такие же, как и в деревне… И лица черни, много. Все жадные до зрелищ… Разинутые рты, кричат что-то, смеются. Показывают пальцами на него, царя московского… Вот радость привалила, потеха черни злой…

Пан Збигнев стал что-то бурчать, бросая недобрые взгляды на толпу, и замолчал только тогда, когда они подъехали к замку.

Замок, и башни по углам, четыре… Он обведён стеной кирпичной, и ров глубокий есть. Подъёмные мосты. Видны из их кареты только два… Но тот же пан Збигнев, пробурчав, их просветил: что их четыре, как и башен…

Они въехали на подъёмный мост… Под ним глубокий ров дохнул прохладою воды осенней.

За крепостными стенами, внутри замка, обширный двор перед дворцом.

* * *

Дворец, сенаторская палата. На троне – король. Вблизи него сидит королевич Владислав. Неподалёку от короля его свита. По обеим сторонам трона, длинными рядами, на лавках заняли свои места сенаторы и земские послы.

Жолкевский вводит в палату за руку Василия Шуйского, ставит его перед королём, показывая этим, что привёл ему пленника. Затем вводят Дмитрия и Ивана и ставят по обе стороны от Василия. Жолкевский отошёл от них и сел на своё место.

В палате стало тихо…

Василий обвёл взглядом ряды сенаторов… Равнодушные чужие лица… Он перевёл взгляд на трон, скользнул мельком по лицу юного королевича, задержал глаза на короле… Готовясь к схватке, вызову судьбы, настраиваясь на отпор того, чему противилось всё внутри него, он чувствовал только боль, возмущение оттого, что собирались сделать с ним и его братьями вот эти люди, сейчас глазеющие на их падение…

И он снял шапку и низко поклонился Сигизмунду.

– Но ничего, я всё стерплю, – тихо забормотал он. – Иначе Шуйских смерть догонит!.. Ты здесь холоп, не царь! Зажми просительно шапчонку в руки – и мысли прочь!.. А вон Дмитрий бьёт поклон до самой земли!.. Глаза поднять не смеет на сенат…

Дмитрий кланяется королю дважды.

«А я хочу смотреть в лицо врагам!» – стал молча злиться Василий.

Он пристально посмотрел на короля, затем снова обвёл взглядом сенаторов, заметил среди них Юрия Мнишку, едко усмехнулся…

Он снова перевёл взгляд на сенаторов… «Почёт и славу Польше воздают, когда меня здесь пленным видят!»

Теперь кланяется Иван. Он не выдерживает испытания, слёзы катятся у него по лицу.

– Брат, государь, надежда и опора! – шепчет он Василию. – Не вынесу такого я! Душа болит от срама и обид!

Василий цедит сквозь зубы, стараясь подбодрить его:

– Не плачь, Иван, ведь я терплю. Всевышний помогает… Отбей усердно все их поклоны – как уговор наш с ними был. Крепись, Иван, крепись… Жизнь рода нашего я вижу впереди…

Иван трижды кланяется королю до земли.

В зале снова устанавливается тишина. Все внимательно, с любопытством, разглядывают Шуйских.

Наконец, выдержав паузу, со своего места встал Жолкевский. Он подошёл к трону и остановился между королём и Шуйскими, повернувшись вполоборота к ним, как будто представлял их королю как пленников.

– Всемилостивейший государь! Король всей Польши и Литвы! – обратился он к Сигизмунду. – Мы не забыты Богом в этот час! Теперь правитель ты всех христиан востока! Настал тот день, когда Европе, польским, шведским королям и всем иным государям, не страшны более, разорены князья Москвы! – показывает он на Шуйских. – История сыграла здесь мистерию!.. Не ищет дух шляхтичей малых наград! Поверг он в трепет царьков и варваров любой породы!.. Пресветлейший мой государь! Трудами ты историю предвосхитил: твои полки стоят в Кремле!.. Не пожалеет сейм казны на то, чтоб власть Польши на Руси оставить!.. Смоленск пал под твоим мечом! Правители Москвы перед тобой! Сейчас здесь царь всея Руси – Василий, великий князь московский!

Он взмахнул булавой в сторону Василия Шуйского.

И Василий, низко наклонив голову, коснулся пола правой рукой, поднёс её к губам и поцеловал.

– И Дмитрий, большой их воевода! – продолжил дальше Жолкевский. – Стоит сейчас перед тобой и бьёт челом он до земли, как все холопы на Руси! Командовал войсками в сотни тысяч он, но брат его на троне всё же не усидел! – язвительно закончил он.

Он снова взмахнул булавой, и теперь Дмитрий два раза поклонился королю до самой земли.

– А вот другой их воевода! – показал Жолкевский на Ивана. – Он молод, ещё он без жены и просит будущей весны!..

По знаку его булавы Иван поклонился три раза королю.

– Как мимолётно в мире счастье! – с сочувствием произнёс Жолкевский. – Скупа Фортуны редкая улыбка, а жизнь всегда превратна. Пред вами, господа сенаторы, правители Москвы, пример конца её царей наследных… Не знает дней своих последних ни пахарь и ни царь! Иначе жизнь была бы иной. О милости прошу, король, за них! Тебя, сейм, всю Речь Посполитую! Царь с братьями поклоны бьют, к стопам твоим, мой король, покорно припадают!..

Он снова подаёт знак булавой. Василий и его братья снова кланяются.

Жолкевский садится на своё место.

Встает канцлер Крыйский. Он подходит к королю и от его имени обращается с ответной речью к сейму.

– В какие времена, не помню я, – начал он, – такое торжество к нам приходило! Свершилось то, чего навеки Польше не забыть! Здесь все правители Москвы! Сейчас по-детски робки, совсем недавно были вздорны! Смоленская земля, исконное владение Литвы, трудом всемилостивейшего короля нам возвращена через века! Король и сейм решили так: у Шуйских будет жизнь благая! По просьбе бывшего царя Московии, его мольбе, покорности благодаря, и по обычаю всех добрых королей, и в знак великой милости король к руке просителей московских допускает!..

Братья Шуйские по очереди подходят к Сигизмунду и целуют у него руку.

Церемония представления Шуйских королю и сейму закончилась. Их вывели из палаты.

* * *

Прошёл месяц. Шуйских содержали всё там же, в Мокотове, у Бурбаха. Им оставили одежду, сшитую для торжества на сейме. При них осталась их прислуга. Содержали их всё так же под строгим надзором.

В это время, в ноябре, к королю прибыло посольство из Турции.

Переговоры с послом султана были сложными и долгими. Правитель Поднебесной опять выдвинул ряд тяжёлых для польской стороны условий. И Сигизмунд был вынужден дипломатично слушать посла, его многоречивость, утомительную и пустую.

Так прошли несколько дней в переговорах с участием государственных чинов. Наконец они были завершены. И в последний день приёма посла, на отъезд, Сигизмунд пригласил его в столовую палату. И там, за столом, он предложил тост за дружбу между Турцией и Польшей.

С ответным тостом к нему обратился турецкий посол.

– Ваше величество! Переговоры завершили мы! Теперь прошу я о любезности! Покажите мне пленного русского царя! И о том я донесу султану Поднебесной!..

Помедлив с ответом, Сигизмунд согласился.

– Я уважу дорогого нам посла!

Он сделал знак рукой Потоцкому, приказал:

– Приведите Шуйского Василия сюда!.. Да не монахом жалким, а приоденьте!

Посол поклонился ему: «Благодарю за честь всемилостивейшего короля!»

Через некоторое время в палату вошёл камергер. Сделав шаг от двери, он громко объявил:

– Великий князь Василий Шуйский, царь всея Руси!

Вошёл Василий Шуйский. Вид у него был неважный: лицо осунулось, глаза воспалились, взгляд печальный. Понурой походкой он прошёл на середину палаты и остановился.

– Василий, проходи, не стой! Садись за стол, здесь все свои! – язвительно пригласил его Потоцкий.

Видя, что Шуйский не понимает, что от него хотят, камергер взял его за руку, подвёл к столу и посадил напротив турецкого посла.

– Ты равный среди нас, государей, – со снисходительной улыбкой начал Сигизмунд. – А ну-ка, камергер, из чаши короля налей царю! – велел он к камергеру.

Шуйский же, мельком взглянув на него, перевёл взгляд на посла.

Посол, в свою очередь, уставился на него. Оба они долго смотрят друг на друга, изучая один другого.

В палате стало тихо. Пауза затянулась.

Потоцкий забеспокоился.

– Камергер! – крикнул он.

Камергер быстро подошёл к нему.

– Бокалы всем наполните вином! – приказал он раздражённым голосом.

Камергер быстро наполнил бокалы перед господами.

– За дружбу пейте, господа, до дна! – поднял бокал Сигизмунд.

Посол взял свой бокал.

– Король великой Польши! – обратился он к нему. – Какому богу шлёшь молитвы, что сонм удач вдруг посетил тебя? Недавно был в плену австрийский эрцгерцог Максимилиан, одетый в польский твой жупан! Сейчас пора Московии царя! И я, посол великой Поднебесной, в восторге от твоей звезды! О Аллах! Неужели вижу пленным русского царя?! Ты этим честь султану оказал! Если так, то я хотел бы знать: теперь мы будем жить в мире и любви?

Он поднял кубок в честь короля.

Сигизмунд снисходительно усмехнулся на его витиеватую речь.

– Мир нами в договоре закреплён!..

Василий Шуйский, выслушав переводчика, печальным взглядом окинул посла.

– Ах ты, холоп правителя всей Поднебесной! – с горечью в голосе начал он. – Меня унизил лестью в пользу короля! Но воровством ведь правду не возьмёшь! Так красочно тут Польшу превозносил!..

Потоцкий сердито оборвал его:

– Никто здесь не позволил говорить тебе!

Шуйский, не слушая его, продолжал говорить послу:

– А ты бы спросил короля ещё: что будет делать он с Москвой? Захочет ли теперь делить с твоею Поднебесной все степи, Крым, Валахию, Молдавию? К тому же с тыла ударит шах Аббас! Что ждёт твоих единоверцев, мусульман, когда король поднимет на них всех христиан?..

– Василий, перестань! – сердито оборвал его Сигизмунд.

Но Шуйский, не слушая и его, всё так же смотрел на посла и говорил только ему:

– Об участи моей не сожалей! А лучше Магомету своему ты помолись, чтоб от султана отвёл он перст такой судьбы! Как говорят: не рой другому яму – окажешься в ней сам же ты! Ведь мудрецы смекнули это в древности ещё! Учили праведно житью! Но их советы ложно толкуют подлецы!..

Потоцкий, растерявшись, не зная, как закрыть рот пленному царю, закричал стражникам:

– А ну-ка, стража, возьмите под руки его!

Стражники схватили Шуйского, заломили ему руки.

Шуйский, стараясь освободиться из их сильных рук, закричал послу язвительно:

– Вот так здесь может оказаться и султан!

Сигизмунд не выдержал этого.

– За это кончишь дни свои в тюрьме! – гневно бросил он Шуйскому. – Как, пленник, смеешь ты посла султана безмерно оскорблять?! Событий череду вспять ты не повернёшь, а жизнь всех Шуйских укоротишь!

Он сделал знак Потоцкому, чтобы увели Шуйского.

– Уведите Шуйского! – приказал Потоцкий. – Здесь ему не место возле короля!

– И отправьте в замок, в тот же Гостынин! – велел Сигизмунд. – Ты же, Василий, теперь монах? Для тебя там место в самый раз! Братьев тоже в замке часто будешь видеть…

Потоцкий, иронически, прошипел вслед Шуйскому:

– Будешь там отпускать свои грехи Спасителю!

Князя Василия увели.

Глава 26

Шуйские в Гостынском замке

Всё та же деревушка Мокотово. В последний день декабря 1611 года Шуйским приказали готовиться в дорогу. Подняли их рано утром, когда ещё даже не забрезжил рассвет. Слуги помогли князю Василию одеться. Зачем-то на голову ему накинули капюшон. Видимо, чтобы никто из охраны, тех же жолнеров или пахоликов, лишний раз не видел его. И так, поддерживая под руки, его вывели во двор двое особо доверенных короля, назначенных провести эту тайную операцию. Там, во дворе шамбеляна, уже стояли жолнеры королевской охраны, готовые в дальнюю дорогу. Было ещё темно. Во дворе метались с огнями слуги, загружая в сани и возки незамысловатые личные вещи Шуйских.

Василия усадили в крытый возок. Там же поместили князя Ивана. Князю Дмитрию и Екатерине отвели другой возок. Туда же запихнули служанку Екатерины. Спросонья, невыспавшиеся, не привычные так рано вставать, да и засиделись они вчера допоздна, Шуйские апатично наблюдали за всем, что делают с ними и творится вокруг.

Наконец, после того как все заняли свои места, вереница возков, саней и конных верховых охраны покинула двор Бурбаха. Провожая их, пан Бурбах облегчённо вздохнул, перекрестился: «Слава богу! Благодарю тебя, Matka Bozka!»

Куда их повезли, никто из Шуйских не знал. Не знал об этом и никто из охраны. Это знал только пан Збигнев Бобровниковский. Тот, королевский чиновник, старый знакомый Шуйских, был у них бессменным приставом: сопровождал их ещё из-под Смоленска… И сейчас он находился неотлучно при князе Василии, сидел рядом с ним в том же возке.

Эти предосторожности были не излишними. До канцелярии короля, до Сигизмунда, до его верных людей приходили от тайных осведомителей донесения, что тот же Миколай Христофор Радзивилл, Сиротка, встречался тайно с пленным Василием Шуйским в Могилёве. Ещё на пути Шуйских из-под Смоленска в Варшаву. Возможно, свяжется с ним снова… И теперь неизвестно было, что ожидать от него… Может быть, и другие, противники Сигизмунда, попытаются воспользоваться моментом: отбить Шуйских, поднять их, как знамя, против него, Сигизмунда… Врагов у него в Посполитой было предостаточно… Рокош следовал за рокошем…

Только на другой день поздно вечером, после гонки по зимним дорогам, с одной остановкой в какой-то корчме, где им, Шуйским, дали отдохнуть и накормили, добрались они туда, куда их везли.

По тому, как облегчённо вздохнул пан Збигнев, князь Василий догадался, что они приехали на новое место заточения.

Здесь наконец-то пан Збигнев откинул занавески на окошечках их возка.

И князь Василий увидел снег, снег… Кругом за окошечками было белым-бело.

Но вот его старческие подслеповатые глаза, привыкнув к белизне, стали различать ещё что-то… Они подъезжали к какому-то замку, стоявшему на невысоком пригорке. Стоял он на берегу какой-то речки, небольшой, сейчас закованной в лёд и занесённой снегом… Унылый вид, тоскливо было вот в этом богом забытом месте. Сразу же бросалась в глаза каменная стена, огораживающая постройки замка… А вон и ров… Через него к воротам замка протянулся мост, крытый плахами. И их возки, прошуршав по обледенелым доскам этого моста, вкатились в ворота замка, уже открытые. Они прокатили мимо каких-то пушек на колесах, стоявших тут же, в воротах… Вот мелькнули маленькие окошечки с железными решётками. И возки оказались во дворе замка, остановились.

Вслед за возками во двор вошла вереница саней и конные. Шум большой массы людей и лошадей заполнил тесное пространство двора.

Князю Василию помог выйти из возка его дворовый холоп Силантий. Князь Иван вышел сам. Из своего возка вышли князь Дмитрий и Екатерина. И они, Шуйские, настороженно осмотрелись… Они стояли у двухэтажного каменного здания, возвышающегося над всеми другими постройками. Оно, когда-то, похоже, великолепное внешне, сейчас выглядело удручающе, с обшарпанными стенами. На них кое-где, напоминая о былом, ещё видны были остатки роскошной отделки.

Их, узников, здесь уже ждали: прислуга замка, а там, похоже, и сам хозяин этого замка, седой и тучный господин.

Пан Збигнев подошёл к тому, седому и тучному, поздоровался с ним. Затем тот, седой и тучный, представился им, Шуйским: «Пан Юрий Гарваский, староста замка!»

Подождав, рассчитывая, видимо, на ответную любезность с их стороны, но не дождавшись, он пригласил их и пана Збигнева в замок, вот в это двухэтажное здание.

Они поднялись по каменному крыльцу, вошли в здание и оказались в помещении, похожем на сени. И здесь их, Шуйских, стали распределять по комнатам, видимо, заранее намеченным, где и кому жить. Князя Дмитрия поселили тут же, на первом этаже, в комнатке, обращённой окнами к винограднику, который, сейчас занесённый снегом, был виден через окна. Рядом, в такой же комнатке, поместили Екатерину. Её комнатка, в два окна, была угловой и тоже бедно обставленной.

На второй этаж из сеней вела большая деревянная лестница, крытая плахами, как и мост.

И пан Гарваский пригласил князя Василия и пана Збигнева следовать за собой, поднялся по этой лестнице наверх.

Князь Василий, поддерживаемый слугами, с трудом поднялся вслед за ним туда же, остановился, тяжело дыша… Сердце учащённо билось. Тяжёлая шуба казалась пудовой, тянула вниз, не давала дышать…

Следом поднялся князь Иван, слуги.

Когда князь Василий немного отдышался, пан Гарваский проводил его до его комнаты.

– Прошу, ваше величество! – слегка наклонив голову, учтиво раскрыл он перед ним дверь.

Князь Василий вошёл в комнату. Большая и светлая, она была не только самая лучшая в замке, о чём сообщил ему пан Гарваский, но и недавно подновлялась к приезду их, Шуйских… Гладкий кирпичный пол, камин, полированная печь, в стене шкаф, четыре окна, остеклённые: два смотрели на ту речку перед замком, на которую он обратил сразу внимание; два других выходили во двор замка. В комнате, у глухой стены, неподалёку от окна, выходящего на речку, громоздилась широкая деревянная кровать под балдахином и казалась здесь неуместной… Ещё был стол, простенький, ничем не покрытый, но полированный, два кресла и у стенки длинная лавка… «Совсем как в русских избах!» – с тоской мелькнуло у князя Василия, взглянувшего на эту лавку.

Комната эта, как вскоре сообразил он, находилась над каменными воротами, в которые они въехали.

Все прелести своего нового жилья он оценил сразу же. Комната оказалась перегорожена пополам. В другой её половине, за тонкой перегородкой, уже устраивались сопровождавшие их стражники: шумные бравые жолнеры, из числа охранников королевского дворца в Варшаве… «Кошмар!» – пронеслось у него… Но настоящий кошмар у него был ещё впереди…

Князя Ивана поселили тут же, на втором этаже, в комнате напротив комнаты Василия. Комната князя Ивана оказалась также бедно обставленной, как у Дмитрия и Екатерины.

Все окна в комнатах Шуйских были задёрнуты железными решётками.

Их слуг разместили в постройках во дворе. Там же находились кузница, конюшня, иные хозяйственные помещения и мыльня. Об этом им, Шуйским, сообщил позже пан Гарваский.

И так началась их, Шуйских, жизнь на новом месте заключения, вот в этом Гостынинском замке, в ста тридцати верстах на запад от Варшавы.

Прошли весна и лето 1612 года для Шуйских. Они по-прежнему жили в Гостынском замке. Князю Василию изредка разрешали встречаться с братьями и снохой во время прогулок по двору замка или, при непогоде, в его комнате. В остальное время, чтобы не отвыкнуть от человеческой речи, он говорил сам с собой или же со своим комнатным холопом Силантием, рассудительным, крепким на голову.

Чаще же он просто бездумно смотрел в окно, сидя на лавочке, что всегда стояла у окна. Там, за речкой, расстилался чужой для него ландшафт. Чужое, всё чужое. Редкий кустарник по берегам речушки. И даже облака – и те казались чужими… Он смотрел и смотрел, пока не уставали его старческие глаза. Затем, встав с лавочки, он ходил по комнате, тяжело носил свое рано одряхлевшее тело.

На ночь же его обычно запирали на ключ. Щёлкал замок, огромный массивный ключ с треском проворачивался дважды в замке. И на время всё затихало… Порой он, страдая бессонницей, не в силах уснуть, чтобы забыться до утра, вставал, подходил к окну и смотрел в темноту лунной ночи через железную решётку. Он смотрел туда, на мир, который стал для него теперь в клеточку. И небо, та же луна, и тёмный лес, и даже вон та лужайка, за ней и речка тоже были в клеточку… А то он просто лежал на постели и смотрел бездумно в потолок, такой же плоский, как плоской стала теперь его жизнь.

Бывали дни, но редко, когда они, все Шуйские, собирались вместе. Такие встречи им разрешали проводить раз в неделю. Это были тягостные встречи.

В сентябре, одиннадцатого числа, в пятницу, вечером Шуйские собрались, как всегда, у него, Василия, после ужина, перед сном, утомлённые необычно тяжёлым для них днём. Как раз на день памяти евангелиста Матвея по католическому календарю, как сообщил им тот же пан Збигнев, поскольку они уже давно потеряли счёт дням.

Василий, необычно подавленный в этот день, стал жаловаться младшим братьям на тоскливое существование в этом замке. Он вспомнил свою жену Марию, стараясь найти в том опору, вспомнил, что её постригли, в Суздаль отвезли, в девичий заточили монастырь. И он тихонько, истерично, со слезами, засмеялся, слабо поскуливая: «Хм-хм!.. Хм-хм!..»

Ещё в Варшаве до него тайно дошла весть от Марии, что у него родилась дочь Анастасия[101], там, в монастыре, в заточении… И он надеялся, что судьба смилостивится к нему и он увидит дочь, единственное свое дитя, прежде чем его глаза закроются навсегда… Поэтому-то и пошёл на все уступки королю, согласился молча снести все унижения на сейме.

Не выдержав его слезливости, Дмитрий и Екатерина ушли от него в свои комнаты.

Василий же без сил упал на кровать. Успокоившись, он обратился к младшему брату, Ивану, чтобы он, когда вернётся в Москву, увёз его прах на двор родной…

Иван обещал выполнить, как он наказал ему.

Утомлённый всем этим, Василий прикрыл глаза. Его старческий мозг отказал ему, и он забылся.

Иван тихо вышел из комнаты…

Наутро стража, проверяя, как всегда, комнату Василия, нашла его мёртвым, лежавшим на полу подле кровати, раздетым, как обычно, когда он спал ночью. Было похоже, что ему стало дурно. И он, пытаясь позвать кого-нибудь на помощь, сполз с постели, но подняться на ноги был уже не в силах.

Он умер в полном одиночестве. Его брат, князь Дмитрий, умер там же через пять дней, семнадцатого сентября, на глазах своей жены и русской прислуги. Затем, через два месяца, пятнадцатого ноября, в присутствии князя Ивана и русской прислуги умерла княгиня Екатерина, так же внезапно и странно.

Глава 27

Расхищение царской казны

На день Казанской осенней [102]1611 года Марфа Романова, жена Филарета, получила весточку о своей единственной дочери. Весточка была горестной. Князь Иван Михайлович Катырёв-Ростовский отписал из Тобольска ей, своей тёще, о том, что его жена, её дочь Татьяна, преставилась после Ильина дня от чахоточного недомогания, как уверил его лекарь. И он скорбит вместе с ней о своей дорогой жене, рано, слишком рано покинувшей их, своих близких, горюющих о ней…

«Не уберёг!.. Изверг!» – пронеслось у неё в голове о своём зяте.

Хотя она и уважала его, но сердилась за то, что потащил её дочь за собой в воеводскую ссылку, за Камень, в неведомую студёную землицу, в Сибирь, где и церкви-то стоящей нет.

Она прошла в келейку к сыну и, обняв его, горько заплакала.

– Одни мы с тобой, Мишенька, одни остались!.. Ох! Да где же государь наш, свет-душа Фёдор Никитич!.. И его заломали вороги! В темнице сидит, поди, в холодной! Да сколько же можно-то, Господи, пытать нас?!

Стенала, молилась она, не чувствуя себя в безопасности даже здесь, в Вознесенском монастыре, вместе с сыном, который был всегда около неё, в соседней келейке. И видно, весточка-то эта дошла не только до неё. Приехала к ней посочувствовать её золовка Анастасия со своим мужем, князем Борисом Лыковым. Анастасия, добрая душа, поплакала вместе с ней над своей усопшей племянницей, как могла утешила её. Поплакали они и над Фёдором Никитичем. Поговорили, как, должно быть, несладко ему в плену-то у короля. Вспомнив всех уже давно безвременно умерших братьев и сестёр, Анастасия прослезилась, взяла с собой племянника и ушла с ним в церковь. И там она поставила за каждого из своих родных по свечке… Ох, много, много пришлось ставить свечек-то!

– Тётя, пойдём, – тихо позвал её мальчик и потянул за рукав телогреи, когда они застоялись, очень долго застоялись у иконостаса.

Они вернулись назад, в келью к Марфе, и застали там уже не только князя Бориса. Приехали и Мстиславский с Шереметевым поддержать их в горе.

– Марфа, ты не убивайся сильно-то, – заговорил Мстиславский медленно с расстановкой, в своей манере, как будто вёл заседание думы и перед ним были думные, которым нужна была и строгость, и его слово, твёрдое, веское. – Мы канцлеру, Сапеге, отписали: просим порадеть перед королём за послов…

– Негоже так поступать с послами-то! – возмутился Лыков.

– Н-да-а! – неопределённо протянул Мстиславский.

В этот день они, Мстиславский, Шереметев и Лыков, заглянули и на двор Голицыных. Там они тоже посочувствовали родным Василия Голицына, заверив, что всё образуется: они-де в думе приговорили, чтобы король отпустил из неволи послов, потому-де что послы стоят за Владислава. И зачем их за это так неволить…

А на следующий день в Боярскую думу пришёл полковник Мартин Казановский со своими людьми, ротмистрами, от Гонсевского.

– Пан Иван, давай своих людей! – бесцеремонно, в категорической форме заявил он Мстиславскому. – Пойдём к вашему патриарху! Спросить с него надо за подстрекательство против государя Владислава!

Фёдор Иванович, проглотив эту вольность по отношению к себе польского полковника, буркнул, что пошлёт думных…

Борису Лыкову он прямо, без лишних объяснений, приказал:

– Сходи с Казановским к Гермогену! Уломайте его, чтобы написал в полки, в таборы, тому же Трубецкому и Заруцкому! Чтобы отвели своих от Москвы!.. Ляпунова, заводилы всех мятежей, – нет! Государь на Москве есть! Владислав!.. Пора, мол, и одуматься!..

Князь Борис заюлил было, что это поручение не по нему.

– И как же я один-то уломаю его! Этого…! – выразился он о Гермогене.

Фёдор Иванович, недолюбливая патриарха, слегка усмехнулся.

– С тобой пойдёт Михайло Глебов!

– И только?!

– Возьмёте ещё дьяка Ваську Янова…

Когда они явились на Патриарший двор и заявили Гермогену с чем пришли, тот стал ругаться. А ругаться он умел: из народных низов вышел…

– Ты, холуй польский! – прошёлся он насчёт Лыкова. – Ещё указываешь, чтобы я писал в полки: дескать, отступитесь от Москвы, от Владислава! Вот пускай уйдут ляхи из Москвы, тогда и напишу!.. Хм!…! – снова прошёлся он насчёт Лыкова и Глебова, не забыл и Казановского.

Князь Борис обиделся: не за польского холуя, а за то, что патриарх точно попал в больное место.

* * *

На Аксинью-полузимницу [103]Фёдор Иванович Шереметев, глава Казенного приказа, пришёл на службу рано.

На дворе было холодно. Кругом лежали огромные сугробы. Проехать в санях было невозможно даже в Кремле. И Фёдор Иванович пришёл пешком. Разоблачившись от огромной собольей шубы, которую помог ему снять его холоп Стёпка, он уселся за стол, заваленный приказными книгами с описью казны, хранившейся в кладовых Казённого приказа.

Тем временем Стёпка зажёг свечки, завозился у печурки. В палате стало светло и даже уюто.

Фёдор Иванович, немного посидев и не зная, с чего начать дело, ради которого и пришёл так рано на службу, встал, почувствовав, что в помещении всё же прохладно, подошёл к слюдяному оконцу, разрисованному морозными узорами.

Сюда, в палату, свет проникал слабо. Дни были всё еще по-зимнему короткими и темными.

Он поскрёб пальцами по изморози на оконце, которая тут же потекла под его тёплыми пальцами, расчистил небольшое пятнышко. Затем подышал на тонкую ледяную плёнку и глянул в образовавшийся глазок… Видно было плохо… Он с трудом рассмотрел крохотный клочок заснеженного двора… В этот момент там, во дворе, кто-то подъехал верхом.

Фёдор Иванович отошёл от окна назад к столу.

Вскоре в палату вошёл Григорий Волконский. Поздоровались.

– Что сегодня-то будем делать? – разоблачившись, спросил князь Григорий.

– Да то же – роспись. Того, что дано рухляди жолнерам в оклады…

Пришли думные дьяки, приписанные к Казённому приказу, Иван Чичерин и Евдоким Витовтов. Позже всех явились дьяки Михаил Тюхин и Андрей Вареев.

– Почто опоздали?! – строго спросил Шереметев их, сделал им выговор.

Затем, коротая время, дожидаясь, пока придёт Ромодановский, он поговорил с Волконским о делах в Боярской думе.

Наконец пришёл и Григорий Петрович Ромодановский.

– Заруцкий с Трубецким! Чтоб им…! – зло процедил он сквозь зубы, ещё даже не раздевшись с улицы.

В комнате завязался жаркий спор: стали осуждать «подмосковных», как называли они таборных Трубецкого и Заруцкого…

– Однако пора и за дело, – сумрачно проговорил Шереметев, прерывая толки своих товарищей, которым, было заметно, не хотелось браться за работу. С неохотой приступал и он сам к нудному канцелярскому занятию.

Этим делом, росписью выдачи жалованья гусарам и жолнерам, по указу Гонсевского, они занимались уже несколько дней.

Обычно Ромодановский разбирал расписные книги с Чичериным и Тюхиным, а Волконский – с Витовтовым и Вареевым. Сам же Фёдор Иванович только надзирал за всеми и принимал решение, если возникали какие-то вопросы с наличием вещей или иные затруднения.

– Садись, Андрейка, – велел Волконский дьяку. – Работать надо!

Андрейка Вареев не походил на обычного дьяка или подьячего, каких полно сидело по приказным комнаткам или они бродили тенями по запылённым коридорам. Голодали и они. Не только жолнеры, гусары и пахолики. По кремлёвским дворам хозяева уже давно попрятали всё съестное и держали это в глубокой тайне. Опасались, все опасались за свою жизнь. Вдруг кто-нибудь дознается. Тогда могут не только ограбить, выгрести всё из погребов тёмной ночкой, а даже убить… Но вот Андрейка, в отличие от других дьяков, был, на удивление, мордатым, сытым. И к тому же он был хорошо обучен грамоте.

Князю Григорию его рекомендовал Ромодановский. И он, глядя на Андрейку, подозревал, что тот ещё не так давно не был подьячим. А скорее всего, это какой-нибудь боярский сын, вот так спрятался под дьячей шапочкой до поры, пока не минует опасное время, не нужно будет идти на войну.

Пока князь Григорий размышлял об Андрейке, тот, ухватив узловатыми пальцами гусиное перо, почистил его от засохших чернил, тщательно, как заправский грамотей. Вздохнув, как будто готовился на непосильный труд, он поелозил задом на лавке, устраиваясь удобнее.

Вот только после этого он был готов исполнять тяжкую обязанность – писать. Так он поступал всякий раз перед работой.

И князь Григорий уже привык к этому и не обращал внимания на его чудачества.

Андрейка макнул перо в чернильницу, поднёс его к бумаге и замер, ожидая, когда князь Григорий или Витовтов начнут диктовать.

Вот так они и работали. Иногда эту их деятельность прерывал Шереметев.

– Проверьте вот это, – говорил он Волконскому и пододвигал к нему лист с перечнем того, что хранилось по кладовым приказа.

Не все вещи были на месте. Многие из них уже кто-то своровал. Поэтому список приходилось сверять с наличностью. Для этих целей на побегушках был посыльный Стёпка, паренёк из дворовых Шереметева. По малости лет он ничему не был обучен, как только быть посыльным. И Фёдор Иванович приставил его к этому делу, чтобы не кормить его зря.

– Нету! – обычно сообщал Стёпка, сбегав очередной раз туда, в кладовую, если ключник, поискав, не находил на месте вещей.

– Да ладно ли он глядел-то? – ворчал Фёдор Иванович и посылал его снова в кладовую. – Пусть досмотрит ещё!

И он гонял его, пока либо не находилась вещь, либо Стёпка, чуть не плача, возвращался, еле волоча ноги от усталости и от бескормёжки.

Еды в Кремле не хватало не только польскому гарнизону. Страдали от этого холопы, дворня, стрельцы, и даже сами бояре не всегда ели досыта.

– На роту пана Будило выдать частью деньгами, а частью вещами из царской казны, – стал диктовать Витовтов дьяку. – Дано два кубка серебряных, по десять гривенок двадцать один золотник[104], по одиннадцать золотых гривенка. Посчитай-ка, сколько будет, – велел он дьяку.

Андрейка стал усиленно считать, загибая на руке пальцы и что-то шепча себе под нос.

– Итого, польскими, сто четырнадцать злотых тринадцать грошей! [105]– объявил он, справившись с этим делом, и аккуратно записал это в столбец[106].

Они пошли дальше.

– Да им же дать семнадцать гривенок серебра, по одиннадцать золотых гривенка, – продиктовал Витовтов новые данные.

Андрейка записал очередную порцию письма, посчитал, пробормотал: «Итого сто восемьдесят семь золотых». Записал и уставился на Волконского, ожидая его дальнейших указаний.

Они перечислили всё, что причиталось роте Будило, и перешли к следующей роте, Рудского…

А рядом Чичерин диктовал дьяку Михалке Тюхину:

– На роту пана Котовского девятьсот тридцать девять злотых шестнадцать грошей. Да самому же ротмистру Котовскому дать в заслуженное сто восемьдесят злотых…

– Почто ему-то? – спросил Ромодановский.

– За государеву службу, – проворчал Шереметев. – Так пан Гонсевский велит.

Ромодановский покачал головой, ничего не сказал.

– Да ротмистру Котовскому дано сто двадцать четыре золотых, да ещё ему же дан науз, взято от дьяка Демидова, – продолжал Чичерин. – Да он же, ротмистр Котовский, взял полавошник за пятьдесят золотых да кистень [107]чёрен, бархат червчат[108], наконечники обложены серебром, за пятнадцать золотых.

– На что ему кистень-то? – снова спросил Ромодановский.

– На что?.. Баловень он – Котовский-то! – сумрачно произнёс Шереметев.

Ему поддакнул Волконский: «Да, да!»

– Давай пиши, – сказал он Андрейке. – На роту пана Рудского две тысячи пятьсот пятьдесят три злотых четыре гроша.

– Ого! – непроизвольно вырвалось у Андрейки. – Здоров же этот Рудской-то!

Подняв глаза на Шереметева и заметив его сумрачный взгляд, он быстренько опустил голову, макнул перо в чернильницу и засопел над бумагой.

– И в то число дано судно орлонос [109]весу сто девяносто пять гривенок, по одиннадцать золотых гривенка, – продиктовал дальше теперь Витовтов.

– Итого две тысячи сто сорок пять золотых, – уже автоматически посчитал Андрейка.

– А недодано пану Рудскому на венгерскую хоругвь [110]четыреста восемь злотых четыре грошей, – сказал князь Григорий. – Потому что в зачётном списке велено у него вычесть сто одиннадцать рублей двадцать пять алтын. Посчитай – сколько будет-то, – велел он дьяку.

Андрейка, перебрав снова что-то на пальцах, объявил:

– Польскими злотыми будет триста семьдесят два злотых пятнадцать грошей!

Записав это в столбец, он уставился на Волконского.

– Разбойники эти венгры-то! – безапелляционно заявил Шереметев на это.

– Да уж! – глубокомысленно согласился с ним Ромодановский, отрываясь на секунду от своего перечня.

А Волконский бубнил дальше: «Да ему же, Рудскому, даны серьги, изумруд с бирюзами, за десять рублей!..»

Дальше пошли перечни того, что было дано в другие полки. Полков было много: Казановского, Дуниковского, Валямовского, Копычинского, князя Порыцкого и ещё, и ещё… И много было того, что уходило им на жалованье из государевых кладовых, собираемых в Москве не одно столетие…

– И всего на полк Казановского довелось дать пять тысяч сто восемьдесят семь золотых, – подвёл итог Михалка Тюхин.

– Хватит с него, – заключил Ромодановский.

Рядом с ними, в свою очередь, перечислял вещи Витовтов, когда Волконский, устав, велел зачитывать ему:

– На роту пана Ошанского серебра семь гривенок без чети, что была чернильница, по одиннадцать золотых гривенка. Да ему ж терлик[111], бархат, шёлк червчат, зелен с золотом, подкладка тафта лазорева, опушка камка бела за тридцать пять золотых…

Князь Григорий, слушая дьяка, стал моргать, чтобы не заснуть под этот бесконечный перечень вещей, ручейком вытекающих каждый день из казны… Ромодановский тоже был не в лучшем виде.

– Да из рухляди князя Ивана Шуйского приволока[112], атлас золотной, опушен горностаем, за двадцать золотых, – перечислял и перечислял Витовтов. – Да три гривенки серебра ломаного, что снято с царского места. Да им же дано литого серебра одиннадцать гривенок с полгривенкой, да с саадака [113]снято с колчана весу две гривенки… Да ему же дан крест золотой тощий да икона с закрышкой, а в ней мученик Христов Дмитрий лежит во гробе. Икона ж золота, а в ней был образ Пречистые Богородицы на перелефти [114]резан, весу в них тридцать восемь золотников, за восемьдесят два злотых…

«Вот и Шуйских рухлядь пошла в дело!.. И всё туда же, полякам! Корми их тут!» – с чего-то разозлился Волконский.

Порой он задумывался о том, что делает тот же Мстиславский со своим ближним окружением. Не раз бывая с посольскими делами в Польше, он видел отличие тех порядков от московских. И они, что кривить душой-то, нравились ему. По крайней мере, он был бы не против них, если бы они пришли в Москву… Поэтому и молчал. Но вот это, разграбление государева двора, его возмущало…

А в палате слышалось всё то же, подьячие негромко бубнили: «На роту пана Скумина, на сто коней, шестьсот десять злотых двадцать грошей… Да вычесть на пане Андрее Скумине двадцать три злотых десять грошей…»

Все устали от этого занятия. Уже который день они возятся с этими окладами.

Наконец Шереметев остановил этот процесс и велел дьякам посчитать потом остатки того, что осталось за продажей и отдачей польским и литовским людям, и за грабежом, и за разносом, той рухляди, что ещё хранилась на Казённом дворе.

В этот день он распустил всех пораньше, чтобы отдохнули.

Через три дня они собрались на более важное дело. Предстояла оценка двух царских венцов и двух рогов единорога[115], тоже предназначенных в уплату польским войскам.

Явились все. Пришёл и оценщик Николай, венецианский купец, живший для этого дела в Москве.

Сначала они стали осматривать царские венцы. Эти венцы готовили для государя Димитрия, Гришки Расстриги. Но они так и остались недоделанными…

Николай, оценщик, осматривая первый венец, начал диктовать Варееву:

– Венец золотой, а в нём впереди каменья: яхонт лазорев гранён, велик, цена девять тысяч рублей. Подле яхонта, по сторонам, два изумруда, цена по сто пятьдесят рублей, итого триста рублей…

Он остановился, ожидая, когда дьяк запишет, скрипя пером. Сегодня работал только Андрейка, поскольку другие писали медленно.

– Да против большого яхонта лазоревого, назади, яхонт гранён синь, цена триста рублей, – продолжил он дальше. – Над большим лазоревым камнем городок, а в нём яхонт червчат, цена двести рублей… И всего в венце каменьев и жемчугу цена, опричь золота, двадцать тысяч сорок один рубль. А польскими злотыми шестьдесят шесть тысяч восемьсот три злотых и десять грошей!

Затем перешли ко второму венцу.

– Венец золотой новый, недоделан, а в нём впереди камень изумруд велик, в гнезде, цена пятьсот рублей… Над ним алмаз велик, в гнезде, цена тысяча двести рублей… И всего цены венцу и с золотом, польскими злотыми, двадцать семь тысяч триста сорок один злотый и пятнадцать грошей!

Слушая эту оценку, Волконский вспомнил, как недавно специально к Мстиславскому приезжал Адам Жолкевский, и не зачем-нибудь, а вот также, за ценностями. Приезжал он от имени королевича Владислава и увёз два рога единорога, украшенные драгоценностями…

«Да, видно, плохи дела у короля с казной-то!» – не знал он, как и увязать-то постоянно пустую польскую казну с притязанием короля на ту же Московию, на её богатства…

Тогда ценил тоже вот этот же венецианец, Николай. Один из рогов потянул, по оценке, на громадную сумму, в сто сорок тысяч рублей. Польскими же выходило четыреста шестьдесят тысяч триста тридцать три злотых. Другой рог был нецелым. С обоих концов он был потёрт. Его оценили в шестьдесят три тысячи рублей. В переводе на польские злотые получалось двести девять тысяч… И тогда Адам, показав на потёртый рог, сказал, что такой он видел в иных государствах. Оценили его купцы в двести тысяч золотых угорских!.. [116]Но вот такого целого, как первый, он, сколько живёт, не видал ещё нигде…

Закончив в этот день очередные дела с окладами, Фёдор Иванович отпустил всех, остался один. Приказные палаты опустели. А он всё сидел и сидел за своим столом.

Затем, тяжело поднявшись с лавки, он вздохнул.

– Ну что ж! И мне пора домой, – промолвив, вышел он из приказной палаты.

Примечания

1

Телогрея – старинная русская женская распашная верхняя одежда, длинная, обычно с откидными рукавами.

2

Пятигорцы – лёгкая кавалерия из черкесов, переселившихся в Великое княжество Литовское.

3

Пахолики – здесь: оруженосцы у гусар (рыцарей, товарищей), в отличие от лагерной челяди или простых служителей. Они также участвовали в сражениях.

4

Анахорет – отшельник, пустынник.

5

Захребетник – человек несамостоятельный, зависимый от кого-либо, живущий «за спиной» у кого-либо; безземельный и бездомный, но лично свободный человек, живущий в чужом дворе на правах подчинённого или работника.

6

Ферязь – верхнее мужское платье без воротника и без талии, с длинными рукавами.

7

Горлатный – сделанный из меха, взятого с шеи, горла зверя.

8

Стихарь – длинная, с широкими рукавами, обычно парчовая одежда дьяконов и дьячков.

9

Гостинство – звание гостей, т. е. привилегированных купцов в Московском государстве кон. XVI – XVII в.

10

Науз – предмет конского убранства: шнур с кистями или подвесками, обычно богато украшенный, привешиваемый к шее лошади.

11

Грива – сетка, которой украшается грива аргамака. Науз – предмет конского убранства: шнур с кистями или подвесками, обычно богато украшенный, привешиваемый к шее лошади. Накольники – часть воинского доспеха: несколько соединённых вместе металлических полос, защищавших колени. Острога – шпора. Ухват – лента для украшения, имитирующая повод. Кованцы – украшения из кованого металла. Лал – благородная шпинель (драгоценный камень, по цвету близкий к рубину, но уступающий ему по твёрдости и блеску).

12

Ерихонка – вид металлического конически-выпуклого шлема с наушниками и назатыльником.

13

Бутурлык – поножи, доспех, защищающий ногу всадника. Наручи – защитный доспех для рук.

14

В те времена церковь запрещала разводы, и от жены можно было освободиться, если она была бездетной, а также супруг мог (в силу своего влияния) засадить свою половину в монастырь, постригал силой.

15

Боярин Григорий Бельский, известный в истории как Малюта Скуратов: Малюта – его личное прозвище, видимо, данное из-за невысокого роста; Скуратов – семейное прозвище, а Бельские – их родовое прозвище.

16

Козырь – высокий воротник у кафтанов того времени.

17

Шитик – лодка, сделанная («сшитая») из досок, не долблёная.

18

Дионисий – новый архимандрит Троице-Сергиева монастыря.

19

Гурмыцкий – название жемчуга лучшего качества. Льяник (льянец) – стекло, подделанное под драгоценный камень или жемчуг. Сибарит – праздный, избалованный роскошью человек.

20

Князь Фёдор Елецкий был с 1595 по 1597 г. воеводой в городе Тара в Сибири и там ходил походом на хана Кучума, который всё ещё был силён, несмотря на то что был разбит Ермаком.

21

Изба-бильдяга – изба из неотёсанных брёвен.

22

Золотой – монета достоинством примерно в один рубль.

23

Замосковье – районы севернее Москвы, в современной Московской обл.; десятни (дословно) – списки городовых дворян и боярских детей, т. е. дворяне и боярские дети, призванные в данный момент на службу. Понизовье – район по Волге ниже Казанского ханства.

24

Казыевцы – Казыев улус; малые ногаи – Ногайская орда в середине XVI в. распалась на Большую Ногайскую орду и Малую Ногайскую орду, называемую ещё Казыевым улусом – по мурзе Казыю, основателю этой орды.

25

Селамет-Гирей – крымский хан в описываемое время.

26

Поминки – дарственное приношение, гостинец.

27

Ефимок – русское название талера, серебряной монеты, чеканившейся во многих странах Западной Европы и использовавшейся в XVI–XVII вв. в качестве основного монетного сырья.

28

Казы-Гирей – хан в Крыму во времена царствования Бориса Годунова.

29

Ясаулы – личная охрана хана.

30

Бакшей – простой переводчик.

31

Афыз – писец, ханский дьяк, может быть приставом или переводчиком при послах.

32

Шерь – присяга, совершаемая по мусульманским религиозным установлениям.

33

Амият – друг, приятель; здесь – посредник в дипломатических сношениях. Амият принимал и передавал послов на «размене» (под Валуйками), представлял московских послов крымскому хану и т. п. Амиятство в сношениях Крыма с Москвой было привилегией рода мурз Сулешевых, в сношениях с Польшей – привилегией рода мурз Куликовых.

34

Остромок – половина воза сена, соломы.

35

Однорядка – старинная мужская одежда: однобортный кафтан без воротника.

36

Егорий вешний – 23 апреля.

37

Казначей.

38

Карачи, или карачеи, – в узком значении – главы (бии, князья) знатнейших крымских родов: Ширин, Барын, Аргын, Кипчак, Мангит (Мансур), Седжеут. В более широком смысле карачеями назывались вообще ближние люди крымского хана.

39

Калга – первое лицо после хана в Крыму, официальный наследник престола. Нурадин – член правящей династии, объявленный вторым, после калги, наследником престола, у крымских татар.

40

Угорская Русь – историческое название Закарпатской Украины, бывшей с кон. XI в. под властью Венгрии.

41

«Василиск», «Соловей», «Две девки» – пушки того времени разного калибра; поскольку они были редки и один тип отличался от другого, то носили индивидуальное название.

42

В 1602 году, когда Волконский ходил в Крым с посольством, были подряд два года (1602–1603) холодными, как описано здесь, из-за чего и были недороды, затем голод, бегство массы крестьян на юг, в степь. И там собрался «горючий материал», опору в котором и нашёл Отрепьев, что и послужило экономической причиной поддержки широких слоёв в тех местах Гришки Отрепьева, первого самозванца. Это же, т. е. климатические условия, как первопричина, свалило и Годуновых.

43

Сакма – протоптанный след; путь, по которому прошли конные или пешие, по ширине его судили о количестве конников.

44

Копычейский голова – начальник отряда копычеев или сейменов, по русской терминологии – стрелецкий голова. Копычеи составляли единственный в Крыму отряд постоянного войска, вооружённого огнестрельным оружием; русские источники называют копычеев иногда янычарами.

45

Муэдзин (араб.) – служитель мечети, с минарета призывающий мусульман к молитве.

46

Статейный список – отчёт российских посольств о пребывании в иностранных государствах в кон. XV – нач. XVIII в., составленный по разделам (статьям).

47

Сеид – почётный титул мусульманина, ведущего свою родословную к Мухаммеду. Огланы (уланы) – феодалы высшего ранга в Крыму, упоминаются в ХVI–XVII вв.

48

Муфтий – мусульманский юрист-богослов, толкователь Корана, облечённый правом выносить решения по религиозным и юридическим вопросам.

49

Гяур – у магометан название иноверца.

50

Охабень – мужская верхняя одежда, длинная, широкая, с крупными пуговицами, с длинными (до подола) откидными рукавами и прорехами у пройм для рук, с большим четырёхугольным воротником, спускавшимся ниже лопаток.

51

Чамар – короткий кафтан без рукавов.

52

Мизгит (мезгит) – мечеть; хадис (араб., букв. – рассказ) – предание, основанное на случае из жизни или каком-либо изречении Мухаммеда и его сподвижников.

53

Коники – неподвижные лавки.

54

Маштачок – порода татарской лошади.

55

Прясло – часть крепостной стены между двумя башнями.

56

Поместные грамоты – грамоты, выдаваемые королём Сигизмундом на земли служилым, признавшим его власть и власть королевича Владислава. В течение осени 1610 г. королём было выдано свыше 2 тысяч грамот, их получили в том числе и бояре из думы в Москве. В кн. «Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографической Комиссией», т. 4, СПб., 1851 г., № 183, отмечено, что Яков Тухачевский получил 20.09.1610 г. от польского короля Сигизмунда жалованную грамоту на поместье в Буйгородском стане, дер. Зуева. Там же отмечено о получении соответствующих грамот Григорием Валуевым, Михаилом Молчановым, Михаилом и Василием Бестужевыми и многими другими героями этого романа.

57

В районе современной Угрешской ул. находился Угрешский Николаевский монастырь, в 15 верстах от Москвы того времени.

58

8/21 сентября – Рождество Богородицы.

59

День Казанской Богоматери – 22 октября/4 ноября.

60

Антониево-Сийский Троицкий мужской монастырь – в Архангельской губ., Холмогорского уезда, при озере Михайловском, или Святом, близ селения Сийского. Фёдор Никитич Романов находился там в ссылке с 1601 по 1605 г.

61

Потуга – подать, тягло.

62

Приметные деньги – род дополнительного налога на соху.

63

Монастырские детёныши – дворовые, работающие по найму в монастырской вотчине.

64

Треба – богослужебный обряд (крестины, венчание, панихида и т. п.), совершаемый по просьбе самих верующих; требник – книга с молитвами для треб.

65

Камчуга, камчуг – название некоторых болезней, в частности подагра.

66

Проскомидия (проскумидия) – часть литургии, во время которой готовятся на жертвеннике Святые Дары для освящения.

67

Пятенная пошлина, пятенный – относящийся к наложению клейма на скот при его купле-продаже или обмене.

68

Малая Ногайская орда – казыевцы. Основателем её был Казы-мурза, внук князя Шейдяка. Малая Ногайская орда образовалась под Азовом.

69

Покровский собор – собор Василия Блаженного.

70

Азей – мусульманин, совершивший паломничество в Мекку и Медину; хаджи – титул мусульманина, совершившего путешествие в Мекку (хадж) в праздник жертвоприношения.

71

Смарагд – изумруд.

72

Праздничная, парадная одежда.

73

Развёл – в понятиях того времени: посчитал равными по местнической лестнице.

74

Гульбище – галерея.

75

Орчаг (орчак) – деревянный остов седла, седло; чалдар – конские латы; тебенеки – кожаные лопасти по бокам русского и казачьего седла, подвешенные на пряжках.

76

На месте современного кладбища под Кремлевской стеной тогда был ров, и в нем текла вода, отводимая от Неглинки как дополнительное средство защиты крепости, каковым и являлся Кремль. А на углу Кремля, около Собакиной угловой башни, была труба, т. е. слив, проход в ров воды Неглинки, а рядом с ним Торговые ряды, где торговали оружием, в том числе и огнестрельным, отсюда и Самопальный, или, как раньше говорили, Санопальный ряд.

77

Адамашка – шёлковая ткань из Дамаска.

78

Бить челом – подать прошение верховной власти, чтобы она рассмотрела дело челобитчика и выдала невместную грамоту. Невместная грамота – грамота верховной власти, подтверждающая, что челобитчику не должно («невместно») служить (состоять, находиться, быть ниже) под началом известного лица.

79

«Искать отечество» – замыкать счёт по местнической лествице на известном лице.

80

Здесь Алёна Петровна – Елена Петровна Скопина-Шуйская, мать князя Михаила Скопина-Шуйского.

81

Мурмонка – шапка с плоской, расширяющейся к голове тульёй, с меховой опушкой.

82

Богдан Бельский приходился жене Бориса Годунова, Марии Скуратовой, точнее Бельской, двоюродным братом. Он был главой Аптекарского приказа, который затем, когда его сослали в Нижний Новгород, перешёл под власть Семёна Годунова.

83

Пасха в 1611 г. приходилась на 24 марта. Страстная неделя 18–23 марта.

84

Полушка – 1/4 копейки.

85

Просвирница – женщина, занимающаяся выпечкой просвир.

86

Марья зажги снега – День Марии Египетской, приходился в XVII в., до реформ Петра I, на 2 апреля.

87

Балясы – точёные столбики в перилах или ограде.

88

Коники – неподвижные лавки в доме.

89

Сиротка – прозвище Миколая Кристофа Радзивилла.

90

Римский цесарь (цезарь) – здесь речь идёт об императоре Священной Римской империи германской нации.

91

Маршалок – высший чин при дворах некоторых европейских королей.

92

Подчаший – почётная придворная должность в Польско-Литовском государстве.

93

Подкоморий – судья по межевым делам в Польше и на подвластных ей территориях.

94

Гайдук – легковооружённый пехотинец (в польских и венгерских войсках).

95

Шиш – разбойник; лазутчик.

96

20 июля / 2 августа – день памяти пророка Илии.

97

День Ерофея – 4 октября (ст. стиль).

98

Конфедерация – участие в сговоре, союзе, организации (конфедерации).

99

Войтовство – сельский административный округ в южнорусских и западнорусских землях.

100

Пуговка – прозвище Ивана Шуйского. Действительно, он был самым маленьким из братьев.

101

Его супруга, царица Мария, умерла в 1626 г. в Суздальском Покровском девичьем монастыре. Её дочь Анастасия умерла там же. Когда она умерла – неизвестно. Известно только, что под сводами церкви Покрова Богородицы, в том же монастыре, стоит маленькая гробница княжны Анастасии Шуйской.

102

22 октября (ст. стиль) – праздник Казанской иконы Пресвятой Богородицы; 7119 г. от Сотворения мира (1611 г. от Рождества Христова), по исчислению которого жила Московская Русь до реформ Петра Первого.

103

24 января (ст. стиль).

104

Золотник – золотая монета, слиток как единица денежного обращения. Мера веса, равная первоначально весу золотой монеты, слитка (позднее 1/72, 1/96 части фунта, ≈ 4, 226 г).

105

Грош (польск. grosz) – монета различных времен и стран. В России в XVII–XVIII вв. медная двухкопеечная монета. Современная разменная монета Польши 1 грош = 1/100 злотого.

106

Столбец – старинный документ в виде свитка из подклеенных листов.

107

Кистень – боевое оружие для нанесения ударов: палка (рукоять), на одном конце которой прикреплён тяжёлый металлический шар, а на другом – петля, надеваемая на руку.

108

Червчатый – багряный, густо-красный, пурпуровый.

109

Орлонос – блюдо в форме птицы.

110

Хоругвь (устар.) – боевое знамя; войсковая единица, имеющая своё знамя.

111

Терлик (устар.) – род долгого кафтана, с перехватом и короткими рукавами.

112

Приволока – верхняя одежда, род плаща без рукавов.

113

Саадак – чехол для лука.

114

Перелефть – полудрагоценный камень, разновидность халцедона.

115

Единорог – носорог.

116

Золотой московский, польский, угорский (венгерский), немецкий, черкасский и др. – название монет равного достоинства по месту их чеканки.

Content

Валерий Игнатьевич Туринов
Смутные годы

Об авторе

Глава 1 Михаил Скопин-Шуйский

Глава 2 Троице-Сергиев монастырь

Глава 3 Конец тушинского лагеря

Глава 4 Шуйские

Глава 5 Григорий Валуев

Глава 6 Авраамий Палицын

Глава 7 Клушинское сражение

Глава 8 Григорий Волконский

Глава 9 Свержение Василия Шуйского

Глава 10 Под Москвой

Глава 11 Яков Тухачевский

Глава 12 Поляки в Москве

Глава 13 Посольство к Сигизмунду

Глава 14 Царь Василий Шуйский в плену

Глава 15 Пётр Урусов

Глава 16 Конец самозванца

Глава 17 Восстание в Москве

Глава 18 Пленение московских послов

Глава 19 Яков Тухачевский

Глава 20 Казачьи таборы под Москвой

Глава 21 В гостях у Валуева

Глава 22 Падение Смоленска

Глава 23 Прокопий Ляпунов

Глава 24 Битва под Москвой с гетманом Ходкевичем

Глава 25 Представление Шуйских на сейме в Варшаве

Глава 26 Шуйские в Гостынском замке

Глава 27 Расхищение царской казны

Примечания