Александр Усовский

Пункт назначения – Прага

Капитану Карелу Павлику и

бойцам его 12-й пулеметной роты,

сохранившим солдатскую честь

в бесславном марте 1939-го -

ПОСВЯЩЯЕТСЯ…

Глава первая

О трудностях выбора, или как правильно – Судеты или Крконоши?

– Автомобиль?

– Возидло. Или ауто.

– Самолёт?

– Летадло.

– Дорога?

– Цеста.

– Кладбище?

– Цинторин вроде?

– Вроде володи…. Это по-словацки. По-чешски – хржбитов. Мост?

– Так и будет.

– Верно. Поворот налево?

– Влево. А поворот направо – правы тах. – Некрасов, тяжело вздохнув, спросил: – Товарищ капитан, какого рожна мы тут в школьников играем? Чешский-то нам зачем? Если задание в Чехии – то прикомандировали бы к нам пару чехов, вон, их целый корпус в Моравии шурует[1]…И вся недолга.

Савушкин едва заметно улыбнулся.

– А затем, Витя, что в армии главное – чтобы солдат всегда был при деле. И если уж случилось так, что у него на данный момент нет никакого занятия – то задача отцов-командиров ему это занятие придумать. Марш-броски повседни напролёт устраивать – это перебор, со стрельбой у тебя всё в порядке – ну так и изучай чешский язык. Глядишь, после войны пригодится…

– Лучше бы пострелять…

Савушкин хмыкнул.

– Скажи спасибо, что нас в марте на уборку трупов немецких в Буде не погнали. Вонь там стояла – мама не горюй… Или на поиски собаки.

– Какой собаки? – не понял Некрасов.

– Белого пуделя. В комендатуру приходила племянница Черчилля. Просила найти. Мало что не всей будапештской полицией бросились искать….

Некрасов недоумённо переспросил:

– Племянница Черчилля? А она что тут делала, при немцах?

– Женой работала. Не то посла Швеции, не то Швейцарии… Но это уже потом выяснилось, чья она племянница. Старший лейтенант Макаров, дежурный по комендатуре, рассказывал. Тогда как раз немцы в очередной раз попытались взять нас на излом, на Балатоне. Все наши – и мы, и венгры – в Будапеште как на иголках сидели – шутка ли, танковая армия СС ломанулась на Дунафельдвар – ну да ты помнишь эти две недели…. А тут дама. С заявлением. Де, прошу найти мою собачку, во время немецкого налёта она потерялась. Макаров хотел было сгоряча её вообще взашей выставить – какие, на хрен, собаки, тут судьба Венгрии решается! – но дама, сам понимаешь, слабый пол… В общем, принял заявление. И тут – надо ж такому случиться! – в нему в кабинет венгерские полицейские целой гурьбой заваливаются. Пришли доложить об успешной ловле немцев, какие в коллекторах канализации скрывались. Ну а дама подумала, что это её собачку прибыли искать, мало что не целой ротой. Прям расплылась вся…

– Нашли? – Заинтересованно спросил Некрасов.

– Собачку? Сама нашлась. Через три дня дама снова пришла, де, прошу больше не беспокоится и отозвать поисковые команды, собачка вернулась, но я дяде всенепренно сообщу, какие вы тут все молодцы. Макаров, конечно, тут же сделал вид, что только о пуделе этом и думал – но в душе, понятно, выдохнул, хотя про дядю и не понял.

– Так, а потом куда эту племяшку с собачкой?

Савушкин улыбнулся.

– Ещё интересней. Через неделю получает комендатура категорическое указание из Москвы – немедленно разыскать в Будапеште племянницу Уинстона Черчилля, оказать ей необходимую помощь и отправить на родину. А в Будапешт как раз британская миссия прибыла, союзники же. Ну наши к ним – хлопцы, караул, може, вы в курсе, где племяшка вашего премьера обитает? Те в ответ – знамо дело, в курсе, там то и там то. Особняк посла – Швеции или Швейцарии, нейтралов, в общем. Макарова – по адресу. Приезжает он – батюшки-светы, да эта племянница – та самая владелица пуделя! Та тоже обрадовалась знакомому лицу, чай пригласила попить, с пуделем познакомить… В общем, завёл Макаров знакомства в самом что ни на есть высшем британском обществе. Мы его теперь меж собой «лорд Макар» называем, не иначе….

Некрасов улыбнулся – что случалось с ним крайне редко.

– Ишь, как собаку любит… Молодец!

Савушкин усмехнулся.

– Как ты – свои часы. Какие у немецкого оберста взял…. Кстати, как их у тебя румыны в Будапеште не сняли?

Снайпер скупо улыбнулся.

– Обойдутся. Швейцарская вещь, с бою взята – румынам не по рангу. Я, прежде чем руки поднять – их поглубже в кальсоны засунул, чай, не барон Ясберени…. Румын знаю. Да и наших тоже… Тоже ещё те трофейщики.

Тут дверь приоткрылась, и показалось озабоченное лицо старшины.

– Товарищ капитан, разрешите?

– Давай, Костенко.

Старшина вошёл, волоча за собой вещмешок с чем-то не шибко тяжёлым, но объёмным.

– Изучил?

Костенко махнул рукой.

– Шо там изучать? В нашем деле эти радиовзрыватели – як зайцу стоп-сигнал… Я послухав, шось записав, но нэ бачу, куда мы цэй прибор можемо всунуты…

– А в мешке что? – и Савушкин кивнул на «сидор» старшины.

Тот пожал плечами.

– А, так…. Вера Антоновна прислала. Те костюмы, шо нам урам инженер подарил, з Шорокшара. Свойго батьки…А мы оставили в её бункере, когда салом пятки смазали от гестапо.

Савушкин молча кивнул и про себя улыбнулся. Экая щепетильная дама, ну ты подумай…. А что из-за нас её дом наизнанку вывернули – так то дело десятое. Именно это называется благородством…. Вслух же произнёс:

– Надо почистить и аккуратно сложить. Мало ли, вдруг скоро понадобиться…

Костенко вздохнул.

– А лучше бы не понадобилось…. Наши, вон, вже пид Веной, не сегодня-завтра возьмут… Глядишь, и война закончится. Гитлер же ж з Австрии?

– Австриец. Но вряд ли взятие Вены поможет. Чтоб войну закончить – Берлин надо брать!

Тут в комнату вошли Котёночкин с Чепрагой. Лейтенант, предвосхищая вопрос командира, доложил:

– Ознакомились. В деталях… Рация толковая, слов нет. Но чтоб сказать, что много лучше «Севера» – я бы не сказал. Может, Чепрага что-то в ней нашёл…

Радист кивнул.

– Нашел. Ключ куда мягче в работе, усилия на предплечье минимальны. Чётче частоту держит. Аккумуляторы – ну да у вас такая уже была, как мне товарищ лейтенант рассказывал….

Савушкин вздохнул.

– Была. На ней твой предшественник, Женя Строганов, лихо работал. Остался в лесу над Нитрой, близ Правно. Война кончится – справим ему памятник…

Разведчики минуту помолчали. Затем печальную тишину прервал лейтенант.

– А вы тут чешским себя развлекаете? – спросил Котёночкин и кивнул на учебники и словари, разбросанные по столу.

Некрасов махнул рукой.

– Мучаемся. – И, помолчав немного, спросил: – Что там вообще на фронте? Какая сегодня сводка?

Сержант Чепрага, пожав плечами, ответил:

– Да вроде неплохо… Второй Белорусский добивает немцев у Данцига, наши осаждают Бреслау… В Чехословакии – бои западнее Ружомберока и у Братиславы, западнее города вышли на Мораву. До Вены осталось два километра. За Балатоном наши тоже уже в Австрию вошли… В общем, я все эти названия, что в сводках упоминают, раньше только на географическом атласе встречал.

Савушкин усмехнулся.

– То есть то, что ты в Будапеште без дела пятую неделю околачиваешься – тебя уже нисколько не удивляет….

Чепрага смущённо опустил глаза.

– Привык уже…. Да и по-мадьярски начал чуток понимать. Уже как-то и не совсем заграница, тем более тут, в Ракошфалве. Ежели б не черепица заместо дранки – то чистый Невинномысск с виду… Такие ж домики одноэтажные, сады… У нас тоже любят сливу сажать.

– Понятно. Лейтенант, – обратился Савушкин к своему заместителю, – Ты-то не омадьярился ненароком? Как старшина наш?

– А я тут при чём, товарищ капитан? – возмутился Костенко.

– Ни при чём, як той кот до сметаны… Кто на выходные просил увольнительную – Вере Антоновне в саду помочь?

– Я.

– А на самом деле где два дня провёл? У Жужи. Не знаю, какой вы там сад правили, но Веру Антоновну я тебе для прикрытия использовать больше не разрешаю.

– Есть не использовать! Товарищ капитан, тогда на эти выходные я отлучусь?

– Побачим. Сегодня только пятница. Завтра утром и решим…

Тут входная дверь решительно распахнулась – и на пороге кубрика разведчиков появился подполковник Трегубов, улетевший в Москву месяц назад. У Савушкина мгновенно ёкнуло в груди – просто так начальники отделов не прилетают, похоже, конец их затянувшемуся отпуску, в поход марш-марш… Эта мысль ещё только начала выкристаллизовываться в мозгу у капитана – а команда «Группа, встать! Смирно!» – уже вылетела из его уст.

Разведчики вскочили, вытянулись в струнку – и Савушкин, вскинув ладонь к фуражке, бодрым голосом доложил:

– Товарищ подполковник, вверенная вам вторая группа дальней разведки в сборе! Больных нет, раненых нет, готовы к выполнению заданий командования! Командир группы капитан Савушкин!

– Здорово, хлопцы! Давненько вас не видел! – и Трегубов, иронично выслушав уставное «Здравия желаем, тащ полковник!», добавил: – Занимайтесь пока, мне тут с вашим командиром погутарить надо. Пошли, Савушкин, погуляем в саду….

Как только они вышли в апрельский, яростно цветущий и смачно гудящий пчёлами сад – Савушкин спросил:

– Конец нашему отпуску?

Трегубов кивнул.

– Конец. Завтра-послезавтра вылетаете.

– В Судеты? Как вы и говорили в феврале?

– Да. – Помолчав, подполковник осторожно спросил: – Как ребята твои? Мирными настроениями, чую, прониклись? Венгерки, небось, захаживают?

Савушкин вздохнул.

– Не без этого. Пять недель в тылу, как-никак. Да ещё в Будапеште… Вон, Костенко уже жениться собрался на мадьярке. К тому ж у Чепраги кум в артиллерии особой мощности служит. Давеча передал письмишко с оказией – наконец-то, де, и о нас вспомнили, и мы пригодились, едем форты Кёнигсберга в пыль стирать. А то бы так всю войну в Муроме и просидели… Хлопцы весь вечер молчали, как пришибленные…Оказывается, и так люди воюют – неделю за три с половиной года, да ещё и без риска ответного удара – особой мощности издаля лупит….

Трегубов кивнул.

– Ещё и не так бывает, Лёша. Тут как планида, ничего не попишешь – одни из боёв не вылазят, другие в Иране финики трескают с инжиром… Да и в строевых бывают синекуры. Начхимов, например, по сию пору не отменили – так и маются, каждой бочке затычка. Должность – и без отмены, и без применения. Один раз в Будапеште только начхим пригодился – в Будакеси группа венгерских генералов и старших офицеров потребовала, чтобы их капитуляцию принял офицер Красной армии не ниже майора. Там как раз начхим двести девяносто седьмой стрелковой, майор Скрипкин, поблизости ошивался – ему и досталась честь пленения трех генералов и полутора десятков полковников и майоров…

Савушкин кивнул.

– А мы вон пять месяцев в поиске… Как до сих пор живы остались – ума не приложу… Раз десять должны были уже окончательный расчет получить – а всё на вексель записываем…

Трегубов помолчал, а затем, вздохнув, произнёс:

– Всё понимаю. Но кроме вас это задание никто не выполнит. На, глянь, – и с этими словами, открыв планшет, протянул Савушкину лист бумаги. Капитан, прочтя его, с изумлением промолвил:

– Ничего себе…. Товарищ подполковник, вам-то это зачем?

– А вот именно для этого…. Чтобы бойцы видели, что начальство не сидит по кабинетам, победы дожидаючись…. Да что толку? Отказал зам начальника Разведупра.

– Вижу. – И Савушкин вновь прочёл размашистую резолюцию, сделанную генеральской рукой поперёк рапорта Трегубова о прикомандировании к группе капитана Савушкина – «Сдурел на старости лет? Категорически отказать!»

Трегубов убрал свой рапорт в планшет и продолжил:

– Задачу я тебе чуть позже уточню, перед вылетом. По свежим разведсводкам скорректирую. Но в общих чертах задание такое – выбрасываетесь с парашютами в районе Витковице, в Судетах. Или в Крконошах, как их называют чехи. Эта та часть Судетенланда, который немцы оставили под формальной властью Праги. Вокруг уже тысячелетний рейх, оттуда чехов изгнали. Ну а в Витковицах и его окрестностях они пока живут. Там, в горах, найдёте усадьбу Штернберков. Старик Вацлав – наш человек, передашь ему привет от Владимира Нестеровича Кашубы[2]. Обзаведётесь лошадьми – у Штернберка горная порода, самое то. В Трутнове на формировке находится первая пехотная дивизия армии Власова, под командой полковника Буняченко. Штаб самого Власова – в Гёрлице. Сейчас эта дивизия передислоцируется под Коттбус – немцы хотят проверить её в деле. Вот Власов и мотается из своего штаба к Буняченко – боится, чтобы тот не скис, подбадривает.

– Ну а мы….

– Ну а вы каждый день будете ждать машину с Власовым на шоссе между Гёрлицем и Трутновым. А дождавшись – ликвидируете охрану, спеленаете самого Власова и дадите срочную радиограмму. Мы вышлем за ним самолёт – на ферме у старика Вацлава есть большой выгон, там как раз эр-пятый[3] сядет. Вы в него Власова закинете, а сами либо на лошадках к линии фронта, либо где-нибудь в Судетах заляжете – весна, сейчас в горах благодать… Ну а там и мы подтянемся. Вот такой в целом план. Детали, как я и говорил, завтра.

– Ясно. А большая у него охрана?

– А бес его знает, но думаю, что человек пять-шесть точно. У тебя ж снайпер по штату есть?

Савушкин кивнул.

– И по штату, и по призванию…. Здоров стрелять. Чешский учить не хочет, а на стрельбище сгонять – как за здрасьте….

– Ну вот и славно. В этой операции от него многое будет зависеть… Ладно, готовьтесь. Утром вам форму немецкую подвезут, документы, оружие… Только куртки десантные будут наши. В горах по ночам зябко, в немецком эрзаце помёрзнете, наша цигейка понадёжней будет…. Да, кстати – а у тебя на лошадях все могут?

– Конная подготовка у всех есть. Только за Чепрагу не скажу – но он со Ставрополья, там все в седле сидят, с малолетства.

– Спроси на всякий случай. Ежели не умеет – пусть ему старшина ваш даст пару уроков, дело-то не шибко мудрёное. Тут, в комендатуре, есть взвод конный, я распоряжусь – после обеда вам дадут пару лошадок посмирней под седло. Да и остальным, кстати, не помешает потренироваться….

Савушкин улыбнулся.

– Вот только в конном строю мы ещё не действовали….

Трегубов развёл руками.

– А придётся… Ладно, до завтра!

Савушкин, кивнув, уже хотел было попрощаться – но внезапно одна мысль остановила уже готовую было слететь с уст фразу «До завтра!».

– Товарищ подполковник, а как все же правильно – Судеты или Крконоши? Как нам их называть при местных – чтобы, не дай Бог, впросак не попасть?

Подполковник почесал затылок.

– Ну ты силён вопросы задавать… А как правильно – Златы Моравцы или Араньошмарот? Суботица или Сабадка? Темешвар или Тимишоара? Гливице или Гляйвиц? Офицеры оперативных отделов наших штабов за головы хватаются – что ни карта, то географическое открытие, на румынских город так называется, на венгерских – сяк, а на немецких – вообще эдак, даже не похоже на первых два… В Европе, Савушкин, ни в одном топониме нельзя быть до конца уверенным…. А насчет вашего пункта назначения – то пока это Судеты. Кончится война – побачим, за кем они будут, и кто их и как назовёт…

– А связник наш – он кто по национальности? По фамилии не разберешь….

Трегубов пожал плечами.

– Штернберк. Вацлав. Бог его знает, кто он – чех, немец, силезец – главное, что он наш. Власов, вон – вроде русский со всех сторон, а лютой вражиной оказался… Кровь тут ни при чём. Сейчас, Лёша, не национальность решает – а совсем другие качества….

Глава вторая

В далёкий край товарищ улетает…

– ЖИВЫМ. И никак иначе. Все иные варианты исхода операции будут считаться невыполнением боевой задачи – с соответствующими выводами….

Савушкин тяжело вздохнул.

– Николай Тимофеевич, вы ведь знаете, это почти невыполнимое условие….

– Ключевое слово здесь «почти». От этого и будем отталкиваться… – Трегубов, проведя рукой по густой поросли сливового молодняка, чему-то своему усмехнулся и, вздохнув, продолжил: – Лёша, вы там будете не одни по этому заданию работать. Судеты до Усти-над Лабем – оперативные тылы группы армий «Центр», бывшей ранее группой армий А генерал-полковника Шёрнера. Точнее, фельдмаршала – позавчера присвоили. Район вашей высадки – тылы пятьдесят седьмого танкового корпуса семнадцатой армии немцев. Линия фронта – руку протянуть, километров сорок-пятьдесят, уже за Гёрлицем, Гиршбергом и Швейдницем – наши, Первый Украинский. То бишь, как ты сам понимаешь – наша войсковая разведка там вполне в состоянии пошерудить. И если бы только она…. – Трегубов вздохнул: – Рассчитывай на то, что придется со СМЕРШем Первого Украинского взаимодействовать – это тоже их кусок хлеба…

– А мы там мешать друг другу не будем? Локтями толкаючись? – Осторожно поинтересовался Савушкин.

– Для этого тебя и предупреждаю. Радист твой получит позывные и частоты радиостанций групп СМЕРШа и войсковой разведки, которые будут по этой теме работать. Ну а они – ваши. Власов, кстати, у них под позывным «Ворон» проходит, так что если придётся не шифруясь общаться – имей это в виду. Ну а нужно будет – спланируете совместную операцию, а уж славой уж как-нибудь поделитесь….

– А отвечать – тоже вместе?

– А отвечать – каждая группа перед своим начальством будет. Ты – передо мной, я – перед генералом Шерстнёвым, он – перед генералом Кузнецовым[4], ну а выше – лучше и не думать…. Вот так вот, капитан!

Савушкин присвистнул.

– Дела… – Помолчав минуту, продолжил: – С этим понятно. Какую личину нам придётся на себя в этот раз натянуть? Авиаполевых дивизий у немцев уже нет, организация Тодта? Так там горы, строить вроде нечего…

Подполковник усмехнулся.

– У толкового командующего всегда есть, что строить… Но в этот раз вы будете фельджандармами. Под Бреслау попала к нам в плен рота жандармов триста пятьдесят девятой пехотной дивизии немцев. Ну, как рота? То, что от неё осталось. Там и дивизия была такая, ошмётки прежней. Немцы такие сводные части «боевыми группами» называют. В общем, три офицера, пять унтеров и два водителя-рядовых. Всю свою сбрую и документы они аккуратно сдали, так что мы из вас сделаем фельджандармов. Фотографии в зольдбухи уже вклеили. Сапоги у вас какие?

Савушкин почесал затылок.

– Наши. Хромовые и яловые.

– Плохо. У немцев, ваших крестников, с обувкой было совсем швах дело – мало что не босиком в плен пошли. Так что придется в своих… Ну да ладно, не сорок первый, немцы на обмундировку внимания нынче уже почти не обращают. Тем более – власовцы… В общем, у вас до вылета пять часов – хватит, чтобы переодеться, карты изучить, легенду вызубрить, в общем, собраться и хорошенько подготовится к высадке.

– С «дугласа»?

– С него. Пилот опытный, мастер по слепым и ночным полётам, экипаж слётанный, небо наше, ни истребителей фрицевских, ни зенитной, лёту – полтора-два часа, линию фронта пересечёте в Моравии, хотя там такая линия… – Трегубов небрежно махнул рукой: – В общем, почти учебный выброс. Одно только – горы.

Савушкин вздохнул.

– Вот именно – горы… Ладно, Бог не выдаст – свинья не съест. Позывной тот же?

Трегубов кивнул.

– Штефан. Рабочие частоты твой сержант знает. Рацию они с лейтенантом мало что не разобрали по винтикам. Так что со связью все в порядке. Даст Бог, за неделю управитесь – и крутите дырки под ордена…

Савушкин скептически хмыкнул.

– В июле прошлого года тоже думали, что на две недели. По итогу пять месяцев шаландались по немецким тылам, мало что не всю Европу вдоль и поперёк прошли…

Трегубов махнул рукой.

– Нынче под немцем той Европы – с гулькин хвост: пол-Австрии, кусок Германии, Чехия, да где-то на севере – Дания и вроде Норвегию ещё не всю забрали. Так что некуда шаландаться, война вот-вот закончится.

Капитан вздохнул.

– Вот и я о том же. Пока конец войны был где-то там, далеко – я в мужестве и отваге своих не сомневался ни мгновения. А теперь вижу – хлопцы вдруг поняли, что есть большой шанс выжить и живыми домой вернуться…. Да и за собой замечаю это.

– Что именно? – Осторожно спросил подполковник.

– Да это самое. Понимаете, Николай Тимофеевич, пока шла заруба по всем фронтам – я о том, что будет после войны, вообще не думал. Потому как знал – шанса дожить до него у нас нет. Не та профессия…. Сколько наших групп кануло безвозвратно? И ни слуху, ни духу о них? За счастье было узнать, что погибли там-то и там-то… В феврале сорок третьего, когда я с Костенко впервые в поиск вышел – в нашем отделе семь групп было, пять в строю и две готовились. Сколько из них до сего дня в живых? Две, моя и Воскобойникова. И то…. У меня радиста убили, у Васи Воскобойникова – троих… Группу Ершова вместе с «дугласом» сожгли в небе над Познанью. Саню Галимзянова с радистом в Варшаве, почитай, что, на моих глазах положили. А в мае сорок четвертого? Две группы ушли и не вернулись, и что с ними, где их косточки белеют – никто не ведает…

– Ты это к чему ведёшь? – Подозрительно прищурившись, спросил Трегубов.

– К тому, товарищ подполковник, что трудно мне будет ребят на смерть отправить, коль случится такая нужда – сейчас, когда война на исходе… И им будет трудно мой приказ выполнить – зная, что не сегодня-завтра всё закончится….

Трегубов вздохнул.

– Понимаю тебя. Трудно. Но они – солдаты. А ты – их командир. Вот из этой простой максимы и исходи. А что хлопцы твои сдрейфят или приказ не исполнят – я не верю. О вашей группе в Разведупре легенды ходят. Трудно будет твоим, а тебе – во сто крат трудней. Но знаю я – задание вы выполните. Просто потому что это ещё на один день приблизит окончание войны – и я уверен, что хлопцы твои не хуже тебя или меня это понимают… – Подполковник глянул на часы, покачал головой и промолвил: – Заболтался я с тобой, а мне ещё отчёт в Москву подготовить. Давай к своим, надевайте личины жандармские, карты высадки изучите, проверьте ещё разок снаряжение и амуницию – и через три часа выходите, будет «студебеккер» с тентом от комендатуры, на нём на аэродром и отправитесь. На моём «додже» не годится, сам понимаешь, машина открытая…

– Некрасов, ты хотел Гитлера в плен взять?

Снайпер пожал плечами.

– Если бы был такой приказ – то почему бы и нет?

Савушкин усмехнулся.

– Ну, Гитлера не обещаю, а вот Власова взять живьём – только что приказано. И не просто живым, а целым и невредимым. Подполковник Трегубов в начале марта об таком задании говорил, сегодня всё подтвердилось.

В кубрике повисло тяжёлое настороженное молчание. Первым его прервал старшина, угрюмо спросивший:

– Шо, в Берлин летим?

Савушкин вздохнул.

– Если вам будет от этого легче – в этот поиск Николай Тимофеевич хотел с нами сам идти. Генерал Шерстнёв зарубил рапорт. Лично читал его резолюцию…. – Помолчав, уже другим, решительным и бескомпромиссным, тоном продолжил: – Задание такое – летим не в Берлин, летим в Судеты. Район Витковице. Десантируемся на парашютах вблизи фермы нашего человека, Вацлава Штернберка. Там разбиваем лагерь, и на шоссе Гёрлиц-Трутнов выставляем контрольно-пропускной пункт – как фельджандармы. Форма и документы есть, сейчас подвезут, будем облачаться. Есть сведения, что по этому шоссе передвигается Власов. Если он попадает в наши руки – ликвидируем всех сопровождающих, а самого Власова целым и невредимым сажаем в специально присланный самолёт. После этого задание считается выполненным, и мы можем или податься на северо-восток, в расположение Первого Украинского, или в каком-нибудь уютном домике на опушке дожидаться прихода наших.

Некрасов, покачав головой, проронил:

– Судеты – горы.

Савушкин кивнул.

– Горы. И прыгать будем ночью, других вариантов нет.

Лейтенант, глянув на своих товарищей, усмехнулся и промолвил:

– Надеюсь, никто не забыл, что мы в армии? И что идёт война? – И, повернувшись к Савушкину, спросил деловито: – На месте транспорт будет? Или придется пешком вверх-вниз шагать? Много не нашагаем….

– Не нашагаем. Трегубов утверждает, что на месте нам предоставят лошадей. Вот на них и будем по горам, по долам…. Кстати, Андрей, – обратился он к радисту, – У тебя как с конной подготовкой? В седле удержишься?

Радист улыбнулся.

– У нас на Ставрополье охлюпкой[5] все с детства ездят, лет с семи. В седле – это уже взрослые, лет с пятнадцати. – Помолчав, кивнул: – Удержусь.

Тут в дверь постучали. Савушкин бросил: «Входите!» – и на пороге показался незнакомый разведчикам старшина.

– Товарищ капитан, обмундировку немецкую вам?

– Нам.

– Тогда пусть ваши хлопцы спустятся к машине – мне одному всё не сдюжить дотащить.

Через несколько минут разведчики разбирали содержимое четырех узлов, наскоро свёрнутых из немецких плащ-палаток; кроме трех «шмайсеров» и одной СВТ вкупе с цинком автоматных и коробкой винтовочных патронов – там нашлось семь комплектов офицерской и унтер-офицерской полевой формы вермахта, металлические горжеты фельджандармерии, десяток головных уборов – кепи, пилотки и фуражки, а также полевые сумки, ранцы, лопатки, портупеи, подсумки с магазинами, два хороших цейсовских бинокля в футлярах, и отдельно – пять советских десантных цигейковых курток. Последнему очень обрадовался Чепрага.

– О, это правильно! А то в немецких шинелях ночью в горах задубеем.

Лейтенант, достав из груды барахла аккуратно свёрнутый пакет – развернул его и, быстро осмотрев лежавшие там документы, улыбнулся:

– Товарищ капитан, вы теперь гауптман Шнейдеман. Карл Отто. Из Кюстрина. Даже возраст совпадает!

– Пойдёт, – кивнул Савушкин, и спросил: – Ты кем записан?

– Обер-лейтенант Ганс Генрих Штаубе. – Внимательно всмотревшись в свою солдатскую книжку, Котёночкин разочарованно произнёс: – Годы рождения не те. Он меня на семь лет старше….

Савушкин махнул рукой.

– По горам недельку побегаешь на подножном корму – живо постареешь. Раздай хлопцам документы.

Котёночкин открыл следующий зольдбух, глянул на фото – и промолвил:

– Сержант Костенко – обер-фельдфебель Циммерман, Дитмар, из Лейпцига.

– Пойдёт, – буркнул старшина и забрал свою солдатскую книжку.

– Сержант Некрасов – обер-ефрейтор Штольц, Карл Иероним.

– Разжаловали, стало быть… – с этими словами снайпер забрал свой документ.

– Сержант Чепрага… Хм… Унтер-офицер Альбрехт Теодор фон Герцдорф-унд-Ратенау. Ни черта себе….

– Ого! – присвистнул Костенко.

– Ишь ты, фон-барон… – Хмуро бросил Некрасов.

Савушкин, едва заметно улыбнувшись, промолвил:

– Ну а что вы удивляетесь? Да, дворянин, на унтер-офицерской должности…. Не всем же немецким аристократам генералами или офицерами служить, должны быть и белые вороны. Вот наш Андрей и есть такая белая ворона…Если бы он ещё и по-немецки мог говорить – ему бы цены не было!

– В семье не без урода…. – Хмыкнул снайпер.

– Я бы попросил! – произнёс Чепрага и добавил: – Герр гауптман, объясните этим жалким простолюдинам, как им надлежит обращаться к немецкому аристократу. Кстати, по-немецки я говорю. Плохо, конечно, но для власовцев вполне сносно, от природного немца не отличат….

Савушкин кивнул.

– Гут. Хлопцы, смех смехом, а наш радист – по документам дворянин, поэтому обращаться к нему надлежит с уважением. Как минимум. За линией фронта, понятно, – добавил капитан и улыбнулся. А затем, уже серьезно, продолжил: – Переодеваемся, экипируемся, снаряжаем оружие, привыкаем к личинам. Через час подъедет «студер» комендатуры, на нём поедем на аэродром. Так что времени на то, чтобы скалить зубы, у нас нет. Не забываем, что выброска – в горах. Всё, за работу! Кстати, забываем венгерский и срочно вспоминаем немецкий!

В надвигающихся на Будапешт сумерках видавший виды «студебеккер» отъехал от виллы разведчиков и направился на север. Через полчаса, проехав Фот, грузовик остановился у небольшого полевого аэродрома – на котором в окружении полудюжины бипланов По-2 сиротливо стоял окрашенный серой шаровой краской двухмоторный Ли-2, он же «дуглас», «рабочая лошадка» транспортной авиации советских военно-воздушных сил.

Возле «дугласа» нервно прохаживался подполковник Трегубов, экипаж же транспортника из трех человек в ожидании прибытия пассажиров лениво валялся на расстеленном под левой плоскостью брезенте; четвертый член экипажа, судя по всему – бортмеханик – возился у стойки левого шасси. Савушкин, покинув кабину «студебеккера», подошёл к командиру и доложил о прибытии – краем глаза заметив, как экипаж Ли-2 живо вскочил и застыл в ожидании приказа.

Трегубов, кивнув на лётчиков, сказал:

– Думаю, командира экипажа ты знаешь. Майор Изылметьев.

Савушкин улыбнулся.

– В июле прошлого года он был капитаном.

– В авиации с этим попроще. Я вон уже два года подполковник. Да и ты с мая сорок третьего – всё ещё капитан….

Командир экипажа подошёл к Трегубову и Савушкину и, собравшись было доложить – де, всё в ажуре, экипаж к вылету готов, самолёт исправен, маршрут известен – всмотревшись в Савушкина, улыбнулся и, хлопнув себя по бёдрам, радостно произнёс:

– Капитан, мать моя женщина! Капитан! Июль, Быхов!

Савушкин улыбнулся в ответ и промолвил:

– Так точно! В Кампиносскую пущу нас выбрасывали, товарищ майор! Тогда ещё капитаном будучи.

Изылметьев, улыбаясь, воскликнул:

– Жив! Смотри ты! И хлопцы твои живы?

Тень пробежала по лицу Савушкина.

– Не все. Радиста в Словакии потерял….

Майор Изылметьев мгновенно согнал с губ улыбку, снял фуражку, помолчал минуту, а затем деловито спросил:

– В Чехию?

– Туда. Очень надеюсь, что доставишь в лучшем виде и найдёшь нормальную поляну для высадки.

Лётчик задумчиво почесал подбородок.

– Постараемся, но не обещаю. Я над Судетами уже ходил, леса сплошняком. Пару проплешин имею в виду, но они далековато от места высадки. Есть кое-какие мысли, подымимся на эшелон – я тебе их изложу – И, повернувшись к Трегубову, доложил: – Товарищ подполковник, экипаж к вылету готов.

Трегубов кивнул.

– Это хорошо, что вы знакомы. Ну да не будем растекаться мыслию по древу, грузитесь, раз готовы, после войны погутарите всласть…И ещё раз, Савушкин, запомни – ЖИВЫМ. И никак иначе!

Под фюзеляжем «дугласа» лежало шесть парашютов – на которые кивнул майор Изылметьев:

– Одевайте. Сказали – один под груз, пять для десантников. Лично проверил сборку парашютов, так что не сомневайся, разведка! И давайте в темпе вальса, пора стартовать – темнеет.

Савушкин и его люди в наступивших сумерках принялись живо готовиться к погрузке в самолёт – натянули на себя цигейковые куртки, до поры лежавшие в кузове «студебеккера», одели парашюты, застегнули все карабины, проверили друг у друга крепление ремней и многочисленной навесной сбруи, попрыгали, приторочили парашют к грузовому мешку со всякой необходимой в поиске амуницией – после чего столпились у алюминиевой лестнички, ведущей к входному люку в «дуглас».

Подполковник Трегубов, критически осмотрев разведчиков, произнёс:

– Так, хлопцы, длинных речей говорить не буду. Вы и сами всё понимаете. Командование ждёт от вас выполнения задачи, ваши семьи – вашего возвращения домой. Постарайтесь это совместить. Ни пуха, ни пера, в общем!

Савушкин, едва заметно улыбнувшись, бросил: «К чёрту!» и скомандовал:

– Грузимся в порядке выброски! Первым – лейтенант, который будет прыгать последним, вторым – радист, третьим – Некрасов, четвертым пойду я, пятым, который будет прыгать первым – старшина Костенко; Олег, на тебе – груз. Спихнёшь его, перед тем, как сигать….

– Есть! – бросил старшина.

– Всё, по машинам!

Как только разведчики разместились внутри «дугласа» – утробно рыкнув, заработал правый мотор, за ним – левый; через минуту машина, вздрогнув, начала движение, вырулила на полосу – и, часто подпрыгивая не неровностях земляного покрытия, начала набирать скорость. Савушкин, затаив дыхание, ждал момента отрыва от земли – поглядывая на лица своих солдат. Он понимал, что это, скорее всего, их последнее задание на этой войне, и в глубине души боялся – хотя и не готов был признаться в этом самому себе – что это обстоятельство может перевесить служебный долг. Но лица разведчиков были, как обычно, напряжённо-сосредоточенными, никаких «мирных настроений» не наблюдалось, во всяком случае внешне, и капитан, про себя с облегчением вздохнув, повернулся к иллюминатору – «дуглас» оторвался от земли и начал набирать высоту, под левой плоскостью мелькнула серебряная полоса Дуная, и последние солнечные лучи царапнули по борту самолёта, который тут же нырнул в облака. Выполнение задания началось….

Когда в самолёте ощутимо похолодало – к разведчикам вышел командир корабля. Осмотрев озябших пассажиров, майор Изылматьев иронично усмехнулся – ещё бы, сам он был в унтах и меховом комбинезоне! – и, подсев к Савушкину, произнёс вполголоса:

– Я сейчас со штурманом посмотрел карту – пока мой второй пилот рулит – вроде как есть для вас прогалина. Луна нынче в прибыли, поляну эту мы не проморгаем. Мы над ней пройдём, развернёмся и сбрасывать вас будем уже на обратном пути. Если выпрыгнете дружно – то все пройдёт нормально….

– Прогалина большая?

Майор пожал плечами.

– Если по-пехотински считать – то да, метров восемьсот по прямой чистого пространства. Если с неба – то с гулькин нос. Мы, конечно, скорость сбросим до минимума, и кидать вас будем с шестиста метров – но сам понимаешь… Есть большая вероятность, что кто-то окажется в лесу. Но есть плюс – прогалина строго с севера на юг, так что если кого и перебросим – то выйдет по Полярной. Других ориентиров, сам понимаешь, нема. Ты своим растолкуй, как действовать. Народ у тебя, я бачу, обстрелянный, битый и тёртый.

– Есть такое дело.

– Ну тогда ставь задачу, я к себе – мой второй сильно молодой, как бы в Швейцарию нас не завёз…. – И, улыбнувшись и хлопнув Савушкина по плечу, пилот ушёл в кабину. Савушкин, осмотрев своих, произнёс:

– Так, хлопцы. Прыгаем максимально плотно, друг за другом в затылок, потому как площадка – мизер, или Костенко, или лейтенант могут приземлиться в лес. Олег, ты в этом случае, ориентируясь на Полярную звезду, волокёшь мешок строго на юг, Володя, ты – таким же образом ориентируясь, идешь на север. В центре прогалины все собираемся. Задача ясная? То же самое, если кого-то ветром отнесет в лес – если вправо, то Полярная по левую руку, если влево – по правую. Прыгать будем после разворота, то есть от немцев. Всем всё понятно?

– Так точно! – бодро за всех ответил Котёночкин.

– Тогда отдыхаем и ждём команды на выброску. – После этих слов Савушкин натянул на лицо козырёк кепи и прикрыл глаза. Подремать в такой холодрыге, конечно, не получится, но подумать в тишине – в самый раз….

Девятое апреля сорок пятого года. Наши – на Одере, в полусотне километров от Берлина; сегодня взят Кёнигсберг – вместе с комендантом крепости, штабом и всем гарнизоном; идут бои в Вене…. Союзники окружили Ганновер и подходят к Брауншвейгу, наступают в Северной Италии… Война заканчивается, это очевидно даже самым фанатичным нацистам в ставке Гитлера…. На что они надеются? А Власов и его окружение – неужели они не понимают безвыходности своего положения? Наступление какое-то готовят, чтобы немцам понравится… Или дело не в немцах?… Да нет, не может быть…. Хотя…. Приказано взять живым, и только живым. То есть его крайне важно допросить. Что этот предатель может рассказать? Мы немецких генералов нынче в плен берем по дюжине каждый божий день. Которые наверняка всё, что знают – подробно излагают, письменно, в деталях, красивым почерком; все тайны рейха своего тысячелетнего сдают без зазрения совести… Что в этой ситуации может такого ценного рассказать Власов? Чтобы при пленении пылинки с него сдувать? Ничего. Ничего – если речь идёт о немецких секретах, которые нам сейчас известны лучше, чем ему….

Странно всё это. Странно и непонятно. И тем более непонятней – что ловить этого чёрта будет не только его группа – тут и войсковая разведка запряжена, и СМЕРШ, хотя это и не его епархия… Товарищ Сталин лютую ненависть к Власову, обманувшему его доверие, испытывает? Весьма вероятно, и скорее всего. И именно поэтому сейчас Верховный приказал отправить на ловлю этого предателя лучших волкодавов со всех фронтов, чтобы гарантированно поймать и наказать? Может быть, и так, конечно, но вряд ли. К тому же приказ брать исключительно живым – как-то странно в этом случае выглядит. Хочет сам, лично, Власова пристрелить? Вряд ли. Не его уровень. Да и вряд ли Власова расстреляют – предателей обычно вешают… Неувязочка. Брать Власова живым необходимо только в одном случае – если от него надо получить какие-то сведения, которые может изложить он и только он. Это аксиома, и его, Савушкина, богатый опыт дальней разведки говорит об этом лучше всего. Того штурмбанфюрера из дивизии «Викинг», взятого под Новомихайловкой, он по сию пору помнит. Тогда из его группы трое полегло – чтобы этого борова целым и невредимым в штаб армии доставить. Трое!

Значит, Власов знает что-то, чего не знают немецкие генералы, и что крайне важно узнать генералам нашим. И это «что-то», скорее всего, с Германией не связано. А с чем связано? Чёрт его знает…. Но ловить генерала-предателя решено всерьез. Это значит только одно – то, что он знает, крайне важно для товарища Сталина. И именно поэтому Власов нужен живой…

– Товарищ капитан, линия фронта. – Слова Некрасова оторвали Савушкина от трудных мыслей. Он глянул в иллюминатор – далеко внизу мелькнула тонкая нить редких сполохов, разорвал тьму белый шарик осветительной ракеты… Какая-то зенитная батарея наугад, на звук, выпустила по ним десяток снарядов – вспыхнувших разноцветными огнями позади справа, метрах в трёхстах ниже «дугласа». Да, не та уж линия фронта, не та…. На издыхании.

Из кабины пилотов вышел майор Изылметьев. Критически оглядев разведчиков, он произнёс:

– Не спим, разведка! Начинаем потихоньку разминать мышцы, через полчаса – точка сброса. Растяжения и вывихи, как я понимаю, в ваши планы не входят. А посему – разминаемся в статике. Парашютист должен быть гибок, как ветка ивы! Чтобы при приземлении ничего не сломать и не вывернуть!

Савушкин про себя грустно усмехнулся. Эх, если бы их главная трудность была в том, чтобы благополучно приземлиться….

Глава третья

Как непросто быть фельджандармами в Судетах

Чёрт! Ну надо же так опростоволоситься! Накаркал, чёртов майор!

Савушкин выдернул иглу шприца из правого бедра, с трудом приподнялся на локте, вглядываясь в предрассветный полумрак. Бесполезно, не видно ни зги… Звёзд на светлеющем небосводе уже нет, солнце ещё не взошло – те самые четверть часа, когда зрение почти бесполезно. Чёрт возьми, как он в последнюю секунду не заметил это промоину?

С трудом, путаясь в снаряжении, Савушкин подтянул нижние стропы и погасил, наконец-то, купол своего парашюта – минут десять хлопавший на ветру своим полотнищем и не дававший высвободить сломанную ногу из глубокой ямы. Подтянул тяжелый ком белого искусственного шёлка к себе, как смог, сложил его и утрамбовал; конечно, если бы он был на ногах, получилось бы намного аккуратнее. А так…. Ладно, авось пронесёт.

– Товарищ капитан, вы где? – негромкий голос Некрасова, донёсшийся откуда-то снизу, изрядно взбодрил Савушкина. Ну слава Богу, хоть не один!

– Витя, я здесь, давай ко мне! – Так же негромко он отозвался на зов снайпера.

Через минуту сержант Некрасов, держа на плече аккуратно свёрнутое полотнище своего парашюта, вырос перед капитаном, как из-под земли. Савушкин от неожиданности едва не перекрестился. Сглотнув чуть было не вырвавшееся ругательство, он произнёс:

– Тьфу ты, чёрт! Ты откуда выполз?

Некрасов хмыкнул.

– По руслу канавы прошёл. Ваш парашют увидел. Решил, от греха, тайком подобраться. Мало ли что… – Снайпер, оценивающе оглядев командира, коротко бросил: – Нога?

– Берцовую, похоже. Промоины не заметил.

Некрасов молча кивнул, отошел к полуразвалившейся ограде, вырвал штакетину, осмотрел её, удовлетворённо кивнул и, вернувшись к капитану, спросил:

– Со смещением? Морфин вкололи?

– Вроде нет, без смещения…. – Ответил Савушкин, хотя в этом был совсем не уверен. И добавил: – . Морфин вколол. Иначе орал бы, как резаный….

Снайпер присел, осмотрел ногу, неодобрительно покивал, достал нож, живо из штакетины сделал две шины, достал индивидуальный пакет… Савушкин не успел хоть что-то сказать – как его нога уже была туго упакована в шину. Некрасов, удовлетворённо осмотрев плод своих усилий, произнёс:

– Без смещения. Хоть тут повезло. Но две недели всё равно будет срастаться… – Снайпер оглядел окружающую местность, что-то увидел, удовлетворённо кивнул и добавил: – Вы тут пока полежите, я пойду из лещины вам костыль выстругаю. Парашюты в эту нору сложу, которая вам ногу сломала.

Савушкин молча махнул рукой – дескать, делай, что знаешь.

Через полчаса снайпер вернулся – и не один, следом за ним свой парашют тянул Чепрага. Савушкин напрягся – он был уверен, что с Некрасовым придут все остальные.

– Это всё? Где лейтенант и Костенко?

– А разве они не с вами? – удивлённо спросил радист.

– Как видишь. Витя, – обратился Савушкин к Некрасову, – ты вокруг никого не видел?

Снайпер угрюмо качнул головой.

– Никого. – Протянув командиру свежеструганный костыль, добавил: – Пока так.

– Ладно, подождём. Мы аккурат в центре поляны, должны подтянутся. Андрей, рация в порядке?

Радист уверенно кивнул.

– Так точно, в полном.

– Хорошо. Витя, давай дуй на север, ищи старшину с барахлом. Чепрага, давай на юг, на тебе лейтенант. Тащите всех сюда. Куртки снимите. – Разведчики стащили с себя десантные цигейки, оставшись в немецких мундирах, поверх которых болтались металлические горжеты фельджандармерии – и уже в таком виде направились по своим маршрутам. Савушкин лёг поудобнее, подтащил к себе рацию, куртки и тяжёлый вещмешок Некрасова, на всякий случай достал свой «парабеллум» – и, взведя его, стал ждать возвращения своих бойцов.

Ждать пришлось долго. Успело взойти солнце, сошла роса с густых луговых трав, Савушкин, хоть изрядно помучавшись, но стащил с себя куртку, потому что начало уже основательно припекать – когда из кустов лещины в ста метрах от его лёжки показались два человека, с трудом тащивших тяжёлый мешок – в которых капитан признал своих старшину и снайпера. Что ж, уже веселей – старшина жив-здоров, а в мешке все их припасы, оружие, амуниция; без него они, как без рук…

– Товарищ капитан, Витя балакав, шо вы ногу зломалы? – Костенко озабоченно осмотрел Савушкина, увидел шину, тяжело вздохнул и добавил: – Бачу. Закрытый?

– Закрытый. Всё в порядке, до дома этого Штернберка доскачу.

– А дэ вин?

Савушкин кивнул на юго-восток:

– В трех километрах ниже.

– Добре. Лейтенанта Чепрага ще не притащив…. – Не то спросил, не то утвердительно констатировал старшина.

– Не притащил. Будем ждать….

– Може, мы с Витею пробежимось до той горы? – И старшина кивнул на подымающуюся километрах в трех на юге лесистую вершину.

– Нет. Дождёмся Чепрагу. И будем действовать в соответствии с обстановкой. – Затем, настороженно прислушавшись, капитан спросил: – Вы что-то слышите?

Некрасов кивнул.

– Уже с полчаса. На юго-западе – движение автомобильных колонн.

– Сколько до них? – Савушкин всегда изумлялся чуткости слуха своего снайпера. Тот махнул рукой.

– Километрах в десяти, не меньше. У подножия гор. Карту гляньте.

Савушкин развернул двухвёрстку. Если они приземлились именно там, где планировал майор Изылметьев – то шум доносится с искомого шоссе Гёрлиц-Трутнов. На котором им и надлежит устроить засаду на Власова. Мда-а-а…. Судя по непрерывному шуму моторов – шоссе это в данный момент активно используется немцами в качестве рокады[6], что совсем не радует…. Одно дело – устроить засаду на пустынной лесной дороге в межгорной котловине, и совсем иной коленкор – выдернуть искомую цель из потока машин. Задание почти безнадёжное… Чёрт!

Некрасов, внимательно вглядывающийся в лес на юге – тревожно бросил вполголоса:

– Люди. И повозки.

Савушкин попробовал привстать, опираясь на костыль – получилось со второго раза. Хорошо хоть, морфин действует…. Капитан приложил к глазам бинокль – действительно, в паре километров от них, на опушке леса, из которого, по идее, должны были выйти лейтенант с радистом – грузились сосновыми балансами три длинные повозки, о двуконь каждая, вокруг которых суетились не то семь, не то восемь человек, издалека было трудно разобрать. Но явно штатские. Вот чёрт, принесла ж нелёгкая этих лесорубов…. Пугануть? Де, мы фельджандармы, геть отсюда? Может не срастись, здешние жители немецким владеют мало что не в совершенстве, во всяком случае, лучше, чем Костенко или, тем более, Некрасов. Разоблачить не разоблачат, но отметочку в мозгу сделают…. Ну а там и в полицию донесут. Чехи – народ законопослушный…. Ладно, будем ждать.

– Витя, держи бинокль. – И Савушкин протянул снайперу цейсовское изделие. Тот молча кивнул, и с удвоенным рвением взялся осматривать окрестности – теперь уже вооружённым глазом. Савушкин же обессиленно повалился на куртки – перелом, похоже, серьезный, вон сколько сил забирает. Как ещё до усадьбы этого неведомого Штернберка доковылять….

Старшина, скептически глянув на командира – произнёс:

– Товарищ капитан, я вам шоколадку достану. Чи може ковбасы кусок?

Савушкин отрицательно покачал головой.

– Колбасы точно нет. Давай шоколад. Надо сил набраться….

Старшина, порывшись в мешке, достал голубую плитку. Савушкин надорвал пергамент, распаковал станиоль…. Шоколад оказался молочным. Слава Богу! С содроганием Савушкин вспомнил брикеты с американским «рационом Д», полученные группой в марте сорок третьего. Какая же это была гадость! Шоколад вперемешку с овсяной мукой и сухим молоком, горький, почти без сахара…

– Товарищ капитан, наши едут. – Негромко доложил Некрасов.

– ЕДУТ? – Изумлённо переспросил Савушкин.

– Так точно. На бричке. Пароконной… – Бесстрастно подтвердил снайпер.

Твою ж мать…. Савушкин тяжело вздохнул. Если операция с первого же часа пошла через пень-колоду – будь уверен, ничем хорошим она не закончится…. На бричке!

Вскоре оная бричка показалась из-за холма, метрах в ста от лежбища разведчиков. Савушкин, вздохнув, убедился, что ни о какой секретности их миссии говорить не имеет смысла – на козлах сидела пара чехов, мужиков лет сорока, активно общающихся с пассажирами, в которых капитан без труда узнал обер-лейтенанта Ганса Генриха Штаубе и унтер-офицера фон Герцдорф-унд-Ратенау – до десантирования бывшими лейтенантом Котёночкиным и сержантом Чепрагой…. Хоть бы они с этими чехами по-немецки говорили! Хотя….

Все самые худшие подозрения капитана подтвердил Чепрага. Спрыгнув с брички метров за пятнадцать до местоположения капитана, он рысью добежал до Савушкина и, чуть запыхавшись, вполголоса доложил:

– Товарищ капитан, лейтенанта чехи с дерева сняли. Вместе с парашютом…

Ну твою ж мать! Савушкин готов был завыть от отчаяния. Вся легенда насмарку! Ну какие они после этого, к чертям собачьим, фельджандармы? Да хоть обвесься они жандармскими горжетами с ног до головы… Всё, аллес! Приплыли, что называется…С немалым трудом подавив в себе желание тут же, немедленно, плюнуть на всё и закрыв глаза, пожелать, чтобы всё провалилось в тартарары – Савушкин произнёс:

– Что за чехи? Вы с ними по-немецки говорили? Лейтенант цел?

– Так точно. Лейтенант сказал, что это был учебный выброс, что нас готовят на пополнение парашютных частей. Его об дерево приложило, множественные ушибы, но так, чтоб серьезно – то вроде нет, на своих ногах был. Для чехов этих – они местные, работают на лесопилке – мы фельджандармы, проходящие переподготовку.

Савушкин иронично хмыкнул.

– И чехи поверили?

Чепрага пожал плечами.

– А чёрт их знает… Они тут тёмные, обстановки не знают. Могли и поверить… Им немцы брешут, что бои на востоке Польши идут, что Венгрия и Румыния всё ещё бьются за фатерланд – они и верят…. Да и с чего им беспокоится? Война в стороне, где-то там, за горами и долами… Они тут спокойно работают, вечером – пиво, шпикачки, как будто и войны никакой нет. Да и …Радио у них ещё в тридцать девятом опломбировали – у кого были приёмники. Слушают только Берлин и радио Протектората – известно, что там говорят….

Савушкин кивнул.

– Видели мы такое, в Нитранском Правно…. Ладно, давайте с хлопцами меня в бричку загрузим, и мешок туда же. Витя, Олег! Давайте живо грузить два места негабаритного груза! А вы втроём пешком пройдётесь, кости разомнёте… И все парашюты соберите! Казённое, чай, имущество…

Савушкин при посадке в бричку максимально «пустил немца» – как этот приём называл их руководитель институтского драмкружка: высокомерно поздоровался с лейтенантом, небрежно указал своим зольдатам, куда его грузить, а на чехов, притихших на козлах – не обратил никакого внимания, как будто их и не было, и лишь удобно усевшись – по-барски махнул в их сторону перчаткой, дескать, трогай… Сработало – чехи мигом сдулись, прижухли и опустили плечи; однако, подумал Савушкин, выдрессировали их немцы….

Было уже два часа пополудни – когда бричка с офицерами, сопровождаемая пешими фельджандармами, остановилась у ворот усадьбы Штернберка – во всяком случае, именно так утверждали возчики. Савушкин достал из бумажника банкноту в десять марок, брезгливо протянул старшему из автомедонов – после чего позволил своим солдатам сгрузить себя с возка. Роль гауптмана фельджандармерии, сломавшего ногу при попытке прыжка с парашютом – вроде как была отыграна на «отлично»; впрочем, до конца это узнать ему всё равно не удастся…Да и не стоит. В этом театре оценки ставит жизнь – и их всего две, уд и неуд. Вот и весь аттестат…

Чехи на бричке уехали, разведчики разместились во дворе усадьбы, вокруг добротно срубленной беседки, или альтанки, как такие сооружения назывались в Польше. Савушкин, молча кивнув лейтенанту – мол, надо обсудить ситуацию под навесом – негромко скомандовал остальным:

– Бойцы, наблюдаем за обстановкой.

Усевшись за столик внутри беседки, Савушкин, положив на стол планшет с картой, произнёс:

– Володя, ситуацию ты понимаешь. Предполагалось, что мы тихо и незаметно высадимся, соберемся, добредём до этого домика и из него будем совершать свои злодейства. По итогу этот план полностью провалился. О немецких фельджандармах, которые учатся прыгать с парашютами в Протекторате – к вечеру будет знать весь округ Витковице. Завтра, самое позднее послезавтра, это известие достигнет Штаркенбаха, Врхлаби и Трутнова, то есть территории рейха, где уже немецкая полиция и администрация. После этого нам останется одно – радировать в Будапешт Трегубову о провале задания и уходить лесами на северо-восток, к фронту.

Лейтенант кивнул.

– Понимаю.

– Тогда есть какие-то мысли на этот счет?

Котёночкин почесал затылок.

– На нелегальное положение перейти? В глухомани схоронится? Переждать, пока всё утихнет, а потом всё-таки действовать по плану?

Савушкин обречённо вздохнул.

– Это не Белоруссия и даже не Словакия. В здешних горных лесах полно деревень, всяких мелких производств, заимок, хуторов и прочего. Рано или поздно – и скорее рано, чем поздно – но нас найдут. Или полиция Протектората, или гестапо. Что, в общем-то, едино….

Котёночкин кивнул.

– Я это уже понял.

– Дальше. По шоссе, где мы планировали устроить засаду на Власова – непрерывное движение армейских колонн. Это не лесная дорожка для местных лесорубов, это рокада группы армий «Центр». То есть выкрасть Власова по-тихому вряд ли получится. А по-громкому – у нас штыков негусто. К тому же всё это можно будет сделать не раньше, чем через две недели. – И Савушкин кивнул на свою сломанную ногу. И добавил: – И где нам прятаться эти две недели – ещё надо найти.

– Но сутки у нас есть?

Савушкин вздохнул.

– Это максимум.

– Тогда я не вижу для нас самостоятельного выхода. Надо тут отабориться на денёк, прийти в себя, и радировать в центр, доложить ситуацию. Может быть, подполковник Трегубов что-то придумает, или даст другую связь?

– Володя, не смеши. То, что у нас есть этот Штернберк, – и Савушкин кивнул на усадьбу, – уже дар Божий.

Котёночкин развёл руками.

– Тогда мне нечего сказать.

Савушкин кивнул.

– Мне тоже. Поэтому предлагаю дать слово пану Вацлаву Штернберку.

Лейтенант оживился.

– Ага! Он-то всяко побольше нашего знает об обстановке!

Савушкин скептически глянул на своего визави.

– Знать-то он, может, и знает, но доверять ему мы тоже полностью не можем. И не потому, что он жаждет нас предать – гестапо работать умеет, и выйдя на него – узнает всё, что он нам скажет. – Помолчав, Савушкин решительно бросил: – Ладно, идём к пану Вацлаву! – И, едва заметно улыбнувшись, добавил: – Они нас уже четверть часа ждут, в окна пялятся. Негоже томить хозяев в неведении….

Глава четвертая

О необходимости коррекции планов в связи со вновь открывшимися обстоятельствами…

Слова «Пан Вацлав, вам привет от Владимира Нестеровича Кашубы», готовые вот-вот слететь с губ Савушкина – в последнее мгновение замерли, не успев покинуть его рта. И причина этого была проста – на капитана, внесенного в дом на плечах Котёночкина и Некрасова, со всех сторон просторной общей комнаты уставилось девять пар глаз, семь из которых принадлежали жителям Протектората Богемии и Моравии от шести до двенадцати лет от роду – примерно, конечно…. Ну твою ж мать! Савушкин про себя яростно выругался, выдохнул, освободился от опеки своих носильщиков, постарался «включить немца» до того, как пауза начнёт становится опасной – и вымолвил, с железом в голосе:

– Kaltes Wasser für meine Soldaten, schnell! Und transportieren Sie zur Autobahn![7]

Хозяин дома – пожилой, лет пятидесяти, чех в суконных серых бриджах и вязаной кофте, буркнул не то, чтобы недовольно, но явно без особой радости: «Яволь, фюнф минутен аллес фертиг сейн…», повернулся к дородной, кутающейся в просторную шаль матроне, судя по всему – жене – и произнёс извиняющимся голосом: «Vlasta, krmte pánev Němců studené vody…»[8] Та в ответ холодно кивнула, развернулась – причем демонстративно не замечая ни Савушкина, ни стоящих рядом лейтенанта с Некрасовым – и скрылась за кухонной дверью. Пан же Штернберк, вздохнув и сунув ноги в какие-то опорки, исполняющие роль домашней обуви – направился к входной двери. Семеро детишек продолжали молча и настороженно следить за вошедшими в их дом немцами – не издавая при этом ни звука. Однако, дисциплина тут у пани Власты, подумал Савушкин. Кто в этом доме настоящий хозяин – у него никаких сомнений не было.

Савушкин посмотрел на своих. В глазах Котёночкина явственно читалось недоумение, Некрасов же, в силу своей флегматичности, никаких чувств не демонстрировал – раз командир решил играть немца¸ значит, так тому и быть, ему виднее. Савушкин, кивнув на дверь, приказал лейтенанту:

– Rufen Sie alle hier an. Wir gehen runter, auf der bahn.[9]

Котёночкин молча козырнул и через минуту привёл в дом остальных «фельджандармов» – которые тут же припали к принесенному хозяйкой ведру с холодной водой. Вслед за ними в дверях показался пан Штернберк. Хозяин дома, переминаясь с ноги на ногу, негромко и сбиваясь, доложил:

– Герр гауптман, дер ваген ист фертиг. Майне арбайтер вирт мит геген…[10]

Савушкин начальственно кивнул, скомандовал своим на выход, милостиво принял помощь Некрасова, подставившего плечо – и выбрался наружу.

Во дворе их ждала пароконная упряжка гнедых, впряжённая в длинные дроги, наподобие тех, что Савушкин видел в бинокль утром на дальней опушке – но на этих были настелены доски, что, в общем-то, позволяло считать их вполне годным средством передвижения для «панов фельджандармов». Работник пана Штернберка, угрюмый кряжистый малый, судя по внешнему виду, не то цыган, не то босняк, заросший до самых глаз густой чёрной щетиной – мрачно стоял у повозки, держа в руках вожжи. Штернберк, тяжело вздохнув, произнёс, обращаясь к возчику:

– Zdenek, vezměte Panov Gendarmov na silnici a vraťte se zpět[11]

Цыган молча кивнул и, обернувшись к своим пассажирам, так же молча указал на повозку – дескать, карета подана, чего ждём?

Спуск к дороге оказался довольно причудливым – мало того, что просёлок, к ней ведущий, петлял частым серпантином в густом сосновом лесу, так ещё на некоторых особо крутых поворотах возчик-цыган, спрыгнув с дрог, становился перед гнедыми и, упираясь в оглоблю, сдерживал спуск из всей мочи. Савушкин решил было дать приказ своим помочь звероватому кучеру – но быстро понял, что в данной ситуации помогать – только мешать. Судя по всему, для цыгана – или кто он там, босняк? – все эти пертурбации были давно и хорошо известны, и справляться он с ними научился самостоятельно уже давно. Савушкин лишь покачал головой – жизнь в горах налагает на людей удивительные требования, без соблюдения которых прожить здесь просто невозможно…

Впрочем, всё плохое, равно как и хорошее, когда-то кончается – вот и их головокружительный спуск завершился выездом на шоссе, идущее на Врхлаби и далее на Трутнов. Отпустив цыгана с повозкой и выдав ему в качестве гонорара красную пачку сигарет «оберст», Савушкин, дождавшись, пока их автомедон скроется из глаз – промолвил:

– Все разговоры – потом. Лейтенант, помнишь, как эта река называется? – И капитан указал на неширокую, но бурную речушку, несущую своим воды сразу за шоссе. Лейтенант кивнул.

– Помню. Йизерка.

– Верно. Село справа?

– Грабачов.

– Молодец! Хлопцы, – обратился Савушкин к остальным бойцам, настороженно вслушивающимся в диалог отцов-командиров, – сейчас аллюр три креста во-о-он, – и капитан указал на мрачноватое каменное строение без окон, под крышей из дранки, утопающее в зарослях ивы и стоящее практически над рекой, – к той халабуде. Некрасов, Костенко – тащите меня, лейтенант с радистом – мешок. Марш!

Когда через четверть часа, изрядно запыхавшись и вспотев, разведчики оказались у указанного командиром строения – то в растерянности все разом посмотрели на Савушкина. Который, освободившись от объятий старшины и снайпера и вновь опершись на свой костыль – ухмыльнувшись, произнёс:

– Вижу недоумение личного состава. Объясню всё внутри. Костенко, замок вскроешь?

Старшина, буркнув «А шо там вскрывать? Зарэ всэ будэ», достал из мешка чёрный замшевый чехол с инструментом, извлёк из него пару каких-то железяк и связку ключей, минуту поколдовал над замками – и, удовлетворённо кивнув, доложил:

– Готово, товарищ капитан! Даже взламывать не треба!

– Мельница! – Удивлённо вскрикнул Котёночкин, как только они оказались внутри. Капитан хмыкнул.

– А что ты хотел увидеть на берегу реки? Кафешантан?

– А где колесо? Ну, которое крутит механизмы?

Капитан пожал плечами.

– А ты присмотрись. Оно не снаружи, оно внутри. – Помолчав, Савушкин добавил: – Эта мельница – единственный наш шанс.

– Почему, товарищ капитан? – Спросил Чепрага.

– А потому, Андрей, что сейчас апрель. И до июля эта халабуда местной публике будет не нужна. Правда, есть вероятность появления хозяев – проверить имущество, мало ли, война на дворе – но эту проблему мы будем решать по ходу пьесы, ежели она вдруг возникнет. А пока – размещаемся! Недельку мы тут сможем пожить, а там будет видно….

Последние его слова потонули в рёве моторов – на шоссе показалась колонна тяжёлых «манов», заляпанных зелёно-желтым камуфляжем. Машин было много, машины были новые, без обычных для фронтового транспорта отметин боевой работы – Савушкин только головой покачал. Однако…

Как только колонна прошла – лейтенант, кивнув на дорогу, произнёс:

– Эти нам поспать не дадут….

Капитан озабоченно промолвил:

– Поспать – это дело десятое. Ты видел? Сорок семь машин, и все – как только что с конвейера… И солдаты – все в новеньких мундирах. Как будто и не сорок пятый год на дворе….

– Тыловики. – Буркнул Костенко, и тут же, спохватившись, произнёс: – Извините, товарищ капитан, шо не в своё дело лезу.

– В своё. Что ты думаешь об этой колонне, Олег?

Старшина пожал плечами.

– Та бис його знае, товарищ капитан…. Машины тяжёлые, пятитонные. Человек по тридцать, а то и по сорок в каждой. Считай – полк. Новенький, як с картинки. Везут его с юго-востока на северо-запад. Цэ пока всэ….

– Пока да, – кивнул Савушкин. И добавил: – Надо будет контрольных пленных взять. Не здесь, понятно, по окрестностям пробежаться. Чтобы было что в Центр доложить… И с машиной что-то решить. С легковой или в этом роде – для нас. Потому как какие мы фельджандармы без машины? – Савушкин хотел было что-то добавить, но приближающийся шум с юго-востока остановил его. Прислушавшись, он мрачно произнёс: – Опять колонна….

Через пару минут из-за поворота показались грузовики. На этот раз это были чешские трёхосные «татры», в кузовах которых под новенькими оливковыми тентами громоздились какие-то ящики.

Грузовики, числом в две дюжины, прошли, оставив после себя тяжёлый соляровый выхлоп, голубоватым туманом повисший над шоссе. Лейтенант, дождавшись, пока последний грузовик колонны исчезнет за холмом – вздохнув, промолвил:

– Однако и движение тут! А мы хотели на этой дороге Власова поймать…. – Повернувшись, спросил у Савушкина: – Товарищ капитан, вы из-за детей не захотели легализоваться у Штернберков?

Савушкин кивнул.

– Не только, но в основном. Понимаешь, Володя, мы там, наверху, наследили так, что мама не горюй. Думаю, доносы о нас уже лежат на столах у местных полицейских. Как только они дойдут до гестапо – а они дойдут, это дело времени – к Штернберку явятся с обыском и допросом. И то, что он о нас ничего не знает – будет очень большим плюсом… Немцы и немцы, дал воды, снарядил повозку. Ничего противозаконного. Как говориться, взятки гладки. – Вздохнув, капитан добавил: – Не можем мы детей опасности подвергать. Не имеем права…

Лейтенант кивнул. Савушкин, осмотрев мельницу и оценив сноровку своих бойцов, успевших разместиться в её помещениях, удовлетворённо хмыкнул.

– Что-что, а берлогу оборудовать, чтобы отлежатся, мы умеем….

Костенко, оставив в покое деревянный щит, из которого он явно собирался соорудить кровать – вытерев пот со лба, ответил:

– Товарищ капитан, так треба ж з удобствами размещатысь…. З комфортом…Плохо мы ще вспием. В офицерскую мы якись кушетки найшли, ну а соби зарэ шось зробымо….

Савушкин кивнул.

– Годится. Туалет, умывальник тут есть?

– Е. Уборная дуже гарна, як в городе. Помыться тоже е. Забор воды хитро устроен…

Савушкин пресёк попытку старшины рассказать о гидротехнических изысках мельницы – коротко бросив:

– Разговоры отставить. – И добавил командирским тоном: – Некрасов – часовой. Остальным – спать.

– А койку доробыть? – Удивлённо спросил Костенко.

– Потом доделаешь. Куда голову притулить – есть? Есть. Не капает? Не капает. Всё, отбой. Витя, – обратился Савушкин к снайперу, – через час подымешь Чепрагу, а он – лейтенанта. Да, не забывай всё фиксировать. Все проезжающие колонны бери на карандаш.

– Есть! – угрюмо буркнул Некрасов и, достав из мешка свою неизменную «свету», направился к дверям. Савушкин, напоследок ещё раз осмотрев мельницу и своих бойцов, укладывающихся на отдых, поковылял в «офицерскую» – до их прихода бывшую чем-то вроде закутка для счетовода: во всяком случае, стоящие на полке гроссбухи говорили именно об этом. Вдоль стенок стояли два топчанчика – на одном из которых уже устраивался лейтенант. Увидев вошедшего командира, он спросил:

– Товарищ капитан, может, вам для ноги табурет подставить?

Савушкин кивнул.

– Подставь. Тебе через два часа – на пост. Так что постарайся выспаться… Я за тобой.

– Товарищ капитан, у вас же нога!

– Нога. Она мне сторожить вас не помешает. Всё, отставить разговоры¸ отбой! – и Савушкин, сняв бинокль, расстегнув пряжку и стащив с себя ремни немецкой портупеи вместе с кобурой – сгрузил всю «упряжь» у кровати. Шум с шоссе, который, как опасался лейтенант, не даст им заснуть, ничуть не помешал ему тут же погрузится в глухой тяжёлый сон – в который не доносились ни плеск вод бурной Йизерки, ни рёв автомобильных колонн с шоссе, ни шум ветра в ветвях ив.

Лейтенант Котёночкин едва заметно улыбнулся, накрыл командира плащ-палаткой и тоже улёгся – по привычке положив свой «вальтер» под вещмешок, играющий роль подушки. Их первый день на чешской земле подошёл к концу…

Глава пятая

О том, как бывает очень непросто выбрать верный путь – стоя на развилке чужих дорог…

– Сейчас главное – даже шорохом лишним себя не выдать. Нет нас тут. Не выходить наружу ни по какой нужде, двери не открывать, ходить на цыпочках. Неделю сможем так протянуть – считай, пронесло. Гестапо нас сейчас ищет изо всех сил, а сил у них тут полно. И полиция местная, и коллеги наши, фельджандармы, и абвер, и СД – все ищут таинственных парашютистов. Поэтому сидим тихо, как мыши под метлой…. Всем понятно? – Савушкин пытливо оглядел лица своих разведчиков. Лейтенант молча кивнул, Костенко, хмыкнув, ответил:

– Шо ж тут непонятного…. Были и нет нас. До Праги подались, или до Дрездену. Тут, в глухомани, русской разведке шукать нема чего.

– Именно. – Удовлетворённо бросил капитан.

Тут из-за спины старшины поднялся радист.

– Товарищ капитан, наши уже волнуются. Третий день от нас ни ответа, ни привета, шестой сеанс молчим. Может, хоть квитанцию отстучу? Дескать, принято, мы вас услышали, но ответить пока не можем?

Савушкин покачал головой.

– Нет. Запеленговать нас, конечно, не запеленгуют, но примерный район выхода нашей рации в эфир – засекут. А нам этого не надо. Нам надо, чтоб, как говорит старшина, они думали, что мы отсюда уже давно свинтили – потому как делать тут нам нечего. Только машины считать…Кстати¸ о рации. Что там на фронтах делается?

Радист пожал плечами.

– Да всё к концу идёт. Наши в Восточной Пруссии немцев добивают, города и посёлки занимают сплошняком, пленных тысячи… В Австрии то же самое – севернее Вены наши окружили и разгромили группировку немцев, пленных тысячи, танки¸ пушки, самолёты, вагонов четыре с половиной тысячи штук, склады с барахлом… Какой-то Санкт-Пельтен взяли, узел дорог и укрепленный пункт – тоже кучу всего захватили…

– Про берлинское направление?

Радист покачал головой.

– Ни слова.

– Понятно. Ладно, свободны оба, отдыхать и готовится к выполнению задания! – Как только бойцы разошлись, Савушкин, повернувшись к лейтенанту, спросил вполголоса: – Володя, ты что думаешь о движении на шоссе?

Лейтенант хмыкнул.

– Тут и думать нечего. Немцы перебрасывают избыточные на этом театре силы на северо-восток, к Берлину. Укрепляют южное подбрюшье обороны логова…

Савушкин кивнул.

– Я тоже так считаю. Но заметь – техники серьезной почти нет. Грузовики, в лучшем случае – бронетранспортёры. Мотопехота в основном, плюс боеприпасы и продовольствие. Ни танков, ни самоходок, ни артиллерии за три дня я не увидел. О чём это говорит?

Котёночкин пожал плечами.

– Или тяжёлая техника уже там – или нет её уже у немцев. Кончилась….

– Всякое может быть. Ладно, как только сможем выйти в эфир – доложим. Сколько у тебя там зафиксировано машин за эти три дня?

Лейтенант, достав свой блокнот и глянув на записи – ответил:

– Если без разбивки на типы – то общим счетом семьсот тридцать девять грузовых и полсотни легковых, плюс три десятка «ганомагов». Но….

Савушкин насторожился.

– Что «но»? Договаривай.

Котёночкин тяжело вздохнул.

– Сегодня утром дело было. Я как раз дежурил, вы все спали, часов в шесть где-то это произошло.

– Что произошло? – чувствуя недоброе, спросил Савушкин.

– Немцы подъехали на кюбельвагене. Трое. Между собой что-то переговорили, на нашу мельницу то и дело указывая.

– И ты думаешь?….

– И я думаю, что завтра у нас будут гости. Втроём они не решились, а завтра подтянут личный состав и обыщут мельницу.

Савушкин кивнул.

– Всё может быть. – Помолчав, произнёс: – А кликни-ка ты мне старшину. Побалакаем с ним.

Через пять минут, вытирая руки о белое полотенце с рюшами – явно не из имущества разведчиков – в офицерской комнате появился Костенко.

– Товарищ капитан, с ужином беда. Тушёнку хлопцы не хотят, а рыбных консервов у нас всего сорок банок. Шо будэмо робыты?

Савушкин вздохнул.

– Присядь, Олег. Может так статься, что придется всё кинуть и бечь – и будут твои бычки в томате немцы кушать….

Старшина недоумённо спросил:

– Куды бечь?

– Подальше отсюда. Ты пока мысли об ужине отложи в сторону, и доложи свои соображения по противопехотным заграждениям вокруг мельницы. Что у тебя есть на этот случай?

Костенко пожал плечами.

– Всэ е. ПОМЗ вторых[12] двадцать штук, с проволокой и взрывателем. ПМД[13] десяток. Озээмок[14] четыре штуки.

– Это которые выпрыгивают и на высоте метра взрываются? – поинтересовался Котёночкин.

– Они. Если будэ трэба – заминируем вси подходы. А шо, есть опасность? – Настороженно произнёс старшина.

– Та бис його знае…. – Ответил Савушкин. И добавил: – Но ты мне на всякий случай схему минирования подходов набросай. Так, чтобы у нас было время после первого взрыва салом пятки смазать.

– А… А вы, товарищ капитан? – И Костенко кивнул на ногу Савушкина.

– Разберемся. Ты пока займись своим сапёрским делом. И вот ещё что – потом поройся под мельницей, может, какую лодку найдёшь. Судя по всему, должно у здешнего владельца какое-никакое плавсредство быть, не может не быть. Если не найдёшь – соорудите с Некрасовым, как его Андрей сменит, плот на четверых, тут всякого пригодного дерева хватает. Но сначала – схема минирования. Нарисуешь схему – принеси показать.

– Есть! – Костенко встал, тяжело вздохнул и вышел.

Савушкин обернулся к своему заместителю.

– Про четверых – ты понимаешь, о чем я.

Котёночкин кивнул.

– Понимаю. Решили остаться в заслоне.

– Именно. Со мной вы не уйдёте, я вас всех угроблю. А оставшись здесь – дам вам шанс продолжить выполнение задания.

– Шкуру свою спасти… – Глухо добавил лейтенант.

– И это тоже. Но не главное. – Помолчав, Савушкин добавил: – Сантименты отставить. Тем более – ещё ничего непоправимого не произошло. Может статься, что ничего и не произойдёт. – Глянув на часы, добавил: – Иди, меняй Витю.

– Есть! – Котёночкин встал, бросил на капитана взгляд, полный сострадания, и направился к входным дверям. Савушкин, хмыкнув, бросил:

– Оставить жалеть командира! – И, улыбнувшись, добавил: – Володя, что-то мне подсказывает, что завтракать мы будем здесь – несмотря на твоих утренних немцев на кюбельвагене….

Но завтракать им не пришлось – утро началось гораздо раньше, чем обычно. В долине Йизерки ещё царил предрассветный сумрак, ночь только-только собиралась уходить – когда где-то на северо-западе загромыхало, да так, что спящие доселе глубоким сном разведчики вскочили, как ужаленные. Сидевший у дверей Костенко, обернувшись и убедившись, что вся компания в сборе – доложил:

– Цэ нэ гроза.

Савушкин, затягивая портупею, кивнул.

– Или бомбёжка, или тяжёлые калибры. Склоняюсь к первому.

Разведчики сгрудились у дверей. На северо-западе явственно громыхало, утробно, тяжело, так, что лежащие на верстаке у дверей ключи едва слышно позвякивали, а пол мельницы подрагивал, принимая дрожь земли.

Некрасов кивнул.

– Налёт. Четвертьтонные бомбы, не меньше. Или даже полутонные. Наши мешают с землёй немцев километрах в сорока на северо-запад.

Котёночкин, достав карту, всмотревшись в неё, сообщил:

– Скорее всего, Хиршберг.

– А ну тихо! – вполголоса промолвил Савушкин и, чуть шире приоткрыв дверь, внимательно вслушался в звуки, доносящиеся снаружи.

Некрасов первым из разведчиков прервал молчание.

– Идут.

– Кто? – Спросил Чепрага.

– Бомбардировщики. Густо идут.

– Наши? – Поинтересовался Костенко.

– Думаю, да.

Савушкин, обернувшись, кивнул.

– Наши. У немцев столько точно нет. Гул стоит – спасу нет, не меньше пары сотен бомберов в воздухе…

– Хоть бы нас не накрыло… – осторожно промолвил Чепрага.

Савушкин махнул рукой.

– Тут нечего бомбить.

Тем временем гул усиливался. Савушкин был прав – с северо-востока приближалось как минимум пара сотен самолётов, рокот их моторов заполнил всё небо.

Котёночкин удивлённо произнёс:

– Смотри ты, зенитная молчит, как воды в рот набрала!

– Нет, похоже, у них тут зенитной. Нечего охранять… – вполголоса ответил капитан.

Тем временем строй бомбардировщиков приблизился настолько, что стало возможным в лучах восходящего солнца различить отдельные машины.

– Не «пешки»[15]. – вполголоса произнёс Котёночкин.

Савушкин кивнул.

– Не они. Или «бостоны»[16], или какие-то новые, в комендатуре о них говорили.

Внезапно строй бомбардировщиков сломался – большая часть машин продолжила полёт на юго-запад, меньшая же часть, в полсотни единиц, повернув на запад, начала снижение. Как только отделившаяся группа достигла межгорной котловины, по которой проходило шоссе – самолёты начали выстраиваться в круг. Головная машина ушла в пологое пикирование – и вслед за ней этот манёвр начали выполнять остальные бомбардировщики. Снизившись до полутора тысяч метров – первый самолёт резко задрал нос, одновременно раскрыв бомболюки. Из недр бомбовоза вниз посыпались бомбы – из ворот мельницы больше похожие на тёмные продолговатые капли. Вслед за головной машиной бомболюки открыли остальные машины – и через мгновение шоссе в пяти километрах выше расположения разведчиков озарилось длинной чередой ярких резких огненных вспышек, тут же после этого окуталось облаками чёрно-серого дыма – и через несколько секунд до мельницы донесся грохот сотен разрывов.

– Дорогу бомбят? Просто дорогу? – Изумлённо спросил Котёночкин.

– Глянь карту. Может, там мост. – Произнёс Савушкин, хотя, судя по голосу¸ был в этом совсем не уверен.

Котёночкин посмотрел свою двухвёрстку.

– Нету. Просто дорога по ущелью. И сейчас её уничтожают с воздуха.

Грохот рвущихся бомб заполонил всё вокруг, земля сотрясалась от взрывов – разведчики с молчаливым изумлением смотрели на происходящее светопреставление. Старшина Костенко покачал головой.

– Дывысь, шо робыцца…. Шоссе напрочь сносят. Не жалея бомб….

Некрасов пожал плечами.

– А что их жалеть? Война на исходе….

Котёночкин, дождавшись, когда грохот разрывов стихнет – спросил:

– Товарищ капитан, что это было сейчас?

Савушкин пожал плечами.

– Наша авиация лишает группу армий «Центр» возможности маневрировать резервами. Можем себе это позволить…

– Ничего себе… Там полсотни бомберов опросталось, не меньше. Тонн сто вывалили…. – Котёночкин покачал головой.

Савушкин кивнул.

– Зато гарантированно. Теперь по этой дороге никто не проедет минимум неделю – и то, если сапёрщики немецкие без обедов и сна будут пахать.

– И не объедешь, вокруг горы. – Вставил свою реплику Чепрага.

– Тихо! – Внезапно скомандовал капитан. И добавил вполголоса: – Витя, ты тоже это слышишь?

Снайпер угрюмо кивнул.

– Артиллерия бьёт.

– Бьёт – не то слово. Я такого ещё никогда не слышал…. – Савушкин изумлённо покачал головой.

Разведчики прислушались – действительно, с севера доносился какой-то тяжёлый, глухой, как будто подземный, могучий, страшный в своей непрерывности гул. Да, это была артиллерийская подготовка – но какая! В ней нельзя было различить отдельных выстрелов или разрывов – гораздо больше это напоминало Котёночкину шторм на Чёрном море, который он видел ещё пацаном, осенью тридцать восьмого, когда отец взял его с собой в командировку в Новороссийск. Такая же чудовищная, нечеловеческая мощь, сносящая и крушащая всё на своём пути….

– Товарищ капитан, как вы думаете, что это? – с тревогой в голосе спросил лейтенант.

Савушкин покачал головой.

– Думаю, что это Первый Украинский ломает хребет немецкой обороне по Нейсе. Чтобы, её взломав и на Одер выйдя – по Берлину с юго-востока ударить.

– По Берлину? – ошеломлённо переспросил радист.

– По нему, Андрей. И судя по тому, что мы с вами видим и слышим – славяне за это дело взялись всерьез. Такая артподготовка – это вам не хухры-мухры…. – Помолчав, Савушкин добавил: – И ещё, хлопцы, хочу, чтобы вы понимали – всё, что было важно ещё вчера – сегодня уже не имеет никакого значения. Ситуация на фронте поменялась кардинально, а это значит – сейчас всё здесь посыплется. Немцам с сегодняшнего дня точно не до нас.

– И гестапо, какое нас ищет? – спросил лейтенант.

– И гестапо. И СД. И абверу. Они ведь тоже не слепые и не глухие, этот концерт, – и Савушкин кивнул на север: – не хуже нас слышат. И понимают, что всё это значит…

– Так что, может, выйдем в эфир? – С надеждой в голосе спросил Чепрага.

– Выйдем. Когда у нас сеанс?

– В шесть тридцать по берлинскому.

Савушкин посмотрел на часы.

– То есть через полтора часа с копейками. Хорошо, я пока набросаю телеграмму, а вы, – он повернулся к лейтенанту со старшиной и снайпером, – на шоссе, в засаду. Если будет одиночная машина – тормозите, экипаж в расход, её сюда. Пора нам обзавестись транспортом, самое время….

– Есть в расход. – Ответил Котёночкин, и, немного помедлив, осторожно спросил: – Или в плен?

Савушкин кивнул.

– Понимаю. Гуманизм. Человеколюбие. – Помолчав, произнёс: – Володя, ты тех детишек из-под Полоцка помнишь? Летом прошлого года? Скелеты их обгоревшие? А Волю варшавскую? Тех девчат? – Тяжело посмотрев на лейтенанта, Савушкин добавил: – Всё. Отставить разговоры. Если засада ничего не даст – выдвигайтесь к Трутнову. И смотрите на шоссе, на проезжающие машины – вам надо выбрать автомобиль попредставительней, чтобы нам впятером там было удобно и барахло чтобы упаковать. Всё остальное не имеет значения. Ясно, лейтенант?

– Так точно! – И Котёночкин, обернувшись к Костенко и Некрасову, бросил: – Берем оружие и через пять минут выходим!

– И мины снимите! – Вдогонку бросил им Савушкин, добавив: – Нам они больше не нужны, ещё сами подорвёмся….

Текст радиограммы, составленной им через полчаса, был коротким, но ясным и чётким: «Трегубову. Находимся на месте. Выполнение задание не представляется возможным. Группа лишена подвижности. Просим изменить задание или условия его выполнения. Штефан». Савушкин ещё раз перечитал текст радиограммы и тяжело вздохнул. Будь он на месте Трегубова – сорвал бы погоны со всех, офицеров – в штрафбат, сержантов – в штрафную роту. Балбесы, простую задачу не смогли выполнить… Хорошо, что не он начальник отдела!

– Шифруй! – И Савушкин протянул Чепраге листок со своими каракулями.

– Отсюда будем передавать?

Капитан пожал плечами.

– По обстановке. Ну-ка, заведи свою шарманку, я послушаю, что в эфире твориться….

В эфире творился кромешный ад. Немцы на коротких волнах вопили и звали на помощь, хрипло ругались, раздавались путаные нервные команды, кто-то звал какого-то Йогана, женский голос – что немало изумило Савушкина, женщина в эфире на коротких армейских волнах – зверь редкий – настойчиво диктовал череду цифр…. Мда-а-а, тут не то, что их радиограмму запеленговать – тут вообще ни черта не разобрать! Наших было почти не слышно, лишь иногда пробивались переговоры лётчиков или артиллерийский наблюдатель сухо и коротко корректировал огонь своего дивизиона или полка, чего именно – было не разобрать. Да, по одной свистопляске в эфире ясно, кто сегодня банкует, а кто скидывает карты….

– Товарищ капитан, готово! – Чепрага протянул Савушкину листок со столбцами цифр.

– Готово – значит, готово, ровно в половину седьмого включай передатчик и стучи смело, не оглядываясь. Немцам сегодня точно не до нас….

Чепрага кивнул, бросил «Есть!» и скрылся в глубине мельницы.

Савушкин вновь глянул на часы. Шесть пятнадцать по берлинскому времени. Канонада с севера не утихала, хотя стала глуше – очевидно, артиллерия перенесла огонь вглубь обороны противника. А ведь это последняя наша операция в этой войне, вдруг подумал Савушкин. Последняя! Не может быть, чтобы немцы продолжали сопротивление, когда падёт их столица. А то, что она падёт – это к бабке не ходи… Расклад сил настолько плох для немцев, что хоть святых выноси. Кого они последние три дня гнали на северо-запад, к Берлину? Савушкин вспомнил испуганные юные лица солдат в грузовиках, идущих на Гёрлиц. Молодёжь зелёную, у которой молоко на губах не обсохло. Призывников двадцать седьмого года рождения, скудно разбавленных выписанными из госпиталей ранеными. А это не армия. Это пушечное мясо…Пусть и в новеньких необмятых мундирах. К тому же ни пушек, ни танков – одна пехота… Страшно подумать, что с этой массой необученной и плохо оснащённой пехоты сделают наши танковые армии. И никакие панцерфаусты их не спасут – как бы немецкая пропаганда их ни превозносила… Херня это всё. Пугалки для детей младшего школьного возраста.

– Товарищ капитан, помогите антенну повыше закинуть. – Голос Чепраги оторвал Савушкина от раздумий. Кивнув, капитан взял из рук радиста гибкий трос, и с третьей попытки закинул-таки его на растущую у ворот мельницы осину. Осмотрел дело своих рук, остался доволен, но на всякий случай спросил:

– Метров пять где-то. Хватит?

Чепрага кивнул.

– Должно хватить. Радиограммы из центра и так ловила, на малой антенне, но там рация помощней нашей раз в десять. Ща проверю – И с этими словами радист вновь скрылся в глубине мельницы.

Странно, второй час на шоссе – ни одной машины. Ну ладно, колонны никто под бомбы не погонит, но связные, санитарные, сапёры, опять же… Никого! Со стороны Хиршберга, понятно, никто и не появится, за Яблонцем вместо дороги – воронки сплошняком; но от Штаркенбаха? С той стороны трое суток шли колонны – а сегодня даже одиночных машины нет. И где, интересно, хлопцы в таком случае засаду устроили? И на кого?

– Отправил, товарищ капитан. И квитанцию получил. Также приказано в течении часа ждать сообщение – Будапешт не хочет ждать до вечера. – Появившийся из дверей мельницы Чепрага, доложив, только развёл руками – такие, дескать, дела….

Савушкин кивнул.

– Понятное дело. От нас пятый день – ни слуху, ни духу, вопросы накопились. Ждём. Давай к рации, не дай бог, пропустишь….

Последующие полчаса прошли в тягостном ожидании. Чего только Савушкин за это время не передумал! Вплоть до штрафбата – хотя, какой штрафбат в конце войны? С другой стороны, операция подготовлена наспех, второпях, обстановка на месте не изучена…. Думали, что Власов будет туда-сюда кататься по пустынной горной дороге – а это оказалась рокада группы армий «Центр». Под тысячу машин за три дня! Какая уж тут засада….

Когда появился Чепрага с расшифровкой радиограммы Центра в руках – Савушкин вздохнул с облегчением. Как говорят немцы, лучше уж ужасный конец, чем ужас без конца….

«Штефану. Цель операции прежняя. Место операции меняется. Пункт назначения – Прага. Двадцатого первого апреля с шести до семи вечера по берлинскому времени в квадрате семьдесят четыре Д принимайте посылку. Ориентир – южная башня замка. Трегубов».

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…. Савушкин в изумлении перечитал текст радиограммы. Подполковник вообще в своём уме? КАК? Как они смогут это сделать? Хотя – а что тут поделаешь? Приказ есть приказ… Капитан, вздохнув, спрятал листок в полевую сумку. Каким бы фантастическим ни был приказ – а выполнять его всё равно придётся…

– Товарищ капитан, шум мотора с юга. – Негромко доложил Чепрага.

Савушкин кивнул.

– Слышу. Давай в дом, от греха…

Но их осторожность оказалась напрасной. Из подъехавшего к мельнице автомобиля вышли лейтенант, Костенко и Некрасов. Савушкин, глянув на машину и покачав головой – где они такого уродца нашли? – открыл дверь и скомандовал:

– Давайте вашего Росинанта внутрь! Незачем его светить во всю Ивановскую…

Разведчики дружно открыли ворота, закатили внутрь мельницы свой трофей и, отдышавшись, присели вокруг своего нового приобретения. Савушкин, скептически глядя, обошёл довольно крупный автомобиль, заглянул внутрь, почесал затылок и спросил:

– Володя, а это кто?

Лейтенант улыбнулся.

– Транспортёр «хорьх» сто восемь. Полноприводный тягач. Как раз для нас!

– И где вы его взяли?

Тут в разговор вмешался Костенко.

– Нэ поверите, товарищ капитан, биля моста валявсь.

– Какого моста?

– Шо в Новой Веси. Там мост над Йизеркой, И о цэй тягач лежав на боку в канаве. Хиба шофёр убачив, як наши бомбят дорогу, свернув, та й навернувсь. А одному такую халабуду ни в жизнь не поднять – мы втроём его еле-еле на колёса поставили….

Савушкин махнул рукой.

– Ладно, пойдёт. С бензином у него как?

Котёночкин пожал плечами.

– Вроде есть. В бак щуп опускали – почти под пробку, и канистра запасная полная. Правда, сколько он жрёт – мы не знаем, но, повторюсь, вроде с бензином проблем нет.

Савушкин хмыкнул.

– Вроде Володи…. В общем так, группа. Есть новое задание командования. Вернее, задание старое, место его выполнения новое. Едем в Прагу! Только завтра по пути заедем тут в одно место, какой-то груз надо будет забрать.

– В Прагу? – Изумлённо переспросил Котёночкин.

– В Прагу. Поэтому – Олег, у тебя ж была белая краска? – малюешь на бортах тактические знаки фельджандармской роты триста пятьдесят девятой пехотной дивизии – что малевать, возьмешь у лейтенанта. И завтра утром, помолясь, выезжаем….

– Ну, в Прагу так в Прагу. Говорят, красивый город… – Некрасов обошёл «хорьх», открыл и закрыл водительскую дверь и добавил: – А машинка-то – самый сок. Зря вы, товарищ капитан, на неё бочку катите…

– Побачим. Уродская больно. После «испано-сюизы» генерала Ясберени – вообще какой-то конёк-горбунок. – Помолчав, Савушкин добавил: – Не в машине дело. Дело в месте назначения, до какого нам на ней надо добраться. До Праги. Но убей меня Бог, если я знаю, как нам это сделать…

Глава шестая

Посылки бывают разными…

– Захватили плацдармы на Нейсе, расширяют на Одере. На дрезденском направлении наши заняли три города, и один – поляки. Второй Украинский в Чехословакии занимает городки и сёла в районе Годонина… Пока всё.

Савушкин кивнул.

– Ясно. Бои на Нейсе мы уже четвертый день слышим и без сводок. Володя, что главная квартира фюрера?

– Берлинское радио блестяще обороняет Фюрстенвальде, русские безуспешно атакуют, их потери колоссальны, танки большевиков горят, как стоги сена, немцы стоят, как скала… Все, как обычно. Но… Тут ещё кое-что. Чехословацкая редакция Би-би-си.

– Ну? Не тяни!

– Не думал. Просто в чешском не особо силён… Но основное понял. Какой-то Зденек, фамилию не разобрал, Вршовский, Брошовский – там чёрт разберёт… В общем, корреспондент «Голоса свободной Чехословакии». Ликует, говорит, что американцы заняли города Аш, Рокицаны, Страконице, Хеб в западной Чехословакии. В общем, союзники в ста километрах с небольшим от Праги. Подходят к Пльзеню.

Савушкин улыбнулся.

– Ну вот, хоть сбежать будет куда, если придется…. Что ещё?

– Надо ещё посидеть у рации. В шесть вечера Берлинское радио будет передавать выступление Геббельса.

– Ого! А по какому случаю? Капитулируют?

Котёночкин пожал плечами.

– Это вряд ли. Фюрера своего будет с днем рождения поздравлять, похоже.

Савушкин хмыкнул.

– Самое время…. Ладно. С этим понятно. Ну-ка достань карту, побачим, где этот квадрат семьдесят четыре – дэ.

Котёночкин молча достал свою двухвёрстку, развернул, сверил координаты – и негромко доложил:

– Это недалеко, километров тридцать пять от нас. Это если по прямой. Ну а по дорогам – где-то пятьдесят…

Савушкин вздохнул.

– Это в мирное время недалеко. А сейчас…. Какой там замок есть?

– Не замок. Развалины замка. В тридцатилетнюю войну его разрушили, после этого не восстанавливали.

Савушкин настороженно произнёс:

– А башни там какие-нибудь сохранились?

Котёночкин пожал плечами.

– Чёрт его знает. Я про этот замок Троски почти ничего не знаю. Помню только, что его гуситы осаждали, когда тут были гуситские войны, и что в тридцатилетнюю войну его разрушили. А уж кто, и что там осталось после этого – даже не догадываюсь. Хотя взяли, наверное, шведы. Или баварцы. Или австрийцы. В общем, слабоват я в этом вопросе…

Савушкин вздохнул.

– Ладно, на месте разберемся. Ты пока составь маршрут к этому замку, и жди выступления Геббельса, а мы пока с хлопцами этого конька-горбунка загрузим… Сегодня вечер четверга, выезжать в пятницу – вроде как к доброй дороге… Старшина! – Тут же из-за хорьха» показалась голова Костенко.

– Шо, товарищ капитан?

– Дорисовал?

– Та вжэ ж! Домалёвываю.

– Хорошо. Некрасов, Чепрага! Начинаем грузиться – чтоб ничего не забыли! Кстати, Олег, а что в машине этой было?

Старшина пожал плечами.

– Та ничого путного, товарищ капитан… Плащ-накидка, солидола банка, канистра пустая… Хиба ракетница. И ракет – красных, зелёных, белых – с полсотни.

– Не выбрасывай. Може, пригодится. Ладно, всё, упаковываемся, завтра до рассвета надо выехать.

Погрузка заняла чуть более часа – и к её завершению к изрядно просевшему «хорьху» подошёл лейтенант. Савушкин, уложив под переднее пассажирское сиденье трофейную ракетницу с боекомплектом – обернувшись, спросил:

– Ну, что Геббельс?

– Попрощался. Сказал, де, Гитлер хотел, чтобы немцам было хорошо, всю жизнь на это положил, и не его вина, что всё так хреново кончается. В общем, зачитал что-то вроде некролога – но очень патетического. Что-то, а рука у него в этом деле набита….

– И как ты думаешь, немцы поняли, что это некролог?

Котёночкин пожал плечами.

– Умные и так всё давно поняли. А дуракам никакие некрологи мозги не вставят.

– Ну вот завтра утром и посмотрим, сколько среди фельджандармов умных… Патрули вермахта нас останавливать не имеют права, местная полиция – тем более, единственно, кто нас может стопорнуть – это наши коллеги. Которым нам предъявить нечего – никаких документов, которые бы оправдывали наше бегство с фронта, у нас нет.

– Открываем огонь?

– А других вариантов нет. – Помолчав, Савушкин добавил: – Меня эта посылка из Центра смущает. Вечером, с шести до семи. Ещё засветло. Если что-то с парашютом сбросят – вся округа увидит….

Котёночкин развёл руками.

– Тут нам ничего не сделать. Что доставят – то доставят, наше дело – принять.

Савушкин вздохнул.

– То-то и оно… Ладно, заканчиваем с погрузкой, ужинаем и спать. Завтра надо выехать часов в пять, до рассвета…

– Товарищ капитан, якась газета на плетни висыть….

– Где? – Савушкин всмотрелся в предутреннюю мглу, расстилающуюся перед их «хорьхом», осторожно ползущим по грунтовке вдоль Йизерки. Действительно, газета…

– Витя, тормозни. Почитаем местную прессу.

Некрасов молча кивнул и остановил тягач аккурат напротив белеющей на изгороди газеты. Савушкин вышел, огляделся – и, аккуратно сняв печатное издание с плетня, вернулся в машину. Бегло осмотрев газету, Савушкин с досадой произнёс:

– По-чешски. Володя, сможешь прочесть?

Лейтенант пожал плечами.

– Не боги горшки обжигают…. Давайте. – Внимательно изучив шуршащий лист, произнёс: – «Народная политика», от вчерашнего числа. Свежак!

Костенко покачал головой.

– Дывысь, чешская газета – а Гитлера портрет на первой странице мало что не на пол-листа….

Лейтенант, пробежав глазами передовицу – хмыкнув, промолвил:

– Тут и текст соответствующий.

– Читай! – приказал Савушкин.

– Есть! – Лейтенант внимательно всмотрелся в газетный лист и произнёс: – Заголовок внушает. «Человек несгибаемой воли». Это он о Гитлере, если что….

Савушкин хмыкнул.

– Смотри ты, Германия кончается, мы в Берлине, союзники – в Пльзене, а здешние щелкопёры продолжают фюреру осанну петь. Не предусмотрительно…. Ладно, что они там пишут про человека несгибаемой воли?

– День рождения фюрера… даёт нам возможность вспомнить все его… заслуги? Заслуги… благодаря которым он навечно вписал своё имя в историю… и указать, за что Европа благодарна Гитлеру… биография которого представляется нам героической эпопеей… Дальше все, как обычно – заслуга Гитлера в том, что он стряхнул с немцев унижение несправедливого Версальского приму… диктата, в нужный момент понял суть предательской игры, в которую втянули трудовой народ евреи и марксисты… Для того, чтобы постичь революционное значение учения Гитлера… можно сказать, что национал-социализм означает… примерно такую же идейную революцию, которой… была во время своего возникновения теория солнечной системы Коперника… Если взглянуть на то, что именно несут “союзники” народам, ограбленным …при так называемом “освобождении”, то мы увидим, что это… лишь возвращение еврейских эксплуататоров, политический хаос и голод. Победа Рейха, напротив, означает для всех европейцев спокойное экономическое и политическое развитие. Европу[17]… В общем, ура и да здравствует. Тут такой пафосной дряни – на двенадцать абзацев.

Савушкин покачал головой.

– Я бы этого писаку в тот хлев в Росице, под Витебском, на аркане затащил бы. Чтобы посмотрел, что эта немецкая «революция» принесла на нашу землю…

Тут в разговор офицеров вмешался Некрасов.

– Товарищ капитан, впереди какой-то КПП. Шлагбаума нет, но…

Савушкин кивнул.

– Уже вижу. Едь спокойно, мы фельджандармы, нас останавливать могут только наши коллеги. Поэтому, если у этих, впереди, тоже будут горжеты на груди – открываем огонь по моей команде, без всяких. Приготовиться к бою!

Но стоящие у кюбельвагена и двух мотоциклов немцы даже не глянули в сторону проезжающего «хорьха» – все четверо внимательно слушали радио, установленное на коляске одного из «цюндаппов»[18], и, судя по выражению их лиц – ничего хорошего для них из динамика не доносилось.

Как только разведчики проехали немецкий пост – лейтенант промолвил вполголоса:

– Они там уксуса хлебнули, что ли? Такой кисляк на лицах….

Савушкин усмехнулся.

– Нечему им радоваться, Володя. Кончается их оперетка. Сколь верёвочке ни виться – конец всё равно будет… Андрей, – обернулся он к радисту, – ты свою шарманку можешь включить на приём? Послушать, что в мире творится, что у немцев рожи такие кислые? Утреннюю сводку заодно послушаем, пока едем…

– Есть, товарищ капитан! Сделаем!

Вскоре внутренности «хорьха» огласил голос Левитана:

«В течение 21 апреля Центральная группа наших войск продолжала вести наступательные бои западнее реки Оер и реки Нейсе. В результате этих боев наши войска на Дрезденском направлении заняли города Калау, Лёбау, Ной-Вельцов, Зенфтенберг, Лаутверк, Каменц, Баутцен и вели бой за Кенигсбрюк… Западнее Одера наши войска заняли города Бернау, Вернойхен, Штрусберг, Альтлансберг, Буков, Мюнхеберг, Херцфельде, Эркнет и завязали бои в пригородах Берлина».

– Берлина! – не сказал, а выдохнул Костенко.

– Берлина. – Кивнул Савушкин.

Лейтенант от волнения снял фуражку и сбивчиво произнёс:

– Знал, что так будет. Знал! Но чтобы сегодня…. Чтобы вот так…. Да что же это, товарищ капитан?

– А это конец войне, Володя. Вот что это. Мы в Берлине! – Помолчав, добавил вполголоса: – Но задачу свою мы всё равно должны выполнить. Глянь по карте, далеко ещё до замка этого?

Лейтенант, развернув свою двухвёрстку, прикинул расстояние и произнёс:

– Километров тридцать осталось, это если через Ровенско-под-Тросками, или тридцать пять – ежели через Холенице. Обе дороги – обычные просёлки.

– Тогда командуй Вите через Ровенско. Глядишь, к обеду будем на месте….

Но оптимизм капитана не оправдался. Через четверть часа они вынуждены были остановится и залечь среди зарослей плакучих ив на берегу безымянного ручья, спрятав, от греха, «хорьха» за холм, густо поросший багульником – по шоссе, которое они планировали легко перемахнуть, непрерывным потоком на север шли немецкие колонны, а на перекрестке дежурил патруль фельджандармерии – общаться с которым у разведчиков не было никакого желания.

Безуспешно прождав полчаса – Савушкин выругался.

– Мать их ети, чертей этих! Война уже кончается – а им как с гуся вода… Что они там сторожат? Зольдатиков, которых на бойню везут? Куда¸ кстати, их везут, лейтенант?

Котёночкин глянул на карту.

– На Либерец и дальше на Циттау. На Дрезденское направление….

Савушкин кивнул.

– Сплошь мотопехота. Хоть бы танков десяток, для приличия, или самоходок, или, на крайняк, гаубиц пару батарей… А то просто на убой. В штыки….

– Левый фланг Первого Украинского сейчас растянут… От Гёрлица до Кёнигсбрюка… Тут и одной пехотой можно делов наделать! – возразил лейтенант.

Савушкин кивнул.

– Можно. Если нормальной пехотой. А ты посмотри, что там в кузовах….

– Видел. Молодёжь зелёная, озирается по сторонам испуганно.

– К тому же австрийская молодёжь, заметь. Необученная, плюс к тому. Винтовки, как палки держат. Чистое пушечное мясо…

– Будем ждать?

Савушкин вздохнул.

– Подождём, пока наши коллеги снимутся – и сразу по газам. Должны же они на обед куда-то поехать, в конце концов….

Часам к трём поток грузовиков иссяк – и вслед за ним засобирались и фельджандармы. Савушкин облегчённо вздохнул.

– Ну слава Богу! Хлопцы, по машинам, как только кюбельваген коллег из зоны видимости скроется – тут же трогаемся!

Как только «хорьх» разведчиков пересёк шоссе – из-за холма с юга донёсся гул автомобильной колонны. Савушкин только головой покачал.

– Куда их гонят, а главное – зачем? Война уже на исходе… – Оглядев горизонт, он приказал водителю: – Витя, давай жми на всю железку, не надо, чтобы нас видели.

Снайпер молча кивнул и нажал на газ. Через полчаса они перевалили очередной холм – и капитан хлопнул водителя по плечу.

– Тормози! – повернувшись к лейтенанту, Савушкин спросил: – Володя, эти башни на холме – то, что я думаю?

Котёночкин посмотрел на карту, глянул на холм – и кивнул.

– Они.

– Отлично! Витя, давай во-о-он в те корчи, там мы нашего Росинанта сховаем, и будем ждать с моря погоды…Тут для нас главное – не уснуть.

Последнее, впрочем, им не удалось – к шести часам экипаж «хорьха» дрых во всю Ивановскую, и лишь капитан, изо всех сил борясь со сном, вглядывался в апрельское чешское небо. С которого для них должна была прибыть посылка….

В четверть седьмого с северо-востока раздался сначала едва различимый, но с каждой секундой всё более явственный стрёкот мотора лёгкого самолёта. Савушкин тотчас растолкал своих разведчиков – Костенко пришлось тормошить из всех сил – и приказал им наблюдать за небом.

Через минуту Некрасов, оправдывая свою репутацию самого зрячего члена группы – буркнул:

– Шторьх. Километрах в трёх. Сейчас будет тут.

И точно, тут же из-за поросших лесом невысоких холмов, вывалился «физелер-шторьх»[19], держась метрах в тридцати над землёй. Это был даже не бреющий полёт – Савушкину показалось, что связной самолётик задевает своими шасси вершины сосен. Едва успев подумать, что с такой высоты никакая высадка парашютистов невозможна – капитан с изумлением понял, что «физелер-шторьх» собирается садиться!

– Товарищ капитан, он на посадку заходит! – вскрикнул Котёночкин.

– Бачу. Витя, давай по газам, куда он там сядет!

Тут же взревел мотор «хорьха», тяжёлый транспортёр, натужно ревя, вывалился из кустов на густо зеленеющий луг и помчался к противоположной опушке – к которой уже подкатывал успевший сесть «физелер-шторьх».

Каково же было изумление Савушкина, когда из кабины связного самолёта выпрыгнул поджарый немецкий пехотный фельдфебель, в котором капитан не без труда узнал подполковника Трегубова – того самого Трегубова, который две недели назад провожал их на будапештском аэродроме….

Глава седьмая

Случайная встреча – самая неслучайная вещь на свете…

– Что, не ждали? – Подполковник едва заметно усмехнулся.

– Никак нет, Николай Тимофеевич… даже не предполагали. – Савушкин деликатно пожал протянутую руку командира, и спросил вполголоса: – Вы надолго?

– Как пойдёт. Ты вот что, капитан – скажи своим, чтобы развернули самолёт, вишь, мой пилот не подрассчитал с ветром, чтобы взлететь обратно – ему надо машину развернуть. Ну а мы пока погутарим в сторонке – тем более, есть о чём….

Савушкин, стараясь не слишком опираться на костыль, подошёл к «хорьху», из которого торчали любопытные лица его людей, покачал головой и промолвил:

– Трегубова в первый раз видите? Давайте к «физилеру», его надо против ветра развернуть. И поживей, вон, чехи уже на нас пялятся! – и кивнул в сторону повозки с соломой, остановившейся на просёлке в ста метрах от разведчиков – возчик которой с любопытством взирал на какую-то непонятную немецкую канитель на опушке…

Как только Трегубов с Савушкиным отошли на десяток шагов от засуетившихся вокруг самолёта разведчиков – подполковник, кивнув на ногу капитана, негромко промолвил:

– Как я понимаю, перелом. Пальцами шевелишь?

Савушкин махнул рукой.

– Да почти срослось уже. Иногда без костыля уже пробую, вроде получается… Через пару дней выброшу вообще. Срослось хорошо, и пальцами шевелю, и стопой. Нормально.

Трегубов вздохнул.

– Молодость…. К сорока годам так будет ныть на дождь – завоешь…. Ну да ладно. Это дело десятое. Переломы срастаются, тем более – в твоём возрасте. Я сюда не медосмотр проводить прибыл.

Савушкин улыбнулся.

– Я понял.

Трегубов кивнул.

– Ну вот и хорошо. Значит так, Лёша. То, что у вас не сложилось в Витковице – не значит, что задание отменяется. Есть сведения, что Власов попытается через Прагу уйти на Запад, к американцам. Поэтому я здесь – в чешскую столицу поедем вместе. Есть там у меня один старинный знакомец, ещё по Иркутску… Вот его и навестим. Он должен нам помочь.

Савушкин удивлённо спросил:

– По Иркутску?

– По нему. Я тогда пацаном был, но уже при деле – в ревкоме посыльным служил. Ну и всю эту кровавую кашу с адмиралом и чехословаками – можно сказать, хлебанул полной ложкой. Иржи, к какому мы поедем – тогда в Чехословацком корпусе служил, отстал от своих, заплутал, и я его до эшелона лично довёл – тогда иркутский народ шибко на чехов злобствовал, Иржи мог до станции и не дойти в одиночку… Ну а в тридцать шестом я с ним в Праге нос к носу встретился – я тогда в Наркомвнешторге работал. Он меня узнал, да и я его… В общем, едем к Иржи в гости, а там – как будет, так будет. Но отказать в помощи он нам не должен, по идее…

– Товарищ подполковник, можно вопрос?

– Валяй.

– А зачем нам этот предатель, Власов – и чтоб непременно живым?

Трегубов хмыкнул, покачал головой и, немного помолчав, ответил:

– Раньше я бы тебе сказал, что не твоего ума это дело, да и не моего – и ты бы спокойно ответил «Есть не моего!», да и я бы утёрся, услышав такое от генерала Шерстнёва. Но, поскольку задание сложности адской, на грани всех возможностей – скажу, что по этому поводу думаю. Но учти – это мои мысли, а никак не директивы командования…

– Учёл. И слушаю.

– Ну, раз слушаешь – слушай. Как ты сам понимаешь, в штабе у Власова есть наши люди – и специально засланные, и завербованные. И получаем мы оттуда довольно любопытную информацию – совсем не с немцами связанную.

– А с кем? – опешил Савушкин.

– С любезными союзниками нашими, американцами да англичанами.

– То есть?

– А то и есть, что недели три назад был у генерала человечек с той стороны. От мистера Фрэнка Виснера. И долго о чём-то с генералом разговаривал – сам понимаешь, о чём – нам не ведомо. Но сам факт…

– А кто это – Фрэнк Виснер?

Подполковник хмыкнул.

– Я бы и сам хотел это знать… В общем, есть у нас определённые подозрения на счет наших союзников. И я думаю, что именно поэтому Власов нужен нам живой и невредимый – чтобы его вдумчиво поспрошать. Как у нас это умеют….

Савушкин покачал головой.

– Не может этого быть…. Они ведь знают, что он предатель. Что предал…. Что гнида!

Трегубов кивнул.

– Знают. Но как говорил наш с тобой коллега с той стороны, ещё в ту войну – в разведке нет отбросов, в разведке есть кадры[20].

– Цинично…

– Согласен. Но это их принцип работы. Поэтому мы сейчас едем в Мюнхенгрец, там заночуем – благо, это уже Протекторат Богемии и Моравии, нас там никто проверять не станет – а утром через Мельник двинем в Прагу. Надо нам этого мистера Виснера прояснить, а никто лучше живого Власова этого сделать не сможет… – Трегубов вздохнул, глянул на суетящихся возле самолёта разведчиков и добавил: – Да, Лёша, ты насчет командирства своего не тревожься. Я с вами до Праги, явку вам обеспечу, со СМЕРШем Первого Украинского, какой по этой теме назначен главным, свяжу плотно – и всё, дальше без меня. Командуешь группой ты, это не оспаривается. Делить власть – хуже нет, по себе знаю….

Савушкин сконфуженно улыбнулся.

– И в мыслях не было, товарищ подполковник….

Трегубов махнул рукой.

– Было, не было – не важно. Просто разъясняю ситуацию, чтобы недопонимая не было…Я тут по другому вопросу, меня в Праге другая группа будет ждать, от соседей. Есть такой городок Яхимов[21], близ Карловых Вар, сейчас там американцы. Соседи получили их согласие на присутствие в их зоне.

Савушкин удивлённо произнёс:

– К американцам? Зачем?

Трегубов усмехнулся.

– Много будешь знать – скоро состаришься. Минералки решили испить вволю. – Глянув на самолёт, добавил: – Жаль, эта сноповязалка всего на двух человек рассчитана…

Тут к офицерам подошёл лейтенант Котёночкин.

– Товарищ подполковник, развернули. Какие будут приказания пилоту? Он интересуется…

Трегубов махнул рукой.

– Пущай летит с богом, только сидор мой пусть вам скинет. Его уже в Олау ждут, лететь два часа, а уже темнеет…

Вскоре «физелер-шторьх», несколько раз чмыхнув мотором и выпустив клуб сизого дыма, завёлся, ровно зарокотал, и, подпрыгивая на неровностях луга, побежал, живо набирая скорость, на северо-восток – чтобы всего метрах в пятидесяти от «хорьха» разведчиков оторваться от земли. Савушкин только покачал головой – до чего ж техника дошла…. С такими самолётами никакие парашюты не нужны – он же на любую просёлочную дорогу сядет, на любой более-менее ровный лужок – в общем, на любой пятачок!

– Товарищ майор, а какая у него дальность полёта?

Трегубов улыбнулся.

– Думаешь, его вместо вашего «дугласа» использовать?

– Есть грех. Он ведь без всякого риска довезёт куда угодно! Ежели ночью – так его вообще никто не заметит! Стрекочет что-то в небе, типа нашего У-2, а что – поди разберись…. Довезёт, как в плацкарте!

– Довезёт. Но одного человека. Двух – в перегруз. Без всякого багажа. И радиус действия – сто восемьдесят километров всего. Как у У-2. Только «немец» чуток поудобнее…

Савушкин разочарованно вздохнул.

– Нет в мире совершенства….

Трегубов кивнул.

– Нету. Я эту стрекозу взял, потому что через немцев лететь, на У-2 это никак не возможно, а на этом – запросто! – Трегубов едва заметно улыбнулся, а затем, согнав улыбку с лица, промолвил уже вполне серьезно: – Ладно, давай грузиться, нам ещё в Мюнхенгреце где-то отабориться надо. А это тоже надо с умом…

Изрядно побуксовав по мокрому лугу, «хорьх» выбрался на просёлок – и через четверть часа оказался среди густого потока крестьянских возов, тяжело нагруженных какими-то мешками, ящиками – просто дощатыми, иногда – зелёными, явно армейского образца, и коробками, в основном серо-болотного цвета. Угрюмые возчики, лениво погонявшие своих откормленных лошадей, и изредка мелькающие среди телег полицейские, столь же лениво подгонявшие селян – указывали на то, что этот поток – продукт немецкой системы налогообложения, или, что скорее, принудительного изъятия продуктов для нужд «тысячелетнего Рейха». Некрасов, глядя на всё это, презрительно сплюнул.

Трегубов, покачав головой, спросил негромко:

– Что, Витя, раздражает тебя это?

Снайпер угрюмо буркнул в ответ:

– Бесит. – Помолчав, добавил: – Война вот-вот кончится, а эти продолжают немцам жопу лизать. Противно…. Сытые все, справные, молодые мужики – а хуже баб….

– Так потому и сытые, что без пререканий снабжали немцев всю войну.

Некрасов с горечью в голосе ответил:

– У нас вся страна, от границы до Волги, почитай, разорена вконец, куда ни глянь вокруг – вместо сёл пепелища да погосты, иные города из одних руин, люди, уцелевшие, в землянках живут, мёрзлой картошке рады…. Детки с прозрачной кожей рождаются с голодухи… А эти…. Гладкие, сытые, мордатые… А кончится война – тоже побегут в пострадавшие от немцев записываться!

Трегубов кивнул.

– Побегут. И мы их запишем. Исходя из послевоенных раскладов.

Некрасов тяжело вздохнул.

– Да понимаю я всё, товарищ подполковник. Просто пакостно на это смотреть…. Словаки – и те вон восстание подняли, поляки, пусть и не наши – партизанили, немцам вредили, как могли, Варшаву, вон, подняли на бунт, хотя и без пользы… Венгры – и те вместе с нами Буду штурмовали, хоть и союзниками немцам считались. А эти…. Свои шпикачки да пиво выше совести ставят. Да и есть ли она у них, та совесть…

Трегубов покачал головой.

– Всё ж чехи тоже против немцев воюют – в своём корпусе[22]. Так что не все они совесть за колбасу продали…

– Знаю. К тем у меня вопросов нет. А вот к этим… – И Некрасов зло кивнул на бесконечную колонну пароконных повозок, уже полчаса безуспешно обгоняемую «хорьхом» разведчиков.

Пока шёл этот любопытный диалог – Савушкин внимательно рассматривал обгоняемую колонну, и про себя отметил, что чешские полицейские, сопровождающие селян, посматривали на «хорьх» с фельджандармами сторожко, украдкой, стараясь не пересекаться взглядами с немецким офицером, сидящим рядом с шофёром. Боятся? Или? Чёрт их там разберёт. Но в колонне их, судя по всему, человек сорок, не меньше, все вооружены, хотели бы – от немецкого «хорьха» давно уже рожки да ножки остались бы, вместе с жандармами. Значит, не хотят, и карабины им – так, для антуража… И ведь понимают же – машина нездешняя, тактические номера хрен поймёшь какой дивизии, искать этот «хорьх», случись что, никто не станет… Тьфу! Прав Некрасов, мерзко на это смотреть… Хотя, с другой стороны – они ведь не немцы, так что пацифизм чешских полицаев им на руку. У всякой монеты есть две стороны….

Сидевший за рулём Костенко, вдруг насторожившись, бросил сидевшему рядом Савушкину:

– Товарищ капитан, шо то не то на перекрестке биля церквы….

Савушкин, подняв к глазам бинокль и всмотревшись вперёд, негромко произнёс:

– Володя, посмотри по карте, где мы…

Лейтенант, развернув свою двухвёрстку, через несколько секунд доложил:

– Город впереди – Турнов.

– А сколько от него до Мюнхенгреца этого, где мы ночевать планировали?

Лейтенант пожал плечами.

– Да рукой подать, километров двадцать, от силы.

– Ясно. Личному составу приготовиться к бою! Кажется, мы приехали… – Чем дольше Савушкин смотрел через цейсовскую оптику на десяток немецких грузовиков и бронетранспортёров, сгрудившихся на въезде в Турнов, тем меньше они ему нравились. Что-то в этих машинах и снующих вокруг них людях было неправильное, нескладное, не спрягалось подлежащее со сказуемым…

Трегубов, наклонившись к Савушкину, спросил вполголоса:

– Лёша, что там?

– Да вроде контрольный пункт. Большой только больно. Дюжина «блитцев» и два «ганомага». И человек тридцать народу шляются вокруг них. – Помолчав, Савушкин добавил: – Что-то не то с этими немцами…

– Что именно?

Капитан, ещё раз подняв бинокль и внимательно всмотревшись вперёд, решительно бросил:

– Не немцы это.

Подполковник присвистнул.

– Час от часу не легче. А кто?

– Пока не знаю. Но свернуть нам некуда, до них осталось метров триста, так что в любом случае сейчас мы всё узнаем….

Когда до перекрестка, на котором сгрудилась подозрительная техника, осталось метров пятьдесят – Савушкин побелевшими губами произнёс:

– Власовцы…

Мгновенно насторожившийся Трегубов спросил:

– И чем это нам грозит?

Савушкин, вынимая из кобуры «парабеллум», ответил:

– Да хотя бы тем, что их здесь быть в принципе не должно… Цугцванг, товарищ подполковник. Мы – фельджандармы, и обязаны их проверить. Если этого не сделаем – вызовем очень сильные подозрения. Если сделаем – то, боюсь, всё это может очень плохо кончится…. Всё, Олег, тормози! Мотор не выключай…Всем готовность к открытию огня! – И с этими словами капитан бодро выскочил из «хорьха».

Тотчас машину «фельджандармов» обступил десяток солдат в немецкой форме, с нарукавными нашивками с Андреевским крестом, без обязательного для вермахта орла над левым карманом. Савушкин, сделав вид, что не замечает злобных взглядов, прошивающих его насквозь – узрев на одном из власовцев офицерские погоны без звёздочек, с одним тонким красным просветом, сухо потребовал:

– Ihre papiere, dokumente, wehrpaß, soldbuch, bitte!

Власовский подпоручик криво ухмыльнулся и сплюнул под ноги Савушкину. Тотчас к капитану подскочил какой-то расхристанный солдат, вскинул винтовку и завизжал:

– Паперы цябе? Паперы!? Чорта табе лысага, а не паперы, сволач нямецкая! Досыць вы над нами здзеквалися, цяпер наша чарга! Здохнеш тут, як сабака! Кидай зброю! Пистоле вегешмиссен, падла! Застрэлю!

Подпоручик коротко бросил:

– Акаронка, заткнись! – и, так же нехорошо ухмыляясь, ответил Савушкину: – Нихт папир, герр гауптман. Ире пистоле, битте! – и протянул руку.

Савушкин осмотрелся. Власовцев вокруг них стояло не меньше дюжины, все они были вооружены, и держали оружие наготове. Белорусы, судя по этому Акаронке. Скорее всего, из тех полицаев, что ушли в прошлом году вместе с немцами. Таким терять нечего…. Капитан поставил «парабеллум» на предохранитель и медленно, глядя в глаза подпоручику, вложил его в кобуру. Власовский офицер хмыкнул, покачал головой и, кивнув на «хорьх» – промолвил:

– Ире зольдатен муссен ин дем ауто штейген, унд ваффен пассирен[23].

– Nein. Es ist unmöglich[24]. – Как можно более безразличным тоном произнёс Савушкин и добавил, изо всех сил коверкая русский: – Ви препятствовать движение наша дивизион. Ин фюнфцих минутн… через пятнадцать минута дорога должен бить чистый. Убрать ваши камионы! – Но по глазам подпоручика понял, что блеф не удался. Тот насмешливо посмотрел за спину Савушкина, приложил ладонь ко лбу, как бы озирая горизонт, и, разведя руками, сказал:

– Нет никакой дивизии, герр гауптман. Пусть ваши зольдаты выходят и сдают оружие. Тогда все останутся живы. – И добавил, на всякий случай: – Митен зи ваффен унд ауто, унд аллес вирд лебендиг блейбен[25]…. – После чего, оглянувшись к своим, скомандовал: – Оружие к бою! Если эти жандармы упрутся – по моей команде огонь! Нехрен, покомандовали! Мы им больше не холуи!

Савушкин понимал, что у него остались считанные секунды на принятие решения. Согласиться и сложить оружие? Настоящие фельджандармы, пожалуй, именно так и поступили бы… Не согласится и принять бой? Не вариант, их тут просто перебьют. А машину и оружие они найдут – если выберутся из этой передряги живыми. Значит, сдаём…

И только он набрал в грудь воздуха, чтобы отдать команду своим на разоружение – как внезапно услышал голос, который меньше всего предполагал услышать в этой ситуации. И этот голос иронично произнёс:

– Ernst, mein Junge! Was machst du hier?[26]

Глава восьмая

Где вьются в зелени овраги,

И в башнях грезят короли,

Там, в золотистой пряже Праги

Мы с явью бред переплели. …

– А как же Швейцария? Вы вроде как в Цюрихе должны были дождаться конца войны?

Барон иронично усмехнулся.

– Швейцария прекрасна, мой мальчик. И Цюрих всё так же богат и скучен. И я уже почти смирился с ролью швейцарского бюргера – но увы, человек предполагает, а Господь располагает… В один далеко не прекрасный мартовский день ко мне в дверь особняка на Альгьештрассе позвонили; молодой человек с полицейским значком предложил мне прогуляться до местного полицейского участка. Где довольно неприятный тип в штатском объявил мне, что, поскольку я служил в СС – Швейцарская конфедерация более не может смириться с моим пребыванием в её пределах. И предлагает мне на выбор – возвращение в Рейх или… – Тут барон фон Тильзе вновь иронично усмехнулся и продолжил: – Или отправку в лагерь для военнопленных во Франции. Что тоже не сулило мне ничего хорошего…

– Но вы здесь….

– Но я здесь. Потому что в наш, довольно неприятный, разговор вклинился неприметный человечек в сером плаще. Который на плохом немецком сказал, что у меня есть ещё один вариант…. – Барон вздохнул, покачал головой и продолжил: – Вы что-нибудь слышали о таком Управлении Стратегических служб?

Савушкин пожал плечами.

– Сразу и не скажу…

Барон махнул рукой.

– И не мучайте себя. Для вас это пока что не имеет значения. Пока не имеет… – Фон Тильзе едва заметно улыбнулся. – Управление Стратегических служб – это американская разведка. И она решила, что старый барон вполне может быть ей полезен. Ну а решив так – она привела в действие механизм швейцарского бюрократического аппарата. В итоге неприметный серый человечек сделал мне предложение, от которого я в тот момент не смог отказаться…

– Так вы сейчас американский агент? – Изумлённо спросил Савушкин.

– Увы, мой друг. Сражён вашей интуицией.

– И вы здесь…

– И я здесь в качестве связного между мистером Фрэнком Виснером и генералом Власовым, который завтра прибывает из Фюссена, это в Баварии, в Лазне Велиховке близ Яромержа, или в Йозефштадт, как его называют немцы, для переговоров с фельдмаршалом Шернером о судьбе РОА….

Изумлённый Савушкин ничего не смог сказать в ответ. Ничего себя дела творятся на этом свете… Барон, довольный произведённым впечатлением, продолжил:

– Ну а эти бандиты, которые хотели лишить вас оружия, припасов и автомобиля – головной дозор первой пехотной дивизии РОА. Которая неделю назад самовольно снялась с позиций на Одерском фронте и направляется в Линц. Собственно, именно благодаря им Власов и едет в Протекторат…

Савушкин, глянув на своих бойцов, терпеливо ожидающих его в «хорьхе», и на подполковника Трегубова, нервно курящего у заднего борта тягача – осторожно спросил:

– Густав, дружище, а вы не боитесь… вот это всё мне рассказывать?

Фон Тильзе улыбнулся.

– Ничего не бояться только дураки. Но в данном случае я обязан это вам рассказать, боюсь я это делать или нет. Американцы – ваши союзники, и будет правильно, если вы доложите своему командованию об их интригах за вашей спиной. Власов – предатель России, изменник Родине и присяге, и я очень надеюсь, что он кончит виселицей. Я очень рад, Эрнст, что судьба свела нас на окраине этого городишки…

Савушкин, спохватившись, спросил:

– Густав, а что вы сказали этим власовцам? По поводу меня и моих людей? Что они так быстро нас отпустили и мало что не кланялись на прощанье?

Барон пожал плечами.

– Первое, что взбрело в голову. Сказал, что вы мой шурин, муж моей двоюродной племянницы, и что вы должны покинуть этот город в целости и сохранности… Этого было достаточно. Эти мерзавцы не упустят возможности покуражится над слабым, но всегда поджимают хвост перед сильным. Помню по Варшаве… Ну а у меня на руках приказ их генерала Буняченко – всячески мне содействовать.

– И вы в этом Турнове…?

– И я вместе с этим сбродом жду здесь генерала Власова – они обеспечивают его безопасность, ну а я… Я здесь для того, чтобы предложить ему наше американское гостеприимство… – Последние слова барон произнёс с явным сарказмом.

– А почему тогда в штатском?

Барон хмыкнул.

– Судьба переменчива, мой мальчик. Если случится что – я всегда смогу выдать себя за гражданского, скажем, за русского эмигранта или вообще остарбайтера[27]. У меня и документы на этот случай есть…

– А Власов на чём будет ехать? – Савушкин постарался задать свой вопрос максимально безразлично, но получилось плохо. Это заметил и барон, который, покачав головой, проронил:

– Даже не думайте. – И, помолчав, добавил: – Эрнст, мой мальчик, у вас сейчас на руках и так крайне важная информация. Езжайте в Прагу, и попробуйте доложить её в Москву. Перехватить Власова вам не по силам… Да и ваш начальник, как я смотрю, жутко нервничает… – И барон кивнул в сторону Трегубова.

– А почему вы решили, что он мой начальник? – удивлённо спросил Савушкин.

– Ну, это очевидно. Ваши зольдатики смотрят на вас, как на командира, а этот фельдфебель – как на подчинённого. Глаза, мой мальчик, очень часто говорят гораздо больше, чем слова…. Впрочем, мы заболтались. Езжайте в Прагу, Эрнст!

– Карл. Сейчас я гауптман Шнейдеман, Карл Отто. – поправил его Савушкин.

– Не важно. Вы где планировали ночевать?

– В Мюнхенгреце.

– Ну вот и славно, туда и езжайте. Не испытывайте судьбу, мой мальчик…И вот ещё – что-то мне подсказывает, что мы ещё встретимся. Так что до встречи, герр гауптман Шнейдеман!

Уже стемнело, когда «хорьх» разведчиков добрался до Мюнхенгреца. Остановится решено было в каком-то дворце, по случаю военного времени, исполнявшего роль постоялого двора, столовой, воинской казармы и комендатуры.

Савушкину не без трудностей – пришлось расстаться с канистрой бензина и десятью банками консервированного шпика, что крайне расстроило Костенко, то бишь обер-фельдфебеля Циммермана – удалось договорится с комендантом дворца, сухопарым угрюмым обер-лейтенантом, на размещение группы в общежитии для чинов вермахта, которое располагалось в левом крыле замка. Капитан для себя отметил, что, как это ни удивительно, но административный аппарат Третьего рейха даже сейчас, накануне очевидного краха нацистского государства, продолжал исправно функционировать, как будто на дворе был не конец апреля сорок пятого, а как минимум май сорок третьего. Хорошо хоть, с коррупцией здесь оказалось всё в порядке, иначе, не имея на руках командировочных удостоверений, группе пришлось бы ночевать в их «хорьхе» …

– Володя, а что ты там в машине говорил про конгресс какой-то? – спросил Трегубов у лейтенанта после того, как группа, разместившись в трёх комнатах и плотно поужинав, разошлась на отдых.

Котёночкин, оторвавшись от чистки своего «вальтера», горячо ответил:

– Ну как же, товарищ подполковник! Известное событие, причем, как я думаю, именно в этом дворце! Правда, не то, чтобы конгресс – конференция, русского и австрийского императоров. Я точно не помню, что они там нарешали, но что-то про турецко-египетские дела и про Польшу.

– Так Польши вроде как не было? – Удивился Трегубов.

– Ну да, не было, они договорились друг друга поддерживать против польских вольнодумцев и выдавать друг другу революционеров. Ну и подтвердили особый статус Кракова – он вроде как был автономным городом, ни нашим, ни вашим. Вроде так… Да, и ещё. В восемьсот шестьдесят шестом году в окрестностях города произошла битва между пруссаками и австрийцами.

– И кто победил? – спросил Савушкин, внимательно слушавший разговор. Эрудиция его лейтенанта ему решительно нравилась, он даже испытывал определенную гордость от того, что Котёночкин даёт пояснения начальнику их отдела. Знай наших! Но тут лейтенант малость сплоховал. Почесав затылок, он ответил:

– Не помню, если честно, товарищ подполковник. Но ту войну выиграли пруссаки.

Трегубов улыбнулся.

– Зато эту проиграли. Хотя они теперь против нас вместе – и пруссаки, и австрияки… Но это им не помогло…. Лёш, – обратился он к Савушкину: – Надо бы узнать, что там в мире творится, кликни радиста, через десять минут, – подполковник глянул на часы, – Итоговая сводка Совинформбюро.

Савушкин молча кивнул и вскоре вернулся вместе с Чепрагой, тащившим рюкзак с рацией, и остальными разведчиками, успевшими снять амуницию и сапоги и поэтому выглядевшими как-то непривычно по-домашнему. Чепрага деловито включил рацию, настроил волну и, удобно усевшись на роскошный кожаный диван, принялся ждать сводку, остальные члены группы расселись вокруг. Вскоре из динамика раздался приглушённый голос Левитана:

– Войска Второго Белорусского фронта форсировали восточный и западный Одер южнее Штеттина, прорвали сильно укреплённую оборону немцев на западном берегу Одера и продвинулись вперёд на тридцать километров. В ходе боёв войска фронта овладели главным городом Померании и крупным морским портом Штеттин, а также заняли города Гартц, Пенкун, Назеков, Шведт. крупные населённые пункты Штевен, Швенненц, Глазов, Багемюль, Фридефельд, Грюнц, Вартин, Блюмберг, Штендлль, Фирраден и форсировали канал Рандов.

Войска Первого Белорусского фронта продолжали вести упорные уличные бои в Берлине и овладели городскими районами Гартенштадт, Сименсштадт и в восточной части города заняли Гёрлицкий вокзал. Северо-восточнее Берлина войска фронта заняли крупные населённые пункты Финов, Финовфюрт, Мариенвердер. Западнее и юго-западнее Франкфурта-на-Одере войска фронта с боями заняли города… – И дальше пошло перечисление немецких населенных пунктов и захваченных трофеев. Савушкин поднялся с дивана, подошёл к двери и, осторожно приоткрыв – проверил, не подслушивает ли их кто. Коридор был пуст. Капитан удовлетворённо вернулся к рации – из которой всё тот же голос Левитана продолжал торжественно и внушительно вещать:

– Войска Первого Украинского фронта продолжали вести уличные бои в юго-западной части Берлина и заняли городской район Далем. На западном берегу реки Эльбы войска фронта заняли города Торгау и Стрела. В районе Бауцена войска фронта продолжали отбивать контратаки крупных сил пехоты и танков противника. В боях за двадцать пятое апреля войска фронта взяли в плен тысячу пятьсот немецких солдат и офицеров и захватили двести тридцать восемь танков и самоходных орудий и двести тридцать шесть полевых орудий.

Трегубов покачал головой.

– Какого рожна они продолжают сопротивляться? Мы в Берлине и уже за Эльбой!

Котёночкин, оторвавшись от динамика, укоризненно промолвил:

– Товарищ подполковник, ещё не всё, ещё про Второй Украинский!

Трегубов улыбнулся.

– Молчу, молчу!

Левитан между тем продолжал вещать:

– Войска Второго Украинского фронта, продолжая наступление, двадцать шестого апреля апреля в результате умелого обходного манёвра и атаки с фронта овладели крупным промышленным центром Чехословакии городом Брно (Брюнн) – важным узлом дорог и мощным опорным пунктом обороны немцев, а также с боями заняли на территории Чехословакии более тридцати населённых пунктов, в том числе Велешовице, Езера, Мокра, Маломержице, Обржаны, Когоутовице, Жебетин.

На других участках фронта – бои местного значения и поиски разведчиков.

Савушкин, услышав последнюю фразу, скомандовал:

– Андрей, дроби приём! – Радист тут же щёлкнул тумблером, голос Левитана затих. Разведчики помолчали. Тишину прервал Трегубов:

– Ну что, все слышали? Первый Белорусский и Первый Украинский занимают берлинские кварталы один за одним. Берлинские, мать их! Второй Белорусский занимает Северную Германию! – От волнения подполковник расстегнул ворот своего мундира, сокрушённо покачал головой: – Эх, сколько бы я отдал, чтобы это услышали наши ребята – те, что не дожили до этого дня! Мы в Берлине, гори он огнём!

Савушкин осторожно промолвил:

– Мы это знаем. Вопрос в другом, знают ли об этом здешние немцы и особенно чехи? От этого очень много зависит… В том числе наша задача.

Трегубов усмехнулся.

– Думаю, знают. Радио тут до войны почти у всех было, чехи – народ зажиточный… а пломбы, что немцы на верньеры повесили в сорок первом – проверять нынче некому. Пломбу сорвал, верньер крутнул – и весь эфир твой. И Москва, и Лондон, и радио Кошице… Знают! – Решительно бросил он. Помолчав, продолжил, уже куда менее эмоционально: – Ладно, это всё лирика. Война кончается, но приказ остаётся приказом, и группе надлежит его выполнить. Поэтому думаем не о том, что война вот-вот кончится – а о завтрашнем дне. Напоминаю личному составу, что завтра утром мы будем в Праге. Всем бойцам быть настороже, не расслабляться, хоть возможностей там будет много. Прага практически не подвергалась бомбардировкам, пиво – на каждом углу, рестораны и прочие места увеселения работают… Но мы туда едем не за этим. На Белеградской мы должны быть до восьми утра – пока мой знакомый не ушёл на работу. Если он, конечно, ещё там… Володя, – обратился он к лейтенанту, – глянь по карте, как нам добраться до этой Белеградской. Ориентиры – отель «Беранек», Тылово наместье, то есть площадь. Остальным – отбой, встать нужно будет затемно!

Но затемно им выехать не удалось – покинув дворец в начале шестого утра, разведчики уже на выезде из Мюнхенгреца столкнулись с перекрывшими выезд на перекресток дорог броневиками, судя по тактическим номерам – принадлежащими дивизии Буняченко. За преградившими путь «хорьху» разведчиков «панарами»[28], за которыми виднелся «опель капитан» и пара мотоциклов – тянулась бесконечная колонна тяжелогружённых грузовиков самых разных марок, которые медленно ползли на юго-запад, к Праге.

– Власовцы. Бегут к американцам. – Вполголоса произнёс Савушкин. И, глянув на шоссе – повернулся к Некрасову, сидевшему за рулём: – Витя, давай назад, поедем через Мельник. Это километров на тридцать больше, но зато с этой публикой, – и он кивнул на шоссе, – мы до самой Праги не пересечёмся. Нам с ними не по пути…

Дорога по просёлкам заняла у них почти два часа времени, дважды Некрасов, заслышав приближающийся рокот авиационных моторов, от греха подальше загонял «хорьх» в придорожные кусты – и к пражским предместьям они добрались уже засветло. Впрочем, вид на тихий, мирный, чертовски красивый город настолько поразил разведчиков – что, остановившись у какого-то, судя по всему, загородного дворца, они несколько минут молча, затаив дыхание, смотрели на открывшуюся перед ними панораму чешской столицы. Обычно немногословный Некрасов, покачав головой, первым прервал молчание и проронил:

– Красота какая… Как будто тут война уже закончилась….

– Или ещё не начиналась. – Ответил Костенко.

Глава девятая

История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса…

– Восстание? Да нахрена!?!?!

Иржи, угрюмо глядя в сторону, буркнул:

– Надо. Ест решение Ческого национального совета.

– Иржи, ну ты ведь старый солдат, в ту войну хлебнул лиха… Ты же понимаешь, что может случиться с Прагой, если немцы воспримут вашу выходку всерьез? Мы были в Варшаве в августе прошлого года – немцы её мало что с кирпичной пылью не смешали…. Ты этого хочешь?

Иржи тяжело вздохнул.

– Я не хочу. И пражаны не хочат… хотят? Не хотят. Но ето политика. Болшая политика. Бенешу надо занят свой пост… должност? Показать споенцам… союзникам… што Прага его приказ слушает.

Савушкин лишь развёл руками.

– Ну тогда я вообще ничего не понимаю… – Помолчав, продолжил вполголоса, тщательно подбирая слова и артикулируя речь, чтобы чех понимал всё сказанное: – Иржи, вся Чехия набита германскими гарнизонами под завязку, что ни городок – то немецкая часть. Да, в Праге настоящих войск почти нет, всё, что здесь понапихано – это всякие тыловые и вспомогательные подразделения, склады, госпитали – как мы уже убедились, их тут просто масса – учебные и запасные части…. Реальных войск нет, в основном всякий ландвер – но его много, и все его солдаты вооружены. И их многие десятки тысяч, не считая войск на фронте. Как пражане собираются сражаться с этими немцами? Чем? У поляков была Армия Крайова, какое-никакое, а всё же войско. У словаков армия – настоящая, с пушками и танками, даже с самолётами. Как вы думаете воевать?

Чех пожал плечами.

– Ест полиция ческа, ест жандары, ест войско – невеличко, але….

Савушкин с изумлением произнёс:

– Войско? Армия?

– Так, невеличко. Било двенасти батальонов[29]. Охрана Градчан, мостов, всяко официално место… В Праге, Градце-Краловым и Брно. В Праге било чтере батальона. Тисача три сто солдатув. Тераз едны. Пят сот солдат.

Савушкин кивнул.

– Предположим. Всё вместе – полиция, жандармерия, армия эта ваша опереточная из одного батальона, таможня – это, на круг, на всю Прагу пять тысяч штыков. И не факт, что все они сделаются повстанцами – многие просто спрячутся дома, чтобы переждать заваруху. Итого в лучшем случае у вас будет полторы – две тысячи бойцов. Прага – миллионный город, в котором гражданских немцев мало что не половина населения…. Выступление этих полутора тысяч немцы всерьез даже не воспримут! Просто разгонят выстрелами в воздух, и вся недолга…

Чех хитро улыбнулся.

– Ест една едностка войскова… Они могут нам допомогать.

– Какая едностка? Бригада, дивизия?

– Дивизия.

Савушкин оживился.

– О, это уже теплее…. Что за дивизия?

– Власова.

В гостиной мгновенно повисла тяжёлая гнетущая тишина. Разведчики, доселе вяло прислушивавшиеся к разговору их командира с хозяином квартиры – мгновенно напряглись, взгляды бойцов посуровели. Савушкин, глянув на своих хлопцев, покачал головой.

– Иржи, ты думай, что говоришь…Сегодня мы Берлин взяли, вместе с его гарнизоном, Гитлер, Геббельс и новый начальник Генштаба, Володя, как его?…

– Генерал Креббс, – подсказал лейтенант.

– И этот Креббс покончили с собой – во всяком случае, так сказал заместитель Гиммлера доктор Фриче… За один день мы в плен двести тысяч немцев взяли! Ты понимаешь, что это значит?

Иржи кивнул.

– Так, розумею. Вы побеждили немцев.

– Мы их победили. А вы их холуёв, которые, кстати, уже далеко за Прагой – на помощь решили позвать?

Иржи развёл руками.

– Я ниц не решал. Я простой солдат чески. Старий…. Я просто ето слушал в комендатура «Бартош». Там говорят што немцы боятся ету едностку. Она собетстви… самоволно идёт на юх. На Линц. Вчера в Лоуни стреляла в немцы.

Тут в разговор Савушкина с паном Штроугалом вмешался Котёночкин.

– Товарищ капитан, можно вас на пару слов? Извините, Иржи… – Чех только махнул рукой, де, делайте, что считаете нужным. Капитан со своим заместителем вышли на кухню.

– Ну? Какая светлая мысль тебя посетила, Володя? – Иронично спросил Савушкин.

– А вы зря, между прочим, иронизируете, товарищ капитан. Нам до решения чехов дела нет, это их политические игры, но вот то, что они дивизию Буняченко хотят призвать на помощь своему восстанию – это нам в плюс.

– В чём? – Изумлённо произнёс капитан.

– Мы тут уже шесть дней хоронимся, каждый день нам Центр радирует – сидите смирно и не высовывайтесь, надо будет – мы вам свистнем. То же самое СМЕРШ Первого Украинского ретранслирует. Так?

– Ну.

– То есть мы сейчас – засада. Капкан. На крупную дичь.

Савушкин покачал головой.

– Погоди. И ты думаешь?

– А тут и думать нечего! У Власова сейчас земля под ногами горит, ему каждый встречный патруль – любой, наш, немецкий, американский – арестом и расстрелом мерещится. Я уверен, что он сейчас вместе со своей дивизией гужуется, шага в сторону не сделает. Вы ж видели, что сейчас в Чехии творится…

Савушкин кивнул.

– Да уж, насмотрелся….

– Только в массе своих войск он может себя чувствовать относительно спокойно. И если чехи призовут эту дивизию на помощь восстанию – хошь не хошь, а он поедет вместе с ней. Сюда, в Прагу.

Савушкин удивлённо покачал головой.

– А я как-то об этом и не подумал… Зря я предрекал, что не быть тебе генералом – глядишь, и дорастёшь до штанов с лампасами….

Котёночкин улыбнулся и махнул рукой.

– Война кончилась уже, а после войны генералом быть уже не интересно….

– Пока немцы в Праге – не кончилась. С Праги она началась, здесь должна и завершится. По крайней мере, это будет справедливо, к тому же символично… Ты ведь помнишь, как это всё начиналось? Отсюда эта дрянь расползлась по континенту, а потом и по всему миру. И к нам нагрянула…. Здесь её начало – значит, здесь у неё должен быть и конец! – помолчав, спросил: – Помнишь, как немцы захватили Чехословакию?

Котёночкин вздохнул.

– Я в школу ещё ходил, десятый класс заканчивал – когда в марте тридцать девятого это произошло…

– А в мае сорок пятого здесь надо поставить точку! – Помолчав и вздохнув, добавил: – Ладно. Доложим в Центр эту новость, и будем дальше в засаде этой сидеть…. Кто сейчас на часах?

– Некрасов. Да, ещё, товарищ капитан….

– Ну? – нетерпеливо бросил Савушкин.

– Костенко доложил. Какие-то мальцы в ту мастерскую, где мы нашего «хорьха» спрятали, сегодня на рассвете пытались залезть. Он их шуганул, понятное дело, но, похоже, мальцы наш тягач срисовали….

– А детишки чьи – чешские, немецкие?

Котёночкин развёл руками.

– А кто там их разберёт? Дети – это дети, на них не написано….

Савушкин вздохнул.

– А потом они вырастают, становятся чехами или немцами и начинают делить людей на своих и чужих…Со всеми вытекающими – в виде войн и прочих неприятностей. – Помолчав, добавил: – Спустись вниз, вместе с Витей брезентом «хорьх» укроете, я видел, там в углу какой-то свёрнутый навес лежит. Поздновато спохватились, конечно, но лучше поздно, чем никогда….

Внезапно в дверь квартиры Иржи, в которой отаборились разведчики, постучали. Сначала трижды – робко и несмело, через несколько секунд – удары повторились уже более уверенно. И из-за двери раздался тревожный детский голосок:

– Herren Gendarme! Sind sie hier?[30]

Савушкин молча поднял руку и сделал три шага к двери – стараясь ступать как можно тише. Всё тот же испуганный детский голосок вновь произнёс:

– Herren Gendarme! Hilf uns! Wir sind Deutsche, sie fahren uns aus dem Haus![31]

Капитан, оглянувшись – все его бойцы уже заняли позиции, взяв оружие на изготовку – осторожно провернул ключ в замке и открыл дверь. За которой обнаружился маленький, лет семи-восьми отроду, мальчик, из всех сил сдерживавшийся, чтобы не разревется. Савушкин выдохнул и, махнув рукой, предложил пацану войти. Тот, хлюпая носом и размазывая слёзы по щекам – испуганно оглядываясь, вошёл.

– Was ist passiert?[32]

В ответ мальчишка, задыхаясь от волнения, всхлипывая и постоянно беспомощно озираясь на лестницу – поведал, что их семью, то бишь его маму и трёх его старших сестёр, полиция выселяет из их квартиры, как и всех остальных немцев.

– Deutsche? – не поверив своим ушам, переспросил капитан.

Мальчишка, беспомощно разведя руками, подтвердил.

– Ja, Deutsche. Nur Deutsche….[33]

– Deutsche Polizei? – на всякий случай уточнил Савушкин.

– Nein, tschechisch[34].

Вот это поворот, изумлённо подумал капитан. Чехи выселяют немцев – а не рано ли они себя хозяевами Праги почувствовали? Здесь ещё Рейх, его Протекторат, и войск немецких в этом протекторате – не меньше миллиона штыков. Поспешили ребятишки…. Савушкин, осмотрев своих – все трое, опустив оружие, сгрудились в коридоре и жадно вслушивались в диалог их командира с немецким пацаном – произнёс вполголоса:

– Котёночкин, старшина – живо собирайтесь и со мной. Чешская полиция с какого-то перепугу взялась немцев выселять из их домов, надо разобраться… – И уже радисту: – Андрей, ты остаёшься здесь, на связи, ждёшь нас. – Повернувшись к мальчишке, спросил:

– Wie weit ist deine Wohnung?

– In einem benachbarten Haus durch die Gasse[35].

Савушкин кивнул, вложил свой «парабеллум» в кобуру и, взяв мальца за руку – вышел из квартиры, вслед за ним двинулись лейтенант и Костенко, на ходу застёгивая ремни амуниции и поправляя обмундирование.

Идти и вправду оказалось недалеко – к тому же место действия безошибочно выдавал многоголосый женский крик, плач детей и повелительные мужские команды. Савушкин, дойдя до угла дома и жестом велев мальчишке остаться на месте – кивнул своим.

– Пошли разбираться. Мы фельджандармы, для местных полицаев мы не власть, но, похоже, это сейчас не важно.

Костенко, нерешительно стащив с плеча автомат – спросил:

– А може ну його к бису, товарищ капитан? То не наше дило…

Савушкин кивнул.

– Не наше. Но мы по легенде фельджандармы, легенду надо подкрепить. Как бы ни хотелось плюнуть на этих немцев и их беды и напасти… Вперёд! – и с этими словами, достав из кобуры «парабеллум», решительно повернул за угол; за ним двинулись лейтенант со старшиной с оружием наизготовку.

Картина, представшая их глазам, изумила разведчиков – у среднего подъезда пятиэтажного «доходного», как их называли до революции в Ленинграде, дома, с эркерами и лепниной, украшающей чердачные окна, кричала, плакала и размахивала руками толпа человек из сорока, состоящая из женщин, детей и пары-тройки стариков. Судя по крикам – это были немки. Особь от них, у самых дверей, стояло трое чешских полицейских, держащих в руках карабины. Четвертый полицейский, судя по всему, старший – размахивая руками, норовил перекричать толпу, что-то пытаясь зачитать по бумажке, трепыхающейся в его руках. Получалось у него это, судя по поведению толпы, плохо, к тому же, завидев трех немецких жандармов – он бросил это дело и живо отступил к своим – которые в растерянности опустили карабины и смотрели на приближающихся немцев с настороженностью, смешанную со страхом.

Савушкин про себя удовлетворённо хмыкнул – пока ещё чехи их боятся. Это есть гут. Решительно подойдя к полицаям, он грубо и по максимуму надменно спросил:

– Was ist los hier?[36]

К нему тотчас же подбежала немка лет пятидесяти, судя по всему, старшая по подъезду – и затараторила, как пулемёт, время от времени указывая то на чешских полицейских, то на дом, то на своих товарок, которые согласно кивали её словам. С трудом, но Савушкин понял, что эти чехи заявились к ним утром, обошли все квартиры, и всем немцам – а жило их здесь семей тридцать, почитай, половина дома – приказали в течении трех часов очистить помещения, взяв с собой только самые нужные вещи, и пешком уходить в сторону Кличан и далее на Литомержице и Дрезден. Де, решением чешского народа немцы из Праги выселяются поголовно, и никаких исключений не будет. Мужья немок – а жили здесь семьи железнодорожных служащих – были или на работе, или призваны в армию, из мужчин имелось лишь трое совсем уж ветхих дедов, негодных даже для фольксштурма – которые, понятное дело, ничего сделать с этим беззаконием не могли. Однако, с отвращением подумал Савушкин, нашли полицаи, над кем покуражиться….

Чем дольше капитан слушал сбивчивый нервный рассказ фрау Штайнмайер – как представилась тётка – тем больше ему хотелось надавать по морде этим чешским полицаям. Уроды, способные только с женщинами воевать! Что ж вы, суки, шесть лет под немцем выслуживались, пайки получали, карьеру делали – а теперь борцами с немцами решили стать? И с какими немцами – с женщинами, детьми и стариками? С безоружными?

С трудом справившись с закипающей яростью, Савушкин, презрительно глянув на полицаев – коротко бросил:

– Waffe zur Erde! – И добавил брезгливо: – Und ging von hier aus![37]

Полицейские с явным облегчением – слава Богу, что не убили! – аккуратно сложили свои карабины под стену и бочком, как можно более деликатно, покинули место происшествия – напутствуемые торжествующими криками немок.

Савушкина за обшлаг кителя взял лейтенант. Тихо, чтобы его не услышали немки – он произнёс:

– Товарищ капитан, но ведь их всё равно выгонят….

Савушкин кивнул.

– Скорее всего. Но нас это уже не будет касаться. – Повернувшись к немкам, капитан громко произнёс:

– Damen! Nach Hause gehen! Hier ist immer noch Deutschland![38] – и добавил тихо, так, чтобы никто из радостных немок этого не услышал: – Ещё пару дней, от силы….

Костенко сбегал за угол дома, привёл мальчонку, который был их проводником, вручил киндера его мамаше, миловидной дамочке лет тридцати, осыпавшей его за это десятком жарких поцелуев – и, с трудом избавившись от благодарных объятий немочки – спросил у Савушкина, наклонившись мало что не к уху командира:

– Товарищ капитан, як бы нам всему району не пришлось помогать…. Бо эти полицаи явно не по своей воле цэ зробылы…. Треба сегодня ж менять место дислокации. Бо у Иржи мы вже спалились…

Савушкин кивнул.

– Треба. Вопрос – куда? Мы в центре Праги, а не в словацких горах, тут спрятаться будет помудрёней, чем в Татрах…

Глава десятая

Как поменять шило на мыло в условиях, максимально приближенных к максимальным…

Иржи лишь пожал плечами.

– Не знам. Да и для чего? Цивильны немцы знают, что тут живут военны немцы…. Что тут страшно?

Савушкин, собравшийся было объяснить чеху, в чём кроется проблема – вдруг поймал себя на мысли, что Иржи, пожалуй, прав. Третье мая, радио аж распирает от победных маршей со всех сторон. Наши в Восточной Пруссии загнали последние немецкие войска на самый берег Балтийского моря и там добивают их остатки. Первый Белорусский в районе Виттенберга на Эльбе соединился с американцами, Второй Белорусский – с англичанами у Висмара и Шверина, Первый Украинский прёт на Дрезден, остальные Украинские фронты продвигаются по Моравии и Австрии. На Тихоокеанском фронте англичане взяли столицуу Бирмы, в Германии – Гамбург, новозеландцы вошли в Триест, правда, уже занятый партизанами Тито. Всё, рассыпался Третий рейх, как трухлявый пень, вместе со своими союзниками… И немецкий гарнизон Праги тоже всё это слышит и всё понимает. Вряд ли немецкие военные власти будут тревожиться от того, что какие-то фельджандармы, презрев должностные инструкции и служебные обязанности, свинтили с фронта и сховались среди гражданского населения Праги. Дело житейское, люди – человеки, все жить хотят…Тут таких, как они – наверняка вагон и маленькая тележка.

Ну а если посмотреть с другой стороны? Иржи уверен, что вот-вот или Чешский национальный совет, или комендатура «Бартош» – кто-то из них точно – да объявит о начале восстания, хотя ни те, ни другие его не готовят. Восстания никому в принципе не нужного, если исходить из военной обстановки на данный момент. Это, как говорит Иржи, чистая политика, и он, Савушкин, полностью с ним согласен. Кто своё знамя на башнях пражского Града установит – тот козырей из колоды и хапнет – при послевоенной сдаче карт. Да что там козырей, тот банк в свои руки возьмёт!. Ну, то есть все эти деятели, пугающие друг друга восстанием, так думают – и, соответственно, готовятся. Эмиссары генерала Кутлвашра, шефа «Бартоша», второй день ездят в Козоеды – договариваются с власовцами об их участии в восстании. Коммунисты из Чешского национального совета готовят к выступлению рабочих пражских заводов. И те, и другие надеются на помощь извне – «Бартош» на американцев, коммунисты – на наших – потому как ни оружия, ни обученных бойцов, ни средств связи, ни запасов амуниции, ни транспорта ни у тех, ни у других нет. Но их группе от этого не легче – в любом случае, о том, что в доме по Белеградской окопались немецкие фельджандармы – повстанцам донесут после первых же выстрелов восстания. С очевидным результатом… Нет, как бы ни не хотелось – а менять дислокацию надо.

После долгой паузы Савушкин произнёс:

– Иржи, а всё же – мы можем куда-то перебраться? Дня на три-четыре, пока тут вся эта ваша оперетка будет идти?

Чех подумал и кивнул.

– Можно. У меня ест ключи од сутерен… од подвал… Там жил вратны… як то по-руску… Дворяник?

– Дворник. – Подсказал Савушкин.

– Так, дворник. Зъехал в Блатну. Никого нет. Там можно ждат.

– Ну вот и славно, тогда мы ночью перебазируемся. А пока обойдём ваш район, осмотримся. Немецкие военные власти здесь есть какие-нибудь поблизости?

Иржи с сомнением покачал головой.

– Так, на Тыловом наместе ест комендатур. Бивши отель «Беранек». Але немцы не выходят. Ждут конец война…

Савушкин кивнул. Логично, тут ничего не скажешь. Берлин пал, фюрер дал дуба – что уж тут суетится и рвение к службе изображать….

Через пару минут Савушкин, Котёночкин и Некрасов вышли за ворота и по Белеградской направились на юг, к отелю «Беранек» – как поведал Иржи, с марта тридцать девятого служащего немцам в качестве помещения для районной комендатуры. И то, что они увидели на пражских улицах – если и не повергло их в шок, то заставило серьезно задуматься.

Никакой войной в Праге даже и не пахло. Город жил обычной жизнью, по тротуарам сновали дамы с корзинками, на трамвайных остановках толпились рабочие-путейцы в своих замасленных робах, клерки в плащах, мягких шляпах и галстуках, гомонящие детишки – Савушкина, как обычно, поразило неимоверное количество молодых мужчин в штатском, беззаботно пересекающих площадь во всевозможных направлениях. Да, Иржи прав – немцев в форме почти нет, только за площадью, на углу Белеградской и Румунской, мелькнула пара серых мундиров – и мгновенно пропала, утонув в разномастной штатской толпе.

Машин встречалось немного, но зато велосипедистов… Савушкин пожалел, что в Мельнике не разрешил Костенко погрузить в их «хорьх» полдюжины немецких армейских «бреннаборов», бесхозно, по мнению старшины, оставленных у дверей пивной. Сейчас бы они им не помешали…

Картину движения транспорта дополняли трамваи, с какими-то сугубо мирными звонками снующие по Белеградской. На каждом углу глаз Савушкина отмечал пекарни, кондитерские, кафе, продуктовые лавочки – мда-а-а, Чехия реально пересидела всю войну в относительном благополучии, не зная ни разрушений, ни голода. Совсем мирный город Прага – в скверах гуляют мамы с колясками, по вечерам, небось дают представления театры, работает, судя по афишам, кинематограф … Так, ну-ка погоди-ка…

Савушкин остановился у афишной тумбы и повернувшись к лейтенанту, вполголоса произнёс:

– Володя, объясни-ка мне, что тут написано….

Котёночкин прочёл объявление, почесал затылок и неуверенно промолвил:

– Чёрт его знает, товарищ капитан… Футбол, похоже, сегодня. Игра пражских команд – «Прага-Либень» и «Виктория-Жижков». И ещё какие-то матчи…

Савушкин тяжело вздохнул.

– Футбол. Они тут в футбол играют… – Помолчав, бросил: – Пошли. Нам пока не до футбола.

Впрочем, нельзя сказать, что Прага выглядела совсем уж мирным городом – капитан чувствовал напряжение, которое всё же царило в воздухе. Встречные пражане косились на Савушкина и его людей с явной антипатией, в глазах некоторых горожан капитан явственно прочёл глухую ненависть. Да-а-а, не любят немцев в Праге…

СТОП! Не может быть! Савушкин, внимательно всмотревшись ещё раз вперёд, дёрнул лейтенант за обшлаг мундира.

– Володя, ты видишь то же, что и я?

– Где, товарищ капитан?

– Над входом в комендатуру. Внимательно глянь, може, я уже ослеп…

Котёночкин всмотрелся, ахнул и, изумлённо глядя на командира – произнёс:

– Чешский флаг!

– Точно чешский? Не протектората? – Недоверчиво переспросил Савушкин.

– Нет. Точно не протектората. Там три полосы вдоль, белая, красная и синяя, а это прежний флаг Чехословакии, синий треугольник у флагштока и две полосы вдоль – красная и белая….

– А рядом?

– А рядом, как и должно быть – паук в белом кругу в центре чёрного креста на красном поле. Флаг Третьего рейха.

– Ты что-нибудь понимаешь?

Лейтенант пожал плечами.

– Наверное, немцы готовятся к концу своего рейха.

Савушкин покачал головой.

– Или что-то уже конкретно знают…. Ладно, зайдём в комендатуру, может, талоны на продукты сможем отоварить. Они у нас, слава Богу, безличные.

Но первая попытка разжиться продовольствием с треском провалилась – испуганно-настороженный часовой в дверях комендатуры начисто отмел все попытки разведчиков проникнуть внутрь. Не помогли ни документы, ни талоны, ни даже бумажка в пятьдесят марок – часовой при её виде лишь саркастически ухмыльнулся. Стоящий за спинами отцов-командиров и иронично наблюдающий за их попытками проникнуть внутрь старшина, убедившись, что все попытки Савушкина пробраться в комендатуру завершились крахом – деликатно подвинул капитана и, шепнув ему «Постоить в сторонке, товарищ капитан!» – взял за локоток часового и что-то ему протянул. Тот хмыкнул, взял предложенное старшиной, сунул это в карман и открыл турникет. Костенко, тут же проникнув на охраняемую территорию, призывно махнул Савушкину и Котёночкину и скрылся в глубине большого мрачного холла, с забитыми тяжёлыми фанерными листами огромными, во всю высоту этажа, стёклами.

Савушкин и его лейтенант живо шмыгнули вслед за старшиной. Отойдя от часового метров на пять, капитан спросил вполголоса:

– Олег, что ты ему дал?

– Пятьсот крон. – Просто ответил Костенко.

– Каких пятьсот крон? – Не понял Савушкин.

– Звычайных. Бумажку з якимсь хлопцем.

– А где ты её взял?

Костенко пожал плечами.

– У немок зменяв. На пятьдесят марок. Та у меня ще богато цей бумаги…

Савушкин почесал затылок.

– Да, моя ошибка. Надо было самому подумать об обмене…

Костенко покровительственно улыбнулся.

– А старшина зачем? Я подумав – мы в Чехии, чи як його, протекторате. Тут свои гроши. У нас богато марок нимецких – якие не согони-завтра отменят, бо Германия кончилась. Ну и решил зменять….

– И сколько у тебя крон?

Костенко тяжело вздохнул и нехотя ответил:

– Пьять тысяч ще е….

Савушкин кивнул.

– Хорошо. Если не получится отоварить талоны на продукты – купим еды за деньги.

Впрочем, талоны им все же удалось всучить какому-то до смерти уставшему интенданту – согласившемуся, после долгого торга, принять их из расчета один к двум, то есть за талон на десять банок гуляша – пять банок оного в натуральном виде. Савушкин сначала хотел было воспротивиться столь явному грабежу – но, посмотрев на лица своих спутников, вынужден был согласиться.

Когда они втроём, нагруженные мешками с консервами, вышли наружу – то Костенко укоризненно произнёс:

– А я доси думав, що цэ я – хохол…. У вас жидов в родне нема, товарищ капитан?

Савушкин улыбнулся.

– Вроде нет. – И уже серьезно: – Олег, ты деньги прибереги. Бес его знает, сколько нам здесь сидеть…

– Есть приберечь, товарищ капитан!

Вернулись они в квартиру Иржи уже в сумерках, когда на пражских улицах зажглись фонари, немало изумив этим разведчиков. Котёночкин, вздохнув, по этому поводу произнёс:

– Я последний раз городские фонари помню в Кыштыме, на формировке, в апреле сорок третьего. И то там десяток их всего было… А тут – смотри-ка, вся улица в огнях…Их что, не бомбят?

Иржи, услышав эти слова, вышел из кухни и промолвил:

– Бомбили. Двакрат. В унору и брезню… как то в руштине… Фебруар и март. Очень много згинуло люди. Америцки летадла[39]….

Котёночкин вздохнул.

– Два раза за всю войну – это всё равно что ни разу….

Иржи нахмурился.

– То Прага. Тут една бомба – десивы зничени… страшны разрухи.

Савушкин решил прекратить бессмысленную дискуссию. Что было – то было, а сейчас им надо отсюда исчезнуть – и он произнёс преувеличенно бодро:

– Отставить споры! Живо собираемся и спускаемся в подвал. Двигаемся тихо, никто не должен знать, что мы уходим под землю Всем всё ясно?

Сборы были недолгими – основное имущество группы хранилось в «хорьхе», так что с собой они захватили лишь вещмешки с нехитрым солдатским скарбом, остатки несъёденных консервов и оружие и патроны.

Осторожно, стараясь не греметь оружием и амуницией и переложив консервы в мешках газетами, которых у Иржи оказалось целая кипа – разведчики спустились к дверям в полуподвал, где, по словам их хозяина, ранее обитал дворник, в конце марта уехавший на Пасху к родным в Писек и сдавший ключи от своей каморке Иржи, как старшему по подъезду.

Подвал, к радости разведчиков, оказался не таким уж и подвалом – имелся хороший деревянный пол, кое-какая меблишка, и даже окошки – узенькие, подслеповатые, у самой земли, но всё же… К тому же из них отлично видна была мастерская сапожника, в котором был спрятан их «хорьх», и ворота на улицу. В общем, не отель «Беранек», но место для ночлега годное.

Закончив размещение, Савушкин поглядел на часы. Однако, время сеанса связи! Повернувшись к Чепраге, он спросил:

– Андрей, твоя шарманка здесь будет работать?

Радист почесал затылок.

– На приём – думаю, да, а вот на передачу…. Надо будет антенну вывести на улицу и закинуть хотя б на второй этаж. А лучше на третий.

Савушкин кивнул.

– Закинем. Утром. Сейчас нам всё равно передавать нечего…. Включай на приём.

Чепрага включил радио, настроил Москву. Разведчики, сгрудившись у стола, прослушали вечернюю сводку – после которой радист на пару с лейтенантом прошерстили эфир в поисках немецких радиостанций. К их немалому изумлению, активно вещало только Радио Праги; все остальные немецкие радиостанции молчали, как будто воды в рот набрали. Котёночкин, сняв наушники, улыбнулся каким-то своим мыслям.

– Ну? Чего хихикаешь? – Нетерпеливо спросил Савушкин.

– Да вот подумалось только что – а ведь Рейх сегодня только здесь. в Чехии, и остался. Союзники заняли западную Германию по Эльбу, мы – всю восточную, вместе с Берлином. И сейчас Германская империя – это протектора Богемии и Моравии! Нету больше земли у немцев!

Капитан хотел было что-то возразить – но, подумав, кивнул.

– А ты прав, Володя. Всё, кончился Третий рейх, и злая ирония истории именно в этом – что свои последние часы он доживает на славянской земле, шесть лет назад по праву сильного вырванной из рук чехов. За всё в этой жизни надо платить….

Тут их разговор прервал какой-то шум снаружи. Не сговариваясь, разведчики кинулись к окнам.

Происходящее во дворе их несколько озадачило. При свете фонарей и нескольких факелов дюжина штатских, приставив к стене пару стремянок, решительно сдирала какую-то вывеску с фасада дома, причём происходило это под бурные радостные клики из окружающей место действия темноты. Савушкин пожал плечами.

– Ничего не понимаю. Если вывеску решили снять – то почему ночью? И чего народ торжествует? Это ведь просто местная пивная? Сухой закон хотят ввести?

Котёночкин улыбнулся.

– Вывеска на немецком языке. Её и сдирают. На чешском – оставили на месте.

– И что? – негромко спросил Некрасов.

Лейтенант пожал плечами.

– Избавляются от немцев. От их власти. Ну, я так думаю…

Савушкин, продолжающий внимательно следить за происходящим снаружи – тревожно промолвил:

– А они вооружены. У троих пистолеты, у одного, у ворот – винтовка. И у всех вооружённых – повязки на рукавах. Не вижу, правда, что за они….

Закончить капитан не успел – вывеска с грохотом рухнула, наконец-то, на землю, что породило просто шквал радостных криков. К низвергателям присоединились ещё несколько чехов – а это, судя по выкрикам, были именно чехи – и вся толпа двинулась к их подъезду.

– А это, кажись, по наши души. – Произнёс Савушкин. И скомандовал: – Оружие к бою, занять места у окон, в случае нападения – огонь над головами. – При этом добавив: – Это штатские, духу на штурм у них не хватит, на крайний случай попугаем – и вся недолга.

Впрочем, пугать никого и не пришлось – решительно идущая к дверям подъезда толпа на последних метрах вдруг сбавила шаг, явно смутившись чего-то. Только что во весь голос гомонящая, как на митинге, она вдруг притихла, давешняя бравада внезапно куда-то испарилась, вместо яростно произносимых проклятий из толпы теперь раздавались осторожные фразы, произносимые вполголоса. Из доносящихся до дворницкой реплик Савушкин с трудом разобрал всего пару слов – «Jsou ozbrojeni… budou střílet….»[40] – и понял, что новоиспечённые инсургенты боятся переходить к решительным действиям. Это и понятно, одно дело – вывеску сорвать, а другое дело – напасть на пятерых вооруженных немецких военных. Которые ведь и огонь открыть могут, и попасть прямо в лобик….

Савушкин повернулся к Некрасову и спросил полушёпотом:

– Витя, ты «манлихеры» чешских полицаев куда дел?

Снайпер, оторвавшись от снисходительного рассматривания происходящего на улице угасания революционного духа – вздохнув, коротко бросил:

– В подъезде поставил, за дверями.

– Хорошо. Може, эти найдут… Похоже, с оружием у чехов совсем плохо.

Старшина, покачав головой, вклинился в разговор:

– Им не винтовки, им ремня хорошего по сраке треба… Революцию затеяли, паразиты…. Когда она и не треба вже никому.

– Им треба. – Голос Котёночкин дрожал от с трудом сдерживаемого волнения. – Как вы не понимаете, им это восстание нужно! Просто чтобы уважать себя…

Савушкин вздохнул.

– Ну, дай-то Бог…. У немцев в Праге регулярных войск нет, всякий тыловой сброд, госпитали да склады, хотя и эта нестроевщина вполне сгодится гражданских шугануть для начала. Плюс к тому, вокруг города войск полно. Настоящих. Какие этот детский утренник перебьют в три четверти часа.

Тут подал голос радист, всё это время продолжавший следить за обстановкой на улице:

– Товарищ капитан, они к нашему сараю пошли!

Савушкин метнулся к окну – и точно, толпа давешних ниспровергателей вывесок на немецком двинулась к будке сапожника, в которой разведчики спрятали свой «хорьх». Капитан лишь успел подумать «Твою ж мать!» – как один из бунтовщиков, разбив окошко у двери, с яростью бросил внутрь строения факел. Его примеру последовали остальные факелоносцы – и через минуту будка сапожника запылала внутри во всю силу.

– Хлопцы, наружу! Надо «хорьх» спасать! – Крикнул Савушкин и бросился к двери. Но путь ему преградил снайпер.

– Не надо, товарищ капитан. Нет там нашей машины.

Савушкин остолбенел.

– То есть как нет?

Некрасов развёл руками.

– Вчера, когда вы пошли комендатуру грабить – я Андрюху оставил наблюдать, а сам спустился вниз, открыл буду и «хорьха» выгнал. Подумал, что раз хлопцы здешние его обнаружили – то негоже его оставлять, разворуют, черти. У нас же тут всего полно, есть чем поживиться…

– И где он сейчас? – Савушкин подавил в себе желание немедля схватить снайпера за грудки и вытрясти из него всю душу. Некрасов это понял, отошёл на полшага и произнёс примирительно:

– Мы, как ехали сюда – в двух кварталах автомобильную мастерскую проезжали. Там шесть чи семь машин стояло.

– Не помню…. И что?

– А я запомнил. Вот туда я нашего «хорьха» и отогнал. И сказал дядьке, который за главного там был – что это военный трофей Красной армии, и что беречь он его должен пуще собственного глаза.

– Так ты ж по-чешски вроде не очень?

– Не очень. Но той чех по-русски хорошо понимал. – Помолчав, Некрасов с едва уловимой иронией добавил, кивнув на окошко: – А эти пусть тренируются. Боевой дух в себе воспитывают. Его куражом не заменить….

Савушкин помимо воли улыбнулся. И промолвил уже спокойно:

– Ладно. раз машина в безопасности – пусть инсургенты позабавятся; в конце концов, будка не наша, нехай потом с сапожником здешним разбираются. – Помолчав, добавил: – Дай Бог, чтобы срыванием вывесок и поджогами сараев всё тут и закончилось…

Но капитан ошибся. И два следующих дня показали, что очень и очень сильно…

Глава одиннадцатая

Когда игра в восстание перестаёт быть игрой…

– Сегодня суббота, пятое число. Ситуация в городе невнятная, но пока, слава Богу, не стреляют. Хотя исключать этого нельзя. При этом Центр велит ждать. Но где, как и чего именно – не понятно. Что ты по этому поводу думаешь, Володя?

Котёночкин вздохнул и пожал плечами.

– Сейчас Иржи придёт, расскажет, что там в мире происходит. Но я думаю – в любом случае надо отсюда сниматься. Засветились по полной. Забрать «хорьха» и куда-нибудь отъехать. и уже там ждать команды. Хотя в нашей форме….

– Ото ж, как говорит Костенко. Это три дня назад наши жандармские горжеты и документы были гарантией спокойного передвижения по Праге. Даже без оружия, как, кстати, все здешние немцы и делали. А сегодня…. Что, к слову, вещает радио Праги, какое вы с Чепрагой с утра насилуете?

Лейтенант кивнул.

– А вот об этом хочу доложить. Вчера они по-немецки чесали весь день, как повседни напролёт до этого. А сегодня…. Сначала начали на какой-то смеси чешского и немецкого, а уже в девять утра новости – чисто по-чешски озвучили. И с этого часа все передачи – по-чешски…. Дикторы Зденек Манчал и Станислав Козак.

– И что это значит?

Котёночкин пожал плечами.

– Теряюсь в догадках. Просто констатирую факт.

– Ладно. Кликни Некрасова, он с Олегом на кухне шебуршит.

Лейтенант вышел из гостиной – они решили вернутся в квартиру Иржи, жить в подвале после роскошной жизни «как люди» уже не хотелось – и через минуту в дверях показался снайпер.

– Так, Витя, доложи-ка подробней о той мастерской, где ты нашего Росинанта бросил.

– Никак нет, не бросил, а сдал на хранение, товарищ капитан. – С обычной упряминкой в голосе ответил Некрасов.

– Забрать хоть сможем?

Снайпер хмыкнул.

– Буржуйская страна. Хозяин понимает, что ему будет, ежели не сохранит машинку. Я ему наглядно показал….

– Что именно ты ему показал? – Заинтересованно спросил Савушкин.

Вместо ответа Некрасов вышел в коридор, принёс свою СВТ и провёл рукой по ряду зарубок на прикладе. После чего произнёс вполголоса:

– Тридцать девять.

– Так ты ему свою «свету» с зарубками показал?

Некрасов молча кивнул.

Савушкин хмыкнул и покачал головой.

– Убедительно. Ладно, что вы там с Костенко замутили?

– Борщ. Консервы уже в рот не лезут, тем более немецкие. Чёрт их знает, из чего они этот гуляш варят, пакость какая-то, невмоготу уже их жрать.

– А где овощи взяли, свёклу, капусту?

Некрасов пожал плечами.

– Не в лесу живём. Олег с какой-то немкой контакт наладил, из соседнего дома….

Твою ж мать, про себя выругался Савушкин. На мгновение ослабишь бдительность – и здрасьте-пожалуйста, пошло братание с местным населением… Всё, как в Будапеште. Интересно, Костенко этой немке тоже жениться пообещал? И на каком языке? Хотя с Жужей они как-то общались – при том, что старшина по-венгерски только «йо напот киванок!»[41] и освоил…. Капитан лишь покачал головой.

– А ты себе немку тут, часом, не завёл?

– Никак нет. – Хмуро бросил снайпер. И добавил: – Хотя можно. Немки тут покладистые. Как и чешки….

В замке входной двери заскрежетал ключ. Савушкин, настороженно глянув за окно – коротко бросил снайперу:

– Хорошо, действуйте. – После чего вместе с Некрасовым вышел в коридор, где Иржи уже вешал свой плащ.

– Здравствуйте, Иржи! Новости принесли?

Чех, одёрнув полы пиджака и поправив причёску – кивнул.

– Так ест. Много новость…

– Ну тогда пойдёмте, ждём вас, как бога…. – С этими словами Савушкин направился в гостиную.

Иржи, усевшись на диван и чуть насмешливо оглядев своих слушателей – а вместе с Савушкиным слушать его приготовился и лейтенант – промолвил:

– Не знам, что ест правда, что похадка… Сказка руштиной. Но все жекну… расскажу. – Помолчав минуту, продолжил: – На улицах говорят – от Бероуна на Прагу йдет америцка танкова дивизион… Три ста танкув! На летницко… ето в русском аэродром… Рузине з утра садятся транспортовы летаки з америцка пехота… Америцки танки уже в Рудна – то пригород Праги…но ето всё похадки. Неправда. – Тяжко вздохнул и продолжил: – Правда – В Праге зрывают немецки надписы. Везде. И влайки… флаги немецки. Вешают влайки Ческословенско. И америцке, советске, бритске влайке…. Понимаете?

Савушкин кивнул.

– Срывают флаги Третьего рейха, вывешивают чешские, американские, советские и британские флаги. Всё понятно.

– Так. Немецкие полицай, жандарм – одзбройи. Разоружают. Знимают карабины и пистолеты… Чески полиция и войско – з повязки. Влайка Ческословенска република. На рукав.

Савушкин нетерпеливо махнул рукой.

– Всё это интересно, но это лирика. А нужна конкретика. Сколько у вас вооружённых людей? Иржи, вы говорили, что у чешской полиции, армии и жандармерии есть оружие. Сколько?

Хозяин квартиры пожал плечами.

– Не могу рицт пшесне…Точно сказать… Войско – едны батальон, две сто винтовки. Полиция – две, три тисяча, но по всей Праге… Жандармы – две сто винтовки… Таможня, почта – пистоли, сто, сто пять десят… Ето всё.

– А немцев в Праге сколько? Не считая тех пятидесяти тысяч раненых, о которых вы говорили?

Иржи тяжко вздохнул.

– Много. Не меней патнацт тисиц…Пятнадцать тысяч. Ето не в счёт вокруг Праги. Но… В протилетадловом делострелецтву… Як то в руштине… Пушки проти летадл?

Савушкин кивнул понимающе.

– В зенитной артиллерии.

– Так, В зенитна. Много мадьяр. Не немцы. И связ. Много жены…

– Женщин?

– Так, так.

– Ну хорошо, их вычеркнем. Но всё равно тысяч десять штыков точно есть. На ваших полицаев и жандармов хватит с перебором….

Тут в гостиную ворвался Чепрага.

– Товарищ капитан, немцы атакуют Радио Праги!

– Откуда знаешь?

– А прямо сейчас в прямом эфире сказали! Де, вызываем полицию, жандармерию, правительственные войска на помощь Чешскому радио, эсэсовцы нас тут убивают! Прям так и сказали, если я правильно понял по-чешски…. – И радист развёл руками.

– День перестаёт быть томным… Иржи, – Обратился Савушкин к чеху, – Вы ведь не просто так по улицам ходили, верно?

Чех едва заметно улыбнулся в усы.

– Так. Бил у своих… В комендатуре «Бартош». Завтра из Сухомяст в Прагу придёт та едностка, што я говорил. Власовски дивизион. Двацать тисиц вояку.

Савушкин тяжело вздохнул. Лейтенант, деликатно кашлянув, промолвил:

– Товарищ капитан, это их решение. В данной обстановке власовцы – единственная реальная военная сила¸ которая может поддержать восстание. Здесь и сейчас.

Капитан махнул рукой.

– Да понимаю я всё, Володя. К тому же нашего мнения никто не спрашивает. Я о другом…

Лейтенант кивнул.

– Понимаю.

Савушкин, проведя ладонью по лицу, вздохнул и произнёс:

– Ладно. Как ты, Володя, сказал – это их решение? Ну вот и хорошо. А нам надо менять место дислокации. Иржи, – обратился он к чеху, – мы можем в другую квартиру переехать? Сюда завтра могут прийти повстанцы, местные о нас уже знают. А это может плохо кончится – стрельбой и кровью. Чего не хотелось бы…

Иржи кивнул.

– Знам. Не сутерен, но такой… Бивший магазин. Обход се збраньями… Для охоты, ловецке пушки… Ружья. Тут недалеко. Хозяин – мой камарат.

– Хорошо. Тогда сейчас я отправлю своих людей за машиной, и мы ночью снимемся. Далеко ваш охотничий магазин?

Чех покачал головой.

– Недалеко. На росцести… перекресток Туршовой и Легеровой.

– Машину там есть, где поставить?

Чех пожал плечами.

– Там ест склад. Можно.

– Хорошо, так и договоримся. А сейчас – обед, хлопцы сегодня борщ приготовили, так что прошу к столу!

К закату Некрасов пригнал «хорьха» – с уже содранными тактическими номерами и знаками принадлежности к одной из дивизий вермахта; чья-то заботливая рука вместо удалённых цифр и букв нанесла на борта транспортёра свежую шаровую краску. Савушкин, осмотрев машину, остался доволен изменениями и лишь спросил снайпера:

– Витя, ты ему денег предлагал дать?

– Вот ещё. Перебьётся.

Савушкин вздохнул.

– Через пару-тройку дней война кончится. Пора привыкать к мирной жизни….

Некрасов лишь махнул рукой.

– Они тут от неё и не отвыкали.

Капитан только усмехнулся про себя и приказал готовить машину к выезду. Грузить им было особо нечего – вся громоздкая поклажа багажника «хорьха» не покидала – так что в начале одиннадцатого, когда вокруг основательно стемнело – разведчики погрузились в свой транспортёр. Иржи, как проводник, сел впереди, за рулём устроился старшина – хотя Некрасов настаивал на том, что лучше бы шоферить доверили ему, так как он, худо-бедно, но по Праге уже ездил. Костенко лишь смерил его снисходительным взглядом и изрёк что-то о яйцах, вздумавших учить кур… На том и порешили.

Только «хорьх» выехал со двора, как где-то недалеко, в километре, от силы в полутора – что-то утробно ухнуло, тяжело, важно – и вслед за этим до разведчиков донеслась частая ружейная перестрелка.

– Костёл святего Апполинария. Там. – Вполголоса произнёс Иржи.

Стрельба меж тем разрасталась. Подключились пара пулемётов, затявкали ротные миномёты. Савушкин настороженно осмотрел улицу и спросил их проводника:

– Проскочим?

Тот покачал головой.

– Невим, надо пробовать….

– А кто там вообще стреляет?

– Невим. Надо ехать. Увидиме…

Савушкин хлопнул по плечу Костенко. Тот немедля включил передачу и «хорьх» разведчиков выбрался на Белеградскую. Но далеко им проехать не удалось – метрах в трёхстах тягач натолкнулся на баррикаду. возведённую из афишных тумб, парковых скамеек, урн для мусора и прочего подобного материала. Гарнизона баррикада не имела, и кто её возвёл и для чего – для Савушкина осталось загадкой. Потому что объехать её по скверу оказалось проще простого…

Они выбрались на Воцелову – стрельба в районе костёла святого Апполинария немного стихла, лениво продолжали постреливать с десяток винтовок; но зато вспыхнула интенсивная перестрелка уже в районе Карловой площади. Там, кроме винтовок и пулемётов, стреляло что-то куда более серьёзное, по звуку – танковые пушки или самоходки.

Чёрт, опять баррикада! Савушкин про себя злобно выругался. Ну вот на хрена? Какой толк от этих баррикад? Немцев они не остановят, а вот движению мешать – в самый раз! При этом было видно, что те, кто возводил это сооружение – старались не за страх, а за совесть: парковые скамейки были аккуратно сложены попарно, перевязаны колючей проволокой, сверху так же аккуратно были навалены ряды деревянных кресел. судя по всему – из какого-то кинотеатра неподалёку. И тоже – ни одного защитника! Видимо, пражане решили, что баррикады сами по себе остановят злобных немцев, которые замыслят прорваться в Злату Прагу…. Что ж, логично.

Внезапно из переулка вывернул сноп света фар какой-то машины. Костенко немедля выключил фары «хорьха», в мгновение ока загнал транспортёр в заросли сирени и выключил мотор. Разведчики живо выскочили из машины и заняли позиции у края посадки, поставив оружие на боевой взвод. Савушкин, достав свой «парабеллум», положил его ствол на предплечье левой руки и застыл в ожидании.

Грузовой фургон «Татра», суд по антенне на крыше – полевая радиостанция. В кабине и в окнах фургона – штатские в плащах и шляпах, но с винтовками. Понятно, повстанцы – на рукавах у многих ленты, в темноте не видно, какой расцветки, но это уже не важно. Савушкин облегчённо вздохнул – фургон проехал мимо, явно не заметив машину разведчиков. Ну и слава Богу, ещё перестрелки им не хватало….

– Повстанцы? – Чисто из проформы спросил Савушкин у Иржи. Тот молча кивнул, а затем, помолчав, осторожно спросил:

– Если вы не успеете сховатсе пшиште… в следующий раз… будете стрелять?

Савушкин тяжело вздохнул и произнёс, твердо глядя в глаза чеху:

– Иржи, мы здесь не по своей воле. Мы не туристы и не праздные зеваки, мы солдаты, и оружие у нас – не для антуража. Да ты и сам всё понимаешь – мы выполняем приказ. – Помолчав, добавил примирительно: – Но я очень надеюсь, что нам удастся самого худшего – стрельбы по своим – избежать… – Обернувшись к радисту, капитан приказал: – Андрей, включи свою шарманку, пущай лейтенант эфир послушает. Постоим полчасика, может, что-то прояснится….

Лейтенант взял протянутые Чепрагой наушники, взялся за верньер, довольно долго отстраивал волну, то и дело с досады ругаясь про себя – пока, наконец, не нашел только одному ему ведомую частоту, после чего минут двадцать молча с сосредоточенным выражением лица вслушивался в радиопереговоры неведомых разведчикам станций. По завершению означенного экскурса в радиопространство Котёночкин, сняв наушники и строго глядя на Савушкина, произнёс:

– В Прагу из Бенешова движется танковая дивизия СС «Валленштайн». Её авангарды час назад достигли пригородного района Кунратице. И они сюда не в игрушки играть идут….

Глава двенадцатая

Из огня да в полымя, или о важности сапожного ремесла в военном деле…

– Товарищ капитан, а ведь до войны здесь был оружейный магазин… Охотничий, правда, но тем не менее….

– Ну? И что? – Савушкин, ещё не до конца проснувшись, непонимающе посмотрел на своего заместителя.

– Оружейный. – Ещё раз повторил Котёночкин.

Капитан хотел было выругаться – но вместо этого, удержав уже готовые вырваться наружу «Твою ж мать, Котёночкин, чего тебе не спиться-то, черту полуношному?» – хлопнул себя ладонью по лбу.

– Ну я и болван! Володя, ты молодец! Точно! Оружие! Пусть даже охотничьи двустволки – это всяко лучше, чем ничего! – Вскочив с топчанчика, Савушкин, лихорадочно натягивая галифе, скомандовал: – Буди бойцов! Через пять минут снимаемся! Отходим в тот парк, что ночью проезжали! – И добавил вполголоса: – Может, ещё успеем….

Не успели. Как видно, их ночное вторжение в магазин, и особенно – манёвры их «хорьха», который Костенко непременно хотел полностью загнать в маленький склад позади этой оружейной лавки – подняли с кроватей не одного здешнего обитателя. А учитывая, что телефонная связь в Праге действовала безукоризненно – то Савушкин даже не удивился, увидев через стекло витрины толпу человек в тридцать, готовящуюся ворваться в их временную обитель. Все они, как один, имели трёхцветные повязки на рукавах, а вот с оружием у этих повстанцев было не ахти – визуально Савушкин успел рассмотреть лишь пару винтовок и пять-шесть пистолетов. Негусто. что и говорить, в их ситуации и в самом деле любому ружью рад будешь, даже охотничьей двустволке… Сзади раздался голос Костенко:

– Товарищ капитан, на заднем дворе теж саме. Человек двадцать.

Капитан тяжело вздохнул.

– Мда-а-а, как говорится, не было у бабы хлопот – купила порося…. Сменили место дислокации – на свою голову… Ладно. Будем сдаваться. Глядишь, обойдётся лишь сдачей оружия. Иржи говорил, что повстанцы немцев просто разоружают…. Володя, ты у нас всегда был настоящим денди – белый платок у тебя есть?

Котёночкин кивнул.

– Есть. Я уже и древко от швабры присмотрел…

– Приматывай. – И скомандовал: – Хлопцы, оружие – за спину! Не будем провоцировать инсургентов… – Добавив вполголоса: – И вот что, мужики – стрелять в чехов, нашу родную кровь, в восставших рабочих Праги – мы не будем. Чем бы это ни кончилось…

Как только разведчики вышли на крыльцо, размахивая белым флагом – из толпы повстанцев вышел представительный мужчина лет пятидесяти, в габардиновом плаще и мягкой фетровой шляпе – который, подняв руку и этим прекратив все разговоры в толпе, произнёс, обращаясь к Савушкину:

– Musíte odevzdat svou zbraň![42] – И повторил почти то же самое по-немецки: – Gib deine Waffen ab!

Савушкин положил на крыльцо магазина свой «парабеллум», своё оружие туда же сложили разведчики. Лишь Некрасов, сняв с плеча винтовку и на мгновение застыв в нерешительности – решил всё же не бросать её под ноги инсургентам, а протянул «свету» ближайшему к нему повстанцу, очевидно не желая унижать своё оружие таким явным к нему пренебрежением. Повстанец, которому снайпер протянул свою винтовку, поначалу сконфузился, но затем, быстро оценив ситуацию – схватил винтовку, закинул её за спину и кивнул на патронные сумки на поясе у Некрасова. Тот так же молча пожал плечами¸ расстегнул ремень и, ловко сняв с него патронташи – передал их новоиспечённому владельцу СВТ.

Жест снайпера, судя по всему, был предводителем мятежников оценён по достоинству – потому что его вторая фраза звучала куда более дружелюбно:

– Vezmeme vás do centrály. Němci v uniformách v pražských ulicích už nejsou v bezpečí…[43] – На что Савушкин лишь молча кивнул. До централи так до централи, что уж тут теперь…

Тут голос подал лейтенант. Немного волнуясь, он произнёс, старательно артикулируя слова:

– Potřebujeme naše auto.[44]

Главарь повстанцев слегка удивился – видимо, о «хорьхе» ему его бойцы доложить не удосужились – и, обернувшись к своим, что-то спросил. Три или четыре голоса ему что-то ответили – Савушкин с трудом понимал медленную чешскую речь, а эти строчили, как пулемёты – после чего командир мятежников, повернувшись к Котёночкину, промолвил:

– Moji soudruzi přivezou vaše auto na velitelství.[45]

Через несколько минут разведчики в сопровождении десятка повстанцев шагали на северо-запад, где, судя по всему, и находилась та самая загадочная «централь», она же «велительство» – где и будет решаться их судьба. Капитан про себя лишь изумился беспечности повстанцев – они не обыскали пленных фельджандармов, не обшарили их рюкзаки и полевые сумки, в которых, между прочим, помимо консервов, бритв и запасных носков – хранились также гранаты, пистолеты, патроны и рация. Удивительная безалаберность, которую можно было оправдать лишь тем, что повстанцами эти рабочие завода ЧКД-Прага были всего один день…

Впрочем, добраться до штаба повстанцев им не удалось – повернув на Коубкову, разведчики и их эскорт натолкнулись на толпу пражан, с очевидным нетерпением ожидающих чего-то. Конвойные немедля вступили в дискуссию с соотечественниками, в воздуха зазвучали многократно повторяющиеся слова «Власов», «немцы», «русска дивизе». Котёночкин, внимательно слушавший эти разговоры – шепнул Савушкину:

– Ждут дивизию Власова. Вроде как сейчас один из полков будет тут проходить…

Савушкин ухмыльнулся.

– Да я уже и так понял, без особого знания чешского…. Ладно, подождём, всё равно наши сопровождающие, судя по их поведению, решили дождаться этого пришествия…

Ждать пришлось недолго. Минут через пять из-за угла Люблянской показался кавалерийский разъезд в дюжину всадников – одетых в немецкое обмундирование, но без немецкого орла над правым карманом и с нашивкой в виде Андреевского флага на левом рукаве. Впрочем, на то, что кавалеристы – не немцы, указывало и то, что многие из них были в казачьих кубанках, на которых красовались диковинные трёхцветные кокарды.

Савушкин немало подивился ликованию пражан – хотя, если разобраться, основание у этого ликования было. В город вошли войска для поддержки восстания – причём войска настоящие, не тыловики, не зелёные новобранцы, плохо знающие, с какой стороны винтовку держать, не набранные с бору по сосёнке ополченцы, не годные к строевой. В Прагу вошла армия – и для жителей чешской столицы было не важно, что это была за армия. Эти люди в странной форме пришли сражаться за Прагу – всерьез, и имели для этого все возможности. Вывернувший вслед за разъездом «хетцер» с десантом на броне лишь подтвердил мысли Савушкина…

Вслед за самоходкой по Коубковой двинулась власовская пехота в походных колоннах, встречаемая восторженными криками пражан и кипами цветов. Савушкин только собрался приказать своим, чтобы спрятались за спины гражданских и не отсвечивали – как увидел, как прямиком к ним направилось несколько солдат РОА во главе с офицером, в каких, правда, чинах – Савушкин поначалу не понял. Подошедшие власовцы окружили разведчиков плотным кольцом, впрочем, винтовок с ремней не снимая. Офицер – теперь Савушкин разглядел его погоны, два ромба на одном просвете – ротмистр, или капитан, в переводе на нормальные звания – глядя на старшего повстанца, произнёс:

– Эти пойдут с нами. Вир нимен дизе дойчн. – На всякий случай продублировал по-немецки. Чех хотел было что-то возразить – но быстро поняв, кто тут банкует, лишь смущённо улыбнулся и молча кивнул. Ротмистр, осмотрев полон, безошибочно определил старшего и обратился к Савушкину:

– Зи коммен мит ундс. Вир браухен нюрдьен цойднес.[46]

Капитан кивнул и произнёс:

– Gut. Befehlen Sie den Rebellen, unsere Waffen zurückzugeben. Wir sind Verbündete, nicht wahr?[47]

Ротмистр иронично посмотрел на Савушкина, покачал головой и коротко бросил:

– Нихт меа.[48] – и, кивнув своим, дескать, ведите голубчиков – направился по тротуару к углу Люблянской, из-за которого непрерывным потоком катились обозные пароконные повозки власовской армии. Идти, впрочем, долго не пришлось, метрах в трёхстах от перекрестка, у входа в какое-то кафе, перед которым скучился десяток мотоциклов и полдюжины штабных машин, ротмистр остановил процессию, коротко скомандовал своим ждать и направился в глубину помещения. Вскоре он вернулся, и не один – вместе с ним вышел высокий, худощавый, пожилой, с обильно побитой сединой шевелюрой офицер, судя по погонам, на которых меж двух просветов имелись два серебряных ромба, полковник – держа в руках зольдбухи Савушкина и его людей.

Полковник только собрался что-то сказать пленным фельджандармам – как к нему подскочил какой-то унтер в «пантерке» и, вытянувшись во фрунт, начал что-то сбивчиво докладывать, то и дело озираясь на Савушкина и его людей. Этот унтер капитану решительно не понравился, а ещё больше ему не понравилось – что власовский полковник, выслушав доклад своего бойца, небрежно махнул парой перчаток, дескать, всё понятно, можешь идти, с этими всё ясно.

Савушкин, чувствуя в груди изрядную тяжесть, подобрался и, стараясь не слишком вертеть головой, осмотрел местность на предмет бегства. Местность не радовала – дома, ограды, снующие повсюду власовцы, ни тебе кустов, ни живых изгородей…. Мда-а-а, отсюда не сбежишь….

Власовский полковник махнул конвою – и, развернувшись на крыльце, скрылся в кафе. Конвоиры, не видя необходимости в показном дружелюбии – прикладами своих винтовок объяснили «феьджандармам», что их ждут для разговора внутри помещения. Впрочем, как понял оказавшийся первым в глубине кафе Савушкин, допрашивать их планируется по очереди – у дверей, ведущих в общую залу, оставили его одного, остальных пленных затолкав в подсобку слева от входа.

– Комм! – скомандовал ротмистр и повёл Савушкина в зал.

Давешний полковник сидел за столом, на котором стоял полевой телефон и лежала кипа каких-то бумаг. Осмотрев Савушкина с ног до головы и чему-то едва заметно иронично улыбнувшись – он произнёс:

– Битте, герр гауптман. Или вам удобнее «товарищ капитан»?

У Савушкина мгновенно пересохло во рту, потемнело в глазах и сдавило дыхание. Да как так-то? И главное – откуда?

Полковник, покачав головой, усмехнулся и промолвил:

– Всё понимаю, капитан. Не ожидали? Впрочем, прошу садиться, в ногах правды нет. Простите, что не предложил вам стул сразу. Моя оплошность. – Подождав, пока Савушкин усядется на кресло напротив – полковник продолжил: – Давайте сразу к делу. Вы не фельджандармы, и даже, как я думаю, не немцы, хотя немцев ваша служба последние месяцы использует очень активно. Вы разведка Красной армии. Кстати, очень жаль – как фельджандармы, вы нам были бы куда интересней…. – И снова иронично улыбнулся.

– Отчего же?

– Оттого, что нам нужны сведения о немецких частях, которые стоят перед нами. И с которыми мы сегодня вступим в бой. – Помолчав, полковник продолжил: – Как это ни дико и противоестественно звучит, но в данное время и в данном месте мы с вами, капитан – союзники. И вы, и мы здесь для того, чтобы помочь восставшей Праге. И враг у нас в данный момент общий – немцы и эсэсовцы. Которым мы не можем позволить утопить в крови восстание и разрушить Прагу. Нашу славянскую Злату Прагу…. Кстати, я не представился. Полковник Архипов, командир первого пехотного полка Первой дивизии Русской освободительной армии. С кем имею честь, товарищ капитан?

Савушкин встал.

– Я вам не товарищ. Предатели мне не товарищи. Никогда не были и никогда не будут. Несмотря на превратности военной судьбы.

Полковник покачал головой.

– Я, милейший капитан имярек, никого и никогда не предавал. И присягу принимал единожды и на всю жизнь – государю Николаю Александровичу. В Красной армии служить не имел чести, посему попросил бы вас забрать свои слова насчет предательства обратно.

Савушкин в замешательстве несколько секунд не знал, что ответить, но затем, не без труда, но признав правоту полковника – произнёс:

– Прошу прощения. Вы не предатель. – И, помолчав, решительно бросил: – Вы враг Советской власти.

Архипов, к изумлению капитана, от такого обвинения сквозь землю не провалился, и даже, судя по всему, был им отчего-то польщён. Удовлетворённо кивнув, полковник ответил.

– Совершенно верно. Гражданскую закончил поручиком Второго пехотного генерала Маркова полка, потом состоял в Российском общевоинском союзе. Да, я враг Советской власти. И буду таковым до самого смертного часа – моего или, даст Бог, её. – Помолчав, полковник продолжил: – Но в данный момент это не имеет значения. У меня приказ – к исходу дня занять районы Радотин и Хухле, выбив отсюда эсэсовцев и части пражского гарнизона. Никакими сведениями о немцах мы, увы, не располагаем, мой головной отряд, под командой майора Костенко, в данный момент ведёт бой с немцами в районе Радотин-Збраслав. Вы что-нибудь знаете о немцах в этом районе?

Савушкин кивнул.

– Знаю. Из Бенешова вчера вечером в Прагу направилась боевая группа дивизии СС «Валленштайн». Очевидно, это с ними воюет ваш майор….

– Дивизия СС? Вам что-нибудь о ней известно?

Савушкин развёл руками.

– Ненамного больше, чем вам. Она формируется на Бенешовском полигоне, номинально – танковая, но не думаю, что у них в строю больше трёх-четырех тысяч человек с полусотней танков, самоходок и бронетранспортёров.

Архипов кивнул.

– Уже что-то. – Помолчав, произнёс с горечью: – В этой Праге чёрт знает что творится. Я был решительно против участия дивизии в этой оперетке, которая на наших глазах превращается в кровавую трагедию. Но начальник дивизии решил ввязаться в неё – после чего мне не оставалось ничего иного, как выполнять приказание. Чешские посланцы обещали нам горы золотые, помощь и содействие во всём – мы же встретили здесь всеобщий хаос и полностью неуправляемую ситуацию. Чёрт возьми, да такой полной безответственности и преступной некомпетентности я со времён отступления от Джанкоя не встречал! Бардак совершенно изумительный, право слово… – Взяв со стола чашку, Архипов сделал пару глотков и продолжил: – Я просил указать мне место для штаба полка – мне выделили это кафе. Один телефонный аппарат и один зал – где вынуждены ютиться все службы штаба. Кстати, капитан, вы знаете тут поблизости какой-нибудь подходящий домишко для штаба?

Савушкин пожал плечами.

– Разве что бывший отель «Беранек». Немцы его приспособили под комендатуру, думаю, там и с телефонными линиями, и с помещениями для служб – всё в полном порядке.

– Так что же вы молчали, голубчик? Это далеко отсюда?

– В километре на северо-восток. Да вам тут любой чех подскажет….

– Ну вот и славно. – С облегчением вздохнул Архипов. И, спохватившись, спросил: – Вы, я полагаю, терзаетесь сомнениями о своём статусе?

– Не без этого. – согласился Савушкин.

– Не тревожьтесь. Там, – он кивнул на дверь в глубине зала, – найдёте давешнего офицера, который вас сюда привёл, ротмистра Семагина, и передадите ему моё распоряжение вернуть вам всё ваше имущество, включая оружие и автомобиль – у вас же был автомобиль, верно? – и доставить туда, куда вам требуется. – подумав, полковник добавил: – Я распоряжусь дать вам охрану. От этих инсургентов всего можно ожидать…. Вечером в ваше распоряжение прибудет взвод из батальона ротмистра Кучинского.

Савушкин не поверил своим ушам. Нерешительно спросил:

– То есть ваш ротмистр сделает то, что я ему скажу? Поверит мне на слово?

– А как же иначе, голубчик? – Удивился Архипов: – Вы же офицер!

Савушкин про себя хмыкнул. Полковник, оценивающе глянув на своего визави, произнёс:

– Ценю вашу выдержку. Полагаю, вам любопытно узнать, почему я сразу решил, что вы – разведгруппа Красной армии?

– Очень любопытно.

– Но вы деликатно молчите. Что ж, поведаю вам сей секрет Полишинеля. Мой ординарец – тот унтер, который бросился мне докладывать сразу после вашего прибытия, помните? – Савушкин кивнул. – Так вот, зовут его Матвей Егорыч, он со мной с германской. И в эмиграцию вместе со мной, и к Власову – мы с ним не разлей вода. Так вот, по профессии он – сапожник. И его опытный глаз сразу определил, что сапоги на пленных фельджандармах – советского образца, на вас – хромовые, на ваших зольдатиках – яловые. Я понимаю, сейчас не до табелей, и мы, и вермахт, и даже СС носим то, что удастся раздобыть – но это был лишь первый звоночек.

– А второй?

Архипов улыбнулся.

– Вам просто не повезло. С гауптманом Шнейдеманом, Карлом Отто, я в феврале познакомился лично – он окормлял по своей линии мой формирующийся полк. и когда я увидел его документы, но с вашим фото – всё для меня стало прозрачно и ясно, как слеза. Превратности судьбы, мой друг… – помолчав, полковник глянул на часы и произнёс: – Не смею более вас задерживать, капитан. Ведь капитан? – Савушкин кивнул. Архипов продолжил: – Найдёте ротмистра Семагина, решите с ним все свои проблемы, вечером же ждите охрану. Если что-то выясните о силах немцев – покорнейше прошу известить меня.

– Всенепременно. Разрешите идти?

Полковник кивнул.

– Ступайте, голубчик. И помните – здесь и сейчас мы с вами союзники. Что, как вы сами понимаете, всего лишь странное стечение обстоятельств….

Когда разведчики¸ после довольно долгого и вымотавшего им все нервы поиска своего оружия, припасов и «хорьха», вернулись на квартиру Иржи – то встретили своего домохозяина в изрядно расстроенных чувствах. Как оказалось – все соседи Иржи, а это были в основном работники депо Прага-Гловна и, соответственно, сторонники коммунистов – в один голос утверждали, что прятавшиеся у него в квартире жандармы были вовсе не жандармы, а наоборот – власовские парашютисты, сброшенные специально для того, чтобы помочь армии Власова занять Прагу. Иржи, будучи также сочувствующим коммунистам, оный гнусный навет изо всех сил опровергал – но на душе у него кошки таки скреблись. Савушкин незамедлительно развеял все его сомнения – и тут очень кстати оказался явившийся на закате взвод первого батальона полка Архипова, предводительствуемый лично комбатом. Савушкин сказал, что прибывшие власовцы предназначены для содержания разведчиков под домашним арестом – что, по большому счету, было близко к истине. Иржи этими объяснениями удовлетворился и выставил на ужин разведчикам бутылку «бехеровки» – как важно объяснил он хлопцам Савушкина, ещё времён Первой республики. Пряно пахнущий ликёр был тотчас же оприходован, и бойцы тут же завалились спать, под неумолчный гул канонады, доносящийся с юга.

Не спал лишь командир. Он скрупулёзно вспоминал прошедший день и анализировал его с точки зрения утраты бдительности и возможного оглашения военной тайны. Вроде бы ничего подобного не было – но какой-то червячок точил душу Савушкина изнутри.

Ох, не к добру это знакомство с власовским полковником….

Глава тринадцатая

О друзьях-товарищах, о боях-пожарищах

будем мы когда-нибудь с тобою говорить…

– Они разоружили здесь, на Смихове, роту охранной полиции, в Нижних Хабрах – роту полевой жандармерии, в Модржанех – инженерно-строительный резервный учебный батальон. Это если брать целиком. И так, по мелочам, какие-то мелкие группы. – Лейтенант развёл руками, де, что есть – то есть, ничего не попишешь…

– То есть о разоружении каких-то боевых частей речи не идёт?

– Судя по тому, что рассказал Иржи и поведал этот власовский поручик – нет. Их полк сейчас ведёт тяжёлые бои в южной части Смихова, занял позиции у ключевых городских мостов через Влтаву – Йираскова и Палацкого. Кстати¸ заняли район тюрьмы Панкрац, откуда выпустили заключённых.

– А остальные власовцы? И повстанцы?

Лейтенант пожал плечами.

– Информация очень скудная. Вроде как на севере какие-то власовские части заняли аэродром Рузине, но это – из сообщений немецкой охраны аэродрома. Также немцы сообщают, что какие-то регулярные войска, не повстанцы – скорее всего, тоже власовцы – занимают западную часть города, Градчаны, Страховский монастырь и набережные Влтавы по левому берегу реки.

– А восточная часть Праги, по эту сторону Влтавы? Центр города ведь тут?

Лейтенант кивнул.

– Тут. Но что здесь твориться – из радиопереговоров не понять. С немцами более-менее ясно: с юга в Прагу пытаются прорваться эсэсовцы из дивизии «Валленштайн» – но пока безрезультатно. К центру Праги из Литомержице пробивается полк СС «Фюрер». Это серьезно, полк из дивизии СС «Райх». Боевая группа «Рейманн» идёт на Прагу из Чешского Брода. Боевая группа «Миловице» вошла в восточные районы Праги. Бои по всему городу – но носят очаговый и скоротечный характер. Схлестнулись, постреляли, разбежались. Кто и что контролирует – Иржи не знает. Да, немцы час назад бомбили Радио Праги на Виноградах. Вещание прервано….

Савушкин тяжело вздохнул.

– И вот что докладывать в Центр? Нас Трегубов за такие сведения по головке не погладит…

– Чем богаты, товарищ капитан…

Капитан, помолчав с минуту – промолвил:

– Ладно, составляй шифровку. Сегодня седьмое мая, союзники по всем частотам что-то о подготовке германской капитуляции болтают, но судя по всему, здесь о ней немцы пока не слышали. Или не придают значения. Так что придется нам пробежаться по городу, определится на местности. Провести рекогносцировку и выяснить обстановку.

– А форма?

– А что форма? Спорем орлов с кителей, выкинем жандармские горжеты, оборвём погоны, кокарды – и нас от власовцев хрен кто отличит. Тем более – ты сам видел, тут по поводу формы никто не мучается сомнениями, одеты кто во что горазд, и не только повстанцы и власовцы – вон, даже вермахт носит, что Бог пошлёт….

– Может, лучше курки накинуть? У нас в мешке есть какие-то штатские, ещё из Будапешта?

– Или куртки. Решим. Ближе к закату начнем собираться.

Тут в коридоре раздался телефонный звонок. Лейтенант метнулся к аппарату, поднял трубку, что-то выслушал, коротко бросил «Принято!» – после чего, вернувшись в гостиную, доложил:

– Через полчаса ждём гостей – комбат-один первого полка просит его принять.

– Прям таки просит? – Иронично спросил Савушкин.

– Именно.

– Тогда подождём с рекогносцировкой. Авось этот ротмистр Кучинский нам что-то путное расскажет. К тому ж мы по сию пору в неведении по основному вопросу…

– Где Власов?

– Именно. Может, этот комбат ситуацию разъяснит. И хлопцам на всякий случай продублируй – сейчас власовцы нам не враги. Пусть наберутся терпения. Временно, понятно, но тем не менее. А то я видел, как Костенко на этих наших охранников зыркает….

– Между прочим, зря зыркает, они уже пару групп активистов, какие приходили нас обезоружить, развернули. Так что не зря их полковник Архипов прислал…

Через полчаса в дверь квартиры Иржи постучали. Некрасов открыл дверь – на пороге возник давешний ротмистр Кучинский, вежливо произнесший:

– Разрешите?

Савушкин кивнул.

– Заходите, капитан. Ведь капитан, если на наши звания?

Власовский комбат кивнул.

– Так точно. Мне и самому эти белогвардейские чины слух режут, но приходится терпеть…

– Чем обязаны?

Кучинский усмехнулся.

– Да ничем. Батальон пока в резерве, оставил его на своего зама, решил, что надо поговорить. Ну вот и пришёл…

Савушкин сухо поинтересовался:

– О чём?

Власовский ротмистр покачал головой.

– Да прямо так и не скажешь… Я с начала начну, если вы позволите.

Савушкин кивнул.

– Валяйте.

Кучинский сел на кресло у книжного шкафа, вздохнул и промолвил:

– Зовут меня Пётр Николаевич Кучинский, родом из деревни Долгое, Старобинского района Бобруйского округа, позже – Минской области. Белорус. Закончил военное училище в Ярославле, в начале войны командовал пятьдесят четвертым отдельным батальоном обслуживания станции снабжения Юго-Западного фронта, капитан Красной армии. – Помолчав и собравшись с мыслями/, добавил: – Ну, что произошло с Юго-Западным фронтом осенью сорок первого, вы знаете…

Савушкин кивнул.

– Знаем. Наш полк тоже оказался тогда в окружении у Нежина. Три недели пробивались к своим….

– Вырвались? – С затаённой болью спросил Кучинский.

– Вырвались. Положили, правда, две трети полка на пути….

Власовский комбат тяжело вздохнул.

– А мы не смогли. Поначалу батальоном пробивались, потом на роты раздробились, потом взводами… В конце шли каждый сам по себе. Меня через полтора месяца, седьмого ноября, немцы схватили под Наро-Фоминском. Почти у самой линии фронта…Прошёл шталаги Малоярославца, Медыни, Рославля, Кричева, Могилева и Полоцка. Тиф, дизентерия, от цинги отнялись ноги…. В общем, доходил. Когда в Полоцке, в феврале сорок второго, в лагере объявился вербовщик в хиви[49] – я понял, что это последний шанс выжить. Ну и… Подписал, в общем, обязательство служить немцам. – И Кучинский замолчал, низко склонив голову.

– А дальше? – требовательно произнёс Савушкин.

– Дальше – немцы направили меня в Русскую Народную армию, в учебный центр в Наровле. Когда Власов начал собирать свою РОА – меня отправили туда, на формировку. Сначала поставили командиром роты, потом – батальона. Поначалу мы располагались во Франции, строили укрепления «Атлантического вала», потом в Бельгии занимались ремонтом мостов, три недели работали в Голландии на каком-то полигоне, строили капониры. Ну а когда начала формироваться первая дивизия – мой батальон перебросили в Германию, и уже с этой дивизией мы ушли в Протекторат… Ну, то есть и Чехию.

– В боях участвовал? против своих?

Кучинский поднял на Савушкина глаза.

– На промилуй Бог клянусь – нет на мне нашей крови! Не были мы в боях с Красной армией, Бог миловал…. В марте прибыли под Коттбус, и прямо оттуда – двинулись на юг.

В гостиной повисло тяжело молчание. Наконец, Котёночкин промолвил вполголоса:

– И что теперь?

Кучинский тяжело вздохнул.

– Не знаю. Вот, к вам пришёл, спросить совета…. Власов позавчера в Сухомастах собрал весь комсостав дивизии, я там тоже присутствовал. Он всем нам объявил, что он на сторону Красной Армии переходить не собирается и со своим штабом ведет переговоры с командованием американской армии о переводе на сторону последней всех частей РОА. Мне с ним к американцам не по пути. Ему в Россию никак не резон возвращаться, потому как – до первого сука. А на мне русской крови нет…

Савушкин хмыкнул.

– Напакостил – и бежать…. – Помолчав, произнёс: – Вот что, Пётр Николаевич. Есть у меня к тебе одно предложение. Но сразу хочу предупредить – ничего тебе гарантировать я не могу. Могу только обещать, что ежели срастётся у нас что-то – я наверх подам об этом подробный рапорт. Где всё подробно изложу в деталях – кто в чём отличился и кто чего, на мой взгляд, заслуживает. Годится тебе такое предложение?

Кучинский пожал плечами.

– Больно неопределённо….

– А я, герр ротмистр, врать не обучен. Даже врагам Советской власти. Всегда говорю, как есть. Профессия такая….

Власовский комбат кивнул.

– Понятно. Ладно, что мне надо делать?

– Ну, во-первых – где сейчас Власов?

Кучинский почесал затылок.

– Не могу сказать определённо. С нами в Прагу он вроде как не собирался, это генерал Буняченко решил сюда идти, Власов, как я понял, был категорически против. Но и где-то отсиживаться в стороне он вряд ли станет – боится до одури, что его найдут, опознают и красным… то есть Красной армии выдадут. Или немцы, или местные, или даже какие-нибудь наши бойцы. Трус он, до одури, до потери сознания трус, так что – скорее всего, где-то в штабе Буняченко сейчас гужуется. Где ему кажется безопасней….

Савушкин кивнул.

– Понятно. Так вот, первое, что тебе надлежит сделать – выяснить, где Власов, и потом все его передвижения внимательно отслеживать. Справишься?

Кучинский пожал плечами.

– Я всего лишь командир батальона. Не переоценивайте мои возможности.

– Никто и не переоценивает. Тебе просто надо проявить максимум рвения – и всё будет путём.

Власовский комбат скептически ухмыльнулся.

– Легко вам это говорить….

– Легко. – Жёстко отрезал Савушкин. И продолжил, уже мягче: – Ты пойми, если поможешь нам найти и арестовать Власова – у тебя появится возможность исправить всё, что ты натворил после того, как в плен попал. Я не могу тебя обещать прощения – но, со своей стороны, сделаю всё, что смогу, чтобы ты его получил.

Кучинский вздохнул.

– Жить хотелось, чего уж тут… Просто жить. – Помолчав, произнёс: – Я себя не оправдываю и оправданий не ищу. Всё понимаю. – Подумав, добавил: – Можно в штаб дивизии съездить, там у меня есть пару человек, с которыми… с которыми можно говорить откровенно.

Савушкин кивнул.

– Ну вот и славно. Поехали!

– Прямо сейчас?

– Ну а что ждать? Время дорого!

Кучинский, помолчав, решительно кивнул.

– Раз так – едем!

Через четверть часа «хорьх» разведчиков, за рулём которого сидел, как всегда нахмурившись, Некрасов, имея на борту капитана Савушкина и ротмистра Кучинского – выехал со двора дома на Белеградской и направился на запад, стараясь двигаться как можно незаметнее и по возможности не зажигая фар.

Стрельба в Праге¸ с разной степенью интенсивности, слышалась в эту ночь повсюду – и северо-восточнее, в Жижкове, и рядом, в Нуслях, и на юго-востоке, в Вршовицах, и на юге, в Михле. Где-то перестрелки вспыхивали и через пару минут затихали, где-то оружейно-пулеметный огонь вёлся непрерывно; в районе Панкраца слышны были выстрелы танковых орудий, артиллерия подавала голос и с западного берега Влтавы, хотя кто там по кому стрелял – Савушкин даже не представлял… Бои, судя по звукам, шли по всему городу, но как-то не всерьёз – и немцы, и повстанцы, судя по интенсивности огня, просто прощупывали друг друга, проверяли на «слабо». Савушкин, вслушавшись в какофонию беспорядочных перестрелок – спросил:

– Пётр Николаевич, мосты вы хоть контролируете? Судя по общей картине, линии фронта в городе нет.

– Нет, – согласился Кучинский. И добавил: – Да и откуда ей взяться, повстанцы тыкаются, как котята слепые, немцы – сплошь тыловики и прочая нестроевая публика… Вот и лупят друг по дружке, как только увидят, без всякого понимания. А мосты… Мосты мы держим. Мало ли, завтра прикажут сматывать удочки… Мы к одному из них и едем. Мосту Палацкого. Я водителю объяснил дорогу…

Некрасов, слушавший их разговор – кивнул.

– Сейчас на набережную вывернем – и в этот мост уткнёмся. Если я поворот не прозевал….

Не прозевал. Мост был на месте. Подходы к нему охраняли две стационарные батареи зенитной артиллерии – до вчерашнего дня бывшие немецкими. Теперь у их 88-мм пушек сновали власовцы, власовский же, судя по всему, старенький Т-34 ещё с семидесятишестимиллиметровой пушкой стоял прямо на въезде, перекрывая всякого движение по мосту.

У капонира из мешков с песком «хорьх» остановил дозор из полудюжины бойцов – к счастью, оказавшихся из батальона Кучинского. Признав командира, они без лишних слов пропустили «хорьх» на мост – впрочем, Некрасову немалого труда стоило объехать тридцатьчетверку, в один момент Савушкину даже показалось, что придётся пожертвовать левым задним крылом их транспортёра – но, к счастью, всё обошлось. Через пять минут они оказались на левом берегу Влтавы – где уже никаких патрулей, дозоров и пикетов не наблюдалось, а такая же стационарная батарея ПВО из шести тридцатисемимиллиметровок была просто брошена на произвол судьбы – вокруг неё не видно было ни единого человека.

– Штаб Буняченко найдёшь? – Спросил Савушкин.

Кучинский пожал плечами.

– Постараюсь. Там же и штаб нашего полка, я там был дважды. Сейчас, – обратился он к водителю, – никуда не сворачивай, так по трамвайным путям и чеши, а будет большой перекрёсток – я покажу – свернёшь налево, и дальше прямо. Проедем под мостом, справа будет большой парк, за ним надо будет свернуть в тоннель под железной дорогой, и прямо на выезде мы должны уткнуться в красивый дворец. Ночью, конечно, мы там особо ничего не увидим, но именно там – штаб генерала Буняченко и нашего полка.

Водитель молча кивнул и прирос к рулю, стараясь не сбиться с дороги.

Прага даже ночью выглядела изумительно, даже не смотря на то тут, то там вспыхивающие перестрелки. Каких-либо видимых разрушений ни недавние бомбёжки, ни только вчера начавшееся восстание городу не причинили, и Савушкин поймал себя на мысли, что в глубине души очень не хочет, чтобы этот чудесный город пострадал от уже, фактически, закончившейся войны. Уж больно он был красив…

Внезапно в машине явственно потянуло гарью. Савушкин всмотрелся в лежащие перед ним городские кварталы – так и есть, война здесь всё же отметилась. Перед ними были результаты бомбёжки – Савушкин научился отличать их от артиллерийского обстрела ещё в начале войны. Четвертьтонные бомбы вырвали из городского ландшафта целый квартал – сейчас догорающий на глазах разведчиков. Руины выглядели тем более дико, что вокруг была мирная, спокойная Прага – за все эти годы почти не знавшая ужасов войны. Но не обгоревшие фасады, провалившиеся крыши, дым, гарь, смрад сгоревшей резины – заставили капитана насторожится. В свете по-прежнему горящих, как в мирное время, городских фонарей, впереди, метрах в двухстах, прямо посреди улицы стояла группа бронетехники – странные, ранее им невиданные, трёхосные бронеавтомобили – и рядом с ними парочка чёрных, сияющих лаком, лимузинов, плюс санитарный фургон, грузовик с антеннами на крыше, и в завершение – дюжина «виллисов», которые, в отличие от остальной техники, он сразу признал. Вокруг всего этого скопления техники не было ни души – что было весьма странным. И ещё более странным было – что все машины были явно новые, в заводской краске, без характерных для долгой эксплуатации в военных условиях мелких повреждений. Как с конвейера… Чёрт, да чья ж это техника? Точно не повстанцев, вряд ли – немцев, и уж точно – не власовцев….

Как будто угадав мысли своего командира, Некрасов, снизив скорость и приняв вправо, поближе к густым зарослям сирени – хрипло бросил:

– Американцы!

Глава четырнадцатая

О вреде бесплодных мечтаний в военном деле, и особенно – в политике…

– И вы здесь, капитан? – Голос полковника Архипова вывел Савушкина из ступора. Командир первого полка власовской дивизии, собственной персоной, стоял на тротуаре в метре от «хорьха» разведчиков, бес его знает, как сумев подобраться к машине таким макаром, что его никто не обнаружил.

Савушкин потряс головой. Вот же чёрт…. Но ответил бодро:

– Ну а где ж мне ещё быть, герр оберст? Меня сюда именно для этого и отправили – держать руку на пульсе событий. Вы, я вижу, с американцами дружбу решили завести?

Архипов покачал головой.

– Не могу вам ничего сказать по этому поводу, капитан. Не имею права. Одно только могу вам сообщить – на рассвете мы уходим из Праги. Только что принято решение….

Ого! Савушкин изумлённо спросил:

– А как же повстанцы? Их же немцы перебьют, как уток на зорьке? С востока эсэсовские кампфгруппы танковым тараном в город входят!

Полковник пожал плечами.

– Больше мне вам нечего сказать, капитан. Да и…. Красные начали движение на Прагу. Вернетесь к себе – послушайте эфир. – После чего спросил: – Вы, как я понял, с Кучинским прибыли; и где мой комбат?

Савушкин растерянно осмотрелся – ротмистра Кучинского ни в «хорьхе», ни поблизости от него не было. Капитан пожал плечами.

– Только что был тут. Может, по нужде отошёл…

Архипов кивнул.

– Что ж, не смею вас задерживать. Более мы с вами не союзники, посему в ваших интересах – как можно быстрее покинуть Йинонице. Вам здесь небезопасно – и как немецкому жандарму. и как советскому парашютисту.

– Спасибо за заботу. Через десять минут мы уезжаем.

– Сделайте одолжение. Через четверть часа я прикажу открыть по вам огонь. Как это ни прискорбно звучит…. – И, развернувшись через левое плечо, полковник направился к зданию штаба, у которого сгрудились американские машины.

– Товарищ капитан, едем? Этот чёрт белогвардейский и впрямь нас велит расстрелять прямо в нашем «хорьхе»… – подал голос Некрасов.

– Ждём десять минут. Не можем мы без комбата уехать.

Некрасов посмотрел на свои знаменитые часы, молча кивнул.

Впрочем, десять минут им не потребовалось – Кучинский ввалился в «хорьх» через несколько мгновений. Предвосхищая вот-вот готовые вырваться упрёки Савушкина, он приложил палец к губам и, хлопнув Некрасова по плечу, бросил вполголоса:

– Гони!

Повторять сказанное ему не пришлось – снайпер тотчас нажал на акселератор, почти на месте развернул «хорьх» и, живо набирая ход, повёл машину в обратном направлении – не придавая значения трамвайным путям, ямам и выбоинам.

– Узнали что-нибудь, Пётр Николаевич? – Спросил Савушкин, как только «хорьх» вывернул на прямую дорогу к мосту Палацкого.

– Узнал. И очень даже много чего! – Кучинский, усевшись поудобнее и держась за рукоятку двери, произнёс: – Во-первых, Власов сегодня ночует здесь, в Йинонице. Это достоверная информация от его адъютанта, капитана Антонова, мы с ним вместе были на курсах в Бунцлау.

– А почему ваша дивизия завтра уходит из Праги? – Спросил Савушкин.

– Уже сегодня, – ответил Кучинский, взглянув на часы. И продолжил: – Сегодня днём Власов послал Антонова к чехам, в их Национальный совет, который вроде как руководит восстанием. До этого мы имели дело с комендатурой «Братош», но там нам предложили установить связь с этим Советом.

– И что Совет?

Кучинский хмыкнул.

– Ничего хорошего. Предложил нам выметаться из Праги. Из двенадцати членов этого Совета восемь – коммунисты. Антонов рассказал, что там главный – какой-то Смрковский, который заявил, что наше соглашение с комендатурой «Бартош» не имеет значения, никакие её гарантии ничего не стоят, наша дивизия явилась в Прагу по своей воле, никто из ответственных лиц её не звал, а то, что болтало радио – так то радио, с него и спрашивайте. Члены этого Совета предложили Антонову подписать бумагу, типа, этот Чешский Национальный Совет никакого отношения к действиям генерала Власова не имеет – понятно, им надо оправдаться в глазах Советов за сотрудничество с нами…

– Подписал?

– Ну а куда ему деваться? Подписал…. На прощание коммунисты посоветовали ему передать своим командирам предложение сдаться войскам Первого Украинского фронта. Де, завтра-послезавтра они будут здесь, глядишь, в эйфории от занятия Праги и проявят великодушие…

– Понятно. – Помолчав, Савушкин осторожно спросил: – А про американцев этих что-нибудь знаешь?

Кучинский кивнул.

– Знаю Это разведгруппа генерала Паттона. Формально командует ею майор Карл Доуд, и её официальная цель – доставить командованию группы армий «Центр» приказ о капитуляции, которая была подписана в ночь на седьмое мая в Реймсе[50]. С американцами – представитель немецкого генерального штаба во Фленсбурге полковник Мейер-Дитринг, ему поручено доложить Шернеру о капитуляции.

– Как я понимаю, есть одно но?

– Есть. Вместе с группой прибыл подполковник Роберт Пратт. В компании с ним – трое или четверо каких-то штатских. Они здесь по другому вопросу, по какому – я не знаю. Но они в штаб Шернера не едут, они остаются здесь.

– Зачем?

– Этого я не знаю.

– Это может быть как-то связано с генералом Власовым?

Кучинский хмыкнул.

– Думаю, что только с ним и связано. Что-то крутит генерал, американцы к нему зачастили, Антонов говорил, что уже три раза за последнюю неделю их представители побывали в его штабе….

Савушкин молча кивнул. Он вспомнил свою встречу с бароном фон Тильзе близ Мельника. А ведь не врал старик… Капитан, оглядев подъезд к мосту Палацкого, промолвил:

– Витя, тормози. На ту сторону мы не поедем. Возвращаемся! – Помолчав, спросил озабоченно: – Там, – он кивнул на заднюю часть «хорьха», – наши куртки остались?

Некрасов, развернув «хорьх», ответил:

– Должны быть.

Савушкин удовлетворённо кивнул. Кучинский, сосредоточенно глядя на улицу, спросил негромко:

– Не боитесь возвращаться?

Савушкин пожал плечами.

– Боюсь. Архипов пригрозил, что велит стрелять. Мы, правда, с белым флагом придём, по форме – но всяко может быть. Но иначе никак…. – И, уже водителю: – Витя, как подъедем к штабу – достань мою куртку и, если вдруг найдёшь – фуражку или пилотку наши.

– Есть, товарищ капитан! Мне тоже переодеться? Пилотка у меня есть, со звездой, всё чин-чинарём….

– Да. И белый платок нужен.

Некрасов от неожиданности чуть не врезался в афишную тумбу.

– Белый? Да где ж я его возьму? Я не лейтенант, у меня их отродясь не водилось…

– У меня есть. Почти чистый. – Произнёс Кучинский и, достав из полевой сумки белый платок – протянул его Савушкину. Тот благодарно кивнул, повязал его на стек, валявшийся в салоне, и, критически осмотрев плод своих усилий – промолвил:

– Ладно, сгодится. – И, повернувшись к ротмистру, сказал: – Пётр Николаевич, значит, диспозиция такая. Мы с Некрасовым – представители Красной армии, прибыли к генералу Буняченко с предложением капитулировать здесь, в Праге, перед войсками Первого Украинского фронта.

– Обматерит и выгонит. В лучшем случае.

Савушкин кивнул.

– Это не важно. Наша роль в этой пьесе – «кушать подано». Главная роль – ваша. Вам надо найти тех людей в штатском, которые приехали вместе с этим подполковником американским, как его… Робертом Праттом. Если среди них будет пожилой, лет пятидесяти пяти, сухощавый такой, поджарый человек, седой, благообразный, в общем, аристократ с виду – найдите возможность с ним поговорить. Скажите, что с ним хочет поговорить гауптман Эрнст Вейдлинг из Шарлоттенбурга. Если это тот человек, о котором я думаю – он непременно согласится. Отведите тогда его к нашей машине, мы с ним там потолкуем.

Кучинский почесал затылок.

– Я постараюсь, но ничего обещать не могу.

– А и не надо обещать. Надо просто сделать….

Савушкин критически осмотрел своего сержанта.

– Галифе немецкие. Сапоги хоть наши. В куртке не жарко?

– Нормально, я ж китель снял. – Буркнул Некрасов. И добавил: – У вас тоже галифе немецкие.

– Зато погоны наши. Не зря мне их Костенко в Будапеште на аэродроме нашивал, да ещё приговаривал – мол, як вы меня отличите в Чехии, без погон? – Помолчав, Савушкин произнёс: – Ладно, двинулись. С Богом, как говориться…. Пётр Николаевич, от вас сейчас всё зависит.

– Я помню. Сделаю. Если этот ваш барон действительно тут.

Втроём они направились к штабу дивизии. Пара часовых, дремавших у входа, с изумлением уставились на двух военнослужащих Красной армии, которые с белым флагом в сопровождении их капитана поднялись на крыльцо.

– Кто… Кто такие? – Растерянно пробормотал унтер в «пантерке» и немецкой каске, на которой был повязан чешский триколор.

– Парламентёры от Первого Украинского. Веди к комдиву. – Отрезал Савушкин. В это время Кучинский юркнул в дверь, небрежно козырнув в ответ на приветствие второго часового, явно с ним знакомого.

– К генералу? – Спросонья не понял власовский унтер.

– К нему, к нему. Война кончилась, вчера Германия подписала капитуляцию. В курсе?

Унтер тяжело вздохнул.

– В курсе. Ладно, пошли, сдам начальнику караула, пусть он ведёт.

Через десять минут Савушкин и Некрасов со стеком, на котором болтался белый платок, в руках, стояли у входа в кабинет комдива Буняченко. К ним вышел до смерти уставший, серый от недосыпа ротмистр. По-видимому, тот самый Антонов, о котором говорил Кучинский, подумал Савушкин.

– Парламентёры? – безжизненным голосом произнёс власовский ротмистр.

– От Первого Украинского. Капитан Савушкин и сержант Некрасов. К генералу Буняченко.

– Проходите. Только напрасно вы приехали… – И ротмистр безнадежно махнул рукой.

Они вошли. Некрасов остался у двери, Савушкин двинулся в глубь кабинета. За столом у дальней стены сидел среднего роста, коренастый, довольно полный мужчина с бритой головой, в немецком офицерском мундире с золотыми генеральскими погонами с серебряным галуном, более похожий на мясника, чем на военачальника. Он что-то быстро писал, но когда Савушкин сделал три шага к столу и хотел было представиться – бросил карандаш, посмотрел на капитана и произнёс нарочито бесстрастно:

– Что, капитан, уговаривать меня сдать дивизию прибыл?

– Так точно, герр генерал. – Как можно более индифферентно промолвил Савушкин.

– А ты знаешь, капитан, что мы за два дня боёв в Праге шесть сотен бойцов положили убитыми и ранеными? Весь левый берег почти очистили! Ты знаешь, что у чехов ничего, кроме пистолетов да карабинов до нашего прихода не было – а сейчас самоходки есть, благодаря нам? Что только полк Архипова взял три с половиной тысячи пленных, разоружил несколько немецких частей и передал чехам два десятка единиц бронетехники и тысячу винтовок? Мы спасли Прагу – а нам за это? Шиш да кумыш?

– Господин генерал, я в курсе. Вы помогли пражскому восстанию. Но война закончилась. Вышлите своих представителей в штаб Первого Украинского фронта, пришло время сложить оружие…

Генерал, с налившимся кровью лицом, вскочил за-за своего стола – довольно неуклюже, впрочем – и низким хриплым голосом заорал:

– Сдаться? Да хрен вам, а не дивизию Буняченко! Так и передай Коневу – я срать на ваши предложения хотел! Вон отсюда! Пять минут тебе даю, чтобы покинуть штаб!

Два раза повторять генералу не пришлось – Савушкин тут же, дёрнув по пути своего снайпера, покинул кабинет и так же быстро они оставили штаб Буняченко – в котором, впрочем, до них никому не было никакого дела, власовцы, закрывшись в своих кабинетах, скорее всего, с отчаянья пили – во всяком случае, пустые бутылки из-под сливовицы, бехеровки, водки и разных настоек в изобилии громоздились во всех укромных уголках бывшего дворца.

Как только они отошли от штаба метров на пятьдесят – Некрасов буркнул:

– Разлагаются…. Может, и нам – за победу? Я тут прихватил. – И достал из-за пазухи литровую бутыль рома.

– Выпьем. Когда закончится всё.

– А что, ещё не закончилось? Они ж вроде на рассвете уходят?

– Не кажи гоп. – Савушкин, всмотревшись в переулок, где они спрятали свой «хорьх» – с сожалением про себя констатировал, что возле машины маячила лишь одна фигура – ротмистра Кучинского. Значит, барон не приехал. Жаль….

Вдвоём с Некрасовым они подошли к нетерпеливо дожидающемуся их власовскому комбату. Савушкин, на всякий случай глянув в салон «хорьха» и никого там не увидев – разочарованно спросил:

– Ну что, Пётр Николаевич, не нашли?

Кучинский загадочно улыбнулся.

– Всему своё время, Алексей.

Уже интересно… Савушкин произнёс:

– Что, есть информация по американцам?

– Есть, как не быть…. Буняченко был уверен, что американцы, узнав, что Прага очищена от немцев – плюнут на договорённости с нами и войдут в чешскую столицу. От Бероуна, где их разведка сегодня побывала, до Праги – два часа ходу. Вот, сегодня вечером доставили оттуда, – и с этими словами Кучинский достал из-за пазухи вчетверо сложенный газетный листок.

– Газета? Чья?

– Американского военного командования. На чешском языке. Там подчёркнуто… – И Кучинский протянул её Савушкину.

Капитан развернул листок. «S.H.A.E.F. The Daily Organ of Supreme Headquarters». Понятно, ежедневный орган американской штаб-квартиры в Европе. Что они пишут? Савушкин пожалел, что не взял в собой лейтенанта, но прочитав текст несколько раз, понял, что там написано. Так-так-так, любопытно… «Патриоты под предводительством Чешского Национального Совета, по некоторым данным, уже контролируют почти всю Прагу. Американская 3-я армия выдвинулась им на помощь и уже овладела городом Пльзень – центром оружейного промысла, находящегося в пятидесяти милях от Праги. Русские, после удара на Оломоуц, находятся на расстоянии в 125 миль».

– Это всё?

Кучинский кивнул.

– Буняченко вообще не сомневался, что американцы сегодня будут в Праге. Но эти, что приехали – подтвердили, что генерал Паттон всё же остановился на линии Чешские Будейовице – Пльзень – Карловы Вары и дальше не пойдёт. Немецкий представитель, что с ними, встретился с начальником гарнизона Праги, генералом Туссеном, сообщил ему о капитуляции и передал приказ сложить оружие. Так что немцы тоже уже час, как в курсе…

– Мы это уже знаем. Про Власова что?

Кучинский хитро улыбнулся, повернулся к ближайшей подворотне и махнул рукой. Из темноты вышел человек, кутающийся в шарф – в котором Савушкин признал знакомые черты. Эта выправка, эта сухощавая поджарая фигура, характерное положение левой руки, как будто придерживающей саблю…. Не может быть!

Подошедший к разведчикам человек, сняв шарф и улыбнувшись – промолвил:

– Эрнст, мой мальчик! Мы опять встретились с вами на этой войне!

Глава пятнадцатая

Когда не знаешь, что делать – делай шаг вперёд…

– Здравствуйте, Густав! Поправлю вас – война уже закончилась!

– Но и мир ещё не наступил… Ваши товарищи простят нас, если мы укроемся в вашем авто, а их попросим подождать снаружи? Информация, которую я вам обязан донести, требует конфиденциальности….

– Витя, Пётр Николаевич, подождёте минут десять снаружи? – Некрасов молча кивнул, власовский комбат коротко бросил: «Подождём, куда деваться…»

– Густав, я чертовски рад вас видеть!

Барон кивнул и промолвил:

– Эрнст, взаимно, но к чёрту любезности. Вы ведь в курсе, что капитуляция нашего тысячелетнего Рейха подписана сутки назад в Реймсе?

– В курсе.

– Вы ведь понимаете, что я послан сюда не для дипломатии?

– Понимаю. Власов?

Барон тонко улыбнулся.

– Вы всегда умели увидеть главное…. – Фон Тильзе помолчал, собираясь с мыслями, после чего продолжил: – Эти дураки, предавшие Россию, думали, что американцы их примут с распростёртыми объятьями. Более того, сейчас они уверены, что смогут укрыться от вашего правосудия за нашими пикетами. Что стоит им только перейти линию разграничения и оказаться в американском секторе – как их жизни окажутся вне опасности. Наивные глупцы….

– То есть вы их не станете укрывать у себя?

Фон Тильзе покачал головой.

– Этих – нет. Слишком густо на них крови, в том числе американской. Вы знаете, что из сорока батальонов, защищавших Атлантический вал в Нормандии, двадцать три говорили по-русски?

– Не знал.

– А между тем это так. К этим людям, что сейчас воюют с немцами в Праге, слишком много тяжёлых вопросов, у них слишком скверное прошлое, чтобы оставить их в безопасности.

– Я слышу в ваших словах отчётливое «но» ….

Барон кивнул.

– Да. Есть. И именно поэтому я здесь. Между генералом Эйзенхауэром и Фрэнком Виснером, моим нынешним шефом, есть некая … как бы это правильно сказать… недосказанность. Генерал, как и положено военному, прям, как винтовочный ствол. Он пишет письма маршалу Сталину, держит данное слово и вообще… крайне негибок. Мистер Виснер же, как и положено американскому адвокату, полагает прямоту откровенным идиотизмом.

– То есть вопрос о будущем генерала Власова пока не решён?

– Верно, мой мальчик. Мистер Виснер полагает, в виду грядущих сложностей с Советами – а сложности будут, они уже есть, и будут только усиливаться – что американцам имеет смысл иметь в рукаве пару тузов. Одним из которых может стать Власов. О прочих вы, я полагаю, знаете – тот же югославский король Александр и его чётники, польское правительство в Лондоне, Бенеш – хотя он ведёт себя крайне осторожно…, впрочем, у Советов тоже достаточно таких козырей. Коммунисты во Франции и Италии, Зейдлиц и немецкие коммунисты-эмигранты, Ракоци и его люди для Венгрии…В общем и целом, мистер Виснер полагает необходимым сберечь Власова – прежде всего, исходя из предвоенных соображений.

– В каком смысле – предвоенных? Вы хотели сказать – послевоенных?

Барон грустно улыбнулся.

– Как же вы молоды, мой друг… послевоенные соображения возникают в ходе войны. После её завершения актуальны предвоенные.

– То есть… То есть американцы готовятся к войне с нами? Мы же союзники!

– Были. До вчерашнего вечера.

– Погодите. А Япония?

– Хорошо. Вы с американцами союзники, пока не разгромлена империя Восходящего солнца. Но это уже дело техники и времени. Без Германии японцы будут раздавлены в течении трех-четырех месяцев. Ну а дальше… дальше вам надо готовится к противостоянию с Америкой. Вы слишком усилились в результате этой войны, и они будут делать всё возможное, чтобы загнать вас в гетто. Им нужны будут пешки для этого противостояния – в том числе и Власов….

– То есть вы здесь, чтобы предложить Власову стать пешкой американцев?

Барон тонко улыбнулся.

– Не так грубо, мой мальчик. Но в целом верно. Он нужен мистеру Виснеру и мистеру Даллесу – как фигура для игры с Советами.

– Тогда почему он до сих пор здесь?

Фон Тильзе покачал головой.

– Потому что, как я уже говорил, Айк – так американские солдаты называют своего командующего – человек прямодушный и открытый. И если он обещал маршалу Сталину выдать власовцев и их командира Советам – то так он и сделает.

– А вы предложите Власову спрятать его в багажнике вашего «бьюика» и вывезти туда, где власть военной администрации кончается, и начинается власть этого, как его… Виснера?

– Браво, капитан! Да, нечто в этом роде.

– И вы?

Барон похлопал Савушкина по плечу.

– А зачем тогда я здесь, Эрнст? У меня в машине коротковолновая радиостанция, я умею ею пользоваться. Я буду держать вас в курсе событий, и когда сюда придут большевики – а это дело ближайших часов – я извещу вас, где мы прячем вашего генерал-предателя. Вы приедете и заберёте его. Вот и всё! – И барон покровительственно улыбнулся.

– А мистер Виснер?

– А мистер Виснер поищет себе другого козырного валета…. Их сейчас много по дорогам Европы мечется.

– Но вам это может дорого стоить….

Фон Тильзе кивнул.

– Может. Но что делать, мой мальчик, выбирая между вами и Власовым – я выбираю вас. Не лично вас, Эрнст, дружище – но Россию.

– Советский Союз, то есть?

– Можно сказать и так.

Савушкин помолчал, переваривая полученную информацию. Затем, оглядев проулок, где стояла их машина – промолвил:

– Я сейчас запишу вам позывной нашей станции и рабочие частоты. Определимся со временем сеансов. Будем вести переговоры открытым текстом, сейчас не до шифровок. Просто Власов будет… ну пусть будет «шкаф». Вы перевозите шкаф. И извещаете некоего своего корреспондента, где вы сейчас с ним. И куда направляетесь. После этого мы, как я понимаю, расстанемся.

Барон кивнул.

– Совершенно верно. У меня в шесть часов утра совещание, хотелось бы хотя бы пару часиков поспать. Я уже не мальчик, бессонные ночи – точно не для меня…

После того, как Савушкин написал всё изложенное устно и вручил бумагу барону фон Тильзе – последний, спрятав листок в портмоне, пожал капитану руку и вышел из «хорьха». Тотчас в салон запрыгнул ротмистр Кучинский, Некрасов же привычно занял место за рулём, завёл мотор и коротко спросил:

– Домой?

Савушкин кивнул.

– Домой. На Белеградскую.

Ротмистр, покачав головой, произнёс:

– Завтра, самое позднее послезавтра утром – вы и в самом деле окажетесь дома. Красная армия перешла Рудные горы и движется к Праге….

Савушкин едва заметно улыбнулся.

– Посмотрим. В любом случае, сейчас нам надо срочно на правый берег…

Через полчаса «хорьх» остановился во дворе дома Иржи. Кучинский, выйдя из машины, обратился к Савушкину:

– Алексей, мой батальон в шесть утра должен быть у моста Палацкого, в восемь мы должны покинуть Прагу. Власов, скорее всего, отправится к американцам вместе с нашим полком – Архипову он более всех доверяет, тем более, что тот оказался прав с этой пражской авантюрой…. Как будем держать связь?

Савушкин покачал головой.

– Голосом, Пётр Николаевич. – Помолчав и подождав, пока Кучинский осознает сказанное – добавил: – Мы едем с вами. Рано нам пока штык в землю втыкать. Наша война ещё не закончилась….

– С нами? Однако…. – Растерянно произнёс Кучинский. Некрасов, до этого безразлично взиравший на окрестности – тяжело вздохнул. Савушкин покачал головой.

– Витя, не вздыхай. И похлеще ситуации были. Надо нам на ту сторону. Мы ведь дальняя разведка, сам в Будапеште это говорил.

Некрасов хмуро глянул на командира.

– Так то во время войны было….

– А для нас война кончится, когда нам об этом подполковник Трегубов скажет. А пока – давай наверх, буди наших. Кстати, и ротмистра бойцам вели сматывать удочки.

– Есть. – Буркнул Некрасов и тотчас исчез в проёме подъездной двери. Савушкин, обернувшись к комбату, промолвил:

– Пётр Николаевич, ваши знают, кто мы такие. Тут какую личину ни надень – всё бесполезно. Есть идеи?

Кучинский хмыкнул.

– Тоже мне, нашли проблему… Дезертиры. Обычное дело. Решили плюнуть на Советы и податься с нами на Запад. Тут и придумывать ничего не надо, у меня в батальоне человек сорок таких, пристали по дороге, пока мы шли по Протекторату… Остарбайтеры, военнопленные, какие на чешских заводах работали, «хиви» из местных частей, вспомогательный персонал зенитных батарей… всякой твари по паре, в общем. Вы на их фоне вообще ничем выделяться не будете. Не робейте!

Савушкин кивнул.

– Годится. Тогда в пять утра у отеля «Беранек».

– Хорошо. Если сам не смогу – пришлю кого-нибудь, проведёт к колонне батальона.

– Договорились. – И с этими словами Савушкин направился к своему подъезду, из которого как раз выходил дежурный взвод из батальона Кучинского.

– Дезертируем, хлопцы. – Были первые слова Савушкина, когда он вошёл в квартиру Иржи.

– О, дывысь. Тилько дезертирами мы в эту войну не были… – Произнёс Костенко. И добавил: – Сидайте вечерять… чи вже завтракать? Витя вже ест. Андрей яиц вчера вечером наменяв у немок. Яешню заре вам зроблю, з шести яиц з салом….

Савушкин улыбнулся.

– Завтрак в три часа утра – самое то! Давай свою яешню!

К капитану подошёл Котёночкин и, кивнув в сторону, произнёс вполголоса:

– Надо потолковать.

Они вышли в коридор. Лейтенант, немного волнуясь, промолвил:

– Товарищ капитан, а вы уверены, что нам надо с власовцами уходить? Некрасов сказал, что вы решили уходить к американцам с этим батальоном….

– Верно сказал. На рассвете уходим. В восемь утра нас уже не должно быть в Праге.

– А точно надо? Может быть, этот, как его… Кучинский – сам справится? Поймите, я не о себе, я о ребятах. Они и так сделали в сто раз больше, чем можно от солдата требовать…. Война уже кончилась, завтра здесь будут наши. Может, просто дождёмся? Ведь идти на запад с власовцами – рисковать всем….

Савушкин вздохнул.

– Да, Володя. Ты прав. Но приказ никто не отменял, и он должен быть выполнен. – Помолчав, продолжил: – Ты не задумывался, почему мы, после страшных поражений сорок первого и сорок второго – сегодня находимся в Праге, в центре Европы, а немцы и их прихлебатели бегут от нас в ужасе, бросая пушки и знамёна? Почему мы взяли Берлин, принудили Гитлера к самоубийству?

– Потому что мы сильнее?

– Потому что мы всегда выполняли приказы. И этот, последний, может быть, самый главный – должен быть выполнен. Предатель и изменник Власов должен быть пойман и передан военному трибуналу. Иначе нельзя. Только так, Володя! – Вздохнув, добавил: – Я тоже не шибко хочу отсюда уходить, и с куда большим удовольствием остался здесь, у Иржи. Но мы с тобой, и хлопцы наши – русские солдаты. Солдаты, Володя. То есть люди, выполняющие долг. И наш долг – поймать Власова. А всё остальное не имеет значения. В том числе и сохранность наших жизней. Хотя, конечно, их хотелось бы сохранить…. Ладно, мы сейчас с Витей поедим, потом у нас есть полтора часа на поспать, и в половину пятого надо сниматься. В пять у отеля «Беранек» нас будет ждать Кучинский или его посыльный. Для власовцев легенда, как я уже сказал – мы дезертиры и решили уходить вместе с ними к американцам. – Улыбнулся и произнёс: – Володя, я голодный, как собака, а с кухни доносятся запахи. от которых голова кругом. Уж позволь мне поесть, иначе я тут в обморок брякнусь….

В пять они были у отеля. Стрельба в городе вроде поутихла, но всё равно, в районе Староместской, на северо-востоке, в Карлине, и на юге, у железнодорожного моста и в Панкраце, бои продолжались, причём с применением самоходок или танков – короткие и звонкие выстрелы их орудий Савушкин не спутал бы ни с чем. Поёжившись от утренней прохлады, Котёночкин пробормотал:

– И охота им воевать, война уже два дня, как кончилась….

Тут к «хорьху» разведчиков подъехал мотоцикл с коляской, из которой с трудом выбрался худой, с лицом землистого цвета, власовец – который, внимательно осмотрев «хорьх» и пересчитав его пассажиров, произнёс, обращаясь к Савушкину:

– Езжайте за нами. Держитесь в десяти метрах, не больше. Потеряетесь – искать не будем.

Капитан кивнул.

– Замётано. Трогай, мы за вами.

Минут через двадцать они выехали на какую-то площадь у набережной – где натолкнулись на колонну самых разных, порой экзотических, легковых и грузовых автомобилей. Имелось также несколько броневиков, самоходок и полугусеничных транспортёров – впрочем, сугубо в транспортном варианте: вся техника до упора была забита людьми и поклажей. Костенко не преминул прокомментировать столь удивительный набор техники:

– Дывысь, як бы то на Ноев ковчег собрались грузиться разом з самоходами, всякой твари по паре…

– Лучше плохо ехать – чем хорошо идти. – Буркнул Некрасов.

К «хорьху» разведчиков подбежал Кучинский.

– Прибыли? Отлично. Сейчас подойдёт боевое охранение от Сокольской – и двинемся. Я офицерам своим довёл, что с нами будет группа дезертиров Красной армии – никто не удивился, так что езжайте спокойно. Вот, за этим автобусом становитесь, – и указал на ветхую «Шкоду», затейливо раскрашенную изображениями пивных кружек; до всей этой заварухи, судя по всему, этот автобус принадлежал пивоварне «Uhříněves», чья реклама украшала борта машины.

Вскоре прибыло боевое охранение – и колонна неспешно тронулась к мосту Палацкого. Было раннее утро, поэтому навстречу уходящим власовцам попадались лишь редкие прохожие – удивлённо провожая пёструю колонну взглядами.

– А ведь зараз немцы чехов раскатают, як на блюминге… – Промолвил Костенко, вслушиваясь в звуки боя, доносящиеся с Панкраца.

– Не успеют. Наши вот-вот войдут. – Возразил Котёночкин. Савушкин же, не ввязываясь в дискуссию – скомандовал:

– Чепрага, включи свою шарманку на приём. Послушаем, что в мире твориться….

Радист коротко бросил «Есть на приём!», извлёк рацию из вещмешка, предусмотрительно поставленного в ноги, пощёлкал выключателями, покрутил верньер – и, настроившись на какую-то чешскую станцию, промолвил:

– Пока только эти…. На остальных волнах – или морзянка, или войсковые переговоры. Наши, немецкие и по-английски…

– Володя, послушай, что они там балакают, и доложи.

Котёночкин молча одел наушники и вслушался в эфир – с каждой минутой его лицо становилось всё строже. Покачав головой, он снял наушники и, тяжело вздохнув, произнёс:

– Радио Праги. Подтвердило, что Чешский Национальный совет отмежевался от власовцев. Дословно – Совет заявляет, что действия войск генерала Власова против немецкой армии являются собственной инициативой этих частей, не существует никаких политических договоренностей между ними и Чешской Национальным советом. Совместные вооруженные действия против нацистов координируются военными штабами.

– Это понятно. По обстановке что?

– Немецкие штабы различных уровней приказывают войскам вермахта на территории Протектората Богемия и Моравия – по возможности отходить со всей имеющейся техникой и вооружением в направлении демаркационной линии американских войск Чешские Будейовице – Пльзень – Карловы Вары. Приказано также начать эвакуацию из Праги немецкого гражданского населения, госпиталей и госучреждений.

– Тогда кто стреляет? – Недоумевающе спросил Некрасов и кивнул в сторону Панкраца.

– Эсэсовцы. Несколько боевых групп, по батальону-другому в каждой, с самоходками и танками, на бронетранспортёрах – пробиваются к центру Праги. Эти, – лейтенант кивнул на колонну, – уходят, а у повстанцев нет противотанкового оружия. Немцы час назад сожгли управление чешских железных дорог… вместе с защитниками. На центральном вокзале расстреляли около ста человек, посчитав их повстанцами… Чехи по радио молят наших быстрей прийти на помощь гибнущей Праге…

Некрасов скрипнул зубами.

– Они ж капитуляцию сутки, как подписали!

– Это войска СС. – Сухо бросил Савушкин. И добавил: – Сейчас главное – чтобы наши успели до того, как эти кровавые псы устроят тут вторую Варшаву… – И уже Чепраге: – Андрей, настрой станцию на ту частоту, что я тебе дал. Нам главное не прозевать Власова, а с Прагой и эсэсовцами наши разберутся….

– Готово, товарищ капитан! – доложил Чепрага. Савушкин, одев протянутые радистом наушники, убедился, что частота свободна, буркнул лейтенанту «Ты за старшего, бди!» – и, уже не снимая наушников, задремал, поудобнее устроившись на пассажирском кресле. Меж тем колонна власовской дивизии, в которой на запад полз «хорьх» разведчиков – покидала чешскую столицу, внезапно ставшую полем боя….

Глава шестнадцатая

О пользе умения играть в шахматы

– Эрнст, мой мальчик, ну наконец-то! Я тебя разбудил?

Савушкин, мотая спросонья головой, несколько секунд пытался понять, откуда раздаётся голос барона фон Тильзе – пока, наконец, не нащупал на своих ушах наушники и, щёлкнув тумблером выключателя, переключился с приёма на передачу – после чего произнёс:

– Гауптман Вейдлинг на связи, приём. – Спохватился, что по-русски, а затем мысленно махнул рукой – да какая сейчас разница? Всё валится к чертям, даже если какие-то абверовцы по привычке и прослушивают эфир – что вряд ли – то всё равно сделать они уже ничего не смогут. Так, посокрушаются чуток, решат, что русские совсем страх потеряли….

Из наушников вновь раздался голос барона:

– Мы направляемся в Блатну. Это между Ческе Будеёвице и Пльзенем.

– Шкаф с вами?

– Несколько шкафов, к сожалению…. Когда мы доберемся до места – я снова выйду на связь. – Рация барона отключилась. Савушкин, протерев глаза, спросил:

– Володя, мы сейчас где?

– Движемся на Пльзень. Если по карте – то через пару километров будет Бероун. Там, как гутарят наши попутчики, уже американские патрули.

– Понял. Кучинский где?

– Время от времени вдоль колонны на кюбельвагене шастает. Власовцы поставили на ход всё, что на четырех колёсах, как итог – ползём, как черепаха, может, километров семь-восемь в час. Больше стоим, чем едем – немцы бегут на запад сплошняком, и по дорогам, и по полям….

Савушкин кивнул.

– Как правильно сказал Некрасов, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. – Осмотрев машины, идущие впереди и сзади «хорьха», добавил: – Как только в пределах видимости появится комбат – попроси его пересесть к нам. Разговор к нему есть…. Андрей, – обратился он к радисту: – Ты на передачу можешь поработать?

– Морзянкой – нет. Если только в телефонном режиме, как вы с этим вашим корреспондентом, что только что в эфире был….

– Настрой мне частоту СМЕРШа Первого Украинского, что Трегубов давал.

– Они не отзовутся, по открытому каналу, а шифровку не передать.

– Отзовутся, куда они денутся…. Давай, настраивай.

Чепрага молча кивнул и, пощёлкав тумблерами и покрутив верньеры – доложил:

– Готово. Их позывной «Таврида».

– Понял. Всё, тишина, никто не дышит. – И, включив рацию на передачу, Савушкин произнёс в микрофон: – Штефан вызывает Тавриду по делу Ворона. Штефан вызывает Тавриду по делу Ворона. Ответьте. Вынужден работать в прямом эфире. Таврида, ответьте Штефану!

В наушниках у Савушкина щёлкнуло и чей-то настороженный голос ответил:

– Здесь Таврида. Штефан, приём.

– Таврида, я Штефан. Ворон в настоящий момент находится в Блатне. Повторяю – Ворон в настоящий момент находится в Блатне.

– Принял, Штефан. Ворон в Блатне. Будьте на связи, в течении часа мы выйдем в эфир.

– Жду. СК.

– СК.[51]

– Опять стали… – Проворчал с водительского места Некрасов. И добавил: – Товарищ капитан, може, мы по полям двинемся? У нас полный привод, нам, как автобусам этим, дорог держатся нет нужды…

– Побачим. Сейчас комбата здешнего поймаем – и решим.

Но пообщаться с Кучинским у Савушкина не получилось – голова колонны батальона упёрлась в перекрёсток, по которому от Кладно на Пршибрам шли тылы какой-то моторизованной дивизии вермахта, и комбат безуспешно пытался договорится с немцами, чтобы они пропустили колонну его батальона.

– Хорошо хоть, небо чистое, ни наших, ни американцев. Не дай бог налёт – наделали бы фарша… – Промолвил Чепрага.

– Не накаркай… – Бросил Костенко. И добавил, уже Савушкину: – Товарищ капитан, а може вже наши поблизу дэсь? Може, и без этих христопродавцев, – кивнул он на колонну батальона: – справымось?

Савушкин посмотрел на часы.

– А вот сейчас и узнаем. Андрей, включай свой граммофон!

Чепрага включил рацию, и как только зафиксировал нужную частоту – Савушкин, схватив в руку микрофон, начал повторять:

– Таврида, ответьте Штефану! Таврида, ответьте Штефану!

В динамике щёлкнуло и раздался голос:

– Штефан, здесь Таврида. Здесь Таврида. Сообщаем обстановку на шестнадцать часов восьмого мая. На шестнадцать часов. Наши передовые группы – в Литомержице, Роудни-над-Лабой и Мельнике. Завтра утром будем в Праге. Повторяю, завтра утром будем в Праге. Приём.

Чёрт! Савушкин побледнел, но, взяв себя в руки, ответил:

– Завтра Ворон уйдёт на ту сторону. Повторяю, завтра Ворон уйдёт на ту сторону. Нужна хотя бы рота на грузовиках и танковый взвод. Нужна рота моторизованной пехоты и танковый взвод в Писеке или Страконицах. Приём!

– Штефан, ищите выход самостоятельно. Повторяю, ищите выход самостоятельно. Мы не успеем. Дороги забиты немецкими машинами. Все дороги забиты немцами. Нам не пробиться! Приём.

– Дайте связь с вашими передовыми частями. Повторяю, дайте связь с передовыми отрядами! Приём.

– На этой частоте – позывной Смальта. Сто шестьдесят вторая танковая бригада двадцать пятого танкового корпуса. К утру девятого они будут в Кладно. Повторяю, к завтрашнему утру передовые отряды бригады будут в Кладно. Позывной Смальта, танковая бригада двадцать пятого танкового корпуса. Держите с ними связь! СК.

– Принято держать связь со Смальтой. СК. – Вытерев пот со лба, Савушкин разочарованно произнёс:

– Они ещё даже до пражских предместий не добрались…

– Так что будем делать? – спросил Котёночкин.

Савушкин вздохнул и произнёс:

– Рокировку. В нашей ситуации это единственный шанс.

– Кого и на что будем менять?

Савушкин усмехнулся.

– А вот сейчас увидим… – И указал на серо-зелёный кюбельваген, который ехал от головы колонны к замыкающим машинам.

Котёночкин, не говоря ни слова, выскочил из «хорьха» и замахал руками. Кюбельваген остановился, из него выпрыгнул Кучинский и направился к машине разведчиков.

– Пётр Николаевич, у тебя есть полсотни бойцов, которым ты доверяешь и которые доверяют тебе? – Савушкин решил не растекаться мыслию по древу, а взять сразу с места в карьер.

Ротмистр поперхнулся.

– Алексей, да что случилось-то?

– Случилось, что надо как-то Власова арестовать и к нашим доставить; нас пятеро, нам с этим заданием никак не совладать. Есть у тебя люди, какие смогут нам помочь? Но учти, я им ничего гарантировать не вправе….

Кучинский почесал затылок.

– Однако, задачки у вас, разведка…. Подумать можно?

– Можно. Час. После этого мы уходим на юго-запад, на Блатну. С тобой и твоими людьми или без. Решай.

– Хорошо. Через час я подъеду.

Как только Кучинский покинул «хорьх» – Савушкин, повернувшись к радисту, бросил:

– Давай на первую частоту. – И когда Чепрага снова настроил рацию – произнёс: – Гауптман Вейдлинг вызывает барона. Повторяю, гауптман Вейдлинг вызывает барона.

В динамике раздался треск, и недовольный голос произнёс:

– Эрнст, вы неугомонны. Я обедаю. Имею я право пообедать?

– Имеете, Густав. – Помолчав несколько секунд, Савушкин спросил: – Вы сможете задержать Ворона на месте? Хотя бы до послезавтра?

– Иначе никак?

– Иначе никак.

– Это будет мне очень дорого стоить, мой мальчик.

– Мы все сейчас платим по самому высокому тарифу.

– Понимаю. Хорошо. До утра десятого мая.

– Да, до утра десятого мая.

– Хорошо. Держитесь у аппарата, возможны нюансы.

– Буду держатся. – Немного помолчав, Савушкин промолвил: – Густав, постарайтесь выжить.

– Не могу обещать. Но буду стараться. Выключаюсь. – И в эфире раздался щелчок.

Тут к «хорьху» разведчиков вновь подкатил кюбельваген Кучинского. Ротмистр, открыв дверь, промолвил, обращаясь к Савушкину:

– Алексей, на пару слов. – Савушкин молча кивнул и выбрался из машины. Кучинский, оглядев всё ещё стоящую колонну своего батальона – произнёс: – Мы все сейчас поворачиваем на Блатну. Весь батальон…. Но не потому, что все хотят в Россию – просто нам дальше не пробиться. Дорога до самого Пльзеня забита бегущими немцами. Да и вокруг…. – И он кивнул на север, где по полям, не разбирая дорог, двигались огромные толпы немецких солдат.

– А в чём дело-то? Почему-пешком-то идут? Не, я понимаю, бензина не достать, машины пришлось бросить…. Но паровозы-то на угле работают! Чего-чего, а этого добра тут полно. И вагонов порожних мы на станции Прага-Гловна видели уйму. Почему войска по железной дороге не эвакуируют?

Кучинский тяжело вздохнул.

– Некому эвакуацию организовывать. Я сейчас говорил с немецким оберстом, начальником тыла пятьдесят девятого армейского корпуса. Говорит, нет связи со штабом группы армий. Вчера ещё каждые полчаса получали шифровки, распоряжения, уточнения графиков эвакуации – а с семи утра как отрезало. И не только их корпус – никто не может связаться…. Пропал штаб группы армий, как в воду канул[52]. И всё, тотальный хаос на дорогах….

Савушкин кивнул.

– Знакомое дело. В конце сентября сорок первого наш штаб Юго-Западного так же пропал – на хуторе Дрюковщина был окружён и погиб. Говорят, полковники и генералы в штыки пошли, когда патроны кончились…

– Немцы вряд ли на такое пойдут. Время не то.

– Не то. – Помолчав, Савушкин спросил: – Ну что, сворачиваем на Блатну?

– Сворачиваем. У меня в строю триста сорок восемь штыков, пятьдесят три машины, считая всякий хлам, две самоходки и три «ганомага». Я тем хлопцам, которым доверяю, шепнул, что будем, скорее всего, на сторону Красной армии переходить – они согласны. С остальными надо будет ещё поговорить….

– Поговорите. Время есть.

– Тогда по машинам?

– По машинам.

Савушкин, усевшись на своё место справа от водителя – промолвил:

– Витя, сейчас батальон повернёт налево, на юг – мы идём вместе с ними. К вечеру, если будем ползти с такой же скоростью – доберемся до Пршибрама. Там эти, – Савушкин кивнул на колонну, – скорее всего, заночуют, мы же поедем дальше. Наша задача – добраться до шоссе Блатна-Пльзень и там сесть в засаду. Западнее Шлиссельбурга.

– Так это ж под Ленинградом? – Удивился Чепрага.

– Там тоже.

Колонна, наконец, тронулась, и вскоре «хорьх» разведчиков, вслед за «пивным» автобусом, повернул налево, на грунтовую дорогу, идущую на юг. Вокруг, куда хватало глаз, были немцы, панически бегущие на запад. Автомобильные колонны, группы гужевых повозок, толпы пеших – немецкая армия в полном беспорядке двигалась к американским передовым линиям. Многие солдаты на ходу срывали с себя погоны, все обочины дорог были завалены брошенным оружием и амуницией. В полях сиротливо стояли оставленные экипажами танки и самоходки – судя по всему, у них банально кончилось топливо. Это был тотальный, всеобщий и окончательный крах армии Третьего рейха – и Савушкин наблюдал за гибелью вермахта со спокойным удовлетворением. Они – он и его ребята, Разведупр, вся Красная армия, советский народ – сделали это; все вместе, они заставили немцев бежать, сломя голову, от одной только мысли о идущих где-то там, за горизонтом, наших танках. И это было здорово! Что, интересно, думает сейчас предатель Власов? Когда в новгородской деревне он сдался немцам, и потом, когда предложил им свои услуги предателя – на что он рассчитывал? Что Красная армия будет разбита, Москва падёт, Советский Союз потерпит поражение, и что он, Власов, займёт кабинет в Кремле – как немецкий наместник? Мечтал, что немцы подарят ему власть над куцыми остатками Советской страны – где он будет царствовать, пусть и оглядываясь на своих хозяев? Он предал свой народ, свою страну, свою армию, перешёл на сторону врага, собрал какое-никакое, но войско, из таких же, как он, перебежчиков и предателей – и воевал против своих соплеменников, лил русскую кровь…. И ничем, никакими политическими лозунгами, никакими декларациями, никакими обращениями этого не изменить, не смыть клеймо Иуды…

– Товарищ капитан, что-то мне не нравится, как нас эти немцы смотрят. – Прервал размышления Савушкина Некрасов и осторожно кивнул в сторону идущей по обочине колонны немецкой пехоты. – Може, снимем эти ошейники жандармские?

Савушкин кивнул.

– Да, надо снять. Машина у нас без опознавательных знаков, так что, от греха подальше, снимем горжеты. По-хорошему, надо бы и форму снять, в нашу переодеться, да где ж её возьмешь, в Будапеште осталась….

Сзади неопределённо хмыкнул Костенко.

– Это вы так думаете, товарищ капитан….

Савушкин повернулся к старшине.

– Олег, только не говори, что ты тайком её прихватил!

Костенко пожал плечами.

– А шо тут гутарить, прихватил, а як же ж иначей… Я тому старшине батальона охраны в Гёдёллё пустого портсигара бы не доверив – не то, шо новую форму… Взяв. В синем мешке биля запаски лежит…

– Олег, ты гений! – радостно промолвил Савушкин.

– Та я знаю, а шо толку. Двойной порции горилки мне за то не дают….

– Первая же бутылка коньяка, что найдём – твоя!

– Як той билорус казав, абяцанки – цацанки, а дурню радасць… Быв у нас бочонок сливовицы, дуже гарной, може, и не полный, но литров з пятьдесят там оставалось – так отдали в госпиталь. Зря его наша хозяйка тогда от гестапо сберегла….

– Раненым нужнее.

– Раненым – да, тилько выпили ту сливовицу доктора с того госпиталя… А могли мы!

– Ладно, не журысь. Мы в Чехии, богатой традициями дистилляции.

– Традициями чего?

– Перегона фруктовой браги в крепкие спиртные напитки. – Савушкин. улыбнувшись, добавил: – Утром переоденемся в нашу форму – и вся сливовица, грушовица и прочая палинка Шлиссельбурга и его окрестностей будет у нас в багажнике! Даже просить не придётся, нам её просто так будут дарить….

Но в действительности всё оказалось совсем иначе….

Глава семнадцатая

О том, что иногда спектакль приходиться доигрывать второму составу актёров…

– Товарищ капитан, вот он, замок. Это о нём говорил тот власовец, шо мы в Бржезнице допросили….

Савушкин кивнул.

– Вижу. Но что-то никакого движения… А уже утро, седьмой час…. Ладно, давай назад, к нашим.

Савушкин вместе с Некрасовым осторожно отползли в гущу кустов, окружавших замок, и, осторожно пригнувшись – направились к своему «хорьху», стоящему в проулке.

– Ну что там, товарищ капитан? – спросил Котёночкин.

– А чёрт его знает. Дрыхнут, похоже. Ждут американский конвой, какой им Густав обещал.

– Густав – это барон фон Тильзе? – Уточнил лейтенант.

– Он. Ты ж слышал, как я с ним ночью говорил.

– Не всё, урывками. Мотор гудел…

– Густав пообещал мне задержать здесь Власова до утра десятого мая. Оптимальным для этого было, с точки зрения нашего барона, запугать Власова – он трус, больше всего на свете боится быть выданным нашим, и не доверяет своей охране. Вот Густав и предложил выписать американский конвой из Пльзеня. Чтобы американцы сопроводили всю эту гоп-компанию до Регенсбурга, где барон должен будет пересадить Власова в свою машину и уволочь из-под носа американской военной полиции. Какая обязана, по договору, всех граждан СССР, воевавших против нас с оружием в руках, советской стороне передать.

– И?

– И, как видишь, нет пока конвоя. Так что едем в Непомук, туда, как мы с Кучинским договорились, должен сегодня его батальон выйти и дорогу на Пльзень перекрыть. Побачим, как эти христопродавцы, как их Костенко называет, устроились…А пока переоденемся. Пора Красной армии появится в Южной Чехии…

Через полчаса «хорьх» с группой советских солдат и офицеров пылил по шоссе Блатна-Пльзень – немало изумляя видом своих пассажиров немецких солдат, колонны которых тянулись на запад. То и дело какой-нибудь ретивый обер-лейтенант или гауптман останавливал «хорьх» и просил разрешить продолжить движение – на что Савушкин милостиво соглашался. В конце концов, не впятером же им брать в плен тысячные толпы, не по Сеньке шапка…

– Товарищ капитан, а мы не поспешили с переодеванием? Вон как тот фельдфебель со шрамом на всю щёку на нас только что зыркнул… – Котёночкин на всякий случай расстегнул кобуру с «вальтером».

Савушкин улыбнулся.

– Они к американцам в плен мечтают попасть, им сейчас любая стрельба – нож острый, да и патрули американские нет-нет, да и появляются, сам час назад видел….

Котёночкин улыбнулся.

– Еле звёздочку с фуражки сберег….

– Ну вот. Капитуляция уже и с нами подписана, а немцы – народ законопослушный. Велено идти в плен – идут, да им и деваться, собственно, некуда… Так, Витя, погоди-ка… Сбавь скорость!

Некрасов незамедлительно нажал на тормоз – и вовремя: наперерез «хорьху» бросился какой-то мальчишка во власовской форме, на вид – ото силы лет пятнадцати от роду. Навалившись грудью на водительскую дверь, он прохрипел: «Ребята, помогите!» – и рухнул без сил.

Разведчики выскочили из машины, Савушкин бросился к парню – спина которого представляла собой ужасное зрелище: китель был исполосован в клочья, длинные рваные раны сочились кровью.

– Олег, бинты, йод, перекись! – скомандовал Савушкин, вместе с подскочившим лейтенантом уложив мальца на подножку «хорьха» животом вниз. Старшина приволок перевязочные материалы, решительно, не взирая на истошный крик раненого, содрал кровавое рванье с его спины и щедро, прямо из флакона, полил на раны перекись водорода.

– Некрасов, помогай! – Снайпер тут же схватил пакет с ватой, разодрал его, разделил плотный ватный свёрток на несколько тампонов и принялся обрабатывать раны – впрочем, через минуту ему пришлось вскрывать второй пакет, а затем и третий. Наконец, с большего убрав сгустки крови с ран и протерев их от шипящей перекиси – он бросил капитану: «Готово!» Вдвоём они быстро, но аккуратно перевязали мальчишку – впавшего в забытье.

– Нашатырь есть? – спросил Савушкин.

– Е. Щас! – И старшина достал из своих запасов маленький флакон.

Малец, нюхнув нашатыря, вздрогнул и открыл глаза.

– Ты откуда, пацан? – Спросил Котёночкин.

– Из Милеча… тут, рядом. Деревня.

– А сам-то кто?

– Курсант Румас… Василий…

– Курсант? – Удивился Котёночкин, и, обращаясь к Савушкину: – Товарищ капитан, курсант!

– Вижу. – Буркнул Савушкин. И спросил: – А чего именно курсант, хлопец?

– Дабендорфской школы…. Десять дней назад нас эвакуировали под Карлсбад… Нашу роту отправили в Милеч… А тут…. – И курсант всхлипнув, замолчал.

– Что? Что тут? Не хнычь, когда с тобой капитан РККА разговаривает! – Савушкин намеренно ужесточил свою речь, он не любил, когда мужчины хлюпают носом, как барышни.

– Чехи… Местные, партизаны… Нас утром разоружили… И сказали, что расстреляют… Закрыли в школе… Я вылез через… через чердак. Меня поймали… И шомполами всю спину… И бросили в овраг… думали, сдох…

– Понятно. А ты удрал. – подумав несколько минут, Савушкин промолвил: – Далеко этот Милеч?

– Пару… пару километров…

– Да как ты-то дошёл? У тебя на спине живого места нет!

– Дошёл… Сказать… Чтобы ребят… спасли… Расстреляют их чехи….

Савушкин скрипнул зубами.

– Партизаны хреновы! Шесть лет немцам жопу лизали, «чего изволите?» на каждый их чих лепетали – а как только миновала опасность, так сразу партизанами себя объявили… Поехали, хлопцы!

– Куда? – индифферентно спросил Некрасов.

– Налево, в Милеч! Надо объяснить этим лже-партизанам, что расстреливать советских граждан можем только мы, и только если они того заслужили. Хлопцы, в машину!

В Милеч они въехали в два часа пополудни – раненый курсант, хоть и с трудом, но показал дорогу до школы, где своей смерти дожидались власовские курсанты. Когда «хорьх» притормозил на площади перед домом знаний – Савушкин, разглядев лениво сидящих в теньке полтора десятка мужчин в штатском, но донельзя украшенных всякой военной атрибутикой – винтовками, пистолетами, ремнями, портупеями, пулемётными лентами, одетыми на манер матросов из фильма «Мы из Кронштадта» – понял, что это именно те «партизаны», о которых говорил израненный малец.

– Володя, давай со мной. Остальным держать оружие наизготовку. Вряд ли эти герои нам помешают, но мало ли… – И с этими словами покинул «хорьх». Чехи, до этого равнодушно взиравшие на немецкую машину, невесть для чего прибывшую в их глухомань – при виде советских офицеров, вышедших из неё, немедленно вскочили и постарались придать себе максимально воинственный вид. Савушкин про себя улыбнулся, но, натянув на лицо максимально официальное выражение и шепнув лейтенанту: «Володя, переводи!» произнёс, обращаясь к «партизанам»:

– Товарищи бойцы свободной Чехословакии! – Котёночкин добросовестно перевёл, среди чешских «партизан» пробежала волна воодушевления. Савушкин продолжил: – Мы знаем, что вами захвачены в плен власовские курсанты. Командование Красной армии благодарит вас за бдительность и просит обеспечить доставку пленных в военную прокуратуру в Прагу. Там их дела рассмотрят и вынесут справедливый приговор!

Меж «партизан» пробежал холодок недоумения. Савушкин его ощутил и добавил:

– Милеч – зона оккупации Красной армии. Если к военнопленным будет применено незаконное насилие – виновные будут отвечать по всей строгости советских законов! – И уже куда менее патетично, но зато более доходчиво, промолвил: – А они у нас оччччень суровые…. – После чего, подойдя к «партизанам» поближе, промолвил: – Открывайте школу, выводите пленных. И нужен транспорт. – Котёночкин вновь всё дословно перевёл. Чехи о чём-то пошептались меж собой, и один из них, лет сорока мужчина, в отличие от остальных, в форме, пусть и старой чехословацкой армии – произнёс:

– Но ви дайте нам бумагу что ви их заберете.

Савушкин кивнул.

– Безусловно.

Вскоре школа была открыта, и на свет Божий появились пленённые курсанты – все, как один, со следами недавнего «вразумления»: у кого-то была разбита губа, у кого-то под глазом расцветал багрово– синий синяк, кто-то держался за бок…. Савушкин вздохнул. Безоружных избивать – много ума не надо… Но вслух он произнёс:

– Курсанты, отныне вы находитесь в плену у Красной армии. Сейчас вы разместитесь в этих грузовиках, – и Савушкин кивнул на две «татры»-трёхтонки, – и отправитесь в Прагу, где вас определят в фильтрационный лагерь. Никто вас расстреливать не будет! – громко произнёс он, заметив в глазах ближних курсантов недоверие пополам со страхом. – Военная прокуратура разберется, в степени вашей вины! Всё, по машинам! – скомандовал он, опасаясь, что чехи, чего доброго, затребуют какие бы то ни было документы – каковых, понятное дело, у них в принципе не могло быть. Впрочем, всё обошлось – курсанты погрузились, чехи, меж собой обсудив случившееся, разошлись с площади по домам. Двое оставшихся – водители грузовиков – подошли к Савушкину и ожидающе посмотрели ему в глаза.

– До Праги! – Бросил капитан.

Водители что-то наперебой начали спрашивать – но Савушкин, и без того почти не знающий чешского, быструю речь не понял, но интуитивно осознав, что от него хотят шофера – сказал Котёночкину:

– Вели им ехать до первого контрольного пункта Красной армии. Пусть там доложат, что везут пленных, им объяснят, куда двигаться дальше.

– А этого, Васю Румаса? Что у нас в машине лежит?

– А его – в больницу. Тут же должна быть какая-то медицинская точка?

Котёночкин почесал затылок.

– Когда ехали сюда – я что-то с красным крестом видел, но что это было – кабинет врача или аптека – не разобрал.

– Не важно! Там узнаем, медики должны друг друга хорошо знать….

Но выяснить им ничего так и не удалось – потому что у аптеки, которую, собственно говоря, и имел в виду лейтенант – стоял полугусеничный «ганомаг», и какие-то люди в пантерках грузили в него ящики, вынесенные из той самой аптеки. Дежуривший у МГ-42, установленном на шкворне, закреплённом на левом борту бронетранспортёра, часовой заметил «хорьх» разведчиков – и только чудо, помноженное на мгновенную реакцию Некрасова, спасло их от того, чтобы получить густую пулемётную очередь в лобовое стекло. Впрочем, несколько пуль в «хорьх» всё же попали – продырявив левое заднее крыло; но, как говориться, в этом случае разведчики отделались совсем уж малой кровью, никто из них не был ни ранен, ни даже оцарапан, да и «хорьх» остался на ходу.

Разведчики мгновенно покинули машину, при этом Костенко умудрился вытащить и раненого курсанта. Некрасов, осмотревшись, хотел было лезть по водосточной трубе на второй этаж дома, за углом которого они схоронились – но Савушкин успел его одёрнуть. Котёночкин, лёжа на мостовой, осторожно выглянул за угол.

– Володя, что там?

– Бросили погрузку, о чём-то совещаются.

– Сколько их?

– Семеро. Считая с пулемётчиком.

– Какие-то знаки на бронетранспортёре видишь?

– Бинокль нужен. Что-то на двери водительской намалёвано…

– Держи. – Савушкин стянул с шеи свой бинокль и передал лейтенанту. Тот приложил его к глазам и произнёс неуверенно: – Ключ на фоне одиночной руны эс.

– «Гитлерюгенд». Двенадцатая танковая дивизия СС. Что они тут делают? Их вроде как последний раз фиксировали в Австрии?

– Так тут до Австрии – двадцать километров….

– Вот черти! И не объехать….

– А может, им просто объявить, что война кончилась, подписана капитуляция, и им надлежит сложить оружие?

Савушкин скептически посмотрел на своего лейтенанта.

– Знаешь, Володя, что-то мне подсказывает, что они с нас в лучшем случае посмеются. В худшем – даже думать не хочу….

Тут в разговор вступил Костенко.

– Товарищи офицеры, може, мы просто подождём? Заре воны ограбьять ту аптеку, тай поидуть соби?

Савушкин кивнул.

– Может, так и поступим. Чёрт с ними, пусть грабят, нам рисковать сейчас никак….

Внезапно у аптеки раздались винтовочные выстрелы. Савушкин с лейтенантом, не сговариваясь, выглянули из-за угла. Тут же яростно зарокотал пулемёт – но его целью были вовсе не разведчики; пулемётчик, развернув МГ-42 в сторону сквера, расположенного на северо-запад от аптеки, яростно поливал его густыми очередями. У Савушкина от скверного предчувствия сжалось сердце.

– Товарищ капитан. это партизаны! – Произнёс Котёночкин.

– Знаю. Были партизаны. Да, похоже, все вышли….

Немцы, залегшие на тротуаре вокруг своего «ганомага», начали по одному подниматься и короткими перебежками перемещаться к скверу. По ним уже никто не стрелял – нападавшие либо успели бежать, поняв, что не на тех нарвались, либо…. Савушкин не хотел думать о худшем – но лучшего ждать не приходилось…

– Товарищ капитан, я пулемётчика сниму? – прошептал на ухо Савушкину Некрасов.

– Валяй. И держи потом «ганомаг» и улицу вокруг под наблюдением. А мы пока ударим во фланг.

Некрасов, живо заняв позицию, прицелился, выстрелил – и сразу укатился за угол.

– Попал?

Вместо ответа снайпер только хмыкнул и промолвил:

– Я наверх. Оттуда лучше видно, и позиция не засвеченная.

– Хорошо, лезь. Хлопцы, а мы тем проулком в сквер. Андрей, рацию не забудь.

Разведчики прошли меж домами, нависавшими над узенькой мощёной тропой, и вышли к какой-то арке – за которой начинался сквер. Савушкин осмотрел место недавнего боя – так и есть. Четверо. Лежат рядком, как их пулемётная очередь скосила. Вот так оно и бывает – первый бой, он же последний. И ни одного немца не положили…. Ладно, ребята, покойтесь с миром – мы вашу работу доделаем… И Савушкин скомандовал:

– Андрей, прикрываешь с тыла. Володя, давай вдоль живой изгороди, по-пластунски – перекроешь улицу с этой стороны. Как услышишь наши выстрелы – бей. Олег, ты со мной. – И вдвоём они, максимально пригнувшись, перебежали бульвар, идущий вдоль сквера. Немцы, о чём-то оживлённо дискутировавшие на его противоположной опушке – кажется, их не заметили. Савушкин облегчённо вздохнул.

– Новобранцы, похоже. Из последнего призыва.

Костенко кивнул.

– Штурмгеверы свои держат, бы дрова.

– Твои справа, мои слева. На счет три.

Они залегли за кустами, Савушкин шёпотом произнёс: «раз, два, три, огонь!» – и два автомата в их руках загрохотали в унисон.

Четверо немцев рухнули, как подкошенные, двое оставшихся невредимыми – бросились бежать к аптеке. Раздалась очередь Котёночкина – один из бегущих, неловко споткнувшись о невидимую преграду, выронил автомат и рухнул на мостовую, второй, избежавший пуль лейтенанта – вскинул свой «штурмгевер» и выпустил очередь на полмагазина в сторону огневой Котёночкина. Вторую очередь он выпустит не успел – щёлкнул винтовочный выстрел, и последний немец, согнувшись пополам, рухнул, поджав руки с автоматом под себя.

– Всё? – спросил Костенко.

– Кажись, да. Пойдём, проверим. Я смотрю, ты страхуешь.

– Добре.

Из четверых чешских партизан один подавал признаки жизни – пули попали ему в бедро и живот. Раненый был в сознании, но дышал тяжело, хрипел, изо рта сочилась сукровица пополам с серо-жёлтой пузырящейся массой. Савушкин печально покачал головой.

– Не жилец? – Спросил Костенко.

Капитан лишь отрицательно покачал головой, но достал перевязочный пакет. Вдвоём они наложили бинт на раны – но их усилия оказались напрасными: чешский партизан, в последний раз тяжело вздохнув, затих, его глаза остекленели. Савушкин молча снял фуражку, то же сделал Костенко.

Четверо немцев в скверу были мертвы – выжить с пятью-шестью попаданиями в жизненно важные органы было бы мудрено. А вот тот, которого подстрелил Котёночкин – как оказалось, был лишь легко ранен в плечо. Савушкин тяжело вздохнул – и где она, справедливость? Но немца всё же пришлось перевязать…

В сквер тем временем начали подходить местные жители. Вскоре раздался женский плач – какая-то чешка, бессильно опустившись на газон рядом с убитыми, завыла, как раненая волчица. Савушкин. увидев подходящего главаря партизан – жестом подозвал его к себе.

– Немцы ещё есть в селе?

Тот лишь пожал плечами.

– Nevím. Taková auta byla dvě…[53]

Твою ж мать! Савушкин мгновенно подобрался, крикнул старшине «Олег, немцы ещё есть!» и метнулся к арке, у которой их ожидал радист. Из проулка, где они оставили свой «хорьх» и раненого курсанта – раздался тяжёлый, глухой взрыв.

– Олег, наша машина!

– Слышу! Капут!

Вдвоём они подбежали к арке. Радист присел за пристенок, но, увидев своих товарищей – встал и опустил автомат.

– Слыхали?

– Да, Похоже, нет у нас машины….

Савушкин, оглянувшись, произнёс:

– Есть «ганомаг». На нём попробуем уехать. Но пока… Андрей, включай свою машинку. И антенну забрось, будем на передачу работать.

– Морзянкой?

– Голосом. Не до шифровок. Давай на частоту барона.

Через три минуты рация была готова к работе. Савушкин, одев наушники, взял в руки микрофон.

– Гауптман Вейдлинг вызывает барона. Гауптман Вейдлинг вызывает барона.

В наушниках щёлкнуло, и Савушкин услышал знакомый голос.

– Эрнст, мой мальчик, что случилось? Мы пока в Шлиссельбурге, шкаф нервничает, грузчики ещё не приехали. Будут в лучшем случае завтра вечером. Повторяю – будут завтра вечером.

– Густав, дружище, вы можете гарантировать, что отправите шкаф утром одиннадцатого мая?

– М-м-м… Это точная дата?

– Точная. Утром одиннадцатого шкаф будут ждать наши грузчики. В Непомуке.

– Хорошо. Одиннадцатого мая утром в Непомуке.

– До связи.

– До связи, мой мальчик. Я слышу по голосу, что вы попали в переделку. Будьте осторожны!

– Вы тоже, Густав. До связи!

Савушкин отключился, подумал и промолвил:

– Теперь – на частоту СМЕРШа Первого Украинского.

Чепрага молча кивнул и закрутил верньерами. Поколдовав над нацией, он коротко бросил: «Готово».

– Штефан вызывает Смальту. Штефан вызывает Смальту. Штефан вызывает Смальту….

– Смальта на связи.

– Смальта, Ворон будет в Непомуке, между Блатной и Пльзенем, одиннадцатого мая утром. Повторяю, Ворон с сопровождением будет в Непомуке между Блатной и Пльзенем одиннадцатого мая утром.

– Принято, Штефан. Ворон будет между Блатной и Пльзенем в Непомуке утром одиннадцатого мая.

– Установите связь с командиром батальона, который там будет находится. Ротмистр Кучинский. Повторяю – связь с командиром батальона ротмистром Кучинским. Он лично знает Ворона и сможет его опознать. Он готов к сотрудничеству. Повторяю, он лично знает Ворона и может его опознать, он готов сотрудничать.

– Принято, Штефан. Мы установим связь с ротмистром Кучинским. СК.

– СК. – Савушкин отключился и вытер пот со лба. Помолчав с минуту, он произнёс:

– Андрей, настройся на частоту власовского батальона.

Радист кивнул, покрутил верньеры, бросил традиционное: «Готово!» и уступил место у рации командиру. Увы, повторить успех двух предыдущих сеансов повторить не удалось – сколько Савушкин не пытался. На его «Штефан вызывает Петра Николаевича» эфир отвечал лишь потрескивающей тишиной.

Савушкин бессильно опустил руки. Лейтенант, положив ему руку на плечо, произнёс негромко:

– Лёша, ты всё сделал. Они его поймают.

Савушкин покачал головой.

– Они могут не установить контакта.

– Установят. Даже без нас. Мы сейчас всё равно ничего не сделаем, пошли.

Савушкин вздохнул.

– Пошли. У нас сейчас другая задача – найти второй «ганомаг» и завершить войну в этом селе. Уж как получится – добром ли, силой – не важно. Мы должны заставить этих гитлерюгендов сложить оружие. Ну а после этого – решим, что делать дальше….

Глава восемнадцатая

Бойцы поминают минувшие дни, и битвы, где славно рубились они…

– Жив?

Савушкин с трудом открыл глаза. Подполковник Трегубов? Стоп. Три звезды на погонах, Полковник, значит…. Он с трудом поднял голову.

– Жив… товарищ полковник.

Трегубов улыбнулся.

– Зрячий! Хоть и прошитый весь, как решето…. Шесть часов хирурги тебя штопали! Временами уже не верили, что вытянешь… А ты, смотри-ка – молодцом!

– А… мои?

Трегубов снова улыбнулся.

– Все живы! Даже ваш этот курсант, которого вы, вместо того, чтобы с остальными в Прагу отправить – в свою авантюру втянули…

Савушкин попытался вспомнить события, о которых говорил полковник – и с отчаянием понял, что вообще ничего не помнит. Трегубов, увидев выражение лица своего капитана – успокаивающе потрепал его по руке.

– Не дрейфь, мне врач говорил, что будет такая реакция организма на наркоз. Вспомнишь всё, дай только срок!

– Тогда… вы расскажете?

Трегубов пожал плечами.

– Зачем я? Есть кому рассказать! Некрасов, заходи!

В палату вошёл снайпер – в новеньком мундире, на котором сверкали ордена и медали, в новых, приятно хрустящих, сапогах. Однако, хромовые….

– Витя… расскажи, что там… было.

Снайпер сел на табуретку у изголовья, поправил ремень, ордена – и произнёс с обычным скепсисом:

– А чё тут рассказывать… На немцев напоролись. Приняли бой. Если бы не чешские повстанцы – легли бы там все. А так…. У Олега – пулевые в бедро и руку, осколочное в голову, но так… Там же кость. Лейтенанту голень перебило. В гипсе лежит. Чепрага, как и я, отделался касательным, но зато рацию угробил, Маркони хренов… У Васи-курсанта контузия – граната рядом с ним рванула. Другого бы на куски разорвало, а этого только оглушило… Мимо орденов за пленение Власова мы пролетели. Зато чехи нам с собой целый грузовик вина и провизии дали. – Пожав плечами, добавил: – Кажись, всё. – Деликатно пожав руку капитану, промолвил: – Я пойду, сейчас обед. – И вышел из палаты.

У Савушкин отлегло от сердца. Все живы!

Трегубов, глядя, как губы капитана расплываются в улыбке – бросил:

– Ты шибко-то не радуйся. У тебя метр кишок вырезали, селезёнку удалили и лёгкое правое наживую сшивали. Тебе тут месяц лежать, самое малое…

Савушкин усмехнулся.

– Ничего, полежу. Николай Тимофеевич, мой Некрасов, как рассказчик – чуть лучше граммофона. Вы мне что-нибудь расскажете?

Трегубов кивнул.

– Расскажу. Но, сам понимаешь, то, что можно.

– Годится. Самое главное – Власова поймали?

Трегубов улыбнулся.

– Поймали. Он думал, что американский конвой его защитит. На семи машинах выехал из замка Шлиссельбург, плюс два броневика. Танкисты наши не успевали дорогу перекрыть, им пришлось в Пршибраме задержатся… Комбат Якушев с группой разведчиков добрался до Непомука на рассвете, встретился с твоим Кучинским. Договорились, что и как. Когда колонна с Власовым, Буняченко и прочими подошла к позиции батальона Кучинского – тот на своей машине перекрыл дорогу. Американцы не препятствовали. В третьей машине Кучинский нашел Власова. Пересадили его в машину Якушева и отправили в штаб двадцать пятого танкового корпуса.

– А остальные?

– Остальные – кто?

– Которые были с Власовым. Буняченко и прочие….

Трегубов махнул рукой.

– Укатили в Пльзень. Да ты не беспокойся, их выдадут, есть договор….

– Там… Там должен был быть… Один немец. Хорошо говорящий по-русски…

– Барон фон Тильзе? Был.

– И… Где он сейчас?

Трегубов усмехнулся.

– Об этом чуть позже. Ты о поощрениях для своей группы не хочешь узнать?

Савушкин пожал плечами.

– Витя сказал, что в приказе по Власову нас нет.

Трегубов кивнул.

– Нет. Но тем не менее. У тебя – внеочередное звание, так что поздравляю майором. Лейтенанту твоему дали третью звёздочку. Всем бойцам – по медали «За боевые заслуги».

Савушкин хмыкнул. Трегубов покачал головой.

– Понимаю. Не по чину. Но тут не в медалях дело. Хлопцы твои в списках на демобилизацию будут первыми, плюс – талоны на посылки по сто килограмм на каждого.

– О! Цэ дило, как говорит мой старшина!

– Ото ж… – Трегубов, прокашлявшись, продолжил: – Кучинскому и его шофёру, а также шофёру Власова – чистые документы.

Савушкин негодующе промолвил:

– И всё?

Трегубов развёл руками.

– Всё. Ты не забывай, они нарушили присягу, добровольно вступили в РОА.

– Неправильно это, товарищ полковник. Против нас они не воевали, без них нам бы Власова ни в жизнь не достать!

Трегубов вздохнул.

– Лёша, ну вот что ты всё портишь? Тебе что, больше всех надо? Людям полное прощение выписали, пусть ценят!

Савушкин покачал головой.

– Бумага у вас есть с собой? И чем писать?

– Рапорт на Кучинского хочешь написать?

– Да. Он был под моей командой, имею право[54].

Трегубов кивнул.

– Имеешь. Но давай напишем после обеда. Сейчас с тобой один человек жаждет пообщаться…

– Давайте.

Трегубов не без некоторого театрального эффекта открыл дверь – за которой Савушкин узрел… барона Густава фон Тильзе собственной персоной!

– Входите, Густав. Давненько вас не видел, уже начал скучать…

– Эрнст, мой мальчик! Как же я рад, что ты жив!

Барон сел на том же табурете у изголовья, где сидел Некрасов, и, посмотрел на Трегубова. Тот едва заметно улыбнулся и произнёс:

– Всё, всё, ухожу!

Как только за полковником закрылась дверь – Савушкин спросил:

– Густав, куда вы теперь? На запад, к американцам?

Барон тонко улыбнулся.

– Увы. Там мне не будут рады. Мой шеф, мистер Виснер, как мне кажется, затаил на меня некоторую обиду. Видите ли, Эрнст, я – случайно, право слово! – проговорился одному знакомому американскому генералу о цели своего нахождения в Шлиссельбурге. Этот генерал дал соответствующие инструкции конвою, который сопровождал Власова – итог всего этого водевиля вы знаете….

Савушкин улыбнулся.

– Так вот в чём дело….

Барон развёл руками.

– Превратности судьбы, мой мальчик! На всякий хитрый ход, как правило, находиться более хитроумный… К тому же, как я понимаю, вы были бы огорчены, если бы этот предатель смог бы избежать справедливого возмездия?

– Не скрою, весьма.

– Ну вот, Не мог же я обречь вас на душевные муки… Предатель должен получить своё. В этом мире и так очень мало справедливости, поэтому я чувствовал себя в полном праве намекнуть генералу Бруксу, что мистер Даллес полагает его и Айка тупыми солдафонами, не способными оценить тонкость его игры. Солдафоны сделали то, что и должны были сделать солдафоны – выдать беглого предателя своим доблестным русским союзникам…. Одно плохо, мой мальчик – война закончилась, и генералы более не вершители судеб. На сцену выходят такие, как мистер Виснер и его шеф, мистер Даллес. С ними вам будет куда как тяжелей…

Савушкин пожал плечами.

– Да не будем мы им противоборствовать. Мы будем сотрудничать – как в войну!

Барон тяжело вздохнул.

– Мой мальчик, вы так и остались неисправимым идеалистом…. Война закончена. Наступил мир – который, увы, иногда бывает много хуже войны….

– Но мы же союзники!

– Как я вам уже говорил – до капитуляции Японии. И ни одной секундой дольше…

Савушкин улыбнулся.

– Если я – безнадежный оптимист, то вы, Густав – столь же безнадёжный пессимист… – Помолчав, спросил: – Если не на Запад – то куда вы сейчас?

– В Берлин, мой мальчик. К семье. В родной дом. Который, как я узнавал, чудом уцелел в том жутком представлении, которое дали ваши армии берлинцам.

– И чем займётесь?

Барон пожал плечами.

– Я неплохо говорю по-русски, мой родной – немецкий, также я владею венгерским и польским. Знаю ремесло бухгалтера, счетовода и кладовщика. Не пропаду! – И фон Тильзе широко улыбнулся. Тут же согнав с лица улыбку – добавил: – А вы чем планируете заняться, майор?

– Уже знаете… Пока не решил. Надо выкарабкаться из всего этого, – и он указал на бинты, укутавшие его почти полностью.

– Если мне будет позволено дать совет….

– С удовольствием выслушаю!

– Сначала заедьте в Варшаву. Вы ведь помните ту девочку, Дануту, кажется?

Савушкин кивнул.

– Помню.

– Так вот, мой мальчик – найдите её. Найдите и заберите с собой. И не вздумайте ходить вокруг да около, просто возьмите её за руку и садитесь с нею в поезд. Она будет любить вас всегда – уж поверьте старику….

Савушкин улыбнулся.

– Может быть, я так и сделаю. Я думал об этом – было время…

– Ну вот и славно. – Помолчав, барон продолжил: – И вот что ещё хочу сказать вам, майор. Вы повзрослели. Не вы лично, а ваша страна и ваш народ. Россия и русские. Вы стали второй силой в мире – и вам надо это осознать. Думаю, геноссе Сталин в Кремле это понимает. Делить мир – это сладко, но одновременно – тяжело и ответственно. Готовьтесь к тому, что вам навяжут войну – не прямую и открытую, как это сделал ефрейтор. Тайную, скрытую от глаз простого человека. Вам надо выдержать этот натиск. В то же время восстанавливая свою разрушенную страну – я слышал рассказы фронтовиков о том, что они творили в России. Вам будет очень тяжело.

Савушкин кивнул. Барон продолжил:

– Но у вас есть то, о чём грезили мудрецы всю историю человечества – справедливый миропорядок. Если вы его сохраните – у вас найдётся немало друзей по всему миру. Сохраните его, Эрнст! Сегодня от России зависит будущее человеческого рода – и это не гипербола. Удержитесь, мой мальчик!

Савушкин, серьёзно глядя в глаза фон Тильзе – промолвил:

– Мы постараемся.

Витебск – Яромерж – Витковице – Прага,

июль – ноябрь 2021 г.

Примечания

1

1-й Чехословацкий армейский корпус совместно с советскими и румынскими войсками в марте-апреле 1945 года участвовал в боях за Силезию и Моравию.

2

В.Н. Кашуба – помощник военного атташе посольства СССР в Чехословакии в 1936–1939 гг.

3

Р-5 – советский лёгкий одномоторный самолёт, двух-трехместный полутораплан, использовался в качестве разведчика, лёгкого штурмовика, ночного бомбардировщика, лёгкого транспортного (связного и санитарного) самолёта до 1945 года.

4

Начальник Разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии, генерал-лейтенант. С мая 1943 года по май 1945 года в тыл противника было заброшено 1.236 разведывательных и разведывательно-диверсионных групп общей численностью почти 10 тыс. человек и привлечено к работе около 15 тыс. местных жителей.

5

Езда на лошади без седла

6

Шоссейная или грунтовая дорога в прифронтовой полосе, проходящая параллельно линии фронта.

Рокады используются для маневрирования войск и перевозки материальных средств. Как и другие военные дороги, рокады составляют основу военных коммуникаций и имеют стратегическое, оперативное или тактическое значение.

7

Холодной воды для моих солдат, быстро! И транспорт до шоссе! (нем.)

8

Власта, подай панам немцам холодной воды… (чешск.).

9

Позовите всех сюда. Мы отправляемся вниз, на шоссе. (нем.)

10

Господин капитан, повозка готова. Мой работник поедет с вами (иск. нем.)

11

Зденек, отвезёшь панов жандармов к дороге и вернешься (чешск.)

12

ПОМЗ-2 – советская противопехотная мина натяжного действия. Поражение наносится осколками корпуса мины. Подрыв производится, когда человек, зацепившись ногой за проволочную растяжку, выдернет боевую чеку взрывателя.

13

ПМД-6 – советская противопехотная мина нажимного действия, массой 580 гр.

14

ОЗМ-3 – советская противопехотная выпрыгивающая осколочная мина кругового поражения.

15

Пе-2 – советский лёгкий двухмоторный пикирующий бомбардировщик конструкции Петлякова

16

Американский бомбардировщик Дуглас А-20

17

Передовица номера газеты «Национальная политика» {Národnípolitika) за 20 апреля 1945 г.

18

мотоцикл KS 750 фирмы Zündapp Werke GmbH. Был оснащен оппозитным, 2-цилиндровым, 4-тактным двигателем объемом 751 куб. см, мощностью 26 л.с. при 4000 об/мин. Вес с коляской 420 кг.

19

Fieseler Fi 156 Storch – немецкий армейский лёгкий самолёт разведки, связи и целеуказания, созданный и широко использовавшийся в Третьем рейхе и союзных с ним странах в период с 1937 по 1945 годы. Самолёт мог сесть практически везде – взлётной полосы длиной всего 60 метров оказывалось достаточно, а при посадке со встречным ветром пробег был ещё короче. Экипаж: 2 чел. Длина: 9,90 м Размах крыла: 14,25 м. Высота: 3,05 м. Масса пустого: 930 кг Нормальная взлётная масса: 1325 кг. Крейсерская скорость: 150 км/ч Практическая дальность: 385 км

20

Вальтер Николаи, начальник германской военной разведки периода первой мировой войны, полковник.

21

Я́химов (чеш. Jáchymov), ранее – Йоахимсталь. Известен благодаря серебряным, урановым и радоновым залежам в городе и его окрестностях. В 1520 году здесь началась чеканка монет из местного серебра, которые назывались «Йоахимсталерами» (нем. Joachimsthaler), позже – просто талерами. В XIX веке помимо серебра, там начали добывать никель, висмут и уран. Во время Второй мировой войны добыча урана происходила в городе и его окрестностях на двенадцати шахтах, где работали военнопленные и заключенные концлагерей.

22

1-й Чехословацкий армейский корпус – чехословацкое общевойсковое соединение, сформированное в годы Великой Отечественной войны на территории СССР и воевавшее совместно с РККА на советско-германском фронте. Участвовал в сентябре-октябре 1944 года в Восточно-Карпатской операции, с января 1945 года – в Западно-Карпатской операции, с февраля – в обороне, с марта – вновь в наступлении в Моравско-Остравской операции. 30 апреля 1945 года части корпуса с боями вступили на территорию чешских земель. Передовой отряд корпуса на советских танках 10 мая 1945 года вступил в Прагу. В этот же день части корпуса провели свой последний крупный бой. К концу войны на фронте сражалось 18 087 бойцов корпуса, а совместно с тыловыми и учебными частями его численность составляла 31 725 человек. Потери корпуса (с учётом потерь отдельного батальона и отдельной бригады в 1943–1944 годах) составили 4011 человек погибшими, пропавшими без вести и умершими от ран, 14 202 человека – санитарные. За 26 месяцев боев чехословацкие войска уничтожили 24 600 гитлеровцев.

23

Ваши солдаты должны выйти из машины и сдать оружие (иск. нем.)

24

Нет, это невозможно.

25

Сдайте оружие и автомобиль, и все останутся живы (иск. нем.)

26

Эрнст, мой мальчик! А вы что здесь делаете?

27

«Остарба́йтер» (нем. Ostarbeiter – «работник с Востока») – определение, принятое в Третьем рейхе для обозначения людей, вывезенных из Восточной Европы с целью использования в качестве бесплатной или низкооплачиваемой рабочей силы

28

Панар 178 – разведывательный бронеавтомобиль образца 1935 года. Создан в 1931–1933 годах фирмой «Панар» (фр. Panhard) по заказу французской кавалерии на роль разведывательного бронеавтомобиля кавалерийских соединений. Выпускался в 1937–1940 годах, построено 527 бронеавтомобилей. Состоял на вооружении Армии Франции и вооружённых сил нацистской Германии – вермахта и войск СС.

29

Правительственные войска (чеш. Vládní vojsko, нем. Regierungstruppen) – вооружённые силы протектората Богемии и Моравии во время германской оккупации Чехословакии. Были созданы вслед за роспуском Чехословацкой Армии. Штатная численность правительственных войск составляла 7000 человек, на пике численности она насчитывала около 6500 человек, которые были организованы в 12 батальонов (по 480 человек) по 4 роты каждый

30

Господа жандармы! Вы здесь? (нем.)

31

Господа жандармы! Помогите нам! Мы немцы, нас выгоняют из дома! (нем.)

32

Что случилось? (нем.)

33

Да, немцев. Только немцев…. (нем.)

34

Немецкая полиция?

Нет, чешская. (нем.)

35

Как далеко ваша квартира?

В соседнем доме через переулок. (нем.)

36

Что здесь происходит?

37

Оружие на землю! И пошли вон отсюда!

38

Дамы, расходитесь по домам! Здесь всё ещё Германия!

39

Первая массированная бомбардировка Праги – 14 февраля 1945 года 62 бомбардировщика B-17 Flying Fortress сбросили 52 тонны бомб на густонаселённые районы чешской столицы. В результате погиб 701 человек и было ранено 1184 человека, все они являлись гражданскими лицами. Было разрушено всего 93 здания и около 200 повреждены Второй налёт произошёл в Вербное воскресенье 25 марта 1945 года. Бомбы были сброшены с 650 бомбардировщиков, вылетевших из Италии в сопровождении истребителей. Атаке подверглись фабрики ČKD в восточной Праге и военные аэродромы вокруг чешской столицы. В результате налёта 235 человек погибли и 417 получили ранения, 90 зданий были уничтожены и 1 360 сильно повреждены.

40

Они вооружены… Они будут стрелять….

41

«добрый день!» – венгерское приветствие

42

Вы должны сдать ваше оружие! (чешск.)

43

Мы отведём вас в штаб. Немцам в форме на улицах Праги сейчас небезопасно…

44

Нам нужна наша машина.

45

Мои товарищи пригонят вашу машину к командованию.

46

Вы идёте с нами. Нам нужны только ваши показания (иск. нем.)

47

Хорошо. Прикажите мятежникам вернуть наше оружие. Мы ведь союзники?

48

Уже нет (иск. нем.)

49

Hilfswilliger, добровольные помощники вермахта, набиравшиеся из местного населения на оккупированных территориях СССР и советских военнопленных.

50

Акт капитуляции первоначально был подписан представителями Верховного командования вермахта, верховного командования Западных союзников и Советского Союза 7 мая в 02:41 по центральноевропейскому времени в Реймсе (Франция). Капитуляция нацистской Германии вступила в силу 8 мая в 23:01 по центральноевропейскому времени (9 мая в 01:01 по московскому времени).

51

«Связь кончаю», в армейской радиосвязи СК – конец радиообмена

52

На рассвете 8 мая 1945 года штаб группы армий «Центр» на шоссе Яромерж-Жатец был разгромлен передовыми отрядами 5-го гвардейского механизированного корпуса 1 Украинского фронта. После этого генерал-фельдмаршал Шернер оставил войска, переоделся в штатское и в 3 часа утра 9 мая 1945 года на легкомоторном «Шторхе» улетел в Альпы, где был взять в плен американским патрулём.

53

Не знаю. Было две такие машины… (чешск.)

54

Капитан («ротмистр») РОА П.Н.Кучинский указом Верховного Совета СССР был награжден орденом Отечественной войны I степени, его шофер Довгас и шофер Власова Комзолов – орденами Отечественной войны II степени. Кучинский, Довгас и Комзолов этих наград никогда не лишались, репрессиям в послевоенное время не подвергались.

Content

Александр Усовский
Пункт назначения – Прага

Глава первая О трудностях выбора, или как правильно – Судеты или Крконоши?

Глава вторая В далёкий край товарищ улетает…

Глава третья Как непросто быть фельджандармами в Судетах

Глава четвертая О необходимости коррекции планов в связи со вновь открывшимися обстоятельствами…

Глава пятая О том, как бывает очень непросто выбрать верный путь – стоя на развилке чужих дорог…

Глава шестая Посылки бывают разными…

Глава седьмая Случайная встреча – самая неслучайная вещь на свете…

Глава восьмая Где вьются в зелени овраги, И в башнях грезят короли, Там, в золотистой пряже Праги Мы с явью бред переплели. …

Глава девятая История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса…

Глава десятая Как поменять шило на мыло в условиях, максимально приближенных к максимальным…

Глава одиннадцатая Когда игра в восстание перестаёт быть игрой…

Глава двенадцатая Из огня да в полымя, или о важности сапожного ремесла в военном деле…

Глава тринадцатая О друзьях-товарищах, о боях-пожарищах будем мы когда-нибудь с тобою говорить…

Глава четырнадцатая О вреде бесплодных мечтаний в военном деле, и особенно – в политике…

Глава пятнадцатая Когда не знаешь, что делать – делай шаг вперёд…

Глава шестнадцатая О пользе умения играть в шахматы

Глава семнадцатая О том, что иногда спектакль приходиться доигрывать второму составу актёров…

Глава восемнадцатая Бойцы поминают минувшие дни, и битвы, где славно рубились они…

Примечания