Юрий Иваниченко, Вячеслав Демченко

Враг на рейде

Плюс сто…

Прошло всего-навсего сто лет со времени больших, даже великих событий, которые потрясли мир так, что гул не утих до сих пор.

События эти перекорежили наш мир так, что громадные пласты земного бытия, в политическом, социальном, религиозном – точнее, духовном – планах, все еще сталкиваются, ворочаются и неизвестно когда и каким образом утихомирятся.

К чему в нашем сегодняшнем бытии ни прикоснись, обязательно найдется отголосок тех давних, но, по сути, совсем недавних событий. И в какой уголок мира – ну, для большей достоверности скажем «цивилизованного мира» – ни загляни, обнаружатся и след, и память, и шрамы, оставленные событиями того времени.

Неудивительно, что все сказанное и написанное о той Первой и Великой войне, хотя оба эти определения охотно оспариваются уже довольно давно, высвечивает лишь часть общей картины, и нет пока что повода надеяться, что станет сие по-иному.

Не говорить и не вспоминать о ней нельзя.

Документы и свидетельства, старые фото и целлулоид архивной кинопленки, исследования и расследования, а еще воспоминания, мемуары и художественные произведения, тысячи и тысячи страниц известных и безвестных текстов…

Вот еще один.

На ширину охвата мы не претендуем.

Основное место действия, начинаясь в Санкт-Петербурге и заканчиваясь в Петрограде, сосредоточено в небольшой части небольшого моря, а прочий мир представлен морскими хрониками, небольшими обзорами, «картинками», изредка – портретами. Время основного действия – не более полугода, хотя никак нельзя избежать обращения к несколько более ранним событиям.

Более того, мы несколько спрессовываем эпизоды, разнесенные в исторической реальности на несколько дней или даже месяцев. Точно так же некоторые исторические персонажи чуть изменили свои имена или же слились воедино.

Зато реальные события и военные эпизоды мы не упрощали и не искажали, оставляя такими, как зафиксировано историческими документами нескольких стран, и только комментировали некоторые из них.

И решительно избегали напоминания о том, во что и сколь значительно все обернулось для каждой из сторон, чьи действия и упования сосредоточились в то время и в тех местах. Уж о чем еще, а об этом сказано ой как много и не только с «полярных» позиций, но с множества точек зрения.

Это далось нам непросто и удалось не в полной мере.

Плюс сто…

Вспоминать больно и в то же время чрезвычайно интересно.

Удивительно похожи на сегодняшние, но своеобразны, неповторимы мир и война на грани двух эпох.

И каждый раз приходят напоминания.

То попросту всплывая рогатыми минами в акватории, то поднимаясь со дна морского стараниями дайверов, как п/л «Скат», – ее обещают превратить в музей.

То вдруг осыпается под рукой непрочная штукатурка и обнажается, рельефно и зримо, осколок снаряда с все еще заметными клеймами.

То доносятся сквозь столетнюю толщу времени сказанные и написанные тогда слова, или высвечиваются лица…

Плюс сто. Лица, корабли и самолеты…

Интермедия «Война моторов». Война «внутреннего сгорания»…

… В Париже при благодушном попустительстве толстого жандарма толпа деятельно громила ресторан Appenrodt, искренне полагая месье Аппенродта германским шпионом. Даже престарелая мадам Жизель колотила тростью по изящному керосиновому фонарю под маркизой, приглашающей за столик летнего Diners, хоть не далее как сегодня утром пила тут кофе без тени патриотического смущения.

Более практичный оборванец гневно пинал за угол жестянку цейлонского чая, чтобы, выбравшись из толпы, тут же сунуть ее за пазуху.

Но, впрочем, за углом он, зачарованный, замер. Не слишком держа ногу в красных штанах фузилеров времен Крымской войны, по Итальянскому бульвару маршировали пехотинцы со старыми винтовками Лебеля или с новенькими карабинами Бертье на плечах и ранцами опойковой кожи той же древности, что и красные штаны. С середины XIX века поменялся только покрой шинели, подстегнутые полы которой не мешали маршировать вечно молодому и по-прежнему весело-воинственному духу галлов…

…Однако с центрального вокзала Мюнхена в сторону французской и бельгийской границ уже отправили все вагоны I – in классов, и теперь nach Paris шли дощатые скотовозы, изо всех щелей которых мельтешили руки и выпирали стриженые головы резервистов, оставшихся в одних портках и мокрых от жары нательных сорочках.

Кроме посланий Мартам и Эльзам, оставленным в земской глубинке, на досках теплушек выразительно белели надписи мелом: «Ausflug nach Paris!»

Зарешеченный железнодорожный мост, казалось, вот-вот рухнет на крыши вагонов, перегруженный провожающими и людьми просто восторженными, сквозь чугунные переплеты рядом с черными котелками вились ленточки дамских шляпок, в тени дебаркадера оркестр ревел: «Deutschland, Deutschland über ailes, über ailes in der Welt!..»

…На станции Виктория в Лондоне ему вторил «God Save The Queen!», чуть более уныло – поскольку по стеклу курительного вагона разбредались борозды дождевой воды, или, вернее сказать, равнодушнее. Война, на которую красным шрифтом зазывал сэр Генри Хаггард с плаката на кирпичной стене: «Every man of you must go!» – война была делом добровольным. Зачем она нужна разносчику чайной лавки мистеру Бруку, человеку без внятных перспектив и достойного места, это было понятно, но на кой черт далекая континентальная война понадобилась лорду Райану, недоумевала его вновь приобретенная теща. И без того молодой человек доказал преданность королеве, скупив на корню активы немецкой торговой компании по всему берегу Лимпопо.

Тем не менее, далеко отставив сигару, молодой лорд и патентованный лейтенант Райан целовал невесту, скучно кося взглядом куда-то вбок. Похоже, что если бы не старый лорд Райан, считавший женитьбу непременным атрибутом respectability, проводы лейтенанта были бы куда веселее…

…Еще далее, чем за туманной дымкой Ла-Манша, была эта война для Нового Света, поэтому и реакция на нее была самой неожиданной на фоне всеобщего патриотического подъема всех без исключения стран, готовящихся и уже вступивших в схватку друг с другом. Тут по нью-йоркской Пятой авеню под ироническими, а чаще разочарованными взглядами из-под соломенных шляп джентльменов и козырьков полицейских фуражек маршировали сдержанные последовательницы европейских скандалисток-суфражисток.

Женская демонстрация против войны и for piece не оправдала надежд даже газетчиков, готовых подхватить всю и всякую падаль, но теперь уныло опускавших Leizkamer-ы производства разжигателей войны. Да уж, порадовать обывателя было нечем. Даже юные барабанщицы из Союза американских девочек, сопровождавшие возмущенных леди, были задрапированы до пят – прямо демонстрация пуританок против развратного танго. Хотя что тут демонстрировать – танго к началу войны порицалось везде и повсеместно…

…Все еще царит венский вальс, и его звуки доносятся из кондитерской неподалеку от памятника Радецкому, возле которого австрийские новобранцы разбирают алюминиевые котелки и кружки, ополаскивая их от складской пыли тут же в огромной кадушке, щедро выставленной ресторатором.

Винтовки Манлихера собраны в пирамидки, а на пароконных тележках выглядывают из-под брезента свежеокрашенные пулеметы системы Шварцлозе.

Задразненные городскими мальчишками, жмутся в сторонке словацкие резервисты в полотняных штанах и вязаных кофтах с дорожными сундучками в руках. Ажиотаж площади Радецкого порядком пугает провинциалов…

Нет, все-таки начинать с «августа 14-го» нельзя…

Дела, происшествия и события, без которых «Великая война Ивановых» никак не может быть показана, начинались значительно раньше.

По самому жесткому отбору, начать можно с юбилейного (столетие победы над Наполеоном!) 1912 года.

И никак нельзя оставить в стороне «большого врага», существование и действия которого весьма существенно сказывались на событиях и судьбах…

МИД Российской империи.

Кабинетные разговоры. 1912 г.

Не в пример братцу, статский советник Алексей Иванович Иванов сохранил хоть и седой, но густой еще островок растительности на лбу, гармонирующий с портретными серо-серебристыми баками и со стрижеными, желтоватыми от табака усами, – ни дать ни взять, провинциальный англоман конца прошлого века.

– А скажите-ка вы мне, голубчик, – почти ласково произнес Алексей Иванович, глядя на своего собеседника, седовласого каперанга Садовского, только что пересекшего Дворцовую площадь под затяжным ноябрьским дождем. – Что в Адмиралтействе думают по поводу стремительного рейда «Гебена» в Средиземное море?

– «Стремительного»? Да, пожалуй, – согласился каперанг. – Мы тут прикинули: известно когда он вышел из Вильгельмсхафена и когда ошвартовался у Мальты. Так получается, что в среднем давал не меньше 21 узла, днем и ночью…

– В проливах наверняка снижал ход, – отозвался третий собеседник, неброской внешности господин в партикулярном платье, – и на открытой воде нагонял.

– Да-да, конечно, господин советчик, – чуть заметно кивнул Иванов. – Но меня больше интересует реакция Адмиралтейства.

– Но, собственно говоря, у нас не особо удивлены, – поднял брови Садовский. – Туркам приходится туго, глядишь, чего доброго, наши единоверцы их вообще в Пролив сбросят, вот Германия басурманам и помогает. Не исключают у нас, что «лев» с «петухом» тоже подтянутся.

Разговор происходил в разгар войны на Балканах, которую еще никто и в мыслях не называл Первой Балканской. Казалось вполне очевидным, что союз Болгарии, Сербии (с Черногорией) и Греции – стран, близких не только исторически и территориально, но духовно и кровно, – неразделимо сплочен совместной борьбой против давнего мучителя. Тем паче что борьба пока что складывалась вполне удачно для балканских союзников: турецкая армия, вопреки недавним уверениям германских инструкторов в успешной подготовленности, только доблестно усеивала убитыми солдатами поля Македонии и Фракии. Нередко контратакуя, но неизменно с большими потерями отступая все дальше и дальше, уже прямо-таки к дальним окраинам Константинополя.

– Да, ой как боятся европейцы новых флагов у Босфора, – подтвердил Иванов. – А никаких мыслей нет, что, если Балканская война закончится ни шатко ни валко, Проливы останутся за турками, да только «Гебен» не уйдет? Хорошо, если только «пробкой» останется?

– Да что там беды! – вскинулся Садовский. – У нас на Черном море только броненосцев – пять…

– А еще крейсера, миноноски, – вроде бы подхватил «партикулярный» (на самом деле ротмистр из 4-го отделения Генерального штаба, попросту – разведчик). Подхватил, но так, что и А.И. Иванов, и каперанг явственно ощутили издевку. И продолжил, чуть преувеличивая: – А еще канонерки, тральщики и даже госпитальное судно. Все прошлого века постройки, не так ли?

– Да не так страшен «Гебен», как его малюют, – огрызнулся каперанг. – И кстати, что это за слово – «гебен»? По-немецки вроде «дай», разве так корабли называют?

Алексей Иванович пояснил безо всякого высокомерия:

– Был у германцев такой генерал, Август фон Гебен. Отличился во франко-прусской войне.

– Пехотинец? – с нескрываемым изумлением переспросил Садовский.

– Равно как Мольтке, Зейдлиц и фон дер Танн, – с удовольствием выложил ротмистр Буровцев, перечисляя названия однотипных с «Гебеном» самых совершенных и мощных линейных крейсеров Германии, равно как имена прославленных прусских и баварских генералов прошлого века.

Комментарий

Появление нового класса кораблей, линейных крейсеров, означало реальное начало нового века для военных флотов великих морских держав. Главный калибр – как у линкоров, броня – как у тяжелых крейсеров и даже мощнее, и скорость – как у эсминцев, на какое-то время оказались они самыми эффективными воинами морей. Кораблями-убийцами, как называли их многие писатели-маринисты.

Пальма первенства в их создании, что неудивительно, принадлежит «владычице морей», первенцем стал «Инвинсибл» («Непобедимый») – стройный красавец длиной чуть больше 170 и шириной 22 метра, водоизмещением около 20 тысяч тонн.

Германским военным министерством и Адмираль-штабом Кригсмарине в период между августом 1906-го (начало проектирования) и ноябрем 1912 г. были введены в строй последовательно линейные крейсера «Фон дер Танн», «Мольтке», «Зейдлиц» и «Гебен», однотипные, но с усовершенствованиями каждого последующего борта. Скорость каждого из них, показанная на мерной миле, превышала 28 узлов, «оставляя позади» британских предшественников.

Мощнее, чем у «англичан», было и бронирование, и повышенное внимание было уделено живучести, что вполне себя оправдало в крупнейшем морском сражении Первой мировой – Ютландской битве. В ней принимали участие помимо прочих классов кораблей семь английских линейных крейсеров и пять немецких, и лишь они «выжили» в полном составе, т. е. остались в строю.

МИД. Статскому советнику А. И. Иванову

Ваше превосходительство, имею честь сообщить, что с 15 по 18 ноября 1912 г. в залив Золотой Рог прибыли военные корабли Германии, Англии, Франции, а также Испании, Нидерландов и Румынии.

Предполагается высадка десантов для поддержки турецких войск.

Комментарий

Неожиданная коалиция будущих противников в мировой войне, которая разразится менее чем через два года, высадила в помощь туркам, откатывающимся под натиском болгарских и греческих армий, десантный корпус численностью свыше 2,5 тысячи штыков.

С линейного крейсера «Гебен» и второго германского крейсера, «Винета», в сводный «интернациональный» десант отрядили около 600 моряков.

Наступление на Константинополь было остановлено, когда до турецкой столицы оставалось 45 км. Сыграло свою роль усиление турецких войск после чудовищных потерь предыдущего периода, но не столько за счет переброски свежих частей с Анатолийского полуострова, сколько благодаря тактически более грамотному командованию и религиозно-националистическому подъему. Сказалось и участие «десантников», сравнительно немногочисленных, но хорошо вооруженных и вышколенных подразделений.

Впрочем, доселе имеет хождение версия, что немалая заслуга в остановке наступления принадлежит России, которая планировала сама «водрузить свой флаг на Босфоре».

Можно только вообразить, скольких бедствий удалось бы избежать, если бы план, для реализации которого были и силы, и средства, и едва ли ни самый подходящий момент, осуществился…

Но сослагательного наклонения история не приемлет. 3 декабря 1912 года Первая Балканская война завершилась перемирием.

К Рождеству военные корабли европейской коалиции ушли из Босфора. Только самый грозный корабль, немецкий линейный крейсер «Гебен», еще некоторое время оставался в Константинополе, затем совместно с ВМФ Австрии оказывал психологическое давление на Черногорию, добиваясь от нее возвращения важного портового города Скутари прежним хозяевам. Давление дипломатическое оказывали собственно Германия и Австро-Венгрия, пригрозив войной и, в частности, высадкой десанта…

Утихло.

Громыхали не взрывы, а удары кузнечных молотов, кующих оружие, полыхали и дымили не пожары, а летки плавильных печей, и вздымались дым и чад над формами для отливки оболочек снарядов, орудийных лафетов, болванок для рассверливания орудийных стволов или прокатки броневых листов. Стрекотали не пулеметы, а клепальные молотки на верфях Плимута и Тулона, Гамбурга и Полы, Генуи и Николаева, ну и, конечно, Петербурга и Нагасаки…

Комментарий

Военные действия на фоне или в промежутке лондонских переговоров возобновлялись со второй половины января 1913 года, греческие и болгарские войска продвигались все ближе к Проливам, освободив соответственно Янину, Солунь (Салоники) и Адрианополь.

В Салониках 18 марта (н.с.) выстрелом в упор был смертельно ранен король Греции Георг Первый, он же – принц Датской королевской династии Глюксбург Христиан Вильгельм Фердинанд Адольф Георг.

Его старшая сестра Александра была женой принца Уэльского, впоследствии – короля Англии Эдуарда VII, а с 1901 г. – королевой Дании. Младшая сестра Мария София Фредерика Дагмара более известна как российская императрица Мария Федоровна. Любимая жена Александра III и мать Николая II.

Переговоры между сторонами, в ходе которых все обострялись противоречия между союзниками, а также с теми, кто им оказывал поддержку или на них влияние, продолжались до июня 1913 года, даже после заключения мирного договора. До того момента, когда Болгарией, возглавляемой воинственным королем Фридрихом Кобургским, который даже германского кайзера Вильгельма именовал «пацифистом», не была развязана новая война.

Вторая Балканская война – прямая предтеча Первой мировой.

МИД Российской империи.

Кабинетные разговоры. 1913 г.

– Я только что говорил с Сазоновым, господа, – Алексей Иванович обвел взглядом всех троих посетителей его кабинета. – И не могу не отметить, что не разделяю уверенности нашего министра иностранных дел в преходящем характере инцидента.

– Убийство Георга Первого? – уточнил Буровцев. Дарственный портсигар описал изящную эволюцию между его пальцами и замер.

Различные ведомственные принадлежности собеседников не изменяли сути вопроса – того, что политическая разведка по линии МИДа в то время была главной и определяющей и прочие ведомственные подразделения «работали» на нее.

– Сообщили, что покушался сумасшедший грек, – осторожно продолжил Садовский. – А от такого никто не застрахован…

– Увы, так… и не так. Припоминается по гимназическому курсу истории, что безумцы и фанатики-цареубийцы всегда появлялись очень уж вовремя. И все изменялось… Хоть в Древнем Риме, хоть в средневековых Англии, Франции, хоть, прости Господи, в ближних временах и пределах.

Никто не посчитал нужным уточнять, что за «ближние времена и пределы» имеет в виду А.И. Иванов, – не потому ли, что самые показательные случаи произошли в ближайшей близости?

Из газет

Из Салоник сообщают следующие подробности самоубийства грека Схинаса – убийцы короля Георга.

Схинас… в сопровождении жандармов и тюремного сторожа был перевезен в камеру судебного следователя, где тюремный сторож снял с него ручные кандалы. Затем сторож спустился вниз, чтобы заплатить извозчику. Жандармы оставались на улице. В камере находились также два судебных пристава. Когда один из последних вышел, Схинас воспользовавшись невниманием другого, подошел к окну и с высоты 10 метров выбросился на мостовую. Смерть последовала мгновенно.

Товарищем прокурора производится следствие.

«Россия», 8 мая (25 апреля) 1913 года.

– Ваше превосходительство полагает, что гибель короля Греции окажет существенное влияние на события в регионе? – спросил ротмистр. – Но сей акт террора осужден всеми странами, включая Порту, с редкостным единодушием.

– Сформирован почетный эскорт для перевозки монарших останков в Пирей, – подхватил каперанг Садовский, – военных кораблей всех морских держав. Во главе, кстати, с германским «Гебеном», о котором вы изволите так беспокоиться.

– О «Гебене» беспокоиться следует не мне, а вашему департаменту, – бросил статский советник. – Я же склонен предположить, что сей выстрел провозвещает начало больших событий. Очень больших, настолько, что о нем и вспоминать-то никто больше не станет. Греция, да простят меня православные братья, не самый важный игрок на столе мировой политики.

– Вы считаете, – впервые подал голос третий из гостей Алексея Ивановича, моложавый действительный тайный советник Венцель, – что предложения государя императора о мирном способе разрешения споров не найдут наконец-то должного отклика в сердцах европейских властителей? По крайней мере у монархов, связанных с ним узами близкого родства?

Комментарий-справка

В 1898 году российский император Николай II Александрович обратился к государям и правительствам европейских стран с предложением заключить соглашение о сохранении всеобщего мира и установлении пределов постоянного роста вооружений.

В 1899-м и 1907 годах по его инициативе состоялись Гаагские конференции мира, отдельные (увы, далеко не все) решения которых остаются действительными даже по сей день.

В частности, по решению конференции 1899 года, созванной для обсуждения вопросов сохранения мира и сокращения вооружений, был учрежден Постоянный арбитражный суд в Гааге.

Морская хроника

Первый лорд британского Адмиралтейства Уинстон Черчилль в 1913 году принял меры по укреплению Средиземноморского флота, который намного превосходил предполагаемого противника по огневой мощи, но существенно уступал не только «Гебену» и «Бреслау», но и новейшим австрийским линкорам в скорости.

В Средиземное море были направлены три линейных крейсера: «Индефатигебл» («Неутомимый»), «Индомитебл» («Неукротимый») и «Инфлексибл» («Неуступчивый»). Оперативно они вошли в состав Мальтийской эскадры прежде всего из соображений стратегического удобства расположения – практически в самой середине театра (возможного) военных действий.

Каждый из британских линейных крейсеров уступал «Гебену» по вооружению и броневой защите, но вдвоем и тем более втроем, при согласованных действиях, они могли вполне рассчитывать на успех.

Вот только заставить принять неравный бой немецкий линейный крейсер, который существенно превосходил их в скорости, было задачей непростой.

МИД России. Кабинет А. И. Иванова

– Любопытная точка зрения, не правда ли, господа? – спросил статский советник, показывая издали перебеленный текст меморандума от 9 июля 1913 года посланника России в Афинах Димидова.

– Об этом очередном балканском сумасшествии? – спросил Венцель.

– Увы. Вот дословно: «В случае победы Болгария сделается орудием в руках Австрии… В случае поражения она обратит свои взоры к России, которой будет легче, чем прежде, ее удовлетворить, потому что она в силу необходимости будет сговорчивее… Ее верность к нам прямо пропорциональна ее неудачам и обратно пропорциональна ее успехам. С этой точки зрения Греция и Сербия облегчат нам в настоящее время нашу задачу… приведут к нам, быть может, раскаивающуюся и униженную Болгарию».

– И как это вам, господин ротмистр? – поинтересовался, закончив чтение, Алексей Иванович.

– С болгарами мне приходилось иметь дело, – отозвался Буровцев. – По долгу службы. Не со двором Фердинанда, но с людьми влиятельными…

Ротмистр замялся. Венцель, правильно уловив причину замешательства, поправил:

– Мы ни в коем случае не претендуем на раскрытие ведомственных секретов.

– Благодарю, – с облегчением выдохнул ротмистр. – Так вот, представьте, я вполне согласен с точкой зрения нашего посланника. Верность Болгарии нам действительно прямо пропорциональна ее неудачам и обратно пропорциональна ее успехам. Полагаю, что так будет еще долго. Во времена Шипки и Плевны – да, «братушки-братушки», а сейчас молятся на Тройственный союз, пляшут с Германией и Австро-Венгрией.

– А мы, понятно, в Антанте, – кивнул давно сошедший на берег седовласый капитан первого ранга. – Но, согласитесь, весьма существенно славянское братство…

– По его поводу, полагаю, не следует обольщаться, – медленно покачал головою советник. – Не удивлюсь, если нам еще придется повоевать.

– Тем более что «славянство» болгар, в отличие от их православия, весьма сомнительно, – подхватил Константин Венцель, патентованный радетель чистоты и исторического величия славян, что для потомка лифляндских баронов было несколько неожиданно.

– Кто мы такие, чтобы сомневаться в государственной мудрости Его Императорского Величества? – поднял брови Алексей Иванович. И продолжил с несколько иной интонацией, как бы даже не перечеркивающей значения дальнейших его слов. – Его предложения о всеобщем мире, уверен, будут вспоминать и через сто лет. И услышали его не только кузены, но и в Габсбургском доме, и французские республиканцы.

На добрую минуту в кабинете воцарилось молчание, только дважды щелкнула крышка портсигара в руках у Буровцева. И он же заговорил первым:

– Мы тут получили любопытные известия с верфей «Блом унд Фосс»…

– Да подождите вы со своими шпионскими штучками, – вскинул седую голову Садовский. – Вот скажите мне, почему нам не разрешить этот балканский узел окончательно? Занять наконец европейский берег Босфора, поддержать греков и сербов, Фердинанда этого болгарского-кобургского приструнить – что, сил у нас мало?

– Подобное обсуждалось, – негромко сказал статский советник. – Злые языки твердят, что наступление балканских союзников было остановлено по нашему решительному требованию, потому что мы сами нацелились на Проливы.

– Ну и?

– Кто мы такие, чтобы сомневаться в государственной мудрости Его Императорского Величества? – повторил Алексей Иванович.

Морская хроника

С апреля по август 1913 года «Гебен» в сопровождении легкого крейсера «Страсбург» предпринял походы, или, как выражаются в Альбионе, «демонстрацию флага» в Северном и Восточном Средиземноморье. Флаг был продемонстрирован у берегов Греции и Албании, весьма поспособствовав восстановлению статуса Скутари. Затем эскадра пересекла Адриатику и, пройдя вдоль восточного побережья Италии от Бриндизи до Венеции, вошла в воды, подконтрольные Австро-Венгрии.

В австрийском тогда порту Пола (или Пула в современном наименовании) «Гебен» встал на текущий ремонт, который продолжался почти два месяца.

Цитата

…24 января 1913 г. военные действия возобновились. В ближайшие месяцы союзники вошли в Адрианополь, греческие части заняли Янину, а Скутари по предварительному соглашению его защитника Эссада-паши с черногорским королем перешло к Черногории. Под энергичным давлением Австрии и Германии, которые недвусмысленно пригрозили войной и уже ввели свой флот в Адриатическое море, черногорские войска вынуждены были оставить Скутари.

Лондонские переговоры возобновились, и 30 мая 1913 г. был подписан мирный договор между Турцией, с одной стороны, и Сербией, Грецией и Болгарией – с другой. Согласно этому договору, Болгария получила Адрианополь, Сербии – взамен выхода к Адриатическому морю – был предложен коммерческий порт на юге без установления ее суверенитета на побережье, т. е., иными словами, Сербии было предложено искать компенсации на юге, в Македонии, за счет Болгарии. На Адриатическом побережье образовывалось самостоятельное Албанское княжество, которое провозглашалось «суверенным», независимым от Турции и постоянно нейтральным княжеством с князем, назначаемым великими державами. Усилиями австрийской дипломатии удалось столкнуть лбами двух вчерашних союзников – Сербию и Болгарию. Вторая Балканская война родилась на Лондонской конференции.

На этой же конференции Румыния была вознаграждена за свой нейтралитет предоставлением ей болгарского города Силистрии.

Договор, подписанный под давлением послов крупных держав, никого из союзников не удовлетворил. Сербия потребовала от Болгарии вознаграждения за утерянное ею Адриатическое побережье. Болгария ссылалась на потерю Силистрии. Греция настаивала на уступке ей некоторых пунктов Юго-Восточной Македонии, населенных греками[1].

Комментарий

Мирные переговоры по «разделу турецкого наследия» освобожденной от Османской империи большей части Балканского полуострова завершились неожиданно для современников, но закономерно с сегодняшней точки зрения. Два самых больших славянских «брата» России перессорились между собой за турецкое наследие. Сербы требовали себе выход к Адриатическому морю. Болгары претендовали на Македонию за речкой Вардар, занятую сербской армией.

Наследник сербского престола Александр (из династии Карагеоргиевичей, прямой участник убийства Обреновичей, династических предшественников на сербском троне) в мае 1913 года прямо заявил в интервью белградской газете «Политика», что Сербия не отдаст Болгарии ни дюйма Завардарской Македонии. И что другого способа решения сербо-болгарского конфликта, кроме войны, не существует. Русскому генеральному консулу Тухолке в частном разговоре Александр высказался еще откровеннее: «Сербы никак не уступят долину Вардара и предпочтут скорее воевать с Европой, чем подписать свой смертный приговор. В противном случае пускай хоть Австрия берет Сербию, раз все равно погибать».

Греческий наследный принц Николай писал через голову российского министра иностранных дел С.Д. Сазонова лично Николаю II, своему двоюродному дяде: «Я опасаюсь, что Сазонов готов уступить Монастир болгарам (под предлогом, что там живут болгары). Но если это так будет, то у нас никогда в будущем не установится мир, ввиду того, что Болгария, став почти вдвое больше Греции, воспользуется первым же предлогом, чтобы начать войну, а затем, раздавив Грецию, нападет на Сербию или наоборот…

Я полностью уповаю на тебя, зная, что ты сделаешь все возможное, чтобы защитить интересы нашей страны отчасти ради самой Греции, а также в память дорогого папы».

29 июня 1913 года началась Вторая Балканская война…

Морская хроника

Приказом морского министра Германии адмирала фон Тирпица в октябре 1913 года командующим Средиземноморской дивизией Кригсмарине назначен контр-адмирал Вильгельм фон Сушон.

Биографическая справка

Контр-адмирал Вильгельм фон Сушон родился 2 июня 1864 года в Лейпциге, в семье морского офицера. В 17 лет окончил морской корпус, получил офицерский чин, командование канонеркой «Адлер» и первую награду за захват в составе флота островов Самоа. Потом он командовал крейсером, служил в генштабе, командовал броненосцем «Веттин», был начальником штаба германского флота на Балтике, где считался ставленником гросс-адмирала Альфреда фон Тирпица, создателя «Германского флота Открытого моря».

В 1911 году получил чин контр-адмирала.

Это был человек весьма хладнокровный, немного замкнутый и в то же время с авантюристической косточкой.

Он был грамотным моряком-профессионалом и умел подчинять себе людей без нажима, располагал к себе, но без лишней лести, хотя и с долей некоторого коварства.

28 июня 1914 года. Чуть ли не прямым следствием Второй Балканской войны стало убийство австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда сербским террористом Гаврилой Принципом – членом террористической организации «Млада Босна», боровшейся за объединение всех южнославянских народов в одно государство.

Морская хроника

Сменив контр-адмирала Трюмлера на посту командующего Средиземноморской дивизией, Вильгельм фон Сушон быстро установил контакты во всех портах, устроил агентуру осведомителей, снабдив их новейшими радиостанциями.

Также заблаговременно наметил и организовал он на Средиземном море тайные базы для заправки углем и боеприпасами.

Вместе со своим генштабом и германским шефом внешней разведки полковником Николаи уточнил перечень фирм – будущих поставщиков-угольщиков на случай объявления войны.

На базе австрийского флота в г. Пола Вильгельм фон Сушон несколько дней провел в переговорах с его командующим – адмиралом фон Гауссом. Было решено, что германские крейсеры в случае войны будут действовать совместно с флотом Гаусса с целью воспрепятствовать переброске французского экспедиционного корпуса из Марокко и Алжира на континент.

28 июля 1914 года началась Первая Мировая война…

Англия. На верфях Плимута проплывает над бетонным ущельем дока в облаках пара и в тучах дыма громада парового котла, подвешенная в стропах крана, словно медный пивной кег для ручного насоса, который тащат в сети на второй этаж паба.

Запрокинув голову в одноименном котелке, импозантный австралийский турист позирует, прислонив к громадной стопе броневых листов изящную тросточку. Его на сравнительно компактную ручную лейц-камеру фотографирует хохотливая подружка. В кадр трость попадает совершенно не случайно – ее длину с точностью до миллиметра знают в Адмиралтействе союзной России…

Германия. В прокатном цеху с грохотом катятся по роликам листы крупповской стали, чтобы под апокалипсическими сокрушениями парового пресса превратиться в не лишенные изящества «тазики» широкополых касок.

Прежде чем просверлить в них отверстия для креплений усиленной лобной пластины (креплений, которые издали будут казаться дьявольскими рожками и которые сами «черти» в окопах сразу же начнут отвинчивать, напугавшись сломанной шеи, – «говорят, Ганс из Бремена, получив пулю в лоб, так и кончился – бац, и хрустнуло тут!» – шлепок по шее), каску примеряет весьма пожилой мастер Гельмут, не подозревая, что не за горами и его время…

Россия. Рачительный купец 1-й гильдии мануфактурщик Афанасий Астафьев, прослышав о грядущем заказе на пошив военного обмундирования, сперва облегченно перекрестится: «Ну, теперь будет куда сбыть залежалое сукно, сдуру купленное в надежде на болгар!» Потом засуетится, забеспокоится: «А ну как и впрямь война на полном сурьезе? Тогда просто медком не подмажешь. Тогда целую правительственную комиссию покупать надобно. Ах, ты! Опередит Троекурова, у нее там племянник…»

Впрочем, не меньше купца рады путиловские рабочие и даже пригрозили дать в морду известному смутьяну из большевиков – Касьяну: «Какие на хрен забастовки! Только работа пошла по хорошему наряду, навались!»

Франция. Комиссия Генерального штаба признала, что разработанная полковником Ланглуа и воплощенная в металл подполковником Депором на казенном заводе 75-мм скорострельная полевая пушка образца 1898 г. остается до сих пор непревзойденной. А посему следует увеличить их выпуск на заводах Шнейдера как минимум вдвое…

Вот как вспоминает последние мирные месяцы офицер минзага «Краб» (первый в мире подводный минный заградитель еще не раз «всплывет» на страницах этой книги):

«…В июне в Либаву специально для расширения нашей практики пришел отдельный дивизион подводных лодок Балтийского флота. Мы побывали на многих лодках, выходили на них в море, участвовали в учебных атаках на крупные корабли – словом, значительно расширили свои познания.

В напряженном ритме боевой учебы мы как-то мало интересовались событиями, происходящими в мире. Во всяком случае, мы не придали никакого особого значения Сараевскому убийству и уж никак не думали, что оно будет иметь такие последствия! Помнится, нас гораздо больше взволновало известие об аресте в Германии русского морского офицера, наблюдавшего там за постройкой по русскому заказу двух легких крейсеров. После резкого протеста нашего правительства арестованного офицера освободили. Германское правительство принесло свои извинения, но мы все были глубоко возмущены самим фактом случившегося.

Немного позднее в Кронштадт пришла с визитом английская эскадра под флагом адмирала Битти. Из газет мы узнали, как тепло встречали в Петербурге и Москве английских моряков. После визита англичан последовал визит французской эскадры с президентом Пуанкаре, которому также был оказан блестящий прием. К стыду своему, я ничего не мог понять. К чему все эти визиты боевых эскадр, когда вокруг все так тихо и спокойно? И почему в столице австрийский подданный подбивал к стачке рабочих военных заводов и был арестован полицией?

Впрочем, вскоре все стало ясно. Не успела французская эскадра покинуть балтийские воды, как пришло известие о предъявлении Австрией ультиматума Сербии и о вмешательстве в этот конфликт России со своими мирными предложениями. Но и тогда никто из нас и помыслить не мог о войне. Какая война, когда едва прошло 9 лет после японского разгрома, от которого Россия еще далеко не оправилась? Какая война, если не закончены возрождение флота и реформа армии? Какая война, если тлеют еще искры революции и кровавых мятежей, готовые снова вспыхнуть жарким пламенем?

Но слово «война», повторяясь все чаще и чаще, уже висело в воздухе. Сначала из Либавы была отозвана минная бригада. Затем базу стали покидать пехотные части. Никто не знал, зачем и куда. Командир нашего дивизиона постоянно получал какие-то депеши, но до нас не доводил ничего. Из газет тоже ничего толком понять было невозможно. Одни считали войну неизбежной, другие, напротив, полагали, что все уладится. Мы, в воинственной легкомысленности молодости, не понимали трагичности событий и были готовы помериться силами с кем угодно»…[2]

Великая война, начавшаяся 2 августа 1914 года для одной семьи из миллионов русских Ивановых…

На них мы и остановимся подробнее.

Только на них, ибо объять необъятное – все одно, что пересчитать этих самых Ивановых по всей Руси.

Только на них, потому что на них Русь и держится, даже если зовут этих Ивановых в хроникальной частности: Ибрагим, Иван, Абрам, Иванко, Вано, Ованес – да мало ли как. В нашем случае это все равно, пусть будет…

Восстановлено по приходским книгам

Иванов Иван Иванович, 59 лет, антрополог, экстраординарный профессор Санкт-Петербургского университета. По ученому званию – надворный советник. Никакого отношения к военному делу не имеющий.

Жена его Елизавета, в девичестве Коваль, 1860–1897 гг., умерла при родах младшего сына.

Сыновья его:

Вадим Иванович, 35 лет от роду, лейтенант флота, старший артиллеристский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин». Ныне в Севастополе.

Кирилл Иванович, 30 лет, по окончании офицерской Воздухоплавательной школы также в Севастополе и также лейтенант, но Императорского военно-воздушного флота.

Василий – озорник 17 лет, последний год «Отдельных гардемаринских классов».

Дочь Варвара – 23 года, домашняя воспитательница, выпускница Петербургских фребелевских курсов.

И приемная дочь Кира Ивановна, двадцати одного года, привезенная с Алтая как довольно неожиданная находка антропологической экспедиции. И примечательно, что год спустя после смерти законной жены профессора, но уже пяти лет от роду.

Последние трое сейчас в Петербурге с отцом.

Брат профессора Алексей Иванович, статский советник, выходец из Инженерного замка[3], имеет свой кабинет на Дворцовой площади в министерстве Сазонова, но чем там занимается – Бог весть. 50 лет.

Сын его Николай, племянник профессора, 26-летний гвардии пехотный капитан и, по мнению отца, очевидный недоросль. Сейчас в Красном Селе, в лагере.

Такими их застала мировая война.

Война на полмира, пока что странно ликующего на площадях Парижа и Вены, Вашингтона, Лондона и Берлина…

…Практичен энтузиазм на рю Coq Heron, где меркантильные парижане спешат вынести свои вклады из банка Caisse d’Epargne, попутно вынося его дубовые двери. Их тут даже больше, чем на площади Бастилии.

…В толпе безрассудных буршей на мюнхенской площади Одеон ничем не примечателен молодой человек, машущий летней соломенной шляпой. Разве что стрижеными усиками щеточкой, которым предстоит длительная кинематографическая судьба.

…В Праге на Вацлавской площади молодой журналист с особым интересом приглядывается к инвалиду-колясочнику в толпе демонстрантов, который размахивает костылями и вопит: «На Белград!»

…И ночью озарена газовыми огнями Трафальгарская площадь, точно лондонцам не войну объявили, а разрешение на работу пабов после полуночи.

Впрочем, большего энтузиазма, чем на Дворцовой площади 2 августа (20 июля старым стилем), Европа, начавшая войну на сгорание, сгорание полное и дотла, не знала…

Глава 1

Сближение в пространстве и во времени

Петербург. Август 14-го

Потом она часто вспоминала… а может, в прошествии лет это уже казалось ей точно воспоминанием… – что Великой та война стала для нее именно 2 августа 1914 года в Санкт-Петербурге.

В городе, которому Санкт-Петербургом оставалось быть считаные дни, до 31-го…

Дворцовая площадь кажется безлюдной, даже когда толпы провинциальных зевак разглядывают на ней позеленелых богинь на крыше Зимнего, артельщики, переминаясь в лаптях, гадают, за каким из окон дворца мужицкий царь Распутин кушает чай с царицею, городовые топчутся на обычных своих местах, но все рассеяны на пространстве самой большой европейской площади. Друг с другом не то что разойтись – и сойтись-то весьма затруднительно. И, что особенно удивляет, тишина, даже если караульная рота с банными вениками грохочет сапогами в Сенатском проезде или рвет глотку зазывала прогулочной кареты с ряженым лакеем эпохи Елизаветы…

Но сегодня…

Площадь вдруг оказалась не свободнее воскресного загородного омнибуса – так же тесно, душно и потно, несмотря на террасную конструкцию вагона, но даже сердиться на отдавленную пятку никак не выходит – так все весело, сумасшедше и празднично, будто в предвкушении пикника или лодочной прогулки заливом.

Так что домашнюю учительницу, вчерашнюю фребеличку Варвару Иванову, ничто не могло ни смутить, ни разозлить как следует… Ни мосластый локоть чопорной дамы со старомодным лорнетом, втыкавшийся ей в бок с упорством прямо-таки подозрительным, ни фабричный мужичок в огненно-ярмарочной рубахе, угрожающе воздевший «Николая-угодника» в массивном дубовом окладе, ни транспарант «Свободу Карпатской Руси!», загородивший почти весь вид на бурую громаду дворца. Ни даже приторный запах «Шипра» от какого-то «бонвивана», брезгливо отмахивающегося надушенным платочком, когда, конечно, этого не видела Варя…

И это, пожалуй, единственное, что несколько раздражало девушку в летнем белом платье с бантом чуть ниже талии и с кружевными митенками до локтей. Сознавая, впрочем, что не коситься на нее невозможно – уж больно хороша: глаза серые с искоркой, открытый лоб, обрамленный чуть завитыми белокурыми прядками, маленький рот кукольным бантиком – вишнево-алый, и красить нет надобности, – все-таки подумала: «Да с какой стати мне вообще смотреть на кого-то кроме… – сердито поддернула Варя ажурные перчатки, отворачиваясь. – Кроме вот… И когда тут…»

Что именно «вот» и что «тут», она не смогла бы сейчас не только сказать, но даже сосредоточиться на определении. Все, что занимало сейчас Варвару Иванову всю, все ее существо, – все вертелось и кружилось в белокурой головке детским калейдоскопом, лишь на мгновение отражаясь в сознании пестрым рисунком, а в душе – одним только воплем, который она потихоньку, как пар из закипевшего котла, стравливала то приличными барышне «ахами» и «охами», то совершенно звериным повизгиванием. Жаль, что не пели больше! Она бы сейчас и гвардейский «Взвейтесь, соколы, орлами!» подхватила бы, чтоб выпустить восторг, стеснявший душу и дыхание. Хотя, по правде сказать, никогда ей так удивительно и не дышалось – одновременно легко до головокружения и тесно до боли в боку. А тут и вовсе дыхание прекратилось…

…Государь поднял руку, собираясь продолжить, но, вместо того чтобы умолкнуть, площадь инстинктивно взревела, словно стиснутые меха, из которых единым порывом вырвался то ли стон восторга, то ли разочарования, – мало что, в самом деле, было слышно всем, кто находился далее Александрийского столпа, за цепью жандармов. И немногим более видно маленькую фигурку в парадном мундире, перечеркнутом орденской лентой, на балконе, в драпировках алого кумача промеж облупившихся колонн, совершенно потерявшуюся рядом с огромным двуглавым орлом:

«Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мировой славы подняли мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой нашей империи, боремся за правое дело…»

Напрасно жандарм осаживал рев зверскими гримасами и маханием рук. Разве можно дать команду «молчать!» летней грозе, раскаты которой вдруг и сами по себе грохочут когда и где хотят, встречая всякое, едва расслышанное слово Государя:

«В этом единодушном порыве любви и готовности на всякие жертвы… – доносило неверное эхо, с трудом пробиваясь сквозь рабочий шум библейского столпотворения. – Я черпаю возможность поддерживать свои силы и спокойно и бодро взирать на будущее…»

Даже по истовым лицам гвардейцев ходят судороги – им, должно быть, видно из первых рядов, как текут слезы по щекам императора, хоть он, по обыкновению, и склонил голову, так что виден мысок редеющих волос. И, чуть исподлобья, продолжает, обращаясь к народу:

«Уверен, что вы все и каждый на своем месте поможете мне перенести ниспосланное мне испытание, и что все, начиная с меня, исполнят свой долг до конца…»

Авторские заметки

…Странное дело, но почти в то же самое время рыдал в своих покоях и «враг рода человеческаго», озадачивая придворных стонами: «Как Джордж и Ники могли так со мной поступить?» – довольно нелепая фраза, как для мирового агрессора.

Хотя…

Обиду прусского короля и императора Германии Вильгельма II на кузена Георга V еще понять было можно – все-таки Англия обещала не вмешиваться в войну Германии с Россией, несмотря даже на союзнический долг перед последней. И вдруг – на тебе – открыто встала на ее сторону. А с кузеном Ники, далеким коварства, все было изначально ясно: Николай II открыто заявлял, что не допустит оккупации Сербии. И, в конце концов, это он сам, Вильгельм, не ответил на предложение русского императора «передать австро-сербский вопрос на Гаагскую конференцию».

Что ж теперь рыдать-то?

Впрочем, немного уже стоили монаршие слезы. Совсем отошли на задний план амбиции частных Наполеонов. Война стала безликой, и чья-либо личная мораль не стоила теперь ни ломаного гроша, ни стертого пфеннига. Должно быть, первым это понял престарелый Франц Иосиф, когда его посол при Святом престоле передал австрийскому императору ответ папы римского на просьбу о благословлении для его армии: «Я не могу благословить ни войну, ни тех, кто ее желал. Я благословляю мир… – с сакральным простодушием ответствовал Пий X и даже добавил: – Император должен быть счастлив, что я его не проклял».

Куда уж больший мировой авторитет – папа римский.

И что же?..

Пристыженные монархи бросились в объятия опомнившихся парламентариев? Придя в себя от патриотической одури, добровольцы отхлынули от мобилизационных пунктов, а наступающие войска, рассыпаясь в извинениях, попятились за пограничные столбы?

Ничуть не бывало. Все рвались только вперед. И, как ни странно, все искренне полагали, что с ними Бог.

Именно с ними. Ни с кем иным.

Петербург. Август 14-го

…«Велик Бог земли Русской!» – поднял голову Николай Александрович, обводя площадь влажным взглядом любящего отца.

То ли по команде капельмейстера, то ли уловив, что лучшего окончания и быть не может, оркестры, подстраиваясь друг под друга на ходу, точно «беря в ногу», грянули «Сильный и славный…», блеснули чищеной медью. Площадь взорвалась какофонией ора и заученных лозунгов, впрочем, смешавшихся в один крик, который и тот не мог выразить чувств распирающих грудь и сжимавших сердце: «Сильный и славный!» – кто в этом мог теперь усомниться?!

Неуверенно взмахнув рукой, император вдруг нашел самый верный ответ на столь яростное выражение верноподданнических чувств. Он опустился на колени, и тотчас же просела вся площадь, точно прибой, отхлынувший в каменной заводи. Рядом с государем безо всякой заминки зашуршала белыми юбками государыня.

И да! За это можно было немедленно положить самую жизнь.

За императорскую чету, стоящую на коленях в мольбе со всем своим народом, за их слезы, бывшие сейчас подлинным мироточением образа, воплощавшего в себе все, что было теперь Русью, все, что было в ней правого, честного и возвышенного. И даже вчера еще не принятая народом августейшая немка – чуждая, раздражающая, подозрительная – сейчас на коленях и со слезами на лице, скупом в выражениях, как рафаэлева икона, была теперь чуть ли не русская Богородица, все покрывающая материнским своим страданием…

Из первых уст

Вильгельм фон Сушон вспоминает

Известие об отвратительном преступлении в Сараеве поступило во время нашей стоянки в порту Хайфы. У меня не возникло сомнений, что убийство наследника австро-венгерского престола и его супруги повлечет за собой целый ряд политических осложнений и уж непременно затронет нашу оперативную зону.

…Полагаться на возможность возвращения в Гамбург по завершении крейсерской службы не следовало, напротив, требовались немедленные самостоятельные действия. Состояние же моего флагмана достигло печальной крайности, изношенные котлы не поднимали пары должным образом, и в действительности «Гебен» едва набирал двадцать – двадцать четыре узла, и то ненадолго. Следовало встать на ремонт, пока об этих плачевных обстоятельствах не прознали соперники.

…Адмираль-штаб предложил «Гебену» идти в балтийские воды, отправляя сюда на смену «Мольтке» из Первой разведывательной группы линейных крейсеров, но я в полном согласии с Аккерманом и Клитцингом счел такое промедление излишне опасным. Совместно с нашим атташе мы добились немедленной посылки в Пола бригады мастеров и рабочих «Блом унд Фосса». К 10 июля, когда мы прибыли в порт, ремонтники уже были готовы приступить к работе…

К 29 июля, когда поступило предупреждение из Берлина, развеявшее последние сомнения о близости военного столкновения с Францией и Англией, была завершена замена 4460 котельных трубок.

Я принял решение немедленно вывести линейный крейсер из дальней узости Адриатического моря, сдерживающей возможности маневра, отозвать из Скутари крейсер «Бреслау» и идти в Мессину, где предполагалась встреча с основными силами Гаусса.

Комментарий

Секретная морская конвенция в рамках договора о создании Тройственного союза предполагала, в частности, осуществление совместных боевых действий австрийского, итальянского и германского флотов против французских и российских флотов, а также воспрепятствование действию англичан в Средиземноморье. Общее руководство предполагалось возложить на командующего австрийским флотом, самым крупным в акватории на то время.

Кроме того, учитывалось, что Италия может соблюдать в соответствии с предварительным соглашением нейтралитет во франко-германском конфликте, так что действовать придется только австрийским и немецким военно-морским силам.

В начальный период войны пунктом сосредоточения сводной эскадры назначался порт Мессины с последующим выходом в западную часть Средиземного моря для предотвращения перевозки из Северной Африки во Францию крупных войсковых соединений.

30 тысяч хорошо подготовленных и экипированных, имеющих немалый боевой опыт солдат и офицеров колониальной армии могли существенно усложнить немецкую стратегическую операцию по разгрому Франции.

Кайзер Вильгельм предполагал, что «кузен Ники» будет долго колебаться и медлить с фактическим вступлением России в войну и германские войска успеют к тому времени взять Париж.

МИД России

Кабинетные разговоры. Июнь 1914 г.

– Рад вас снова видеть, господа, – такими словами встретил Алексей Иванович каперанга и ротмистра, вошедших сразу же друг за другом в кабинет статского советника. – И чаю выслушать новости из первых уст.

Причины для чаяний были вполне очевидны. Садовский побывал на Севастопольской и Керченской базах, а также на минно-испытательной станции близ Феодосии. Об этой инспекционной поездке в МИДе или, по крайней мере, на уровне А.И. Иванова знали.

Миссия Буровцева была засекречена донельзя, о том, что делал разведчик во время трехнедельного вояжа по Центральной и Западной Европе, знали всего-то трое или четверо в Генеральном штабе. Но в Министерстве иностранных дел фиксировалась и выдача паспорта, и посещение соответствующим господином посольств и консульств в десятке стран и городов.

– Прежде новостей позвольте передать вам поклон от племянника вашего, лейтенанта Иванова.

– Вадима? Вам случилось познакомиться? – искренне удивился статский советник.

– Познакомились и имели беседу, – расплылся в улыбке Садовский. – Я же на «Пущине» перебрался из Севастополя в Двуякорную, а затем в Керчь. Впрочем, к долгим беседам ни служба, ни отменная скорость эсминца не располагали.

– «Отменная»? Новейшие английские эсминцы на шесть узлов опережают наших черноморских «угольщиков», – счел необходимым отметить «сухопутный» ротмистр.

– И наши «Новики» – тоже! – тут же вступился Венцель за флот российский. – Скоро они и на Черное море придут.

– Бог даст, Бог даст, – склонил седую голову капитан первого ранга. – А из увиденного наиболее поразил меня прожект завесы из гальванических мин. Где они будут поставлены, это, господа, большой секрет, мне и карту не рекомендовали особо разглядывать, но мысль, скажу вам, перспективная. До поры, до времени – так, вроде пустая забава, о ней и думать-то никто не будет, а как жареный петух клюнет, так непроходимая завеса ощетинится.

– В самом деле непроходимая? – поинтересовался Алексей Иванович.

– Уверяют, что да. Хоть линкор сунется – на части разорвут басурманина. Хотя какие там на Черном море у них линкоры!

– Это пока, – отозвался ротмистр. – Англичане по заказу турок достраивают целых два, и первый, «Султан Осман», уже на ходовых испытаниях. Громадина страшенная. Уверяю, посильней они наших «Евстафия» или тем паче «Пантелеймона» будут. И броня, я вам доложу… Англичане ее толщину, конечно, секретили, так мой человечек с милашкой прошли на верфи, ах-ах, туристы из Австралии, и сделали фотоснимки на ручную камеру.

– Разве на фотографических снимках реальные параметры брони определишь? – недоверчиво спросил Венцель.

– А у него тросточка была с собою. Прислонил к штабелю броневых листов, подготовленных для клепки, сам стал в позу, и милашка запечатлела. Тросточка-то мерная, заранее до миллиметра промеренная.

– Когда еще этот дредноут со стапелей сползет, – буркнул Садовский.

– А «Гебен» уже сейчас у наших ворот стучится, – заметил статский советник.

– Дался вам этот «Гебен»! – раздосадованно бросил Садовский. – Тем паче что, как я слышал, он где-то вдоль западного побережья Италии дымит…

Двумя месяцами спустя «большой враг» находился уже значительно ближе.

Комментарий

Первая половина 1914 года, по мнению большинства политических деятелей той эпохи, была одной из самых спокойных в истории. На Балканах, после того как болгарский Фердинанд, умывшись кровью своих подданных, целый месяц воевавших со всеми без исключения соседями, воскликнул, что «это не война, это черт знает что», все утихло.

Очень показательно, как провел весну и половину лета «Гебен», в предположении, что в октябре его сменит в Средиземном море однотипный «Мольтке», а корабль отправится, не торопясь, на родимые верфи «Блом унд Фосс» для замены уже изрядно прогоревших котельных трубок.

Пройдя в сопровождении «Бреслау» мягкой левантийской зимой вдоль западного побережья Италии, весной через Мессинский пролив соединение вернулось в Адриатику, чтобы исполнять роль почетного морского эскорта. В Венеции их ожидали королевская яхта «Гогенцоллерн» и германский кайзер с супругой, и соединение проследовало к острову Корфу. В начале мая «Гебен» красовался в Неапольском заливе, туда же пришел и легкий крейсер «Кенигсберг», который временно, до последующего перехода через Суэцкий канал, поступил в распоряжение контр-адмирала Сушона. В конце того же месяца «Гебену» досталась уж вовсе невоенная миссия – он доставил в Стамбул германского посла барона фон Вангенгейма.

Правда, в Стамбуле помимо приятных и взаимно полезных бесед с Энвер-пашой, германским военным консулом и послом фон Вангенгеймом (И. Бунич настаивает, что в переговорах принимал участие и А. Парвус, и даже подсказал коварный эсдек идею блокады России на Черном море, – хотя что тут было подсказывать?), пришлось пережить и неприятный момент. Загорелись большие казармы, в тушении пожара приняли участие 300 моряков с «Гебена», и для троих из них служба и жизнь закончились навсегда…

Петербург. Дом на Миллионной. Август 1914 г.

– Ах, как не хватало тут царевича, оставленного в Петергофе в болезни!.. Он и во всякое другое время такой милый и кроткий, что представляется ангелом… – срывая летнюю туфельку, Варя проскакала на одной ноге сумрачным коридором их квартиры.

– Скорее уж агнцем на заклание, – проворчала рыхловатая старуха в переднике и с половником на плече, в объемистую грудь которой девушка с разбегу уткнулась щекой, как в подушку.

– Злая ты, Аглая, – привычно пробормотала Варя, проникаясь вкусными запахами жаркого и свежей базарной зелени. – Вечно тебе мрак один мерещится. Ты бы видела, как настроены люди! Да я сама, кабы могла дотянуться до горла того кайзера… А это она? Моя дорожная курица? – не смогла она все-таки не заметить дразнящих ароматов от передника кухарки, горничной, няни и прочая, что в совокупности просто Глашей и называлось без уточнения звания и штатного расписания.

– Господь с тобой! – закатила выгоревшие до рыжести, когда-то дочерна карие глаза старуха. – Виданное ли дело, чтобы девицы кайзеров душили?.. Курица твоя, к слову сказать, в дорогу собралась уже, – отстранила она Варвару от замасленного передника. – Паштетом нагрузилась по самую гузку и ждет в восковой бумаге, а ты, цыпленок? Все по стульям висит, на кровати да на зеркале. Что себе думаешь? Времени осталось…

– Думаю сейчас же собирать сак, – покладисто перебила ее девушка. – Поможешь утрамбовать, как следует, а то я вон какая легонькая, а ты вот… – Варвара сравнительно развела руками вокруг пышной, как самоварная клуша, няньки-кухарки, наконец, выдала деликатно: – Капусту квасить можно.

Нянька недостоверно замахнулась половником, но, точно вспомнив что-то, им же и поскребла в белесой от седины луковице волос, заглядывая за плечо девушки.

– Помогу. А мальца где потеряла?

– Найдется твоя пропажа, – легкомысленно фыркнула Варя. – Нашла тоже мальца, целый гардемарин…

Хотя, признаться, там, на Дворцовой площади, она и сама немало обеспокоилась, когда, вскрикнув совсем по-мальчишески: «Ах, Васька, как все грандиозно!» – не услышала ответа. И даже привычно поискала рукой подле себя, прежде чем обернулась вправо и влево. Гардемарин как в воду канул, несмотря на родительское наставление, даденное ему: не оставлять сестры одной без присмотра – мужчина же все-таки. Хотя аналогичное наставление в отношении младшего братца было дадено и самой Варваре – старшая все-таки…

– Васька! – едва не подпрыгнула Варвара, беззащитно отстраняясь от тяжелого оклада иконы и отмахивая от лица черно-бело-золотое полотнище, но тут же наткнулась на заинтересованный взгляд «светского денди» и неодобрительный лорнет «классной дамы», не потерявшей и сейчас своеобразного «присутствия духа»: «Энтузиазм, мадемуазель, ничуть не отменяет приличий!»

Варя смутилась и даже разозлилась: «Ну да, не пропадет. Сам найдется. И вообще… Это он должен бы беспокоиться, как сестренка из этой палаты буйных выбираться станет», – поднялась девушка на носки, выглядывая поверх этакого «мельничного лотка» площади.

Точно кто-то встряхивал и подкидывал, сортируя, фетровые котелки и соломенные шляпы, самые разные дамские уборы с цветами и лентами газа, головы в самой разнообразной растительности или вовсе блестящие медью лысин…

Через минуту вопрос «как отсюда теперь выбраться?» показался ей вопросом жизни и смерти.

«Напрасной жизни и бессмысленной смерти… – про себя уточнила Варвара, отчаянно работая локтями, только чтобы устоять на ногах. Толпа подалась назад, будто подчинившись наконец нестройному хору полицейских свистков и окриков, закружила и завертелась, потянулась в сторону Александровского сада. На остановку автобуса, что ли? – Это сколько же их понадобится, хоть и с империалами, чтобы развести такую орду. Немыслимо!»

Площадь сделалась тесной и шумной, как театральный гардероб, – отчего-то именно такое сравнение пришло в голову, – такая особая, по-своему праздничная давка, где все и все еще на одном дыхании, все еще зачумлено общим впечатлением спектакля и не разрознено частным желанием или недовольством. Еще не вспомнились домашние заботы – вовремя ли дала бонна микстуру детям, не прозевал ли пьянчужка-дворник молочника, приготовлено ли горничной платье на завтрашний выход?.. Вспомнилось и ей: «Все ли сложено в дорожный баул, что может пригодиться в поезде?»

Потолкавшись еще немного против течения, только чтоб убедиться, что не то что брата, своей собственной тени тут не высмотреть, Варвара решила:

«Вот есть сейчас время искать! – Она капризно закусила пухлую нижнюю губку. – Да и где теперь? Мало ли что взбредет в голову, где порядка не прибавилось и за год казарменной жизни?»

Гардемарин-то, по правде сказать, мальчишка совсем. Даром что у недавнего гимназиста на плечах уже год как черные погоны Отдельных гардемаринских классов, а впереди первое практическое плавание. Шмыгнул куда-то, должно быть, промеж смазных сапог и яловых, чтобы ввечеру, за чаем, быть всему самым достоверным свидетелем, размахивая сахарными щипцами и расплескивая чай на белую крахмальную скатерть.

– …Я потом по Большой и на Исаакиев! Там народу! Все к германскому посольству ринулись, разнесли в щепы! Из окон повыкидывали все до железных рыцарей, народу латами покалечило – страх! Говорят, в одном из них посол прятался, как его, па?..

– Пурталес, – невозмутимо подсказывает патриарх семейства профессор Иванов, но, похоже, в рыжеватых усах и бородке прячется ироническая улыбка. – Однако, думаю, за прошедшую ночь он уже на полпути к Берлину.

– Конечно, па, – легко соглашается Васька, но тут же округляет глаза. – Говорят, он дважды спрашивал ночью Сазонова, намерен ли Государь остановить мобилизацию, а министр отвечал, что нет. А когда спросил в третий раз…

– Прокукарекал петух… – с серьезнейшей миной подсказала Варвара, но это ничуть не смутило рассказчика.

– Сазонов молча показал послу кукиш! – восторженно заключил он. – Тогда посол вручил ноту и, со словами: «Мой Августейший монарх, Его Величество Император, от имени своей империи принимает вызов и считает себя в состоянии войны с Россией» – разрыдался! Посол-то флот наш вблизи видал, понимает, чем это для них кончится…

– Вильгельм тоже видел наш флот. И не в подзорную трубу, – проворчал отец, промокнув усы салфеткой. – Не знаю, говорили ли они вам, но в седьмом году Государь во время визита кайзера даровал ему звание адмирала русского флота. И, как помнится, в ответном тосте новоиспеченный адмирал дал торжественное обещание Государю всеми силами содействовать в деле сохранения мира и оказывать всякую поддержку против любого, кто попытается помешать или разрушить его…

Закончил старший Иванов почти цитатой и даже полной цитатой: «Чему, я знаю, сочувствует немецкий народ».

– Так что посол как раз таки и есть тот самый народ, что сочувствует. Умнейший человек, между прочим, и всегда был сторонником союза Германии и России. Все не так просто…

– Да, папа, конечно, – с той же легкостью вновь согласился Васька, привыкший поддакивать отцовскому авторитету всегда и во всем, причем нередко путая философские сентенции с нравоучениями. Соответственно и вывод сделал довольно своеобразный: – То-то народ разошелся. Шкафы в окна летели! Бумаги, что перья из подушки!

Брови Васьки, вскочившие на лоб с восторженным удивлением, нарисовали на нем три отцовских бороздки вдоль выгоревших бровей – прямо фотография из далекого юношества ученого антрополога и этнографа на досуге Иванова. Тот же скульптурный лоб, пухлые, но твердо сжатые губы и… компрометирующие уши торчком. Да и глаза у Ивана Ивановича по-детски голубые, тогда как у отпрысков его отчего-то серые, будто на другое время смотреть приуготовленные, – время цвета шинельного сукна.

– Глупость, однако, – вещает этаким оракулом экстраординарный профессор. – Зачем здесь-то Помпеи устраивать? Скоро руин и так будет предостаточно. Хотя… – перебил он сам себя, и в прищуренном глазу блеснула насмешливая искорка. – Это их тевтонское идолище на крыше такую тоску на площадь наводило, что на их фоне Николай Павлович – просто солнечный зайчик.

– Нет больше того «мальчика на водопое», – давясь горячим, с румяной корочкой пирожком, торопливо успокоил отца Василий.

Варвара прыснула.

Конная группа на крыше германского посольства и впрямь поразила в свое время петербуржцев чужеродностью – и, надо понимать, так и не была принята. Уж кого-кого, а «мальчика, ведущего лошадок на водопой», молодой тевтонец, угрюмый, как дух предков, напоминал меньше всего. Да и в тяжеловозах, которых он вел под уздцы, было что-то злое, откровенно демоническое…

Нет, рядом с античным изяществом петербургской традиции это похоронное шествие иначе, как «оптимистическим надгробием», и назвать нельзя было. И то, пожалуй, если с поэтическим снисхождением, на которое, впрочем, не был способен гардемарин, слишком долго обретавшийся в Дерябинских казармах. Он так попросту и назвал вечно юного тевтонского старца:

– Это уе… убожество, – поправился Василий, поперхнувшись под быстрым взглядом сестры. – Это чудище мужики захомутали и потянули с земли на «ура!». Как громыхнуло! Человек сто обломками… – чуть было не приврал Васька в силу привычки, но снова плеснул из чашки на скатерть и тотчас получил показного подзатыльника от единственного человека, которому дозволительно было увещевать этак запросто надежу российского флота, – от Глаши.

Что там сталось с сотней народа, на которых рухнули злые германские кони, осталось невыясненным, да уже никого и не интересовало. В коридоре раздался немелодичный звон дверного колокола, треснувшего, но не подлежавшего замене то ли как семейная реликвия, то ли как священная корабельная рында.

Вилка Варвары остановилась над ломтиком сыра.

Отец отчего-то нахмурился, не поднимая лица от тарелки.

И только Васька так извернулся на стуле, что едва не съехал с лакированного седалища, провожая церемониальное шествие Глаши в прихожую…

Семья Ивановых была далеко не в сборе, поэтому всякий звонок в дверь мог быть прелюдией житейской драмы или комедии, чреват как долгожданной вестью, так и вовсе нежданной. И поэтому сообщение Глаши: «Телеграмма!», донесшееся из коридора, только подстегнуло напряженное, но привычно скрываемое друг от друга ожидание.

Нетерпение прилично было одному только Васе, 17-летнему гардемарину, который один только и знал, чего ему ждать:

– Это мне!..

– Когда ехать?.. – не дождавшись, пока Василий дочитает серый бланк, пляшущий в его руках от нетерпения, спросил отец.

– А?.. На «Пущина». Эскадренный миноносец, вот здорово!.. – невпопад, мечтая уже «о подвигах, о доблестях, о славе…», ответил сын и спохватился. – Когда? Сейчас. Нет, не в смысле, что сейчас. Сейчас посчитаю…

Он с детской привычностью взглянул на костяшки кулака, должно быть, соображая 31-е число месяца.

– Ах ты, черт! Получается, что аж в октябре…

Варвара едва сумела спрятать в ладонь торжествующую улыбку: «Одна!»

Не придется сопровождать гардемарина к месту первого практического плавания, как бонна малыша на дачную пристань за руку.

Не доведется нянчиться с излишне взрослым и самостоятельным братцем, готовым как впасть в детство у газетного киоска на перроне случайной станции – попросту говоря, зазеваться, – так и задраться с армейским юнкером по вопросу очередности отдания чести.

Не придется и присматривать за его поведением на берегу и питанием, чтобы было что отвечать на непременные расспросы отца и Глаши.

А к октябрю она уже и сама рассчитывала закончить свои традиционные крымские каникулы на даче дяди Леши.

«Дядя Леша». Это была еще одна здравствующая ветвь генеалогического древа Ивановых, коих и вообще-то было немало, поскольку кроме общепризнанного патриарха Ивана Ивановича имелся еще младший брат его, Алексей Иванович, пятидесяти лет. И его единственный сын Николай Алексеевич почитался больше чем двоюродным братом для Вадима, Василия и Варвары, а также Кирилла и Киры, которых сейчас также не было за столом.

Вот, кстати, Кира Иванова, почти ровесница Вари, большей частью и составляла тревогу, заставлявшую прочих, более «домашних», Ивановых вздрагивать от всякого звонка дверного колокольчика. Такой уж это был случай. Особый…

И это вновь заставило подвижное личико Вари сменить выражение. Теперь по нему пробежала легкая тень досады.

Нет, конечно же, как и Васю, она нежно любила сводную сестру, поскольку и знала ее почти столько же, сколько младшего брата: Кира в их семье появилась через год после рождения младшенького, но не розовым кружевным кулем в корзине, а удивительной пятилетней девочкой, казавшейся даже в европейском платьице какой-то японской куколкой из магазина «Маман Мажестик». И ощущение того, что «эта» Иванова какая-то не совсем «наша», не только не исчезло за годы, пока чудная «заграничная» куколка превратилась в чудесную, вот только экзотическую девицу, но и возросло.

И все больше казалось Варе, что сама Кира, вольно или нет, но прилагала к тому немало усилий. Кем она только не становилась за один лишь последний год? То апатичная декадентка, то злая революционерка, то вдруг «Наташа Ростова на первом балу», а то такое эмансипе, что даже дворник крестился вслед гермафродиту, марширующему в разношенных ботинках с папиросой в зубах…

Впрочем, все эти ее перемены можно было объяснить тем, что ко всему Кира воображала себя еще и поэтессой, через день несчастно влюбленной…

– Ужас… – чуть слышно вздохнула Варвара. – Такая выдумщица. И ведь верит в свои выдумки так истово, что позавидуешь…

От такой спутницы на все лето тоже неизвестно чего было ждать. Но, впрочем, тут уж с Вари всякая ответственность снималась безоговорочно. Разницы-то у них в годах – чуть. На старшинство особо не сошлешься.

«На преимущество более зрелого ума – тем более, – пожала плечами Варвара перед невидимым оппонентом. – Захочу – тоже взбрыкну политическим памфлетом в стихах или затею роман с автогонщиком. Впрочем, чтоб не повторять Кирку, надо найти авиатора или яхтсмена. Ах ты, черт, у нее ж и то, и другое, да и третье в одном флаконе «Тройного». Придется остановиться на моряке. Уж этого-то добра в Севастополе…»

Как бы там ни было, перспективы на лето вырисовывались самые радужные. Война – конечно, но это только придаст внезапной свободе особой перечной остроты…

Васька даже не понял, за что это вдруг Варя любяще потрепала его по рыжеватой вихрастой макушке. Впрочем, быстро догадался: «Ну да. Это раньше перед поездкой в Севастополь она смотрела на него, как каторжанин на гирю ножных кандалов».

Но теперь на залог своей внезапной свободы Варвара смотрела умиленно, чтоб не сказать умильно.

– Ой, да ладно, – сердито покраснел Васька, будто прочитал на фамильном лбу Варвары: «Теперь воспитание беспутного гардемарина целиком ложится на плечи старшего брата, флотского лейтенанта Иванова Вадима Ивановича, и вообще всего Императорского флота. Все, братец Васька! Нянька умывает руки. Детство для тебя закончилось».

О чем, собственно, и сообщал лейтенант Иванов, старший артиллерийский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин», телеграфируя: «Подписал капитана прошение. Фролов не возражает[4] отбыть практику на ЧФ. 1.10 6:30 быть борту «Пущина». Смогу встречу Севастополе. Телеграфируй. Опозоришь рея моментально. Всем кланяться. Вадим. Кирилла привет».

– Прочитай еще раз, – с придыханием попросила Варвара.

– Что? – буркнул гардемарин.

– То место, где про позорную рею…

– Да ну тебя!..

– Значит, уже через месяц… – забарабанил пальцами по скатерти Иванов старший.

– Через два месяца! – с отчаянием в голосе возразил самый младший из Ивановых. – Еще и занятия догонять придется по возвращении. Когда еще тот октябрь!

Глава 2

Столкновение

Морская хроника:

Перед заходом в Мессину на борт «Гебена» пришла радиограмма от Адмираль-штаба о возможном начале войны, затем, в ночь на 2 августа, приказ о введении боевой готовности и мобилизации.

В полдень 2 августа, когда «Гебен» и «Бреслау» уже находились в акватории порта Мессины, поступило сообщение, что в ближайшее время ожидается начало военных действий с Францией и Россией.

Ни австрийских, ни итальянских боевых кораблей в гавани Мессины не оказалось.

Из первых уст

Вильгельм фон Сушон вспоминает

…После короткого совещания с капитанами и штабом было решено самостоятельно выдвинуться к алжирскому побережью для предотвращения переброски французских войск на континент. Ожидать развертывания сил адмирала Гаусса можно было слишком долго. Нейтралитет Италии не стал для нас большой неожиданностью, хотя проволочки с разрешением на погрузку угля даже с наших собственных угольщиков, находящихся в порту, весьма раздражали.

Впрочем, к 19 часам – мы уже к тому времени доукомплектовали по штатам военного времени наши экипажи, сняв 350 моряков, прежде всего с «Генераля», – разрешение было получено, и к часу ночи удалось загрузить минимум угля, необходимый для выполнения задания и возвращения в Мессину.

Сообщение об официальном объявлении войны Франции, а также о том, что следует считаться с возможностью вступления в войну Англии, поступило в 18:00.

Ход эскадры 16 узлов, к 6:00 утра 4 августа – расчетный выход на позиции.

…Радиограмма из Адмираль-штаба с приказом безотлагательно идти в Константинополь поступила в 2 часа 35 минут, когда до расчетного выхода на точку развертывания оставалось не более часа. Мною было принято решение продолжить операцию и произвести обстрел, учитывая невысокие ходовые качества французских линкоров и их удаленное базирование.

…К Филиппвилю «Гебен» подошел под российским флагом и, не спуская его с гафеля, произвел бомбардировку портовых сооружений и транспортных судов в акватории, выпустив 43 снаряда главного калибра. «Бреслау» обстрелял порт Бон, израсходовав 60 150-мм снарядов.

Последующие сообщения показали, что начало отправки 19-го корпуса началось только через трое суток и перевозки происходили медленнее намеченного в силу нехватки транспорта и строгих мер предосторожности, принятых французами.

Указав демонстрационным маневром вблизи Алжирского побережья движение на юго-запад к Гибралтару, в открытом море наше соединение развернулось на северо-восток и возвратилось в Мессину для дозагрузки углем…

Комментарий

В каждой войне бывают ситуации, когда весь ход последующих событий мог измениться из-за нескольких действий какой-то из сторон. Наверняка контр-адмиралу Милну, командующему английским флотом Средиземного моря, и уж, вне всякого сомнения, Уинстону Черчиллю, первому лорду Адмиралтейства, много-много раз вспоминалось утро 4 августа 1914 года.

Тогда в 10 часов 15 минут на встречном курсе с «Гебеном» и «Бреслау» явились из тумана линейные крейсера «Индефатигебл» и «Индомитейбл», а сравнительно недалеко пенила на всех парах французская эскадра – одна из трех, посланных адмиралом Лапейрером из Тулона на поиск немецких крейсеров.

…Если бы британским крейсерам, к которым сразу после разворота и выхода на параллельный курс чуть позади немцев присоединился еще и легкий крейсер «Дублин», не был отдан приказ воздерживаться от боя до истечения срока действия британского ультиматума Германии, то есть до полуночи…

…Если бы не сочли на британских «властелинах морей» излишним извещать союзников-французов, к тому времени уже отнюдь не сдержанных дипломатическими играми, о местонахождении врага…

Историки злословят:

К полудню 4 августа 1914 г. командир линейного крейсера «Индомитейбл» каперанг Кеннеди доложил о ситуации командующему Средиземноморской эскадрой адмиралу Беркли Милну. Тогда же Милн составил и послал в Адмиралтейство проект приказа о «задержании» немецких крейсеров. Но приказ так и не был утвержден на Даунинг-стрит, поскольку срок ультиматума еще не истек.

Принц Луи Баттенбергский, французский посланник, пригласил к себе Черчилля и указал, что до темноты еще есть время пустить на дно крейсеры Сушона. На это багровый от ярости Черчилль ответил, что реплика не к нему, а к сэру Эдварду Грею, который до сих пор никак не может объявить войну кайзеру Вильгельму…

Интересно, какие чувства испытывал сэр Уинстон, когда вспоминал, скажем, в разгар Битвы за Атлантику, едва не поставившей Англию на колени в разгар Второй мировой, что на борту «Гебена» тогда замерли на боевых постах готовые сражаться и умереть и наверняка бы не выжили в неравном бою лейтенанты Дениц и Карле?

Те самые, которые потом станут: первый – гросс-адмиралом, командующим подводным флотом, автором тактики «волчьих стай», ужаса морей, и затем последним канцлером Третьего рейха, а второй – его соперником и преемником в Кригсмарине, генерал-адмиралом?

…В реальности же на «Гебене», открыв запасные угольные ямы и мобилизовав часть экипажа в помощь кочегарам, удалось поднять пары так, что линейный крейсер развил скорость 23, а ненадолго – и 24 узла, и англичане начали отставать. К 17 часам «Гебен» и «Бреслау» скрылись из виду, только черный дым указывал направление, но затем и он исчез…

МИД России. Кабинетные разговоры. 1914 г.

– Не могу не признать, что этот сукин сын Сушон дал фору хваленым британцам, – бросил Садовский, еще раз перебирая ворох расшифровок, телеграмм, радиограмм и донесений от российской агентуры в Сицилии, в Архипелаге и в самом Константинополе.

– О вашем же ведомстве деликатно помолчим, – отозвался Алексей Иванович и отодвинулся от обширного стола с тремя рогатыми телефонными аппаратами. – Никак не могу представить себе, чтобы некий наш командир проигнорировал подряд три прямых адмиралтейских предписания, поскольку счел иное политически более целесообразным.

За этой несколько витиеватой фразой скрывались раздражение и усталость человека, вот уже неделю пытающегося хоть что-то изменить в стремительном потоке событий, неизменно развивающихся от плохого к худшему. Тот же «сукин сын» проявил не столько понятное тевтонское упорство, но изворотливость, дипломатические способности и редкое политическое чутье.

Буровцев только что зачитывал рапорт своего агента в Мессине о том, как бравые итальянцы напоили капитана английского угольщика и загрузили до отказа ямы левого борта. А к правому борту «Гебена» в это время одна за другой подходили баржи, подвозящие уголь с «Генераля» – немецкого невоенного корабля, который, формально не нарушая нейтралитета Италии, накануне доверху загрузил свои трюмы с портовых складов.

Полиглот Венцель пересказал жалобу мессинской портовой администрации, что «синьор немецкий адмирал» в ответ на законное требование покинуть порт нейтральной страны по истечении 24 часов заявил, что отсчет времени начинается не со швартовки, а с момента уведомления, – и загрузка продолжалась.

Наблюдатель в Калабрии сообщил, что «Гебен» и «Бреслау» прошли на восток по территориальным водам Италии, что допускалось в исключительных случаях Морской конвенцией.

Адмирал же Мильн, как следовало из радиоперехвата, не решился нарушить запрет британского Адмиралтейства и не ввел свои линейные крейсера в Мессинский пролив, «дабы не раздражать Италию, только что официально заявившую о своем нейтралитете».

Британскому командующему только оставалось уповать, что эскадра контр-адмирала Трубриджа – четыре броненосных крейсера и восемь эсминцев, перекрывающих вход в Адриатику, – перехватит и остановит немцев.

Резидентура в Поле сообщала, что австрийский флот – 28 боевых кораблей! – больше суток согласовывал с Веной выход в море для поддержки «Гебена» и «Бреслау» и только утром 7 августа отправился на юг. Но дошел только до 44-й широты, когда узнал, что Сушон ведет корабли не в Адриатику, как предписывал Адмираль-штаб, а на восток, к Дарданеллам.

– …Я не моряк, а шпион, – пожаловался ротмистр. – Но мне кажется, что никто больше никого не удержит. Мир сорвался с цепей…

– Если эти «цепи» в самом деле существовали… – бросил Алексей Иванович. – Но сейчас и в самом деле все сдвинулось в наихудшем варианте. Для всех сторон. И люди переменились…

Морская хроника

Контр-адмирал Трубридж к утру 8 августа отказался от преследования «Гебена» и «Бреслау», идущих на юго-восток, так как основной задачей его соединения было блокирование входа в Адриатическое море.

Дополнительным фактором адмиральского решения было отчетливое понимание, что в дневном бою, в условиях хорошей видимости, не подпуская эскадру на дистанцию ее эффективного огня, залпами своих 280-мм орудий с дальностью стрельбы свыше 100 кабельтовых «Гебен» потопит одного за другим все четыре его крейсера.

Реакция сослуживцев на решение Трубриджа

Контр-адмирал Крэдок – Трубриджу:

«…Инцидент полагаю крайне неудовлетворительным. По отношению Адмиралтейства к уходу “Гебена” ясно, что если я сам со своей значительно более слабой эскадрой встречу крейсерское соединение адмирала Шпее, то почту долгом своим вступить с ними в сражение независимо от того, будут ли у него при этом шансы на успех…»

Именно это и произошло немногим позже в сражении при порте Коронель у побережья Чили.

Комментарий

События августа 1914 года в самом деле складывались так, будто некая сила стремилась превратить войну во всеобщую, мировую и очень кровопролитную. Чего стоит лишь эпизод, когда некий чрезмерно пунктуальный клерк в британском Адмиралтействе, обнаружив подготовленную шифрограмму приказа о начале военных действий против Австро-Венгрии, тут же осуществил ее рассылку, к вящему ужасу и возмущению Уинстона Черчилля, Эдварда Грея и прочего высшего руководства, отнюдь не стремившегося к такому повороту событий.

Шифрограмма была дезавуирована, но успела вызвать серьезное замешательство на суше и на море. Конфликт с Австро-Венгрией стремительно достигал точки кипения – и вскоре война была все-таки объявлена.

К тому же разряду событий следует отнести и решение Турции «купить» у Германии «Гебен» и «Бреслау» как бы взамен конфискованных Англией двух достраиваемых там по заказу Порты линкоров.

Заказанных, кстати, на деньги, собранные по подписке у весьма небогатого в те времена населения Османской империи.

Германские крейсера получили новые имена – «Явуз Селим султан» и «Мидилли» соответственно, а Вильгельм фон Сушон, проявивший столько воли и настойчивости во втягивании Турции в союз с Германией, был назначен командующим турецким военно-морским флотом. Часть немецких офицеров была назначена на командные должности на турецких кораблях (командира «Гебена», каперанга Аккермана, даже стали называть Ахмедом), а турецкие офицеры влились в состав экипажей «Явуза» и «Мидилли».

Особых проблем у немцев это не вызвало, зато весьма положительно сказалось на боеготовности турецких военно-морских сил.

Злые языки утверждают, что Султан Абдул-Гамид боялся, что стоит флоту скрыться с его глаз – и он тут же взбунтуется. И много лет султан держал свой достаточно многочисленный флот на якорной стоянке у Константинополя.

Внешне корабли всегда содержались в порядке и блистали свежей краской, но десятилетия практически полного бездействия не прошли для флота даром. Корабли прогнили, офицеры и матросы пали духом, так что боеготовность остатков военного флота, еще сохранившихся в Турции к 1914 году, была весьма низкой, несмотря даже на несколько лет работы британской военно-морской миссии.

Немцы, исправляя ситуацию, назначили своих офицеров командирами турецких кораблей или советниками к наиболее компетентным турецким офицерам. Подобные меры вкупе с присущими туркам от природы боевыми качествами – когда им не мешали прихоти султана – сделали турецкий флот реальной силой.

Произошло это достаточно быстро и поэтому стало в известной мере неожиданностью для командования российского Черноморского флота.

Морская хроника. 8—10 августа 1914 г.

В тот день мощная крейсерская эскадра под флагом адмирала Беркли Мильна преследовала немцев и имела реальные шансы перехватить «Гебен», у которого отказали три (из 24) котла и скорость упала до 18 узлов. Но поступила шифрограмма о начале военных действий против Австрии, и эскадра в соответствии с довоенным стратегическим планом повернула к Мальте – пункту сосредоточения Средиземноморского флота.

В полдень 9 августа поступила радиограмма, что предыдущее сообщение дезавуируется, Англия еще не находится в состоянии войны с Австрией и погоню за «Гебеном» следует возобновить.

10 августа эскадра Мильна вошла в Эгейское море. До «Гебена» и «Бреслау», загружавших уголь у острова Денуза, было не более 100 миль, но противники не знали о местонахождении друг друга.

Адмирал Мильн принял решение крейсировать между мысом Маллей и островом Милос из опасения, что неугомонный Вильгельм фон Сушон предпримет новую попытку прорыва в Адриатику, на соединение с австрийцами, или еще хуже: атакует Александрию и жизненно важный для Британской империи Суэцкий канал.

10 августа «Гебен» и «Бреслау» вошли в Дарданеллы.

Глава 3

На западном и восточном берегах

Морская хроника

С разрешения Вильгельма II Вильгельм фон Сушон получил чин вице-адмирала германского и турецкого флотов, все германские офицеры и унтер-офицеры были повышены на ранг, в Турцию затребованы 500 офицеров и 1000 унтер-офицеров различных морских специальностей из Германии.

12 августа в полдень глава турецкого правительства великий визирь Саид Халим-паша собрал дипломатический корпус и объявил, что заказанные в Германии военные суда – линейный крейсер «Явуз Селим султан» и крейсер «Мидиллие», – благополучно прибыли в Турцию и вошли в состав флота. На этих судах подняты турецкие флаги, а эскадрой командует вице-адмирал Сушон-паша.

В гавани Золотой Рог прошел парад эскадры, во главе которой шел линейный крейсер «Явуз Селим султан», после чего на борт корабля поднялся султан Мехмед V. Его величеству представили команду, переодетую в турецкую военно-морскую форму.

Штаб флота. Копия – МИД,

статскому советнику А. И. Иванову:

…Обращаем ваше внимание, что 12 с.м. (октября) Диван объявил о постановке минных заграждений в Босфоре и Дарданеллах, прекращении работы маяков и новом порядке прохождения коммерческих пароходов: только по специальному разрешению и проводке лоцманскими судами Турции. На лин. кр. «Гебен» – «Явуз Селим султан» прибыла из Гамбурга бригада котельщиков, ускоренными темпами производится ремонт.

«Колхида»[5].

Октябрь 1914 г.

Он наступил быстрее, чем думалось.

Сводки с фронтов подгоняли дни немыми окриками газетных заголовков и воплями мальчишек-разносчиков: «Король Альберт обратился за помощью к странам – гарантам бельгийского нейтралитета!», «Кайзер заменил Мольтке Фалькенгайном!», «Постановление Совета министров “Об именовании Санкт-Петербургских правительственных, сословных и общественных заведений Петроградскими”», «Французы вернули Эльзас, отобранный у них Германией в 1871!», «Французская армия оставила Эльзас!», «Галлиени перекинул на фронт целую пехотную бригаду на таксомоторах!», «Гласный городской думы Раевский предложил именовать Петроград как “Свято-Петроград”», «До взятия Кенигсберга генералом Ранненкампфом остались считаные часы!», «Ранненкампф – предатель! Генерал Самсонов застрелился! Вторая армия погибла в Мазурских болотах!», «Взят Львов! Возвращена Карпатская Русь!», «Британский экспедиционный корпус потерпел поражение у Монса», «Наступление немцев на Варшаву!», «Немцы отброшены от Варшавы!»…

Севастополь. Октябрь 14-го

Севастополь.

Он и во всякое иное время город воинственный. Но воинственность его не угрюма и злобна, а веселая какая-то, парадная. Наверное, оттого, что много в ней солнца, блистающего на духовой меди оркестров и просвечивающего розовым крылья чаек, много в ней белизны мундиров, матросских рубах и рюшей, рвущихся с подолов летнего платья; китайскими фонариками кажутся сигнальные флажки на реях кораблей, видные в самом захламленном портовом переулке…

Даже известная чопорность адмиралтейского города все как будто накануне парада и легко разрушается задорным лаем корабельной шавки, увязавшейся за сухопутным генералом по наущению чубатых усачей экипажа.

Вот они топочут сапогами по булыжнику мостовой и с нарочито серьезными минами горланят «Варяга», но мичман их ухмыляется самым беспардонным образом. Это не сухопутный, это их город. И это для них тут прячут какие-то тайны за летними зонтиками вездесущие севастопольские барышни, которые встречаются тут везде – и в тени дачной двуколки, из которой они с южным легкомыслием улыбаются на невольное «равнение» матросов, и на палубе грозного броненосца они с простодушным любопытством заглядывают в жерло пушки. И на базаре, где они со знанием дела тычут струганой палочкой янтарный «плачущий» балык…

Оттуда, с Базарной площади, только что прибыл переполненный трамвай, и из него вырвался, пробился сквозь крикливую сутолоку отставной марсовый Осип Карпенко. С изяществом статуэтки, подбоченившись и придерживая на плече корзину, заложенную мокрой тряпицей, Осип двинул через Екатерининскую площадь.

Впрочем, для «гречанки с кувшином» походка его бросается в глаза нетрезвой, преувеличенной самоуверенностью.

Следом за ним перебежать на остановку Артиллеристской линии, едва не вприпрыжку, поспешает, волоча под мышкой фунтового осетра, выпускник Одесского коммерческого училища Михаил Василиадис. И вот он уже, действительно, похож на терракотовую античную фигурку «мальчик, досаждающий Гераклу», если таковым считать матроса Карпенко. Тот и впрямь коренаст, но приземист, как будто не уместился в полный рост на расписном боку древнегреческого сосуда. Впрочем, хоть мышцы его в дряблой просоленной шкуре порядком обвисли, курчавая борода местами седа сделалась, но взгляд из-под косматых бровей по-прежнему грозен, несмотря на то что…

– Як це не страшно? Ще як страшно… – нехотя признается он, выборочно отвечая на град Мишкиных вопросов. – Дурню только не страшно. И страшно бывает.

– Тю! И кого ж ты боишься? – слегка оторопел подросток, привыкший уже как-то к бравурной риторике флотских…

Риторике, несколько поутихшей было после августовских разочарований, но с новой силой вспыхнувшей ввиду блистательных наших побед в Галиции. И теперь тем более воинственной. Теперь Севастополь знал, что милостивые боги войны и на его долю отмерили пороху, а то…

А то уж, казалось, придется растрачивать нервы на ругань газет и бессильные «стратегии» в ресторанах и кабаках, завидуя балтийским товарищам. Теперь и у требующих славы бастионов 1854 года, у причалов, встречавших героев Чесмы и Синопа, еще скрытый синим морским горизонтом, но появился подлинный враг.

Грозный и опасный по-настоящему.

Германский линейный крейсер «Гебен», вдруг превративший турецкий флот, о котором и говорить-то было неприлично, в ту самую «вражью силу», с которой не зазорно и помериться…

МИД. Статскому советнику А. И. Иванову

Ваше превосходительство, считаю своим долгом уведомить, что на переговорах между Диваном, дипломатами и представителями германского командования достигнута предварительная договоренность об окончательной поддержке Стамбулом действий Тройственного союза в обмен на предоставление финансовой и военной помощи.

Венцель.

Комментарий-справка

Тройственный союз (Германия, Австро-Венгрия, Италия) сложился в 1879–1882 гг. Главным организатором являлась Германская империя, заключившая в 1879 г. военный союз с Австро-Венгрией, после чего к ним присоединилось Королевство Италия. 20 мая 1882 г. Германия, Австро-Венгрия и Италия подписали секретный договор о Тройственном союзе. Они взяли обязательства сроком на 5 лет не принимать участия ни в каких союзах или соглашениях, направленных против одной из этих стран, консультироваться по вопросам политического и экономического характера и оказывать взаимную поддержку. Германия и Австро-Венгрия обязались оказать Италии помощь в случае, если она «без прямого вызова с ее стороны подверглась бы нападению Франции». Италия должна была сделать то же самое в случае неспровоцированного нападения Франции на Германию. Австро-Венгрии отводилась роль резерва на случай вступления в войну России.

Новые союзники приняли к сведению заявление Италии о том, что если одной из держав, напавших на ее партнеров, будет Британская империя, то Италия военную помощь им не окажет – Италия опасалась вступать в конфликт с Великобританией.

Стороны обязались в случае общего участия в войне не заключать сепаратного мира и держать договор о Тройственном союзе в тайне.

Договор возобновлялся в 1887 и 1891 годах (при этом вносились дополнения и уточнения) и продлевался в 1902 и 1912 годах.

В ответ на создание Тройственного союза («тайное» быстро стало явным) в 1891–1893 гг. оформился франко-российский союз. В 1904 г. было заключено англо-французское, а в 1907 г. – англо-российское соглашение. Так образовалась Антанта.

С конца XIX века Италия, терпевшая убытки от таможенной войны, которую вела против нее Франция, начала менять политический курс. В 1902 г. она заключила с Францией соглашение, обязавшись соблюдать нейтралитет в случае нападения Германии на Францию. А после заключения в 1915 г. секретного (в то время) Лондонского пакта Италия в мае того же года вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты, и тем самым Тройственный союз распался. Но Болгарское царство и Османская империя тогда же присоединились к Германии и Австро-Венгрии, образовав Четвертной союз.

– …«Гебена», что ли, боишься? – усомнился Мишка и даже поотстал, мазнув красным хвостом осетра по булыжникам мостовой.

Несмотря на серьезные гримасы молодых офицеров, обсуждавших в отцовой лавке явление на Черном море новейших немецких кораблей, Мишке все как-то думалось, что эта серьезность их показная. Не более чем попытка набить цену своим кителям, ни разу не штопанным от снарядных осколков и даже не облитым фонтаном близкого разрыва.

«Что там, в самом деле, бояться двух кораблей, пусть даже у них орудийных башен будет в три этажа? Наших-то вон сколько скрежещет бронированными бортами друг о дружку, полные бухты…»

Но бывший марсовый не только не разочаровал, но вновь очаровал своего верного оруженосца.

– Та не, «Гебена» не боюсь, – проворчал он, по-украински размазав «Г», отчего немецкое имя превратилось чуть ли не в ругательство.

– А кого ж тогда? – подхватил Мишка осклизлую рыбину, уже растягивая рот в предвкушении своеобразной гоголевской остроты матроса.

– А от його… – ткнул Карпенко большим пальцем через свободное плечо, должно быть, указывая на бронзовую фигуру адмирала Нахимова. – А ну як скаже: «Ты чего это, сукин сын, тут равликів[6] каких-то, прости Господи, жрэшь, когда Россию защищать надо?»

Местами даже Михаил Василиади, грек и плоть от плоти южнорусских губерний, не совсем понимал смешанной речи Карпенко, хоть в Одессе, где до недавнего времени учился, слышал украинский на каждом шагу, да и тут не в диковину…

Но в этот раз понял: «Если что, легендарный адмирал крепко осерчает на нынешних севастопольцев. Вот только за что именно?..»

– Кого, кого ты тут жрешь? – уточнил Мишка, впрочем, уже догадливо покосившись на корзину, которую матрос с дробью кастаньет установил между сапог.

Черный базарный глянец уже выцвел на скорлупах мидий, порыжевших от коросты более мелких собратьев. Ресторанный изыск для тамбовских дворян и привычное меню портовых босяков так и не приняли ни душа, ни желудок потомка запорожских казаков.

– Та ось цю гидоту… – облизнул сухие, брезгливо искривленные губы Карпенко, вновь обернувшись на статую адмирала и, верно, припоминая роскошные торжества 1898 года. Тогда «к открытию Павла Степановича» нижним чинам с нашивкой выдали аж по три целковых и в каждой палатке под флотскими вымпелами бесплатно наливали морсу, а где и рейнского всего за полушку.

– Много ты понимаешь. Сейчас возле «Кирса»[7]обольешь корзину из колонки и еще молиться на них станешь, – с важностью законченного коммерческого образования принялся наставлять матроса Мишка. – Их тамошний повар Джером полный передник берет за гривенник.

– И вот интересно мне, це ж скгльки влюе в подол цього Жерома? – въедливо уточнил практичный хохол, впрочем, в глазах его, напоенных похмельной тоской, вновь засветилась надежда.

Тогда как будущий коммерсант вдруг обнаружил досадную прореху в образовании.

– Ну… – затянул он, пытаясь свести в уме британский баррель с английской же упитанностью, определяющей размер поварского фартука Джерома, но не успел…

Лицо его вдруг застыло, словно маска древнегреческого актера, в гримасе крайнего удивления.

Едва не заглушая электрическую трель звонка, за спиной Мишки раздался такой залихватский свист, что их с Осипом базарная попутчица, склочная толстая тетка в пестрядине, выронила такой же пестроты несушку.

Нельзя было, конечно, за просто так удивить свистом город матросов и портовых грузчиков, но в этом был такой особенный перелив… – Мишкино лицо озарила улыбка узнавания, – услышь который за пределами Васильевского острова в Петербурге, всякий «черный гардемарин» тут же выпустил бы из шлевок форменный ремень, готовясь лететь бить юнкеров, спасть своих…

Морская хроника. 28 сентября

Командир «Колхиды», Константинопольского стационара, сообщает о выходе «Гебена» в сопровождении трех эсминцев в Черное море.

По приказу адмирала Эбергарда основные силы флота выведены из Севастопольской бухты и на крейсерском ходу направлены к Босфору.

Сигнально-телеграфное отделение, Херсонес

Радиоперехват 28 сентября

С неопознанной радиостанции передано на немецком языке, шифр 8/2, сообщение о выходе и направлении движения эскадры русского флота, с перечислением названий броненосцев и крейсеров.

28 сентября. «Колхида» – штабу

Весьма срочно

По сообщению с парохода «Борей», соединение во главе с «Гебеном» под адмиральским флагом совершило разворот «все вдруг» и взяло курс на Константинополь.

Морская хроника. 28 сентября

Эскадра во главе с флаг-броненосцем «Святой Евстафий» изменила курс на зюйд-вест, вышла к Зунгулдаку, затем вдоль побережья к Босфору, не заходя в турецкие территориальные воды.

С наступлением темноты эскадра возвратилась в Севастополь.

– Тезка! Мишка, стой! Не уходи! Стоп машина! – полошился на «круговой», на открытой площадке переполненного трамвая «черный гардемарин» Василий Иванов. – Тезка!

«Тезка», Михаил Василиади, обернулся уже с совершенно другой маской на лице – мимом недоверчивого счастья и самого зубастого восторга, правда, с прорехой на самом видном месте.

И впрямь, сотоварищ всех мыслимых и немыслимых безобразий его детства, друг и враг юношеского соперничества, наперсник возмужания…

Одним словом, Васька-«Варяг» ехал со стороны вокзала и едва не вываливался за фанерный борт трамвайной кормы.

Варвара Иванова, пытавшаяся изображать демократическое хладнокровие в давке 3-го класса, даже подумала: «Не дать ли по старинке подзатыльника братцу?..» Уж больно по-детски тот скакал по чужому вокзальному багажу. Но в последнее мгновение чуткая воспитательница, представив, как будет смотреться съехавшая на веснушчатый нос фуражка с золотым якорьком почти офицерской кокарды, передумала.

– Давай уже, в таком разе… – зашипела она, потянув братца за рукав шинели на выход. – А то, не ровен час, трамвай опрокинешь.

– …Осип, как я рада, что мы тебя повстречали! – Варя присела возле корзины, безбоязненно распустив подол теплой юбки по пыльным булыжникам мостовой. – Сделай милость, Осип, одолжи мне свои уши, – бормотала она, двумя пальцами приподнимая мокрую тряпицу.

– Да на что вам мои уши? – несколько опешил марсовый Карпенко, проверив на всякий случай затребованное.

По крайней мере то, что было с серебряной серьгой, хоть и дряблое, как жухлый капустный лист, все ж оставалось на месте.

– А у меня свои уже вянут, честное слово, – с притворным вздохом пояснила Варя. – Кирка хитрая, мигренью отнекалась, а Вадим в походе, так я сама встречаю. И всю дорогу, как встретила его на вокзале, пытает меня гардемарин, как-де Севастополь к осаде готовится. Бог весть, отчего он вздумал, что немцы вот-вот должны высадиться тут, как французы с англичанами в пятидесятых. Должно быть, в Питере такие сказки ходят. Подавай ему бастионы да баррикады на улицах. Ты уж объясни ему, Осип, отчего у нас бонные заграждения промеж брекватеров не выставлены, а то я даже не уверена, что он меня не обругал этакими словами. Что это у тебя здесь, ракушки? – спросила она с северным умилительным ударением, вызывавшим снисходительные ухмылки южан.

– Гады, – уточнил хохол, впрочем, без тени улыбки, даже угрюмо. Услужить сестре лейтенанта Иванова он хоть и считал своим долгом, но отсрочка утреннего благословения в ренском погребке удручала. – Истинно гады морские. Когда обождете минуту, барышня, то я их зараз в полуштоф обращу и стану под вашу команду.

– А трезвый ли ты будешь, Осип? – недоверчиво глянула Варвара на отставного матроса снизу вверх. – Через целую минуту-то?

– Як чіп, – малопонятно как-то зарекся Карпенко, но даже изъявил готовность крест наложить неловким движением, мол: «как Бог свят!» – До того ж у Василя Иваныча есть теперь с кого спросить за брехватер, – добавил он скороговоркой, подхватывая на плечо корзину.

– И впрямь… – обернулась через плечо Варвара.

Всегда на каникулы – чуть ли не с первого класса – вчерашние мальчишки и теперешние юноши съезжались в Севастополь. Один из Петербурга, другой из Одессы. И потому как-то не до конца местные: один вовсе дачник, другой хоть и из здешних греков, но «эвон куда махнул!», держались друг друга, нередко отбиваясь, спина к спине, от портовых босяков, и вместе лазали через забор к тринадцатилетней девице Самойловой держать отчет о прочитанных книгах…

Одним словом, если уж было искать где Ваську, то не иначе как в лавке Василиади, а если пропадал Мишка, то непременно на даче Ивановых.

Сейчас же «молодые люди», позабыв присущую их пониманию возраста солидность, пихались и толкались на трамвайной остановке, как дети, свезенные родителями на дачу. Форменные фуражки – гардемаринская с золотым якорьком и коммерческого училища с серебряными листочками дуба – хлопали по спинам.

Ежась в шерстяном английском костюме, Варвара покачала головой.

Куда как снисходительнее смотрела на молодых людей с афиши знаменитейшая певица России мадам Вяльцева, приподняв надо лбом тонкими пальцами не менее известный вал волос, переплетенный жемчугами. Сегодня, 29 октября, в Морском собрании, а после и в летней эстраде для самой широкой публики бесплатно и, надо понимать, для поддержания патриотического духа состоится бенефис, публика услышит…

Ни великолепная Анастасия, ни Варя, да и никто здесь на Екатерининской площади не знали еще того, что знал уже дядя Варвары.

Петроград. Дворцовая площадь

Министерство иностранных дел

Алексей Иванович пошевелил пухлыми губами, будто перечел донесение, впрочем, глядя в бумагу невидящим взглядом: «По достоверным сведениям, Турция решила 28 октября немедленно объявлять войну России».

Это сообщал Гривс, русский посол в Константинополе, министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову, а тот, в свою очередь, прежде чем составить радио командующему Черноморским флотом, счел нужным зайти к Алексею Ивановичу.

– Что я и говорил, шахматная неторопливость турок в переговорах не есть даже их обычная тороватость или дипломатические ухищрения, а только следствие расстроенного бюрократического аппарата Турции, – заключил тот, педантично заправляя гербовую бумагу обратно в конверт. – Пока Халил[8] в Берлине все еще терзается, не продешевила ли Турция с обещанием вступить в войну… Заметьте, с обещанием только! – раздраженно подчеркнул статский советник. – Они и после объявления войны еще год верблюдов запрягали бы!.. Адмирал фон Сушон уже уговорил Энвера-пашу[9] поручить ему оперативное управление флотом, де, только чтоб научить нехристей немецким командам, а сам незамедлительно выходит в море. Нет, в этом их пыльном «диване» совершенно не с кем договариваться, не на кого положиться. Даже в триумвирате пашей, как в трех соснах, заблудишься…

– Странно, что они сразу же против нас не выступили, как только «Гебен» и «Бреслау» подняли турецкие флаги, – ворчит Сазонов, стуча указательным пальцем по доске подоконника, будто уже диктуя в Севастополь радиограмму.

За окном вечерние сумерки, и без того скорые и мимолетные, сгущает пелена мороси, сыплющаяся словно из сита в руках каких-то жутких чухонских ведьм, бредущих по серым тучам. Как-то пытается остановить их знамением креста ангел с девичьим ликом на вершине Александрийского столпа, но он так одинок против этого злобного воинства, крылья его почернели от воды и как будто даже поникли…

– И выступили бы, если б вовремя получили от рейхсканцлера обещанное золото, – отвлекает министра Алексей Иванович, не преминув напомнить о заслугах «поваров» со своей кухни. – А то, знаешь, до кораблей да пушек тамошним дельцам и дела особого нет, а вот заем в два миллиона лир[10] для казнокрадов султанских, что бочка с медом. За нее они и мать свою османскую…

– Да помню, помню, друг Алексей Иванович, о твоих ловкачах, – нетерпеливо отмахивается Сазонов, привычно сунув руки в мелкие карманы брюк английского покроя. – И дай Бог, чтоб, по турецкому обыкновению, от той бочки до военных нужд только и дошло, что на стенках останется.

– Ну, таковое бортничество и на Руси – старинный промысел, – фыркнул статский советник. – Что будешь в Севастополь телеграфировать? А то у меня там племянницы обе, да Васька как раз в первый поход собрался? – добавил он, поддакнув собственным мыслям.

– Ну… – пожал покатыми плечами Сергей Дмитриевич. – Мальца ты уже не убережешь, да и не уговоришь, поди, сменить всамделишный боевой поход на балтийские оборонительные эволюции.

Алексей Иванович полыценно пригладил в усах улыбку.

Рвением своего племянника, любимца, до защиты Отечества он гордился не всегда втайне. Мало кто в департаменте не был наслышан. О сыне Николае, гвардии капитане, уже успевшем отличиться в первых боях в Померании, советник распространялся меньше.

– Да и девиц своих ты уж лучше там, на югах, придержи. Болтают, правда, много о десанте в Крыму, да я не верю, – отмахнулся Сазонов от кого-то невидимого за окном. – Самих немцев в Малой Азии почитай что нет, а турки больше на Кавказ зарятся. Так что в сравнении с Питером, который теперь весь в вонючих обмотках, девицам твоим там и покойнее будет, а то и сытнее. Нынче, знаешь, черепашьи супы из Франции больно стылые доезжают – все пути военными грузами забиты… А что писать буду… – будто снова вспомнил министр и задумчиво потеребил закрученный кончик усов. – Писать буду как есть: «Ввиду непрекращающихся слухов о предстоящем выходе “Гебена” и “Бреслау” в море, слухов, решительно опровергаемых членами турецкого правительства, полагал бы своевременным принятие необходимых к защите побережья мер, минирование портов и прочее».

Севастополь. Екатерининская площадь

После ревнивого любования сродни строевому смотру, завистливой критики и хвастливых заверений в личной скромности (как то: отсутствие, например, георгиевских лент на бескозырке, как у всех моряков ЧФ, и потому повседневная бескозырка, наверное, так и останется в чемодане, зато в наличии черной шинели с иголочки, которая уже на плечах, не говоря уже, что вот таких черных погон с белыми кантами весь Питер страшится, и их, черт возьми, придется еще на бушлат пришивать, а сукно, знаешь, какое толстенное, тогда как даже боцманам везет – им погоны на бушлат не дозволено) Мишка вдруг посреди сбивчивого разговора посуровел и умолк, будто вспомнил что-то. Посмотрел на приятеля взглядом пристальным и оценивающим, на что Василий так широко расплылся в догадливой улыбке, что даже уши шевельнулись.

В последний раз, когда вот так, испытующе, Михаил Василиади смотрел на него… дело, начатое как минирование японской подводной лодки, закончилось объяснением в участке старшего Василиади за ненадлежащее хранение пороха. Отличная вышла история! Неугомонный выдумщик Мишка усмотрел в песчаном намыве под пристанью Артиллерийской стенки против фарватера очертания зарытой японской субмарины и, напхав жестянку из-под повидла охотничьим черным порохом…

Ну и рожа была у всплывшего потом между свай плотника! Правда, пришлось отдать ему все деньги, что копились на билет в Порт-Артур…

Мишка нетерпеливо затряс смоляной гривой волос и даже фыркнул, точно конь от досаждавшего слепня:

– Да что ты за глупости вспомнил, ей-богу! Еще б клятву Самойловой помянул. Тут дело серьезное… – понизил он голос, и в карих глазах его Васька с удивлением обнаружил и впрямь серьезное, как никогда, отношение к действительности. Если уж клятва именем Самойловой на этом фоне – сущие пустяки…

– Чего? – невольно понизил голос и Васька.

– Я турецкого шпиона вычислил.

– Да ну тебя…

– Крест святой!

…Сказать, что ума на последнем году гардемаринских курсов у Василия Иванова не прибавилось, нет, нельзя было – он еще в гимназическую недавнюю пору на предложение смутьяна Мартынова вступить в тайное общество «Рыцари Республики» ответил самым унизительным смехом. Хоть и не без некоторой зависти смотрел потом на багрово-синие язвы на запястьях «рыцарей» – коряво татуированные буквы «Р.Р.».

И все-таки… Только чтоб развенчать наивное заблуждение друга…

– Докажи? – с чувством снисходительного превосходства скрестил на груди руки Василий.

Но, как ни щурил гардемарин с взрослой иронией один серый глаз, Мишка, должно быть, усмотрел в нем тайную надежду.

– Не стану я тебе ничего доказывать, – приосанился он. – Захочешь, сам увидишь. Ибо сказано: «Имеющий уши…» – тут Михаил призадумался.

Иногда казалось, что не коммерческое училище заканчивал Михаил Василиади, а семинарию, но это оттого, что семья его держалась православия истово, как, впрочем, и все почти греки, помнящие, что на «брегах Тавриды» деды их оказались изгнанниками за веру, борцами с турецким игом, большей частью служивыми, – одним словом, «сам Бог велел».

– Хочешь, прямо сейчас докажу! – сам не выдержал интригующей паузы Мишка.

– Осип! – почти хором закричали они.

Разговор в кабинете А. И. Иванова

– Боюсь, господа, что это наша последняя встреча здесь, – сообщил статский советник, глядя на офицеров, одетых по военному времени в форму.

– Вы так печально смотрите на развитие событий, полагая, что нам их уже не пережить? – спросил заметно осунувшийся Буровский.

– Отнюдь, я верю в Россию и не считаю печальные события в Пруссии провозвестником бедствий. Хотя поводом для оптимизма – тоже.

– Ранненкампф – предатель и, полагаю, даже германский шпион, – безапелляционно заявил Венцель. – После Мукдена и Ляояна я бы ему и гауптвахтой не доверил командовать.

– Ну-ну, – вступился Садовский. – В Маньчжурии он и командовал, и вел себя вполне достойно. Не сомневайтесь, я пережил в Порт-Артуре всю осаду.

– Но сейчас ваш драгоценный повел себя хуже предателя! – не сдавался Венцель. – Не удивлюсь, если окажется, что у него в сундуке зазвенело германское золото.

– Их золото уж точно зазвенело в турецкой казне, – перевел разговор Алексей Иванович.

– И в кошельках всех пашей и беев, может, что-то и мурзам досталось.

Ротмистр-разведчик в силу специфики профессии в некоторых случаях был информирован даже лучше статского советника А.И. Иванова.

Реплика его была встречена паузой, которую нарушил сам хозяин кабинета:

– Я уезжаю в Севастополь и не уверен, что нам еще удастся собраться.

На этот раз Алексей Иванович не добавил слова «здесь» – и все ощутили это как некий недобрый знак.

– Вы оставляете службу в МИДе? – спросил каперанг.

– Такой вариант пока не обговаривается. Но, во всяком случае, следовать в русле «большой политики» считаю для себя неприемлемым.

– Вчерашняя телеграмма господина Сазонова в Ставку вас так огорчила? – спросил Буровский, аккуратно подбирая выражения.

– Не так прямо. С главной идеей – всячески отсрочить войну с Турцией, не провоцировать и, если уж таковое неизбежно, стать ее жертвой – что в дальнейшем, после победы Антанты, станет неоспоримым поводом к овладению, де-юре и де-факто, Проливами, – я вполне согласен.

– Ого! – только и сказал Венцель, не знакомый доселе с содержанием меморандума Сазонова.

– Выгода здесь для России очевидна… И, уверен, не только для нас, но и для противника, который, прошу не сомневаться, господа, сделает все, чтобы этой российской выгоды избежать.

– Ожидаете провокаций? – осторожно спросил Буровский. – Но так это как раз не повод уходить из МИДа, где к вашему голосу прислушиваются…

– В прошлом. Все меры, которые доселе – и в телеграмме этой злосчастной предложены, – это все пассивная и недостаточная оборона. Чего стоит лишь это категорическое указание, что военные действия Черноморского флота возможны только по приказу Верховного главнокомандующего, с извещением посла России в Константинополе?! Да пока все эти телеграммы будут составляться, согласовываться, ходить взад-вперед, весь флот до последнего можно утопить прямо в Севастопольской бухте, где наши стратеги повелели ему пребывать!

Таким всегда сдержанного статского советника присутствующие прежде не видели. Однако поспешили с возражениями.

– Уверен, что вице-адмирал Эбергард – ваш земляк, кстати, господин Венцель, – примет меры к активной обороне, – заявил каперанг Садовский. – Он флотоводец опытный и никак не расположен принять роль жертвы.

А ротмистр сказал:

– Во всяком случае, у нас есть не меньше месяца: доковые и ремонтные работы на «Явузе» раньше не закончатся, а без него турки дальше своих территориальных вод не сунутся. Энвер-паша, конечно, самый воинственный из всей верхушки младотурков, но и самый умный.

Неожиданный итог подвел Венцель:

– А и в самом деле, Севастополь так Севастополь. Ваш голос и Эбергард, и его штаб услышат.

– Хоть и сочтут сухопутной крысой, – усмехнулся статский советник.

Севастополь. Накануне

…Собственно, ни денщиком, ни прислугой Карпенко, бывший марсовый с миноносца «Пущин», для семейства Ивановых не был. Но, списанный лет десять тому назад по выслуге на берег, считал своим долгом опекать семью лейтенанта, у которого и по судовой роли-то в подчинении быть не мог. Марсовых вообще не было на миноносце, но чин остался со времен крейсерской службы нашивкой и прибавкой к жалованью.

На палубе лейтенант – тогда кадет только – едва узнавал рядового матроса. Но, обнаружив как-то бывшего марсового со знакомым именем на бескозырке в виде самом неприглядном, чуть не под забором, кадет Иванов непререкаемым не по возрасту тоном приказал матросу привести себя в должный вид и явиться для получения дальнейших указаний по адресу…

Что только и требовалось пятидесятипятилетнему мужику, которого никто нигде не ждал и который только и знал во всю свою жизнь, что подчиняться регламенту и прямым указаниям.

С тех пор даже в случае неизбежного загула Осип мог рассчитывать на тарелку супа за столом Ивановых, когда, конечно, вид его был вполне бравым, иначе и сам бочком пробирался на кухню.

Выполнял за гроши мелкие поручения, хоть по трезву и бесплатно находил себе самое деятельное применение – в общем, полагал себя на службе и чаще ночевал в зимней оранжерее статского советника, чем в своем съемном углу в Матросской слободке, где немало пенсионеров из нижних чинов ему завидовали.

– Та нехай себе. Давно ж не виделись, – легко разрешил Карпенко смущение Вари, вернее возмущение: «Что за барство, в самом деле?!» – свалить на пожилого матроса как на прислугу багаж, рыбину и полкорзины мидий (половина таки вместилась в обширный подол гостиничного повара) и беспардонно ретироваться вспять по проспекту.

– А нам все одно Василя лавка по дороге будет, – просветленно и весело запихивал Осип в корзину свернутого в крендель осетра. Греческую фамилию Мишкиного отца он никогда и не трудился выговорить.

– Тебе ж, наверное, денег за то обещали? Так я заплачу, – спохватилась Варя, сообразив, что изрядный все-таки крюк от намеченного курса придется сделать Карпенко, чтобы усадить ее на Гартманский паровой катер[11].

Поборовшись минуту с совестью, матрос таки решительно замотал головой, хоть и екнуло что-то не то в желудке, не то в сердце, взыгравшем от предчувствия еще одной стопки вишневой:

– Та что вы, барышня, які гроші…

Тем более что Мишка, сжалившись, уже отдал ему гривенный, который, по учению лавочника-отца, должно было отдать только по окончании предприятия.

И потом, зная, что на берегу девицы Ивановы, Варя и Кира, сейчас одни-одинешеньки, по меньшей мере без мужского пригляду, и речи быть не могло, чтоб отказать. Даже совестно как-то стало Осипу, ведь вчера еще знал, что…

Встретить младшего брата никак не могли ни средний брат Кирилл, заступивший на дежурство по авиационной станции в Килен-бухте, ни Вадим.

К величайшей досаде Василия, еще 27-го числа эсминец «Лейтенант Пущин», на который следовало ему явиться, в составе 4-го дивизиона минной бригады ушел в Евпаторийский залив на маневры.

Откуда ввечеру 28-го, как только стало известно о выходе в море «Гебена», дивизион был отряжен в дозор против Севастополя…

Глава 4

Дела большие и малые

Комментарий

О провокации, благодаря которой удалось значительно приблизить срок начала войны с Турцией, да еще перечеркнуть взлелеянное в российском руководстве предвоенное преимущество, написано предостаточно.

Традиционно главная роль в этой провокации отводится Вильгельму фон Сушону, который под предлогом проведения учений и маневров – а сделать это можно было только в Черном море, поскольку выход из Дарданелл был достаточно надежно заблокирован Средиземноморским флотом Британии, – вывел в поход почти все боевые корабли. Конкретные приказы с заданиями нападений на российские базы и порты отдавались уже непосредственно в море – по команде на кораблях и суднах вскрывали секретные пакеты.

Распределив цели, германо-турецкий флот осуществил нападение на Одессу, Севастополь и Феодосию, произвел минирование Керченского пролива и обстрелы портов и военно-морских баз на Кавказском побережье.

Не меньше слов было сказано по поводу неудачной дислокации Черноморского флота в роковую ночь с 28 на 29 октября 1914 года, в связи с которой турецкогерманская сторона потерь не понесла, в отличие от стороны российской, при том что их, потерь то есть, вполне могло бы оказаться на порядок больше.

И, наконец, совершенно справедливо все авторы не оставляют без внимания печальный факт, что между временем объявления по флоту о начале войны с Турцией и временем падения первых «подарков» от 11-дюймовок «Гебена» на Севастополь прошло почти три часа, но никаких реальных мер для повышения боеготовности главной базы не было предпринято.

Вот первая часть хроники событий по «Боевой летописи русского флота», цитируется без изменений:

«29 октября (3 час. 20 мин. – 4 час. 45 мин.). Набеговая операция турецких миноносцев “Гайрет” и “Муавенет” на Одесский порт.

Миноносец “Гайрет” (флагман командира 1-й полуфлотилии фрегаттен-капитана Фирле), подойдя на расстояние полукабельтова к канонерской лодке “Донец”, стоявшей у внешнего западного конца брекватера Одесской гавани, потопил ее торпедой, выпустил 10–12 снарядов по заградителю “Бештау”, который, опасаясь обнаружить себя, не открывал огня, двумя выстрелами утопил баржу с углем и вышел из гавани. Затем, прикрывшись брекватером, он некоторое время обстреливал порт, а после открытия огня канонерской лодкой “Кубанец” скрылся в море.

Миноносец “Муавенет” (флагманский миноносец командира флотилии, бывшего старшего офицера “Гебена” фрегаттен-капитана Мадлунга) обстрелял канонерскую лодку “Кубанец” и, имея намерение торпедировать ее, случайно столкнулся с портовым катером, спешившим на помощь тонущему “Донцу”. Столкновение с катером на миноносце “Муавенет” было понято как акт преднамеренного нападения с целью нанесения таранного удара или абордажа, и, опасаясь повторения атак, “Муавенет” спешно вышел через остовые ворота в Нефтяную гавань, где стал обстреливать стоявшие там суда и портовые сооружения. Выйдя оттуда и проходя с внешней стороны вдоль брекватера, миноносец попал под огонь “Кубанца” и, продолжая обстреливать порт, в 4 час. 45 мин. скрылся во мгле.

На “Донце” погибло 12 чел., было ранено 12 чел. Потери в людях на других кораблях и судах – 5 убитых и 8 раненых. Были некоторые повреждения в порту и городе…»

«Ищите и обрящете…»

Покатый и сплошь, по самую рубку, бронированный нос миноносца типа «3» делал его похожим на доисторическую панцирную рыбину, каких Вадим видел в библиотеке отца, уже и не вспомнить, в каком именно из иллюстрированных справочников. Сейчас этим своим белужьи приплюснутым носом «рыбина» с нерестовым упорством бороздила размеренную балльную волну открытого моря, оставляя за собой клубы тяжелого бурого дыма. Подле, также вздыбив спинной гребень мачт и труб, шли двое собратьев типа «Ж»: «Живучий» и «Жаркий» соответственно. Это, кстати, было дополнительным поводом для гордости экипажа и авансом тщеславию Васьки – вопреки традиции, «Лейтенант Пущин» с 1907 года имел собственное гордое имя героя последней русско-турецкой войны, а не кличку какую-то, прости Господи, вроде его близнецов типа«3»: «Звонкий», «Зоркий», «Завидный»… Хоть и сам рожден был «Задорным».

– Хорошо хоть не «Зряшно Задиристый».

Вадим невольно улыбнулся, прикрыв ямочку на щеке перчаткой.

Только эти вот ямочки – предмет зависти сестрицы Варвары, – по его мнению, и портили мужественный портрет флотского офицера. С упрямым выпуклым лбом, строгим взглядом стального оттенка. Впрочем, оттого, наверное, особо стальным и особо суровым, что, не имея за плечами должного боевого опыта, старший артиллерийский офицер Иванов здесь вообще был единственным старшим офицером БЧ – боевой части. И даже, за вакансией старшего минного офицера, и этой парафией опекался.

А что делать, если после прошлогоднего капитального ремонта на борту мин заграждения прибавилось до 18, тогда как судовой артиллерии, напротив, пять 45-мм пушечек поменяли на одно 75-мм кормовое да четыре «Гочкиса»? Всего и задору, что три торпеды. Как раз только чтоб задраться с таким гигантом, как «Гебен», да унести винты, пока целы.

– Что, Вадим Иванович, не видать пока супостата? – привалился подле лейтенанта к фальшборту старший по торпедной части мичман Седоусов, который, вообще говоря, не то что сединой – усами-то обзавелся совсем недавно: студент-инженер после Учебного минного отряда. Не будь столь уж детским миловидное его личико, хоть в капор помещай, и сам не стал бы экспериментировать с рыжеватой порослью, людей смешить.

Но… Похлопав ладошами в суконных перчатках и поправив наушники под околышем фуражки – студено, мичман продолжил:

– Вот ведь судьба моряка, – не дождавшись от Вадима ответа более обстоятельного, чем пожатие плечами. – Редкая морская баталия длится больше нескольких минут. А ищешь ее, рыщешь по морю в поисках неприятеля, так целыми днями…

Вадим глянул на молодого человека искоса, с трудом удержавшись насмешливо-удивленной гримасы, – пожалуй, к опыту с усами следовало прибавить еще и конспекты по нехитрой матросской философии да соответственный словарь на полях. Вишь, какого палубного фольклору нахватался. Хоть и в самом деле…

Смерть пехотинцу особо искать не приходится, вот она, рядом, – выбросил себя с молитвой или отчаянной руганью за бруствер окопа и встретился: то ли роет она, слепая, землю вокруг тебя, забрасывая с досады комьями грязи, раздраженно шипя, въедаясь в орущую глотку пироксилином-кислятиной. То ли со знанием дела выискивает, выкликает свистом пули: мол, куда ты денешься? И до смерти солдату, бывает, всего несколько шагов чистым полем, видит он ее в упор огненной кляксой выстрела, блесной штыка в горячечной схватке, мигом оборачивается она подле черным столбом взрыва…

Между матросом и смертью целые мили, ищет он ее подолгу, вглядываясь в туман или пытаясь различить в радужном блеске безмятежных солнечных бликов, вслушивается в ночь, чтобы отделить мерный шум волн от злобного бормотания паровой машины. Ждет встречи с ней часами вахты, днями похода… когда наконец подаст она голос громовым раскатом орудий на горизонте. И тогда еще матросу придется с замиранием сердца ждать, вслушиваясь в шелест и нарастающий вой, пока неторопкая его смерть явится на палубу корабля, сметая все огненным смерчем, коверкая по-флотски выхоленный, надраенный до блеска порядок вещей. Тут различить в прорези прицела не то что лицо врага, суетливую фигурку между чужих надстроек – диковина.

Но есть ли чему завидовать?

Чем краше одинокая могила солдата, вырытая ему воронкой, общего гроба корабля, уходящего в донную мглу?

Ни на суше, ни на море смерть не назначает часа свидания.

Но ждет с нетерпением.

Нетерпеливо похлопал перчаткой по броневому листу фальшборта и лейтенант Иванов, нахмурился, и без того последние распоряжения командующего не содержали никаких сведений о местонахождении «Гебена» и его турецких «прилипал» – миноносцев «Ташос» и «Самсун». А тут еще ясное утро вдруг заволокло туманом, и не просто дымкой чуть прогретой воды, а прямо-таки павшими на воду облаками. Густо.

И как тут прикажете «поддержать “Прут” в случае появления неприятеля»? Когда ни заградителя, ни тем паче неприятеля не видать в полкабельтова? И всего известного в уравнении только то, что идущий из Ялты «Прут» должен вот-вот объявиться против Севастополя? Да и объявится – не обрадуешься. Что такое «Прут» сам по себе? Это не только готовая братская могила для целого батальона пехоты, это еще плавучая пороховая бочка, к которой и самому приблизиться страшно. Шутка ли – 750 новейших «вахтенных» мин и глубинных бомб, не ровен час…

– Справа по борту! – вздрогнул лейтенант от близкого крика над головой.

– Слева по борту! – точно в караульной перекличке отозвался другой, басовитый, голос из-за надстройки.

– Ищите и обрящете, – с неожиданным хладнокровием констатировал молодой мичман, только что несший нервическую чушь. – Вот и нашли, а, Вадим Иванович? – завел он под подбородок ремешок наушников, точно гимназист перед битвой в снежки. Но теперь ни детским, ни смешным лицо его не казалось.

Вадим невольно подался вперед, опасно накренившись за борт, возвышающийся над серой утренней волной едва ли на две сажени, и, щурясь, всмотрелся в кучевые облака упавшего неба.

Севастополь. Берег Артиллерийской бухты

– Ты что, в «Калач» меня тащишь? – остановился Василий в начале спуска к бухте.

– В него… – нехотя сознался «тезка» Василиади, согнувшись пополам и уперев руки в колени. Запыхался, несмотря на неприлично распахнутую шинель, – благо тут ему замечание околоточного ничем не грозило, аббревиатура «ОКУ» на пряжке ничего бы не сказала здешнему стражу общественной морали.

– Ты хочешь сказать, Селим – турецкий шпион? – скривил разочарованную гримасу гардемарин.

– Я тебе не только скажу, я тебе и покажу. Такое покажу…

«Калачом» ничтоже сумняшеся называли турецкую кофейню, на вывеске которой вообще-то по-русски понятно было написано: «Кылыч», а сам басурман со зверской рожей махал кривыми саблями, выплясывая эдакого гопака. Да и словоохотливый хозяин никогда не ленился растолковать, что Кылыч-паша был знаменитый пират, удостоенный почета и собственного мавзолея в Константинополе, совсем как пираты королевы Елизаветы. Такой себе, понимаешь, оттоманский Фрэнсис Дрейк…

Наверное, уже то, что турецкий шпион, презрев всякую бдительность, разместился неподалеку от лавки Василиади, должно было насторожить, но как-то не насторожило. Мишка верил в свою звезду. Вот только, засмотревшись на нее, нередко ступал на грабли.

…От Греческой улицы до Биологической станции, куда он бегал купаться, ленясь добираться до городской набережной, было пару минут подворотнями. И вот однажды…

Отнюдь не шпионский ажиотаж, к чести сказать, привлек внимание Мишки к фигуре Селима. Да и Севастополь, в отличие от Петербурга, как-то и не страдал особой подозрительностью к иноверцам. По крайней мере в кофейне турка, находившейся в почтительном удалении от ученого заведения, эти же ученые по-прежнему угощались вязким, как деготь, горьким кофе, сваренным на песке, по-домашнему вытягивали ноги в шлепанцах с резных табуреток прямо на булыжники Корниловской площади. И, полагая, что так оно будет правильно, так будет интеллигентно, прочий торгово-конторский люд с Банковой вслед за ними продолжал якшаться с турком по-прежнему. А заглядывать сюда стал даже чаще. И обитатели гостиницы «Бель-Вю», бывшей неподалеку, так и вовсе находили заведение Селима экзотическим, тем более что война. Входили под кисейный навес достархана с любопытством не меньшим, чем в панораму 1854 – 55 гг., – посмотреть на неведомого врага вблизи и безопасно, как на картинке.

Не в последнюю очередь в этом была заслуга самого Селима. Уловив тонким вырезом ноздрей дух времени, он вдруг ни с того ни с сего стал загадочным, как бедуин. Напялил персидский халат с выцветшим золотым шитьем поверх жилета американской «елочкой» – раньше-то ему вполне хватало фески к костюму. И даже стал требовать от прислуги Хамида и Карпа невозмутимости дервишей.

Вот только сегодня он вел себя как-то несогласно собственным нововведениям. Как армянин какой-то в мясном ряду, честное слово, суетно и навязчиво:

– Да без церемоний, без церемоний, сударь мой! Скажете водочки, извольте вам и водочки. У меня ж тут вполне европейский кафешантан, а не стамбульский «чайный сад», где без бороды просто не знаешь, что делать…

– Это как? – не сразу, но живо подхватила жертва базарной навязчивости. Пока собрался с духом, изрядно развеянным винными парами.

– Это прежде, чем произнести нечто мудрое, например, «а еще от геморроя хороши ягоды кизила, но только если с косточками»… – воздел толстый палец Селим с клоунски нравоучительной миной, – …надо долго поглаживать бороду, два раза пыхнуть наргиле и сделать как минимум три хода в нарды, не раньше…

Турок зашелся беззвучным смехом, затрясся, зашуршал полами расшитого халата.

Расплескал чай из маленького стаканчика и его собеседник, подвизгивая тонким смешком.

– Я долью! – угодливо выхватил Селим изящный стеклянный тюльпан из его рук. И, прежде чем гость успел возразить – да он и не успел бы с его поворотливостью, – валко затрусил в глубь заведения к самовару.

Медный пузан с фарфоровой головкой чайника громоздился посреди достархана с недоумением тульского купчины, вдруг увидевшего себя в зеркале восточной кофейни. Морда щекастая нарумянена, связка сушек на медном брюхе в память о Родине – забрел, сам не зная куда, потерялся…

Селим бесцеремонно охлопал бока пузана, видимо, припоминая, где чайное отделение, а где чорбасы, и дернул за нужный кран.

Морская хроника

29 октября (3 час. 45 мин. – 4 час. 15 мин.). Постановка турецким «вспомогательным минным заградителем», эсминцем «Самсун», минного заграждения (28 мин.) перед Одессой на путях к Севастополю.

29 октября (около 4 час.). Постановка минного заграждения (60 мин) на подходах к Севастополю турецким минным заградителем «Нилуфер». На обратном пути заградитель встретил и потопил пароход «Великий князь Александр».

Севастополь

– Вот это он и есть! – яростно зашипел Мишка в Васькино ухо. Так что тот даже отпрянул, прочистил ухо мизинцем.

– Да кто?

Несмотря на осеннюю скупость «небесной канцелярии» и ранний час, солнца на террасе кофейни все-таки было уже достаточно, и, хоть и пустовал уличный достархан, летом уставленный графинами с запотелым айраном, несколько завсегдатаев «Калача» уже расставили тут свои кофейные чашки. Бесстрашно дымили дешевыми папиросками немолодые курьеры, уже изгнанные из контор с утренними поручениями. Безбоязненно – потому как на виду младшего столоначальника, который и сам потому только не боится старшего, что тот в этакую рань застрял, поди ж ты, в «Бель-Вю» за углом…

– Да не туда смотришь, – пихнул Мишка Василия локтем в бок. – Вот, видишь того, которого Селим сам охаживает?

– Художника, что ли? – недоверчиво уточнил гардемарин, выглянув из-за парапета каменной лестницы.

– А как ты сразу так догадался? – удивился Мишка.

– Такого добра в Питере… – пренебрежительно хмыкнул Василий.

И впрямь, художник на низкой колченогой табуретке раскачивался прямо-таки хрестоматийный – крикливый галстук замысловатым бордовым бантом, жилет играет на складках голубым и лиловым отливом, муаровый, что ли? Парусиновые штиблеты, но с кожаными желтыми гетрами. Старомодное пальто с пелериной, но зато трость с костяным набалдашником, впрочем, подозрительно рыжеватым. Одно слово, нищенский шик, плохо скрываемый творческой оригинальностью.

Василий, конечно, в такие анализы не вдавался, но «артистов» подобного рода в окружении сестры Киры хватало. У этого хоть физиономия чертями не размалевана, как у Бурлюка или Маяковского. Но порода, да, угадывалась – наверняка еще и поэт.

– Такие у нас на Востоке нравы, сударь. Но это там, у нас… – неопределенно мотнул индюшачьим зобом Селим куда-то через плечо. – А мы тут, у нас! А тут, у нас, мы русские люди. Мы запросто! – захихикал он, поднося чайный «тюльпанчик», но наполненный не по-турецки розовым чаем, а чем-то прозрачным. – Мы без церемоний, без бороды-с. По-русски. Но турецкую.

– О! – с фальшивым восторгом встретил подношение «художник», хоть и заметно было, как по желчному лицу его прошла судорожная гримаса, и даже кадык подскочил над бордовым бантом. – Раки!

– Ракы! – притворно отнимая назад стаканчик, поправил Селим назидательно.

– С родниковой водой и по глоточку после каждого хода нардами! – послушно согласился «художник».

Однако выпил он крепкую анисовую водку, не разводя и в один заглот, хоть едва не соскочил вместе с атласной подушечкой с табурета и чуть не закусил шашечкой нард с резной треугольной доски.

Ну точно, художник.

Комментарий

Всячески подчеркивая инициативные действия В. фон Сушона и небывалую до того времени масштабность и решительность действий турецкого флота (германотурецкого, большинством крейсеров и эсминцев командовали немецкие моряки), забывают или же вспоминают лишь мимоходом, что военный министр Турции Энвер-паша приказал провести боевую операцию против ЧФ России еще 22 октября 1914 г.

Почти за неделю до фактического начала операции.

Вполне достаточно было времени для окончательного уточнения плана действий и завершения подготовки кораблей.

Впрочем, и для принятия контрмер штабом ЧФ, если поступила в Севастополь достоверная разведывательная информация о планах противника.

Севастополь

–…Вот в том-то и дело, что художник! – снова горячечно зашипел Михаил. – А ты знаешь, что Артбухту приказом адмирала запрещено фотографировать? Я ж тебе сразу хотел сказать… – вернулся он к рассказу, прерванному беготней.

Это еще в сентябре было, когда Михаил Василиади для поддержания здорового духа в здоровом теле считал обязательным для себя лезть в уже студеную морскую воду. Правда, безо всякой возможности похвастаться своим мужеством и втайне от родителей. А то вместо гордого ощущения себя добровольцем запросто можно было вновь оказаться беспомощным дитятей – с горящими от отцовых выговоров ушами и ногами, горящими в тазике с горчичным порошком.

В тот день, уже выскочив из ледяного удушья на причале Биологической станции, трясясь и не попадая ногой в штанину, он вдруг заметил странное…

Нет, ничего тут не было странного! Это он после придумал себе некие сомнения и размышления. А тогда сразу и безоговорочно понял: «Ах, вы ж гады!..»

Еще в августе, чуть ли не сразу по объявлении войны, городовые сначала добром, а потом и с обещанием доставить: «Нет, сударь-сударыня, не на съезжую, а куда следует» – стали гонять с набережных фотографов, целивших свои ящики-фотокамеры в сторону рейда и бухт. И тогда только успокаивались стражи общественного благополучия, когда, удовлетворившись бульварным мостиком с драконами да орлом на колонне «затопленным кораблям», фотолюбители убирались, ворча и вполне, кстати, справедливо, что в городе надо еще поискать место, чтобы объект флота не угодил в экспозицию. Но закон суров, но он закон… припомнил Мишка, хмурясь и глядя, как…

– Прикрылись, понимаешь, вот этими коврами да занавесками, – ткнул Мишка в балаганной пестроты шатер, образованный на резных столбиках террасы драпировками с печатным орнаментом «в Бухару». – И малюет себе, как ни в чем не бывало, со стороны его ж не видать! И в чайхане ни души, что уже подозрительно. В воскресенье-то! А Селим рядом стоит и руками то в один конец, то в другой тычет. Отсюда же вся Артиллерийская бухта как на ладони…

– Да, ну и что… – по-прежнему скептически скривился Василий. – Кто не видал Артбухты? Что тут срисовывать-то? Лабазы, торговые склады, рыбачьи пристани? – кивнул он в глубь бухты, где слоились друг на друга, как коржи пирога, рыжие кровли пакгаузов, дощатых башен элеваторов и даже заурядных сараев. Весь этот Вавилон, в традиционных черных вывесках с белыми литерами, большей частью расплодился от близости крытого рынка.

– А вот ты не знаешь, а я знаю… – заупрямился Мишка. – Нынче часть складов флотское интендантство арендовало для получения своих грузов. Даже караулы 2-го экипажа выставлены, а на пристани теперь и вовсе ходу нет, потому с них отгрузка прямо на эскадру идет.

– Да тебе откуда знать? – недоверчиво покосился Василий.

– Забыл? – сколь мог, принял почтенную позу за парапетом сын купца 2-й гильдии. – Василиади – поставщики гастрономии для офицеров минной бригады. Кормильцы твои будущие, между прочим, если, конечно, тебя в кают-компанию примут, а не…

– Слышь, кормилец, – проворчал, сдаваясь наконец, гардемарин. – Знать бы еще, что именно твой художник для Селима срисовывал. На хрен он вообще ему понадобился. С угловыми замерами всякие каракули сойдут, живописец тут сто лет не нужен.

Мишка только присвистнул с деланым удивлением в щербину зуба.

– А я про что! – накинулся он на приятеля с еще большим жаром, так что невольно усадил того на бурые ступени. – Это ж тебе не Рафаэль, который вон, бублики на чайной малюет, это ученый художник, сразу видно. Может и перспективу высчитать, а потом их «Гебен», не входя в бухту, как всадит по координатам зажигательным, много ты потом без харча и портянок навоюешь?

Довод был дельный, нельзя не согласиться – почесал, сняв фуражку, русые вихры Васька. Тем более что в следующую минуту хозяин турецкой кофейни и сам выдал свою злокозненную сущность…

Морская хроника

29 октября (9 час. – 10 час.). Обстрел вокзала, порта и складов Феодосии турецким крейсером «Гамидие», выпустившим 150 снарядов. Пройдя затем вдоль крымского побережья, «Гамидие» потопил у мыса Меганом пароход «Шура» и один парусник.

29 октября. Поставив в Керченском проливе минное заграждение (60 мин), крейсер «Бреслау» появился перед Новороссийском и вместе с турецким минным крейсером «Берк» с 10 час. 50 мин. до 12 час. 40 мин. обстреливал суда, портовые сооружения и нефтяные склады, произведя 308 выстрелов и вызвав ряд пожаров.

Глава 5 берег и море

Севастополь. Южная бухта

За дощатой рубкой, больше похожей на будку дачного клозета, бог весть зачем прорезанную не традиционным сердечком, а полноценной оконной рамой, крохотную палубу сплошь уставили низкими лавчонками. Публики на них было немного – праздных путешественников на Корабельной стороне и летом-то не бывало. Теперь и подавно – просаживали катерок по самую кромку, как дырявый ушат, все больше мешки да плетеные короба обитателей бесчисленных тамошних слободок: Татарской, Корабельной, Новой…

Работящий английский «Локхид» бубнил прямо в открытых дверях рубки, коптя небо и без того серого утра, заставляя дрожать палубу под ботиками Варвары, сидевшей у самого борта посреди багажной клади, аккуратно, но торопливо сложенной матросом Карпенко, проведшим ее до Графской пристани. Сам-то матрос едва попрощаться успел, как почувствовал в ладони теплый гривенник, украдкой сунутый Варварой. Ну, да на той стороне изнывающие от безделья возчики не то что багаж – саму на руках снесут, как узнают, что ехать барышне аж в Адмиральские дачи.

Варя развернула фольгу любимого шоколада «от Крафта», заботливо привезенную братцем из самой столицы, склонила голову на плечо, не забыв кокетливо поправить шляпку, чтоб только один русый локон выпадал на глаза…

Жаль, что, несмотря на низкий бортик пятикопеечного перевозного катерка, никак нельзя было дотронуться до бегущей вдоль борта серой воды. Хоть и слабо напоминала она лазоревую эмаль отошедшего лета, но все казалось – тронешь волну, хоть такую, стылую да неприветливую, и оживет все вокруг, засверкает. Вернется беспричинная вчерашняя радость, которую ничто толком омрачить не могло – никакие худые вести с фронтов или из дому. Не могло просто потому, что лето; потому, что война далеко, где-то там…

Морская хроника

29 октября (6 час. – 6 час. 50 мин.).

Набеговая операция на Севастополь германского линейного крейсера «Гебен» в сопровождении миноносцев «Ташос» и «Самсун».

Севастополь. Южная бухта

Но теперь…

«Вот и лето вовсе закончилось…» – оглянулась Варвара на притихшие опустелые купальни позади, засквозившую без людей колоннаду Графской пристани, конус Минной башни с другой ее стороны. На известняковые бастионы Минной стенки с видными из-за труб миноносцев норами капониров, где только и колотилась человеческая суета в горах военных грузов. Белыми муравьями матросы несли и волокли из черных нор что-то по трапам на невысокие борта кораблей, о которых Варвара только и могла сказать, что: «Такие же, как у Васьки с Вадимом, ну такие, с носом, как у подводной лодки».

И это снова напомнило:

«Вот и война совсем приблизилась…» – вздохнула Варя, отложив шоколад, и таки потянулась голой рукой к отпрянувшей от борта борозде волны.

Она и не знала, насколько…

Морская хроника

В 5.25 утра с наблюдательного поста «Сарыч» получено донесение: «На зюйд-вест от меня, на горизонте, вижу луч прожектора».

5 ч. 30 м. Семафор начальника штаба по линии: «Кораблям, не имеющим полного запаса спасательных поясов, принять таковые от заградителей».

В 5 ч. 58 м. пост Лукулл донес, что в виду поста, по направлению к Севастополю, идет двухтрубное двухмачтовое судно.

В 6 ч. 12 м. тот же пост сообщил, что замеченное судно вооружено башнями и орудиями. Возле него кружат два миноносца.

В 6 ч. 15 м. начальник партии траления доносит, что видит «Гебен» в 35 кабельтовых от себя.

В 6 ч. 50 м.

Севастополь. Южная бухта

Громыхнуло. Раз, другой.

Но где-то так далеко и глухо, что Варя даже не сразу подняла головы, зачарованная зрелищем – как тонкие ее пальцы рассекают невидимую границу миров, ломаясь в том, подводном.

Видимо, со стороны моря шла гроза, потому что грохотать стало все чаще. Зашевелились, заозирались немногие Варины попутчики. Но, наверное, только ей – барышне столичной и сухопутной – это характерное громыхание со стороны открытого моря могло показаться грозой.

– Стрельбы… – с выражением многолетней опытности приподнял одну косматую бровь старик в цивильном «спинджаке», но с тельняшкой меж засаленных лацканов. – А ведь крупным, однако, калибром.

– Так ведь на стрельбы в Евпаторию вроде как ушли?.. – отчего-то заполошно ему возразила бабища, занимавшая всю переднюю лавку, сидя посредине, что, должно быть, служило залогом остойчивости судна.

Компетентность боцманской супруги, уверенность старого моряка, тревожная мина капитана, высунувшегося из своей дощатой будки, чтобы осмотреть горизонт, заставили и Варвару сообразить, что хоть и затянуты были «хляби небесные» привычной октябрьской серостью, будто грязной ватой, но на грозу-то это железное громыхание походило не слишком.

Тем более, уже через несколько секунд к отдаленному грому стали присоединяться и новые звуки – истошно, наперебой, взревели загробными голосами доковые сирены за Адмиралтейством, им поддакнули корабельные гудки; нарастая, как в печном дымоходе с усилением ветра, что-то взвыло и над головой. Даже как будто шелест кровельной жести послышался.

Ощущение приближающейся бури заставило Варю зябко передернуть плечами…

– Етицка мать… – медленно протянул-выдохнул многоопытный дед.

– Это ж кудой они палят-то?! – еще более пылко заквохтала-засуетилась толстая бабища, опасно ерзая по лавочке-банке, так, что и катерок с ней разом, кажется, вот-вот черпнет забортной воды.

Однако свист и шелест благополучно, как показалось Варваре, унеслись, невидимые в облаках, над их головами далее, куда-то в глубь бухты, в черный дым угольного склада, на серые угрюмые пакгаузы железнодорожного вокзала.

Но, как вскоре выяснилось, это лишь показалось…

Морская хроника

В ночь на 29 октября в Севастополе находились все 7 линейных кораблей ЧФ, 3 крейсера, 4 подводные лодки, 5 эсминцев, 4 минных заградителя, канонерская лодка и 2 посыльных судна.

В Евпатории – 9 эсминцев и 2 миноносца.

В Одессе – 2 канонерские лодки («Донец» и «Кубанец») и минный заградитель «Бештау».

В Очакове – минный заградитель «Дунай».

В Батуми – минный заградитель «Дыхтау» и транспорт «Березань».

В дозоре в морском районе между Севастополем и Евпаторией на удалении 100–120 кабельтов от берега находились эсминцы «Лейтенант Пущин», «Жаркий» и «Живучий».

Севастополь. Артиллерийская бухта

В следующую минуту хозяин турецкой кофейни и сам выдал свою злокозненную сущность. Убежав куда-то в глубь заведения, в мавританскую арку кухни, толстый Селим вынырнул совершенно в другом и довольно неожиданном месте.

Буквально от террасы его кофейни, но чуть ниже, недалеко в глубь Артиллерийской бухты уходил старый дощатый причал, принимавший на свои кнехты швартовы рыбачьих шаланд, прогулочных яликов, а то и приписной шлюп Биологической станции. Ветхий причал с прорехами, начинавшийся сразу с обрыва, над которыми на резных столбиках и нависала терраса.

Вот как раз из-под позеленелых свай и показалась проворная фигура в халате с потускнелым шитьем и в полосатых, высоко закатанных брюках.

Прошлепав по мелководью, словно баклан, высоко взбрасывая по-птичьи костлявые коленки, Селим выглянул из-под низкого настила причала, воровато оглянувшись, затем призывно махнул рукой… но не в сторону моря, как должно было быть, а назад, откуда только что выбежал. И, к немалому удивлению мальчишек, вслед за турком показался черно-смоленный нос лодки.

Парни переглянулись, почти одинаково картинно округлив глаза – орехово-карие и голубовато-серые.

– Там же?.. – озвучил общее недоумение Васька.

Там, под причалом, действительно не было никакого места для лодки – невысокий глинистый обрыв, ощетинившийся дроком, несколько валунов, обыкновенных для этого берега. И ни сантиметра собственно пляжа. Дурак только оставил бы «шестерик» на воде убиваться между булыжниками. И тем не менее…

Оба записных араба из «Калача» – Хамид и Карп, – но в этот раз без театральных тюрбанов, а во вполне европейском платье – парусиновых штанах и ватных бушлатах – вывели на волну лодку. С виду портовые грузчики торопятся принять груз «с воды». С корабля, которому ветхий причал не по ранжиру. И название у лодки подходящее, белые буквы на смоляных боках – «Мул».

Что там за груз был навьючен на морского «Мула», понять никак нельзя было. Коричневый джут, пеленавший его, был так перетянут веревками, что только угадывались очертания не то коробов, не то ящиков.

Наспех проведя, скорее вытолкав чуть не взашей, лодочников, Селим с той же прытью канул обратно, меж валунов, под сваи причала. Именно, что канул…

Убедившись, что нет никакой возможности определить, к какому именно из причалов на той стороне направился таинственный «Мул», вскоре потерявшийся в суете барж, шаланд и пароходов, парни, не сговариваясь, ринулись на то место, но ничего не обнаружили на залитом водой пятачке. К тому же затиснутом прибрежными валунами.

Тут о следах на донной гальке, конечно, и речи идти не могло, но все же…

Не могли же совсем ниоткуда взяться сам турок, двое его слуг и немаленький «шестерик» с грузом? Селим опять же куда делся? Не солью ж его разъело морской?

– Погоди-погоди, а ведь волна уходит куда-то? – первым догадался, как, впрочем, и должно было быть, истинный морской следопыт.

Мишка даже не сразу понял, о чем он, в чем дело.

А дело было в том, что размеренный, почти штилевой накат не отбивался сразу же от берега, а уходил куда-то вглубь его. И только после, спустя чуть ли не минуту, бурным потоком, почти струей выкатывался обратно.

Как выяснилось, из грота, совершенно неприметного в рыжих зарослях дрока, но явно сотворенного, а не пробитого веками прибоя. Об этом наглядно свидетельствовали замковый камень в своде грота и хоть и грубая, дикарем, но кладка, уходящая в густой сумрак, отчетливо отдающий не столько сыростью подземелья, сколько керосиновой гарью.

– А вдруг там есть кто? – осторожно раздвинул заросли Мишка.

– Кто?

– Ну, не знаю. Охрана какая-нибудь? – вглядывался во мглу Василиади.

– Ага… – насмешливо фыркнул Василий, но отчего-то вдруг пожалел, что он еще не на последнем курсе, чтобы можно было смело носить с собой офицерский кортик. – Только ты туда сунешься, а оттуда как бахнет…

И бахнуло.

…И так отменно бахнуло, что Васька даже присел, не побоявшись замочить задницу форменных черных штанов, а Мишка так и вовсе исчез куда-то. И появился, только когда неподалеку причала, с шипением распадаясь на белые каскады и разгоняя пенные круги волн, осел огромный водяной столб.

«Тезки» переглянулись, делясь взглядами. Нет, не испуганными, не ошарашенными даже, а скорее ищущими. Ищущими ответа на долгое и тревожное, сколько ни храбрись, ожидание: «Неужели это оно? Началось?»

Белые фонтаны взрывались на сером стекле бухты, словно не сверху в нее падали невидимые глазу снаряды, а, наоборот, вырывались со дна какие-то неведомые, внезапно разбуженные грозные силы. В бухте будто и впрямь стеклянное крошево – белоснежное. Ближе – уже с коричневатым отливом, залпы скоро добрались до каменистого мелководья и взрыли дно. И вот уже в глазах мальчишек отразились первые, неправильные какие-то среди бела дня фейерверки, и первые клубы дыма потревоженным змеиным клубком стали расползаться между черепичными крышами базарных складов-магазинов на той стороне.

Гулким кузнечным боем и частыми отсверками ожил справа Константиновский равелин. Плоскую его крышу затянуло серым пороховым туманом.

«Показалось или нет?..» – до рези в глазах прищурился Васька…

Но в створе крепости, в сизой дымке над морем, показался темный силуэт большого корабля, вовсю коптившего утро угольным дымом.

Наши-то вот они – железные громады на внутреннем рейде, уже полошатся сигнальными горнами и трелями боцманских свистков. Там, на палубах, до кишок пронзительных, а тут еле слышных. Да и дым у наших только начинает тесниться в трубы по команде: «Развести пары!» А этот явно пришелец…

Южная бухта

Сбросив шляпку на плечи, она глядела и не верила тому, что видит…

Казалось, война – это где-то там, не здесь. Здесь война была только в клубах табачного дыма ресторана Морского собрания, в золоте эполет, в черных буквах газетных заголовков – дома, на софе солнечной уютной веранды…

Но нет же! Совсем неподалеку вздыбливались бурые вихри дыма, что-то страшное лопалось так, что вздрагивало все внутри, и разлетались – словно их невидимый великан разбрасывал – целые стены, оседая красным кирпичным шквалом, взмывали в небо целые бревна и цистерны, телеги и… – не хотелось верить, – но, словно крохотные куколки, сыпались с пристани Корабельной человеческие фигурки.

Отозвались береговые батареи, усугубляя своим рыком всеобщий апокалипсис.

Подломившись на сваях, косо обрушился на воду и тот причал, на который бы их катерок прибыл самое большее через две-три минуты.

«Господи!.. – задохнулась Варя. – Еще б чуть-чуть, и я тоже была бы там?!

…Там, среди этих фигурок, катящихся в отхлынувшую воду по доскам причала.

Я бы уворачивалась от обломков и убегала бы от колес разнесенного вдребезги экипажа, а они б догоняли меня, как огненные колеса в видении Даниила.

Я бы пряталась от невидимой, но вездесущей смерти, визжащей и скрежещущей своей страшной косой…»

Последнее она, конечно, не могла так выразить словами, не до того было. Но понимала отчетливо, что немного еще, чуть-чуть, поторопись их гартмановский перевозчик, и…

Грохот нагнавшей ее огненной колесницы и ледяной жар смерти Варвара услышала и почувствовала одновременно.

Счастье, что длился этот удушливый ужас недолго, какие-то мгновения, в которые она успела увидеть только хрустальный свод над собой и даже не успела понять, что это вздыбленная стена воды…

Глава 6

Бой в трех измерениях

Обрушившись на палубу, водяная стена разбежалась потоками чуть не по колено, врываясь в открытые двери надстройки, проваливаясь в распахнутые люки и выискивая самые укромные технические поры на теле корабля, чтобы проникнуть внутрь.

Гильза 75-мм снаряда звякнула об железо артиллерийской площадки и, крутясь и ныряя, словно на речном перекате, унеслась к фальшборту кормы.

На уровне моря. Атака дозорного дивизиона

Командовать особо нечего было – словно сам по себе ствол орудия, отскочив в люльке, тут же возвращался уже со следующим снарядом в замке. Матросы работали как заведенные, и даже то, что подносчик то и дело оскальзывался подошвой ботинка на багровом густом масле, никого не отвлекало, не вызывало замешательства, хоть в первую секунду Вадим и сам…

Он до сих пор смущался этой секундной оторопи, охватившей его, когда только что отошедший комендор-стрелок – неторопкий и основательный сибиряк из инородцев Терентий – вдруг будто споткнулся, схватившись за броневой борт артиллерийской площадки и, проследив его удивленный взгляд под ноги…

Это было так ненормально и противоестественно, что Вадим поймал себя не на отвращении даже, а на отстраненном каком-то любопытстве. Точно в анатомическом театре, где отец однажды пытался ему, старшему гимназисту, внушить интерес к практической антропометрии…

Нога Терентия в юфтевом сапоге, обычно спрятанном под штаниной, лежала теперь впереди от него самого, будто умудрилась обогнать хозяина. Из косого, но мясницки-ровного среза живо пульсировала кровь, и в нем виднелась розоватая кость с белой мякотью…

Вот от этого-то немого созерцания и оторвал его квартирмейстер Масалов, гаркнув чуть не на ухо: «Санитара!» – должно быть, опыт подсказал ветерану японской кампании, что этакое разглядывание для молодого необстрелянного офицера бог весть чем закончиться может – может ступором, а может и хуже, истерикой.

– Санитара! – послушным эхом повторил тогда лейтенант Иванов во всю глотку и наконец поднял взгляд на Терентия.

Тот, точно истукан со своей далекой алтайской родины, и сам смотрел на конечность свою с буддистской безучастностью, безразлично. Только вот губы побелели свечным воском, что бросалось на смуглом лице разительно. Так он и провел равнодушным взглядом свою ногу, соскользнувшую с артиллерийской площадки с буруном вскипевшей воды, Бог весть когда все тот же квартирмейстер 1-й статьи успел развернуть рукав брандспойта.

Повернув рычаг крана, Масалов выжидающе посмотрел на офицера.

– К орудию! – прочистив горло, хрипнул Вадим и, чтоб не сталкиваться взглядом с глазами матросов расчета, по крайней мере пока не исчезнет это ощущение внутренней пустоты, поднял с груди бинокль…

Морская хроника

Появившись на рассвете перед Севастополем со стороны Лукулла, «Гебен», маневрируя некоторое время на разомкнутом крепостном минном заграждении, в течение 15–18 мин. с дистанции 60 кабельтовых обстреливал порт и стоявшие на внешнем рейде корабли Черноморского флота, выпустив за это время 47 280-мм и 12 152-мм снарядов. По «Гебену» стреляла севастопольская крепостная артиллерия, в результате чего он получил три попадания крупными снарядами.

Дозорный дивизион миноносцев («Лейтенант Пущин», «Живучий» и «Жаркий»), командующий – начальник дивизиона капитан 1-го ранга князь Трубецкой – пошел в атаку на «Гебен», но последний, прекратив обстрел Севастополя, с расстояния 70 каб. открыл артиллерийский огонь по головному миноносцу «Лейтенант Пущин» и расстроил атаку, нанеся миноносцу значительные повреждения.

Итог

31 октября 1914 г. Россия объявила войну Турции.

5 ноября – Англия.

12 ноября 1914 г. Турция заявила, что находится в состоянии войны со всеми странами Антанты.

В Германии позже замечали, что благодаря вступлению в войну Турции неблагоприятный (для немцев) исход войны был отодвинут на два года.

Вполне вероятно, что большого преувеличения здесь нет. Свыше 90 % товарообмена, а значит, в перспективе и взаимных военных поставок России со странами Антанты проходили через черноморские порты и были оборваны в одночасье…

Взгляд сверху

Тупоносая громада крейсера казалась стронувшимся с места странным железным городом – столько народу суетилось на просторной площади его палубы, на балконах его приплюснутых башен, на стальных террасах надстроек.

Две трубы восполняли кажущийся недостаток количества (миноносцы подле и те коптили, что иной твой завод, в три-четыре трубы) несоразмерной громадностью. Точно свое собственное черно-бурое небо тащил за собой этот дьявольский город, поддерживая изобилие туч двумя адскими казанами, куда большими орудийных башен, тонущих в пороховом дыму.

Кроме порохового дыма и дыма бесчисленных паровых котлов ползли над стенами бронированных бортов и серые вихри пожара, перевитые жгутами масляной черной копоти…

Там, позади, в Севастополе, «Гебену» досталось куда основательнее, чем это могли бы сделать три миноносца, хоть разорвись они от усердия все трое: «Пущин», «Жаркий», «Живучий». Три снаряда береговой артиллерии образовали дымящийся завал железного хлама у основания кормовой трубы, один из них провалил-таки палубу и оттуда, пугая муравьиные фигурки матросов, вырывался белый шквал пара из поврежденного котла…

Все это лейтенант Иванов успел рассмотреть слева под нижним крылом биплана, когда закладывал поворот над баковой частью крейсера. Обзор был отличный, поскольку фюзеляж «F.B.A.» был словно подвешен к коробке крыльев, точно лодка под странными горизонтальными парусами. Это не то, что тянуть шею, чтоб выглянуть за нижнее крыло в частые перекрестья стоек; опять-таки мотор, роторный «Клерже» с толкающим винтом, был расположен за спиной летчика между крыльев, не рябил лопастями перед носом.

Вид был самый превосходный, так и подмывало вывалить за фанерный борт летающей лодки хорошую двухпудовую бомбу, ан не было.

Хотя имелось кое-что другое, и…

«А почему нет?! – спохватился лейтенант Императорского воздушного флота. – Это ж война!»

Это ж не учебные бомбометания по белым кругам извести на земле близ устья Качи, когда начальство косо смотрит на расход нештатных боеприпасов. Вот ведь оно, то самое дело, ради которого и взрывалась известь мишеней, дырявились ветхие баркасы на чистой воде.

Кирилл потянул тягу на себя, закладывая разворот еще круче, а значит, быстрее. Наблюдатель его на заднем сиденье, прапорщик Лукин, только охнул, но так протяженно и выразительно, что лейтенант расслышал даже сквозь железный стрекот мотора.

И показал кожаный кулак перчатки с крагой: «Мужайся, мол… Твою душу!..»

«Воздушное наблюдение»

Об авиации вспомнили, когда, ощутив нарастающий отпор береговой артиллерии, немецкий линейный крейсер уже вышел вороватым зигзагом из зоны обстрела и скрылся в тумане, да так проворно, что со стоявшего вне Северной бухты вахтенного броненосца, «Георгия Победоносца», видели лишь размытый силуэт, по которому дали всего три выстрела. Буквально, что в «молоко».

Да и заняты на «Георгии» были больше срочным переводом штаба командующего на линкор «Евстафий», откуда уже адмирал Эбергард и отдал распоряжение начальнику воздушного района службы связи выслать в наблюдение два гидросамолета с авиационной станции в Килен-балке. Не хотелось терять из виду растворившийся в тумане смертоносный призрак.

С той же целью ринулись вдогонку две малые субмарины – «Судак» и «Лосось». Однако из всех посланных в разведку только «F.B.A» лейтенанта Иванова нашел немецкий крейсер, к тому времени успевший отбиться от дивизиона русских миноносцев и отправить на дно, хоть и руками собственной его команды, заградитель «Прут».

Взгляд сверху

Несмотря на повреждения одной из машин, а скорее благодаря туману германец умудрился уйти достаточно далеко от преследования. Так далеко, что лейтенант Иванов так же часто, как оглядывался через плечо на громаду крейсера, поглядывал и на крохотный датчик топлива на приборной доске. Уже не оставалось сомнения, что без помощи авиатранспорта домой им не вернуться. Просто не хватит топлива.

«Хоть бы еще нашли в тумане, скоро или нет, но в любом случае до того, как поднимется волна…»

Произведение Franco-British Aviation С, будучи и впрямь «летающей лодкой», садившейся на воду брюхом, все же не был лодкой в буквальным смысле. Хоть имел этот гидроплан лучшую мореходность в сравнении с традиционными гидропланами на поплавках, он вряд ли пережил бы сколь-нибудь серьезное волнение. Но думать об этом сейчас не то чтобы не хотелось, мешал азарт, зудевший, казалось, за шиворотом кожаной куртки, за отворотами краг.

Работа с наземными или, не важно, морскими целями – дело, сверху глядя, медлительное. И действительно…

За неполную минуту боевого разворота «Гебен», по-прежнему шедший зигзагом, чуть не выпал из поля зрения. И все-таки под плоским днищем редана наконец поплыли нагромождения башен, катеров на шлюпбалках, тени гигантских стволов на рыжих досках палубы и даже черные фигурки матросов. Довольно отчетливо – от крутизны разворота гидроплан порядком потерял в высоте. Даже видно стало, как торопливо расчехляют черные фигурки пулемет на станине, на самой корме.

«Что нехорошо весьма… – слегка расширились серые глаза Кирилла за стеклами очков. – И хорошо, что и у нас есть кое-что к случаю…»

Морщась от напряжения, он выдернул из бокового кармана фанерный ящик с крышкой на пружинных замках. Закусив зубами перчатки, сорвал их.

Крышка ящика отскочила, и на солнце свинцовым глянцем блеснули расставленные в ячейках «стрелы Слесарева», по сути дела, – удлиненные в четыре раза пули с жестяными стабилизаторами.

Рискованно высунувшись из открытой кабины, лейтенант вытряс ящик за борт.

– Битте! – подмигнул он наблюдателю унтер-офицеру Тютюннику и, прикрыв ладонью стекла очков в резиновой толстой оправе, прищурился, вглядываясь вниз.

Показалось или нет, но одна из мешковатых фигурок в черном бушлате – почти таком же, как и у наших моряков, – отвалилась безжизненно. Рассмотреть толком не удалось – пулеметная площадка уплыла вместе со скошенной кормой немецкого крейсера. Снова зарябила серебристая чешуя морской глади.

Кирилл извернулся назад и только поэтому смог оценить хваленую выучку Флота открытого моря. По верхнему крылу биплана желтым многоточием выбитой щепы прошлась пулеметная очередь.

«Успели-таки, а ведь и вспомнить не должны были об абордажном вооружении на такой-то неприступной плавучей крепости. Однако вспомнили вот и даже по-уставному четко воспользовались. Что нехорошо весьма…» – поморщился Кирилл так, что даже скрипнула кожа на туго затянутых клапанах летного шлема с коронованным двуглавым орлом во лбу.

Впрочем, подумал он об этом вскользь, хоть и трудно было назвать его теперешнее состояние «горячкой боя». Наблюдение – дело неторопкое, но близость врага глушила мысли биением пульса в висках…

На уровне моря. Атака дозорного дивизиона

…И поэтому до сих пор, в протяжении всех немногих, но бесконечных минут, пока на гроте реял сигнал атаки, Вадим не переставал то подбадривать, то подавать команды, скорее чтобы слышать себя самого сквозь частые удары сердца и их единственной исправной пушки.

…И сквозь редкие, но громогласные – хоть крестись – ответы «Гебена».

Первый залп, второй, третий…

В третий раз и впрямь перекреститься стоило. Миноносец встряхнуло, как от удара гигантским молотом.

Вадим невольно попятился с артиллерийской площадки к задней стенке ходового мостика.

– Что там такое?! – крикнул он через плечо сигнальщику, только что лихорадочно махавшему флажками за спиной, наверху.

Ответом ему была целая какофония командных и болезных воплей.

Вадим обернулся. Сигнальщика на мостике не было, как, впрочем, и самого мостика, просевшего на штурманскую рубку. Из нее, в проем вырванной двери, вывалился на фальшборт рулевой, охватив руками голову. На пальцах кровь казалась бархатно-алой.

– Нет подачи! – не то командиру, не то сам себе прохрипел заряжающий, отпав от погребного люка, из которого несмело еще, но закурился дым. Из-под съехавшей на бровь бескозырки матрос вопросительно уставился на командира.

«Неудивительно… – Вадим кивнул и дрожащими пальцами, но нарочито не спеша застегнул ремешок фуражки. – Похоже, первый снаряд, угодив под мостик, вызвал пожар в командном кубрике над артиллерийским погребом. А значит… – точно у доски в Морском корпусе соображал Вадим. – Наверняка выведена из строя электропроводка носовой подачи, да и прислуга, если жив кто, занята охлаждением боеприпаса. Кстати, патроны если не детонировали сразу, то в случае повышения температуры…»

Этот вывод будто вывел лейтенанта Иванова из своеобразной «ученической» прострации, наверное, даже полезной – чувства и нервы потом. Сейчас – холодное механическое соображение. Но неприятный озноб все же заставил лейтенанта поежиться, будто за шиворот шинели ему попала пригоршня ледяных капель. Это сквозь экзаменационную сосредоточенность живо представилась картина, как лишившегося хода и управления «Пущина» немецкий линейный крейсер, привалившись стеной огромного борта, берет на абордаж…

Вадим даже невольно тронул кобуру револьвера.

Так и не ответив заряжающему, он отвалился от железной стены и, держась борта кормового мостика, двинулся было на бак…

«Черт…»

Пламя, вихрем вырывавшееся из иллюминаторов командного кубрика, преградило дорогу. Хоть на четвереньках ползи, да в общем-то уже незачем. Правильность ответов и так подтверждалась: штурманская рубка и ходовой мостик разворочены, в куцем отрезке палубы между ним и бронированным баком – рваная дымящаяся дыра.

Вадим на секунду замер в нерешительности, вглядываясь сквозь ревущее пламя и лохмотья пепла. Осетровый нос миноносца зарылся в воду, но тут же вырвался кверху, будто обросший белыми бородами водопадов. Снова просел еще глубже…

Им здорово повезет, если корабль останется на плаву.

«Но как долго? До следующего залпа? Что остается?»

Некогда и нечего было думать об этом. Тряхнув головой так, что, не будь фуражка закреплена ремешком, слетела бы, Вадим повернул назад.

«Что делать, что делать. Как что? Дело свое делать согласно судовой роли. И ждать указаний».

На его служебной и человеческой совести были еще торпеды, и, хоть были они прямой заботой мичмана Седоусова, кто тут, в конце концов, старший офицер? Кому отвечать?

Прогрохотав вверх железным трапом, лейтенант Иванов стал пробираться обратно, на корму. Там, будто в норах, в стальных трубах прятались железные угри с «влажным подогревом»[12] в хвостовых плавниках, икряными 116 килограммами взрывчатки. Только они и могли нанести действительный урон противнику, отхватить от его бронированной туши кусок, а если повезет, пробить оба эшелона брони и угодить в крюйт-камеру…

Странно, что еще хватало свободных мгновений, чтобы размечтаться «о подвигах, о доблести, о славе», тогда как действительность откровенно не располагала. Он понял это по мучительному выражению на лице Седоусова, хоть выглядело лицо его, наверное, забавно – с оттопыренным красным ухом, нарочно выпростанным из-под наушника, чтоб байковая подкладка не мешала слышать «музыку боя».

– Что?! – крикнул Вадим, навалившись на леера трапа.

– Дистанция! – также лаконично выкрикнул в ответ молодой мичман, высунувшись из люка по пояс.

Дистанция для торпедного залпа была слишком велика – это и так понятно было.

Вадим зло поморщился, но не успел высказаться по этому поводу, как с участившимся боем второй машины, миноносец стал забирать в сторону далекого берега.

«Руль не слушается, приходится поворачивать винтами…» – догадался лейтенант.

Из-за угла кормовой рубки показался мрачный силуэт немецкого крейсера.

– Хрен с ней, с дистанцией! – выкрикнул он неожиданно для себя. – Товсь!

Даже если это не выход на рубеж атаки…

Даже если это, напротив, выход из боя…

Это последний раз, когда цель сама выходит на угол атаки.

«А вдруг? Волнения нет, вдруг торпеда дотянет хотя бы по инерции…»

– Первый, второй! – перегнулся Вадим за бортик.

– Первый, второй! – передал вниз, в торпедный отсек, Седоусов…

И – исчез в слепящей кляксе золотого пламени.

И, прежде чем пламя превратилось в более привычный след взрыва – пар, клубы дыма, поземку мелкого мусора, – Вадим увидел, как обмякшее тело мичмана провалилось обратно в люк, но уже без головы со смешно оттопыренным ухом.

Глава 7

От хладных финских скал до пламенной Тавриды…

Дворцовая площадь

Здание Генштаба, слева от Триумфальной арки

– Что сказать? Мне и самому это не очень-то нравится, – начал было министр, но Алексей Иванович перебил его, морщась, точно в предвкушении чего-то кислого вроде лимона, который нужно съесть из вежливости.

– Если вы о моем ревматизме, ваше превосходительство, так и я не в восторге, – проворчал он.

– А? – не сразу понял Сазонов. – Да бог с твоим ревматизмом, Алексей Иванович, на здоровье, – отмах-нулей он. – В том смысле, что поезжай, лечи, выздоравливай, хоть и не понимаю, чем сакские грязи тебе больше швейцарских приглянулись…

– И не сакские даже, а чокракские, керченские, – хмуро, но с патриотической дотошностью уточнил Алексей Иванович. – Они немецких куда здоровее будут.

– Да хоть в канаве выкачайся, если поможет, – с мимолетной улыбкой заметил министр, но тут же угрюмо свел брови: – Все одно, не вовремя ты, Алексей Иванович, со своим ревматизмом затеялся.

– А то он меня спрашивал… – невольно поерзал-поскрипел статский советник на кожаном седалище кресла. Ощущение шерстяного платка на пояснице было приятным для плоти, но как для души, то преотвратным. Уж больно старчески оно выглядело, рыжее охвостье на спине из-под шлица вицмундира.

– Да я понимаю, – покивал лысой головой Сергей Дмитриевич, министр иностранных дел. – Припекло, что поделаешь… Но если ты думаешь, что заодно отдохнешь от государевой службы, то и не надейся. Есть для тебя дело и на югах.

– Сомневался б кто… – буркнул Алексей Иванович.

– И вот это-то дело мне и самому не нравится, – сочувственно вздохнул Сазонов. – Господь свидетель, Алексей Иванович, не нравится. Веришь, не попроси великий князь лично…

– Верю, – в том же сумрачном настроении поторопил советник.

Мельком глянув на него, министр предпочел не замечать скептического тона шефа секретного отдела канцелярии Министерства иностранных дел (должность в штатном звучании неслыханная). Так-то Алексей Иванович Иванов числился одним из секретарей канцелярии, но разве у всякого секретаря есть свой отдел с архивом и кабинетами как в здании Генштаба, так и в городе, и в городах даже, например, в том же Берлине?

– По-хорошему, это дело соседей, – продолжил Сергей Дмитриевич, кивнув куда-то в противоположную сторону здания, где располагался Генштаб. – Но ты же знаешь, нехорошо как-то наши флотские относятся к армейской контрразведке. Пошли к ним кого из Главного управления – так сочтут себя оскорбленными. Балтийцы еще поближе ко двору и бюрократии, те терпимее, а вот севастопольским сам черт не брат. Впадут в амбицию. Они и так после девятьсот пятого года обидчивые. И то правда, никакой супостат никогда с Черноморским флотом не сладил, а тут внутренняя крамола чуть не одолела. Так они теперь за честь мундира стоят, как архиерей за непорочное зачатие. Одно слово – каста.

– А что с ними не так? – перебил его недовольно статский советник, отчего-то полагавший и себя причастным к упомянутой касте, поскольку все его племянники, к которым чувства Алексей Иванович питал вполне отцовские, и даже в большей степени, чем к собственному сыну, служили как раз в Севастополе.

– Да, может, все и так, может, это просто недоразумение, – поторопился объясниться министр. – Но если нет, то омерзительно пахнет не шпионажем даже, а уже диверсией.

– Не слишком ли? – с сомнением повел бровью Алексей Иванович. – Лазутчики в Севастополе? А что береговая охрана, корпус пограничной стражи опять-таки…

– Нет-нет… – отмахнулся министр с кривой улыбкой, перекосившей и полуседые стриженые усы. – Боюсь, что речь идет не о диверсантах, а о глубоко законспирированной вражеской агентуре в самом флоте.

– Эко удивили! – с еще большим скепсисом фыркнул статский советник. – После истории с Ранненкампфом, где у нас немецких агентов не видали? Начиная с дворца.

Во флоте, говорите… – он задумчиво поскреб многострадальную поясницу. – Так, тем более это дело войсковой контрразведки. Мы-то здесь при чем, честные интриганы и наушники? Нам бы со своими заграницами разобраться. Одно дело – атташе какого-нибудь подпоить, пакет вскрыть фельдъегерский, балерину в посольскую кровать подложить опять-таки…

– «Телеграф…» – выразительно и раздельно произнес Сазонов.

Советник, которому еще много чего было сказать в описание деятельности своего ведомства, по сути отдела иностранной разведки, осекся.

– «Граф Телеграф»… – эхом повторил он. – Что, тот самый?

– Есть такие сведения, – уклончиво ответил министр, всем своим видом давая понять, что хоть сведения-то и есть, но из разряда тех, что называются «непроверенными».

Алексей Иванович и гримасу состроил в ответ соответственную, мол: «Да полноте вам, в самом деле».

– Taller Graff Company, – с подчеркнутым немецким акцентом повторил Сергей Дмитриевич Сазонов и, прежде чем скептическая гримаса вовсе сползла с лица статского советника, поспешил добавить: – Помнишь, Алексей Иванович, после той истории с провалом нашей голландской станции подслушивания мы упредили министерство финансов относительно этой фирмы, Taller Graff?

– Как не помнить, и что?

– Так вот, финансовая разведка Спиридонова обнаружила кредитование этим, черт бы его взял, «телеграфом» одной севастопольской фирмы с иностранным капиталом.

– Кто такие? – пододвинул к себе ежедневник советник. – Небось турки?

– Именно, – кивнул министр. – И тоже публика тебе небезызвестная. На их счета немцы еще до войны переводили деньги для турецкого военного министра Энвера-паши.

– «Паша и Граф», – сам продолжил Алексей Иванович. – Оптовая торговля: «Чего изволите?» Черт… – раздраженно зачеркал он на страницах еженедельника. – Что ж никто раньше недосмотрел, что такой игрок в политический покер у нас тут под носом рахат-лукумом торгует. И не где-нибудь, а на базе Черноморского флота!

– А кто досмотрит? – пожал Сергей Дмитриевич ватными плечами пиджака. – Эти названия в России кроме нас с тобой всего с полдюжины человек знает. Не предупреди мы финансовую разведку, так и те на проверке ввозных пошлин да скупке царских бумаг успокоились бы.

Алексей Иванович обозначил согласие тяжелым вздохом:

– И как расползлась зараза?

– А бог его знает, – Сергей Дмитриевич устало отпустил модный, в полосочку, галстук. – Я тамошних жандармов науськал выяснить. А пока хватает и неприятного совпадения: С одной стороны, в Севастополе через третьи руки, но действует шпионское прикрытие Taller Graff, с другой – на флоте происходят действия, весьма похожие на эту самую шпионскую деятельность. Такая вот тавтология…

– А что случилось-то? – наконец спохватился статский советник. – Деятельность-то в чем, какова?

– А такова, что морской министр затребовал от адмирала Эбергарда объяснений: каким образом получилось так, что в течение пятнадцати минут немецкий линейный крейсер обстреливал севастопольский рейд, маневрируя на выключенном крепостном минном заграждении…

– Как это, на крепостном заграждении? На минных полях то есть?

Морская хроника. Официально

При отходе линейный крейсер «Явуз Селим султан» – «Гебен» открыл огонь по минному заградителю «Прут», который вечером 28 октября был послан в Ялту за батальоном пехоты и возвращался обратно в связи с началом военных действий на Черном море.

На «Пруте» начался пожар; когда «Гебен» пытался захватить его, заградитель с полным запасом мин был затоплен своей командой, открывшей кингстоны и подорвавшей дно корабля.

Севастополь. Дача статского советника Иванова

Вклинившись в разговор у ломберного столика, поручик Лиманский наткнулся на несколько недоуменный взгляд хозяина, советника Иванова и не слишком приветливый старшего офицера броненосца «Илларион» Александра де Той. Не то чтобы предмет их разговора был не для посторонних ушей, сколь ни предупреждали крепостных минеров держать язык за зубами, но о том, что бомбардировка, потрясшая Севастополь, велась с минных полей, не говорили разве что на базаре. Всякий причастный к делам флота был так или иначе осведомлен об этом подозрении. Но вот поручик бывшего инженерного корпуса Жорж Лиманский, корабельный инженер по должности и художник по своей сути, был явно не тем персонажем, чье воображение стоило бы потрясать подобной новостью. Оно у него и без того было слишком живое.

– О, это только разговоры, – с едва заметным акцентом – умильным французским сюсюканьем – улыбнулся капитан 2-го ранга и с деланой легкостью отмахнулся платком, которым протирал только что жирную шею. – Болтают-с всякое. Но я был вахтенным офицером в тот день и лично-с в 6.23 получил радио от командующего: «Заграждение введено».

– Народное мифотворчество… – резюмировал для кого-то, кого искал в янтарных глубинах фужера, поручик Лиманский. – Война уже породила столько легенд и мифов, что никакому Афанасьеву не собрать.

– Кто такой Афанасьев? Из контрразведки? – вполголоса переспросил Александр де Той, когда инженер-художник, увидев-таки кого-то сквозь призму шампанского, исчез так же внезапно, как и появился.

– Собиратель русских былин и сказок, – поморщился Алексей Иванович, словно от досадной помехи. – Насчет выключенного заграждения? – напомнил он. – Это наверно?

– Один мой кочегар приятельствует с гальванером минной станции… – интимным шепотом сообщил капитан де Той, на этот раз оглянувшись, склонившись над ломберным столиком и делая вид, что всецело поглощен изящной черепаховой инкрустацией. – Так вот-с, вчера я вынужден был его урезонить относительно сплетен, неуместных в военное время. «Что ж ты, шельма… – говорю. – Мало что сам на трибунал напрашиваешься, еще и товарищей за собой тащишь». Ведь он, скотина, и в самом деле-с…

– А именно? – поторопил Алексей Иванович пожилого капитана, боясь как бы тот по привычке не начал делиться своими карьерными страхами. Тому и впрямь 1-й ранг светил только по годам при условии безупречной службы. – А что именно говорил тот ваш кочегар?

Этак запросто расспросить о секретных военных сплетнях петербургский чиновник мог не только потому, что внушал доверие статусом «государева служки», но и потому, что капитан 2-го ранга Александр де Той перед ним откровенно заискивал.

Вообще-то его следовало бы называть Александр Алекзандр де Той, поскольку фамилия французских предков отличалась от имени только произношением: «Алекзандр». И в чем смысл был его исканий, оставалось для Алексея Ивановича загадкой. Может, мыслил себе по выходу в отставку найти должность по линии МГШ[13] в «отделе изучения иностранных флотов»? Как-никак почти иностранец. Вот и крутился подле чиновника иностранных дел.

Морская хроника

29 октября – 11 декабря. Постановка минного заграждения из тринадцати линий в районе Одесса – Очаков.

Заградители «Дунай» и «Бештау» под прикрытием канонерских лодок «Терец» и «Кубанец» выставили в этом районе 1668 мин.

Дача статского советника Иванова

…Летом это был бы обыкновенный прием для соседей по даче. Впрочем, и сейчас на террасе с голландскими рамами была почти та же публика – офицеры флота, не занятые боевым дежурством, преимущественно со старых, обреченных чуть ли не на брандвахту кораблей, как тот же броненосец «Илларион», – соседями Алексея Ивановича были сплошь севастопольцы. И то, дачный поселок на Корабельной стороне никак нельзя было назвать курортом. Не Ялта и не Евпатория даже. Хоть и своя первобытная прелесть была в бухточках, вгрызшихся в ржавую, пронизанную всеми ветрами степь…

– Кочегар… – не сразу очнулся Александр Алекзандр. – Да, кочегар. Он говорил вот что-с.

Капитан придал своему обрюзгшему, но скульптурно-бледному лицу выражение сенаторской важности.

– Дескать, приятель его собственноручно отмечал в журнале ряд замыканий на магистралях 12-й и 14-й минных групп…

– Значит, будь электрические цепи включены, «Гебен» несколько раз взлетел бы на воздух?

Капитан де Той вздрогнул от неожиданности.

Не такая старая, но желчная физиономия Жоржа Лиманского с резкими складками у рта выросла из-за его спины, как уже повелось, неожиданно. Словно с бестактностью идиота Жорж хотел уточнить подслушанное.

Впрочем, взгляд его прозрачно-голубых глаз был совершенно незаинтересованным. Тем не менее…

– Какая б вышла марина! Как «Взрыв корабля» Айвазовского. Знаете эту историю? Вот свезло старику, – забормотал инженер-художник то ли сам себе, то ли опять кому-то на донышке фужера. – Ради него был взорван устаревший 300-пушечный фрегат. Он, значит, с мольбертом и трубкой на Феодосийской набережной, а насупротив, в море, – ага! – Жорж чуть не расплескал остаток шампанского. – Виноват.

Он причмокнул губами, очевидно, подумывая: не долить ли? Но вдруг вспомнил:

– Но я слышал, минные заграждения были разомкнуты потому, что ожидалось возвращение «Прута»? – в водянистой голубизне глаз Жоржа, кажется, даже мелькнула искорка любопытства.

Глава 8

Версии и диверсии

Гибель «Прута». Официальная версия

Без комментария

Отсутствие минного заградителя «Прут», на борту которого находилось 750 вахтенных и глубинных мин, тогда как на всех прочих в совокупности их оставалось 800, было само по себе неоправданным ослаблением заградительных возможностей флота.

Тем не менее: «Телеграмма Ставки требовала немедленно отправить 62-ю пехотную дивизию на фронт, а так как батальон из Ялты шел бы 4 дня, то я послал заградитель “Прут”, как единственный в то время транспорт под парами (он только что был с флотом в море на маневрах). В моем распоряжении были годные для перевозки войск только “Прут”, “Кронштадт” и 4 заградителя. На заградителях, так же как и на “Пруте”, были мины, но более современные», – объяснялся потом Эбергард с морским министром.

Так что получается некое досадное недоразумение.

Бог весть что получилось: то ли Ставка поспешила чрезмерно, то ли флотское командование понадеялось на авось, если не пожадничало современных мин.

К пущему невезению, 4-й дивизион миноносцев, получивший распоряжение поддержать «Прут» в случае необходимости, пошел не прямиком к нему, а бросился наперерез вражескому миноносцу, на поверку оказавшемуся низкобортным ледоколом «Гайдамак». А после ввязался в бой с немецким линейным крейсером, шедшим уже от Севастополя.

Головному миноносцу «Лейтенант Пущин» досталось так, что лишь туман да военное счастье позволили избежать окончательной гибели…

Как бы там ни было, «Гебен» вырос из тумана перед заградителем как разрешение всех загадок последних часов, насыщенных тревожными радиограммами и отзвуками канонады.

Все сразу стало на свои места. И место «Прута» в такой диспозиции весьма напоминало плаху. Перед 280-мм и 152-мм калибрами германского крейсера заградитель был практически безоружным.

В 7.35, зайдя с правого борта, «Гебен» открыл огонь из 152-мм орудий.

«Прут» поднял стеньговые флаги.

Не рассмотрев их за дальностью, с поста Фиолент сообщили на центральную станцию службы связи: «“Гебен” стреляет в “Прута”. На “Пруте” поднят флаг о сдаче».

Немногим спустя с миноносца «Лейтенант Пущин», уже управляемого только машинами и уходящего в Севастополь, было получено радио: «“Гебен” обстреливает “Прут”. Помочь не могу, имею повреждения».

Впрочем, помогать к тому времени уже и некому было. Старый заградитель пылал, но упрямился – должно быть, сказывался мятежный дух участника восстания[14], – держался на воде в неутихающей буре разрывов, несмотря на пожар, грозивший взрывом арсенала мин.

Но еще большая тревога заставила хмуриться командира корабля, когда стрельба вдруг стихла. От громады германского крейсера отделились два силуэта и направились в сторону «Прута». «Ташос» и «Самсун» – два турецких миноносца.

– Открыть кингстоны, – буднично распорядился капитан 2-го ранга Г. А. Быков в латунную трубку машинного телеграфа.

Но и этого оказалось недостаточно. Старик «Прут» не спешил покинуть реестр боевых кораблей. На крыльях ходового мостика турецкого миноносца уже можно было разглядеть любопытствующих матросов, когда трюмы заградителя потряс взрыв – минеры подорвали дно корабля.

– «Если положение безвыходное, топитесь и уничтожьте секреты», – в то же время зачитал радист Георгию Александровичу радиограмму командующего флотом, на что тот лишь недоуменно повел бровью.

И то, русским морякам незачем было напоминать о героических традициях флота. Морская волна в эти минуты уже свободно плескала по палубе «Прута». Корабль уходил под воду. Судовой священник, престарелый иеромонах Антоний, уступив свое место в спасательной шлюпке раненому матросу, благословлял «братишек» во Христе с тонущего корабля[15]…

Комментарий-расследование, часть 1

Попытаемся с вековой дистанции, когда волны политических событий, накатываясь со всех сторон света, несколько размыли тенденциозность оценок, а информационная ситуация сделала более доступной некоторые документы и свидетельства, вернуться к событиям с 27 по 29 октября 1914 года.

Рано утром 27 октября адмирал Андрей Августович Эбергард выводит основные силы Черноморского флота в северо-восточную часть моря, к Каламитскому заливу, официально – для отработки совместных действий и проведения учебных стрельб. На этот момент действовало предупреждение Ставки Верховного главнокомандования о возможной торпедной атаке и постановке минных заграждений противником до официального объявления войны.

Документом не предписывались конкретные действия, но таковые не могли быть не разработаны штабом Черноморского флота (ни российские, в т. ч. эмигрантские, ни советские, ни германские, ни постсоветские источники особо не обвиняли его в непрофессионализме, а разработка нескольких вариантов планов обороны и наступления и есть профессиональный минимум для таких штабов). Детали этих планов, увы, доселе недоступны, но то, что они включали в себя и соединенные действия боевых кораблей, и минную войну, и береговую оборону, очевидно.

Выход большой эскадры ЧФ именно утром 27 октября – за несколько часов до выхода турецко-германского флота из Босфора – свидетельствует о бдительности русской разведки, возможно, что «стационара» в Константинополе, корабля «Колхида», и о правильной интерпретации разведданных.

Это могло иметь характер предупреждения (месяц тому назад, 28 сентября, выход русской эскадры к Босфору заставил «Гебен» со свитой без единого выстрела убраться в Константинополь), но могло быть началом активной фазы морской войны.

И вот к вечеру из Ставки, где, по-видимому, предполагали, что развертывание турецко-германского флота и его выход из Босфора еще не означают ничего большего, чем демонстрация или незначительная провокация, Эбергарду поступает приказ, запрещающий искать встречи с турецким флотом. В бой разрешалось вступать только в случае крайней необходимости и в порядке ответных действий.

Ослушаться такого приказа, да еще в военное время, означало не просто лишение должности.

Адмирал Эбергард приказывает эскадре почти в полном составе вернуться на главную базу, в Севастополь, оставив в море на траверзе мыса Херсонес дозор из трех эсминцев. И тем же вечером, то есть 27-го, отдает приказ о направлении в Ялту минного заградителя «Прут» с грузом в 750 мин. Якобы для того, чтобы перевести из Ялты в Одессу батальон пехоты.

Эта версия, с пояснением, что именно «Прут» был единственным «под парами» и мог осуществить транспортную операцию, повторялась затем неоднократно и самим Эбергардом, и многочисленными историками и писателями. Хотя повторялась зачастую с различными оценками: от «случайности», «непродуманности» до «полного идиотизма».

О том же, что основное задание «Прута», прием на борт полтысячи пехотинцев с оружием и амуницией, не было выполнено в соответствии с посланным «вдогонку» совершенно ясным и недвусмысленным приказом штаба ЧФ, упоминается мимоходом. Якобы «Прут», простояв ночь с 28 на 29 октября на внешнем рейде Ялты, рано утром отправился в Севастополь и в 7 ч. 35 мин. принял неравный бой с «Гебеном» западнее мыса Херсонес.

Далее никак не упоминается, что делал «Прут» всю ночь с 27 на 28 октября, день 28-го с учетом того, что ходу от Севастополя до Ялты при средней скорости судна 10 узлов – не более 4 часов.

Не комментируются ни содержание, ни реальное исполнение радиограммы, направленной командованием ЧФ на «Прут» поздним вечером 27 октября: «Ночь держитесь в море. После рассвета возвращайтесь в Севастополь, вскрыв, если явится неприятель, пакет 4Ш».

И никак не комментируется, почему «Прут» роковым для себя утром 29 октября шел к Гераклейскому полуострову с северо-запада, со стороны открытого моря, в то время как путь из Ялты лежит с юго-востока.

Обычные маршруты от мыса Сарыч до мыса Херсонес пролегают на расстоянии в 8 —10 кабельтовых от берега, там достаточные глубины, нет отмелей и скал, так что, кстати, даже «Гебен» со своей почти десятиметровой осадкой, равно как и линкоры ЧФ, проходили намного ближе к берегу, чем неглубоко сидящий минный заградитель.

И оставляется некомментированным, неопровергнутым, хотя и, несомненно, замеченным, сообщение немецкого Marine Rundschau за 1922 г., № 4–5, гласящее буквально следующее: «На рассвете 28 октября 1914 г. в виду турецких кораблей появился русский минный заградитель “Прут”, пытавшийся поставить мины и преградить им путь в море. Но “Гебен” был начеку, и “Прут” был потоплен».

Утром 29 октября произошло роковое столкновение, красочно описанное во множестве отечественных источников и основанное на сообщениях участников и очевидцев трагедии. Особенно впечатляет видение золотого креста, воздетого рукой священника, и то, что на линейном крейсере были настолько впечатлены доблестью минзага, что произвели салют холостым залпом из 150-мм орудий.

Получается, что «Прут» был потоплен дважды с разницей чуть более суток.

Некоторые наши историки и маринисты, правда, отреагировали на сие несоответствие примерно таким образом: «…Факты само собою опровергают ложное описание событий в германском изложении».

Ни в коей мере не соглашаясь с комментарием из того же немецкого Marine Rundschau о том, что «…таким образом, Россия первая начала свои враждебные действия, и в тот же день адмирал Сушон сосредоточил все свои силы у входа в Босфор, чтобы отдать им оперативный приказ для действия против русского Черноморского флота», все же предположим, что оба сообщения были достоверными.

А подоплека событий – иной.

Эбергард отправил 27 октября минзаг «в Ялту за пехотным батальоном» вовсе не потому, что перевозить солдат было не на чем – на Черном море находилось более 100 грузовых и грузопассажирских судов приличной грузоподъемности и по условиям военного времени готовых в первую очередь выполнять указания командования флотом.

И не потому, что хотел обезопасить главную базу флота от возможного взрыва одной шестой всего запаса мин ЧФ, поскольку и не предполагал возможность огневого налета следующим утром, о чем свидетельствует размещение кораблей на банках в два ряда, что практически исключало ведение ответного огня. И если бы предполагал, то приказал бы вывести подальше от Северной бухты еще четыре снаряженных «под завязку» минных заградителя, взрыв любого из которых разнес бы добрых полфлота и город в придачу.

А вот до последнего дня (он умер в начале 1919 года) Эбергард придерживался именно такой версии «отсылки» минзага «Прут», потому что иначе – предполагаем – мог считаться не только прямым нарушителем недвусмысленного приказа Ставки, но и провокатором, повинным в приближении войны с Турцией.

Выход в море из тщательно контролируемой Северной бухты Севастополя непременно документируется: не только «кто», «когда» и «по чьему приказу», но и «куда» и «зачем». А вот внешний рейд Ялты далеко не столь подконтролен, и ночной уход с него корабля мог попросту быть незамеченным. Обнаружили бы это лишь на рассвете, в конце октября в этих широтах не раньше половины седьмого, и то при отсутствии тумана. По основной версии, в это время «Прут» уже должен был находиться где-то на полпути к Севастополю.

Но мог, по нашей версии, на рассвете 28 октября действительно находиться в десятке миль юго-восточнее Босфора и производить постановку минного заграждения «в виду турецких кораблей». На предельной дистанции артогня «Гебена», то есть в 100 кабельтовых, но и на пределе видимости.

Десяток-полтора 300-кг снарядов главного калибра подняли громадные всплески. Не исключено, что еще и сдетонировала в воде одна из только что поставленных мин, добавив пламени и дыма.

Когда все рассеялось и улеглось, минного заградителя не обнаружено. Ушел, нырнул в туман, полосами стелящийся над морем, или потоплен? Проще и приятнее считать, что потоплен.

А вот дальнейшее движение турецко-германского флота происходит с учетом минной опасности. Все боевые соединения идут либо по разведанным и «опробованным» торговыми судами маршрутам, либо вслед за своими тральщиками. В частности, впереди «Гебена»-«Явуза» на всего лишь 10-узловом ходу производили траление миноносцы, или, как их именовали, «вспомогательные тральщики» французской постройки «Ташос» и «Самсун».

Нельзя исключить, что какие-то повреждения после первого столкновения были и на «Пруте» или же он выполнял еще какую-то постановку мин (косвенно это подтверждается сообщением с наблюдательного поста на мысе Сарыч об обнаружении в море на юго-западе луча прожектора) – во всяком случае, добирался он до места своей несомненной гибели более суток…

Севастополь. Дача статского советника Иванова

Продолжение

–…Вот бы мне написать этот черноморский «Варяг», но я совершенно его не помню. Как-то не обращал внимания на этот минный заградитель, – мечтательно пробормотал Жорж, оттопыривая пальцем явно непривычный ему стоячий воротник белого мундира.

– Пойдите, взгляните на «Дунай», – сухо посоветовал Алексей Иванович.

– И расспросите команду, – живо поддакнул капитан де Той. – Часть ее спаслась на двух шлюпах. И тех, кто не попал к туркам, подобрала подводная лодка «Судак».

– И что, они в госпитале?

– Кто-то, конечно, в госпитале. Но наверняка кто-нибудь и в Греческой слободке, в ресторане «Первостатейном» празднует счастливое спасение. Знаете, там, за театром… – капитан, спохватившись, прочистил горло, будто запершило. Замялся: – Точно не знаю где. Захотите, найдете-с.

– А ведь дельный совет, – с пьяноватой фамильярностью не то похвалил, не то поблагодарил капитана художник. – Пожалуй, так и сделаю.

Дождавшись, пока он удалился, Александр Алекзандр де Той заговорщицки кивнул статскому советнику:

– А вам, Алексей Иванович, я бы порекомендовал расспросить о тех странностях, что случились в крепости, совершенно иных людей. Например…

– Минера вашего? – с сомнением поморщился советник.

– Нет, что вы, отнюдь, – всхрапнул коротким смешком капитан, но тут же состроил лицо серьезности необыкновенной. – Я как найду – он тут где-то, – представлю вам штабс-капитана береговой обороны Бархатова. Евгений Маркович на тот момент был дежурный офицер крепостной коммутаторной станции. Он может многое рассказать, если, конечно, расспрашивать его станет такой дипломатический талант, как вы…

– Какая беспардонная лесть, – подтверждая в общем-то слова капитана, погрозил ему пальцем Алексей Иванович с шутливой гримасой. – Негоже, право, «морскому волку» и этак хвостом вилять.

«Морской волк» полыценно заулыбался, так же комично отмахиваясь, и оглянулся вокруг с неискренним любопытством:

– А где ваши бравые племянники? Я так слышал, «Лейтенант Пущин», на котором служат старший и младший, вошел в док на ремонт? А средний, что, как его…

– Кирилл… – улыбнулся одними губами Алексей Иванович.

Он и сам немало тревожился. И, право, было отчего.

Советник потер ладонью под «Владимирским крестом» на лацкане форменного мундира: ладно, мальчишка, не сумев даже представиться командиру миноносца, завеялся Бог весть куда. Старший, Вадим, – тот сам звонил из госпиталя и обещал вернуться к обеду после осмотра. Легкая контузия. Но вот Кирилл…

Где он – ему не смогли ответить даже на авиационной станции службы связи.

Комментарий-расследование, часть 2

Во всех описаниях последнего боя и гибели минзага «Прут» фактическая сторона практически одна и та же, так как основана на показаниях спасшейся части экипажа и, возможно, наблюдениях береговых постов. Некоторые сомнения в достоверности расхожих версий высказал, кажется, только такой добросовестный историк флота, как В. Мужеников. Вот его слова: «Остается совершенно непонятным, почему на таком близком расстоянии от Херсонесского полуострова “Прут” не могли прикрыть… пять береговых батарей. При этом настойчиво прослеживается стремление навязать мнение о гибели “Прута” у своих берегов».

На сакраментальный вопрос ответ простой: «Прут» шел не вдоль берега, а со стороны моря к берегу и попал под удар «Гебена» на расстоянии свыше прицельной дальности артогня береговых батарей.

Бой к этому времени шел уже около двух часов, перемещаясь вслед за «Гебеном» от мыса Лукулл, Северной стороны, собственно Севастополя до траверза Херсонесского маяка. Восемь береговых батарей, равно как броненосец «Георгий Победоносец», вели огонь безо всяких дополнительных указаний, более того, начали обстрел первыми с дистанции 42 кабельтова, едва линейный крейсер вынырнул из полосы тумана.

А вот «стремление навязать мнение…», очевидно, проистекает от желания утвердить единое мнение о «Ялтинской» миссии «Прута» и его гибели фактически как невинной жертвы. Да еще с оттенком героизма и жертвенности: безо всяких шансов сражаться со стальным чудовищем и пожертвовать кораблем, но не сдаться и не дать неприятелю воспользоваться минами.

Салют героям и золотой крест над волнами…

О количестве мин, ушедших на дно вместе с минзагом, сведения различаются на 40 единиц. Не так уж мало, кстати. Хотя важнее другое: сведения основаны только на показаниях тех уцелевших членов экипажа, которые отошли на шлюпках в сторону берега и были затем подобраны малой подводной лодкой «Судак».

Сколько же их «подобрано»?

Погибли в перестрелке с «Явузом» и при затоплении минзага 25 человек. Подобраны турецкими миноносцами сопровождения линейного крейсера и увезены в плен 75 человек вместе с командиром, кавторангом Быковым.

Экипаж «Прута» – 305 человек.

Как могли уместиться 205 человек на очень небольшой подлодке – вопрос интересный, равно и то, почему она, тихоходная и не слишком приспособленная для поисковых работ, оказалась там первой.

Но самый интересный вопрос – другой. Состав спасенных силами ЧФ и собственными силами и состав безвозвратно потерянных.

Среди «безвозвратно потерянных» – командир минзага, капитан 2-го ранга Г.А. Быков (пленен), минный офицер – лейтенант Рогунский (погиб при взрыве), мичман, два кондуктора, 18 матросов из утренней вахты (убиты при артобстреле), ну и старик иерей (ушел на дно с минзагом).

И еще 74 моряка, которые, по-видимому, покинули минзаг последними и не успели отплыть достаточно далеко, так, чтобы с «Ташоса» и «Самсуна» их не обнаружили.

В постановке мин по тогдашнему штатному расписанию реально задействованы всего не более полутора десятков человек, и обязательно в их числе минные офицеры и кондуктора. И знают об этой операции еще трое-четверо, максимум десяток человек, среди которых капитан, штурман, рулевой. Остальные, извините, не пассажиры, а распределенные по боевому расписанию и вахтам военные моряки, их ни о чем не оповещают.

Тем более если постановка мин проходила в «собачью вахту» и на рассвете.

…Из числа знающих одни замолчат навсегда сразу, другие не проговорятся в плену врага, а третьи из солидарности с основной, «ялтинско-героической», версией. И переживет ли кто-либо из них еще три с лишним года войны империалистической, и столько же – Гражданской, безотносительно, на какой из сторон они оказались?

И еще один важный вопрос.

После обстрела, вызвавшего на «Пруте» пожар и выведшего из строя его орудия, и окончательным потоплением минзага прошло чуть более часа. Понятно, что «Гебен» не стал дожидаться вблизи вражеского берега более чем вероятного преследования из недальнего Севастополя, и на скорости свыше 20 узлов ушел к югу. Возможный «захват» был поручен миноносцам сопровождения.

Но что в данной ситуации означал захват судна, втрое большего этих миноносцев?

Принуждение следовать за собою, как несколькими часами позже было проделано в отношении русского парохода «Ида», шедшего с грузом угля.

Но на минзаге бушевал пожар, и команда военного судна, только что ведшего артиллерийскую перестрелку, вовсе не обязательно подчинилась бы приказу врага.

Высадить свою «трофейную команду», потушить пожар и взять курс на Константинополь? Но экипажи военных кораблей вооружены, никаких сигналов о сдаче в плен нет, а что такое две-три сотни вооруженных и полных решимости русских моряков, наверняка догадывались и немецкие командиры миноносцев, и сравнительно небольшие турецкие экипажи.

Тем временем на «Пруте» начали спускать на воду шлюпки, а сам минзаг стал постепенно терять ход и погружаться в воду.

Медленно погружаться, слишком медленно, так что на «Ташосе» и «Самсуне» могла появиться надежда, что экипаж покинет «Прут», пожар утихнет, а судно продержится на плаву еще какое-то время. Например, достаточное для того, чтобы снять с минзага некоторое количество мин ценного во всех отношениях «приза».

Шлюпки отошли, на мостике золотились ризы и возвышался крест иерея, а «Прут» оставался на плаву.

Миноносцы двинулись к добыче, но прозвучал взрыв, и минзаг в считаные минуты скрылся под водой. Старший минный офицер лейтенант А.В. Рогунский подорвал в трюме заряд и сам погиб вместе с минным заградителем.

Источники повторяют фразу: «Подорвал днище».

Возможно, что и так, судя по результату, и возможно, что использовал для этого одну из оставшихся мин, поскольку заряд требовался немалый.

Но возможно, что рассчитывал на детонацию всего оставшегося минного запаса, а такой силы взрыв вполне мог потопить одного или обоих «турок».

Не сложилось, но героизма лейтенанта и значимости его жертвы это не умаляет.

Глава 9

С небес на воду и обратно

Пропавшие без вести

Плоское днище «летающей лодки» оставило борозду на серебристо-зеленой, как давно нечищеный мельхиор, поверхности моря. Невысокая волна тут же сгладила этот случайный след, но еще несколько секунд за покосившимися крыльями биплана ее путала круговая рябь от пропеллера над головами пилотов.

Но вот и он затих. Стрелка датчика, вздрогнув в последний раз, упала на ноль. Топливо кончилось. Кирилл посадил аэроплан на воду, должно быть, за мгновение до того, как мотор закашлялся бы, задыхаясь.

– Как думаешь, Лука, где мы? – не до конца обернувшись, спросил лейтенант.

– Верст с полста на полудень… – неуверенно отозвался тот.

– Верст… – проворчал Кирилл, подняв на кожаный лоб авиаторские очки, и только теперь стал виден не слишком старый еще, бледный шрам, вздернувший правую бровь. – Ты морской авиатор или извозчик?

– А шо? – недовольно проворчал подпрапорщик Лука Тютюнник, стягивая шлем со стриженой головы.

– Шо-шо… Не верст пополудни, а кабельтов на зюйд-вест.

– Та холера, – отмахнулся наблюдатель. – Кому радости с того, что мы видели, как германец ушел на тот ваш зюйд-вест? И сообщить-то некому.

Наблюдатель принялся ворочаться на тесном сиденье, оглядываясь по сторонам, будто и впрямь надеялся высмотреть, кому передать ценные сведения. Впрочем, ценные только в случае, если бы вдогонку «Гебену» отрядили эскадру. А так… Не то что дыма из труб – дальних берегов не было в окружности горизонта. Никакой коричневой кромки, которую долго еще, оглядываясь, видел Лука все время, пока неслышно пенял командиру на мальчишество:

«Ведь видел же, байстрюк, что бак продырявлен! Куда несся, спрашивается, когда даже бомбы полупудовой нет под рукой? Что, думал застрелить немецкого капитана на мостике из нагана?.. – Лука вздохнул. – Да разве с Ивановым сладишь?»

Нет, не зря, снимая тормозные колодки на стапелях, механик сказал: «Вы уж, ваше благородие, утопили б уже аппарат, что ли? Чем так издеваться…» Теперь, сдается, сбылась мечта механика. Пропала машина.

«Загнал, куда Макар телят не гонял…» – снова вздохнул подпрапорщик.

Только море вокруг, испещренное крупной зыбью, зеленоватое вблизи и свинцово-серое на горизонте, безбрежное и порожнее, как…

Лубочный казак Тютюнник – румяный, ладно сбитый, но с фольклорным брюшком – подскочил так, что «летающая лодка» плеснула по волне поплавком на конце крыла.

– Ваше благородие! Там!.. Чего делать будем? – выпалил он одним духом.

«Ваше благородие» уже и сам недобро щурил глаз под порванной бровью.

Косые паруса марсельной шхуны казались вскинутым рыжевато-белым крылом буревестника, готовящегося сняться с поверхности моря.

– Турки, что ли? – неизвестно зачем переспросил Лука, хотя и так виден был флаг на гафеле – вылинявшее красное полотнище с полумесяцем.

И это смущало лейтенанта Иванова больше, чем если бы они увидели откровенно боевой корабль вражеского флота. Тогда можно было бы надеяться на правила хорошего тона, не чуждые даже басурманам. Торговой шхуне турок у крымских берегов делать по нынешним временам нечего. Да и рыбаки сроду национальными флагами не кичились. Значит, некие разбойники морские, хорошо если просто контрабандисты…

Не ответив, Кирилл постучал пальцем по стеклышку топливного датчика. Черт его знает, поплавки в баке частенько западали от тряски – а вдруг?

Лейтенант, повернув ключ стартера и услышав характерный скрежет, бросил через плечо:

– Есть контакт!

Чертыхаясь вполголоса, подпрапорщик грузно выбрался на нижнее крыло биплана, держась за косую стойку, потянулся к пропеллеру.

Лопасть винта поддалась нехотя, раз сделала тугой оборот, другой.

Губастая физиономия Луки раскраснелась.

На третий раз он едва успел отдернуть руку…

Такого турецким контрабандистам видывать не доводилось.

С нарастающим механическим стрекотом на них, плеская по воде двухъярусными крыльями и взрывая задранным носом пенный бурун, неслась страшная птица…

Орущая, как можно было разобрать сквозь лопотанье мотора, гяурскими ругательствами.

– Из-за о-острова на стрежень! – голосил во всю ивановскую лейтенант Иванов. – На-а простор речной волны!

Пуля, зарывшись в бурую чалму остолбеневшего турка, задымилась в ней, как забытый окурок.

Тот растерянно потянул ее со стриженой макушки и, только обнаружив в ткани черную горелую розу, опомнился – отбросил чалму, словно змею, свернувшуюся в кольца, и сам упал на палубу.

– Куда, ять?! – крикнул лейтенант, откинув и вытряхивая барабан револьвера. – Стоять!

Хотя на самом деле Кирилл на этом и не настаивал. Даже облегченно перевел дух, когда увидел, как на боканцах по открывшемуся правому борту дрогнула и провалилась кормой на воду шлюпка.

– Баба с возу! – еще более обрадовался за его спиной подпрапорщик Тютюнник и… – Зачем?! – вскрикнул он, увидев, как лейтенант нащупывает рукой замок на борту редана. В кабине пилота было слишком тесно, так что укороченный кавалерийский карабин крепился снаружи, на борту фюзеляжа, под рукой. – Нехай себе тикают! – с досадой хлопнул по плечу командира Лука.

– Да я поторопить только…

Пара звонких шлепков в дощатую рубку над феской капитана и впрямь прибавили прыти его команде. Последний из матросов, выдравшись из рукавов кафтана, кинулся прямо в воду…

На палубу шхуны, заставленную фанерными ящиками, лейтенант Иванов поднялся, перебравшись через канатные леера с крыла биплана. Этаким Наполеоном. Порыскав по сторонам коротким стволом карабина, отставил его в сторону, прислонив к балясинам открытого мостика. Покосился на ящики – черные трафареты игривым шрифтом: Paris – латиницей, ни много ни мало.

– Ты знаешь морское право? – спросил он подоспевшего Тютюнника.

– Нет… – отдышавшись, замотал тот клапанами кожаного шлема.

– Я тоже, – полез Кирилл за пазуху однобортной куртки. – Но, кажется, брошенное экипажем судно, не востребованное судовладельцем или зафрахтовавшей его компанией, принадлежит… В общем, если я тебе скомандую: «Отдать рифы», ты чего делать будешь?

– Чего? – переспросил подпрапорщик с натужной гримасой.

– Понятно… Думать будешь, – хмыкнул Кирилл. – Что, вообще не водоплавающий? – спросил он.

– Да нет, – повторил Тютюнник. – Только на гичке по Днепру, – полез он в карман галифе за спичками.

– Ну, значит, будешь грести, – проворчал Кирилл в горсть ладони с бесцветным огоньком. – Раз ничего другого не умеешь. А вот меня дядя бегущему такелажу учил… Только не спрашивай, что оно такое, – предупредительно поднял он палец перед носом Луки.

Севастополь. Дача статского советника Иванова

– Все равно не скажу. Секретная операция, – ответил Кирилл сразу на все вопросы и сразу всех приятелей из числа молодых офицеров флота.

– Да о твоей секретной операции скоро анекдоты станут рассказывать, – похлопал авиатора по плечу пришедший с ним командир авиационной станции старший лейтенант Стахов. – Сущий корсар! Привел в Севастополь турецкую контрабандистскую шхуну и свой аэроплан на буксире, – презентовал он подвиг своего подчиненного, подкручивая усы, как если бы речь шла о его собственном достижении. – Переполошил, знаете ли, всех наблюдателей: не знали, как и определить диковинное плавсредство.

– Ага, оттого чуть было и не приложили с береговой батареи, – заметил Кирилл, озабоченно выглядывая кого-то поверх голов и фуражек в белых чехлах.

– Время такое, – подхватил его под локоть артиллерийский поручик из крепости Сакк. – И потом, флаг неприятельский, ваше благородие, все-таки снять следовало бы. А то черт знает. Ну зачем бы это турки волокли к нам наш же аэроплан?

– Выкупить, например… – рассудительно предположил флотский интендант – с виду чахоточный приказчик, случайно обряженный в белый мундир гарнизонной службы. – Турки и свои-то посудины продавали, пока у нас по Парижскому договору права на флот не было.

– Знал бы, обрядился бы басурманином, – фыркнул лейтенант Иванов, продолжая высматривать кого-то в плюшевых драпировках, среди резных столбиков. – С золотого руна, как говорится, хоть шерсти клок… А что, Филипп Пантелеймоныч, отвалили б вы мне золота по весу гидроплана? – повернулся он наконец к интенданту, бросив поиски.

– Боюсь, что картечи, – кашлянув в кулак, просипел интендант.

– А… – махнул рукой Кирилл. – У вас всегда не то выдают, что просишь.

– А что ты хотел? Чего тебе не дает противный господин интендант! – фужерным звоном раздалось за спиной лейтенанта.

Он обернулся.

Обернулись и другие.

А поручик Сакк, как выяснилось, затем только и явившийся, даже расплескал вермут на полу кителя.

Варвара, как это было перенято теперь от девиц знатных фамилий, была в простом гранатовом платье, подстреленном как у старшей гимназистки, по щиколотки. Хоть и с воротничком модного парижского кружева ручной работы, но все равно…

Броская эта простота моментально свела на нет весь многочасовой труд дочери губернского секретаря, Нины Нелидовой.

– Простите за «противного», Филипп Пантелеймонович, – мимоходом погладила Варвара локоть белого кителя интенданта, отчего нездоровый румянец на впалых щеках его вспыхнул жизнерадостной гипертонией.

Интендант замычал что-то невразумительное, подбирая слова, но девушка уже забыла о его существовании.

– Братец, как же ты нас напугал с дядюшкой, – уткнулась она открытым лбом в нагрудный карман нестроевого мундира на английский манер. – Не знали, что и думать.

– Не ври, глупая девчонка. Не слушай ее, Кирилл, – оказался подле и сам Алексей Иванович с рюмкой и стеклянной флягой точно доктор с микстурой. – Я всегда знал, что думать. Я думал, что ты, как истинный Иванов, живым и здоровым, а главное – с честью вернешься из любой передряги. Ты ведь жив и здоров?.. – уточнил он на всякий случай, наливая в зеленоватую рюмку.

Лейтенант Иванов кивнул, молодцевато прищелкнув каблуками:

– И с честью все «слава богу», ваше высокородие.

– Не сомневался, но вот тебе все-таки от нервов. На травках.

Кирилл двумя пальцами принял «лекарство».

– Сейчас же все расскажешь, – взял его под руку статский советник. Однако лейтенант ненастойчиво, но освободился, снова оглядываясь, будто у него тут еще оставалось дело.

Варвара понимающе хмыкнула.

– А где Кира? – не глядя на нее, нетерпеливо спросил Кирилл.

– Ну-у… – благодушно протянул Алексей Иванович. – Ты б еще спросил, где нынче буря, как там у Горького: «Пусть сильнее грянет…»

– Да прямо тут и сейчас, – буркнула под нос себе Варя, косясь куда-то за спину поручика Сакка.

– Кирка!

– Кирка!.. – сдержанный, глуховатый девический вскрик и тенор лейтенанта почти слились.

Обещанная буря бесцеремонно растолкала плечи в погонах и эполетах, в отложных воротниках с атласной вышивкой и кисейных шарфах. Расплескалось вино из фужеров на черепаховый столик, и злобно поморщилась дочь коллежского асессора, охнув и просев на отдавленную ногу…

Впрочем, за полшага до цели «буря» вдруг стихла так же внезапно, как и возникла. Узкая ладонь отпрянула от накладного кармана с серебристым орлом, стиснувшим в лапах пропеллер и шпагу, пальцы сжались в нерешительный кулачок. В следующее мгновение рука Киры утонула в ладонях сводного брата…

Непривычные для фамильной галереи Ивановых темно-карие глаза встретились с серыми, отливающими на солнце голубизной.

Варвара неодобрительно покачала головой, но это вполне можно было отнести и на счет внешнего вида сестры.

М-да, не зря Кира провела так много времени на чердаке дома в окружении баулов, сундуков и шляпных картонок бабушки Федоры и тетушки Фредерики – жены Алексея Ивановича. Ни той, ни другой девушка в глаза не видела – бабушки не застала, а тетушка обреталась где-то по заграничным курортам и проявляла себя разве что пасхальными открытками, подписанными до смешного безграмотно. Однако образами своих предшественниц Кира прониклась, как умела, поэтически страстно. Вот только явно спутала «Дамский мир» и «Женский»[16].

От наряда Киры здорово отдавало анахронизмом. Затянутая в черную венгерку ее хрупкая фигурка еще терпимо смотрелась бы в галифе для занятий спортом – эмансипация на дворе, как-никак. Но сразу из-под черной полы белым бутоном распускалась пышная юбка для верховой езды, в сборках и складках, как театральная кулиса. Точно что брюлловская «Всадница».

«Нашла бы “клетку для кур”, – как вслед за “Панчем” называла Варя кринолин. – И ту нацепила бы…» – ревниво подумала она.

Да еще и черная треуголка от охотничьего костюма, отороченная белым мехом?

«Абракадабра какая-то».

Но мех бросал такую выгодную тень на смуглое личико Киры, что никакой вуали уже и не надо было. Чайнокарие глаза в мохнатой тени казались еще больше, несмотря на нерусский разрез, чуть подтянутый к вискам, как у китаянки…

Впрочем, это были уже мысли дочери губернского секретаря, окончательно почувствовавшей себя купчихой.

«Одна воспитанницей пансиона вырядилась, другая сумасшедшей старухой…»

Выдержанный «неогрек» Нелидовой прозвучал холостым выстрелом, и теперь ей оставалось только злобно теребить платок, наблюдая, как нежно Кирилл перебирает тонкие пальцы Киры в своих. И утешаться тем, что любовь эта братская, родом из детства. Сколько их видела Нина Нелидова на соседской даче – Кирилл и Кира всегда были вместе, несмотря на существенную разницу в возрасте. Вернее, это Кира участвовала во всех затеях и безобразиях старшего брата и его друзей. Их даже звали с террасы к обеду, не утруждаясь повтором: «Кирка!» – и шли оба. Вот и сейчас оторваться друг от друга не могут, точно…

Точно подслушав эти ее мысли, лейтенант прочистил горло и выпустил наконец узкую ладошку сестры. Даже чуть пододвинул в сторону, заглядывая за ее спину:

– А что, Васька-то где? Я его и не видел еще, как приехал…

Глава 10

Дети в подземелье

«Шпионишь изволите?»

– Васька?

– Что?

– Что-что… Теперь, что?! Как? – яростно зашипел Мишка и толкнул его в бок так, что Васька чуть не дал сдачи.

– Как-как… – брыкнулся он. – Как надо.

Хотя как именно надо – он теперь и сам понимал не особо.

Не задалось с утра.

На рассвете, едва просветлели самые темные закоулки от гостиницы «Северной» до «Бель-Вю», они были уже на каменистом берегу у Биологической станции. Не отвлекаясь на зрелища развалин, охраняемых квартальными, на сплетни в толпах самых деятельных бездельников, добежали до дощатой пристани станции. И убедились, что время для их «диверсии» выбрано правильно.

До девяти утра, когда к кофейне Селима, зевая до треска за ушами, станут подтягиваться конторские «унтера», было еще целых два часа.

Сторож Хамид, кутаясь в облезлый тулуп, корчился на резной террасе, суча ногами у потухшей медной жаровни, откуда ему вообще-то следовало уже набирать углей для самовара, но Хамид храпел самым безответственным образом, невесть как удерживаясь на низком табурете.

Переглянувшись, парни без слов принялись расшнуровывать ботинки, стягивать носки и закатывать штанины.

И минут через десять…

– Зря только дубели, – констатировал Вася, почесав мокрой ступней икру другой ноги, взявшуюся «гусиной кожей».

– Хорошо, если только насморком обойдется, – шмыгнув носом, поддакнул в ответ Мишка.

Говорили шепотом, но во мраке подземелья и шепот отдавался эхом, сливавшимся с шелестом волны по каменным стенам. Они стояли в ней по колено, точно в проруби. Ежась и, как цапли, поджимая то одну ногу, то другую, – ноябрьское море о тазике с кипятком и горчичным раствором напоминало только как о следствии.

Позади голубоватой дымкой обозначались врата в подземный ход, выложенные камнем, но без, собственно, ворот. Зато перед ними преград было хоть отбавляй: рыжая от ржавчины, но местами захватанная до лоска железная решетка уходила в пазы потолка вверху, внизу опускалась под воду; за ней темнели массивные дубовые доски ворот самой крепостной выразительности…

– М-да… – смелея, протянул Мишка. – Вообще-то надо было ожидать. Не могли же они, в самом деле, оставить потерну открытой – заходи, кто хочет, бери, что надо.

– Тихо! – шикнул на него Василий.

Мишка и сам умолк, и даже попятился.

Из-за проморенных дубовых досок сначала невнятно и глухо, потом все отчетливее стали раздаваться голоса: «Что ты там копошишься?» – «Э-э, хозяин, поспешишь – людям смешно сделаешь…» – с восточной рассудительностью. – «Куда на ногу, язви тя в душу!» Не сговариваясь, юноши заторопились наружу, не побежав только потому, что с первых их скачков по воде плеск раздался для гулкого подземелья оглушительный…

Узкий нос лодки показался из-под дощатого настила причала, точно осторожный сарган из-под прибрежного камня на мелководье – разведать, нет ли поблизости хищника.

Парней, спрятавшихся наверху, в рыжей стене дрока, Хамид – прислуга кофейни – конечно же не заметил. Торопливо вытолкав все того же «Мула» подальше от потаенного хода, он вскочил на его корму, чертыхаясь по-русски и кутая посиневшие ноги в полы драного халата.

В этот раз, глядя сверху, самозваные сыщики выяснили только, что груз, которым был навьючен «Мул», по большей части – фанерные ящики. Джутовая мешковина, закрывавшая их с боков, не сходилась наверху, и в трещине желтели крышки с подозрительными надписями готическим шрифтом:

– «Кайзер»… – уловил только взглядом Василий, но и этого хватило, чтоб он едва не подскочил. – Ты понял?! Немецкое!

– Да, понял я, – с досадой проворчал Михаил, потянув приятеля за полу шинели. – Не понял только, что – немецкое? Как теперь узнаешь?

– У тебя деньги есть? – после секундного раздумья ответил гардемарин странным вопросом на вопрос вполне практический.

– Что это вы, господа, не иначе как шпионить изволите? – иронически прищурился лодочник, отчего и без того узкие глаза его вовсе потерялись в складках дряблых век.

– Ничего не шпионить, – дернулся Васька, оторвавшись от наблюдения.

– У нас поручение по товару, передать не успели. Мы курьеры, вот, – сбивчиво попытался отовраться Михаил.

– Что, и господин кадет в курьерах?

– Я не кадет, что, якорей не видно, что ли? – возмутился гардемарин.

– Это я курьер, – ткнул его коленом в колено Мишка.

Васька, угрюмо засопев, отворотился на банке, но так, чтобы не потерять все-таки из виду черный силуэт «Мула».

– А мне что, мне ничего, – хмыкнул лодочник и добавил нарочито безразлично: – А этот ишак, если угодно, к причалу купца Арнаутова идет. Он туда частенько ходит.

Переглянувшись, парни оставили проницательное замечание старого лодочника без комментариев. Да тот и не лез больше с расспросами, хоть и понятно было, исходя из его многозначительных хмыканья и кряхтенья, что невтерпеж было старику знать, отчего это «молодым господам» так приспичило догонять обычный весельный шестерик, которых в бухте полным-полно толкалось между базаром и складами.

То, что преследовали юнкера именно «Мула», сомнений не вызывало – уж больно часто они поглядывали в его сторону, – хоть никто из них и не указывал цели погони, когда, понукая и поспешая, юноши бросились в лодку, отвязав ее прежде, чем лодочник стал торговаться.

На грузовую пристань они также выскочили, едва успев отсчитать медяки.

Морская хроника

Минный крейсер «Берк», выходя совместно с крейсерами «Бреслау» и «Гамидие» из Босфора в Черное море, подорвался на русском минном заграждении.

Оставшись на плаву, корабль до конца войны не вернулся в строй…

Севастополь

«Дело темное», – все более крепла уверенность гардемарина, когда они с Мишкой снова, с видом самым озабоченным, дескать: «Черт побери, здесь только что был вчерашний день, куда подевался?» – проходили мимо склада, здорово напомнившего Васе лабаз в окрестностях Гостиного двора в Питере.

Ветхий, из бурого трухлявого бруса на каменном высоком фундаменте, с черной жестяной вывеской, на которой только можно разобрать: «…фактура», – прочее съедено ржавчиной, – он был все же необыкновенен. Уже тем, что покосившиеся в петлях ворота охранял часовой, хоть и под стать лабазу, – ветхий, чисто «инвалидная рота», но в черной шинельке, засаленной до железного лоска, и в сером башлыке, из которого выглядывала вялая морковь носа, только что вынутого из ендовы. И все же – при оружии, если таковым величать старинную винтовку Бердана, на которую «инвалид» опирался величественно, как теремной страж на алебарду.

– Из резерва флотского экипажа, – шепотом предположил Мишка.

Сведя седые кустистые брови, часовой наблюдал, как Хамид исполнял какую-то странную, сизифовой целесообразности работу. С гужевой безучастностью таскал туда и обратно, в склад – из склада, большие фанерные ящики, исписанные латынью черных трафаретов. Разве что туда – по два зараз, обратно – по одному и натужно.

Вполне очевидно, грузил в них что-то и возвращал на борт «Мула» полными. Хотя потом он проделывал то же самое в другую сторону с тем же вдохновением, отчего и напоминал Сизифа.

Что именно было в ящиках – понять было трудно, потому как из знания кадетами немецкого языка – морского и коммерческого – понятно было только, что, что бы там ни было, произведено оно было под патронатом германского императора: Unter dem Patronat des deutschen Kaisers. Соответственный орел с опавшими крыльями впивался когтями в герб незнакомой торговой марки.

А вот что именно он благословлял сенью своих крыл?

– Как бы… – успел только в последний раз начать не то причитания, не то мольбы к неведомым богам контрразведки юный гардемарин, как молитвы его были услышаны или причитания окончательно надоели.

Хамид, всякий раз опасно кренившийся из стороны в сторону на дощатом помосте, перекрывавшем стертые плиты крыльца, вдруг не удержал ящик, отличный от прочих обрывком рекламной афиши на крышке. Крышка отлетела в сторону, мелькнув белозубым судорожным оскалом то ли Дракулы, то ли самого Вильгельма Прусского, изнуренного «машиной для прямодержания головы», которую носил в юности[17].

Содержимое ящика загрохотало по доскам помоста. Фунтовые с виду жестянки раскатились по вытоптанной площадке. Одна из них, звонко стукнув о каменную ступень, стрельнула вбок круглой крышкой. Вздыбились клубы голубоватой ненатуральной пыли.

Не сговариваясь и рискуя не только возрастной репутацией, но и честью мундира – равно флотского и цивильного, – мальчишки бросились к банке, проскакавшей запеченным до медного отлива подсвинком чуть ли не им под ноги.

Шлейф голубоватого дыма унесся вслед за ними за угол прежде, чем…

– Куды?! – удивленно вскрикнул часовой.

«Честь мундира, – как-то запоздало подумалось Василию, – была не единственным и, чего доброго, не самым слабым местом». По крайней мере…

– Ща пальну в… – помянул то самое место «инвалидная рота», вскидывая берданку. Послышался даже керамический стук затвора.

Именно что стук – перевел гардемарин отнявшийся было дух.

Знакомый учебный звук, без характерного хруста боевого взвода. Знать, нет патрона в патроннике.

Воспрянув духом, Васька даже попятился обратно за угол лабаза, куда они скрылись раньше, чем осела странная пыль, вздыбленная полами их шинелей, и, нарочито сведя брови, погрозил «инвалидной роте» кулаком.

Седые брови в ответ подскочили под обрез бескозырки:

– Ах ты ж…

Прибежавшего на переполох моряка с черным галстуком, выбившимся на широкую грудь бушлата таким себе слюнявчиком, со шкиперской бородкой и унтерской фуражкой, съехавшей на мясистый нос, рыхловатого, но подвижного, как пампушка в кипящем масле, Васька заметил мельком.

…На снисходительное ворчание часового, больше занятого заклинившим затвором берданки:

– Та ничего ж они не взяли, господин боцман. Нема чего беспокоиться. Порожняя жестянка, тьфу. Вон, олух царя Магомета выронил, – и на подтверждающее мычание самого «олуха», вдруг забывшего русский, боцман только раздраженно отмахнулся:

– Куда они побежали, чертов старьевщик!

В старательном, несмотря на спешку, «старьевщчик» и подскакивающих гласных послышался по меньшей мере балтийский акцент.

– Кто они вообще?

«Вообщче».

– Та какие-то благородия сопливые…

Морская хроника

6 ноября. Линейный корабль «Ростислав» и крейсер «Кагул» в сопровождении 6 миноносцев, имея задание уничтожить сооружения для погрузки угля, обстреляли Зунгулдак, выпустив 26 254-мм и 226 152-мм снарядов.

Стрелявшие корабли прикрывал с моря весь флот, державшийся в виду Зунгулдака.

Во время обстрела крейсер «Кагул» потопил один турецкий пароход, второй был уничтожен миноносцами.

На пути в Севастополь у анатолийского побережья флотом были потоплены 3 военных транспорта («Мидхат-паша», «Безми-Ален» и «Бахри-Ахмет»), шедшие в Трапезонд с различными грузами для турецкой армии на Кавказе. С транспортов было подобрано 224 человека.

На обратном пути флот выдержал сильный норд-остовый шторм.

7 ноября. Обстрел Поти и портовых окладов крейсером «Бреслау», выпустившим 81 снаряд. На огонь неприятельского крейсера отвечала полевая артиллерия.

10 ноября. Линейный крейсер «Гебен», крейсируя к западу от линии Крым – Босфор, перерезал телеграфный кабель Варна – Севастополь…

Севастополь. Дача статского советника Иванова

– Ваши благородия? Ну, что ж вы не как благородия, а как босяки какие-то, честное слово, – охнул матрос Карпенко, попятившись от резной садовой калитки, едва заметной в вечнозеленой кожистой листве лавровишни.

Вид у гардемарина и впрямь был далеко не парадный. Мало сказать помятый – фуражка на одном ухе, шинель нараспашку, – так еще и дивная какая-то синева покрывала лицо размазанным отпечатком ладони, точно боевая раскраска неизобретательного аборигена. Голубая пыль припорошила черное сукно и черные же погоны, с мокрых пол шинели она вовсе капала невиданными бирюзовыми чернилами.

«Тезка» Василия в шинели коммерческого училища выглядел не краше и, видимо, сознавая это, по гимназист-ской привычке даже перевернул гербовую пряжку ремня с вензелем «ОКУ» – чтоб городовой не знал, куда жаловаться на безобразие.

– Що це ви таке фарбували? – озадаченно поскреб Осип бороду с клочьями седины. – Мабуть, на гауптвахте нынче очки в гальюне сиш? – повернулся он к претенденту на законное место на гауптвахте севастопольского экипажа.

– Не очки, а «чаши Генуя», – недовольно, но заметно смущаясь, буркнул Васька.

– Ну, цэ вы дяде растолкуете, что там за посуда, – покладисто согласился матрос. – И гостям заодно, господам морским офицерам.

– Ах ты, черт… – досадливо поморщился гардемарин.

О дядином приеме по поводу приезда он как-то и забыл вовсе в суматохе.

А стоило бы. Так уж повелось, что всякий раз статский советник делал из «любимого племянника» – звание, переходившее от старшего из сыновей И.И. Иванова к младшему, – «гвоздь программы». Который поначалу, раскаленный смущением докрасна, вгонялся в стул на виду публики в матроске и с деревянным кортиком. Теперь же это был чуть ли не смотр с непременным докладом по форме: «Его Императорского Величества военного флота гардемарин»…

«По форме и в форме», – удрученно осмотрел самое себя Василий.

– Мы, Осип, наверное, сначала к тебе в оранжерею пойдем, – пришел он к выводу. – В «машинное отделение». Умоемся хотя бы.

– И щеточкой не мешало бы, – мазнул Осип пальцем странную синеватую пыль на погоне гардемарина. – Що це таке?

– Если б я знал… – покосился на свой погон Васька. – Там никого нет? – кивнул он в гущу сада, по-осеннему рыжую. – А то нам бы напрямки, через беседку.

– Да вроде нет, – посторонился старый матрос.

Карпенко ошибался.

Вася едва не сунулся в прореху между балясинами беседки, возвышавшейся этаким островком над медно-красным прибоем дикого винограда, когда…

– Должен предупредить, сударыня, ожидать от меня можно многого и даже самого неожиданного. Экстравагантность, видите ли, даже не амплуа, которым я в совершенстве владею, а только следствие их многочисленности, – значительно посмотрел на Варвару худощавый обер-офицер в наброшенной на плечи черной шинели инженерного корпуса, не так давно упраздненного, чтобы это отразилось на форме. Посмотрел сквозь янтарную толщу жидкости в граненой аптекарской склянке: – Я, как должно истинному художнику, многолик аки Янус.

Лицо его, не по возрасту набрякшее и желтоватобледное, как оплывший стеарин, и впрямь раздвоилось на гранях толстого стекла.

«И это и впрямь был художник…» – отчаянно загримасничал Васька товарищу, тыча большим пальцем через плечо.

Тот самый, которого они видели на террасе «Кылыча», убедился Мишка, глянув туда же. Тот, который, по его глубокому убеждению, снимал накануне перспективный план Артбухты под руководством турецкого шпиона Селима.

– Два… – тем временем с натянутой, холодной улыбкой ответила Варя.

– Простите? – выглянул из-за аптекарской чекушки «художник».

– У Януса всего две физиономии, насколько я помню, – пояснила Варвара. – Вашу первую я вижу и, честно говоря, не интригует. Этаких под всяким кабаком полно. А другая?

– О, другая… – конспиративно понизил голос поручик, но с его визгливым тенором это удалось не слишком. – Другая есть медальонный профиль спасителя Черноморского флота, который со временем может украсить переплеты книг по истории этой войны. Если угодно, Леонардо да Винчи, также прославившегося многими изобретениями в военной области.

Историческая справка

К началу Первой мировой войны 1914–1918 гг. на всех флотах мира установилась окраска боевых кораблей в серые тона. Такая окраска преследовала цель уменьшить видимость кораблей при ведении артиллерийского боя.

Следующим крупным шагом в морской маскировке было введение камуфляжа кораблей. Причиной его появления явилось применение подводных лодок, способных незаметно подойти на близкое расстояние к кораблю для нанесения торпедного удара. Следовательно, надо было искать способы затруднить противнику ведение торпедных атак. Идея камуфляжа заключалась уже не в уменьшении видимости кораблей, что не дало бы результатов на малых дистанциях боевых столкновений, а в искажении вида корабля и элементов его движения (курсового угла, скорости, дистанции до него), знание которых необходимо для расчета торпедной атаки.

Севастопольский художник Шпажинский предложил русскому морскому ведомству особую раскраску кораблей, которую он назвал «иллюзорной». По идее Шпажинского, такая окраска должна была затруднить оценку дистанции корабля. Тогда же по его методу были окрашены старый броненосец Черноморского флота «Синоп» и несколько позднее – на Балтийском флоте – крейсера «Кондор» и «Беркут».

Поручик то ли в шутку, то ли всерьез ухватился за борт шинели двумя пальцами, подтянув на эпикурейское брюшко этакий суконный доломан с двумя рядами серебряных пуговиц, и приосанился, будто позируя. Гусар-поэт 12-го года. Только, пожалуй, в 15-м, после долгого европейского запоя.

– Что ж вы такого изобрели, господин инженер-живописец? – спросила Варвара не слишком заинтересованно.

– Вот это самое! – мгновенно ожил «героический бюст». – Я придумал такого рода окраску для наших военных кораблей, которая сделает их практически невидимыми для неприятеля. Будут являться, как призраки возмездия из небытия, как дирижабли из тумана предощущений смерти, и нести ее врагу вдруг и ниоткуда, как…

– Кролик из цилиндра, – высунула наконец Варя вздернутый носик из пухового шарфа, в первый раз проявив нечто вроде любопытства. – Что это за факирские штучки?

– Скорее футуристические! – протестующе замотал головой поручик. – Навеянные эстетикой будущего, скрежетом машин, клаксонами авто и шипением пара. Впрочем, я назвал этот метод окраски так, чтобы он был доступен восприятию наших патриархов.

– И как же это? – рассеянно спросила девушка, приуныв после первых же эпитетов инженера. – Больно похоже на павлиний хвост, под которым найдется все та же…

– Я назвал свой метод «Иллюзорным». Взращенные на мистицизме Шопенгауэра наши реликты…

– Что? – перебила его Варвара со вздохом.

– Что, что? – не понял сбившийся с мысли поручик.

– Ну, что должны увидеть в вашей покраске наши реликты, будучи взращенными на Шопенгауэре? – Варя снова спрятала улыбку в шарфе, которым ее дорожная шляпка была привязана к головке.

– Да ни черта они не увидят! – раздраженно пробормотал инженер, сообразив, что захватить воображение девушки ему никак не удается. – Там такой сложный ритмический узор геометрических фигур, что получившийся растровый эффект не позволит определить противнику ни точных габаритов, ни курсового угла корабля, ни его скорости, дистанции до… В общем, ничего из того, что необходимо для расчета артиллерийского обстрела или торпедной атаки, – под конец поручик уже очевидно махнул рукой и, отвернувшись, без стеснения глотнул прямо из горлышка чекушки.

– Как захватывающе… – милостиво прокомментировала Варвара.

С поручиком Лиманским она говорила чуть ли не сквозь зубы, так, что вообще непонятно было, как она с ним оказалась в столь «романтическом уединении».

О том, что это именно господин корабельный инженер Жорж Лиманский, кадеты узнали мгновение спустя, когда…

– Не бывать вам, поручик, ни адмиралом, ни героем Отечества, – послышалось из-за спины корабельного инженера и, глядя на него снизу-вверх, выступил штабс-капитан.

В летнем белом кителе, но черных брюках, заправленных в сапоги антрацитового блеска, и сам «блестящий офицер», холеный, накрахмаленный, отутюженный, вот только ростом не вышел (Варваре вровень только с заломленной тульей фуражки).

– Видит Бог, господин Лиманский, если вы и войдете в учебники морского корпуса, то только как несчастный случай легкомыслия и поучительный пример, что за это бывает.

– И что же?.. – поручик как будто даже вытянулся на носках, чтобы превознестись над штабс-капитаном.

Однако снисходительный сарказм того спустил поручика на землю.

– За разглашение военной тайны, – с наигранной суровостью начал он, словно бы читая с листа приговор. – В военное опять-таки время. Ой, да, короче, – вздернут вас на первой же рее, невзирая на авторство этой самой тайны…

Штабс-капитан утешительно похлопал Лиманского по руке, отчего тот расплескал из склянки на обшлаг с красным «инженерным» кантом.

– Не видать вам, Жорж, не то что своего золотого медальона на переплете, – явно дразнясь, офицер вздернул подбородок и повернул голову в профиль, – но и славы непризнанного Леонардо. Тоже никак. Зароют как каторжанина под нумером. Язык твой – враг твой. Я не фамильярничаю, это древние.

Историческая справка (продолжение)

Окраска имела характер правильных чередующихся пятен (наподобие шахматной доски), чередующихся прямых полос или треугольников и т. д. В таком виде она не решала поставленной задачи, так как правильность чередования пятен не затрудняла наблюдения, а поэтому принята не была. В 1916 г. к методу Шпажинского возвращались несколько раз, но эта работа проходила совершенно бессистемно и реальных результатов не дала. Камуфляж применения в русском флоте не получил.

В 1917 г. в Англии под влиянием развернутой немцами неограниченной подводной войны были начаты работы по камуфляжу кораблей. Новые предложения были довольно примитивны. Например, на корабле накрашивались линии, имитирующие морские волны. Вполне понятно, что такая раскраска могла дать какой-либо эффект на фоне волнующегося моря и отнюдь не способствовала маскировке корабля на фоне моря спокойного. Во второй половине 1917 г. нашли широкое применение предложения лейтенанта морского резерва художника Нормана Вилькинсона, который поставил целью своих окрасок искажение курсового угла. Резкие контрасты и сильно искажающие пятна этих окрасок были хорошо видны на далеком расстоянии, но крайне затрудняли определение курса корабля, и вскоре камуфляж по системе Вилькинсона был распространен на весь торговый флот, а затем и на английские боевые корабли. Но это влияние было весьма кратковременным, потому что сочетания красок по этому способу не уменьшали видимость корабля. На нашем флоте от них отказались и нашли свои собственные и правильные маскировочные решения, основанные на применении защитных тонов, которые вблизи искажали силуэт корабля, а на большом расстоянии уменьшали его видимость.

К этому же времени камуфляж кораблей был принят на флотах Франции, Италии и Японии и, таким образом, получил окончательное признание.

«Золотой профиль» с обложки дрогнул в улыбке закрученными кончиками усов и вновь обратился в добродушную физиономию, на которой, впрочем, двумя рангами выше погон казались глаза – холодные, отстраненные, но проницательные, когда на чем-либо сосредоточатся на мгновение. Как сейчас, например, когда, вдруг обернувшись, штабс-капитан уставился в красные дебри зарослей за балясинами перил… Васька едва успел пригнуться под сцену беседки. И даже присел, когда, выглянув на мгновение, увидел, как офицер вставил в глазницу монокль в тонкой золотой оправке.

– Что вы там увидели, Евгений? – перехватила его взгляд Варвара, с любопытством высунув из боа носик. – Евгений Маркович?

– Ничего, показалось, – пробормотал штабс-капитан, будто задумавшись, но скоро очнулся; вынул монокль и сунул его в прорезной карман. – И ради бога, не напоминайте мне мою немецкую бонну. Она величала меня по батюшке, когда я еще врал, что варенье съела кошка…

– С тех пор вы врете удачнее? – фыркнула Варя смешком.

– С тех пор это стало моей профессией, – картинно вздохнул штабс-капитан. – Вру и узнаю ложь как старую знакомую.

– Вот это уже интригующе, – одобрительно кивнула девушка и указала пальцем совсем уж приунывшему Жоржу. – Учитесь, поручик. Так кто же вы, Евгений отнюдь не Маркович? Я-то думала, простой. Нет, простите… – перебила она саму себя. – Не простой, а самый главный в крепости телеграфист? Но все-таки телеграфист, каких много.

– Телеграфист, – со щелчком каблуков мотнул головой штабс-капитан, разметав по лбу тщательно зачесанные вбок рыжие волосы. – И телеграфист тоже. Но кто более того – не спрашивайте, Варвара Ивановна. Все одно дурачиться стану. Не скажу…

– И кто же этот Евгений Маркович? Кроме того что телеграфист из крепости? – минут пять погодя спрашивал Мишка, сколь тщательно, столь тщетно борясь с белесыми разводами на полах форменной шинели.

Морская хроника

Поход Черноморского флота в составе линейных кораблей «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя» и «Ростислав», крейсеров «Память Меркурия» и «Кагул» и 10 миноносцев, предпринятый ввиду получения сведений о выходе семи турецких транспортов из Константинополя.

Около полудня дозорный крейсер «Память Меркурия», находясь вблизи берега, у Синопа, обнаружил уходивший на запад турецкий легкий крейсер «Гамидие».

«Память Меркурия», а также миноносцы «Гневный», «Дерзкий», «Беспокойный» и «Пронзительный» были посланы в погоню за «Гамидие», а флот повернул за ними, идя полным ходом.

Ведя бой, русский крейсер развил вначале ход на полтора узла больше неприятельского, но повреждение в машине значительно уменьшило его ход, ввиду чего около 16 часов погоня была прекращена.

Во время боя были замечены попадания в «Гамидие» как с «Памяти Меркурия», так и с миноносцев. Один снаряд «Гамидие» попал в миноносец «Дерзкий». Попаданием снаряда на «Дерзком» было выведено из строя орудие и убито и ранено 7 человек.

В этот же день крейсер «Память Меркурия» и миноносцы потопили турецкий пароход «Мария Россета», шедший на восток с грузом нефти под итальянским флагом. С парохода было снято 9 человек, остальные ушли на шлюпке.

«Машинное отделение»

дачи статского советника Иванова

«Машинным отделением» на флотский манер или, если угодно, на царский, как в Массандровском дворце Александра III, называли на даче статского советника кочегарку, откуда тепло поступало в радиаторы дома и «зимнего сада», теплая вода – в краны кухни и ванной, а разухабистое: «Он был моряк, носил одну нашивку!» – по всей округе, когда «старший машинист» Карпенко был в соответственном вдохновении. Когда, приходя в нужную кондицию, страдал воловьим басом: «А он смеется да все шутит надо мной…»

– Не знаю, но говорит этот Евгений Маркович как контрразведчик на пенсии, – прервавшись на секунду, закатил глаза Василий. – Я таких много видел в кабинете дяди, когда малой был… – он вздохнул и снова принялся яростно шерстить суконный погон щеткой, продолжая: – У дяди тогда запросто говорили о европейских делах, о шпионах и куртизанках, но с тех пор как я чего-то соображать стал, дядя начал меня выпроваживать.

– В чем соображать? – хохотнул Михаил. – В куртизанках? И много сообразил?

– Да ты, братец, дурак, как я погляжу, – пожал плечами гардемарин, удостоверяясь в зеркале, что голубоватый налет неведомого порошка исчез без остатка.

– Отчего ж сразу дурак? – ничуть не обидевшись, возразил Мишка. – И вовсе я не дурак. Дурак разве догадался бы, что это за гадость мы тут с тобой сейчас вычищаем? Дурак ведь не догадался бы, какая связь между этой дрянью, господином инженером-художником, секретной покраской кораблей и турецким шпионом Селимом?

– А ты так уж и догадался? – покосился через плечо Василий.

– А то… – снисходительно фыркнул будущий коммерсант. – Что вот это такое, по-твоему? – Михаил растопырил пальцы, в дактилоскопический рисунок которых въелась настырная синева.

– Понятия не имею, – раздраженно буркнул Василий. – Слава богу, что хоть водой смывается.

– Вот именно! – торжествующе воздел синеватый палец Михаил. – Смывается! А почему?

– Да откуда я знаю? Пристал тоже, как… – кисло поморщился гардемарин, словно застигнутый врасплох на уроке химии.

– Водой эта дрянь смывается, потому что водой не растворяется, – дидактически начал если не медалист, то отличник коммерческого училища. – А вот если б ты не водой ее, а олифой разводить вздумал…

– Ты хочешь сказать, – озаренно перебил его Васька, уставившись себе под ноги на белесые лужи на половицах с изумлением первооткрывателя. – Ты хочешь сказать, что это – краска?

– Сухой краситель! – ткнул пальцем, будто штемпелевал истину, Михаил. – Ты что, никогда не видел, как на верфи краску делают? В бочку сначала сухой краситель сыплют, а потом олифу льют: или наше конопляное масло, или заграничные алкидные смолы.

– Краска, значит… – единственный сделал вывод Василий, пропустив мимо ушей подробности химического процесса. – Краска, которую художнику немцы подсунули. Там же надпись была по-немецки… – напомнил он то ли сам себе, то ли товарищу.

Ничего сверх того не надумав, он снова повернулся к зеркалу, но щеткой повел, как в забытьи, рассеянно.

– Зачем? – сам озвучил предмет его задумчивости Михаил. – Вот и я думаю, а что в ней, в этой краске, такого?.. – забормотал он за спиной Васьки… – Как она может свести на нет всю эту «иллюзорную» маскировку Лиманского? Как краска может сделать видимым то, что ею же хотят сделать невидимым? – уткнулся он вовсе в тупик алогизма.

– Шпионские штучки… – резюмировал гардемарин. – Так что и узнать о них можно только у того, кто в них толк знает.

– Это кто же такой? – недоверчиво спросил Мишка.

– Шпион, естественно, – прищурился Василий на свое отражение в облупленном зеркале, точно примеряя к тому, зазеркальному, молодому господину офицеру выражение проницательного контрразведчика, ловца шпионов.

И вдруг повторил:

– Шпион… – но уже с такой интонацией, что Михаил со стуком выронил щетку.

Он не сразу сообразил, на что уставился приятель, а когда, взглянув через его плечо в зеркало, обернулся – за рамами мореного дуба, в сгустившихся сумерках, уже никого и ничего не было.

А вот Васька был уверен или почти уверен, что видел там секунду назад в лиловой дымке округлую физиономию с приметным носом и шкиперской, от подбородка, бородкой, почти сливавшейся с черным галстуком…

– «Проследил. Нашел…» – окончательно вспомнил гардемарин боцмана. Того самого боцмана, что мелькнул на складе.

Глава 11

Назначения и мечтания

Севастополь. Морской госпиталь

– Слава богу! Насилу сыскал вас, э… Вадим Иванович?

Вадим даже вздрогнул, когда его ухватили сзади за локоть, вырвав из сумрака тяжелых размышлений.

Картины, открывшиеся ему в здании Морского госпиталя, наводили на таковые. Рыжий налет кирпичной пыли подкрасил выбеленные стены, тянуло гарью и ноябрьской уличной свежестью в неожиданную дыру, зияющую под потолком вестибюля, – гипсовая лепка хрустела под подошвой сапог и ботинок, ботиков сестер милосердия по кафельной мозаике.

Особенно неприятен показался ему бурый крап на дубовой панели регистратуры, который меланхолично оттирал мокрой тряпкой старый фельдшер. Почему-то та кровь, в которой ему совсем недавно довелось топтаться на артплощадке эсминца, смущала меньше. Там стальная платформа орудия – поле боя, так надо. А тут, в городе? Тут ее как-то и быть не должно было. Даже здесь, в Морском госпитале. Здесь вообще несчастным редко кого доводилось видеть, разве из числа оперированных. А так все больше нижние чины, заметно блаженствующие на казенных харчах, вдали от своих крикливых боцманов и фельдфебелей. И вдруг… в больничном порядке и белизне – кровь и хаос войны. И даже белизна неправильная какая-то – между пилястрами лестничной площадки белеет прямоугольник парадного портрета. Снятого благоразумно.

Какой там парад? Головешка вынесенной оконной рамы, должно быть, прибавила черноты усам севастопольского героя-хирурга Николая Ивановича…

– Старший артиллерийский офицер? «Пущин»? – запинаясь от одышки, уточнил, видимо сам для себя, раскрасневшийся от бега мичман. Коренастый, но обремененный изрядным довеском в бедрах.

– Вообще-то Иванов, – хмыкнул лейтенант, рассматривая запыхавшегося гонца с немым вопросом.

– Так точно, – то ли согласился, то ли подтвердил мичман, скинув плащ-пальто на сгиб локтя. – Лейтенант Иванов. Разрешите представиться: Сидоров… То есть Чепалов Сидор Федорович. Старший ревизор[18] «Евстафия». Вот, ищу вас.

– Ну, вроде как нашли? – натянуто улыбнулся Вадим, привычно тронув пальцем ямочку на щеке, будто надеясь ее заровнять. – А за какой надобностью?

– Валерий Иванович велел разыскать, – переведя дух, начал мичман, как ему показалось, наверное, обстоятельно. – Дело такое. Валерий Иванович говорит, видал вас на стрельбах в Евпатории. Говорит, отменно работаете. А у нас тут, в смысле в госпитале, артиллерист кормовой, – мичман, перебрасывая черный плащ то на одну, то на другую руку, возникал то справа, то слева, то придерживая лейтенанта, то поторапливая. – Такая глупость. Зашел чуть ли не за аспирином, что ли? А тут «Гебен». Снаряд. 280-мм, шутка? Валерий Иванович говорит: ищи Иванова с «Пущина», он на ремонте, а я его помню…

– Постойте, господин мичман, – поймал наконец Вадим суетливого рассказчика за пуговицу кителя и после минутной попытки отвернуть ее в раздумчивости спросил: – У нас время есть водки выпить? А то я, слово чести, без водки и не пойму, что вы от меня хотите.

«Сидоров» впервые запнулся, должно быть, мысленно споткнувшись и на пороге трактира, но мгновение спустя уже канул в его кисловатый, но уютный табачный смрад:

– А впрочем, если только на минуту, на десять… Фалреп и без меня получат, чего там пятнадцать саженей на деревянный аршин померить, – забормотал он, словно вычисляя что-то в уме. – Да, с полчаса, пожалуй, у нас есть. Тут, я знаю одно местечко…

– Пойдем по моему адресу, – решительно перебил его лейтенант.

Морская хроника

Поход Черноморского флота в составе линейных кораблей «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя», «Ростислав» и крейсеров «Память Меркурия», «Кагул» и «Алмаз» для блокады турецкого побережья.

Выйдя в море, флот взял курс на Трапезонд, а находившимся в Батуме миноносцам было приказано прибыть туда же.

За время обхода берегов крейсера и миноносцы потопили 50–60 парусных судов, обстреляли Трапезунд, потопив на рейде груженый военный транспорт «Ак-Дениз», и на меридиане Иероса уничтожили пароход «Брусса», груженный провиантскими запасами и теплым обмундированием…

«Командорская внучка»

Сюда он приходил теперь часто, хоть не был любителем, как говорится, «заложить за воротник». Напротив, вполне подтверждал аттестацию офицера «достойного и трезвого поведения». Нет, он не избегал случая «всеми штатами завалиться», но полагал шумные компании праздным, оттого редко оправданным убийством времени. Всякий раз, когда случалось быть крепко пьяным, он жаловался, что «его холодный и рассудительный ум испытывает некое неудобство собственным отсутствием» – впрочем, выговаривал он эту длинноту всегда внятно…

В общем, в ресторан «Яхт-клуб» на Приморском бульваре он шел не за тем же, что и мичман с «Евстафия». Тем более что тот не был членом ни собственно яхт-клуба, ни аэроклуба, помещавшегося тут же с девятого года. Тогда как братьев Ивановых тут так и различали: этот – подписчик «Русскаго спорта» – к яхтсменам, а тот, который помладше, – к авиаторам.

Впрочем, на третий этаж промеж башенок с мавританскими куполами особого пропуска не нужно было. Всякий достойный горожанин мог подняться на резной балкон, вознесенный на тонких византийских колоннах. Да и не всякий – «отчего нет»? Если только наружность его внушала распорядителю залы уверенность в платежеспособности гостя. Так-то завсегдатаи тут были все одни и те же: служащие пароходства, инженеры с верфи того же «РОПиТ», жители гостиницы «Кист». Реже – члены клуба, большей частью уважаемые «патриархи» флота, чаще – члены их семейств.

На что сегодня, как и третьего дня – и третьего месяца тому, – рассчитывал Вадим.

С того момента, как в его глазах отразился тонкий «рюмочный» силуэт, размытый голубым свечением газокалильного фонаря на пристани в арке окна. Силуэт, каких много в калейдоскопе ресторанного кружения. Еще мгновение – и Вадим отвел бы рассеянный взгляд, но она обернулась, окликнутая своим спутником, и…

Деревянные арабески резьбы по оконной раме вдруг стали рамой картины, врезавшейся в память, как…

Как в детстве, когда невзрачная крашеная стекляшка диапозитива, вставленная в «волшебный фонарь», вдруг превратилась в зареве свечи в нездешнюю и загадочную «диву».

Первый женский образ, потрясший его воображение тайной своего значения, – совершенно другого, чем у мамы, няньки Глаши, даже тети Эльзы, от которой пахло конфетами, тем более у младшей сестры, из которой и матрос-то никакой. Кажется, то была балерина, имя которой стерлось почти одновременно, как стерлась чернильная подпись на стекле диапозитива. Бог весть кого она играла, разбросав высоко поднятым неестественно красным коленом «домино» юбок, – вряд ли вообще это был балет. Вадим даже забыл это выяснить погодя.

А чувство снова нахлынуло с забытой свежестью, непорочной новизной.

И на этот раз он долго, испытывая странное наслаждение, какое-то даже упоение собственной осторожностью, выяснял, кто та девушка у окна, которая грустно поджала губу, проводя по стеклу пальцем в ажурной митенке, скользнула по нему взглядом синих глаз, явно не различив среди прочих лиц ресторанной галереи, обернувшись.

Арина – звали девятнадцатилетнюю внучку вице-командора севастопольского яхт-клуба адмирала Млынова.

«Только приехала из Вены с началом войны», – обиняками и на вид равнодушно выспросил Вадим у всезнающих «штатов».

«Арина – командорская внучка…» – словно куплет навязчивой песенки повторял про себя весь последний месяц Вадим, так ни разу не произнеся это имя вслух.

Морская хроника

15—18 ноября. Поход Черноморского флота в составе пяти линейных кораблей («Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя», «Ростислав»), трех крейсеров («Память Меркурия», «Кагул», «Алмаз») и 13 миноносцев с целью обстрела Трапезунда, осмотра прибрежных вод Анатолии и постановки минных заграждений у берегов противника.

После обстрела города флот прикрывал заградители «Константин» и «Ксения», поставившие у Трапезунда, Платаны, Уние и Самсуна 400 мин.

На обратном пути у м. Сарыч флот неожиданно встретил крейсера «Гебен» и «Бреслау», вышедшие из Босфора 17 ноября и направлявшиеся к крымскому побережью с целью встретить русский флот и атаковать его по частям…

Глава 12

Враги явные и тайные

Дача статского советника Иванова

«Секретный телеграф»

Когда гардемарин вытянулся на паркете «курительной комнаты», как на палубе в присутствии адмирала, статский советник сначала сурово повел было бровью: «Сказано же было – обождать».

Но тотчас сообразил, какую можно извлечь выгоду из юношеского нетерпения племянника, – «дипломатические конструкции» подобного рода возникали в голове советника почти машинально. Все от привычки к общению, напоминающему не то полонез с неожиданной переменой «фигур» и партнеров, не то пьяный бред, в котором на самом деле «ни слова в простоте». Иногда Алексей Иванович ловил себя на том, что даже собственного повара исподволь «наводит на мысль» заменить паштет в гузне жареного гуся тушеными яблоками. Вместо того чтобы попросту распорядиться.

«А тут…» – окинул Алексей Иванович оценивающим взглядом бравую фигурку.

По летнему шику – без форменки, в одной белой полотняной голландке с погонами, заправленной в матросские брюки. Бескозырка на ладони – как положено, указательный палец в якорек кокарды тычет. Подбородок вздернут. Кукла из «Детского мира» Бонне – «Моряк». Того и гляди, портреты Ушакова с Лазаревым на стене замироточат от умиления. И идея в вихрастой соломенной башке соответственно глупая, но сейчас – в самый раз.

«Сам Бог послал…» – одобрительно улыбнулся статский советник.

– Вот, прошу любить и жаловать, – приглашающим жестом указал он на Василия. – Курсант Петербургских, то бишь Петроградских, отдельных гардемаринских классов Иванов. Племянник мой. И, как я, большой охотник до шпионских романов, а временами и сочинитель таковых. Так что это у нас, можно сказать, в крови, у Ивановых…

– Ничего я не сочиняю! – пылко возмутился младший Иванов, чуть не перебив старшего, и уже вдогонку дослал, спохватившись. – Ваше высокородие.

– Так я и не про тебя, друг мой, – делано удивился «высокородие», сложив ладони на выпуклости жилета. – Я это к тому, что сам любитель тайн и секретов. Вот и господина штабс-капитана пытать хочу на этот предмет. Он у нас в крепости над всеми телефонами и телеграфом начальник, много чего знать может. Но это уже без твоих подслушивающих устройств… – выразительно покрутил пальцем советник у хрящеватого уха.

Характерной фамильной особенности Ивановых, как и лоб «в семь пядей».

Ваську, привыкшего уже к дядиным остротам – тем паче в них самоиронии было больше, чем насмешки: «А у самого ухи-то?» – все-таки смутило присутствие тут того самого офицера, которого он и хотел найти, которого признал за контрразведчика и, похоже, не ошибся.

Вася исподлобья глянул на штабс-капитана.

Тот, несмотря на то что прием дяди перевалил уже за полночь, – невнятный гул в гостиной то и дело прерывался азартными возгласами, да и на висках самого «телефониста-телеграфиста» проступил пот, а по шее поползли красные пятна – казался свеж и отутюжен, будто только что вынули из складской вощеной бумаги. Он вдруг подмигнул Ваське так свойски и доверительно, что его следующую реплику он хоть ей и удивился, но принял как шутку. Вполне дружескую.

– А я их уже видел, эти… – штабс-капитан повторил жест дяди, крутанув возле уха указательным пальцем. – Как вы изволили выразиться.

– Да? И где же, Евгений Маркович? – заинтригованно обернулся статский советник.

– Там, где и положено быть «подслушивающим устройствам», – пожал плечами тот. – В кустах, ваше высокородие.

Штабс-капитан Бархатов в точности, как и в тот раз, возле беседки, не спеша достал и заправил в глазницу монокль. Посмотрел на гардемарина строго…

Впрочем, почти сразу выбросил монокль гримасой в ладонь.

Советник и штабс-капитан дружно хохотнули, виновато улыбнулся и Василий.

– Давай, излагай свою теорию шпионского заговора, – поощрительно кивнул ему Алексей Иванович. – А мы потом вернемся к нашим тайнам, если не возражаете, Евгений Маркович?

– Нисколько. Самому любопытно, – искренне, как показалось Василию, подхватил Бархатов.

Следующие полчаса его сбивчивого рассказа ничьих слов, кроме Васькиных, слышно не было, даже напротив, слышалась поздняя осенняя муха в заточении двойных рам. В том, что «дипломатичный» советник умел выслушать самую откровенную бредь, Васька уже привык – работа у него такая, дипломатическая. Но, оказалось, что и штабс-капитан из крепости умеет. Ни разу не перебил гардемарина ни ехидным замечанием, ни удачной остротой, что еще раз подтверждало предположение Василия: «Ой, как непрост простой телеграфист!»

И когда статский советник вопросительно уставился на него выпуклыми глазами, как бы приглашая к обсуждению, начал совершенно серьезно:

– А я вам скажу, не так уж и дурная идея.

Штабс-капитан расплылся в эдакой улыбочке.

Дядя поморщился на капитана с некоторым даже недоумением:

– Подсунуть нашему художнику для его idea fix, то бишь «иллюзорной окраски» наших военных кораблей, которая бы сделала их невидимыми для неприятеля… Я, признаться, в это уже не верю… Так вот, подсунуть некую таинственную немецкую краску, чтобы свести на нет всю эту «иллюзию». Которая, повторюсь, именно таковой мне и кажется…

– Ну, отчего же?.. – смело возразил Евгений Маркович хорошо поставленным голосом. – Опыты подобного рода известны с самой древности. Да вот наши же в Порт-Артуре выкрасили корабли желтым цветом, чтобы те «потерялись» на рейде на фоне маньчжурских сопок.

– Ну, бог с ним, – пожал покатыми плечами Алексей Иванович. – Может быть… Но что это за хитрая такая краска должна быть, чтобы ее тащить сюда контрабандой, да еще городить целую шпионскую сеть, чтоб только преподнести ее Лиманскому? – советник снова пожал плечами. – И как она должна выдавать наши корабли?

Василий лишь вертел головой с одного собеседника на другого.

В голосе и манерах дядюшки все-таки чувствовалась плохо скрытая ирония. Тогда как штабс-капитан теперь выглядел совершенно серьезным. Даже вставил в глаз монокль, чтобы внимательнее рассмотреть гардемарина – инициатора столь сложной версии.

И, оказывается, к вящему восторгу Васькиному, серьезность офицера крепостного коммутатора и телеграфа была ничуть не наигранной, вполне обоснованной.

Он так и сказал:

– Скажу вам как офицер, имеющий отношение к э… радиоэфиру…

Штабс-капитан даже поднялся из «вдумчивого» библиотечного кресла и заскрипел паркетом и блистающими сапогами:

– Существуют вещества, посылающие в эфир некоторые э… шумы, которые легко можно уловить самым обычным прослушиванием эфира. И по мере приближения… – весомо подтянул он голосом.

– Шумы эти все громче! – не выдержав и даже пустив «петуха», чуть не взвизгнул гардемарин.

– Именно, – благосклонно кивнул Евгений Маркович.

И даже дядя наконец-то напустил на фамильный «ивановский» лоб морщины.

– Эк, все как сурьезно-то, – тем не менее произнес он шутливо, однако и морщин не распустил, и добавил совершенно иным тоном: – А ведь, пожалуй, и нам стоило бы взглянуть на эту хитрую краску, а еще лучше показать ее опытному химику, Менделееву какому-нибудь.

– Для контрразведки дело, – поддакнул штабс-капитан.

– Вот что, Вася, – поманил советник пухлым пальцем гардемарина к столу и, звякнув связкой ключей где-то в письменном столе, извлек на его плюшевую столешницу массивную записную книжку. – Ну-ка, черкани мне сюда адресок того склада, где эта гадость германо-турецкая хранится. Вы уж не обессудьте… – это уже относилось к штабс-капитану.

– Я понимаю, понимаю, – поспешил заверить тот, отрекаясь всем своим видом. – Безопасность. Контрразведка. Секретность.

– Прежде всего, – продолжил за него статский советник. – Я-то знаю, к кому с этим обратиться. И я знаю, и меня знают. Пусть тихонечко выкрадут образец… – это уже, пожалуй, были мысли вслух, заставившие Ваську удивленно на дядю посмотреть.

Тот, старая дипломатская лиса, никогда не страдал тем, чтобы позволить себе «думать вслух», а уж если… то неспроста. Теперь Василий с новым интересом уставился на крепостного телефониста.

Отвлек его дядя.

– А ты, Вася, ступай, ступай, – мягким выпроваживающим жестом отправил он племянника из библиотеки. – Ступай и забудь, – добавил советник значительно.

Однако дядя никогда не забывал быть благодарным и обходительным:

– И не бойся, в рапорте ты будешь непременно помянут. А ежели что… – поднял он палец. – То и в приказе о награждении! Потом.

Василий кивнул, как полагается «молодцу», но при этом в голове его перестукнула о стенки черепа мысль: «Ага, потом… Потом не годится».

Слава богу, что он не рассказал о том, как тщательно они только что с Михаилом уничтожали столь необходимые «образцы». Так что подвиг их по добыче новых будет со всех сторон безупречен. Хоть заранее верти дырочку в форменке под Георгия.

Севастопольский яхт-клуб

«Командорская внучка»

…И сегодня он раньше почувствовал, что она здесь, чем нашел ее взглядом.

И чуть ли не впервые поймал на себе ее любопытный взгляд. А может, удивленный слегка. Оно и понятно – сам он, откровенно дернувшись и едва не выронив бутерброд с икрой, так быстро отвел глаза, что даже покраснел удушливо, запустив палец за стоячий воротник: «Как влюбленный гимназист, честное слово…»

Это бросилось в глаза даже мичману, хоть он и увлеченно в этот момент рассказывал что-то, но быстро обернулся на предмет «этаких эволюций» лейтенанта, чуть ли не панических. Не могла не заметить этого и «командорская внучка» – тонкая изломанная бровь ее вопросительно выгнулась, но секунду спустя уголки губ дрогнули в неприметной улыбке.

«Поняла…» – не знал Вадим, радоваться или огорчаться этому. И, так и не решив, попросту запаниковал и взял себя в руки, только когда развязным жестом, которого и сам устыдился, запрокинул в рот желтоватую стопку.

К счастью, это его «для храбрости» не было замечено. Кажется.

– Ну, в общем, я все понял, – рассеянно произнес лейтенант, поднимаясь и заводя под воротник шинели крючок. – Сочту за честь – так и передайте Валерию Ивановичу. То есть господину капитану первого ранга, – поправился он. – Если его раньше меня увидите. А я тотчас буду. Только рундук свой вытрясу да предупрежу на «Пущине». Я же думаю, вы…

– Отношение на ваш счет будет с вестовым, – поспешил его заверить мичман. – Не извольте, как говорят возчики, беспокоиться. С утра будет-с. А ежели что, то адмиралу и на «Евстафия» позвонить можно, береговые кабели еще не сняты.

– Ну, тогда точно – все, – подытожил Вадим…

Старший ревизор броненосца «Евстафий» Сидор Федорович Чепалов, который, как выяснилось, неспроста настаивал на том, что он именно Чепалов, а не Сидоров

«Матросы, сукины дети, делают вид, что не могут запомнить, кто из них первым огрызнулся на: “Выдеру как Сидорову козу”, что, мол, сам ты “Сидоров”, – я уже и не упомню», – с панибратской унтерской снисходительностью отмахнулся мичман за полуштофом.

Мичман «Евстафия», как мог вкратце, пояснил, что плутонговый командир их носовой 150-мм батареи попал, делом случая, в Морской госпиталь. И именно тогда, «такое его счастье – за аспирином зашел!», когда в госпитальное здание грянули несколько снарядов головного калибра «Гебена». Невезучему офицеру разбило обломком кирпича ключицу, а в судовых штатах образовалась, как говорится, дыра-вакансия.

Свободным на замену оказался, вернее припомнился, командиру «Евстафия» Валерию Ивановичу Галанину старший артиллерийский офицер с недавно вышедшего из строя «Лейтенанта Пущина». Видел Вадима-артиллериста Валерий Иванович командующим нужным калибром на довоенных еще учениях.

Адмирал Эбергард не возражал. Тем более что не далее как ввечеру флагман во главе эскадры должен был идти в поход «для действий на морских коммуникациях близ Анатолии».

С этим лейтенанту Иванову было и так все ясно – очередной поход ожидался даже не со дня на день, а с часу на час. В сущности, так происходило со времени первого их налета и получения известия о вступлении Турции в войну.

Комментарий

Не надо было быть великим флотоводцем, стратегом, чтоб понимать: удаленность Босфора не позволяет вести постоянную блокаду Проливов. Сколь азартно ни обсуждали бы в ресторане Морского собрания планы блокирования Босфора, было ясно: блокада потребует периодической замены участвующих в ней кораблей для ремонта и отдыха экипажей. Превосходство же «Гебена» в скорости и вооружении, особенно в сравнении с устаревшими русскими «додредноутами», заставляло флот действовать только в составе соединений, чтобы не допустить уничтожения наших кораблей поодиночке.

Хотя в штабе и ориентировались на скорость «Гебена» в 28 узлов, а фактически из-за неполадок в котлах и некачественного ремонта в Турции «Гебен» по-прежнему развивал скорость не более 24 узлов. Однако и это было больше, чем даже у сравнительно новых линейных кораблей вроде тех же «Евстафия» или «Иоанна Златоуста», тем паче старшего их «Пантелеймона», чуть ли не до вчерашнего дня обеспечивавших безоговорочное превосходство Императорского флота на Черном море.

В то же время отработанная черноморцами тактика сосредоточенной стрельбы соединением кораблей по одной цели могла обеспечить организованный отпор или даже уничтожение «Гебена» в прямом бою.

Впрочем, в тот раз таковой и не планировался.

«Германского турка», в сущности, даже не искали.

Задачу в вольной интерпретации самого главнокомандующего новоназначенный командир 150-мм носовой батареи услышал сам, заскочив на ходовой мостик за угловыми размерами «Анатолийского силуэта». Заметил худощавую фигуру в нестроевой шинели с пелериной и тотчас узнал по благородной седине, зачесанной и на затылке «волосок к волоску», того самого «двужильного старика», как звали на флоте адмирала Эбергарда, и хотел было «дать задний ход», но…

– Где поселились, Вадим Иванович? – не оборачиваясь, спросил адмирал старчески надтреснутым голосом.

– Так, подле моего каземата каюта старшего минера свободна, Андрей Август… – по-свойски от неожиданности начал лейтенант, нередко видавший адмирала в Петербурге в кадетской своей юности, в доме дяди, где тогдашний флаг-капитан дальневосточного наместника, Эбергард, бывал. Дядя в дни Русско-японской войны бледнел порой от злости, но неизменно добродушен оставался к племянникам.

– Ваше высокопревосходительство! – поправился лейтенант, козырнув в черную спину с юношеской талией.

– Вот шаромыжники, – хмыкнул Андрей Августович. – Шаромыжники, ей-богу. И не сказали они вам, отчего эта каюта перед каждым походом вакантной становится?

– Чтобы старшему минеру к своей БЧ ближе… – осторожно затянул Вадим, больше предполагая, как бы ненароком не повредить квартирмейстеру в случае чего.

Но адмирал с насмешливой укоризной проворчал капитану «Евстафия», впрочем, не столько ему – капитан первого ранга и сам знал, – сколько лейтенанту:

– В мае 11-го на испытаниях, когда пальнули по кормовым курсовым углам из 203-мм орудий, каюты старшего артиллериста и минера были совершенно разрушены. Смяло ударной волной, как яйцо, потому как ставни на портах кормовых 75-мм орудий были открыты. Открыты, а закрыть нельзя. Никак нельзя. Закрытые по-походному, они мешали бы стрельбе из кормовой башни при крайних носовых углах.

– Так ведь комиссия выразила пожелание переделать ставни, Андрей Августович, – возразил капитан Галанин. – Их и переделали так, чтобы при ведении огня из крупного калибра порты можно было бы держать закрытыми. Хотя бы в мирное время… – неохотно уточнил он.

– Вот именно, судари мои, – не без ехидцы ввернул «высокопревосходительство». – Что в мирное. В мирное! А если бы понадобилось задействовать в бою одновременно и мелкую артиллерию, то, как посчитали члены комиссии: «Подобного рода разрушениями можно пренебречь». Так что и вы подумайте, Вадим Иванович, каким имуществом вы могли бы пренебречь в этом случае, а сами-то поберегитесь. Поберегитесь.

– Да сам-то я, ваше высокопревосходительство, вряд ли буду в своей каюте во время стрельбы изо всех калибров, – с умеренным молодечеством заметил лейтенант Иванов.

Кивнув ему вполоборота, адмирал дал понять, что иронические заметки закончены.

Уже удаляясь с достоинством последнего весомого слова, лейтенант услышал главную задачу похода. То ли в продолжение, то ли в заключение разговора командующий Черноморским флотом произнес, вынимая из-за пазухи портсигар:

– Этот шахматный пат, Валерий Иванович, образовался сразу с появлением в море «Гебена». Сразу. Немец нас пугает турецким десантом. Мы немца – своим, на берег турецкий. Так, Бог даст, и обойдется пока. Пока сил не накопим, да от «Гебена» их не избавимся, черти б его…

Два несосшоявшихся десанта

Образовавшись еще до войны, пат этот продолжался практически до ее конца.

Директива Ставки только подтвердила сложившуюся ситуацию. По отношению к действиям у Босфора предписывалось «избегать боя в неравных условиях, то есть в непосредственной близости от Пролива», так как «в настоящий момент море нужно противнику, а не нам, почему и следует его заставить искать боя с нами».

Что же касается экспедиции на Босфор, то в директиве вполне определенно говорилось, что таковая может состояться, но только когда неприятель на главном театре будет окончательно сломлен. Пока же… цитата: «Пока этот момент нельзя определить даже приблизительно, но можно с уверенностью сказать, что флот будет иметь некоторое время для ремонта и подготовки к новой операции, так как сбор необходимого числа войск к пунктам посадки на суда займет продолжительное время».

Однако уже через три недели Ставка экстренной телеграммой сообщила: «В ближайшее время предполагаются совместные действия англо-французского флота с участием десантного корпуса против Дарданелл. Черноморскому флоту надлежит оказать содействие союзникам в виде демонстрации у Проливов, которая, в зависимости от достижения союзниками успеха, может быть развита включительно до занятия Босфора совместно Черноморским флотом и флотом союзников».

Но, увы, неудачи союзников, последовавшие вскоре после начала Дарданелльской операции, исключили всякую возможность занятия Босфора десантом. Черноморскому флоту оставалось лишь оказывать посильное содействие союзникам путем демонстраций.

По существу, единственным видом их оставались бомбардировка укреплений Босфора и демонстративное пребывание флота перед Босфором якобы с целью высадки десанта. В Одессе производились открытые приготовления транспортной флотилии, стягивание войск, посадки и тому подобные действия, имевшие целью ввести разведку неприятеля в заблуждение.

Резюмируя:

Угроза русского десанта на Босфор должна была удерживать в районе Константинополя те 4 турецких корпуса, которые с начала войны были расположены там для обороны Босфора и столицы и при отсутствии этой угрозы могли быть переброшены для обороны Дарданелл и Галлиполийского полуострова…

Почти аналогичным способом и почти те же силы демонстрировали готовность турок открыть Крымский сухопутный театр боевых действий.

Пока же, предупредив о невозможности десанта и блокировки турецких проливов, Ставка предоставила адмиралу Эбергарду «на свое усмотрение» демонстрировать, «кто в доме хозяин». Вопрос этот пока оставался спорным…

…Сейчас же пять русских линкоров – «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя» и «Ростислав», – обстреляв Трапезунд и поставив у турецкого побережья мины с заградителей «Константин» и «Ксения», возвращались в Севастополь.

– Ваше высокопревосходительство! – вытянулся перед адмиралом радист, силясь придать изможденному лицу должное подобострастие. Однако глаза его были красны, как у марсового, – служба почти такая же, бессонная, на пределе внимания, а развлечений и того меньше. – Радио от Морского генерального штаба.

Эбергард кивком поощрил дежурного.

– «Гебен» и «Бреслау» в море.

– Господин адмирал… – тотчас же встревоженно вклинился капитан 1-го ранга.

– Знаю-знаю, – досадливо отмахнулся «господин адмирал». – Угля на поиск нам, конечно, не хватит. Так и не будем искать, Валерий Иванович. Не будем. Идем домой. Но помним! – предупредительно поднял он палец в белой лайковой перчатке. – Помним, господа. Сушон сделал ответный ход. Сам нас ищет…

Глава 13 большой враг

Пятнадцать минут у Сарыча

«И всего-то пятнадцать минут. Почти…» – проследил за торопливой секундной стрелкой Вадим остановившимся взглядом. В звенящей тишине, казалось, было слышно даже потрескивание механизма в корпусе брегета.

Но вот уже сквозь паклю глухоты стали прорываться крики, гулкий топот по железу пайол и даже как ни в чем не бывало отбили склянки…

Когда в предыдущий раз корабельная рында «Евстафия» отзвенела положенный счет, никто ее, кажется, не услышал. За исключением равнодушно грохочущих в утробе броненосца машин – на палубе воцарилась напряженная тишина. Все, что не спешило, не бежало, движимое приказом, – все замерло, навалившись на фальшборты спардека, леера надстроек на баке.

Только что, оставив на серой ряби моря две широкие пенные борозды и прибитые туманом дымы, отвернули вправо и влево крейсера «Память Меркурия» и «Кагул». Отвернули, пока более проворный враг не нагнал их, и тотчас канули в тумане. Теперь, словно баковое орудие прямой наводкой, в туман целился стальной бушприт.

О том, что где-то там, в белом мороке, прячется, точно диковинный зверь в броневой чешуе, сшитой стальными клепками, «Гебен», уже знали. С «Алмаза» его видели воочию, а радист «Евстафия» подслушал отрывистый лай немецких команд в эфире.

Контр-адмирал Сушон, державший флаг на «Гебене», нашел русскую эскадру. И теперь предстояло выяснить, на чью голову такая сомнительная удача…

18 ноября в 45 милях от мыса Херсонес

Широта 42° и долгота 34°,

юго-западнее Ялты у мыса Сарыч. 12:10

– Чертов туман совершенно положил дым, ваше благородие! – высунув голову из орудийного порта, выругался старший комендор.

Вадим и сам беспокоился. Если они сами тут, в авангарде, мало чего (да ничего, если честно, не видят), то что может видеть управляющий огнем бригады старший арт-офицер, оставшийся сзади, на «Иоанне Златоусте», где и туману не надо – одного дыма со всей эскадры, и впрямь прибитого сыростью, хватит? Не зги.

Так оно позднее и оказалось. Кроме флагмана «Евстафия», отчетливо видевшего цель, вся сводная бригада дружной стрельбой только рыб пугала далеко по-за немецкой эскадрой. Переданное по радио расстояние до турецкой, читай немецкой, эскадры «прицел 60» было на самом деле почти в полтора раза больше реального.

Уже узнаваемый силуэт «Гебена» Вадим увидел в амбразуру орудийного спонсона на баке.

Теперь он не казался мистически громаден. Все-таки смотрел на него старший лейтенант с борта линкора. Немногим меньшего «турецкого немца». Это совсем не то, что смотреть на стальную махину, задрав голову с приплюснутого бака эсминца, на уровне чуть ли не подводной лодки в надводном положении.

Завивая в вихри белесый туман и взрывая белый бурун, двигался прямо на них обрубленный форштевень линейного крейсера с близоруко сошедшимися черными глазами двойных клюзов гигантских океанических якорей. Будто странное четырехглазое рыло морского чудовища, немного показавшегося на поверхность серой клепаной чешуей, таким казался рассаженный корпус. Еще два черных зрачка на вытянутых в их сторону щупальцах-стволах уставились прямо на Вадима поверх рыла чудовища – и это были 280-мм орудия огромной носовой артиллерийской башни. И совсем уж мелкими казались иллюминаторы мостика и боевой рубки с головной надстройки.

Но не было в этом ничего особо пугающего, когда за спиной твоей целая эскадра, по крайней мере похожих стальных исчадий убийственного гения человеческого. Даже притупилось как-то понимание, что сейчас это грозное дымно-стальное противостояние намерений разрешится адом противоборства…

«Напротив», – поймал себя на мысли Вадим. Хотелось, чтобы началось оно, разрешилось поскорее…

Видимо, та же мысль витала и наверху, на капитанском мостике флагмана.

Морская хроника

18 ноября. Бой у м. Сарыч.

Возвращаясь в Севастополь, Черноморский флот, идя в походном порядке (линейные корабли – в кильватерной колонне, крейсера – в дозоре в 3,5 мили, сзади линейных кораблей – миноносцы), в 12 час. 10 мин. слева по носу обнаружил неприятеля.

Линейные корабли начали последовательный поворот влево, приводя противника на курсовой угол 90°.

С дистанции 40 каб. «Евстафий» в 12 час. 20 мин. открыл огонь и первым же залпом накрыл «Гебена».

Через минуту начал стрельбу и «Гебен»…

…Как только «Евстафий» развернулся правым бортом, низкий железный потолок над головой Вадима содрогнулся так, что облупилась и порхнула хлопьями не такая уж и старая покраска, – ударил двухорудийный залп башенных.

– Выстрел! – тотчас же скомандовал лейтенант, отскочив от амбразуры. И через секунду, после лязга затворной камеры, крикнул: – Пли!

Амбразуру затянуло горьким пороховым дымом, и поэтому Вадим не увидел…

305-мм снаряд с «Евстафия» просадил борт «Гебена» в районе фок-мачты.

Матросы третьего 150-мм каземата разлетелись от соседствующих орудий комками красно-черного тряпья. Первое Mein Gott! раздалось уже с покореженных пайол, где-то под тучами желтого дыма, в котором светлел только пролом броневого листа наружной обшивки.

Оттуда же, из-под стального хлама, послышался рвотный душераздирающий кашель.

«Gase… Газы! – бородатый кондуктор, пьяно тычась в ячейки зарядов, кинулся к закрученному взрывом трапу на палубу. – Es brennen die… Заряды горят!»

В общем-то они и не горели, просто раскаленные латунные гильзы и впрямь источали ядовитый чад.

Снаружи, в черный разрыв на сером поле брони, расчерченном многоточием клепок, с неправильностью инвалидного обрубка тихо высунулся скособоченный орудийный ствол…

– Как будто Цусима только вчера была! – прикрыв рот локтем от гари, прокричал на артиллерийском мостике матрос в синей фланели с нашивкой артквартирмей-стера 1-й статьи. Точно в увольнение собрался молодец, даже голубой гюйс торчком на плечах от крахмала и курного утюга.

– К чему это ты? – не отрываясь от бинокля, рассеянно поинтересовался лейтенант Левинский, старший артиллерийский офицер.

– Носятся, как черти, злые! – сообразив, что услышан, весело рапортовал матрос, подкручивая примятые рукавом усы. – Будто японца нашли, чтоб посчитаться, ваше благородие.

– Что есть, то… – лейтенант не договорил. Он еще искал следы попадания подле широкой трубы – куда-то туда должен был попасть снаряд кормовой башни, – когда отчетливо увидел явление, исключительно редкое в его практике, да и вообще в практике артиллерийских стрельб, о таком только легенды рассказывали: черные точки.

Лейтенант невольно достал платок из кармана офицерского френча-бушлата, протер стекла…

Черные точки быстро поднимались вверх над ломаной длинной полосой «Гебена».

Снаряды. Судя по количеству, залп изо всех орудийных башен немецкого линейного крейсера.

– Ответ! – крикнул Левинский.

– Берегись! – дурным голосом продублировал квартирмейстер.

«А чего стоило мне, моя дорогая Марта, протолкаться локтями среди юнкерских отпрысков в этот закрытый прусский клуб…»

Откуда-то сверху загрохотало межпалубным колодцем колено паровой трубы, и, кувыркнувшись за леера площадки, пролетел, кажется, маат Руст, судя по запятнанному машинным маслом бронзовому затылку, «…эта свинья никогда не ототрет рук ветошью, даже когда чешет в своем лысом затылке».

«Так вот, дорогая Марта, повторюсь, мне, сыну баварского лавочника, почти невозможно было рассчитывать на баллотировку офицерами корабля на первое офицерское звание. Несмотря на Морской корпус и отличие в первом походе, эти снобы называли меня палубным унтером, и…»

С оглушительным треском в коридор ворвались клубы пара, и лейтнант цур зее Дитрих Кацман, и без того терявшийся в тумане, исчез окончательно.

Сначала он скрылся с батарейной деки 88-мм вспомогательной артиллерии, оглушенный кошмаром, который шквалом пронесся по задней надстройке, сметая людей и артиллерийские платформы. Теперь же – с площадки межпалубного колодца над третьим машинным отделением, где он конечно же не прятался, нет, а просто пережидал, когда вернется слух и перестанет так мучительно трещать голова…

Что почему-то не мешало ему сочинять письмо в Мюнхен. Оставшееся недописанным.

С истошным визгом лопнул фокштаг, в средней из трех дымовой трубе возникла дыра, и потянулся новый незапланированный отросток черного вихря. По палубе спардека с деревянным треском и железным звоном застучали осколки. Чуть погодя над правым бортом с шумом встала стена воды – точно некий великан-стеклодув искусно вздыбил зеленоватую расплавленную массу с пеной пузырьков. Но рухнуло на палубу, разлетелось стекло на брызги осколков уже остывшим, даже ледяным. Так что квартирмейстер первой статьи, оставаясь навытяжку, не выдержав, охнул, по-собачьи отряхнулся, открыл один глаз, затем другой.

Лейтенант Левинский, так и не решившийся отойти под козырек, вернее, не решившийся оставить адъютанта на открытом мостике одного, перевел дух, оттирая лицо платком.

Первые два залпа «Гебена» дали перелет и недолет. Тем не менее… осмотрелся Левинский, выглядывая за угол рубки: осколки одного 280-мм снаряда изрешетили обшивку небронированного кондукторского отделения; второй разорвался над палубой и повредил две шлюпбалки, сбросил на палубу моторный катер…

«Можно сказать, обошлось, – вернулся на пост лейтенант. – Пока…»

Севастополь. Левый берег Артиллерийской бухты

Причал Арнаутова

Ночь подыгрывала воображению гардемарина Иванова, и выпускник Одесского коммерческого училища заметно ежился. Да и то, пожалуй, пришлось бы красться в глухом мраке, освещая себе дорогу «летучей мышью», было обыкновеннее…

Но никакой надобности в керосиновом фонаре не было. Касаясь даже низких черепичных крыш, над базарными складами и лабазами висела огромная луна, похожая на краюху синего льда, когда его вынешь подтаявшей коркой из дождевой бочки да наведешь на голубой свет газового фонаря. Вот от лунного света и белеет дорога, возникающая во тьме мазками – тут и там, – и голубыми кажутся огни редких фонарей, и кольчужной чешуей серебрятся те же черепичные крыши.

– Что он? – нетерпеливо зашипел на Ваську Михаил, зачем-то следя, чтобы черный воротник его училищной шинели был всенепременно поднят, как у шпиона с журнальной иллюстрации.

– Спит караульная служба, – нарочито громко и самоуверенно произнес Василий, заставив Мишку в очередной раз «провалиться с носом» в воротник шинели, так, что, казалось, фуражка с серебристым гербом безо всякого промежутка покоится на петлицах.

– Тут собак прорва… – напомнил Мишка оттуда, обозначившись только костяным блеском зубов.

– Что-то я пока ни одной не вижу, – отмахнулся Василий и, вспомнив, иронически заметил: – Но ты, однако, не рассчитывай, что «Русаловскую» назад, в буфет, положишь.

Михаил невольно нащупал в кармане солидный отрез от батона колбасы в газете. Недешевой, между прочим, но «собачьего» ливера отчего-то на месте, в большом буфете, не обнаружилось…

Пока Мишка в силу купеческого происхождения и мышления предчувствовал раскаяние, которое непременно наступит и даже раньше, чем старший Василиадис обнаружит чье-то преступное ночное обжорство, гардемарин канул за облупленный угол мазаной стены, даже не предупредив, куда и зачем.

Мишка через силу высунулся из воротника шинели и даже далее – за тот же угол. Но приятель его не обнаружился даже на грузовом пятачке перед вожделенным складом, предательски позолоченном одним из редких здесь электрических фонарей на рогатом покосившемся столбе.

Фонарь, как водится близ моря, раскачивался, кроя жестяным абажуром почтовую тушь мрака и желтизну света, неведомо что прыгало из одной части в другую, но Мишка не успевал проследить, – только шорох ржавых бурьянов. И что-то вдруг пугало его со спины резким вздохом, шевеля отросшие в вольнице волосы, и он не сразу успевал понять, что это всего-навсего ветер, заплутавший в лабиринте складов.

Также неожиданно чья-то рука властно взяла его за плечо, и прежде чем он успел вспомнить нужный прием джиу-джитсу из показанных Васькой когда-то…

– Угомонись… – дохнул ему в ухо тот самый Васька, странным образом возникший со спины. – Я нашел заколоченное окно.

Едва сдерживая скаковое дыхание, чтобы не выказать испуга, Мишка с достойным пренебрежением процедил:

– Радости с того, – и даже сплюнул между носками сапог. – Сам говоришь, заколоченное…

– Было, – с еще большим достоинством сплюнул под ноги Василий. – Я его уже того, вскрыл. За тобой только и вернулся. А то будешь потом хныкать, что тебя с собой не взял за Георгием.

– Да, ладно…

«Пятнадцать минут у Сарыча»

…Наверху, должно быть, сотня молотобойцев принялась бог весть зачем вгонять в палубу броневые клепки; по низкому потолку носового каземата 150-мм прошла железная дрожь и быстро стихла…

Что бы там ни произошло – оно закончилось.

Плутонговый командир лейтенант Иванов опустил глаза и, услышав рокот цепей подачи, скомандовал:

– Первый, второй! – перекрикивая грохот сапог прислуги по железу платформы.

Механический лязг затворов стих, и, почти перебивая доклады, он продолжил тем же боцманским басом, на который его природный тенор переходил только в соответствии с уставом:

– Прицел…

Страшный удар и встряска бросили матросов в белых рубахах на пол, кто подальше – тех заставил пригнуться, а сам Вадим невольно попятился.

В адском электрически-желтом, задымленном сумраке каземата что-то лопнуло, а что-то со скрежетом протащилось по рифленым квадратам пайол.

«Если вернусь, заговорю с ней…» – отчетливо увидел Вадим перед собой девичий «рюмочный» контур в голубом зареве фонаря на причале яхт-клуба.

Но, как только призрак рассеялся, он увидел в двух шагах перед собой перекаленную до синевы стальную пулю. Толщиной в два кулака.

«Бронебойный…» – отметил Вадим и поднял глаза на стену каземата напротив.

Отколовшаяся изнутри броня показалась огромной язвой, но просвета в пробое не было, вернее, из него пучилось рыжее месиво оплавленного металла. Похоже, в каземат влетел только сердечник бронебойного 280-мм снаряда. Страшно подмывало сделать эти два шага и пнуть для верности этот немой ужас смерти, но…

– Товсь! – на всякий случай повторил лейтенант Иванов ошеломленной орудийной прислуге и успел подумать: «Значит, вернусь…»

Следующий удар он почему-то едва расслышал, а увидеть не успел вовсе…

Куда-то подевались из этого мира все звуки, только что составлявшие его сущность, – грохот корабельных орудий, лязг снарядных элеваторов, топот ботинок по железу пайол, командные крики и вопли отчаяния. В обволакивающей тишине раздавалось только насекомое потрескивание будто бы часового механизма, будто бы кто-то приложил к его уху именной брегет: «Лейтенанту Иванову за отличие…»

«Странно, пропал даже невыносимый смрад пороховых газов…» – неспешно и неприлично поэтическим слогом подумалось лейтенанту Иванову.

Он открыл глаза и, в общем, не особо удивился, увидев перед собой мутные разводы тумана какого-то грязнорозового цвета.

Он был ранен и хорошо помнил об этом, понимал, что сейчас его ждут неприятные открытия в смысле собственного здоровья.

«Самочувствие как таковое, по крайней мере, имеется, – отметил Вадим. – И как будто даже неплохое…»

И впрямь никакой боли он не чувствовал – ни тупой, ни острой, ни ноющей.

Это радовало.

Но при этом Вадим понимал также, знал, что так вполне может быть и в первые мгновения после ранения, и даже самого тяжелого. Вон шофер дяди Леши вахмистр Локтев рассказывал, что сразу после взрыва порывался сам идти на оторванной ноге в лазарет.

«Хорошо бы себе обнаружить руки-ноги на месте…» – спохватился лейтенант.

И, несмотря на то что в глазах его по-прежнему плыла какая-то красноватая муть, решился-таки встать. Пусть даже в этот кровянистый сумрак неизвестности.

Встал. И вновь удивился…

Наверное, такая же легкость пустоты, такая же бесчувственность донельзя огорчают манекены папье-маше, когда их переносят из чулана магазина в витрину, где они будут соучаствовать жизни толпы, но, увы, только как духи, как зрители только…

«Единственная радость, – осторожно шагнул в розовый туман лейтенант Иванов. – Переносить меня, кажется, не надо. Сам хожу. И руки…» – он поднял руку к лицу… Все пальцы были на месте, бескровно белые, дрожащие, но целые.

Вадим ткнул ими в розовый туман.

«И руки на месте…»

Туман с движением рук тут же рассеялся…

Он был на «Евстафии».

Но почему-то не в «своем» каземате 150-мм батареи, а на верхней палубе. Как сюда выбрался через завал железного лома или как его вынесли – не помнил.

От взрыва внизу, в каземате, палуба вспухла и ершилась на трещинах торцами палубных досок. Над головой нависал и раскачивался раструб дефлектора, свалившегося откуда-то со спардека, позади беззвучно рыскал из стороны в сторону ствол 203-мм орудия вместе с башней – Вадим видел, как на барабане платформы перебирают зубья шестерни поворотного механизма. Но не слышал их характерного щелканья-счета.

Плыли клубы желтого дыма.

Толкалась о тросы лееров корма сорванного со шлюпбалки вельбота.

Движений вокруг хватало, а вот звуков… Их не было. Даже рябоватый толстый баклан («И что он делает в этом аду, да еще так далеко от берега?»), даже он, бродя по скомканному брезенту, теребя его складки, разевал свой желтый клюв немо, как рыба.

Как в кинотеатре, где не смогли добудиться выпивоху тапера. А он нужен был. Со своим аккомпанементом «под настроение». Нужен. И прямо сейчас…

Прямо сейчас не хватало его лирического лейтмотива, романтической прелюдии, сентиментального адажио, в конце концов.

Сейчас, когда Вадим увидел в борьбе белых и темных вихрей дыма узкий просвет голубого свечения, и в нем…

По всему, ему следовало удивиться сильнее, чем за все время с момента его пробуждения. Сильнее, чем за всю свою предыдущую жизнь. Но… То ли это было уже сверх всякой меры, то ли у него самого уже не осталось сил. Не теряя времени на изумление или восторг, Вадим пошел, побежал, потянулся к фигурке, размытой фонарным свечением в арочном окне, странным образом оказавшемся на носу «Евстафия».

В окне яхт-клуба, тогда, на берегу, в первые дни войны, когда он еще не был ни страдальцем, ни героем, был просто офицером флота, возможно, что и «блестящим»… А она еще не была ни синеглазым наваждением, ни неуловимым призраком. Не была даже мимолетной записью на салфетке подле бутылки портвейна: «Арина – адмирал Млынов, внучка», но уже почему-то была мечтой.

Вадим позвал ее, но она не обернулась. Не потому, что не услышала его несмелого зова. Потому что и он не услышал себя.

Даже когда позвал громче, попробовал набрать полные легкие воздуха и крикнуть, он вдруг понял, что ни одной доли атмосферы давления не прибавилось в мехах легких, ни на миллиметр не раздались ребра, грудь оставалась неподвижной.

Пытаясь ее нащупать и не находя, Вадим обернулся в поисках хоть какой-то помощи или объяснения происходящего…

Сзади были немцы.

Повылезали изо всех щелей и проломов, воровато перебегали из-за угла за угол на четвереньках, точно серо-зеленые прыткие ящерицы; так же мелькали локти и колени над спинами, где в прорехах мундиров торчали костяные шипы, так же волочились по доскам палубы чешуйчатые хвосты…

«Точно как на плакате: “Врагъ рода человеческаго!”» – уже безо всякого удивления отметил Вадим. Видел он недавно такой у подъезда Морского собрания. Такая себе икона «Страшный суд» с газетной злободневностью. Там змеиный хвост кайзера петлял меж гибнущих в пламени мучеников. А сам германский император…

Посмотрел сейчас на Вадима с затравленной злобой из-под козырька Pickelhaube, ощерил мелкие зубы под завитыми усами, выронив из пасти багрово-сизый клубок чьих-то кишок.

Другой такой же кайзер перестал трясти головой, вытряхивая из окровавленной черной штанины обрубок ноги, и также уставился на Вадима.

И эта зверская гримаса виднелась теперь из-под каждого шлема с пикой – «кайзеры» подкрадывались со всех сторон…

Вадим попятился, раскинув руки, невольно пытаясь заградить хрупкую фигурку на баке «Евстафия», жалея, что не может крикнуть ей: «Бегите!»

Но внучка вице-командора вдруг сама позвала его негромко и неуверенно, будто окликая спящего:

– Вадим Иванович?

Ударили корабельные склянки.

«Ящеры-германцы» мгновенно очистили палубу, брызнули по укромным местам точно нечистая сила, которую вспугнул поутру звон церковного колокола.

Растворился и сам огромный броненосец в красноватых вихрях тумана.

И вихри тумана, отползая, в свою очередь, открыли вид на выбеленную стену, у которой красно-гранитным надгробием стоял шкаф напольных часов с медным циферблатом…

Морская хроника

18 ноября. Бой у м. Сарыч.

Дистанция была 40 каб., но «Евстафий» не сообщил об этом управляющему огнем на «Иоанн Златоуст», который плохо видел неприятеля и дал кораблям по радио дистанцию в 60 каб. В результате бой «Гебена» фактически свелся к поединку его с «Евстафием», так как остальные корабли стреляли с неверной установкой прицела.

В 12 час. 35 мин. «Гебен», склоняясь вправо, закрылся туманом и дымом, и стрельба прекратилась.

Бой длился 14 минут. За это время русские корабли выпустили 30 305-мм снарядов. «Гебен» получил три 305-мм попадания и 11 попаданий снарядами среднего калибра. В этом бою на нем было убито 12 офицеров и 103 матроса, ранено 57 человек. Для ремонта «Гебена» потребовалось две недели.

Линейный корабль «Евстафий» получил 4 попадания 11-дюймовыми снарядами, из них 2 – в батарейную палубу, 1 – в трубу и 1 снаряд пробил осколками небронированный борт в носовой части.

Было убито 5 офицеров и 29 человек команды; ранено 24 человека…

Глава 14

В небесах торжественно и чудно…

В игольное ушко

«Николай I», бывший пароход РОПИТ, а нынче «авиационная матка», возвращался в Севастополь. Но прежде, чем занять свое место в Корабельной бухте у причальной стенки, авиатранспорт остановился на рейде. Уже белела низкая колоннада Графской пристани в налетах тумана, словно сквозь стекло в изморози, уже озолотились купола Флотского храма; в бинокль можно было свериться с часами Минной башни на рыжеватосером берегу, рельеф которого складывался в основном из черепичных крыш и сооружений пароходства, труб и цехов морского завода.

Где-то там, на ступенях Графской пристани, раздувая щеки, уже продували мундштуки и одергивали, должно быть, белые кители оркестранты экипажа. Барышни, только что зябко кутавшиеся в меха боа и манто, освобождали высокие шеи в глухих воротничках. Семейные узурпаторши разводили со своих скульптурных бюстов полы ротонд; отставные отцы семейств подтягивали перчатки и сами невольно подтягивались, вспоминая…

Тем не менее на лицах экипажа, тем более летчиков, больше было мрачноватой заботы, чем радости предстоящих встреч, гордости после удачно завершенного боевого похода. Прежде всего потому, что завершение было каким-то неполным…

О том, что на обратном пути эскадра Эбергарда натолкнулась на «Гебен» с его извечным адъютантом «Бреслау», «Николаю I» уже сообщила 2 кВт радиостанция «Телефункен».

Да, у «Николая I» было вовсе другое задание, с которым дивизион корабельной авиации справился вполне.

Да, при всем желании подсобить товарищам они не могли – не было уже ни бензина для «летающих лодок», ни угля в бункерах парохода.

Но все же тень легла на лица.

Разговаривать и то хотелось как-то не очень. Всем. Или почти всем…

Воздушно-морская хроника

Зунгулдакский угольный район был вторым по важности районом воздействия русского флота (после Босфора).

Из-за неразвитости железнодорожной сети уголь турки перевозили в основном морем. Обычно удар по «угольщикам» наносили только корабли, заметно снижая тоннаж морского транспорта Турции, так что проблемы с топливом ощущались у неприятеля все сильнее. Но «угольщики» часто стали сбиваться в конвои под охраной крейсеров, и русским миноносцам атаковать становилось труднее. Использовали «угольщики» и непогоду, и темноту, шли «перебежками» у самых берегов, под защитой береговых батарей.

Относительная удаленность «угольного района» существенно ограничивала возможность ударов эскадрой. Но выход в южную часть Черного моря авиаматок был менее затруднительным, менее рискованным и неожиданным для неприятеля делом.

В этот раз летчики получили задание разбомбить пароход, второстепенными целями были порт, электростанция, железная дорога.

Хотя русским летчикам мешали сильная облачность и зенитный огонь, они смогли сбросить 18 больших и 20 малых бомб, подожгли и утопили 7000-тонный пароход и несколько судов, разрушили здание железнодорожного узла, подожгли несколько шахт.

Подобная операция была впоследствии проведена 25 августа против австро-немецких сил в Варне, но в этот раз враг оказал сильное сопротивление, при уходе эскадры ее атаковали вражеские самолеты, сбросившие несколько десятков бомб.

…Теперь в компанию кожаных однобортных курток и шлемов с кокардами, где орел кроме сабли вцепился и в двухлопастной пропеллер; в толчею синих аэродромных мундиров и драгунских шапочек, по последней моде называемых пилотками, теперь вклинилась компания доктора, ревизора и прочих «штатов».

С почтением, но настырно подтягивались чуть поодаль баталеры и кондуктора – всем не терпелось знать, и по возможности из первых уст, «случай», новое приключение лейтенанта Императорского воздушного флота Иванова, о котором еще не утихли предыдущие толки, когда удалец-лейтенант привел свой аэроплан на буксире трофейной турецкой шхуны…

Кирилл хоть и помещался на лавке шезлонга, чудом уцелевшего после мобилизации грузопассажирского «Николая», в позе вполне фотографической (мичман Каховский колдовал с портативной «лейкой» размером с почтовый ящик), – но на лице Иванова все выразительнее проявлялась досада.

Внимание, лестное первое время, как его «F.B.A» был поднят лебедкой на нос парохода, начинало раздражать – этак скоро и черти-кочегары повылазят из своей чадной преисподней с требованием подать им «приключение Иванова» в авторском исполнении. А тот хоть и слыл отличным рассказчиком, но в том-то и держал себе отличие, что славно мог рассказать «историю», но изредка, если сильно уж попросить. Иначе, считал Иванов, черт знает что получится: болтун, а не чудный рассказчик.

Однако вот уж и доктор, дыша на стеклышки пенсне, покачивает лысой головой:

– Форменное издевательство, господа. Не понимаю и половины, – он близоруко щурится сквозь пенсне на тусклое осеннее солнце. – Кто-нибудь в состоянии рассказать дело с начала?

Когда командир службы связи флота старший лейтенант Стахов распорядился перевести (чтоб не сказать – одолжить) один из гидропланов авиационной станции в Килен-бухте в распоряжение авиаотряда, для комплектности авиационной «матки» «Император Николай I», поскольку одна из семи «летающих лодок» там выбыла в серьезный ремонт…

– Только со мной! – твердо заявил Иванов и даже демонстративно затянул на поясе ремни, крепившие его к сиденью пилота.

Давал понять таким образом, что так и намерен прибыть на борт так называемого авиатранспорта, даже если его попытаются вытряхнуть по дороге методом Нестерова.

Лейтенант Стахов хоть и жалел отпускать лучшего авиатора 1-разрядной станции, но вынужден был махнуть рукой и подписать приказ о временном переводе, чтоб только не стать второстепенным героем очередного «анекдота про Иванова».

Спешка, как водится, была вызвана внезапно принятым «наверху» решением:

«А что, если попробовать бомбить Зунгулдак оттуда, откуда не ждут – сверху?»

Этот турецкий порт был второй по значению оперативной целью Черноморского флота, после Босфорского пролива, естественно. Главный, если не вовсе единственный, порт отгрузки угольного района Турции, в которой за неразвитостью железных дорог морем только и можно было перевозить тогдашний главный ресурс войны.

Но с моря после двух вполне успешных бомбардировок русскую эскадру уже ждали. Подтянули плавучие батареи, усилили береговые, то и дело на встречное крейсерство выходили турецкие броненосцы. А вот сверху…

– Аль Алла! – с воплями бороздили почернелые шаровары грузчиков совсем уж черные горы угля.

Вопль – вполне привычный русскому уху, но теперь в нем не было ни капли воинственности. Какое там, когда с этих небесных «колесниц Ильяса», на которые, задрав бурые чалмы, они только что глазели с самым первобытным любопытством, и…

И вдруг прилетели невидимые злые джинны.

Прилетели и, грянув о землю, взвились тучами рыжей пыли.

Попав в уголь, вздыбились черными каскадами угля.

Ударив о помост вдоль транспортера – вскинули редкие доски, на которых, точно на террасе чайханы, вот только что опирались на широкие лопаты бородатые полуголые грузчики, похожие на мавров.

Тройка двухпудовых бомб, переброшенных за фанерный борт М-9 «Григоровича», пробила палубу большого грузового парохода с красным знаменем на флагштоке бизани и, глухо рванув в угольном трюме, стряхнула с руслени вездесущих «мавров», выбросила во все щели клубы пламени. Корабль осел под воду по самую марсовую площадку, на которой оставался очумелый со сна матрос в европейском мундире поверх шаровар с мотней ниже колена, заметно потемневшей.

Не так худо сделалось немецкому инженеру, кстати, не дошедшему до электростанции, но тоже…

«Шайсе!» – выругался худосочный блондин, швырнув под ноги папку с чертежами, – столько времени ушло на монтаж Der Transformator Hochspannungs, и сколько теперь придется ждать доставки запчастей из Берлина?

Дым валил и из арочных окон железнодорожной станции – так что долго ждать…

Но, увы, слишком уж низко пролетали над головами турок и немцев поплавки М-9, – грех не пальнуть в такую неторопкую мишень даже из маузера.

Слишком уж хрупкой защитой были днища фанерных реданов, слишком легко рвалась клееная парусина…

К тому же начальнику здешней береговой охраны фон Лихнеру удалось выбить в Стамбуле пару новейших «аэропланных» пушек 75-мм зенитного угла вертикального наведения…

Комментарий-справка

С 1913 года развернулось широкое строительство отечественных гидросамолетов. Главная роль в том деле принадлежала русским конструкторам, они смогли быстро создать проекты морских самолетов, превзошедшие иностранные и вскоре вытеснившие их из русской морской авиации. Лучшие из них – Григорович, Виллиш, Энгельс, Седельников, Фриде, Шишмарев, а также конструкторское бюро Русско-Балтийского вагонного завода и Авиационной испытательной станции – добились превосходства над западными противниками и конкурентами. Показательно, что до 15 % выпущенных в России до 1918 года самолетов было водного назначения – такого не было нигде в мире.

В начале войны на Черном море было 8 гидросамолетов. Главой Службы связи флота был старший лейтенант Стаховский. Самолеты базировались на станции 1-го разряда в Севастополе (Килен-бухта), станции 1-го разряда строили в Овидиополе и в Ак-мечети; станции 2-го разряда – в Золокарах и Клеровке.

До войны были созданы 3, а затем 24 наблюдательных поста от Дуная до Батума. Это позволило быстро перебрасывать самолеты по всему русскому побережью Черного моря.

В конце 1914 года ангары из Овидиополя и Ак-мечети начали переводить в Круглую бухту в Севастополе, и в мае 1915 года там открыли авиационную станцию.

С августа до конца октября 1914 года успели завершить развертывание авиачастей, обучить личный состав, выработать некоторые тактические приемы. Стало понятно, что самолеты можно использовать для обнаружения морских мин и подлодок противника.

С началом войны на Черноморском флоте два парохода были перестроены в самолетные «матки»: «Император Николай I» и «Александр I»; затем к ним присоединился гидрокрейсер «Румыния». Все они могли нести по 6–8 самолетов. Кроме того, один гидроплан разместили на крейсере «Алмаз»…

«Русский крокет»

Из незримого воздушного шторма, что разыгрался в прогорклых тучах разрывов высоко над морем, авиаотряд выбрался на первый взгляд вполне благополучно. Но, как оказалось, только на первый…

М-9 № 37, «Летающая лодка Григоровича» с номером на горизонтальном руле и нарисованным на скулах редана акульим оскалом, ведомая командиром отряда лейтенантом Смирновым, вывалилась из желтоватых туч к самой морской глади, растревоженной стальным градом осколков.

Похоже было, что тяги левого элерона перебиты или их заклинило, – аппарат то и дело заваливался набок, закладывая поворот когда ему заблагорассудится. Но выровнять машину лейтенанту пока удавалось – биплан все-таки, над поврежденным крылом было еще одно. Да и до авиатранспорта – рукой подать, вон коптит потихоньку бурым дымком единственная труба над пассажирским спардеком «Николая», по-военному серого. Можно перевести дух…

Лейтенант Кирилл Иванов поднял на лоб «очки-консервы» и привычно запрокинул назад голову, оглядывая над собой плоскости крыльев, натянутые туго, как барабанная кожа.

Ничего особого. Хлопает кое-где порванная парусина, желтеют отщепы на расчалках, но в целом крыло держит, и рули хвостового оперения (попробовал Кирилл, потянув тягу) слушаются, хоть и кажутся сами по себе, летя воздушным змеем где-то высоко над кормой гидроплана.

Вполне удовлетворенный осмотром, лейтенант перегнулся из кабины посмотреть на товарищей. Убедиться, что традиционно его «F.B.A.» – больше разведчик, чем бомбометатель, – забирался чуть выше более тяжелых «Григоровичей».

«Показалось, что ли? – Кирилл потер глаза меховой оторочкой перчатки и снова спустил с кожаного лба шлема очки. – Да, нет…»

Огромная черная рыбина затаилась в синей полупрозрачной толще морской глуби. Как раз напротив разрастающегося на глазах авиатранспорта.

Подводная лодка и, надо понимать, на глубине торпедной атаки – только сверху можно заметить, как дрожит и мнется равномерная морская рябь в районе надстройки.

«И ведь никто не заметил…» – понял Кирилл, посмотрев на товарищей.

Один за другим, словно странные рыбины, разжившиеся стрекозьими крыльями, «летающие лодки» заходили на посадку, целясь ближе: кто – к обрубленному носу корабля, кто – к скошенной корме.

Лейтенант Иванов попробовал, как водится, привлечь внимание, покачав этажеркой крыльев. Но посадка на воду – не самое простое дело, чтобы кто-нибудь мог себе позволить отвлечься. Были, конечно, и еще средства: пустить красный сигнальный дым, дать в крайнем случае очередь из пулемета, смонтированного на днях, но…

Опять это «но», вездесущее, как в героических мемуарах, но куда менее рассудительное. Такое, что с пером в зубах не посидишь, трубочку не забьешь, припоминая, – некогда, срочно надо действовать!

Кирилл заложил штурвал вправо, креня этажерку гидроплана на поворот.

– Надо действовать наверняка! – сложил капитан рукоятки цейссовского перископа.

Корветтен-капитен Люттенханн любил поговорить сам с собой на мостике, будто кадет Морского корпуса, изнервничавшийся под строгими взглядами экзаменаторов, – сам себе диктует порядок действий во время учебной тревоги, благо преподаватели далеко и не слышат, как он комментирует каждую свою команду. Однако экипаж подводной лодки «U27» слышал. Но уже привык.

Штурман переглянулся с механиком, и тот, надвинув фуражку с трехцветной кокардой, взялся за рукоятки кранов подачи воздуха.

– Всплываем! – подтвердил догадку экипажа капитан, оттягивая пальцами глухой воротник свитера, чтобы освободить острый кадык. – Первый, третий аппараты – к бою!

Струи воды каскадом схлынули с надстройки, когда она, вспоров морщинистую поверхность моря, вырвалась на поверхность, близоруко сведя глаза-иллюминаторы.

Не мог упустить такой возможности двадцативосьмилетний Генрих Люттенханн, хоть у него и не первый поход это был, но вот такого случая не представлялось. Чтобы своими глазами!

Утробно заскрежетав, на вершине надстройки вздрогнул и поддался выпуклый люк, с лязгом откинулся назад. С триумфаторским видом худосочный корветтен-капитен показался снаружи и, взявшись за край люка музыкальными пальцами, утвердился точно бюст на вершине постамента.

Собрал в кулачок рыжую редкую бороденку.

Прищурился.

Палубных орудий русского авиатранспорта бояться не стоило – именно в этот момент, как только что видел в перископ Генрих, на свободный бак корабля принимали с воды гидропланы. Как раз один из них покачивался на стропах лебедки, точно неуклюжий баклан, случайно попавшийся в рыбачий судок, и, соответственно, загораживал своей фанерной тушкой угол обстрела.

Прочие поджидали своей очереди: кто – кружа над трубой парохода, начавшей яростно извергать и громоздить друг на друга бурые клубы дыма, – разводят пары; кто – уже заходя к корме, откуда призывно свесились крюки лебедки…

– Самое время! – вдохновенно пробормотал корветтен-капитен и, развернув к себе медный раструб «телеграфа», скомандовал: – Первый, третий аппараты – огонь!

Семиметровая туша парогазовой торпеды, шмыгнув в зеленоватой толще воды к поверхности, выскочила из нее странно выпрямленным железным угрем, тут же ушла под волну и, оставляя пенистый след, устремилась в сторону корабля.

Самодовольная улыбка, поддернув рыжий пучок бородки, растянула тонкие губы Генриха…

Но секундой спустя улыбка сама собой растаяла. Вдохновенное выражение на лице капитана сменилось гримасой тревожной неуверенности.

Где-то за его спиной нарастал с каждым мгновением отчетливый рокот мотора.

Звучно сглотнув, корветтен-капитен обернулся.

Водянисто-голубые глаза его расширились, в расползшихся черных зрачках отразилось зеленое насекомое русского гидроплана. И увеличивался он, казалось, одновременно со зрачком.

…Сидевший подле лейтенанта Смирнова стрелок, выбравшись из-за бронещитка «Виккерса», уже поднялся на мотораму и завел крюк лебедки в железное кольцо на спине «Сальмсона», мотора в полторы сотни лошадок, когда неведомая сила из-под воды встряхнула «летающую лодку». Точно огромная рыбина сослепу ткнулась в корпус с нерестовым упорством.

Стрелок-наблюдатель, охнув, едва не свалился с деревянной консоли мотора и отчаянно захлопал ладонями по верхней плоскости крыла, тщетно цепляясь за мокрую от брызг парусину.

Командир авиаотряда, не обратив внимания на ругань товарища, вскочил на ноги, перегнулся за борт, ухватившись за стойку…

И влажный холодок растекся по груди, точно за пазуху кожаной, на меху, куртки ему плеснули ковш забортной воды.

Истаивая и кружа в зеленых сумерках подводных глубин, плавной спиралью вниз уходило темное тело торпеды.

«Чудо. Не иначе…» – подумал лейтенант, оглаживая вспотевшей ладонью мокрые пряди волос на лбу, усы и стриженую бородку, – все не по возрасту прошитое сединой, которой теперь наверняка прибавится.

Повернулся сообщить о счастливом избавлении, о неразорвавшейся торпеде, стрелку-наблюдателю, но не успел. Отчаявшись барабанить по натянутой парусине крыла и не сумев ухватиться ни за стойку, ни за стропу лебедки, тот наконец отвалился от кожуха радиатора и с равнодушным почти: «Твою мать…» – скрылся в фонтане холодных брызг у фюзеляжа.

…Сорвав зубами крагу с меховой оторочкой, лейтенант Кирилл Иванов запустил руку под сиденье и выбросил оттуда мелкую чугунную сковороду – обычное «бронирование» самого уязвимого, особенно для чувства собственного достоинства, места в фанерной кабине. А следом вынул двухкилограммовую «консервную банку» с длинной деревянной ручкой.

Зачем лейтенант, невзирая на строгую, вплоть до граммов, экономию полетного веса, таскал за собой лишних два кило фугасной гранаты Новицкого, он и сам вряд ли сказал бы. Нет, не потому, что не знал наверняка, а потому, что идея была в его духе. Идея эта родилась у него еще в офицерской воздухоплавательной школе, где Кирилл впервые прочитал «Наставление по ведению воздушного боя»:

«Заметив самолет противника, подлететь к оному и набросить на пропеллер аркан стального троса либо железную кошку с тем, чтобы остановить его вращение…

Колесами собственной машины поломать крылья…

Искусным маневром образовать вблизи неприятельского самолета воздушные вихри, грозящие ему катастрофой»…

И, наконец, «сбросить сверху снаряд, как то: дротики, весовые гири, обрезок рельса, любой другой тяжелый…»

«И вот зачем, спрашивается, швыряться той же сковородой, рискуя получить в ответ пулю в незащищенное место, если, рассчитав положенные четыре секунды, можно сбросить гранату и успеть убраться подобру-поздорову?»

Правда, до сих пор случая ввязаться в воздушный бой, чтобы проверить какое-либо из рекомендованных средств, а тем более собственную теорию, не представлялось.

Хотя, рассказывали новые сослуживцы Кирилла, устаревшие германские «Таубе» порхали резными крылышками над Босфором, но держались поодаль[19]…

Мгновение корветтен-капитен Люттенханн рассуждал: не наступило ли для него время явить образец германского духа и прыгнуть вниз, к зачехленному 35-мм орудию? Сорвать прорезиненный чехол, дождаться матроса Крамера с ящиком снарядов, зарядить, накрутить колесо вертикальной наводки…

Капитан с грохотом провалился в колодец люка, так и не поняв: животный страх решил его выбор или холодный расчет, согласно которому – нет, никак не успевал один из самых молодых капитанов подводного флота кайзера ни расчехлить 35-мм орудие, ни дождаться матроса Крамера со снарядами, ни прославиться.

Светлое пятно люка над его головой мгновенно смигнуло тенью, и следом с железным стуком проскакал по скобам колодца какой-то неясный предмет, обратившийся под ногами капитана в гранату.

Она все кружила и кружила вокруг громоздкой рубчатой болванки рукояткой и наконец остановилась, задрав деревянную ручку вверх.

А потом все закончилось…

Вытягивая штурвал на себя, лейтенант Иванов извернулся назад, но, разумеется, из-за подпрапорщика Тютюнника, обычного своего наблюдателя, мало что можно было разглядеть. Тот и сам, рискуя вывалиться из самолета, резко задравшего нос, привстав, заглядывал назад, за раму мотора.

И все-таки Кирилл успел увидеть мелькнувший между перекрестьями стоек черный силуэт в прорехе синего бархата моря. Ватный клок дыма над горловиной надстройки уже расползался под натиском ветра.

Подтверждая догадку об успехе эксперимента, подпрапорщик обернулся и, самодовольно подкрутив казацкий свой ус, показал командиру большой палец.

– У нас в офицерской школе это называли «русский крокет», – негромко, не особо рассчитывая быть услышанным, произнес лейтенант.

Лука и впрямь состроил непонимающую гримасу.

– А не хрен тут! – крикнул Кирилл.

Лука энергично закивал.

Морская хроника

21 декабря 1914 г. линейный крейсер «Явуз Селим султан» («Гебен») вышел из Босфора в Черное море для конвоирования трех транспортов, перевозивших боеприпасы и сухопутные войска в Трапезунд.

21 декабря 1914 г. с 21 ч. 40 мин. до 22 ч. 40 мин. заградители «Ксения», «Константин», «Алексей» и «Георгий» под прикрытием эскадры из 5 линейных кораблей, двух крейсеров и 14 миноносцев поставили в 4–5 милях от берега, к востоку от Босфора, 585 мин.

Действия русской эскадры противником не были обнаружены.

26 декабря 1914 г. в 13 ч. 55 мин. линейный крейсер «Явуз Селим султан» при подходе с востока к проливу попал на минное заграждение и последовательно подорвался на двух минах.

Первая мина взорвалась по правому борту в районе задней боевой рубки, образовав пробоину площадью 50 кв. м, вторая – по левому борту между носовой башней и передней боевой рубкой, образовав пробоину площадью 64 кв. м. Противоторпедные переборки были деформированы, но уцелели, хотя и дали течь. Вышли из строя 2 котла, отмечено поступление воды в погреб боезапаса носовой башни.

Общее поступление воды составило 600 – 2000 тонн.

Ремонт с привлечением специалистов государственных верфей из Киля и Вильгельмсхафена, продолжался 4 месяца.

Глава 15

А на земле – иначе

Севастополь. Берег Артиллерийской бухты

«Сущий во гробех»

Предмет зависти всего коммерческого училища – «жучок», или «динамический» карманный фонарик, выискал дрожащим пятном мутной желтизны крайний ящик. Мишка не стал испытывать судьбу далее – остановился на нем. Подцепил фанерную крышку другим предметом не менее неизбывной зависти: широким лезвием английского армейского ножа «Энфилд» («если вот тут вот нажать скобу – лезвие с лихим сабельным лязгом выскакивает, а потом его ладонью не спеша прячешь в лакированную рукоятку под страждущими взглядами обездоленных…»).

Треск крышки в напряженной тишине показался воистину оглушительным. Даже «тезка», всю дорогу демонстрировавший нарочитое хладнокровие, дернулся от низкого арочного окна, зашитого досками, зашипел:

– Очумел, что ли?!

Мишка виновато пожал плечами и сунул в образовавшуюся щель руку, зашуршал там, в утробе ящика, не то упаковочной бумагой, не то стружкой.

Все-таки стружкой, как выяснилось, когда он выдернул из плотного ряда одну из знакомых уже фунтовых банок. Скрипнув рычажком динамо, он ее в упор осветил. Губы Михаила зашевелились, придав подсвеченному снизу лицу подвижную мимику этакого краснолицего демона.

– Das Zahnpulver…

И подбил же черт под руку губернского зава народного образования принудить их коммерческое училище изучать романские языки! Мол, Одесса – «порто-франко» с видами на Средиземноморье, и языки нужны соответственные: итальянский, французский… Еще б за арабский засадили, чего уж там.

И все-таки…

В эмалевом овале на золотистом боку банки словно черной тушью намалеваны усы, под ними – два ряда образцовых зубов, щетка с выгнутой ручкой. Не надо быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться: Das Zahnpulver – зубной порошок.

Он так и зашипел на ухо Ваське, перебравшись к нему через завал ящиков:

– Под зубной порошок подделали!

Василий хмыкнул, оглядываясь, и согласился.

– И то. Его тут всему экипажу год зубы драить. Ладно, прячь трофей, отшвартовываемся.

Он подобрался к заколоченному лабазному окну, через которое велась когда-то выдача товара по конторской квитанции, и уверенно толкнул крайнюю широкую доску.

И невольно отшатнулся, едва не свалившись с широкого подоконника.

Только что доска ходила ходуном, и он то и дело отводил ее трухлявое полотно в сторону, чтоб лишний раз глянуть наружу – нет ли чего?

Теперь же не шелохнулась.

Он попробовал двинуть доску еще и еще раз, другую попробовал и еще одну – результат оказался неизменен.

Все эти эволюции гардемарина Михаил наблюдал с остановившимся сердцем. Ничего ему не говоря, словно все еще не веря и сам себе, Васька взялся не то за булыжник, не то за окаменевший наплыв цемента – должно быть, хранилось тут раньше и такое, – замахнулся, и…

– Не трудитесь, ваше благородие, – громким шепотом раздалось из-за проклятых досок, словно из-за гробовой доски вдруг ожившего кладбища.

Вот только непонятно было, по какую сторону этой гнилой гробовой доски они теперь находятся. Судя по могильному холоду склада и вдруг возникшему ознобу…

– Хрен моржовый… – зло процедил гардемарин Иванов, осторожно выглядывая в отверстие, засветившееся в доске после того, как он выколупал в ней пальцем сучок. На непонимающий взгляд Василиади «тезка» Василий пояснил, как ему думалось, наверное, исчерпывающе: – Черт усатый.

– Ты чего несешь? – одними губами почти спросил Мишка.

– Помнишь, в тот раз, когда мы с банкой драпали, нас чуть боцман не перехватил?

– Не. Я так тикал, что и тени своей не видел, – с правдолюбием обреченного признался Мишка.

– Не важно. Я видел, – вздохнул Василий, подбирая колени на подоконнике и кутая их в полы шинели. – И потом приметил его, когда мы на даче в «машинном отделении» у Осипа перья чистили. Тогда подумал, что показалось. Нет, его видел. И сейчас вижу…

Он мотнул стриженой головой на дырочку в заколоченном окне, из которой тонкой серебристой нитью тянулся лунный свет.

– Прибежал, черт моржовый.

– И что они там делают? – шумно сглотнув горлом, спросил Мишка, против воли подтягиваясь к подоконнику.

Его казематной ширины хватило, чтобы, поборов боязнь, он поместился подле приятеля и, зачем-то снова подняв воротник гимназической шинели, прильнул к отверстию.

За створами железной решетки, которую они с Васей проигнорировали, забираясь в окно выдачи, а теперь кто-то из злодеев запер за ними на заколоченном окне, были два уже известных им персонажа и еще человек пять темных во всех смыслах личностей.

Во-первых, потому, что держались они тени, а во-вторых, то, что можно было разглядеть там, в тени, вполне напоминало пижонистых рыночных воров или заурядных контрабандистов: лаком поблескивали макинтоши, сговаривались о чем-то широкополые шляпы и котелки, виднелись даже пальто с поношенным бобриком и каракулевые «пирожки» – все, должно быть, с блошиного рынка.

Двое же известных были: все та же «инвалидная рота» в островерхом башлыке, из которого торчала морковь носа, теперь черная, она то и дело поворачивалась из стороны в сторону. Вслед за вторым, крепышом в бушлате и с унтерской фуражкой, тесно сращенными между собой форменным шейным платком.

«Тот самый боцман», – не видя ни погон, ни нашивок, догадался Михаил.

Злодеи ничуть не таились.

Старик-часовой, кажется, норовил снова заснуть, пристроив подбородок на кулак поверх куцего дула берданки. Боцман, наоборот, суетился, бежал, останавливался, чтобы выдернуть из-под платка блестящий брегет величиной с иной корабельный хронометр, и нетерпеливо, подскочив к пляшущему краю фонарного света, заглядывал с желтого пятна во тьму проулка между складами.

И, должно быть, наконец увидел того, кого ждал.

– Кажись, идет кто-то, – шепнул Михаил и тотчас едва не свалился с подоконника, будучи отодвинут самым бесцеремонным образом.

Дырочку в доске заполнил теперь Васькин глаз с золотистой искоркой фонаря.

Боцман и впрямь, всплеснув короткими ручками, ринулся к «краю света» и даже, кажется, вскрикнул что-то вроде: «Ну наконец-то ваше…» Но из мрака неуловимой и моментальной кошачьей тенью прыгнуло навстречу ему нечто… И, охнув на полуслове, боцман опал на колени и отвалился в траву, бесчувственный, как мешок овса.

Морская хроника

Поход Черноморского флота в связи с появлением неприятельских крейсеров «Бреслау» и «Гамидие» у кавказского побережья.

Черноморский флот в составе линейных кораблей «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя» и «Ростислав», крейсеров «Память Меркурия» и «Кагул» и семи миноносцев утром вышел в море и взял курс на Туапсе.

Около 20 часов того же дня в темноте произошла встреча флота с «Бреслау» и «Гамидие», шедшими в кильватерной колонне. Обе стороны открыли стрельбу. Вторым залпом крейсера «Память Меркурия» был сбит прожектор «Гамидие». Неприятельские корабли отвернули и, продолжая стрелять, скрылись в темноте.

На «Евстафии» неприятельским снарядом было повреждено одно 305-мм орудие.

Вслед за этим флот совершил обход анатолийского побережья, причем миноносцы шли под самым беретом, осматривая бухты; за поход от Синопа до Ризе ими было уничтожено до 50 неприятельских барж и парусных судов.

…Навстречу тени, уже приобретшей вид невысокого человека в кожаных галифе, в кардигане крупной вязки, жилете и кепи (ни дать ни взять соскочил господин только что с рекламной афиши «Победы»[20], где предлагал карбидный фонарь «Прометей» для мотоциклета), ринулись из тени с полдюжины «темных личностей», и…

Такого гардемарин не видел даже в исполнении их инструктора по самообороне.

Ваське казалось: он и отсюда слышит хруст костей и щелчки выбитых суставов. Едва оказавшись поблизости «мотоциклиста», «темные личности» летели через его плечо, бедро, а то и через пуговицу на макушке кепи; опрокидывались на спину, складывались пополам, падали на колени. Порхали пелерины макинтошей и полы пальто, засаленные котелки и потертые шляпы кувыркались под самым жестяным абажуром фонаря. Ускакала безо всякой пользы трость с массивным костяным набалдашником. Свинцовый кастет, так и оставшись на пальцах злодея, ему же и вышиб золотой зуб.

Когда все до последнего нападавшего превратились в стонущие и хрипящие комки темного тряпья на оранжевом поле, неизвестный, к пущему восхищению гардемарина, хладнокровно подтянул манжеты черных перчаток и, сняв кепи, старательно пригладил ладонью рыжие, зачесанные назад волосы.

– Гардемарин Иванов? – скорее уточнил, чем спросил он, не оборачиваясь. – А кто это там с вами? Вы нас представите?

Васька, азартно егозивший все это время на подоконнике, замер, наморщив лоб в гримасе мучительного напряжения. Но уже через секунду складки на лбу, собравшиеся было к бровям, подскочили вместе с ними на радостях:

– Господин штабс-капитан?! Евгений Маркович!

Косвенно это подтвердил и все тот же боцман, вдруг образовавшийся за спиной Васькиного героя этакой зловещей тенью на простыне кинематографического экрана.

Правда, болезненно скрюченной. Да и тон, с которым «фигура» начала свою реплику, далек был от мефистофельского.

– Ваше благородие?.. – плаксиво затянула «фигура», но тут же рухнула вновь.

Евгений Маркович Бархатов потер локоть, которым неуловимо двинул назад, не оборачиваясь, как если бы делал гимнастическое упражнение.

– Мы здесь! Мы тута! – испортил все, как обычно, Мишка, завопив будто дитя, испугавшееся тьмы и одиночества чулана.

Васька поморщился.

Он-то как раз сейчас лихорадочно обдумывал первую реплику, соображал, как с достоинством выйти из заточения и поблагодарить их освободителя, крепостного офицера Бархатова, так, чтобы тот ни на миг не усомнил-с я, что, не будь этой досадной случайности – решетки, на которую они («вот удивительно?!») как-то и не обратили внимания… А кабы не чертова ловушка, он бы, гардемарин Иванов, так же хладнокровно, по-джентльменски оглядывался вокруг, выстукивая папироску о портсигар и спрашивая:

– Сколько тут ваших, дружище?

Впрочем, позеленелым алюминиевым портсигаром, который он нашел на Невском мелководье у Биржи… м-да, таким хвастать даже перед Мишкой не стоило.

Васька прочистил горло:

– Я полагаю, там что-то вставили в замочные петли, господин штабс-капитан, – деловито произнес он, добавив в голос солидного баску. – Если вас не затруднит?

– Нисколько, – учтиво кивнул Бархатов, направляясь к заколоченному окну выдачи товара.

Впрочем, дойти он не успел. Слева в поле зрения Василия вдруг с бензиновой стрельбой и скрипом рессор ворвалось знакомое «Торпедо» цвета белой кости – «Руссо-Балт» с медным рылом радиатора, в сверкании выпученных фар в два ряда. Следом, хрипя и фыркая в клубах сизой гари, занесла коляску вороная пара и, сорвав с облучка фонарь в медной оправе, наперерез штабс-капитану бросилась привычная русскому глазу фигура в длиннополой шинели, с башлыком за плечами и шашкой на боку, бьющей по голенищам сапог.

Будь такой шире себя поперек да бляху с номером – типичный городовой. Но этот был росл и подтянут, как жандарм. В руке, полусогнутой в локте, жандарм держал штатный «Смит и Вессон» на шнуре:

– Стой, анафемская сила!

С секунду растерянно покрутившись посреди остывшего поля боя, жандарм вырвал из-под полы шинели, из кармана брюк, и второй пистолет вдобавок к штатному. Более внушительный наган. И, разведя руки и осторожно кружась, принялся, видимо, сторожить «темных личностей».

Те уже заметно оживились и жались в тень, очевидно, надеясь в ней раствориться.

Второй пассажир двуколки еще меньше напоминал полицейского, но тоже вид имел «государева служки», вполне очевидно, тайного. Подстреленное пальто сюртучного кроя, очки, тужурка, куцый браунинг, который он направил на Бархатова.

– Вот ему лучше помогите, Сергей Миронович, – прокряхтел дядя, выбираясь из автомобиля, который всегда называл отчего-то «дачным» и который Васька конечно же сразу узнал.

Дядя указывал «тайному» жандарму на его «явного» товарища, пытавшегося удержать под двумя стволами злодеев: «Куды ползешь, гад ползучий? Я те! Стоять мне!»

– А?.. – протянул было некий Сергей Миронович, указывая вороненым стволом на штабс-капитана, выглядевшего и впрямь как для жандармского монокля, соблазнительно сверх всякой меры – вылитый заграничный шпион. – Но…

– Евгений Маркович – наш человек, он спас нас! – поторопился доложить Васька в щель между досками дурным криком.

– Устами младенца?.. – вопросительно предложил статский советник телеграфисту, точно какой-то словесный ребус.

– …Глаголет истина, – подхватил и закончил штабс-капитан, приложив к козырьку кепи двуперстие. – Так все и было. Добрый вечер, Алексей Иванович.

– Да я и не сомневался, – отмахнулся шелковым платочком советник и протер им лицо от дорожной пыли. – Да заглуши ты его, проклятого… – это он бросил водителю, трясшемуся на сиденье авто в ритме моторной дрожи. – Добрый. Давайте-ка в экипаж, молодые люди.

Морская хроника

Поход Черноморского флота в Зунгулдак, Козлу и Килимли для уничтожения сооружений для добычи, промывки и перегрузки угля.

Кораблями был произведен обстрел военных объектов в указанных портах, результатом которого были пожары, взрывы и разрушения портовых сооружений.

Одновременно с операцией флота у Зунгулдака крейсера «Память Меркурия» и «Кагул» были посланы в Эрегли, где ими было потоплено 7 стоявших на рейде пароходов и трехмачтовое парусное судно противника.

Глава 16

Вмале узриша мя…

Присмиревшего – как язык проглотил! – Мишку Василиади высадили по пути, близ лавки, и затем резво приколесили на дачу статского советника Иванова.

Несколько раз Василий заговаривал в шумном механическом экипаже, но дядя то ли не мог, то ли не хотел расслышать и явно не торопился с разговором. Зато, оказавшись в своем обиталище, где пребывал в некотором подпитии знакомый старший офицер, выказал, что кое-что из ламентаций племянника расслышал.

Вот только ответ статского советника можно было трактовать множеством различных способов.

– Вынужден вас разочаровать, мой молодой друг, – разведя пухлыми ладошками, доверительно произнес Алексей Иванович и тем самым только укрепил уверенность Василия: «Дело гораздо более путаное, чем кажется дяде». И без помощи его нового знакомого и кумира, штабс-капитана Бархатова, тут не обойтись. – Да вот и господин капитан подтвердит, – так же, обеими ладошками, статский советник махнул на стоявшего наизготовку капитана 2-го ранга, словно указывая, какой величины обстоятельство доводит ошибку гардемарина.

Вон какой молодец, пудов на пять живого веса.

Капитан 2-го ранга Александр де Той с готовностью вывалился из-за резной спинки готического стула.

– Стыдно признаться, господа, – вздохнул он, глядя поочередно на гардемарина и статского советника печальным взглядом. – Но во всем происшедшем есть моя вина, мой, так сказать, недосмотр.

Французская шепелявость делала его слова чуть ли не жалобными.

Василий перевел непонимающий взгляд на дядю, но тот неприметно, но настойчиво кивнул на старшего офицера броненосца «Илларион»: мол, внимай!

– Боцман, который запер вас с товарищем на складе Арнаутова, – капитан де Той выдержал драматическую паузу. – Не кто иной, как баталер артиллерийской части с моего «Иллариона» Генке. Увы.

– Но как?.. – невольно вырвалось у Василия.

– Сейчас объясню, – резко кивнул капитан, показав розовую сенаторскую лысину, и зачем-то пододвинул к себе бронзовый письменный прибор, словно собираясь писать рапорт. – Как вы, я думаю, знаете, наш почтенный «Илларион» выполняет нынче задачи береговой обороны. Что вы хотите, броненосец заложен при батюшке нынешнего императора. В частности, мы со стороны моря охраняем в Карантинной бухте румынские и турецкие суда, задержанные за контрабанду. Среди прочих и турецкий пароход «Бахри». Буквально днями его перехватил крейсер «Кагул» на полпути к Трапезунду. Пароход был гружен немецкой амуницией для турецкой армии на Кавказе, обмундированием, обувью и среди прочего предметами личной гигиены, хотя на кой туркам европейские предметы гигиены?.. – пожал покатыми плечами под белыми эполетами капитан. – Насколько я знаю, представление о гигиене у турок довольно своеобразное.

– Не скажите, – возразил Алексей Иванович, сосредоточенно выбирая в ореховой шкатулке сигару среди прочих вполне одинаковых. – Младотурки после своей революции восьмого года из кожи вон лезут показать себя частью Европы…

– Так все-таки зубной порошок? – не выдержав, почти вскрикнул Василий (а то, чего доброго, разговор уйдет в анализ нового пантюркизма, и тогда дядюшки не дождешься).

О сходстве и различиях просвещенного европейского и варварского османского парламентаризма Алексей Иванович мог рассуждать часами.

– Да, – живо подхватил Александр де Той, очевидно, и сам «плававший» в нюансах странной турецкой европеизации. – Груз «Бахри» был сдан пограничной страже и сразу же досмотрен таможней. Та, среди прочего, декларировала именно формалин от пота, вазелин от мозолей и зубной порошок…

Наверное, капитан еще что-то перечислял, припоминая с таким видом, будто речь шла о боеприпасах главного калибра, но Васька уже не слышал. Он невольно нащупал за клапаном черных штанов, под подолом заправленной в них голландки газетный сверток, в который предусмотрительно отсыпал этот немецкий Das Zahnpulver, – показать потом штабс-капитану Бархатову.

Он должен знать, полагал Василий, нет ли в этом порошке какого подвоха. Не может же быть, чтобы турок Селим, хозяин чайханы, так рисковал, организовав хищение на таможенных складах или подкупив кого-то в пограничной страже, только чтоб продать кому-то еще вазелин от мозолей и зубной порошок? Не в чайхане же он его продавать собирался? Значит, оптом, а это почти равносильно добровольной сдаче.

Вон и Мишка говорит, что подобное коммерческое предприятие – чушь несусветная: кому ты во время войны оптом сдашь товар самого что ни есть неприятельского происхождения?

Опять-таки, почему турок со своим порошком так обхаживал инженера-художника Лиманского? Не потому ли, что злоковарный порошок, даже если он сам по себе не краситель, можно ведь и примешать в краску, чтобы он своими эфирными шумами – как говорил тот же «обер-телеграфист» крепости Бархатов – выдавал секретную «иллюзорную» маскировку наших кораблей. И что это за «эфирный шум» такой? Это когда радио шипит и хрипит? Тьма вопросов…

Но для начала Васька задал только один из всех вопросов, придав своему лицу самое простодушное выражение, чтобы сразу навести дядю на мысль, что так запросто от него не отделаться.

Именно с таким выражением он в детстве, бывало, интересовался стоимостью билетов на прогулочный паровой катер с тем, чтобы его на нем покатали, не дожидаясь, пока его за ухо приведет домой городовой с кошкой-копилкой под мышкой.

– А зачем Селиму Лиманский или наоборот?

Он даже не стал упоминать о бессмысленности хищения войсковой амуниции с таможенных складов, полагая, что дядя вынужден будет пояснить эту нелепость. В глаза бросается.

– Ну, – с видимым или, вернее, показным легкомыслием отмахнулся Алексей Иванович. – Живописец наш уже бледнеет в комендатуре и божится, что с чайханщиком его ничего не связывает, кроме заказа на пару-тройку восточных стилизаций на ширмы. И, думаю, так оно и есть. По крайней мере в холодном поту Селим его слова подтверждает. Иное дело… – подумав и откусив ножницами кончик сигары, добавил статский советник: – Зачем турку понадобился контрабандный груз с парохода «Бахри»? Не говоря уже о том, как он к нему подобрался? – подчеркнул советник «как» значительным тоном, и капитан де Той поспешил ему поддакнуть:

– Да-да, каналья Генке не кажется самостоятельной фигурой в этой партии.

– Вот именно, – согласился Алексей Иванович, задув спичку. – Несамостоятельна. Но по этому поводу мы с вами способны пока что только на досужие домыслы. Так что подождем новостей от моего знакомого в отделении контрразведки Сергея Мироновича. Что можно будет рассказать, он мне расскажет.

Статский советник сунул в пухлые губы картонный мундштук сигары и посмотрел на гардемарина выразительно, давая понять: аудиенция окончена.

– Разрешите идти? – тряхнул Васька соломенными вихрами макушки.

– Ступай, – махнул сигарой Алексей Иванович, оставив за плечом серый шлейф табачного дыма. – Что можно будет сказать, и я тебе скажу. А мы тут пока с капитаном посудачим по-стариковски, подумаем, как могло получиться, что какой-то баталер, предел соображения для которого – говяжий окорок да счет ендовам – и вдруг оказался в таком рискованном деле как войсковая контрабанда?

– А в самом деле? – повернулся статский советник к старшему офицеру броненосца «Илларион», когда резное полотно двери за гардемарином закрылось, потушив и желтый угол света в полутемной библиотеке. – Как так получилось, господин капитан? Не найдем ли мы ответ на этот вопрос в подряде, который получил ваш зять и партнер германской фирмы Taller Graff Company, купец 1-ой гильдии Евграф Хлынов? Подряд как раз таки на поставку в части береговой обороны предметов вещевого довольствия, в том числе и злополучных гуталина, вазелина, зубного порошка?

Кровь бросилась в лицо капитана так, что даже зардела сквозь завитки сенаторской седины по вискам.

Дрожащей рукой он расстегнул верхнюю золотую пуговичку кителя:

– Так ведь немецкая амуниция?.. – шумно прочистив горло, возразил капитан де Той. – Как бы он ее поставлял?

– Так и подряд довоенный, – хмыкнул Алексей Иванович. – С отсрочкой штрафа.

– Мое дело будет рассматривать войсковой трибунал?.. – после долгой тягостной паузы спросил Александр Алекзандр. – Или канцелярия?

– Ни то, ни другое, – уверенно заявил статский советник, не глядя на капитана, как если бы его тут и не было, будто Алексей Иванович попросту рассуждал вслух. – Думаю, вы будете продолжать исполнять свои обязанности до тех пор, пока… – советник вкусно затянулся белым тягучим дымком.

– Пока?.. – не выдержал экзекуции Александр Алекзандр.

– Пока в предчувствии ареста не сбежите, скажем, в Румынию, – хладнокровно произнес советник. – Для начала.

– Сбылась мечта идиота… – спустя минуту подавленного молчания чуть слышно выдохнул капитан 2-го ранга Александр Алекзандр де Той.

Комментарий

Темпами, далеко превосходящими предвоенные, хотя уроки Цусимы были правильно восприняты не только во всем мире (флотские наблюдатели четырех европейских держав находились на мостиках и палубах японских линкоров), но и в России, флоты восстанавливались и совершенствовались.

Усиливался и Черноморский флот. Уже к началу второго года войны в строй вступили новые, достаточно крупные и отвечающие своему времени подводные лодки, эсминцы типа «Новик» – возможно, лучшие на то время в мире, а вскоре и вступили первоклассные дредноуты.

Был введен в состав Черноморского флота и вскоре совершил свой легендарный поход первый в мире подводный минный заградитель «Краб». Отважные подводники – среди них был Нестор Монастырей, к чьим воспоминаниям мы уже обращались, – сделали именно то, для чего и создавался этот кораблик.

И то, что мало кому удавалось в истории Первой мировой…

Глава 17

Дожить до рассвета

Жандармская хватка

Электрическое зарево померкло, оставив в выпученных глазах фар только красные зрачки затухающих ламп. Впрочем, темнее от этого не сделалось. Большая Морская, как и в мирное время, была часто-густо выкрашена сусальным золотом фонарей. Вечернее золото перекрасило чугун и бронзу фигурного литья от ворот до дверных ручек доходных домов. Вызолотило и эмаль вывесок, и стекло гастронома с румяными окороками папье-маше, и непременно винную коллекцию «Калинкина» в витрине кафе «Ринаж».

Перенаселенным светящимся островом, дребезжа и стуча на рельсовых стыках, прокатил поздний трамвай.

Как только он проскрежетал вниз, в сторону проспекта, из-под эркерной башенки Главпочтамта с львиными мордами на карнизе рельсы проворной трусцой перебежала фигура в партикулярной шинели. Впрочем, когда чиновник без спросу стал усаживаться на заднее сиденье «Руссо-Балта», за отворотом шинели сверкнул серебряный аксельбант на синем борту жандармского кителя.

В свете фонаря на чугунном стебле афишной тумбы проявилось лицо драматически тонких черт с фотографическими тенями под глазами, одной вздернутой бровью, мелкими усиками, точно как у героя «Красного домино» на киноафише за его спиной.

– Я нарочно не стал вас брать у ворот штаба, – грузно обернулся назад статский советник Иванов. – Думаю, до поры не стоит полошить тамошнюю публику?

– Согласен, – лаконично ответил начальник отделения контрразведки при штабе главнокомандующего Сергей Миронович Рябоконь, подполковник жандармского корпуса. Впрочем, добавил, подавшись вперед к советнику: – Мне, признаться, и самому спокойнее работается, пока вице– и контр-адмиралы полагают нас безобидными бюрократами.

– Знакомо… – насмешливо хмыкнул Алексей Иванович. – Я, знаете ли, тоже хожу к соседям в Генштаб с глупейшим выражением лица. А то, не дай бог, кто решит, что пора заняться моими делами, пока я не напортачил чего по штатскому неразумению.

– Вот-вот, – кивнул контрразведчик. – Распорядитесь шоферу в «Первостатейный».

– Слышал? – переспросил водителя статский советник.

Тот молча опустил с кожаного шлема очки-консервы, повернул рычажок стартера. «Руссо-Балт» пробрало крупной дрожью, сами собой вновь разгорелись фары.

– Так что вы мне хотите там показать, Сергей Миронович? – снова обернулся назад советник. – Правду сказать, вся эта история с контрабандой не слишком меня интригует.

– История и впрямь незатейливая, – теперь подполковник вынужден был почти перекрикивать частый стрекот мотора. – Я подал в жандармское управление прошение на обыски в логовах контрабандистов, на квартире капитана де Тоя и его боцмана, но, как вы понимаете…

– Капитана вам не отдали, – фыркнул советник.

– Честь мундира, – подтвердил Сергей Миронович, впрочем, без тени иронии. – Можно понять. Но нам хватило и того, что мы обнаружили на съемной квартире баталера Генке. Сотни грузовых ярлыков, чтобы представить контрабанду с «Бахри» затерявшейся где-то на железнодорожных путях довоенной поставкой. Так что дело о контрабанде немецкой амуниции можно смело отдать в пограничный корпус и забыть.

– Тогда зачем же мы едем в этот третьеразрядный «Первостатейный»?

– Осмотреть труп баталера Генке… – мрачно произнес подполковник. – Убитого без ножа, пули и яда. И попытаться понять, каков смысл в этом бессмысленном убийстве в свете нашего с вами расследования.

– Связь просматривается? – оживился статский советник, вновь оборачиваясь.

– Боюсь, что да…

«Первостатейный», потерявшийся в лабиринтах греческой слободки с ее ажурными балкончиками, подпертыми хлипкими резными столбами, был старинным дореформенным трактиром, название которого скорее говорило о ранге завсегдатаев – матросов 1 —2-й статей, чем заведения.

Большего, впрочем, ожидать и не приходилось. Испокон веку в слободе квартировали и обустраивались на пенсии унтера флотского экипажа, а значит, тут же, сообразно трезвому рассуждению, осиными гнездами лепились друг к другу питейные заведения – от распивочных в мансардах до уходящих под землю «ренсковых погребков». Все низкого пошиба, из расчета только на жалованье нижних чинов, так что на этом фоне трактир с буквами на стекле в золотых канцелярских виньетках «За любовь и Отечество» казался еще и приличным заведением удачливой вдовы и древней старухи, звали которую кто «Графиня», кто по старой памяти «Шахрезада»…

– А… – протянул статский советник. – Так вот к кому вы меня привезли. Говорят, в свое время была писаная красавица, этакая «дама с камелиями», хоть и заработала эти свои камелии в борделе…

– Виданное ли дело, чтобы публичную девку и «Святой Екатериной» жаловали? – усомнился подполковник Рябоконь, отпирая дверцу автомобиля.

– Не скажите. Позднейшие замужества графини Майер так выскоблили биографию этой замечательной женщины, что вы нигде и обрывка не найдете «желтого билета» ее беспутной молодости, – насмешливо проворчал Алексей Иванович, выбираясь следом.

– Вот как? – повел бровью жандарм. – И все-таки, не жирно ли? «Екатериной»? Не всякую, поди, фрейлину награждали дамским орденом за 1854 год? Я, конечно, человек в городе новый, но слыхал, что и Даша Севастопольская обошлась «Усердием» на ленте?

– Обошлась, – подтвердил советник. – А фрейлинам и того не досталось. Так ведь и «Шахрезада» это вам не Даша с бастионов, и не фрейлина из лазарета.

– Кто же она?

– Легенда нашего ведомства, – прокряхтел Алексей Иванович, грузно спускаясь с широкой подножки автомобиля на хлипкий помост дощатого тротуара. – Будет случай, расскажу. Хотя можете и сами почитать в авантюрных романах. А пока…

«Первостатейный» встретил их огнями старинных карселевых люстр с новыми электрическими лампами и не менее допотопной какофонией подагрически стонавшего оркестриона. Его простуженно сипевшие меха порождали в медных и бронзовых глотках резного ящика некое подобие «О, du lieber Augustin…», но никто и не пытался прекратить эту не особо патриотичную разноголосицу, наверное, потому, что звучала она жалобно, на издыхании – рукоять механического завода останавливалась. Да и вообще трудно было и нарочно придумать более уместное музыкальное сопровождение общей картине частного светопреставления.

Ни один стул не устоял на своих гнутых ножках, зато каждый третий лишился хотя бы одной из них, львиные лапы столов тут и там были задраны, точно сами деревянные львы утонули в сбитых, залитых красными пятнами скатертях, и не всегда это было вино или соус. Под каблуками скрипело фужерное стекло, хрустел фарфор и фаянс, а половой, флегматичный татарин, начал уборку очень издалека, с перевязки просяного веника…

Среди эпикурейских руин вздыхал над лужами водки околоточный с гербовым коронованным грифоном Севастополя на фуражке, с трудом помещавшийся в шинель с красными кантами; заложив руки за спину и позвякивая шпорами, расхаживал частный пристав в накидке с пелериной и капюшоном «николаевского» вида.

То тут, то там как черт из табакерки выскакивал следователь сыскной полиции в чиновничьей шинели цвета маренго, дышал и протирал запотевшие очки – большое арочное окно сквозило ночным холодом, плохо заделанное выброшенным в него табуретом.

Из-под одной из нечистых, но без кровавых пятен скатертей вразброс торчали ноги в форменных ботинках и в цивильной галоше, одной…

– Тут что, все-таки турки высадились? – хмыкнул Алексей Иванович.

– Хуже, начальник, воры среди быков шулера попетали. Те давай понты колотить. Бесподобный кипиш случился, как в малине…

Сгорбленная фигурка, закутанная с головы до пят в цыганскую шаль, как водится, – алые розы в трауре – пошаркала из-за спины статского советника, подметая некрашеные половицы длинной позолоченной бахромой.

– Графиня, к лицу ли вам тюремный жаргон после Вестминстера и Тюильри? – весело отозвался Алексей Иванович.

Фигурка замерла…

Черный край шали сполз на сутулые плечи, освободив «гейшу» – давнишнюю, по моде русско-японской войны прическу: вал на удивление густых, но совершенно седых волос, скрепленных высоким гребнем слоновой кости.

Старуха обернулась.

Природно-смуглое лицо, изборожденное морщинами, походило на сушеное яблоко – следы былой красоты на нем искать было уже поздно, но вот глаза… Они хоть и поблекли в паволоке усталости, сохранили какую-то внутреннюю потаенную зоркость. С которой она, мельком глянув на статского советника, задумчиво проворчала:

– Столичный господин, не иначе в «Эрмитаже» столоваетесь, что же в нашей живопырке теперь? А «Графиней» меня только бакланы кличут, думают, что погоняло такое, – продолжила она без всякого перехода и принялась сосредоточенно составлять на чудом устоявшем столе фарфоровые приборы, подбирая крышечки к соусницам и горчичницам.

– Что здесь случилось, мадам? – кряхтя, поднял стул статский советник. – Заурядная история? Как для вашего заведения?

Полицейский пристав, недослышав и решив, что спрашивают его, с готовностью звякнув шпорами, вскинул ладонь к мерлушковой шапке:

– Паскудный здешний обычай, ваше высокородие. Стоит одному горлопану завопить: «Откуда трефа? Вся трефа вышла!» И на – в морду! Ему же в первую очередь, прошу заметить. А потом – расползайся честной народ на четвереньках, пока не зашибли…

Алексей Иванович оборвал словоохотливого участкового, нетерпеливо махнув на него замшевой перчаткой, и обратился к старухе, установив стул подле нее и усаживаясь:

– Так что и впрямь ни за понюшку табаку пропал боцман? Что скажете, сударыня? Под руку подвернулся?

– Как вам угодно, – не глядя на него, проворчала древняя «Шахрезада». – А по мне, так весь концерт для него и был устроен, по нотам расписан…

Старуха осмотрела полуштоф зеленого стекла на просвет и выплеснула остаток в граненую стопку:

– Вот только никто не сказал бедняге, что это его бенефис будет. Прощальный.

Стопка с гусарской лихостью опрокинулась в рот старухи, тогда как ломтик сыра она лишь деликатно надкусила, прикрывая гнилые зубы вызывающе крашеными губами. Прикрыла заодно и глаза.

– То есть? – поторопил ее статский советник, не дождавшись, пока старуха вполне насладится процессом.

– А то и есть… – открыла «Графиня» слезящиеся глаза. – Сидел себе в уголке ваш морячок, ждал кого-то, но уж никак не старухи с косой. Ан, вишь, ее самое и дождался, – «Графиня» без тени смущения запустила в лиф сморщенную ладошку и выудила оттуда длинный дамский мундштук. Вставила в него бурый окурок сигариллы, найденный тут же в пепельнице.

– Одновременно с тем, кого ждал? – уточнил Алексей Иванович.

– Кто? – невнятно переспросила «Графиня», жуя ореховый мундштук.

– Боцман?

– Кого?

– Старухи с косой.

– Чего?

– Дождался? Дождался он ее одновременно с тем, кого ждал? – терпеливо повторил советник.

– А… – поднеся к морщинистому лицу подсвечник, старуха исчезла в сизой пряже табачного дыма. – Может, и ждал, да только сильно удивился, дождавшись. Поди, не думал, что тот к нему «врача пригласил».

– Вот как? – азартно пододвинулся советник. – Это как?

– А так, – старуха с немалым искусством выпустила серое кольцо дыма. – Никак не ожидал ваш боцман увидеть его среди хулиганов.

– Того, кого ждал? – подумав, осторожно сформулировал Алексей Иванович.

Разговор их уже походил на любимые им логические задачки Льюиса Кэрролла. Но ответ «Графини» стер благодушную улыбку с лица статского советника.

– Его самого. Того, кого ждал и кто его же убил, – равнодушно заключила старуха.

Алексей Иванович перевел вопросительный взгляд на следователя, что напряженно вслушивался в слова «Графини», бросив свою суету, – похоже, он и до этого не особо знал, на что, собственно, ему направлять свою складную лупу.

Теперь следователь не выдержал и спросил:

– Так боцман Генке не участвовал в потасовке и даже не играл в карты со всеми?

– Никогда, сколько я его видела, – насмешливо фыркнула старуха клубком дыма.

– Что скажете? – повернулся Алексей Иванович теперь к следователю.

– Вот и меня смутил характер повреждений трупа, приведших к смерти последнего, – покачал следователь лысой костистой головой в рыжих пятнах пигментации. – Клинов Филипп Дмитриевич, – запоздало представился он, присаживаясь на краешек стула против сановника.

– И что, по-вашему, Филипп Дмитриевич, привело… – статский советник деликатно кашлянул в кулак. – К смерти трупа?

– Фронтальное удушение «гильотиной», – неодобрительно и доверительно сообщил тот. – L’asphyxie frontale par la guillotine. Прием джиу-джитсу. Сам по себе обычный в полицейской практике, если бы вместо предплечья нападавший не использовал трость.

– Трость? – удивленно откинулся на спинку стула сановник.

– Скорее всего, – кивнул Филипп Дмитриевич. – Видите ли, простое давление на сонную артерию, как известно, только снижает приток крови к головному мозгу, что ведет к потере сознания, но не более того. В целом же питание мозга кровью не прекращается, поскольку в позвоночнике у нас тоже… – следователь иллюстративно похлопал себя по шее ладонью: – Имеются артерии, и по ним поступление крови продолжается. А теперь вообразите, что, не дай бог, взяв вашу голову в подмышку, вам надавили на каротидный треугольник, – теперь следователь взял себя ладонью за морщинистое горло. – И не локтем, а тростью, да еще встряхнули вас на ней так, что сломались шейные позвонки. Все! – торжествующе, но шепотом подытожил следователь. – Через четыре секунды вы мертвее мертвого!

– Действительно, не дай бог, – поморщился Алексей Иванович.

– Все сходится, – неожиданно подал голос из-за спины советника подполковник Рябоконь.

– Что и с чем? – видимо, окончательно войдя в роль Синей гусеницы из «Алисы», хладнокровно поинтересовался статский советник.

– Не здесь… – значительно произнес подполковник.

– Ну тогда, если не возражаете, у меня, – нехотя поднялся Алексей Иванович и, прежде чем водрузить на голову каракулевый «пирожок», почтительно раскланялся им со следователем. – Благодарю вас. Не стану вас спрашивать, как вы усмотрели следы трости на свернутой шее бедняги…

– На сломанном кадыке и шейных позвонках, – с всепрощающей улыбкой уточнил следователь Клинов. – Я за резекционным столом, знаете ли, куда чаще бываю, чем за письменным.

Алексей Иванович развел руками: дескать, прошу прощения. И повернулся к жандарму:

– Еще минуту, Сергей Миронович…

Он вынул из внутреннего кармана пальто фотографическую карточку с резным кантом, очевидно, что не служебную и, как бы случайно пряча ее от напряженного взгляда подполковника, склонился к забытой было «Графине»:

– Этот был с тростью? – показал он фотографию старухе.

Та, подняв на него недоверчивый взгляд выгоревших до рыжести, некогда винно-карих глаз, все же вновь порылась в «саквояже» объемного лифа. Вынула оттуда складной лорнет.

– А то, что ваш морячок ждал именно этого субчика, вы, как я вижу, и сами уже догадались, – проворчала старуха, водя по карточке старинным лорнетом. – Редкая, я бы даже сказала, оперативная смекалка, как для царедворца.

– Полноте, – рассеянно отмахнулся Алексей Иванович, явно задумавшись о чем-то своем. – Значит, ждал-ждал, но не ожидал… – наконец объявил он свою мысль вслух, будто сверяясь с «Графиней» в ощущениях.

– И так много сказала, – небрежно отбросила та фотографию. – Если бы не…

– Если бы не соскучились по былой жизни, полной интриг и опасностей, – перебив, продолжил за нее статский советник с улыбкой в усах.

Привередливо хмыкнув, «Графиня» все-таки растянула сухие, багрово-крашенные губы в подобии улыбки. Точно призрак юности, вдруг восстав за сгорбленной спиной, положил ей на плечо узкую руку в драгоценных перстнях. Которые, может, где-то и остались еще в пыльных шкатулках памяти, да ни к чему они теперь…

Хроника «Краба»

19 сентября 1908 года Морское министерство заключает «Контракт с Обществом судостроительных, механических и литейных заводов в г. Николаеве на постройку подводного минного заградителя водоизмещением 500 тонн системы г. Налетова».

Срок исполнения заказа с ходовыми испытаниями был установлен в 24 месяца. Но контрактные сроки оказались сорваны. Подводный минный заградитель был сдан заказчику значительно позже, чем планировалось, причем конструктор, инженер Михаил Налетов, по требованию исполнителя официально отстранялся от непосредственного участия в работе. Возможно, если бы не военное время, достройки-перестройки продолжались бы еще долго, до того момента, когда б первый в мире подводный минный заградитель не устарел бы окончательно.

В семь часов утра 25 июня 1915 года «Краб» под коммерческим флагом с 58 минами и 4 торпедами на борту снялся со швартовов и отправился в первый боевой поход. Заградитель сопровождали подводные лодки «Морж», «Нерпа» и «Тюлень».

«Краб» поставил мины по линии Босфорских маяков (Румели-Фенер и Анатоли-Фенер) длиной в одну милю и, выполнив задание, успешно пришел в Севастополь.

«Нерпа» во время постановки блокировала Босфор с востока, находясь в районе Анатолийского побережья Турции, «Тюлень» держался к западу от Босфора, а «Морж» занимал позицию на траверзе Пролива.

3 июля на минной линии подводного заградителя подорвалась турецкая канонерка «Иса Рейс».

5 июля крейсер «Бреслау», вышедший в море навстречу четырем турецким угольщикам, налетел на мину…

Ночью на бульваре

Где искать обер-офицера береговой обороны, как не на берегу? Но разве кто пустит просто так незнакомого гардемарина на какой-либо объект береговой обороны, тем более в крепость, где штабс-капитан Бархатов был дежурным офицером коммутаторной станции? Это стало бы непреодолимым тупиком, не поделись Василий своими планами с «тезкой».

– Идем… – пользуясь случаем доказать свою необходимость, Мишка Василиади тут же схватился за фуражку. – Учись работать с агентурой!

«Агентурой» оказался полусонный мальчишка-приказчик в бакалее «Провансаль». Получив пятачок для соблазна и подзатыльник для верности, мальчишка притащил под полой несоразмерного сюртука кредитную книгу, которую они с Васькой в четыре руки перелистали под лестницей в коридоре.

– Вот! Ящик кабинетного портеру, папиросные гильзы «Хаджи-Оглу» – полсотни штук, набор для «карманного кинематографа Пате»: «25 карточек красавиц в купальных костюмах и без оных…»

Молодые люди переглянулись. Михаил отчего-то покраснел. Васька хмыкнул:

– Интересная бакалея. Адрес где?

Мишка прочистил горло:

– Да вот, в графе «доставка». Гостиница «Ветцеля». Номер 17. Это будет подъезд со стороны Мичманского сквера. Я знаю.

– Тем лучше… – многозначительно заметил гардемарин. – Лучше встретиться на бульваре, чем идти к контрразведчику на квартиру.

– Почему?

Васька даже не сразу нашел что ответить. Черт возьми, это было так очевидно, что не требовало и рассмотрения!

– Ну, мало ли чем он может быть занят? Встреча с агентом. Следственный опыт. В любом случае – конспирация.

– Ночью, на бульваре, – без удовольствия выглянул Михаил из-под лестницы на стекленные двери бакалеи. Там уже подкрались к свинцовым переплетам быстрые, синие осенние сумерки: – Как мы его вызовем?

– Запиской. Через коридорного, – пожал Васька плечами.

– Ну да, конспирация же… – хмыкнул Мишка.

Арка проходного подъезда посреди здания гостиницы уже виднелась за витриной аптеки «Камбура», отмеченная в осенней мороси янтарными разводами фонарей.

– Что это? – придержал Михаил гардемарина за хлястик шинели.

– Где?

Мишка мотнул головой вбок, в сторону ограды с чугунной решеткой, – там среди каменных столбов, чугунных узоров и тонущих в зыби деревьев метались какие-то тени. Слишком бодро для унылых прогулок осенним бульваром, когда он пуст, почти темен и даже вид городового скорее придает тревоги, чем спокойствия. Тем более городового не было в помине, а зря…

– Да на кой оно нам? – поморщился Мишка, и с этим Васька и сам готов был уже согласиться, но только внутренне, про себя.

Так-то, по мере приближения, он понимал, что место его, как настоящего русского офицера и джентльмена, как раз таки там. Где слышались удары – то будто в кожаный диван, то словно в говяжью вырезку; доносились приглушенная моросью матерщина, уханье и вопли как боевого характера, так и самого капитулянтского. Одним словом, общественный непорядок. И похоже, что копеечного разбору.

Не выходя из мрака, Васька присмотрелся: такое ощущение складывалось, будто «уголовный элемент», виденный им накануне на складе Арнаутова, откупился у полицмейстера фальшивым цыганским золотом и в полном составе явился сюда, выяснить, как водится, кто виноват и что делать.

Тотчас Ваське припомнилось, как явился тогда, к месту их с Мишкой заточения, штабс-капитан Бархатов и лихо, как тряпичных кукол, расшвырял бандитов. Так это вышло здорово, что самому Ваське захотелось сейчас же, чтобы casus belle – «повод для войны» – был, например, нападение на заклятую для них с Мишкой Е. Самойлову! И тогда бы он «джиу!» – одного, «джитсу!» – другого… Самойлова посмотрела бы на него глазами своими топкими зелеными совершенно по-новому, отведя, как обычно, мизинцем тяжелый медный локон, а Мишка, поняв наконец, что ничего ему тут не светит, глядел бы на них, словно бродяжка в кондитерской на недоступные пирожные…

Впрочем, и в этот раз «повод» был вполне достойный чести русского офицера и прочая.

Теперь, подобравшись поближе, прильнув к мокрой морщинистой коре старой софоры, Василий сумел рассмотреть в темноте, что большая часть «темных личностей» с непростительной дерзостью осаждала припертого к афишной тумбе подпоручика в нестроевой шинели Адмиралтейства.

А поскольку две звездочки на серебряном шитье погона давали подпоручику ровно столько же прав, а вернее, зауряд-ограничений, сколько и корабельному гардемарину, то помочь товарищу в несчастье было, как ни крути, делом чести…

Гардемарин, почувствовал прилив крови, жар в висках и нестерпимое желание немедленно отыскать под ногами дубину побольше или камень потяжелее… Но тут же одернул себя. Как бы оно смотрелось, если бы при погонах с золотым якорем он кинулся на бандитов, как прачка с качалкой на воришек белья?..

Да уж, вид был бы «не комильфо».

Совсем как у жертвы разбойного нападения.

Та и впрямь выглядела отнюдь не геройски. Бледный, как поганка, с перекошенным ртом – просто позорище на фоне бравых унтеров с афиши над его головой: «На табакъ солдату. Кружечный сборъ…»

– Господа, вы меня с кем-то путаете, господа… – панически блеял Адмиралтейства подпоручик, притиснутый к мокрой афише жилистыми кулаками, смявшими красные петлицы воротника. Красный же револьверный шнур холостым концом болтался на борту шинели, обернутый вокруг шеи, точно петля незадачливого самоубийцы.

Казалось даже, что стоит злосчастный подпоручик на цыпочках, будто на шаткой табуретке виселицы.

«И что ему вздумалось гулять ночью? – сердито подумал Васька про крепостного офицеришку. – И как надо струсить, чтоб так запросто револьвер отдать? Сейчас бы хоть со страху пальнул бы, и то дело!..»

Васька внутренне осекся, а внешне покраснел еще больше. Понял, что мысль его негожа флотского братства, нехороша, и оттого разозлился пуще прежнего.

Отгоняя теперь всякую мысль вовсе, он рывком выскочил из-за дерева:

– Не сметь! Разойдись! Полиция!..

Последнее было настолько лишним, что Васька даже быстро оглянулся – нет ли и в самом деле полиции? Не хватало еще, чтобы городовые потом покатывались со смеху в околотке, рассказывая анекдот про храброго гардемарина, что, бросаясь на абордаж, маму звал…

Василий обернулся, кроме того, еще и надеясь увидеть за спиной подкрепление в лице Михаила. Околоточного, прости Господи, не было, Мишка, слава богу, был. Но стоял как вкопанный, уставившись…

Васька довернул голову туда, куда его товарищ всматривался пытливым взглядом, словно силясь узнать кого-то в стремительно приближавшемся из темноты господине…

Невысокий силуэт в распахнутом пальто, котелке, с торопливым стуком трости, быстро вырастал на золотистой «лунной дорожке», растекшейся от далекого фонаря по мокрой мостовой. Шел, определенно торопясь к месту происшествия, и Васька раньше почувствовал, чем увидел, что это и есть обер-офицер крепостной коммутаторной станции Евгений Бархатов. Тот самый, что выручил их в прошлый раз и с которым они пришли теперь встретиться… Разве что выряженный, как совершенный гражданский «шпак».

Догадку его подтвердил, как всегда, восхитительный, молниеносный тычок тростью в бок первого же подскочившего к штабс-капитану бандита в извозчичьем казакине и в студенческом картузе. Кафтан беспомощно распластался на мокрых булыжниках, картуз укатился во тьму.

– Какого черта вы здесь, гардемарин? – раздался знакомый голос глухо и, кажется даже, раздраженно.

– Так… Я хотел вашего совета, – растерялся Василий, забыв напрочь, что в первую очередь следовало бы сослаться на вполне уместное сейчас «наших бьют!», а там и про… – Про зубной порошок спросить.

– Да выбросите его к черту! – прошипел штабс-капитан.

Комментарий

Существование подводных минных заградителей – а их кроме России строили в Германии и Британии – оказалось недолгим. К началу двадцатых годов были разработаны способы постановки мин «обычными» подводными лодками, конструктивно изменили торпедные аппараты и сами мины, и необходимость в создании отдельного класса судов отпала.

Глава 18

Лицо с плаката

На даче Иванова советник и жандармский подполковник Рябоконь не засиделись. Алексей Иванович даже отослал Осипа, догнавшего их в дверях «курительной комнаты» с подносом под мышкой и с самым азартным видом:

– Распорядитесь повара будить?

– Сам посмотри там, в буфете… – отмахнулся сановник. – Только вилки не забудь к шампиньонам.

Скорбь матроса была сплошной видимостью:

– Сам так сам…

Петербургский след

– Вы ж понимаете… положение мое при штабе, скажем так, непривилегированное, – подполковник бросил на стол кожаную папку на медных замочках. – Контрразведка – всего лишь отделение в разведывательном отделе при штабе адмирала, – он вздохнул.

– И органом дознания не являетесь, – подхватил статский советник. – Ни обыска произвести, ни корреспонденцию вскрыть, ни арестовать без полиции никого не можете.

– Ни даже страху должностью навести, – добавил Сергей Миронович. – Поскольку нет нас в природе, числимся негласным штатом. Ни лица, ни нумеру. Но кое-что мы все-таки можем. По своим, так сказать, несуществующим каналам.

– И на что ж вы сподобились, господин подполковник? – с любопытством потрогал советник замок толстой папки пухлым пальцем. – Будучи призраком?

Сергей Миронович глянул на него с грустью иконописного страстотерпца, но не ответил, пододвинул папку к себе.

– Итак, фигура убиенного… – щелкнул замками жандарм. – Варфоломей Августович Генке, сорока девяти лет, баталер броненосца «Илларион». Расторопный и рачительный. Нареканий, тем паче взысканий, по службе не имеет…

– Однако этакий образец оказался замешанным в деле хищения контрабандных товаров, – напомнил советник, опускаясь в полосатое вольтеровское кресло. – Как, кстати, он очутился в «Первостатейном», ведь был задержан на складе Арнаутова с поличным?

– Ну, с каким поличным, ваше высокородие? – вздохнул подполковник. – С его слов, он по просьбе сторожа взялся постеречь забравшихся в склад злодеев, пока тот сбегает за подмогой. И прямо-таки герой, когда к складу подтянулись сообщники грабителей – а наш храбрый интендант именно так понял появление у склада контрабандистов, – одним своим геройским видом охранял общественное благополучие до нашего с вами прибытия. Так что пришлось отпустить, да еще благодарственную…

– Секундочку, – придержал контрразведчика статский советник. – То, что контрабандистов наш герой «впервые в глаза видел», в этом я не сомневался. А что он про штабс-капитана Бархатова говорит? От которого в зубы получил?

– Говорит, тогда и познакомились, – без тени улыбки заметил подполковник.

– А сам штабс-капитан, что?.. – Алексей Иванович неопределенно помахал рукой. – Тоже случайно прогуливался ночью среди базарных пакгаузов?

– Отнюдь. Честно сознался, что намеревался приобрести у вороватого приказчика «Колониальных товаров Когана» лионский гобелен по цене траченного молью неликвида. К складу Арнаутова подошел, заподозрив что-то неладное, а когда услышал взаперти голос вашего племянника, решил его вызволить. Баталеру же Генке в морду дал, не разобравшись.

– Каков каналья… – хмыкнул советник.

– Штабс-капитан?

– Приказчик у «Когана», ясное дело, – проворчал Алексей Иванович. – К нему же небось и Варфоломей Генке среди ночи направился? Он-то что себе в «колониальных товарах» высмотрел? Страусовых перьев на бескозырку?

– Нет, – покачал головой контрразведчик. – Баталер Генке на месте происшествия оказался отнюдь не случайно. Исполнял приказ своего прямого начальника капитана 2-го ранга Александра де Тоя. При исполнении, так сказать. О том, что охраняемое имущество на складе ворованное, ни сном ни духом не ведал. Не придерешься.

– Вот как? – нахмурился советник.

– Ему было приказано проверить, как несет службу часовой у лабаза Арнаутова. Если быть точным, не часовой, а сторож, частное лицо. Отставной матрос 1-й статьи, но по форме и при оружии – списанной берданке.

– Все-таки замешан Сан Саныч в этом деле самым непосредственным образом… – невесело констатировал советник.

– Сан Саныч? – непонимающе глянул на него жандарм.

– Александр Алекзандр де Той.

– Ну, да… – согласился Сергей Миронович. – Только, знаете, Алексей Иванович, кажется мне, что старший офицер «Иллариона» именно в этом деле замешан буквально, то есть кем-то против своей воли.

– Зятек втянул, – неприязненно протянул советник. – Торговый подрядчик флота и партнер немецкой фирмы Taller Graff Company, вы о ней не слышали, – Алексей Иванович по-своему понял недоуменную мину подполковника. – Кто сейчас рискнет в открытую торговать с немцем? Сделка проводилась через местную компанию с совместным капиталом «Паша и Граф».

– «Паша и Граф»? «Талер компани»… – растерянно пробормотал жандарм. – Это все, должно быть, по вашему иностранному ведомству. Я и слыхом не слыхал ни о совместных капиталах, ни о зяте капитана.

– И тем не менее пришли к такому же почти выводу, – советник поощрительно пододвинул к подполковнику лакированный box с сигарами Black & Gold. – Каким образом?

Сергей Миронович, наконец, вынул из кожаной папки лист гербовой бумаги, но в руки статскому советнику не дал, только скривил край рта, что должно было изобразить виноватую улыбку.

– У меня родной брат служит в восьмом делопроизводстве Департамента полиции, – показал издали бумагу жандарм. – Так вот. Узнав, что баталер Варфоломей Генке всего год как переведен на Черноморский флот с Балтийского, я написал брату в Петербург.

– В Особое управление уголовного сыска, – уточнил сам для себя статский советник. – Ну-ну, очень интересно!.. – он сунул под усы обрезанный кончик сигары. – И что же ответил вам братец, э…

– Евграф Миронович, – мимоходом подсказал Сергей Миронович и повторил: – Так вот…

Советник придержал его жестом, пока раскурил сигару, наконец, удовлетворенно выдохнув вихрь дыма, налег грудью на стол.

– Весь внимание?

– Боцман Генке собственно на флоте если и служил, то в рекрутские первые годы. Тороватый остзеец приглянулся ревизору броненосца, на котором служил, тот взял его в денщики, по сути, в приказчики. Потом его не то перекупил, не то выиграл в карты интендант флотского экипажа, и Варфоломей Генке вовсе прописался на берегу. Сменил еще одного-двух такого же рода дельцов. Но в конечном итоге оказался в денщиках у офицера, как ни странно, никакого отношения к торговле не имеющего… – многозначительно заметил подполковник, подняв глаза от бумаги.

– У телеграфиста, – встретил его взгляд статский советник с готовностью.

Брови подполковника слегка дрогнули вверх, но он продолжил, тут же взяв себя в руки:

– Да, это был поручик Бархатов из отдела связи Адмиралтейства, который к началу войны, с повышением в штабс-капитаны, был переведен на Черноморский флот. И лишь теперь, выслужившись к тому времени из кондукторов в боцманы, наш сухопутный моряк вновь попадает на палубу боевого корабля. То бишь офицер крепостной коммутаторной станции уступает своего денщика старшему офицеру броненосца «Илларион» в качестве баталера. Ясно что, что по уговору, но непонятно зачем? Какая Бархатову в том выгода?

– То есть выгода капитана де Тоя для вас вполне очевидна? – иронически хмыкнул Алексей Иванович, чем снова слегка смутил контрразведчика.

– Ну да… – неуверенно протянул тот, закладывая бумагу обратно, под замок. – С тех пор как броненосец «Илларион» поставили, собственно говоря, на прикол – охранять в Карантинной бухте суда, задержанные за контрабанду, – капитан 2-го ранга Александр де Той поддался, я думаю, уговорам и посулам довольно влиятельных контрабандистов…

– И зятя, купца 1-й гильдии Евграфа Хлынова, – ввернул Алексей Иванович.

– Ну да, – вновь согласился подполковник. – С ним схема выстраивается еще более, так сказать, продуманная: капитан попустительствует хищению контрабандных товаров из-под охраны…

Сергей Миронович, выхватив из кармана записную книжку с карандашом на шнурке, зачеркал им на первой же свободной странице:

– …Контрабандисты доставляют ее этому вашему зятю…

– Господь миловал, – хмыкнул советник.

– Купцу Хлынову, – поправился подполковник. – Тот оформляет товар в свободную продажу по подложным документам.

– И даже в виде флотских поставок, как в последнем случае, – ввернул Алексей Иванович.

– Тем хуже для него! – вдохновился подполковник Рябоконь, но тут же, нарисовав очередной пункт своих выкладок, запнулся, посмотрел на советника: – И все-таки зачем?

– Что зачем? – хитровато прищурил тот один глаз.

– Зачем это все штабс-капитану Бархатову с крепостной коммутаторной станции?.. – недоуменно пожал плечами подполковник. – Каково его тут участие? Оно очевидно, раз уж он устроил в помощники капитану де Тою своего бывшего денщика, но… – Сергей Миронович даже бросил карандаш, впрочем, устыдившись, наверное, перебора эмоций, заправил его в корешок блокнота. – Какова его тут роль?

– Карантинная бухта изрядно отстоит от Севастополя, то есть от губернских дорог, железной дороги? – зачем-то спросил, в свою очередь, статский советник.

– Изрядно, – непонимающе поддакнул подполковник. – Если сушей добираться. Но морем…

– Вот именно! – дидактически помахал сигарой Алексей Иванович. – Берегом везти товары вообще затруднительно: разъезды Пограничной стражи, комендантские патрули…

– Да любой жандарм вправе досмотреть груз, перевозимый в прифронтовой полосе, – кажется, начал догадываться и сам жандарм. – Тогда как статус прифронтовой полосы распространяется практически на весь Крым.

– Куда как меньше привлекают внимание рыбацкие шаланды и шхуны, входящие в Севастополь? Я не ошибаюсь?

– Ничуть, – уверенно подтвердил контрразведчик. – Они безотчетно могут входить в крепостные створы. Но только днем…

– А ночью должны подтвердить себя, и только с разрешения начальника береговой охраны…

– Да какого, к черту, начальника! – осененно протянул Сергей Миронович. – Вполне достаточно звонка на минную станцию. Нет, мины, конечно, не угрожают какой-нибудь посудине с аршинной посадкой, – нервически забормотал подполковник. – Тем более без приказа командующего цепи выведены, то есть мины выключены, но и без звонка… – он яростно потер лоб ладонью. – Без предупреждения сигнальщики могут такой переполох поднять! С сиренами, прожекторами!.. – Сергей Миронович замер.

– Вот тут-то и нужен свой человек на крепостной коммутаторной станции, – сам продолжил статский советник. – Такого рода обыденные сообщения вряд ли фиксируются в журнале, станешь каждую лодчонку с бычками туда заносить? Так что достаточно взять телефонную трубку и сказать, что на минных заграждениях, мол, свои… – Алексей Иванович игриво пустил в потолок струйку дыма. – А потом иди в тот же «Первостатейный» за своей долей.

– А я не то что негласного наблюдения у полицмейстера не спросил, – трагически прошептал жандарм. – Я даже своего сексота к Бархатову не отправил!

– Ну, вы не один, у кого имеются секретные сотрудники, – утешительно погладил Алексей Иванович жандарма по синему обшлагу мундира. – Вот, кстати…

На плюшевой столешнице вдруг разразился звонкой школярской трелью аппарат, стилизованный «под малахитовую шкатулку».

– Почти уверен, что это он, – снял Алексей Иванович трубку с витых рожков.

Через минуту напускное легкомыслие «гениального сыщика» покинуло статского советника, он вскинулся, едва не опрокинув на плетеном шнуре увесистый «малахитовый» аппарат:

– А ты, каналья, что возился?! Что-что?! Сразу телефонировать!

Трубка отчаянно звякнула на рожках.

– Бархатов!.. – едва сдерживаясь, чтобы не рыкнуть, процедил советник.

– Что он? – невольно возбуждаясь, подскочил и жандарм.

– Отправил гостиничного посыльного с багажом на вокзал.

– А сам?

– А сам распорядился о чем-то какой-то «темной личности», как характеризовал ее мой филер, дежуривший постоянно в фойе, и… У вас оружие с собой? – неожиданно спросил Алексей Иванович, выбираясь из-за стола.

– Конечно… – подполковник машинально нырнул рукой под полу мундира. – А что, думаете, понадобится?

– Если успеем… – проворчал Алексей Иванович уже на пути к дверям. – Только что у штабс-капитана был его подчиненный с коммутаторной станции. Какой-то подпоручик, и теперь Бархатов, отослав вещи на вокзал и послав вперед «темную личность», бросился за ним вдогонку. После убитого Генке это вас на какие-нибудь мысли наводит?

– Только на одну, – проворчал жандарм, торопливо застегивая крючки на красном вороте мундира. – Он пошел с тростью?

Комментарий

Давнишняя поговорка насчет того, что русские долго запрягают, да быстро едут, имела все шансы в очередной раз подтвердиться на Черном море. «Запрягать» пришлось достаточно долго, сначала несколько месяцев, а потом и год с лишним. Но не потому только, что два однотипных могучих линкора, «Императрица Мария» и «Екатерина Великая», каждый из которых был почти по всем статьям сильнее проклятущего «Явуза», не могли появиться по мановению руки, – их надо было построить, спустить на воду, вооружить. Очень уж неожиданным, далеко не всеми предвиденным было стремительное превращение турецкого флота, силы второстепенной, в первостепенную силу, в грозного врага. И тактику «сумрачный германский гений» избрал эффективную, и технические новинки применял, и разведывательной, шпионской и диверсионной сетью неслабой своей умело и старательно пользовался.

Но все же первый, задуманный как шоковый, налет всего германо-турецкого флота обернулся не столько шоком, сколько наукой для флота русского. Уже скоро последовали ответы – раз от разу все более серьезные, так что «счет» не только сравнялся, но намного склонился в пользу флота России.

«Старые», додредноутного типа линкоры не могли угнаться за новейшими немецкими крейсерами, но при каждой внезапной встрече били все чувствительнее, сокращая их свободу действий и тем самым эффективность.

Эсминцы и крейсера перехватывали или топили турецкие транспорты, так что уже к первой зиме неприятельский флот, да и Турция вообще, стали ощущать нехватку угля.

Боевые корабли успешно стали не только перехватывать транспорты, но и обстреливать турецкие войска, существенно помогая отважным русским воинам громить и в конечном итоге наголову разгромить вторгшуюся на юго-запад Кавказа армию Османской империи.

А минные постановки с каждым разом наносили все больший урон неприятельскому флоту, так что уже в первую военную зиму главная ударная военно-морская сила Стамбула в нем самом в основном и обреталась.

Ночью на бульваре

…За тростью Васька следил как завороженный. Ее вовсе не было бы видно во мраке да на черном фоне распахнутого пальто, если бы рукоять слоновой кости не сливалась в сплошной круговой мазок белой краски. С цирковой ловкостью штабс-капитан крутил трость в руке, но видно было, что проделывал он этот трюк хоть и безупречно, но рассеянно – в привычку, не глядя…

Сам штабс-капитан, обернувшись назад, на гулкое эхо мотора в тоннеле сквозного проезда, замер как вкопанный.

Из-под гостиничной арки, со стороны Екатерининской улицы вырвался размытый поток электрической желтизны. Показалось белое удлиненное рыло автомобиля с рачьими глазами фар на медном наморднике радиатора, с жаберными щелями на складном капоте.

«Руссо-Балт» – мгновенно узнал Васька автомобиль дяди, и, показалось, выдох облегчения опорожнил его душу от страхов и недоумения, а вдох радости наполнил ее уверенностью и решимостью.

Но… Еще секунда – и мир пошел кувырком, как узор в детском калейдоскопе. Только что гармоничный и радовавший глаз – и вдруг осыпался пестрой неразберихой.

Как так получилось, что он оказался прижатым спиной к груди штабс-капитана, а кадык его будто жестоко и неумолимо стиснули железные пальцы – гардемарин так и не понял. Дыхание перехватило – ни вздоха, ни выдоха, только тошнотворный комок в горле. Кажется даже, он услышал хруст адамова яблока – будто хруст настоящего яблока, раздавленного винтовым прессом, как на кухне у Глаши, где она давит по осени джем.

Эта картинка была последней перед его глазами и скоро стала меркнуть, размытая невольной влагой, сверкающей между ресниц молниями, – фары слепили в упор.

Он даже не испугался, не успел.

Но, видимо, уже без памяти, вдогонку уходящему сознанию, он проделал то же, что сделал когда-то за углом Дерябинских казарм. Тогда вот так же душил его локтем на животе рязанский здоровяк по кличке Харя со старшего курса. И тогда…

На глухо звякнувший в ушах выстрел Васька уже не обратил никакого внимания. Не испытал и никакого облегчения, когда железная хватка на горле ослабла и он наконец-то высвободился из-под трости и кулем опустился на колени…

Странно, что считаные секунды полузабытья Мишка пересказывал ему потом битый час, и не один, и еще всякий раз припоминал подробности.

– А он увидел направленные на него револьверы, улыбнулся так и говорит: «Стой».

То пуча, то щуря карие глаза, Мишка пытался изобразить злодея штабс-капитана. Выходило смешно и ничуть непохоже. Как в старой американской фильме «Машина-антропоид из будущего».

– «Еще шаг и сверну мальчишке голову, как куренку!» – с патетической злобой прошипел Мишка.

– Что, так и сказал? – Васька по-детски обиженно поджал пухлую губу.

– А… – спохватился приятель. – Нет, конечно, он сказал – цыпленку, немец же. Он и слова-то такого не знает – «куренок». Только в ресторане и слыхивал «цыпленок табака». Это я так, по привычке.

Но Василий не показался утешенным.

– Мальчишка?.. – угрюмо бормотал корабельный гардемарин Иванов, приписанный к геройскому миноносцу «Лейтенант Пущин» для прохождения…

– Так это грязный шпион говорил, пока ты ему не показал, с каким «мальчишкой» он имеет дело! – жарко вступился Михаил за Василия перед ним же самим.

Гардемарин не смог сдержать самодовольной улыбки, даже попытался подкрутить едва пробившиеся усики – пощипал белесые волоски.

И впрямь было чем гордиться. На грани потери сознания, притиснутый к груди штабс-капитана тростью, как тупым лезвием капкана, он успел-таки что есть сил, а с учетом беспамятства, то скорее дури топнуть каблуком сапога по лакированному носку вражьей туфли. Вспомнилось вдруг, что, как только получил на руки предписание, в первой же сапожной будке подбил каблуки стальными подковками. В классах этакий шик был под запретом, начальство, жалея старинные паркеты, принуждало отдирать звонкую печать шага…

Штабс-капитан Бархатов не то от боли, не то от неожиданности взвизгнул самым бабьим фальцетом. И, что примечательно, на чистом немецком: «Scheisse!» Рефлекторно отпрянул, потянув пленника за собой, но, видимо, так и не успел опомниться от боли – выпустил конец трости с медным наконечником.

Василий тут же провалился под трость.

Статскому советнику Иванову показалось, что он даже услышал, как колени племянника стукнули по булыжникам мостовой. И одновременно рухнуло куда-то в живот сердце сановника.

Он невольно обернулся на жандарма в поисках помощи, но вместо нее получил еще один «моральный» удар под дых, от которого сердце Алексея Ивановича теперь подскочило обратно и застряло в горле, мешая крикнуть во весь голос. Он только просипел:

– Нет, не надо…

Стоя на широкой подножке автомобиля в хрестоматийной позе из жандармского «иллюстрированного пособия по стрельбе», отставив вперед правую ногу, заложив за спину левую руку и согнув в локте правую, так что штатный «Смит и Вессон» на шнуре оказался чуть ли не перед носом, подполковник Рябоконь близоруко щурился, целясь…

– В Ваську же попадете! – советник зажмурился.

Грянувший следом выстрел заставил пошатнуться черную фигуру штабс-капитана, а статского советника – схватиться за горло в поисках сердца.

Осевший на колени гардемарин наконец надрывно закашлялся, словно спросонья; и без того растерявшихся сообщников Бархатова раскидало от афишной тумбы точно пуганых ворон. А сам жандарм все выглядывал из-за серого порохового облачка, силясь разглядеть, что вышло из его упражнения…

Когда он увидел направленный в его сторону медный наконечник трости, то даже удивился и легкомысленно фыркнул, должно быть, полагая, что, тыча в него тростью как указующим перстом, злодей произнесет сейчас какое-нибудь патетическое заклятье, но…

Конец трости с треском полыхнул рваным языком пламени.

Подполковник вздрогнул и растерянно сунул руку за пазуху.

Алексей Иванович, уже на полпути к племяннику, запнулся, оглянулся назад и увидел, как Сергей Миронович зачем-то показал ему ладонь в белой перчатке с расплывшимся темным пятном…

Когда советник обернулся назад, то даже попятился.

Медный наконечник трости, курившийся в свете фар серебристым дымком, уткнулся в вихрастую макушку Василия. Тот едва ли понимал, насколько плохи его дела, а только трясся от кашля в кулаке Бархатова, державшем его за ворот шинели, как марионетка на веревочках.

– Donnerwetter! – яростно и отчего-то по-немецки выругался Алексей Иванович.

Звать на помощь было решительно некого.

Да, шофер его был, конечно, мужик десятка неробкого – «Память Русско-японской войны» за бортом кожаного плаща, ветеран Порт-Артура. Но по той же причине надеяться на ловкость вахмистра Локтева не приходилось: бывший личный водитель генерала Алексеева давил на «муфту» – иначе говоря, педаль сцепления, – английским протезом, который выписал ему советник и который Локтев гордо называл «механической ногой». Пока выберется из машины…

Подпоручика, на которого Бархатов, очевидно, натравил своих сообщников, можно было не брать в расчет вовсе – избежав расправы, тот в счастливом изнеможении обнимал мокрую афишную тумбу и был, похоже, не в себе. Кажется, даже рыдал.

Но, может, и притворялся.

Впрочем, выбора у Алексея Ивановича и без того не было, инициатива была не в его руках.

– Вон! Все вон из машины! – срывающимся голосом и раздельно произнес штабс-капитан Бархатов. Видимо, говорить ему давалось с трудом – подполковник Рябо-конь не промахнулся. Пуля жандарма попала «телеграфисту» точно в руку, но, видимо, в мякоть предплечья. Так что своей смертоносной трости Бархатов не выронил, напротив, отставив руку, навел дырчатый наконечник на макушку гардемарина…

– И не надейтесь, что у меня тут один патрон!

В качестве доказательства он на мгновение отпустил воротник Василия и крутанул пальцами костяную рукоять трости – и раздался характерный скрежет, будто провернулся барабан револьвера.

…Прежде чем вахмистр Локтев выдернул свою «механическую ногу» из-под панели, штабс-капитан уже подтолкнул гардемарина коленом в спину и снова навел на вихрастую макушку свою трость-оружие:

– В машину, щенок!

Глава 19

Цель понятна и близка…

«Как в кино, честное слово…»

– Черт! – Алексей Иванович ударил пухлым кулачком в седой лоскут стриженых волос на лбу. – Черт бы побрал мою самонадеянность! – раздраженно пояснил он в ответ на сочувственный взгляд вахмистра.

Тот в знак согласия звучно сплюнул, поправил усы вороненым стволом бесполезного нагана.

Чуть не так легла карта, и вся ставка пошла прахом – ни одного козыря на руках. А что стоило двум таким «сурьезным» мужам – один подполковник жандармского корпуса, другой советник иностранных дел – мимоходом прихватить подкрепление? Да любого толстощекого городового поймай за шнурок свистка, и уже мелькали бы среди деревьев бульвара красные башлыки. А так…

Вон Алексей Иванович стоит в позе гоголевского городничего в немой сцене, раскинув руки. Подполковник Рябоконь вяло отмахивается от назойливой помощи подпоручика, привалившись спиной к чугунному лафету мортиры, – памятник легендарной «Весты». Мишка, приятель Василия, мечется от одного к другому с немым криком отчаяния в глазах.

Локтев, подняв на лоб очки в толстой резиновой оправе, с досадой от него отвернулся: «А что тут скажешь?»

Только что он сам вынужден был уступить место за рулем «Руссо-Балта» злодею, как живым щитом прикрывшемуся племянником Васькой. Любимцем как советника, так и самого вахмистра.

И ничего, решительно ничего не могли поделать ни Локтев со своим солдатским наганом, ни статский советник с дамским браунингом. Держа у виска гардемарина свою смертоносную трость, подлец штабс-капитан даже не потрудился потребовать, чтобы они выбросили свои пистолеты.

Впрочем, после того как жандарм-контрразведчик неудачно воспользовался оружием – даром, что подстрелил гада, – им и самим не хотелось испытывать судьбу. Тем более что не свою, а незадачливого парнишки.

И вот, извольте-с…

Кузов «Торпедо С-24» уже нырнул в арку сквозного подъезда, и теперь оставалось только догадываться – вниз, к Приморскому бульвару, или вверх, к повороту на вокзал, понесется ночная белая молния, за которой во всем Севастополе и угнаться некому, если только не на аэроплане.

Вахмистр снова сплюнул. И тут знакомый, родной, как дыхание спящей жены, рокот мотора послышался справа от гостиницы «Ветцеля».

– Вдоль Минной стенки пошел, гад, – прокомментировал Локтев. – К вокзалу.

– Ну, а ты чего стоишь?! – взорвался вдруг советник, выйдя из оцепенения. – Хоть уже свистни, что ли? Надо же кого-то звать…

Окончание его реплики потонуло в грохоте выстрела.

Вахмистр пальнул вверх, от плеча. Трижды. Чтоб у будочника в воротах бульвара, закрытого для «низкой» публики, если и были какие сомнения после одиноких хлопков перестрелки штабс-капитана с жандармом – и те развеялись.

Вернуть револьвер обратно в кобуру на поясе он уже не успел. Едва не вывихнув шоферу указательный палец, «коммерции студиозус» Мишка Василиади выхватил у него наган и метнулся во тьму прежде, чем Локтев успел выругаться, а выругаться он успевал даже раньше, чем нажать на педаль тормоза.

– Куды, тля?! – крикнул вахмистр уже вдогонку юнцу, рванувшему в сторону «мавританского» павильона.

– К Николину спуску, – пояснил подпоручик, суетившийся все это время подле жандарма. – Я сам туда рассчитывал добежать, когда… – злосчастная жертва нападения стушевалась. – Ну, когда понял, что силы неравны.

– А что там? На спуске? – торопясь, избавил его от мучений советник.

– Да ничего, – дернул плечами подпоручик. – Сигнальная мачта штаба флота. За ней казенная квартира адъютанта главного командира и заведующего землями морского ведомства, там же…

Поймав раздраженно-недоумевающий взгляд советника, подпоручик, лихорадочно болтавший, будто в приступе паники, очнулся:

– Простите. Что это я, в самом деле, – он тряхнул головой. – Спуском можно мигом скатиться до Екатерининской улицы, к самому музею. Пожалуй, что и вперед авто.

Морская хроника

21 ноября. Обстрел порта Туапсе и его нефтяных складов крейсером «Гамидие», выпустившим 80 фугасных снарядов, которыми была разрушена радиостанция и повреждены некоторые портовые сооружения.

5 декабря. Высадка турецким транспортом 5 декабря 24 кавалеристов у Аккермана (Белгород-Днестровский) для разрушения железной дороги Бендеры – Ренн.

Десант был взят в плен, не выполнив своей задачи.

…Портик музея обороны с барельефным свитком: «1854–1855», подсвеченный огнем фонарей, разбудил память Василия хрестоматийной историей, рассказанной ему когда-то дядей: «О дубе, что спартанцы называли “трофей”…» Вот тут, между колоннами портика все сплошь в гербовых щитах, алебардах и пушках, гардемарин окончательно пришел в себя. До этого и медный блеск Николина купола, и львиные морды транспортной конторы, и фонари в эмалевых чашах, и золотистые струны трамвайных проводов – все сливалось жирными мазками, как на картине импрессиониста. Василия мотало из стороны в сторону на кожаном сиденье «Руссо-Балта».

Он не слишком помнил, как очутился на нем, а главное: как это он согласился, чтобы его так беспардонно использовали?!

За пазуху Ваське словно сыпанули горящих углей, он дернулся, обожженный яростью, но… Но одного только взгляда влево оказалось достаточно, чтобы понять: выбора-то у него особенно и не было.

Приткнув неловкую трость куда-то под сиденье, штабс-капитан Бархатов крутил правой рукой руль. А в левой, хоть и безвольно лежавшей на бедре, все-таки стискивал рукоять парабеллума с узнаваемыми «пятачками» рычажного затвора. И пусть кургузый ствол «Р-08» смотрел чуть ли не в пол – Василий невольно отодвинул колено.

«Надо бы сказать что-то… – подумалось ему. – Что-то соответственное моменту. Как там, в кино про бандитов и сыщиков?»

Но сказал он, как всегда, когда героические обстоятельства застигали его врасплох, что-то нелепое. Что сразу по окончании приключения надо будет переписать набело даже в собственной памяти.

«Если, конечно, жив останусь», – вдохновился гардемарин и…

– На вокзал? – прорычал Васька, по-прежнему хриплым после удушения голосом. – Надеетесь успеть? Напрасно. Зря надеетесь. Дядя уже…

– Заткнись! – рявкнул на него Бархатов, не оборачиваясь.

«И, черт возьми, даже в роли подлого шпиона оставаясь на высоте», – вынужден был признать Васька.

Со стоически хладнокровной миной чертов «телеграфист» бросал «Руссо-Балт» то вправо, то влево – и с ржанием шарахался жеребчик пролетки, с руганью грозил зонтом с панели обрызганный «шпак», скрежетал каретный тормоз антикварного «Бенца». Несмотря на поздний вечер, сутолока на главной улице города царила изрядная.

Штабс-капитан втискивал вытянутое рыло «Руссо-Балта» между фанерным боком трамвая и ребрами битюга, разгонял прохожих с мостовой и рассыпал дрова с опрокинутой тачки пильщика. Рыжие волосы шпиона развевались, губы под вздернутыми усиками упрямо затвердели, глаза щурились – некогда было поднять ветровое стекло в медной раме, – но он не забывал, упершись локтем в руль, подправить платок за бортом пальто, чтобы не выглядывал его окровавленный кончик. Демон-денди.

Только когда автомобиль после нескольких громких хлопков непрогоревшего бензина повело в сторону, лицо Бархатова перекосила гримаса жесточайшего нервного тика… Васька даже отшатнулся к дверце от удивления: «С чего бы это?..»

Мишка Василиади едва не покатился кувырком на колотых дровах, разлетевшихся с двухколесной тачки-арбы пильщика. Двуручная пила, злобно завыв и заюлив под ногами зубастой щукой, жестоко ободрала ноги, но Михаил, кажется, даже не почувствовал этого, опьяненный удушьем бега, собственным упрямством, злобой бессилия, – «Руссо-Балт» на глазах уходил, исчезал среди задников экипажей и запасных колес автомобилей.

«Все из-за этих вздорных дам с их шляпными картонками! Заметались по панели, что твои куры. Покидали картонки с ярлыками “Боярыни” под ноги, всю полицию первой части всполошили!»

Заливистая трель позади Мишки только подстегнула разгоряченное воображение – сейчас его еще и арестуют, потащат в участок, не слушая объяснений! И тогда – «прощай, друг, прости, что не смог»…

Не смог? А зачем тогда?..

Кажется, только теперь он вспомнил, почему так благоразумно от него шарахались все встречные, кроме тех глупых куриц. Вспомнил, что размахивает на бегу не пустыми кулаками беспомощной ярости, а увесистым револьвером шофера.

Ринувшись прямо на проезжую часть, под дышло телеги, Мишка выкинул руку с наганом в сторону уходящего «Руссо-Балта».

Запнулся, чтоб задержать дыхание.

Наугад опустил почти невидное дуло на уровень колес. Выстрелил, рефлекторно зажмурившись.

Не глядя, потянул спусковой крючок еще раз, но тот уперся. Слава богу, Мишка почти сразу вспомнил, что у солдатского револьвера нет самовзвода, и по-дамски неловко, двумя пальцами, оттянул боек снова.

После третьего выстрела наган щелкнул вхолостую, но и «Руссо-Балт» косо пошел на чугунный столб коновязи у ворот проходного двора…

Морская хроника

Для выполнения закупорки Зунгулдака выделен отряд в составе линейного корабля «Ростислав», крейсера «Алмаз», 3-го, 4-го, 5-го и 6-го дивизионов миноносцев и 4 пароходов («Олег», «Исток», «Атос», «Эрна»), груженных каменным балластом и предназначенных для затопления при входе и внутри гавани.

Ночью из-за весьма свежей погоды корабли и суда отряда растеряли друг друга и были обстреляны крейсером «Бреслау». На рассвете «Бреслау» обстрелял отбившийся ночью от отряда пароход «Атос», который был затоплен своей командой, взятой со шлюпок в плен немецким крейсером.

Около 9 час. 30 мин. отряд подошел к Зунгулдаку, но вследствие неожиданного обнаружения на берегу четырех батарей пароходы были затоплены в море. Отряду было приказано возвращаться в Севастополь.

Весь день флот настойчиво сопровождался крейсером «Бреслау». При подходе к Севастополю он безрезультатно обстрелял шестой дивизион миноносцев, отделившийся от флота. С дистанции около 100 каб. с линейных кораблей было сделано несколько выстрелов, легших недолетом; «Бреслау» повернул и удалился.

– Мишка, держись! – крикнул зачем-то Василий приятелю, хоть тот и без того, надо полагать, держался изо всех сил. Двумя руками. За рыжие волосы «телеграфиста».

Как друг Мишка очутился здесь, на Екатерининской и на подножке «Руссо-Балта», некогда было даже догадываться.

Автомобиль, с ходу перескочив плиты бордюра, тяжело ударил дугой бампера в коновязь, брызнул стеклом фар и засвистел, как чайник на плите, – струя пара вырвалась из-под сорванной крышки радиатора. Со свистом и хрипением пара спорил истошный вопль электрического клаксона. Мишка кувыркнулся за белое жестяное крыло, выпустил из рук волосы Бархатова, но с торжествующим, индейским каким-то, воплем и двумя трофейными клоками рыжих косм.

К чести штабс-капитана, он не орал, хотя раскраснелся так, что даже в золотистом сумраке фонаря у ворот его искаженное лицо казалось оттиском на сургуче. Тем не менее раненую руку с парабеллумом подлый шпион уже перенес за борт автомобиля…

Передние сиденья зауженного ландо «Руссо-Балта» были довольно тесны, но, сам не зная как – то есть как в детстве, – Васька умудрился подтянуть колени к подбородку, развернуться на кожаном сиденье в сторону штабс-капитана и…

Удар двумя ногами в грудь Бархатова пробудил в нем что-то похожее на невнятный возглас раздражения: мол, «какого черта?!», но вышиб его с шоферского места и распахнул за спиной дверцу.

«Телеграфист» пропал раньше, чем Михаил Василиади нашелся под клыкастым бампером «Руссо-Балта» ругающимся самым постыдным образом.

На подбородок его из уголка рта змеилась темная бороздка, блеснувшая на свету красным. Так что сразу стало как-то не до преследования штабс-капитана Бархатова, хоть и понятно было с первого взгляда, что скрылся подлый предатель, или хуже – коварный шпион – за калиткой в железных воротах, окантованных рядами клепок.

Калитка все еще повизгивала в петлях.

Глава 20

Элегически и ностальгически

«Тайны машинного отделения…» Варвара

– Ах, Осип… – задумчиво вздохнула Варвара, вороша чугунной кочергой угли на колосниках, – раскаленное золото в лиловой окалине, кажется, вот-вот оплавится. – Знала, конечно, что война. Да и помню еще японскую, хоть и маленькой была. Но тогда все так далеко было. Где-то на краю света. От войны на улицах только бешеные газеты, калеки и парады, я их так долго с демонстрациями путала, – девушка улыбнулась. – А теперь все вроде то же самое, но как-то все иначе.

Варвара машинально поправила светлый локон. И продолжила:

– И солдаты строем топают с песнями, и благотворительные сборы, и к раненым опять-таки можно да и нужно в госпиталь ходить.

Девушка с сомнением поморщилась, но, заметив снисходительную улыбку Карпенко, прячущуюся в курчавой бороде, поспешила оправдаться:

– Правда, их мало, раненых, а вставать в очередь барышень с корзинками, фу как не хочется, чувствуешь себя ряженой какой-то.

– От них матросу на больничной койке одно только смущение, – успокоил Варю ветеран японской кампании. – Лежишь без порток, если, к примеру, раненый в брюхо, под койкой горшок. А тут – девица из благородных, носик в платочке – одеколону, бедная, нюхает. Неделикатно… – жалостливо вздохнул старый моряк, но закончил неожиданно: – Так бы и послал ее, сердешную.

Варвара смешливо фыркнула.

– Легко с тобой, Осип. Честный ты, как дитя на первой исповеди. Остальные все врут больше – не другим, так себе…

– Навіщо ж брехати? – невнятно промычал отставной матрос, откусывая суровую нитку от заплаты расползшегося ботинка. – Раптом помреш зараз і, вийде, що як собака той: брехав до останньої хвилини. Соромно.

– Чего это ты вдруг помрешь? – не совсем поняла его Варя.

– А вот. Дратвой вдавлюсь и «со святыми упокой», – проворчал Осип, придирчиво осматривая результаты своего труда.

Варвара также пристально посмотрела на Карпенко, словно пытаясь узнать, нет ли какой подмены в содержании персонажа, привычного, как плюшевый медведь на шкафу в бывшей детской. Да и потом, когда детство младших Ивановых закончилось, этот добрый домашний дух, говоривший на своем, родном и понятном, но все-таки каком-то сказочном языке, языке юга, всегда был рядом…

Так уж повелось.

Детская со временем переместилась сюда, в «машинное отделение», под сцену той, уже взрослой или почти взрослой, жизни. Сюда, где скрежетали механизмы ее декораций.

Сюда переместилось само детство с его непосредственной и искренней правдой, которой было ни капельки не стыдно, которая там, наверху, была неуместной и выглядела глупо, «не по-взрослому». А тут ее и обдумать, и даже обсудить можно было запросто. Потому что уж кто-кто, а Осип поймет. Даже если ничего не скажет в ответ, даже если скажет невпопад. И все равно, кто еще так внимательно выслушает, кто так надежно похоронит услышанное? И не станет пытаться ни помочь, ни посоветовать хоть с дидактической явностью, хоть с педагогическим тактом – ненужной помощью и зряшными советами.

И поэтому до сих пор и самый младший, семнадцатилетний гардемарин Василий, спускался сюда, обсудить с Осипом свои очарования и разочарования новым актом пьесы, никогда им раньше не читанной, чтобы вдохновленным вернуться наверх – играть свою, в очередной раз выдуманную, роль.

И, уже искушенные в той или иной степени, старшие братья и сестры прятались в этом сказочном аду – с бурлением кипятка в медном бойлере, с пламенем отопительного котла.

Прятались от того ада, натурального, в котором они оказывались и страдали в силу молодости закономерно.

«Когда же еще страдать? Потом ни сил на то не останется, ни этих, як їх, в біса, – негрів… чи нервов?» – подумал Осип, оплавляя узел суровой нитки огоньком «козьей ножки».

– Вот. Я и говорю. Как у тебя все просто, все правильно, – отвернулась девушка к жаровне медного бойлера. – А я все чепуху думаю…

– Зачем чепуху? – не глядя на нее, возразил Осип. – О жизни своей подумать совсем не чепуха. Це завжди треба.

– Это надо… – эхом повторила Варвара, снова впадая в раздумье.

…И все-таки теперь все другое. Лето было совсем другое, чем все предыдущие.

Быстро закончились прогулки яликом по рейду, угасли розовые фонари китайского «театра теней», представлявшего в липовой аллее неуклюжую сатиру на кайзера, и не собирались теперь в беседке на берегу «кормить комара» ежедневные гости – какой уж комар, когда студено даже рядом с жарко фыркающим самоваром.

Какие гости, когда они, бывает, едва показавшись на пороге ивановской дачи, тут же прощаются, перехваченные посыльным в военной форме?..

А главное, эта бомбежка германским крейсером, которую ей довелось пережить ни с кем-то – ни с героем книги, ни с актером на сцене или на экране «биоскопа»[21] – а самой, наяву. И это было так противоестественно, что до сих пор казалось чем-то не бывшим на самом деле, чем-то случившимся не с ней. Будто бы просто ей кто-то очень живо, правдиво и искренне, до кожных ощущений сочувствия сумел пересказать, как вскипала вода в Южной бухте, крушились причалы и взлетали в воздух телеги на Корабельной стороне, как искала себе русло между камнями мостовой багровая струйка крови…

Странно, что одновременно она могла думать и о другом. Будто, приложив сейчас к плечам жакет дорожного костюма салатной зелени, она уже раздумывала: «Кем ехать ей теперь обратно в Петербург?..»

Нет, конечно, не за женихом она ехала в Севастополь. Да, слава богу, пользовалась тут успехом и у молодых офицеров, и у «выгодных партий», но война – и она ни с кем не вернулась домой, ни с кем не осталась в Севастополе верной подругой, ждущей на берегу. И эта неопределенность может быть долгой – война.

Это для войны год-два недолго – история потерпит, она и столетнюю вытерпела. А для нее? Ей ведь уже вон сколько? И кто она теперь – все еще невеста? Так ведь не восьмиклассница Мариинской гимназии, не курсистка даже, а самостоятельная труженица – домашняя воспитательница, правда, без места пока. Как ни крути, пора называться мадам…

«Какие уж тут могут быть ужимки и жеманства на выданье? Взрослая уже, чтобы не сказать – старая. Старая дева. О, Господи! Неужели пора принимать на себя роль этакого эмансипированного сухаря, чурающегося мужчин по идейному убеждению? Чуть ли не “синего чулка”?»

Изобилие этих безоговорочных «уже» расстроило и заставило Варвару подняться с низкого табурета.

Чуть повыше, на медном боку бойлера, Осип приладил себе зеркало для бритья, достаточно крупное, хоть и с красными прорехами облупившейся ртути.

«Какой, к черту, “синий чулок”?» – задумчиво накрутила Варвара локон на серый, с искоркой, глаз – точно в пепле огонек все еще пляшет… Посмотрела на себя исподлобья, в упор, потом с царственного полуоборота и чуть искоса.

«И не дашь двадцати трех. Как будто все еще восемнадцать и, как ни насупишься, глядя из-под фамильного рельефного лба, хмуря рыжеватые брови, – все девица на выданье. Где там девица – к концу лета так и вовсе девчонка. Вон, веснушки даже по лбу рассыпаны золотистым конфетти. И как вести себя такой? Непонятно…»

Напоминая, что пора бы заглянуть в топку котла, на его залатанном известью боку заскрежетали и зазвенели каминные часы, списанные за отсутствие стиля из библиотеки.

Морская хроника

Крейсерство Черноморского флота в составе линейных кораблей «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Три святителя», «Пантелеймон» и «Ростислав» и крейсеров «Память Меркурия», «Кагул», «Алмаз» для блокады восточной части Анатолии.

Осмотр побережья от Батума до Самсуна осуществляли крейсера и присоединившиеся к флоту на рассвете 1 февраля шесть миноносцев под прикрытием линейных кораблей, державшихся вне видимости с берега.

Одновременно для постоянного наблюдения за побережьем Лазистана переведены в Батум для базирования четыре миноносца 5-го дивизиона…

Вадим

«Вот оно что…» – понял Вадим.

Оказывается, и насекомое потрескивание, слышанное им на палубе «Евстафия», и корабельные склянки – все немногие звуки, связывавшие мир его лихорадочных грез с настоящим, издавались этим приставленным к стене гробом из красного дерева. Со стекленным оконцем, где мерно раскачивался бронзовый маятник. И значит, в гробе том было само время.

Его время.

Прошлое и будущее блестящего офицера Императорского флота лейтенанта Иванова В.И. Чуть ниже гравировки мастерской Bureau между усиками стрелок на циферблате виднелись окошки счетчика-календаря…

«Что?!» – приподнялся лейтенант на локтях.

– Не ваши молитвы, часом, услышаны? – иронически поинтересовалось чье-то лицо с быстрыми мышиными глазками за линзами пенсне, с бородкой – клинышком смоленой пакли – как у уездного доктора.

И впрямь молодой человек в белом халате, с латунным кулоном стетоскопа, замкнутом на стоячем крахмаленом воротнике.

Он зачем-то повел перед глазами Вадима сухим, желтоватым от табака пальцем:

– Превосходно. Взгляд фиксируется.

– Это ведь хорошо? – неуверенно спросил женский голос откуда-то из-за головы Вадима.

– Это превосходно! – повторил «уездный доктор». – Из состояния так называемого странного бодрствования пациент либо выходит, либо отходит. В мир лучший этого.

«Странного бодрствования?» – как-то мельком удивился Вадим, но не успел и не сумел сосредоточиться на этом непонятном определении. Куда как больше его волновало сейчас: «А вдруг и этот встревоженный женский голос обретет плоть реальности? А вдруг это не будет таким же обманом, как напольные часы и корабельные склянки, и?.. Вдруг это будет она?..»

Он попытался сесть и тут же понял, если не с точностью прочитанного диагноза, то по сути, что такое это, упомянутое молодым доктором, «странное бодрствование».

Он ни шелохнулся.

Несмотря на безотчетный мускульный порыв.

Несмотря на всю полноту его ощущения и детально прописанную привычкой картинку – вот он сбрасывает с груди суконное больничное одеяло, клейменый угол простыни, садится и оборачивается через плечо, ухватившись за край кровати…

На самом деле ни одна складка одеяла не дрогнула, не скрипнул панцирь кровати, ни на дюйм не сдвинулся краснодеревный гроб напольных часов в поле зрения, жестко ограниченном белыми холмами подушки.

Он не спал, не бродил даже в тумане дремы, но он – блистательный лейтенант флота Иванов В.И. – выглядывал из собственного неподвижного тела как из амбразуры заклинившей артиллерийской башни. Не способный ни выйти, ни даже позвать на помощь.

«Более того, – внутренне похолодел Вадим. – Вполне возможно, что никто и не знает, что я здесь? Не подозревает даже, что я еще есть в этом мертвом теле?!»

Вот и доктор без тени смущения, словно патологоанатом в покойницкой, пустился в объяснения, нисколько не стесняясь лежащего перед ним пациента.

Или уже бывшего?

«Или я для него уже труп? – скосил Вадим глаза на клинышек черной докторской бородки, пришедшей в движение. – Одно лишь тело, в котором окончательно затухают реакции, как у лягушки, препарированной бессердечным студентом-медиком?..»

– Заграничные светила называют похожие состояния «апаллический синдром» от латинского pallium – плащ головного мозга, – разглагольствовал тем временем доктор. – Я бы назвал менее поэтически – «шоры на мозгах». Мозг бодрствует, но бодрствование это, как писали в прошлом веке, «странное». В том смысле, что непонятно, дух это бодрствует или одно только тело.

– Разве их можно разделить? – спросил тот же женский голос в девической нежной тональности. Спросил с явной надеждой на отрицательный ответ, но…

Доктор ответил. И, как показалось Вадиму, с каким-то непонятным удовольствием, прикрытым энциклопедическим равнодушием, с невольной улыбкой, невидной со спины:

– Вполне. Вы же не требуете от вашего кота, чтобы он, ласкаясь, читал вам стихи? С вас вполне достаточно, что он трется вам об ноги. И вы снисходительно смотрите на то, что кроме проявлений нежности он являет и прочие свидетельства своего биологического существования. Гадит, например, как сущий vulgaris… простите. Так и тут. Выговорите…

Доктор со вздохом потянулся к чугунному изножью кровати, где в петле суровых ниток висел журнал анамнеза.

– Вот… – сняв пенсне, близоруко уткнулся он носом в исписанные страницы. – Вы говорите, он различает день и ночь? А кто не различает? Любое, извините, животное. Всей разницы – кому на ночную охоту идти, а кому на утренний выпас. Глотает, если ему в рот сунуть ложку меда? Так этот нехитрый талант так и называется – глотательный рефлекс. Суньте ему в рот ложку дегтя – он и ее проглотит. Правда, потом наверняка выплюнет. Но ничуть на вас не обидится. Потому как обида – категория нравственная, с точки зрения медицинской науки – высшая нервная деятельность.

– Но… – возразила было девушка.

Если, конечно, это была девушка, а не пожилая сестра милосердия, сохранившая девичью свежесть голоса.

– Что? Он сам хватается за ложку? – опередил ее доктор все с той же виноватой улыбкой. – Так и это рефлекс – хватательный, – доктор иллюстративно принялся ловить щепотью пальцев что-то невидимое у себя в подоле халата. Точно как пропойца незримых собутыльников-чертиков с их назойливыми шарманками.

– Он, наверное, и вас хватал? – очнувшись, строго спросил «уездный доктор» до сих пор невидную собеседницу.

Та не ответила, но в молчании ее послышалась брезгливая нотка.

Доктор заметно смутился, принялся суетливо протирать стеклышки пенсне полой халата. Заговорил уже другим, притворно ободряющим тоном, как с неизлечимой больной:

– Единственным прогрессивным сдвигом можно назвать то, что… Подойдите сюда, – поманил он вдруг невидимую собеседницу. – Вот, он определенно реагирует на вас!

«Еще бы…» – Вадим дернулся, как ему показалось, всем телом, пронизанным нервным током от макушки до пят, и повернул голову, не успев даже подумать об этом или собраться с силами.

Легко, как прежде, но…

Как только он захотел, в силу привычки, поправить налипшие на лоб волосы, понял, что уже не сможет сделать этого. Ни за что. Даже если соберет в кулак всю волю, более того, всю детскую «рыцарскую» преданность «Ей»…

Его лицо, должно быть, исказила мучительная гримаса.

– Какие, однако, бурные реакции, – раздраженно проворчал «уездный доктор», не сумев скрыть теперь откровенно ревнивой интонации.

– А тут-то, что не так? – с натянутым равнодушием спросила его Арина, садясь на край кровати Вадима, у его колен, против лица. Посмотрела в лицо лейтенанту.

И это было единственной счастливой новостью последних минут.

Арина!

Все-таки это была она.

Обладательница голоса его единственной тут заступницы.

В этом новом и одновременно старом мире привычных вещей, среди которых он оказался вдруг и Бог весть как, но теперь понятно, что неспроста и недаром.

Арина.

Внучка вице-командора севастопольского яхт-клуба адмирала Млынова.

Та девушка у арочного окна, озаренного голубым фонарем клубной пристани, которая грустно поджала губу, проводя по стеклу пальцем в ажурной митенке, скользнула по нему взглядом синих глаз, явно не различив среди прочих лиц ресторана…

Страшная загадка, разрешившая так просто.

Оказалось – нет, не призрак детского воображения, – дочь неведомых королевских кровей, хозяйка таинственных замков, укротительница драконов…

Разрешилось просто: сняла царственную мантию, и под горностаем оказался чистый, но до желта застиранный халат сестры милосердия.

Сняла корону, и за ней оказался до голубизны накрахмаленный чепчик с вышитым крестом.

А под ним, под выбившимся локоном светлых волос, оказывается, лицо, выписанное со скромным изяществом реалиста, было довольно густо крапленным бледными зимними веснушками. Над верхней губой рыжел назойливый пушок, ресницы были бы почти бесцветны, если б не умелый очерк черного карандаша. И тем контрастнее над ними ломалась чаячьим крылом густая сажево-черная бровь…

Вадим впервые видел это лицо так близко…

И был потрясен гением, сумевшим из таких вот обыденных деталей создать образ головокружительных прелести и обаяния. Без всякого намека на искусственность, от выражения глаз до косметического карандаша, их подчеркнувшего, – кто бы еще рискнул с такой непосредственностью им воспользоваться в военном госпитале? Здесь, где помада кажется moveton, нелепой и жестокой пародией на кровь.

– Он знал вас раньше? – поинтересовался «уездный доктор» как бы между прочим, но – показалось Вадиму – не без подвоха.

– Думаю, что нет, – пожала Арина плечами в белых крылышках фартука.

– Значит, реагирует плоть, – с напускным равнодушием констатировал доктор. – В силу своих, как говорит церковь, греховных наклонностей. Или, как я говорю, вполне простительных, физиологических потребностей.

– Но он отнюдь не отвечал, – девушка, заметно краснея, покусала нижнюю губу, но все же продолжила: – Взрывом эмоций на присутствие своих очаровательных сестер, которых уж точно не узнавал? – с некоторым девичьим превосходством закончила она.

– Клеймо социальных условностей, оставленное воспитанием на самом глубинном уровне сознания, – торопливо возразил доктор. – Одним словом, табу, принявшее вид безусловного рефлекса академика Павлова. То есть его собаки, конечно. Одним словом… – повторил беспощадный «эскулап», поднимаясь с некрашеного табурета: – Диагноз – черт его знает.

Доктор даже развел руками.

– Понятия не имею, как это будет на латыни. Своими же словами: мозг, лишенный божественного вдохновения личности, борется за выживание тела. Состояние это транзиторное, суть промежуточное. Как я уже говорил, между и между… – доктор, задрав свою «уездную» бороденку, фаталистически уставился в потолок.

– Но что-то же нужно, что-то же можно делать?.. – с надеждой обернулась на него Арина, непроизвольно взяв руку Вадима в свою…

И снова, не успев даже сообразить, как ему это удается… и удается ли вообще? Вадим, кажется, пожал ее пальцы.

«Кажется», потому что слишком маловероятным было бы, чтобы она вот так, сильно, ответила на его пожатие, как это показалось Вадиму. Даже не обернувшись?

Сомнение его так и не разрешилось.

– Что-то можно, – бодро кивнул «уездный доктор», поняв, что ответа на беленом потолке так и не найдет. – С этакой клинической картиной хороши будут хвойные ванны или ванны с применением мелиссы и хмеля, настойки валерианы. Впрочем, – перебил он сам себя. – Все это так, бабушкина гомеопатия.

Доктор пренебрежительно сморщился:

– А вообще, с учетом травматической этиологии заболевания и результатов общего обследования, мы можем смело предположить внутричерепную травму, – доктор закатил глаза под верхние веки, будто пытаясь высмотреть у себя в голове что-то сообразное «не дай бог!» – Гематому, например, под куполом черепа, которая давит на кору мозга? Так что дренаж или трепанация, и при благоприятном исходе…

– Так почему же? – вскочила Арина с кровати, забыв отпустить руку Вадима.

– Потому что благоприятный исход вам тут никто гарантировать не сможет, – сухо отчеканил «уездный доктор», опустив на девушку строгий взгляд, соответственно «уезду» деревенского врача или фельдшера, исключающий какие бы то ни было возражения со стороны неграмотной деревенщины.

– Да и не тут, пожалуй, – смягчился доктор. – Очень уж нежный и чувствительный предмет – мозг. Вот если бы взялся за дело сам Николай Николаевич?.. – доктор почмокал губами, точно гурман, припоминающий вкус изысканного блюда.

– Николай Николаевич? – переспросила Арина.

– Бурденко. Сравнительно молодой, но, безусловно, талантливый хирург и большой знаток нервных расстройств травматического генезиса, – почтительно понизив голос, сообщил доктор. – Но Николай Николаевич сейчас вне досягаемости. Он не в Петербурге даже, а в действующей армии. В самом, так сказать, пекле военнополевой хирургии…

– Где именно? – оборвала девушка врача так решительно, что он ответил прежде, чем успел переспросить: «Что?»

– На Северо-Западном фронте… Что?

Морская хроника

При подходе на рассвете к Босфору от флота был выделен отряд контр-адмирала Путятина в составе линейных кораблей «Три святителя» и «Ростислав», крейсера «Алмаз», авиатранспорта «Николай I», пяти мореходных тральщиков, двух пар миноносцев с тралами, двух миноносцев для уничтожения мин и двух миноносцев для охраны. Отряд направился к фланговой батарее на анатолийском берегу. Не доходя до позиции, назначенной для обстрела, отряд обнаружил под берегом пароход «Сабах», пытавшийся прорваться в Босфор. Несколькими выстрелами пароход был потоплен.

При приближении отряда к Проливу послышались выстрелы с фортов, но падения снарядов не было видно.

Линейные корабли, придя на дистанцию 63 каб., в 10 час. 30 мин. открыли огонь по фортам Эльмас, последовательно перенося огонь на батареи Анатоли-Фенер и другие. Были видны попадания в расположение батарей, на некоторых из них были замечены сильные взрывы. Гидросамолеты с авиатранспорта «Николай I» вели разведку, бомбардировали батарею Эльмас, казармы и другие объекты.

В 12 час. 30 мин. оба корабля, закончив бомбардировку входных батарей обоих берегов Пролива, отошли на соединение с флотом.

Главные силы флота и крейсера держались на ходу в 12–15 милях от Босфора в готовности вступить в бой в случае выхода неприятеля…

Кирилл и Кира

– Этак, гляди, докатишься, что станут в твои героические портреты детишкам халву заворачивать, – невнятно промычала Кира, тщательно пережевывая вязкий кубик рахат-лукума. – В помин сыновнего долга перед Отечеством. Нынче военная пропаганда рекламе не уступает ни в назойливости, ни в неразборчивости средств. Так что патриотические афишки вместо оберточной бумаги – это уже пройденный урок…

Она вдруг фыркнула, поспешно прикрыв рот ладошкой.

– Или, того хуже, станут тебя лепить из мармелада. Знаешь, есть такие наборы «Лилипут» абрикосовской фабрики? Там всякие мармеладки есть. Клоуны. Китайцы. Балерины… Будет еще и авиатор Иванов К.И. А светские барышни из самых патриотических чувств и вместо признаний в любви будут тебя пожирать не только глазами, но и буквально. Заталкивать в крашеную пасть. Томно и развратно…

С пугающим искусством Кира показала ему янтарный ломтик на розовом кончике языка и, прикрыв глаза, проглотила его с гримасой такого мучительного наслаждения, что Кирилл и сам невольно сглотнул.

Неспешно обведя влажным кончиком языка приподнятую верхнюю губу, Кира так же медленно подняла трепещущие ресницы. Чайно-карие глаза ее расширились.

«То ли впрямь увлеклась импровизацией, то ли…»

– А что? Я вот спички видал днесь с унтером Крючковым, – оборвал опасный ход мыслей «авиатора К. Иванова» отставной марсовый Карпенко, подняв голову от газеты. – Только он там не на пику насадил австрияк, а на спичку…

Матрос привык уже, что его «машинное отделение» ивановской дачи стало такой себе детской жестянкой из-под леденцов, в которой юные обитатели дачи прятали свои самые заповедные тайны. Вернее, с юных лет, поскольку, например, этих двоих детьми уж никак назвать нельзя было.

Осип многозначительно хмыкнул, увидев затуманенный взгляд девушки, поднятый на сводного брата, но в многозначительности этой не было ни осуждения, ни жалостливой досады. Один лишь фатализм бывалого наблюдателя, марсового бытия: «Неисповедимы пути твои, Господи…»

Прочистив горло, старый матрос продолжил свое занятие, по сути, самоистязание, водя заскорузлым пальцем по газетным строкам и торжественно выговаривая:

– Про. Явив. Не. За уряд. Урядник? Нет. Ага! Незаурядную! Це ж яку, таку?

– Дай сюда, Осип, жалко тебя, честное слово, – очнувшись, забрала Кира газету у матроса. – Как будто всю жизнь на флоте, а читаешь как деревенский рекрут. Стыдно.

Осип виновато вздохнул и торопливо огладил курчавую полуседую бороду, пряча в ней самодовольную улыбку, – отмучился.

– «Проявив незаурядную смекалку, лейтенант Императорского воздушного флота К.И. Иванов точным броском забросил бомбу со своего аэроплана прямо в открытый люк германской подводной лодки, точно шар в лузу на поле для гольфа…»

Кира недоверчиво нахмурила и без того сведенные брови.

– Разве эти ямки на поле для гольфа называются лузами, а не лунками? А шары разве не называются мячики? Этот журналист, по-моему, завсегдатай бильярдной в Греческой слободе и наверняка пьяница. Странно, как вообще такая статейка – бульварного тона – дошла до столичных газет, была перепечатана, да еще попала на глаза великого князя…

Непривычная болтливость Киры в глубине души радовала Кирилла – «волнуется, узнав, что ему скоро ехать», – но радость эта была так глубоко в душе лейтенанта, вернее, в такой ее глубине… В какую он только и мог загнать это свое табуированное, запретное чувство.

Давно уже и бесповоротно Кирилл понял для себя, что не может видеть в своей бывшей подопечной – Кирке – бесполое существо, живую куклу, которая еще так недавно волочилась за ногой старшего брата, словно каторжная гиря. Куда он по своим «взрослым делам» – туда и она со своим плюшевым медведем под мышкой и готовностью разделить все тяготы и заботы его отрочества. Вплоть до наказания под замок в библиотеку.

Теперь же тридцатилетний офицер с ужасом признавался себе, что уже не один год, как видит в сводной сестре «Ее».

«Ее» с большой буквы. Ту самую, о которой мечтаешь всю жизнь, ищешь, даже когда удается окончательно убедить себя, что искать бесполезно, что «Она» – не более чем романтический, литературный мираж.

Теперь же этот мираж, облеченный в плоть и кровь, имел голос – глуховатый, но обворожительный, имел терпковатый запах «Каприза Невы», поминутно заправлял за ухо смоляной виток волос:

– О, вот тут человеческим языком, без этой полупьяной патетики, – встряхнула Кира «Севастопольский биограф». – «Примечание редакции: Ходят слухи, что лейтенант Черноморского авиационного дивизиона Иванов вызван в Петроград для представления Его Императорскому Величеству, чрезвычайно заинтересовавшемуся происшествием…» Когда?

– Я попросил адмирала устроить мне день отсрочки, – наконец-то и сам Кирилл сумел вставить слово в нервический монолог Кирки. – Чтобы Васька успел получить на руки аттестацию. Так что поедем все вместе. Ты, я и Васька с Варварой.

Смугловатое лицо Киры с высокими скулами предательски зарделось… как она сама говорила, «промежуточным» счастьем. Временным.

Впрочем, она быстро взяла себя в руки:

– С балбесом Васькой и занудой Варварой? Да минует меня чаша сия… – притворно вздохнула девушка.

Морская хроника

В ответ на бомбардировку Босфора и турецкого побережья русским флотом германо-турецкое морское командование решило произвести бомбардировку Одессы, где, по сведениям турецкой разведки, было сосредоточено большое количество транспортов и велась подготовка к десантной операции на Босфор.

В операцию против Одессы были назначены два турецких крейсера «Меджидие» и «Гамидие» и эскадренные миноносцы «Муавенет», «Ядигар», «Ташос» и «Самсун», которые должны были вывести из строя возможно большее количество судов, стоявших в Одессе, и нанести повреждения самому порту.

Около 6 час. корабли направились к Одессе, намечая начать ее обстрел с севера. В 6 час. 40 мин. крейсер «Меджидие», шедший за тралящими миноносцами, наткнулся на русскую мину; последовал взрыв с левого борта в районе носовой кочегарки.

Крейсер постепенно стал оседать носом, так что вскоре под водой оказались весь бак и орудия левого борта. Ввиду безнадежного положения крейсера личный состав был снят миноносцами. С целью уничтожения крейсера «Ядигар» выпустил торпеду, которая попала в кормовой погреб. После взрыва крейсер погрузился на дно, так что на поверхности воды остались торчать только трубы, мачты и верхние мостики.

После этого операция против Одессы была прервана, и корабли возвратились в Босфор…

Василий

– Нет, Осип, ты не понимаешь, – упрямо помотал головой Василий. – Бывает такая досада. Бывает такой проигрыш по жизни, что даже пустить пулю в лоб… – Васька с такой силой ударил себя в фамильный лоб кулаком с фуражкой, что Карпенко даже испугался на мгновение, не исполнит ли он, таким образом, свою отчаянную угрозу.

– Даже пуля в лоб и то курам на смех, только лишь усугубит твое унижение! – трагически закончил гардемарин.

– Да что такое случилось, Василий Иванович? – не на шутку встревожился старый матрос, пододвигаясь к юноше с дымящейся кружкой.

Всегда, когда надо было утешить маленького Васю, испытавшего «уж в третий раз после обеда» вселенскую горечь разочарования, он величал его по имени-отчеству. Но в этот раз, вспомнив эту его привычку, Васька только скрипнул зубами – «конечно, кому-то тут даже смешно слушать такое».

– В том-то и дело, что ничего, – буркнул он из-под смятой фуражки. – Совершенно ничего не случилось Ты вот, Осип, в мои годы уже что делал?

– Свиньям хвосты крутил, – припомнив, честно признался Карпенко.

– Не важно… – с досадой отмахнулся Василий черным комом фуражки с глянцевым козырьком. – Но ведь ты потом сражался с японцами!

– Как хотите, Василий Иванович, сражался, – осторожно согласился отставной марсовый. – Но потом. Очень потом. Мне к Цусиме уже годков пятьдесят было. С гаком… – он поощрительно протянул юноше кружку с круто заваренным чаем. – Так что до «ваших» японцев времени у вас ого-го сколько.

Матрос наконец-то облегченно перевел дух, заметив, что и Василий Иванович нехотя, но пришел к тому же выводу. По крайней мере взял горячую кружку в холодные пальцы.

– Как мне от свиней было до марса, – с улыбкой в бороду закончил матрос. – Так что не стану вам говорить: мол, на ваш век хватит. Кому-то, бывает, и не хватает. Кто-то весь век свой проживет как свинья, из корыта не выглянув…

Осип пожал плечами:

– Но разве вам Господь не показал еще, какие у него на вас виды имеются? – значительно подытожил матрос и даже поднял для пущей важности над головой узловатый пророческий палец-перст. – Самые что ни есть серьезные.

Похоже, Осип без труда догадался о причине отчаянного положения гардемарина.

Тут, впрочем, и гадать особенно было нечего – все было написано фамильными морщинками поперек скульптурного лба, все было в упрямых серых глазах, глядящих из-под этого лба с самым суровым спросом. К себе.

В самом деле: «Мало того что судьба предательски отвернулась – пропустил самое настоящее и подлинно героическое морское сражение. Сражение, где миноносец, к которому он был приписан, один на один бился с германским линкором!..» – Василий помрачнел так, что вновь испугал Осипа.

Но если тот и пустился в утешения, то гардемарин его не услышал – слишком поглощен был терзанием только что подсохшей раны.

«Теперь в гардемаринских классах все будут наскакивать на него с завистливыми расспросами: что, каково оно под снарядами, хорошо теперь слышишь? А он что скажет? Что у него вместо боевого похода получилось не учебное плавание даже, а сухой ремонт. И то – рабочие с верфи прогоняли, чтоб с веником да бархоткой под ногами не путался, только что в глаза “барчуком” не звали. Ничего он не скажет! А если вдруг вздумает в противовес рассказывать о своем непосредственном участии в разоблачении германского шпиона Бархатова…»

Васька чуть ли не застонал:

«Какого штабс-капитана Бархатова?! Какого, к черту, шпиона?! Если он не имеет права не то что имени его для правдоподобия назвать, звания или должности – вообще упомянуть об этой истории? Как можно, мол, чтобы германский шпион и в Севастополе, на флоте?! А если бы дядя и разрешил рассказать, не называя имен…»

Теперь Василий если и не застонал, то вздохнул так, что Осип вздрогнул и, судя по отчаянным взмахам его кружки, принялся увещевать гардемарина со всем своим южным красноречием.

В общем-то напрасным. Василий не слышал его, поглощенный душевным самоистязанием:

«Так и в этом случае? Что я расскажу? Как подлый Бархатов запер нас на складе контрабандистов, как крыс, которых ловят в сапог в казарме? Как я дурацки ошибся, заподозрив никчемного инженера-художника в измене: тот, мол, собирался немецким зубным порошком покрасить наши корабли? Смех один, честное слово! Или как тот же Бархатов, придушив бравого гардемарина, взял меня в заложники, как какого-то мирного жителя? А самый что ни есть мирный житель, штатский дружок, не побоялся отобрать револьвер у вахмистра и отбить у злодея друга?.. Так кто тут, простите, герой, а кто “спасенная красна девица”? Все не то, все не так! Все шиворот-навыворот. Не герой, а досадная помеха под ногами героев. Не спаситель, а спасенный!»

Васька отхлебнул из кружки, словно в ней не подстывший чай был, а ром – последний глоток приговоренного.

– …А что уберег пока, – услышал он наконец окончание утешительной речи Осипа, – так это Господь вас к другому чему приуготовляет, ваше благородие. К чему-то еще более нужному для Него и Отечества! К такому, что без вас, может, и не обойдется никак… Воронь боже…

Комментарий

От моря Черного к заливу Финскому…

Еще почти по-довоенному регулярно ходят поезда и живы девять из десяти тех, кто не переживет войну.

Еще не исчерпаны довоенные запасы снарядов и мин, патронов и гранат, пулеметов и пушек, накопленные в таком количестве, что сами по себе стали критической массой для большого взрыва.

Светлые умы и умелые руки создают новые корабли и новые самолеты, танки и бронемашины. Умники в разных странах придумывают радиопеленгацию и задумываются о радиолокации, расщепляют атомы и синтезируют отравляющие вещества. Люди уже начинают воплощать в металлы, керамику и пластик все то, что послужит истреблению людскому и через тридцать – ко времени реального окончания Первой мировой, – и через сто лет. А изощренные умы людей со своеобразно выстроенной совестью все больше сил и средств, все больше золота вкладывают и готовятся вкладывать в дальнейшем в то, что будет названо «специальными операциями» и принесет в конечном счете едва ли не больше бедствий.

Еще правители и по большинству народы дюжины больших и малых стран, втянутых во взаимное истребление, искренне верят, что воевать надо до победного конца и что таковой возможен и будет непременно за ними. Не понимая и даже не представляя, что ничего такого ни с кем не произойдет, даже с теми, кто выживет и назовет себя победителями.

И малая частица великой войны, семья Ивановых, еще вернется «с милого Севера в сторону южную», на Черное море, к белому флоту, пока будет он оставаться таковым.

А пока…

Эпилог

Петроград. Дворцовая площадь. Зима

Дворцовая площадь за окнами Канцелярии Министерства иностранных дел словно накинула боа белого искристого меха, подсвеченного тут и там янтарными украшениями фонарей. Чугунный радиатор отопления жарил немилосердно, но черный министерский кот Уинстон, названный в честь Черчилля, первого лорда британского Адмиралтейства самим господином министром, являл самую британскую невозмутимость и не собирался идти куда бы то ни было. Ни сколь-нибудь далеко, ни даже к собственной миске, которая у него имелась в каждом кабинете канцелярии.

А ведь Сергей Дмитриевич когда-то сказал: «Далеко пойдет», – сказал то ли по поводу лорда, то ли про кота, подобранного им невесть где.

– Веришь, Алексей Иванович, теперь даже не знаю, стоит ли рассказывать о твоем севастопольском открытии соседям, – проворчал министр, рассеянно почесывая Уинстона за ухом.

Тот тоже ворчал в ответ, наверняка советуя что-то дельное, но совсем уж по-английски, так, чтоб его невозможно было понять.

– Соседям? – нахмурился неучтенный секретарь канцелярии. – Да, пожалуй, что и не стоит, Сергей Дмитриевич. Даром, что Генштаб у нас – мозг армии, а как покроет этот мозг фуражкой… – Алексей Иванович обреченно махнул рукой: – У них фантазии на то только и хватит, чтобы отловить «телеграфиста», где бы он ни был, да в трибунал. А нам хорошо бы проследить, где он тут, в Питере, станет искать сообщников?

Штабс-капитана береговой охраны дежурного офицера крепостной коммутаторной станции Евгения Бархатова (или сотрудника отдела III-В германского генерального штаба Иосифа фон Граффа – вопрос оставался открытым) в тот судьбоносный севастопольский вечер так и не нашли.

Кто же знал, что ворота в проходной двор «международного агентства спальных вагонов» окажутся в столь поздний час и не заперты?

Сколько ни обыскивали потом его задворки и чуланы полицейские, даже с привлечением таможенного терьера Лейстреда, ничего, кроме нескольких пятен крови в багажном отделении, им найти не удалось. Хотя статский советник и пытался получить разрешение губернского жандармского управления на досмотр багажа.

Впрочем, особого смысла и не было. Никакой возможности задержать отправку багажа не было, а к каждому внушительному баулу, зашитому роялю или ящику с дорожной мебелью жандарма не приставишь. Их всего-то три десятка на всю губернию.

– Думаешь, после разоблачения у него хватит смелости вернуться в Петербург? – с сомнением отозвался министр, протирая батистовым платком взмокшую от жары лысину. – Ему бы в обратную сторону. Вон, фронт на Кавказе нынче неровный, идет наступление наших войск на Эрзерум. Чего проще в солдатской шинелишке шмыгнуть к туркам.

– Шмыгнуть? – скептически поморщился советник в желтоватые от сигарного дыма усы. – Не таков наш фон Графф, чтоб мышью под плинтус шмыгать.

– Думаешь, все-таки наш старый голландский знакомец? – перебил его вопросом Сергей Дмитриевич.

– Думаю, – коротко кивнул Алексей Иванович, стряхнув столбик сигарного пепла мимо пепельницы, и продолжил: – Если у него хватило не смелости даже, а, простите, наглости орудовать под носом у флотской контрразведки…

– Да какой, в самом деле, смелости? – вновь перебил министр Алексея Ивановича, раздраженно шлепнув по макушке «лорда Черчилля». – Отослать злосчастного подпоручика с коммутатора, когда туда поступил приказ начальника охраны рейда о введении минных цепей? А сам…

Алексей Иванович протестующе замахал черным свитком первосортной «Лаферм» сквозь облачко ее же дыма:

– А сам, не потрудившись озаботиться сколько-нибудь приемлемым алиби, взял и целых 19 минут игнорировал приказ, пока не нашел – если вообще искал – подходящего унтера, чтобы отправить его с телефонограммой к начальнику минной обороны!

– Ну, с виду обыкновенная сумятица… – пожал плечами министр, иллюстративно взъерошив загривок «первого лорда», не простившего еще и предыдущей выходки: – Вполне понятная бестолковщина – шутка ли, германский линкор на рейде и палит по городу, как по учебной мишени? Некоторую растерянность все сочли простительной, – не слишком, но все же противился Сергей Дмитриевич.

– Все, – с фальшивой покладистостью согласился статский советник. – Все, кроме тех, кто был замаран в хищении контрабанды! Те сразу смекнули, кто позаботился о том, чтобы минные поля были выключены, как это уже бывало при прохождении воровских транспортов.

– И кто же?

– Это в первую очередь его прямой подчиненный подпоручик Болтянский, потом его бывший денщик, баталер Генке с «Иллариона», на которых наш «телеграфист» организовал покушение сразу же, как почувствовал, что попал, – Алексей Иванович очертил сигарным дымом неровный круг, – …под лупу контрразведки. Наконец, старший офицер «Иллариона» капитан де Той – ты присмотрись к нему, ваше превосходительство.

Советник взял паузу долгой затяжкой.

– Он жаден, но совестлив. Постыдился сам сдаться, так навел меня на «телеграфиста», не побоялся, что рано или поздно всплывет, – Алексей Иванович фыркнул сизоватым дымком. – То, что всегда всплывает.

– Да… – наконец согласился министр. – Многоходовая партия. Не имея желания соучаствовать в предательстве, все оказались его соучастниками. Если не знали, то быстро поняли, в чем дело, но вынуждены были молчать. Каков молодец… подлец.

Сергей Дмитриевич дернул Уинстона за ухо так, что тот наконец принял твердое решение немедленно… на худой конец, не далее как завтра же отомстить.

Например, съесть министра – по крайней мере, злобный взгляд одного едва приоткрытого глаза об этом и говорил…

Примечания

1

Лев Троцкий. Сочинения. Том 6. Перед историческим рубежом. Балканы и Балканская война.

2

Из книги Нестора Монастырева «Гибель царского флота».

3

Выпускник Николаевской инженерной академии.

4

Судя по всему, капитан 1-го ранга Фролов – начальник Отдельных гардемаринских классов.

5

Почтовый пароход «Колхида» – Константинопольский стационар военно-морской разведки ЧФ.

6

Улиток (укр.).

7

Одна из лучших гостиниц того времени во всей России, ныне административное здание ЧФ РФ.

8

Министр иностранных дел Турции.

9

Военный министр Турции.

10

А тамошняя лира, как ни странно, была на тот момент равна 8,50 руб. золотом.

11

Муниципальное сообщение между севастопольскими бухтами, отданное в концессию фирме Рафаэля фон Гартмана.

12

То есть с парогазовым двигателем.

13

Морской генеральный штаб.

14

Восстания «Потемкина» в июне 1905-го.

15

Посмертно был награжден Георгием 4-й степени.

16

Модный журнал «Дамский мир» издавался в середине – конце XIX века, «Женский мир» – в начале XX.

17

Кайзер родился со множественными родовыми травмами, борьба с которыми (например, ношение «машин» для распрямления руки и держания головы) развила в нем недюжинную силу воли.

18

Судовой завхоз в обывательском переходе.

19

Гораздо более успешные немецкие истребители, «Альбатросы», появились только в 1917-м. Так что до того времени «Григоровичи» М-5, М-9, М-11 на черноморском театре не имели себе равных.

20

Первый в России торговый дом, занимавшийся торговлей автомобилями, мотоциклами и т. п. «Поставщик двора…»

21

Бытовавшее тогда название для кинотеатра.

Content

Юрий Иваниченко, Вячеслав Демченко
Враг на рейде

Интермедия «Война моторов». Война «внутреннего сгорания»…

Глава 1 Сближение в пространстве и во времени

Глава 2 Столкновение

Глава 3 На западном и восточном берегах

Глава 4 Дела большие и малые

Глава 5 берег и море

Глава 6 Бой в трех измерениях

Глава 7 От хладных финских скал до пламенной Тавриды…

Глава 8 Версии и диверсии

Глава 9 С небес на воду и обратно

Глава 10 Дети в подземелье

Глава 11 Назначения и мечтания

Глава 12 Враги явные и тайные

Глава 13 большой враг

Глава 14 В небесах торжественно и чудно…

Глава 15 А на земле – иначе

Глава 16 Вмале узриша мя…

Глава 17 Дожить до рассвета

Глава 18 Лицо с плаката

Глава 19 Цель понятна и близка…

Глава 20 Элегически и ностальгически

Эпилог

Примечания