Дэвид Энгерман

Модернизация с того берега. Американские интеллектуалы и романтика развития России

Благодарности

После многих лет скептического наблюдения за тем, как авторы предаются самолюбованию в разделе «Благодарности», теперь я сам оказался в незавидном положении, выполняя эту задачу. Выражаю благодарность всем тем, кто помогал мне с этой книгой – с этим масштабным, но приносящим радость начинанием. За десять лет, что я работал над той или иной частью этой книги, я получил неоценимую помощь и поддержку от друзей, преподавателей, одноклассников, коллег и студентов.

Надеюсь, что теперь, когда книга уже близится к печати, не слишком опасно признать, что она начала свою жизнь как докторская диссертация, а одна из глав – как магистерская диссертация. Мои преподаватели и однокурсники в Ратгерском университете и Калифорнийском университете в Беркли даже слишком много слышали о содержании этой книги и моих трудностях с ней. Я особенно благодарен моим диссертационным советам: Джиму Ливингстону, Ллойду Гарднеру, Зиве Галили, Уоррену Кимбаллу и Дэвиду Фоглесонгу в Ратгерсе; а также Дайан Шейвер Клеменс, Дэвиду Холлингеру, Юрию Слезкину и Джорджу Бреслауэру в Беркли. Дайан Клеменс помогла создать дружественную и благоприятную среду для изучения дипломатической истории в Калифорнийском университете в Беркли. Я высоко оценил (и до сих пор ценю) мудрые наставления Дэвида Холлингера по интеллектуальным и профессиональным вопросам. Реджи Зелник и профессор Николай Рязановский, хотя официально и не входили в мой диссертационный совет, дали ценные советы вкупе с детальными комментариями, на которые ссылались многие поколения студентов. Спасибо Марджори Мерфи, моему научному руководителю, за то, что направила меня по этому пути.

Множество возможностей воспользоваться коллективной мудростью студентов и преподавателей в двух этих учебных заведениях предоставили читательские группы и семинары. Спасибо всем, кто высказал свои предложения и критические замечания в рамках этих мероприятий и не только, особенно Питеру Блитштейну, Розанне Каррарино, Эндрю Дэю, Максу Фридману, Нильсу Гилману, Биллу Литтманну, Д’Энн Пеннер, Чарльзу Ромни, Кристине Сквиот и Диане Селиг. Коллеги в Москве сделали мое пребывание в этом городе более продуктивным и приятным. Я особенно благодарен Виктору Кондрашину, Елене Осокиной и Нане Цихелашвили.

Официальные презентации дали возможность исправить ошибки и поучиться у собравшихся. В этой работе были использованы ответы на презентации Общества социальной истории (Social History Society), Тихоокеанского отделения Американской исторической ассоциации (Pacific Coast Branch of the American Historical Association), Американской ассоциации содействия славянским исследованиям (American Association for the Advancement of Slavic Studies), Организации американских историков (Organization of American Historians), Йельской программы исследований международной безопасности (International Security Studies), Гарвардского центра Чарльза Уоррена (Harvard’s Charles Warren Center) и семинара исторического факультета Университета Джонса Хопкинса. Исключительную ценность представляли комментарии Мэри Фернер, Дороти Росс и Джеймса Клоппенберга.

Так много ученых прочитали тот или иной раздел этой книги, что я, возможно, сократил ее будущую аудиторию. Мне бы хотелось особенно поблагодарить тех, кто смог прочесть ее всю за один раз. Мой диссертационный совет прошелся по 650 страницам с бесчисленными предложениями и улучшениями и, что удивительно, сохранил хорошее настроение. Замечания Брюса Куклика и покойного Ханса Роггера также помогли сформировать курс первоначальных изменений. Дэвид Фоглесонг представил особенно подробную рецензию – 25 страниц. Работая над окончательной версией, я воспользовался своевременными и полезными комментариями Стэнли Энгермана, Тома Глисона, Эбена Миллера, Фрэнка Нинковича, Майкла Уилрича и анонимного читателя «Harvard University Press». Другие друзья и коллеги предложили ценные советы по отдельным частям рукописи; спасибо Майклу Адасу, Джейн Каменски и Дэвиду Макфаддену. Ученые также делились со мной неопубликованными эссе, а иногда и первоисточниками – это показывает, что исследования могут быть коллективным делом; спасибо Роберту Баннистеру, Эндрю Джеветту, Джуди Кутулас, Чарльзу Ромни и Джоан Шелли Рубин. Редакционный состав «Harvard University Press» был неизменно предупредителен и профессионален. Особая благодарность Аиде Дональд и Джеффу Кехо за то, что они начали этот проект в «Press», а также Кэтлин Макдермотт и Кристин Торстейнссон за то, что продолжили с того места, на котором те остановились. Особое спасибо Мортону Келлеру за то, что он первым направил меня в Гарвард.

Моя признательность, конечно, выходит за рамки интеллектуальных вопросов. Я благодарен за благотворительную поддержку Ратгерскому университету, Фонду Меллона (Mellon Foundation) (через исторический факультет Калифорнийского университета в Беркли), Министерству образования США и Мемориальному фонду Мабель Маклеод Льюис (Mabelle McLeod Lewis Memorial Fund). Семестровый отпуск, финансируемый гарвардским Центром Чарльза Уоррена (Charles Warren Center), предоставил мне возможность работать в библиотеке Вайднера и рядом с ней, в одном из чудес американского научного мира. Что еще более важно, группа ученых, собравшихся в Эмерсон-холле, создала замечательную и поддерживающую интеллектуальную среду. Я особенно благодарен Джиму Кэмпбеллу и Йоне Хансену за наши постоянные беседы. Фонд Мазера в Брандейсе (Mazer Fund) оказал поддержку в ходе окончательной подготовки рукописи.

Другие организации содействовали исследовательским поездкам: Институт продвинутой русистики Кеннана (Kennan Institute for Advanced Russian Studies), Президентские библиотеки Франклина Делано Рузвельта и Герберта Гувера (Franklin Delano Roosevelt, Herbert Hoover Presidential Libraries), Архивный центр Рокфеллера (Rockefeller Archive Center), Фонд Патрика исторического факультета Беркли (Patrick Endowment) и Фонд Ханны Лидом Колледжа Суортмор (Swarthmore College’s Hannah Leedom Fund). В этих поездках я пользовался необычайными знаниями и щедростью библиотекарей и архивистов, неизменно проявляющих доброту и готовых помочь. Я благодарен архивам, перечисленным в разделе «Источники», за разрешение цитировать материалы, хранящиеся в их коллекциях, и Американской исторической ассоциации за разрешение включить части статьи, которая впервые появилась в «American Historical Review». Особая благодарность за помощь Джуди Хеннеке (Отдел церковной истории, Первая Церковь Христа, исследователь), Тому Розенбауму (Архивный центр Рокфеллера) и Нэнси Вебстер (Чикагское историческое общество).

Этот документальный материал стал более содержательным благодаря возможности поговорить с людьми, которые были непосредственно знакомы с героями этой книги. Я благодарен Джорджу Фишеру, Еве Хиндус и Марку Перлману за то, что они поделились своими воспоминаниями. С Элизабет Крамп мы обсуждали ее отца (и другие темы) в течение многих лет после нашей первой встречи. Из беседы с Джорджем Фростом Кеннаном, которая была частью исследовательской работы для этой книги, были использованы цитаты, но также благодаря ей я сформировал часть своей аргументации.

Мои коллеги и студенты в Брандейском университете создали благоприятные условия для продолжения работы над рукописью. Я благодарен сотрудникам исторического факультета за их постоянную поддержку, особенно Дэвиду Хакетту Фишеру и Мортону Келлеру за то, что помогли увидеть долгосрочную перспективу, за успокаивающие советы Пола Янковского и Жаклин Джонс, а также за остроумие и мудрость Джейн Каменски и Майкла Уилрича. Исследовательская помощь Эбена Миллера была незаменима, когда работа уже близилась к концу.

Самые важные слова благодарности я приберег напоследок. Пол Сэйбин и Итан Поллок помогали этой книге преодолевать препятствия на протяжении большей части прошлого десятилетия. Они прочитали текст столько раз, что теперь знают его лучше меня. Важные идеи появились в процессе наших поздних пятничных завтраков, которые теперь можно лишь оплакивать, а также во время встреч в кафе, посиделок и телефонных разговоров. И их дружба значит для меня гораздо больше.

К счастью для нее, но к несчастью для меня, Стефани Раттен видела только последний отрезок этого долгого пути. Она была избавлена от разногласий относительно самого текста, но поистине бесценно то, с каким терпением, поддержкой и гордостью она относилась к ее автору. Поэтому спасибо.

Наконец, я хотел бы поблагодарить свою семью. Одно из преимуществ преподавания в Бостоне для меня – возможность жить рядом с моими братьями Марком и Джеффом и их растущими семьями. Я с гордостью поставлю экземпляр этой книги на полку дома каждого из них. Особая благодарность моим родителям. Они не только поддерживали мое образование, но и были его основным источником. Эту книгу я посвящаю им.

Введение

С того берега

Период с 1870-го по 1940-й для России и СССР был годами беспорядочного и связанного с большими затратами пути к индустриализации. Наблюдая за трансформацией России, американские интеллектуалы пересмотрели некоторые из центральных концепций своего времени. Отвергая идею о том, что перед народами встает проблема изначально заложенных ограничений их будущего развития, они разработали разнообразные концепции национального характера, высоко оценивая индустриализацию как двигатель прогресса. Американские эксперты по России – дипломаты, журналисты и ученые, которые зарабатывали на жизнь тем, что интерпретировали события в России для американской аудитории, – сочли советскую индустриализацию настолько привлекательной, что поддерживали стремительную и в реальности губительную политику быстрой модернизации, которая разрушила жизни и уничтожила средства к существованию миллионов людей в России и Советском Союзе. Их вера в фундаментальные различия между культурами в сочетании с тем, какую ценность они придавали модернизации, породила энтузиазм в отношении социальных преобразований, при котором игнорировались связанные с ними человеческие жертвы.

Книга «Модернизация с того берега» показывает, как возникли эти новые идеи культурных различий и социальных изменений и как они легли в основу значительных перемен в интеллектуальной жизни XX века и международной политике. При этом автор черпает вдохновение в мыслях А. И. Герцена, русского радикала середины XIX века. Самая известная работа Герцена «С того берега» (1850) содержит его размышления о революционном брожении 1848 года, которое он наблюдал, находясь в эмиграции в Западной Европе. Не одобряя призывы радикалов к тому, чтобы каждая нация пожертвовала своим настоящим ради утопического будущего, Герцен выразил ви́дение социальных преобразований, которые принесут пользу каждому поколению, в том числе и нынешнему. В то же самое время его работы выражают решимость понять страны и народы через историю; он воспевает универсальное человеческое достоинство и одновременно признает широкое разнообразие национальных традиций [Герцен 1955][1].

И те, и другие мысли Герцена оставались без внимания на его родине в течение века после их написания. Советские лидеры утверждали, что действуют на основе универсальных законов исторического развития, интерпретировав их таким образом, чтобы требовать нынешних жертв во имя будущих благ. Такое отношение привело к массовым разрушениям и дезорганизации в Советском Союзе, в том числе к катастрофическому голоду 1932–1933 годов. Этот голод был катаклизмом, но не природным. Власти изъяли из главных житниц СССР все продовольствие до последней крошки, утверждая, что это необходимо для обороны и быстрой индустриализации страны. В результате миллионы граждан, в первую очередь в самых производительных сельскохозяйственных регионах страны, умерли от голода. Американские наблюдатели проявили на удивление мало сочувствия к тем, кто пострадал во время голода. Беспечно рассуждая о недостаточном трудолюбии русских крестьян и их низком интеллекте, многие американские эксперты возлагали вину за нехватку продовольствия на врожденные склонности русских. Более того, они рассматривали эти жертвы как необходимый побочный эффект советских усилий по модернизации. Россия, заявляли они, «голодала сама по себе»[2]. Промышленное величие было достойной целью, даже ценой больших человеческих жертв.

Американские писатели, конечно, сами были застрахованы от жертв, к которым призывали. Говоря словами Герцена, «жертвовать другими, иметь за них самоотвержение слишком легко, чтоб быть добродетелью» [Герцен 1955: 138]. Кто эти люди столь легкой добродетели? Как они могли одобрить такие дорогостоящие планы индустриализации? Что их поддержка раскрыла относительно американских идей модернизации? Как представления о культурных различиях сформировали их взгляды на модернизацию? Как они представляли себе путь к современному обществу?

В XX веке эти вопросы волновали весь мир. Очарованные модернизацией, американские интеллигенты одобряли радикальные формы социальных изменений повсюду, кроме Соединенных Штатов. Они поставили на вершину человеческих достижений общество, во многом похожее на то, каким они представляли себе свое собственное: индустриальное, урбанизированное, космополитическое, рациональное и демократическое. Отсталые страны, утверждали они, могут осуществить модернизацию только путем осуществления быстрых и насильственных изменений. Однако современная Америка была избавлена от подобных потрясений. С ростом глобальной роли Америки и укреплением связей интеллектуалов с центрами силы эти идеи сформировали нации по всему миру. Новые идеи социальных изменений и национального характера также легли в основу представлений об американской национальной идентичности, которая сама претерпела значительные изменения после 1870 года: от научного расизма и ассимиляционистской теории в период до Второй мировой войны к воспеванию общечеловеческих ценностей в 1950-х годах и повышению ценности культурных различий с 1980-х годов. То, как американцы понимали процесс социальных изменений, сформировало их понимание своей нации. В конце концов, эти противоречия между принятием культурных различий и содействием модернизации легли в основу американо-советского конфликта во время холодной войны. В то время как ученые анализировали этот конфликт как противостояние между двумя промышленными державами с противоположными идеологиями, американские дипломаты истолковывали врага времен холодной войны как изначально и безнадежно иную нацию. Эти концепции, поддерживаемые глобальным влиянием Америки, создали (и продолжают создавать) «американский век».

Американские труды о России и Советском Союзе были сформированы тремя силами, которые составляют три основные темы этой книги: это давняя вера в то, что каждая нация обладает своим уникальным характером; растущий энтузиазм в отношении модернизации; и появление новых профессиональных институтов и норм для понимания других стран. Во-первых, для объяснения событий в России и СССР американские эксперты использовали стереотипы о национальном характере. Основываясь на многовековых представлениях об особенностях русских, западные эксперты перечисляли черты, которые, предположительно, ограничивали способность русских функционировать в современном мире. Американцы вторили европейским комментаторам, утверждавшим, что русский национальный характер возник по географическим причинам: долгие зимы сделали русских пассивными, а бесконечные равнины вызывали у них уныние. Русские в этих трудах демонстрировали инстинктивное поведение, крайнюю пассивность и апатию, потрясаемую только насилием[3]. Американцы утверждали, что эти характеристики – подчеркнуто негативные – повлияли на экономические перспективы России. Эти представления о национальном характере использовались независимо от политических взглядов: явные враги и ярые сторонники России в Соединенных Штатах сходились во взглядах на то, в чем именно состоит отличие русских.

Еще Герцен проиллюстрировал, что эти черты можно толковать двояко. В 1850-х годах, проживая во Франции и Италии, он по-новому взглянул на русский характер. Он часто упоминал о «славянском духе» [Герцен 1956: 315], который отличал его соотечественников от европейцев, уделяя особое внимание душевной и общинной натуре русских. И все же он также считал само собой разумеющимся, что русские – особенно крестьяне, составлявшие подавляющее большинство населения, – обладали «беззаботной и ленивой природой» и более «страдательною покорностию», чем политической или экономической активностью [Герцен 1956: 319]. Различие необязательно означало превосходство.

Представления американцев о русском характере часто содержали в себе идею о том, что русские являются азиатами – «азиатскими» на языке того времени. Это утверждение, касающееся как расовых, так и географических характеристик, еще сильнее оправдывало насилие в России. Согласно часто повторяемой мысли, жизнь для азиатов, а следовательно, и для русских, имеет меньшую ценность. Личные качества также имели политические последствия. Азиатами, как утверждалось, можно управлять только с помощью «восточного деспотизма». Писатели от барона Шарля де Монтескье до Карла Маркса изображали Азию как неизменяющееся – даже неизменное – болото нищеты, замкнутости и деспотизма[4]. Независимо от того, понимались ли русские как азиаты или славяне, относительно них всегда применялось утверждение, что они не готовы присоединиться к современному миру. Партикуляристские взгляды на Россию, в которых подчеркивались уникальные традиции и черты характера нации, доминировали в американских трудах вплоть до 1920-х годов.

В 1920-х эти партикуляристские доводы о национальном характере столкнулись со сложностями из-за набирающего популярность универсализма, который понимал все страны и народы как по сути схожие. Признавая национальные различия, универсалисты, как правило, утверждали, что модернизация сотрет различия, которые не затрагивают основы человеческой природы. Универсализм возник задолго до XX века; среди его наиболее видных сторонников был современник и враг Герцена Карл Маркс. Герцен и Маркс также расходились во мнениях в вопросах политики. В то время как Герцен относился с опаской к революционному пылу 1848 года, Маркс делал все возможное, чтобы его разжечь. Вместе с Фридрихом Энгельсом Маркс приветствовал «призрак коммунизма», который тогда «бродил по Европе» [Маркс, Энгельс 1955: 423]. Чтобы осуществить революцию, настаивали они, радикалы должны подчиняться железным законам исторического развития, не делая исключений для национальных особенностей или отдельных преимуществ. Согласно диктату истории, все нации будут развиваться по одному пути; таким образом, более развитая страна покажет отсталой «картину ее собственного будущего» [Маркс, Энгельс 1960: 9]. Американцы, как симпатизирующие Марксу, как и многие из тех, кто ненавидел его теории, все чаще ссылались на универсалистские идеи.

Во-вторых, в начале XX века это противоречие между универсальным развитием и различиями между странами было переосмыслено в результате изменения понимания прогресса. К 1920-м годам американские эксперты утверждали, что советская модернизация, даже с ее ошеломляющими человеческими и финансовыми затратами, стоила того. Американцы высоко оценили как методы, так и цели советской модели индустриализации, особенно за то, что, согласно заявлениям, она должна была планироваться рационально и централизованно. В рамках экономической модернизации они также использовали свои взгляды на русский характер. Национальный характер больше не определял судьбу страны; вместо этого он стал препятствием, которое нужно преодолеть на пути к модернизации.

Большевики неотступно придерживались этого ви́дения модернистского промышленного общества. Американские эксперты по России, независимо от того, как они относились к большевистскому режиму, приняли или даже одобрили большевистское ви́дение модернизации. Они также признавали (и часто восхваляли) сопутствующую диалектику страданий, благодаря которой текущие трудности должны привести к будущему процветанию. На них повлияло то, что самый известный американский эксперт по России Джордж Фрост Кеннан назвал «романтикой экономического развития». Летом 1932 года, рассказывая о перспективах советской экономики, он обратил внимание на энтузиазм советских граждан в отношении индустриализации. Те, кто находится под влиянием романтики, особенно молодежь, «проигнорировали бы все другие вопросы в пользу экономического прогресса», – писал Кеннан[5]. Личные желания и даже личное благополучие считались вторичными по отношению к развитию.

Здесь американские взгляды наиболее резко расходились со взглядами Герцена, который трогательно провозгласил необходимость ценить нынешнее благосостояние выше будущих перспектив. Природа, писал он, «никогда не делает поколений средствами для достижения будущего» [Герцен 1955: 35]. Никто не должен играть роль Молоха, библейского божества, которому приносили в жертву детей. Как писал Герцен в известном отрывке:

Кто этот Молох, который, по мере приближения к нему тружеников, вместо награды пятится и, в утешение изнуренным и обреченным на гибель толпам, которые ему кричат: «Morituri te salutant» [«Осужденные на смерть приветствуют тебя»], только и умеет ответить горькой насмешкой, что после их смерти будет прекрасно на земле? Неужели и вы обрекаете современных людей на жалкую участь кариатид, поддерживающих террасу, на которой когда-нибудь другие будут танцевать… или на то, чтоб быть несчастными работниками, которые, по колено в грязи, тащат барку с таинственным руном и с смиренной надписью «Прогресс в будущем» на флаге? [Герцен 1955: 159].

Герцен сравнивал революционеров своего времени с языческими фанатиками. По словам Исайи Берлина, одного из самых проницательных толкователей Герцена, Герцен рассматривал «собирательные существительные» (такие как «нация», «равенство», «человечность» или «прогресс») как «просто современные версии древних религий, которые требовали человеческих жертвоприношений». Даже «salus populi» (благосостояние народа) для Герцена не благо, а «пахнет жженым телом, кровью, инквизицией, [и] пыткой» [Герцен 1955: 140; Berlin 1956: XV]. Не меньше, чем сами большевики, продемонстрировали то, что предсказал в своих трудах Герцен, американцы с их энтузиазмом в отношении прогресса и промышленности в России – и с их готовностью принять большие человеческие потери.

В 1928 году с началом Первой пятилетки американская поддержка советской индустриализации, несмотря на ее человеческие жертвы, только усилилась. Даже до широкого признания факта Великой депрессии в Соединенных Штатах – но особенно после – понятие плановой экономики обладало огромной привлекательностью. Для поколения технократов, достигших совершеннолетия во время массовой экономической мобилизации Первой мировой войны, экономика, управляемая такими же техническими экспертами, как они сами, казалась единственным путем к эффективности и общественному благосостоянию [Jordan 1994; Alchon 1985]. Однако как бы эти эксперты ни восхищались советским планированием, они настаивали на том, чтобы Соединенные Штаты были избавлены от затрат советского развития. Советское планирование и индустриализация также были весьма популярны в самом Советском Союзе, даже среди тех, кто выступал против правления большевиков [Shearer 1996; Viola 1987]. Восхищение также было взаимным; русские отмечали американское промышленное мастерство, даже осуждая буржуазный капитализм[6]. Углубление депрессии в Соединенных Штатах только усилило ощущение того, что американцам есть чему поучиться у советской системы экономической организации. В травмах советской индустриализации многие американцы стали видеть надежду не только на советское будущее, но и на свое собственное. При этом они полностью осознавали связанные с этим издержки, которые резко стали заметны во время голода 1932–1933 годов.

В-третьих, американское стремление учиться у Советского Союза усилилось благодаря профессионализации американских экспертов по России. Трансформируя институциональные формы, а также интеллектуальное содержание, профессионализация оказала различное влияние на дипломатию, журналистику и науку. Среди американских экспертов по России на место первых поколений любителей-авантюристов пришли новые профессионалы в каждой области. Это изменение очевидно на примере одного генеалогического древа. Самый плодовитый специалист по России в Америке XIX века Джордж Кеннан так и не окончил среднюю школу; цель его первой поездки в Россию заключалась в том, чтобы изучить маршрут телеграфной линии. Напротив, его внучатый племянник и тезка Джордж Фрост Кеннан, дипломат XX века, прошел обучение в Принстоне, Школе дипломатической службы и Берлинском университете, и только затем начал свою карьеру в качестве специалиста по России в Государственном департаменте. Журналисты-путешественники, такие как Кеннан-старший, сменились экспертами с университетским образованием и в конечном счете специалистами в области общественных наук и дипломатии[7]. Сложным образом профессионализация разделила специалистов на новые группы, каждая из которых применяла свои собственные традиции и правила для интерпретации России и СССР.

Хотя траектория развития европейских представлений о России кое-где согласуется, а где-то идет вразрез с историей американских взглядов, эта книга посвящена именно американской мысли. Распространенный в Америке дискурс о России и Советском Союзе отличался от тенденций в Западной Европе. В разгар Викторианской эпохи американские взгляды в большей степени, чем континентальные или британские того времени, придерживались жесткого универсализма – идеи о том, что каждый человек или народ может совершенствоваться. Профессионализация общественных наук в Соединенных Штатах происходила с большей претензией на научную объективность, чем аналогичные события в Западной Европе. Наконец, отсутствие в Америке значительной лейбористской партии – что, как известно, отмечено в книге немецкого социолога Вернера Зомбарта «Почему в Соединенных Штатах нет социализма?» (1906) – придало американским представлениям о Советском Союзе отличный от европейских взглядов политический оттенок. В настоящей книге, описывающей отношение к модернизации в России только на одном из многих «тех берегов»[8], эти сравнения остаются скорее скрытыми, чем явными.

Американские представления о преимущественно крестьянском населении России также основывались на идеях самих русских. Особенно в XIX веке, когда в Западной Европе получила развитие индустриализация и возник романтизм, образы крестьян стали играть важную роль в спорах о текущих условиях и будущей траектории развития России[9]. Славянофилы – консерваторы, которые подчеркивали отличия России от Запада, – прославляли крестьянство и самодержавие как сполпы русского государственного строя и воплощения русского характера. По их мнению, особые качества России и русского крестьянства заслуживали сохранения и защиты от западного материализма и индустриализма. И все же восхищались они на расстоянии. На протяжении всего XIX века образованные русские описывали резкие контрасты между собой (обществом) и основной массой населения (народом). Со снисходительностью и сочувствием интеллектуалы рассматривали народ как ничем не примечательную массу простых людей, которым требовалась помощь общества, если они когда-нибудь надеялись избавиться от своих благородных страданий. Как выразился один из последователей народничества (группа радикальных сторонников идей славянофилов) в 1880 году, народник «любит народ не только потому, что он несчастлив… Он уважает народ как коллективное целое, представляющее собой высший уровень справедливости и человечности в наше время». Любовь к народу, какой бы глубокой и искренней она ни была, была направлена не на реальных людей, а на абстракцию.

Однако в течение двух десятилетий такие позитивные мнения оказались заглушены критическими. В последние десятилетия XIX века русская интеллигенция изображала крестьян дикими, беспомощными и неисправимыми – так как они не реагировали (и даже выражали неблагодарность) на все усилия общества. Опыт общения русской интеллигенции с крестьянством, пожалуй, лучше всего иллюстрируется усилиями народников по распространению образования и просвещения «среди народа» в 1874 году. Народ был настолько не вдохновлен действиями этих радикалов, что часто сообщал о них сотрудникам полиции. Однако последовавшее за этим разочарование в народе вряд ли коснулось только радикалов. В русском искусстве, литературе и театре конца XIX века крестьян уже не показывали хранителями сельской добродетели. Вместо этого изображаемая сельская местность оказалась населена кулаками – «крестьянскими кровопийцами», и бабами – вульгарными крестьянками, которые символизировали моральный упадок крестьянства. Крестьянам, которых ранее превозносили как абстрактный коллектив, жилось гораздо хуже (в сознании образованных русских) как реальным индивидам. Взгляды русских интеллектуалов на своих сельских соотечественников демонстрируют, что не требуется дальних географических расстояний, чтобы превратить объекты наблюдения в «других». Хотя члены русского общества жили рядом с крестьянами, тем не менее они оставались за пределами жизни тех, кого описывали с таким презрением. Американские наблюдатели за Россией, не зная местных условий, обнаружили, что их подозрения о крестьянстве подтверждаются русскими писателями.

Недавним исследованиям по такому внешнему восприятию способствовала – и, что более проблематично, определила их направление – замечательная работа Эдварда Саида «Ориентализм». Саид документирует ряд предположений, которых придерживались европейские ученые, писатели и художники о «Востоке» и «восточных людях». Наряду с проницательным прочтением Флобера и широкими обобщениями касательно французской и британской политики на Ближнем Востоке Саид предлагает убедительную критику европейских представлений о Востоке. Европейцы, пишет он, гомогенизировали жителей Востока и поместили их вне исторического времени. Но сам Саид уделяет минимум внимания различиям между изображениями Востока и тому, как они менялись с течением времени. Таким образом, по иронии судьбы, его критика гомогенизации и гипостазирования в равной степени применима к его собственному анализу ориенталистского дискурса. Тем не менее идеи Саида о восприятии как форме социальной власти – и их тесная связь с императивами государственного правления – применимы к американским взглядам на Россию[10].

Название «Модернизация с того берега» отсылает к метафоре Герцена о далеких берегах, подчеркивая взгляд со стороны, на котором строил свою аргументацию Саид. Но эта метафора применима как во времени, так и в пространстве. «Дальний берег» олицетворял не только удаленность Герцена от России, но и тихую гавань, которой он достиг, когда утихли революционные бури 1848 года. Как и труд Герцена, эта книга также написана «с того берега» – только не после волнений 1848 года, а после десятилетий бури советской власти. Распад Советского Союза вносит как практические, так и интеллектуальные изменения в изучение прошлого России и, следовательно, в деятельность тех, кто его интерпретирует. Открытие некогда закрытых архивов и желание понять советское прошлое без шор времен холодной войны привели к бурным дискуссиям. Некогда секретные советские документы заставили пересмотреть важнейшие события недавней истории. Дискуссии русских о прошлом своей страны тем более поразительны, что происходят они в тяжелом физическом и отчаянном финансовом положении.

Тот факт, что книга написана после окончания холодной войны, также дает возможность поразмыслить об американском энтузиазме по отношению к СССР в новом и менее враждебном политическом контексте. Возьмем один пример: более ранние историки обвиняли интеллектуалов в том, что они поддерживали Советский Союз в 1930-х годах из-за ложных левых взглядов или в целом из-за заблуждений левачества. И все же романтика экономического развития повлияла на американских наблюдателей по всему политическому спектру. Политические симпатии – то есть преданность или враждебность коммунистической партии – не могут полностью объяснить этот важный эпизод в американской интеллектуальной истории. Под впечатлением от грандиозных советских планов и под влиянием пренебрежительного отношения к отсталым русским многие американские интеллектуалы с энтузиазмом наблюдали за советскими усилиями по модернизации. И энтузиазм Запада по отношению к Советскому Союзу оказывал влияние еще долго после десятилетия депрессии. Это способствовало формированию маккартизма и началу холодной войны, когда поколение интеллектуалов с растущим презрением смотрело на свое собственное – и своих друзей – очарование Советами[11].

Чтобы восторгаться советской индустриализацией, не требовалось партийного билета – ни в Соединенных Штатах, ни в Советском Союзе. Многие русские, которые восхваляли быструю модернизацию, не были большевиками. Так называемые буржуазные эксперты в области сельского хозяйства, инженеры и экономисты в России – все они нашли причины поддержать советские цели коллективизации и индустриализации. Другие русские ухватились за возможность превратить свою родину в современную великую, то есть индустриальную державу[12]. Западные наблюдатели также оценили заявления большевиков о рационально организованном обществе под руководством таких специалистов, как они сами.

Подобный энтузиазм существовал и за пределами России. Джеймс Скотт в своей недавней обобщающей работе «Благими намерениями государства» проводит параллели между советской коллективизацией и другими проектами того, что он называет «авторитарным высоким модернизмом» [Скотт 2005]. Как показывает Скотт, идея создания нового типа общества, организованного вокруг производства и легко контролируемого, нашла сторонников по всему миру и по всему политическому спектру. Распад СССР и окончание холодной войны уже открыли новые возможности для изучения общих взглядов, лежащих в основе этих проектов в прошлом и в настоящем.

Широко распространенное восхищение всеобщим прогрессом все же допускает упоминания о региональных различиях. Например, недавние дискуссии об «азиатских ценностях» показывают, что до сих пор сохраняется напряжение между универсалистской и партикуляристской моделями развития. С 1980-х годов лидеры Малайзии и Сингапура защищали свою модель, представляющую собой сочетание индустриализации и политических репрессий, ссылаясь на особые азиатские ценности. Каждая нация, по их мнению, должна найти лучшие для себя социальные и политические механизмы; универсальных теорий или форм социальной организации не существует. С другой стороны, западные критики основывают свои аргументы на понятии прав человека – то есть на наборе прав, которые применяются повсеместно, выходя за рамки культуры или государственного управления[13]. Дискуссии об азиатских ценностях разрушают политические союзы среди американцев. Мультикультуралисты, как правило левые, видят, как их доводы в пользу культурного партикуляризма реализуются правыми диктатурами. Между тем универсалисты, которых часто обвиняют в очернении других наций и культур, встают на сторону угнетенного населения.

В постсоветскую эпоху ученые все так же спорят о взаимосвязи между русским характером и экономическим развитием страны. Распад Советского Союза, который мог бы разрушить систему универсалистских теорий человеческого поведения, вместо этого вызвал к жизни мощный универсализм, в котором все разновидности человечества известны только как homo economicus. Это очевидно из недавних дискуссий о российской экономической политике. Гордясь тем, что они победили «предубеждение о том, что “Россия отличается”», экономисты Максим Бойко, Роберт Вишни и Андрей Шлейфер прославляли свой собственный универсализм. «Русские люди, – проповедовали они в широко читаемой монографии, – как и все остальные люди в мире, были “экономическими людьми”, которые рационально реагировали на стимулы». Поэтому России не требовалась особая форма экономической организации, «чтобы компенсировать ее предполагаемые культурные особенности и недостатки» [Boycko et al. 1995: 9–10][14]. Эти экономисты выступали за немедленную организацию институтов свободного рынка, за создание капиталистической России одним «большим взрывом». Будучи в высшей степени уверенными в том, что экономические законы одинаково хорошо применимы повсеместно и во все периоды времени, они, по иронии судьбы, были наследниками универсализма Маркса.

По мере того как экономическая «шоковая терапия» создавала в России новые недуги, критики партикуляристских взглядов обвиняли этих экономистов в неспособности учесть отличия России от Запада. Как заметил давний наблюдатель за Россией Маршалл Голдман, русские «почти всегда, казалось, чувствовали себя более комфортно в коллективной или общинной, а не предпринимательской среде». Далее он утверждает, что еще до антикапиталистических лозунгов советской эпохи «рыночная этика никогда… глубоко не укоренялась в психике» русских крестьян [Goldman 1994: 16–18]. Партикуляристы с консервативными взглядами тем временем предположили, что проблема заключалась не в методах экономистов, а в самих их целях. Например, историк Ричард Пайпс перечисляет множество причин, по которым Россия так и не развила ключевые институты западного капитализма и демократии. Явно отвергая аргумент о национальном характере, Пайпс оставляет мало возможностей для России развиваться в направлении Запада. Делая такие заявления, он слишком близко подходит к утверждению, что Россия обречена вернуться в свое прошлое[15]. Нам еще предстоит разрешить противоречия между всеобщим прогрессом и национальными различиями, которые Герцен наблюдал полтора столетия назад.

Рассмотренные в этой книге вопросы схожи со многими давними проблемами, которые занимали Герцена. Главным из них является вопрос о различиях. Что означают культурные различия? Являются ли они врожденными или сложились исторически? Как они формируют наше понимание человеческого поведения и социальных изменений? Из этого вытекает вопрос об универсальности прогресса. Как то или иное общество может найти свой собственный путь прогресса? Может ли нация преодолеть свои исторические особенности? И должна ли? Наконец, существует баланс между настоящим и будущим. При каких условиях люди могут призывать к коллективным жертвам во имя будущего благосостояния? И с какими последствиями? Российская история дала ответы на эти вопросы – по крайней мере, так полагали американские эксперты.

Представления об особенностях русского характера, вера в экономическое развитие и перестройка международного опыта – все это формировало американские представления о России и Советском Союзе в период с 1870 по 1940 год. Организация этой книги имеет целью акцентировать всеохватность, а также значимость этих тем. В главах, представляющих собой хронологию событий, подчеркивается влияние стереотипов о национальном характере, а также рост романтизации экономического развития и развитие структуры экспертных знаний. Большинство глав включают в себя биографии, которые ярко демонстрируют повсеместное распространение этих убеждений даже среди экспертов с противоположными политическими взглядами и различным личным опытом.

Часть первая посвящена американским экспертам по России в конце XIX века. Ранние американские труды в значительной степени опирались на европейские представления о России, которые кратко обсуждаются во вступительной главе. Во второй главе рассматривается, как происходила ассимиляция европейских представлений о России вплоть до российского голода 1891–1892 годов. В этой главе выявляются различия между идеями Джорджа Кеннана-старшего и ученых-дипломатов Эндрю Диксона Уайта и Юджина Скайлера. Все трое фокусировали внимание на национальном характере, но труды Кеннана содержали важные намеки на универсализм; он надеялся, что Россия сможет прогрессировать, как только будет снято проклятие самодержавия. Голод 1891–1892 годов расширил диапазон американских представлений о России. Партикуляристы описывали голод как неизбежный результат русского характера, в то время как другие питали некоторую надежду на то, что русские смогут развиваться. На рубеже веков в американских университетах появились первые эксперты по России; эти ученые являются основной темой третьей главы. Арчибальд Кэри Кулидж из Гарварда и Сэмюэль Нортроп Харпер из Чикагского университета оформили стереотипы о национальном характере, явно доминирующие среди европейских писателей, которых они знали и читали.

В части второй повествуется о том, как эти новые американские эксперты взяли на себя консультативные функции в правительстве США в революционную эпоху в России. Революция 1905 года, многие из событий которой Харпер видел своими глазами, вызвала новый интерес к российской политике и направлению будущего России. В главе четвертой рассматривается использование стереотипов о национальном характере американскими экспертами, которые мало в чем сходились, кроме инстинктивной природы русских. От консерваторов, таких как Кулидж и посол Джордж фон Ленгерке Мейер, до либералов, таких как Харпер и его меценат Чарльз Крейн, а также до самопровозглашенной группы «джентльменов-социалистов», вдохновленных Уильямом Инглишем Уоллингом, американцы интерпретировали события в России с точки зрения особенностей русского характера. Эта тенденция продолжилась во время революций 1917 года, о которых идет речь в главе пятой. Американские политики и эксперты, которые их консультировали, понимали русских как руководствующихся инстинктами и неспособных заботиться о своих собственных интересах. Идея о том, что русские нуждаются в защите Запада, стала решающим элементом поддержки американской интервенции против большевиков. После окончания западной интервенции и развала противостоявших им армий большевики столкнулись с новой проблемой: голодом 1921–1923 годов. Министр торговли Герберт Гувер использовал понимание России с точки зрения русского национального характера, чтобы оправдать американскую продовольственную помощь. Он предположил, что русские не в состоянии говорить или действовать самостоятельно и нуждаются (по мнению американцев) в посторонней помощи. В то же время американские эксперты рассматривали индустриализацию как решение экономических проблем России. Как показано в главе шестой, они способствовали этой индустриализации даже ценой значительных трудностей для русских.

По мере того как голод отступал и американская помощь подходила к концу, на первый план стало выходить новое поколение профессиональных экспертов по России, речь о которых идет в части третьей. Джеройд Тэнкьюрей Робинсон и Роберт Кернер привнесли новые методы исторической науки в изучение России. Под влиянием последних тенденций в политической науке Сэмюэль Харпер сменил антирадикализм, которому был привержен на протяжении десятилетия, и пришел к поддержке советской политики. И такие социологи, как Пол Дуглас и Эми Хьюз, начали рассматривать Советский Союз как пример для понимания современных обществ. Эти две тенденции – обращение социологов к России и обращение экспертов по России к общественным наукам – находятся в центре внимания в главе седьмой. В следующей главе показано, как институциональная основа общественно-научных знаний по России сформировала представления американских социологов об СССР в эпоху пятилеток. Стюарт Чейз и Джордж Соул, вдохновленные своеобразным экономистом Торстейном Вебленом, высоко оценивали советское планирование. Кэлвин Брайс Гувер, опираясь на работу своего прогрессивного наставника Джона Коммонса, умерил свое неприятие советской власти благодаря восхищению ее достижениями. Педагоги Джон Дьюи и Джордж Каунтс черпали вдохновение для своих реформ в исследованиях советских культурных институтов. Эти эксперты поддерживали советскую политику не из-за какой-либо привязанности к коммунистической доктрине, а потому, что питали надежду на создание нового типа современного общества. Профессиональные журналисты, тема главы девятой, продолжили с того места, на котором остановились социологи, с энтузиазмом рассказывая об амбициозных советских планах, хотя и признавая при этом их чрезвычайные издержки. Журналисты ссылались на специфические понятия – недостатки русского характера – чтобы объяснить эти издержки. В заключительной главе рассматривается одно из убежищ партикуляризма – дипломатическая служба. Американские дипломаты продолжали подчеркивать отличия русских от американцев и использовали эти различия для объяснения последствий (и особенно неудач) советской политики. Кеннан-младший и его коллеги Чарльз Боулен и Лой Хендерсон – все они ссылались на национальный характер в своих анализах России. В исследованиях Кеннана – за исключением по иронии судьбы того, что сделало его знаменитым, – подчеркивались русские черты, а не советская идеология. Но в его прорывной статье, так называемой статье «X» 1947 года, Советский Союз рассматривался в первую очередь с идеологической точки зрения. Эта статья представляла собой новую универсалистскую парадигму мышления времен холодной войны. К началу 1950-х годов партикуляристские представления отодвинулись на периферию академической науки о России, и в то же время академическая мысль переместилась в центр американской интеллектуальной жизни. И именно этой ситуацией завершается данная книга.

Рассмотрение вопросов экономического прогресса и культурных различий в Америке начала XXI века приобретает новое значение, но вместе с тем приносит с собой новые трудности. Как универсализм, так и партикуляризм обладают значительной культурной силой. Экономисты и должностные лица, занимавшиеся вопросами развития (такие как российские шокотерапевты), предлагают поразительно похожие рецепты – обычно заключающиеся в расширении рынков – для широкого спектра обществ с поразительно разной историей, культурными нормами и экономическими структурами. В то же время мультикультуралисты отмечают в культурной и образовательной сферах культурные различия и относятся к универсализму как к беззастенчивому этноцентризму.

Изучение истории этих идей показывает опасность как партикуляристского, так и универсального подхода. Оценка культурных различий как единственного общественного блага заслоняет важные материальные нужды. Культурные различия уже стали одним из «собирательных существительных», о которых сожалел Герцен, представляющих собой алтарь, на котором приносятся в жертву материальные цели[16]. И все же универсалистский взгляд на то, что все люди одинаковы и должны иметь одинаковые цели, вряд ли более привлекателен. Он уничтожает резко различающееся прошлое и настоящее наций, одним штрихом стирая историю. «Мы не возвещаем новых откровений, – писал Герцен в работе “С того берега”, – а уничтожаем старые ошибки». Я тоже не могу «возвестить новое откровение», новый способ уравновесить прошлые обстоятельства нации, ее нынешние условия и устремления к будущему. Я могу только надеяться, продолжая слова Герцена, что получится навести понтоны и «великий незнакомец… будущий пройдет по нему…» [Герцен 1955: 314].

Подъем универсализма в американской мысли середины XX века был одним из таких мостов. Он ознаменовал собой благотворный отказ от представлений о культурных различиях, коренящихся в неизменных факторах. Универсалистские континуумы – от неразвитых до развитых экономик или от отсталых до развитых стран – допускали возможность улучшения[17]. Они явно противоречили представлению о том, что кровь (раса) или земля (география) ограничивают и определяют перспективы страны. Высоко оценивая индустриализацию как эффективное средство преодоления национальных особенностей, универсалисты разрушили партикуляристское представление о том, что нация обречена на вечную нищету. И все же универсализм, независимо от того, поддерживали ли его европейские радикалы XIX века или американские социологи XX века, вряд ли разрешил противоречия между культурными различиями и экономическим прогрессом.

По прогнозам Маркса и Энгельса, промышленность создаст новый мировой порядок, в котором нации не будут иметь значения. Они предполагали, что промышленный капитализм сотрет с рабочих «всякий национальный характер» [Маркс, Энгельс 1955: 434]. Реализация этого универсалистского ви́дения, особенно при правительствах, провозглашающих себя наследниками идей Маркса, включала опасные и в конечном счете смертельные действия. Теперь, когда прославляемый этими революционерами «призрак коммунизма» отступил, мы находимся в лучшем положении, чтобы понять очевидных призраков культурных различий и модернизации.

Обратите внимание, что эта книга была переведена с английского издания 2004 года лишь с небольшими исправлениями и пояснениями. Перечитывая ее спустя почти два десятилетия после первоначального написания, я вижу много мест, где я бы по-другому интерпретировал анализируемые события или даже изменил бы свои взгляды на них. Если бы я написал ее сейчас, в 2020-х годах, то получилась бы совершенно другая книга. Поэтому я решил оставить ее как исторический документ своего времени – первоначально представленный в 1998 году в качестве диссертации и переработанный с учетом научных и общественных проблем начала XXI века.

Часть I

САМОДЕРЖАВНАЯ РОССИЯ, СПЯЩИЕ РУССКИЕ

Глава 1

Власть климата

Русские были другими. Еще до того, как в XVIII веке Россия стала политическим образованием, европейцы отмечали, что люди, живущие к востоку от реки Вислы, существенно отличаются от них. Политические границы и режимы на этой территории менялись (от средневековой Руси к Московии раннего Нового времени и до появления Российской империи в начале XVIII века), но в западных источниках черты русского характера описывались примерно одинаково. Дипломаты, торговцы и путешественники были единодушны с ведущими деятелями французского Просвещения, описывая славянские черты: консерватизм, пассивность, отсутствие гигиены, фатализм и общую отсталость.

Даже когда Россия заметно выросла географически и демографически, именно этими характеристиками продолжали объяснять особенности русской жизни[18]. Киевская Русь IX века занимала лишь небольшую часть территории нынешней России и Украины, однако смогла выработать идеологическую основу Российской империи, в частности, тесную связь между монархией и православной церковью. В XIII веке, после распада Киевского государства, славянские земли оказались под «татаро-монгольским игом», которое стало постоянным и идеологически заряженным рефреном в русской истории. На рубеже XVI века московский князь «собрал русские земли» в единое целое – Московию. Вскоре после этого началось непрерывное, хотя и нерегулярное присоединение земель и народов, доходившее до нескольких фортов на побережье Калифорнии. К XIX веку Российская империя насчитывала более 100 миллионов подданных, включавших в себя сотни различных этнических групп со своими языками: от корейцев на юго-востоке и до поляков на северо-западе, от малочисленных народов приполярного Севера до грузин и армян на Кавказе и мусульман в Центральной Азии. Кроме этнических и религиозных различий среди населения существовали сословные различия. Все сословия, от крепостных до дворян, были обязаны своим положением царю, позже императору (титул позаимствован с запада). Местное руководство было лишь продолжением централизованной власти; все подданные полностью подчинялись царю.

Однако среди этого множества отличий можно выделить несколько основных тенденций. Согласно первой Всероссийской переписи населения (1897), 72 % жителей России были славянами (около 43 % русских, остальные украинцы, белорусы и поляки), а 86 % проживали в сельской местности. Более 75 % подданных были крестьянами. Кроме того, до отмены крепостного права в 1861 году землю возделывали преимущественно крепостные, которые принадлежали крайне немногочисленной (хотя не всегда очень богатой) знати или непосредственно государству.

Для страны, экономика которой основана на сельском хозяйстве, климатические условия не были благоприятными. Пахотные земли составляли лишь одну десятую территории страны, и даже на этой земле вегетационный период был примерно вполовину меньше, чем в Западной Европе – безусловно, российское сельское хозяйство было наименее продуктивным в Европе. Рост населения в XIX веке был столь же высоким (если не выше), как и рост производительности труда, что осложняло способность России удовлетворять потребности своих подданных. Положение дел в России XIX века легко демонстрировало ее отличия от Западной Европы: в политической системе, экономической организации, свободе выражения мнений и общем благосостоянии. Тем не менее европейцы продолжали наделять Россию XIX века теми же характеристиками, что и Русь или Московию.

В европейских описаниях России шире всего обсуждалась тема тирании. Идея деспотической России была настолько устойчива, что она переживала смену как правителей, так и целых династий и даже режимов. Большинство обозревателей считали особенности России неизменными, даже природными; они приписывали их ландшафту и климату территории страны. Огромные равнины и долгие зимы России сформировали русский характер. И хотя в этом отношении русский народ нельзя считать чем-то исключительным, европейские исследователи связывали все характерные черты нации именно с ее географическим и климатическим положением.

Европейцы породили идеи о России, которые американцы XIX века изучали, цитировали и в конце концов признали своими. Большинство европейских трудов, описанных в этой книге, используют партикуляристский подход: русские по своей сути отличаются от европейцев. Однако в Америке эта мысль не стала так популярна, как сам список черт русского характера. Американские эксперты XIX века отделяли характеристики от причин их возникновения. Американизация европейских представлений об отличиях происходила в условиях противоречий и путаницы, поскольку американские эксперты ссылались на указанные европейскими писателями вневременные черты, но допускали возможность, что эти черты могут измениться. Вторя европейским идеям о географическом происхождении русского характера, некоторые американские авторы стали утверждать, что национальный характер может измениться при новом политическом строе или в конечном счете в новой экономической системе. В то время как устойчивые европейские взгляды на национальный характер противоречили более подверженным изменениям американским взглядам, они также установили интеллектуальные границы, в пределах которых проходило большинство западных дискуссий о русском характере.

Этнографы раннего Нового времени считали, что деспотический характер русских правителей был тесно связан с природой самих русских. Сигизмунд фон Герберштейн, дипломат XVI века из Вены, заложил основу будущих дискуссий, размышляя о том, требовал ли характер русских деспотического государства или само деспотическое государство изменило характер русских. В его книге «Заметки о Московии» (1517–1549), наиболее часто цитируемом (и копируемом) описании Российского государства раннего Нового времени, выбрано первое: «Этот народ, – писал он, – имеет более наклонности к рабству, чем к свободе»[19]. Столетие спустя Адам Олеарий, другой дипломат из Центральной Европы, перефразировал Аристотеля, чтобы сделать аналогичное утверждение: русские «годятся только для рабства». Русские настолько пассивны, писал он, что их надо «гнать на работу плетьми и дубинами»[20]. Таким образом, деспотизм и нищета были уделом русских.

По мере того как в раннее Новое время западноевропейская культура становилась все более уверенной в своих силах и самосознательной, размышления о России начинали играть важную косвенную роль. Важнейшие компоненты европейской идентичности выросли из контактов с обществами и народами на востоке. На это намекает Ларри Вульф, утверждая, что многие из определяющих концепций эпохи Просвещения (цивилизованное общество, цивилизация и, возможно, даже сама Европа) возникли в результате интеллектуального взаимодействия с жителями самых восточных земель Европы. Концепции цивилизации применительно к России чаще всего основывались на деятельности царя Петра I (1682–1725). Петр Великий предпринял амбициозные усилия по европеизации России. Он построил город Санкт-Петербург (получивший немецкое название) как «окно в Европу»; он путешествовал по Западной Европе, изучая военные и экономические практики; и он ввел новые законы, чтобы заставить русское дворянство выглядеть и вести себя более по-европейски. Западноевропейские мыслители восторгались Петром, в чем присутствовал оттенок нарциссизма, поскольку он стремился сделать своих подданных более похожими на них.

Даже барон Шарль де Монтескьё, который рассматривал действия Петра как «примеры тирании», тем не менее высоко оценил эти изменения. В книге «О духе законов» (1748) Монтескьё утверждал, что прежние обычаи России сами по себе были иностранным импортом. Эти манеры, которые Петр считал грубыми, были остатком предыдущего – то есть татарского – завоевания. В процессе европеизации России Петр возвращал русских к их естественным манерам и обычаям. Что же делало эти обычаи естественными? Здесь Монтескьё использовал климатологическую теорию национального характера и ввел ее в более широкое употребление. «Власть климата, – писал он, – сильнее всех иных властей». Климат сформировал традиции каждой нации, которые, в свою очередь, сформировали национальный характер и в конечном счете структуры правительства. Климат повлиял на инициативу и самостоятельность народа. Согласно Монтескьё, Россия прочно вошла в Европу, поэтому реформы Петра просто даровали «европейские нравы и обычаи европейскому народу» [Монтескьё 1955: 265]. Но другие использовали аргумент Монтескьё о климате, чтобы прийти к противоположному выводу, а именно, что Россия не находится в Европе и что русские безнадежно отличаются от европейцев [Вульф 2003: 307–308].

Не все философы были так очарованы Петром или его подданными. Например, в одной из центральных работ французского просвещения, книге Жан-Жака Руссо «Об общественном договоре» (1762), Россия использована в качестве основы для описания западноевропейских политических систем. Избегая рассуждений о климате, Руссо утверждал, что формы правления могут быть непосредственно выведены из национального характера. «Мудрый законодатель, – писал он, – испытует предварительно, способен ли народ, которому он их предназначает, их выдержать» [Руссо 1998: 233]. Усилия Петра Великого по модернизации, утверждал Руссо, были плохо приспособлены для самих русских; Петр хотел «просветить и благоустроить» русский народ, «в то время как его надо было еще приучать к трудностям этого» [Руссо 1998: 235; Вульф 2003: 300–301]. Любые попытки превратить «диких» русских в граждан, а не в подданных, противоречили их врожденному характеру.

Если русские не были европейцами или цивилизованными людьми, то кем они были? На протяжении раннего Нового и Новейшего времени представления о России накладывались на представления об Азии и Востоке. Из-за плохо развитой картографии, согласно которой граница между Европой и Азией помещалась где-то между реками Волгой и Обью, большинство европейских географов соглашались с тем, что Россия находится в двух частях света. (Только в XIX веке представление о том, что Европу от Азии отделяют Уральские горы, стало общепринятым[21].) Географическое разделение обосновывало концепцию о культурных различиях. Таким образом, черты характера, приписываемые русским, в значительной степени совпадали с чертами, присущими азиатам. Этот запутанный комок категорий, включающий восточные и азиатские, «нецивилизованные» и неевропейские народы, определил русских как народ, заметно отличающийся от живущих западнее. Короче говоря, Российская империя рассматривалась только в контексте своей инаковости или непохожести на западноевропейские общества и народы.

По мере того как Российская империя расширялась на восток и юг, включая в себя народы Кавказа и Центральной Азии, географические категории запутывались еще больше. Как имперская держава Россия предприняла европеизацию Азии. Тем не менее в других контекстах эта имперская нация – безусловно, в прошлом и зачастую в настоящем – сама оставалась азиатской. Но эти изменчивые концептуальные категории, как правило, мало кого из европейских или американских наблюдателей волновали своей двусмысленностью или противоречиями.

Хотя отличия России от Европы обычно оценивались как нечто негативное, подъем романтического национализма в начале XIX века породил конкурирующую точку зрения. Романтики верили, что у каждого народа есть свой собственный дух или национальный гений, выраженный в культурных, политических и общественных формах. Когда романтики начали использовать национальные черты, русские предложили то, что историк Мартин Малиа назвал «душой на экспорт». Дары России в виде духовности, психологической глубины и коллективизма были видны во всем: от социальной организации до культуры. Восхваление самобытности России, известное в России как славянофильство, эхом разнеслось по всей Европе. Те, кто интересовался искусством, музыкой, живописью и танцами, находили в этих творческих формах выражение русского гения [Riasanovsky 1952: 171–174; Malia 1999: 130–133, 207].

В то время как европейские писатели и этнографы воспевали свое отличие от русских, межгосударственная политика протекала в совершенно иной плоскости. Уделяя гораздо меньше внимания национальному характеру, чем другие наблюдатели, королевские дома Европы в XVIII и XIX веках приветствовали русских царей как полноправных членов своей международной системы[22]. Россия была исключена из европейской цивилизации, но тем не менее являлась частью европейской политической системы. Высмеиваемая интеллигенцией как варварская и азиатская, Россия все же породила экзотические культурные явления, которыми восхищались во всей Европе. Хотя отмечалось, что Россия участвует в цивилизаторской миссии Европы, ее членство в клубе цивилизованных наций само по себе было под сомнением.

Эти дихотомии между политикой и культурой, цивилизованным и нецивилизованным часто переносились на само российское общество. Как местные, так и зарубежные комментаторы описывали российское общество как тонкий слой европейской элиты, члены которой если и не проживали еще в столице империи Санкт-Петербурге, то стремились туда попасть. Остальную часть общества они отождествляли, часто в уничижительном смысле и с оттенком безысходности, с массой варваров-крестьян. Более того, сама идея о том, что Россия находится между Азией и Европой, могла принимать две формы. В географической модели разделительная линия между Азией и Европой проходила где-то на российской земле, в то время как в социологической модели подчеркивалось, что самих русских можно разделить на небольшую цивилизованную элиту и огромное количество крестьян-азиатов. Однако, независимо от оси различий, лишь немногие комментаторы утверждали, что Россия является полностью европейской.

Когда Просвещение и Французская революция ознаменовали начало Нового времени, эти категории не получили почти никакого развития – фактически они изменились меньше, чем сама Россия. Когда царь Николай I взошел на престол в 1825 году, основные понятия, характеризующие Россию, – нецивилизованная, отсталая, деспотическая и азиатская, но духовная и коллективная – имели четко узнаваемых предшественников, отстоящих на три столетия. Расширение торговых, политических и культурных связей между Россией и остальной Европой, и все в большей степени с Соединенными Штатами, вызвало у иноземцев новую потребность интерпретировать Россию. Новое поколение наблюдателей за Россией в Европе проводило свои исследования, используя концептуальные категории, передававшиеся веками.

Автором одного из самых замечательных среди этих новых описаний был французский аристократ маркиз Астольф де Кюстин, который путешествовал по России в 1839 году. Как и его современник и соотечественник Алексис де Токвиль, де Кюстин больше внимания уделял политической теории, чем путевым заметкам. Он хотел посетить «жандарма Европы», как тогда называли Россию, в поисках аргументов против представительного правления. Он вернулся либеральным конституционалистом – с сильным отвращением к российским институтам и русским людям. Как и Герберштейн тремя столетиями ранее, де Кюстин пришел к выводу, что деспотизм в России был вполне заслуженным: «Другие народы терпели гнет, русский народ его полюбил; он любит его по сей день» [де Кюстин 1996, 2: 77]. Русские не были созданы деспотизмом, они сами его создали. И этот деспотизм возмутил его настолько, что перевернул его политические убеждения. Несмотря на то что де Кюстин неизменно отрицательно отзывался о своем опыте посещения России – пересекая границу по пути обратно во Францию, он провозгласил: «Я свободен!» [де Кюстин 1996, 2: 315], – тем не менее, рисуя портрет русских, де Кюстин в своем описании использовал не только отрицательные, но и положительные краски. Русские «суеверны» и «ленивы», но в то же время «поэтичны» и «музыкальны»[23]. Другими словами, русский характер выражался как в достойной осуждения политической системе, так и в экзотических искусствах.

Другое известное западное описание России середины века, написанное немецким аристократом, было посвящено не столько государственному управлению и культуре, сколько экономическим вопросам. В этом докладе, как и в работе де Кюстина, были отмечены различия между Россией и Европой. Барон Август фон Гакстгаузен посвятил бо́льшую часть своего путешествия по России сельской жизни и сельским учреждениям, особенно миру, или общине. В XIX веке крестьянская община была основным центром внимания для изучающих Россию как наиболее характерный аспект российского сельского хозяйства. Для набирающего силу славянофильского движения, которое отмечало уникальность России и ее удаленность от европейских социальных структур, община олицетворяла собой особый вклад России в мировую цивилизацию. Мир осуществлял свою деятельность на основе коллективного предприятия, а не конкуренции. Община раскрывала тесную связь между крестьянами и землей и была свободна от индивидуализма, секуляризма и анонимности, присущих развивающейся городской жизни в Западной Европе. Как выразился славянофил К. С. Аксаков, «община есть союз людей, отказывающихся от своего эгоизма, от личности своей, и являющих общее их согласие… [это] торжество духа человеческого» [Аксаков 1861: 291–292; Frierson 1993: 102]. Критика экономической отсталости России также сосредоточилась на общине, анализируя многие из тех же признаков. Коллективное принятие решений, утверждали эти критики, подрывало индивидуальную ответственность и стимулы, а также делало общину жесткой и консервативной. Для западников в России и за ее пределами община также была символом уникальности России – хотя и с негативной валентностью.

Взгляд Гакстгаузена на мир во многом совпадал с идеями славянофилов. Подобно славянофилам, этот немецкий путешественник признавал и даже восторгался паутиной взаимных обязательств, определявших жизнь в общине. Но Гакстгаузен не призывал к славянофильству. Описывая общину как гибкое и отвечающее требованиям времени учреждение, он также предсказал, что общинные принципы в конечном итоге уступят место частным интересам и конкуренции. Гакстгаузен предложил анализ мира, при котором славянофильские предпосылки приводили к западническим выводам. Он разделял мнение славянофилов о том, что мир выражает «фундаментальный характер славянской расы». Мир олицетворял все, что было уникального в славянском крестьянстве, в первую очередь общинные инстинкты и тесную связь с землей. Но Гакстгаузен также объявил общину экономическим провалом; она «не обладала условиями для достижения прогресса в сельском хозяйстве». Мир, кроме того, выявил некоторые из наиболее проблемных аспектов русского характера – такие черты, как лень и консерватизм. Хотя в более поздние годы взгляды Гакстгаузена эволюционировали, именно его предшествующие идеи, опубликованные в путевых заметках, сформировали понимание России другими[24]. В этой книге общинный принцип был канонизирован как центральный элемент не только русской жизни, но также русского характера. Герцен свободно заимствовал у Гакстгаузена в своих описаниях крестьян, даже отмечая со смущением, что потребовался немец, который бы «открыл… народную Россию»[25].

Открытие русских крестьянских институтов вряд ли было той простой задачей, которую подразумевал Герцен. Напряженные споры о значении мира (как признака уникальности России или источника ее экономических проблем) вряд ли способствовали точному пониманию истории и особенностей крестьянской общины. Ее прошлое было (и остается) окутано тайной. Славянофилы восприняли эту неопределенность как свидетельство органической эволюции мира, а не как указание на его неравномерное и многоплановое развитие под влиянием налоговых сборов, крепостной зависимости и сельскохозяйственного производства. Определение историка Джеройда Тэнкьюрея Робинсона предполагало множество функций и интерпретаций общины; он назвал мир «организацией, распределяющей налоги и ответственной за налоги, с определенными функциями контроля над землей, которые отнюдь не были четко определены в документах того времени, однако либо уже выросли, либо в конечном итоге разовьются в ту широкую общность земельных интересов, которая (по крайней мере в более поздние времена) была так характерна для русской крестьянской жизни» [Robinson 1969: 12]. Таким образом, мир был инструментом общинного контроля над землей. Частые переделы земель, посредством которых владения перераспределялись и уравнивались между семьями общины, предполагали сильную веру в равенство; по крайней мере, так это видели славянофилы. Тем не менее решающая роль общины в сборе налогов подтверждается распространением перераспределительной общины после введения в 1724 году подушной подати. Владельцы крепостных, ответственные за сбор налогов с каждого из своих крестьян, были фискально заинтересованы в том, чтобы каждый крепостной мог позволить себе заплатить налог[26]. Однако, будь она порождением русской души или подушной подати, община играла важную роль в любых дискуссиях о будущем России.

Карл Маркс рассмотрел анализ крестьянской общины своего соотечественника с большим интересом и еще большим презрением. В письме Фридриху Энгельсу в 1858 году Маркс высмеял легковерие Гакстгаузена, принявшего спланированный коммунизм, пропагандируемый российскими властями. За «потемкинскими деревнями», как предположил Маркс, располагались ветхие сооружения, разрушенные развитием капитализма. Он настаивал на том, что капиталистическое развитие неизбежно приведет к социализму. Согласно его теории, единственный вклад, который крестьянская община может внести в прогресс, – это исчезнуть под давлением сельского капитализма. Все страны будут двигаться по одной и той же траектории. Капитализм без всяких различий между странами и народами оставит только два противостоящих друг другу класса: пролетариат и буржуазию. Мысль о том, что нация может найти обходной путь на этом историческом пути, была для Маркса кощунством. Только Азия, стоявшая вне исторического прогресса, могла избежать неумолимого движения к социализму. Таким образом, утверждения Герцена и Гакстгаузена о том, что русский мир может стать ядром российского социализма (то есть может помочь России обойти капитализм), противоречили не только пониманию Марксом России, но и его пониманию истории.

Позже Маркс пересмотрел эти взгляды на Россию. После краха Парижской коммуны в 1871 году, из-за которого революция в Европе стала казаться менее вероятной, он обратил свой взор на восток, где его работы широко читались и горячо оспаривались. И он, и Энгельс выучили русский язык и погрузились в экономические отчеты и политическую полемику о русской деревне. Даже эти несгибаемые универсалисты пришли к предварительному и плохо выраженному выводу, что панегирики Герцена в адрес русской общины, возможно, в конце концов были правомерны. В письмах, предисловиях и очерках – но никогда в объемных трудах – Маркс утверждал, что мир на самом деле может быть семенем социалистического порядка в России, «лучшим шансом, когда-либо предоставленным историей нации… [чтобы избежать] всех фатальных превратностей капиталистического режима»[27]. Мысль Маркса эволюционировала от универсализма в середине века к партикуляризму в последние годы его жизни. Маркс в конце концов примирился с наследниками Герцена, русскими народниками, а также, косвенным и непризнанным образом, с немецким писателем, которого он когда-то высмеивал[28]. Однако новые взгляды Маркса на Россию не были широко известны за пределами узкого круга революционеров.

Работа Гакстгаузена стала обязательным чтением для людей Запада, интересующихся Россией, особенно для тех, кто был равнодушен к революции. Его описание общинного принципа часто появлялось в западноевропейских, а затем и в американских работах о России. Книга Гакстгаузена также оказала влияние на, возможно, самую важную англоязычную работу о России в XIX веке – книгу Дональда Маккензи Уоллеса с емким названием «Россия». Впервые опубликовав ее в 1877 году, Уоллес прямо заявил, что многим обязан Гакстгаузену. Как и его немецкий предшественник, Уоллес подчеркивал экономические ограничения общинного сельского хозяйства. Как практичный англичанин он рассматривал общину в первую очередь с точки зрения ее социальных и политических функций, а не духовного значения. Однако Уоллес не игнорировал русский характер. Он предложил как положительные, так и отрицательные черты, которые делали русских уникальными. Крестьянин демонстрировал «замечательное отсутствие злопамятности и мстительности» [Маккензи Уоллес 1881: 222], обладая «такой силою выносливости и терпения, которая сделала бы честь любому мученику», а также имел «способность к продолжительному, упорному, пассивному сопротивлению» [Маккензи Уоллес 1881: 257]. Но Уоллес сослался и на «плохие рабочие привычки русских [и] минимальные усилия», а также на их «неисправимую лень» [Маккензи Уоллес 1881: 328]. Уоллес рассмотрел этот последний пункт с географической точки зрения: для прибывающих в Россию с востока, предположил он, русские будут казаться достаточно энергичными, в то время как те, кто приезжает с запада, видят их ленивыми. Способность к упорному труду, казалось, постепенно уменьшалась с запада на восток. Уоллес возложил вину за экономические проблемы России не на общину, как это сделал Гакстгаузен, а на эти черты характера, и особенно на непредусмотрительность [Kingston-Mann 1999: 169–170].

Сразу после «России» Уоллеса вышла еще одна крупная работа европейского автора, которая оказала еще более значительное влияние на американских экспертов по России: книга французского историка Альфреда Рамбо «История России с древнейших времен до 1877 года». Рамбо был гораздо больше озабочен историческими проблемами, чем многие пишущие о России до него. Но его научное исследование также служило современной политической цели: способствовать союзу между Россией и Францией. Рамбо подкреплял свой интерес к дипломатическому союзу этнографическим аргументом, подчеркивая сходство между французами и русскими. Он обвинил в навязывании деспотизма «монгольские орды», утверждая, что российское государство не соответствует желаниям русского народа. Его книга поражает как своими историческими подробностями, так и почти полным отсутствием внимания к национальному характеру. И все же утверждения об уникальности России и ее удаленности от Европы тем не менее вкрадываются в его аргументацию. Его описание крестьянской общины, например, заимствовано из славянофильского представления о том, что мир представляет собой «исконный» элемент русского общества. В этом смысле задача Рамбо была подобна задаче Монтескьё: используя географию и климат (тему первых глав Рамбо), утвердить принадлежность России к Европе[29].

Соотечественник Рамбо Анатоль Леруа-Больё использовал тот же подход в своем историческом труде «Империя царей и русских» (1881), хотя и для противоположных политических целей. Главная цель Леруа-Больё состояла в том, чтобы объяснить огромную культурную отдаленность России от Франции в надежде сохранить значительную политическую дистанцию между двумя державами. Но он разделял с Рамбо общую структуру, начиная свою работу пространным обсуждением влияния климата и географии на русскую жизнь. Леруа-Больё представил подробный и неодобрительный анализ национального характера, акцентируя внимание на ненадлежащих рабочих привычках русских, терпении, покорности и отсутствии индивидуальности. Самые резкие слова он приберег для описания фатализма, который считал величайшим недостатком русского характера. Леруа-Больё нашел корни всех этих черт в земле: покорность и смирение русских, объяснил он, являются результатом их постоянной борьбы с природой. Отсутствие оригинальности и индивидуальных различий, аналогичным образом, может быть объяснено длинными участками ровных равнин и общим отсутствием географических особенностей[30].

Доводы Леруа-Больё были не очень оригинальны. Его логика и язык во многом совпадали с Монтескьё и его «властью климата», хотя целью Леруа-Больё было отделить Россию от Франции, в то время как Монтескьё стремился к сближению. Поскольку исторический труд Леруа-Больё стал ключевым справочным материалом для европейских и американских экспертов по России, его перечень черт русского характера и объяснение причин их возникновения также стали весьма распространенными доводами среди большинства, если не всех, наблюдателей за Россией.

Эти авторы от Герберштейна в 1549-м до Леруа-Больё в 1877 году оценивали политический и экономический потенциал России с точки зрения национального характера. Подчеркивая такие черты, как лень и фатализм, они объясняли отсталость России как следствие характера ее жителей. Видя причины русского характера в климате и географии, европейская традиция предлагала мало возможностей для положительных изменений. Отсталость считалась не просто относительным состоянием, но неотъемлемым и постоянным.

Глава 2

Терпение без границ

Американские наблюдатели разработали более гибкое определение русского характера, чем Анатоль Леруа-Больё и Альфред Рамбо. Несмотря на то что их доводы противоречили друг другу, оба француза утверждали, что причины особенностей русского характера – пассивности, вялости и фатализма – кроются в земле и климате страны. В отличие от них, автор самых читаемых американских работ о России XIX века Джордж Кеннан описал аналогичный набор черт русского характера, оставив при этом открытой возможность индивидуальной трансформации. Свободно заимствуя формулировки и логику дискуссий о внутренних реформах и по поводу положения бедных и бесправных, американские наблюдатели за Россией использовали те же аргументы относительно характера, что и европейские ученые. Мысли американских современников Кеннана, дипломатов Юджина Скайлера, Эндрю Диксона Уайта и Чарльза Эмори Смита, а также писателей Уильяма Дадли Фоулка и Изабель Хэпгуд, были более созвучны с идеями французских историков, – но даже они допускали, что у русских есть шанс на положительные изменения, каким бы незначительным он ни был. Американские авторы импортировали определение русского характера, но модифицировали аргументы о его происхождении. Как правило, они утверждали, что русский характер, хотя он глубоко укоренен, при правильных политических обстоятельствах может измениться к лучшему. По мнению этих американцев, в русском характере и созданных им экономических условиях было виновато царское самодержавие. Во время голода 1891–1892 годов американские наблюдатели и чиновники, занятые оказанием помощи, во всем винили как крестьянство, так и царский режим. Учитывая предполагаемую неспособность крестьян заботиться о себе, эти аналитики возложили основную ответственность за условия жизни крестьян на самодержавие. Лишь небольшая группа авторов-марксистов, проживающих в Нью-Йорке, но участвующих в дебатах среди русских радикалов по ту сторону Атлантического океана, заняла универсалистскую позицию, согласно которой Россия в 1890-х годах находилась на пути к современному обществу.

На западе часто критиковали деспотизм в России, и не без оснований. Власть самодержца и повсеместность государственного контроля принесли России прозвище «жандарм Европы». Цитируя «Свод основных государственных законов» 1832 года, все ее законы и уставы «исходят от самодержавной власти». Самодержавие России XIX века серьезно ограничивало культурные и особенно политические свободы, само будучи практически ничем не ограничено и довольно некомпетентно. (В ходе борьбы за введение конституции в 1905 году один критик заявил, имея в виду царя Николая II, что России для ограничения монархии не нужна конституция: у нее уже есть ограниченный монарх. Хотя предшественники Николая были более эффективны, чем он, самодержавие вряд ли можно было назвать эффективным руководящим механизмом.) Из-за преследования оппозиции тысячи людей были отправлены в сибирскую ссылку, а еще больше эмигрировали в Западную Европу. Никакие представительные институты, даже консультативные, не обеспечивали такой политической силой, которая могла бы конкурировать с императорским двором. Царская бюрократия также контролировала экономическую деятельность: ограничивала распространение фабрик, владела большим количеством крепостных и регулировала (или монополизировала) торговлю ключевыми товарами [Rogger 1983: 15, 22]. Независимо от того, выражало ли это природу русского характера или нет, российский режим действительно был жестким.

Вместо того чтобы утверждать, как это делали Леруа-Больё и его предшественник маркиз де Кюстин, что русский характер породил русский деспотизм, писатели викторианской Америки предположили, что русский характер явился продуктом деспотизма. Политическая обстановка формирует характер, а не наоборот. Это различие в точках зрения делает внешнее сходство с французскими авторами еще более поразительным. Те, кто использовал викторианский довод о положительных изменениях, опирались на знакомый список черт характера и часто ссылались на европейские авторитеты. Тем не менее они также утверждали, что русский характер в конечном счете может быть преодолен.

Напряжение между отличием и возможностью положительных изменений проявилось, с соответствующими поправками, в важных элементах викторианской мысли в Америке. Она включала в себя основные принципы Викторианской эпохи: чувство оптимизма, веру в совершенствование личности, понимание преимуществ упорядоченного общества и убежденность в том, что характер определяется способностью преодолевать природу и естественные побуждения. Придерживаясь представлений о культурной иерархии, основанной на личных добродетелях, американские викторианцы оставляли открытой вероятность (по крайней мере теоретически), что отдельные люди и, возможно, даже целые народы могут совершенствоваться. Но теория и практика не всегда совпадают. Народы, которые теоретически могли бы добиться положительных изменений, редко хотели воспринимать их как равных себе. По словам историка Дэниела Уокера Хоу, это противоречие (между возможностью перемен и закостенелостью иерархий) стало «одним из самых трагических противоречий в американской викторианской культуре» [Howe 1975: 528].

Эти противоречия в американской мысли определили контуры американских взглядов на Европу, а также национального самоопределения. Мысль о возможности совершенствования в американском викторианстве была заметнее, чем в британском, и гораздо более распространена, чем где-либо в континентальной Европе[31]. Идея неизменности характера, предложенная Рамбо и Леруа-Больё, нашла лишь скудную поддержку среди американцев, надеющихся изменить политическую обстановку в России и внести свой вклад в экономические преобразования в этой стране. Более того, идея о том, что русский деспотизм (а не природа русских) создал экономические проблемы этой страны, послужила подтверждением идентичности Америки как процветающей, прогрессивной и демократической нации. Достижения нации стали результатом не только материальных условий, но и борьбы за успех. Таким образом, даже те американцы, которые громче всех заявляли об особенностях русского характера, также предполагали, что русские могли бы преодолеть свое прошлое, став более демократичными, прогрессивными, цивилизованными – и, возможно, более американизированными.

Дискуссии о русском характере изначально велись в журналах, циклах лекций и книгах для широкого круга читателей. Отсутствие в Соединенных Штатах какой-либо институциональной основы для изучения России резко контрастировало с развитой инфраструктурой изучения славистики в Париже. Даже в немецких и английских университетах, в которых также отсутствовали подобные формальные организации, было больше ученых, занимающихся славистикой и русистикой, чем в Америке[32]. Первые широко читаемые американские работы о России были написаны путешественниками и писателями-любителями, а не учеными и журналистами, как в Европе. Хотя некоторые эксперты-любители ссылались на работы европейских ученых, американские интерпретации в целом были более субъективны и описательны и менее систематичны, чем у европейских коллег.

Недостаток институциональных структур и научной практики виден в трудах Джорджа Кеннана, путешественника, ставшего журналистом. Карьера Кеннана началась далеко от университета: он устроился на работу в качестве телеграфиста в маленьком городке Огайо. В поисках экзотических впечатлений он стал участником сибирской экспедиции, которой было поручено составить карту предполагаемой телеграфной линии. Этот начатый в 1865 году проект должен был соединить Западную Европу и Соединенные Штаты, пересекая всю Россию и через Берингов пролив, а затем через Аляску и Канаду достигая Нью-Йорка. Но проект утратил свою актуальность с появлением в 1866 году первого трансатлантического кабеля, который обеспечил гораздо более короткий маршрут[33]. Кеннан решил как-то оправдать эту в других отношениях бесплодную поездку и написать о ней репортаж. Получившаяся в результате «Кочевая жизнь в Сибири» (1870) отражала понимание Кеннаном индивидуального характера, а также его склонность мыслить этнографическими стереотипами в отношении экзотических с виду групп. Он использовал концепцию характера, столь важную для викторианского мировоззрения, которая ставила во главу угла интеллект, рациональность, образование, храбрость, мужество и, прежде всего, самообладание отдельного человека. Кеннан оценивал коренных жителей Сибири не только по их бытовым условиям и социальной организации, но главным образом по индивидуальному характеру. Относительно южных камчатцев, например, он писал, что «проще всего сказать, кем они не являются: они не воинственны и не независимы… они не скупы и не нечестны» [Кеннан 2019: 32]. В отличие от них, изолированные коряки получили у Кеннана гораздо более высокую оценку: благодаря тому, что они «умеренны, целомудренны и мужественны», коряки «лучше – морально, физически и интеллектуально» [Кеннан 2019: 101]. Даже отнюдь не будучи цивилизованными, представители экзотических и отсталых групп могут, по оценке Кеннана, проявлять наилучшие черты индивидуального поведения.

Кеннан определял национальный характер, развивая свою оценку индивидуального характера. Как заметила одна его знакомая, «характер – это суровое испытание, которым он подвергает себя и других людей, и только с этой точки зрения он находит общий язык с окружающими» [Dawes 1888: 631; Susman 1984]. Таким образом, некоторые члены национальной или этнической группы могут быть людьми с характером, в то время как другие – нет. Кеннан порвал с европейской традицией, которая выводила индивидуальные черты из принадлежности к группе: русский ленив в силу того, что он русский. Вместо этого Кеннан определял нацию по тому, насколько сильным характером обладают ее граждане. Эта инверсия повлияла на формирование не только его этнографии коренных сибиряков, но и его взглядов на русских и американцев. Он стремился общаться только с мужчинами и женщинами с характером, независимо от их национальности.

В 1868 году, вскоре после возвращения из Сибири, с целью улучшить свое положение Кеннан начал серию лекционных турне. В 1870 году он вернулся в Россию в поисках приключений, а также дополнительных материалов для лекций. Он нашел то и другое в большом количестве в горах Кавказа, которые только недавно были включены в состав Российской империи. Его труды о жителях гор имели отчетливый антропологический уклон, поскольку он довольно подробно описал «интересные расовые типы» этого региона. Он продолжал проводить различие между индивидуальным характером и коллективными уровнями цивилизации. Таким образом, жители гор Восточного Кавказа, которые были «гостеприимными, храбрыми [и] щедрыми» и обладали «врожденной жилкой поэтического чувства», тем не менее оказались «полуварварами». По мере того, как Кеннан путешествовал все дальше вглубь Российской империи, он продолжал существенно разделять в своих трудах личные черты и уровень цивилизации [Kennan 1874: 171, 176, 187].

В 1870-х годах его аудитория на родине также расширилась, поскольку лекции он стал проводить все дальше и дальше от места своего рождения в Огайо. Он начал писать для национальных журналов. Кеннан пытался закрепиться в качестве ведущего американского эксперта по России не только благодаря собственным усилиям, но и стараясь помешать своим потенциальным конкурентам. Так, например, расстроенный тем, что он не смог опубликовать свои переводы, Кеннан безжалостно критиковал один из переводов Юджина Скайлера. Рецензируя выполненный Скайлером перевод романа Л. Н. Толстого, Кеннан обвинил переводчика в распространении «совершенно варварской» прозы, которая «хуже, чем бесполезна». Резкие слова Кеннана имели скрытый мотив, в чем он признался своему отцу: «Раз уж я не могу опубликовать ни один из своих переводов, по крайней мере я могу помешать тем, кто это делает»[34].

Жертва корыстных нападок Кеннана, Юджин Скайлер, пришел к изучению России совсем другим путем. Потомок одной из первых голландских семей Нью-Йорка, Скайлер провел детство в весьма привилегированных условиях, а в возрасте 15 лет он поступил в Йельский университет. Несмотря на то что Скайлер был еще очень молод и не пользовался популярностью (или, возможно, благодаря этому), он преуспевал в учебе. После окончания университета он остался в Нью-Хейвене, получив в 1861 году степень в области философии и психологии, скорее всего специализируясь на современной филологии[35]. Он был одним из самых первых докторов философии, получивших ученую степень на американской земле. Впервые Скайлер заинтересовался Россией во время Гражданской войны, когда он посетил стоявший в Нью-Йорке российский военный корабль. Ведомый этим интересом, он воспользовался своими семейными связями и получил консульскую должность в Москве, куда переехал в 1867 году. Скайлер быстро связался с Императорским русским географическим обществом и был зачислен в него в качестве почетного члена [Schuyler Schaeffer 1901: 17; Schuyler 1901: 207–209].

Вскоре Скайлер начал публиковать статьи о России и русских в журналах общего профиля. Одна из его первых статей, посвященная русскому крестьянству, представляла собой воспроизведение полного перечня стереотипов о русском характере. Подобно барону Августу фон Гакстгаузену, Скайлер подчеркивал разительные различия между русскими крестьянами и западноевропейцами. У Скайлера, как и у Гакстгаузена, прослеживается славянофильская идея о духовности сельской России, хотя они по-разному объясняли отличия России от Запада. В то время как славянофилы восхваляли стабильность, духовность и коллективизм русских крестьян, Скайлер и другие видели те же черты, но высмеивали сельских русских как консервативных, склонных к фатализму и зависимых. Он подчеркивал их «консерватизм и приверженность традициям», их настроения (которые варьировались от мрачного до подавленного), а также их неорганизованность и несамостоятельность. Русский крестьянин – это «исключительная смесь лени… [и] беспечности». Крестьянам не хватало большинства способностей, необходимых для достижения успеха: у них «нет никакого представления о ценности времени», и они «исключительно недальновидны». Что касается их интеллектуальных способностей, то у Скайлера были удручающе низкие ожидания. Он признал, что крестьянин «отнюдь не так глуп, как его часто называют». Скайлер делал ударение на «он»; он считал, что крестьянки все без исключения «очень глупы». В целом, заключил он, русские крестьяне проявляют признаки «примитивных» людей в своей безнравственности, «безынициативности» и рабочих привычках. Единственной надеждой России на процветание было каким-то образом привить своим крестьянам уверенность в своих силах, хотя это было бы трудной задачей[36]. Как и авторы более ранних европейских трудов, Скайлер подчеркивал врожденные черты и напрямую связывал их с экономическими неудачами России.

Черты, которые Скайлер приписывал русским крестьянам, также (по его оценке) подходили жителям среднеазиатских областей Российской империи. Скайлер путешествовал по российской Средней Азии в 1873 году, скорее всего по приглашению члена Императорского русского географического общества [Schuyler 1877, 1: III, VI; Brown 1971: 165]. Его описания Средней Азии показывают, в какой степени он проникся цивилизаторской миссией Географического общества. Скайлер настаивал на том, что «интересы цивилизации требуют порядка» в Средней Азии; порядок, в свою очередь, требовал российского имперского правления. Хотя он не воздерживался от критики российской административной практики в регионе, – более того, он даже спровоцировал небольшой международный инцидент, после того как его конфиденциальная критика появилась в печати, – у Скайлера не вызывали возражений общие цели русских. Сильное российское присутствие в Средней Азии, как сообщил Скайлер министру иностранных дел, было «выгодно… не только жителям [региона], но и всему миру». Напротив, уменьшение присутствия вскоре приведет к тому, что жители Средней Азии будут жить в «анархии» или «деспотизме»[37].

Положительная оценка Скайлером деятельности России в Средней Азии основывалась на его низком мнении о жителях этого региона. Киргизы, например, демонстрировали «простоту жизни», которая делала их «гораздо большими детьми природы, чем большинство других азиатов… [со] всеми недостатками и достоинствами детей». Но даже это было пересмотром первых впечатлений Скайлера (после поездки в 1869 году): «Киргизы обладают всеми пороками и лишь немногими достоинствами дикарей». Скайлер больше фокусировался на пороках, чем на достоинствах, подчеркивая гедонизм, нечестность, грязь и развращенность киргизов и их соседей. По его мнению, эти недостатки оправдывали российское правление в регионе. До тех пор, пока жители Средней Азии более ценят силу, чем разум, утверждал Скайлер, российские военные кампании должны продолжаться – на благо Средней Азии и остального мира[38].

Кроме того, Скайлер выразил свое одобрение российской имперской миссии, задним числом похвалив европеизирующие действия царя Петра Великого. Подобно философам, писавшим вскоре после смерти Петра в 1725 году, писатели XIX века все еще ссылались на петровские реформы, чтобы определить место России в ряду цивилизованных наций. Санкт-Петербург, к тому времени шумная имперская столица, а не просто амбициозное поселение, построенное на болотах, отражал то, чему Россия научилась у Западной Европы, а также долгожданный статус России как европейской державы. В России XIX века Петр стал символом ее вхождения в Европу, поводом для очернения славянофилов и безграничного восхваления западников. Среди наиболее преданных биографов Петра XIX века был друг Скайлера Александр Брюкнер, который планировал отметить двухсотлетие со дня рождения императора (в 1872 году) новым крупным историческим трудом, посвященным роли Петра в европеизации России. Скорее всего, именно Брюкнер убедил Скайлера написать биографию Петра[39].

Работа Скайлера о Петре Великом впервые появилась в популярном журнале «Scribner’s Monthly» и вскоре после этого вышла в виде книги[40]. Большинство статей были посвящены самому Петру: его личности, образованию, путешествиям (особенно в Европу) и семье. Эти заметки были объединены одной общей линией интерпретации: в них придавалось особое значение успеху Петра, который единолично вывел Россию из Азии в Европу. Как и Брюкнер, Скайлер подчеркивал «восточные» качества допетровской России, видя их во всем: от налогового законодательства и дипломатической практики до владения недвижимостью и отношений между полами. Даже внешняя политика отражала азиатские тенденции России. До Петра Россия была «по сути восточной державой; ее послы понимали чувства и обычаи жителей Востока», что помогало им установить нормальные отношения с турками. Скайлер противопоставлял русских небольшой чужеродной колонии в Москве, которая отличалась «более высокой культурой». Как и следовало ожидать, Скайлер придавал большое значение путешествию Петра по Западной Европе в 1697 году: оно ознаменовало собой «разделение между старой Россией… и новой»[41]. В трудах Скайлера Петр стремился превратить азиатскую страну в современную европейскую.

Биография Петра, написанная Скайлером, – первый предпринятый американцем серьезный исторический анализ России, – заслужила уважение большинства рецензентов. Посмертно опубликованный сборник его эссе получил высокую оценку историка и президента Мичиганского университета Джеймса Б. Энджелла. В печатном издании лишь недавно вышедшей на профессиональный уровень исторической дисциплины «American Historical Review» Энджелл написал, что работы Скайлера «заслуженно дали ему право на место в этом журнале»[42].

Хоть Скайлер и претендовал на первенство и компетентность в своей области, но вряд ли на оригинальность. Его доводы мало отличались от аргументов крупнейших изучающих Россию историков той эпохи, особенно Брюкнера. Центральная мысль написанной Скайлером биографии – что европеизация является многовековым процессом поднятия отсталых культур до европейских стандартов – пришла в основном из второстепенных работ, на которые он опирался. Как и Брюкнер, Скайлер прослеживал четкую связь между европеизирующей миссией Петра в XVII веке и более поздней цивилизаторской миссией царей в Средней Азии.

Использование Скайлером базового нарратива о цивилизации, отраженного в его работах как о петровской России, так и о более поздней имперской эпохе, имело также и классовую направленность. То, как резко он изображал русских крестьян, наводило на мысль, что они тоже оставались нецивилизованными. Видя цивилизаторскую и европеизирующую миссию в происходящем в России XVIII века и в Средней Азии XIX века, Скайлер тем не менее обнаруживал мало возможностей для русских крестьян преодолеть свое варварское состояние. Он проследил все три явления – европеизацию элит Петром, экспансию Российской империи и плачевное состояние крестьянства – вплоть до XVIII века и «преждевременных» усилий Петра по вхождению России в Европу. Опередив события, Петр заставил русских царей сосредоточиться на внешней экспансии, а не на внутреннем развитии [Schuyler 1884, 2: 644].

Скайлер и Кеннан придерживались схожих взглядов на Россию, несмотря на личную и мелочную неприязнь последнего к первому. Как и Кеннан, Скайлер подчеркивает расслоение внутри российского общества. Кроме того, оба автора приписывали национальный характер различным социальным группам в России. В довершение всего, они оба признавали нехватку в Соединенных Штатах экспертов по России[43]. Но различия между ними также были существенными. В то время как Скайлер объяснял недостатки русских чертами национального характера, Кеннан видел в них индивидуальные, личные недостатки. И если Кеннан описывал жителей Средней Азии как обладателей воинственного духа и хваленого индивидуального характера, то Скайлер видел в них только примитивные племена.

Акцент Кеннана на индивидуальном, а не на национальном характере также прослеживается в его работах о системе сибирской ссылки. В его первой книге «Кочевая жизнь в Сибири» система ссылки даже не упоминалась [Travis 1990: 25–26]. Хотя позже Кеннан стал известен своей критикой ссылки, в 1880-х годах он энергично защищал систему наказаний в России. Бо́льшую часть выступлений 1882 года он посвятил своим похождениям на русском Востоке; работе исправительных колоний уделялось меньше внимания. Если он и описывал систему ссылки, то в первую очередь для того, чтобы приуменьшить число ее жертв. Заключенных в Сибири Кеннан скорее презирал, чем сочувствовал им; он описал преступников как «вульгарных», а политических заключенных как «наивных нигилистов». Иными словами, тем, кого отправили в Сибирь, не хватало самых важных черт характера – как всегда, ключевого показателя личной ценности для Кеннана. Те иностранные реформаторы, которые критиковали сибирскую ссылку, заключил Кеннан, преувеличивали ее жестокость и переоценивали личные качества ссыльных [Kennan 1882; Travis 1990: 39–40]. И все же Кеннан надеялся вернуться в Россию, чтобы окончательно выяснить условия содержания ссыльных в Сибири. В разговоре с редактором газеты он обосновал это необходимостью для науки. Учитывая все истории о ссылке в Сибирь – как «романтические», так и «трагические», – американцам требовались «реальные конкретные знания» о том, как там обстоят дела. Ключевой вопрос для Кеннана касался совместного пребывания политических заключенных и обычных преступников, что вскоре определило его взгляд на всю систему ссылки[44].

Хотя редактор газеты отклонил предложение Кеннана, журнал «Century» согласился спонсировать возвращение Кеннана в Россию. В 1884 году Кеннан посетил Москву и Санкт-Петербург, чтобы подготовиться к более длительному путешествию по Сибири в следующем году. В 1887 году начали появляться его статьи, которые выходили ежемесячно в течение двух лет. Позже, в 1891 году, они вышли в виде книги «Сибирь и ссылка». Сибирская серия объединила рассказы об изменении личных взглядов и о научных открытиях. Кеннан признался в предубеждениях, которым он был подвержен в ходе своих путешествий: «…я был настроен в пользу русского правительства». Он начал с глубокой критики политических заключенных, которых он считал «неблагоразумными и упрямыми фанатиками того анархического типа, с которым нам за последнее время в Соединенных Штатах пришлось свести неприятное знакомство» [Кеннан 1906: IV]. Но в ходе непосредственного изучения системы ссылки эти предположения были опровергнуты: «…на основании поразительных фактов мои взгляды изменились» [Кеннан 1906: 2].

Наблюдая, Кеннан убедился прежде всего в том, что революционеры, которых он ранее презирал, на самом деле были мужчинами и женщинами с характером. Это были не «более или менее загадочные существа», которых он ожидал увидеть, а яркие, умные, знающие мужчины и женщины, с проявлением теплых чувств, способностью к пониманию, щедрыми порывами и высокими стандартами чести и долга – все составляющие сильного характера, столь важного для мировоззрения Кеннана. Так называемые нигилисты на самом деле были хорошо образованы, знакомы с произведениями Шекспира, Милля и Спенсера и были в курсе современных американских дел. Некоторые политические изгнанники даже «по своей наружности могли сойти за профессоров» [Кеннан 1906: 74]. Он с гордостью рассказал о встрече с политическими заключенными в Томске в сопровождении сотрудника Министерства внутренних дел. Это должностное лицо выступало не в качестве сопровождающего, а как полноправный участник встречи, которая проходила на общей основе личного характера. Как он писал из Томска своему редактору «Century», сразу видно, что политические заключенные образованные, разумные, сдержанные джентльмены, ни в чем существенно не отличающиеся от других людей[45]. Политические убеждения значили для Кеннана меньше, чем характер.

Внезапно обретя энтузиазм в отношении политических заключенных в Сибири, Кеннан стал критиковать систему ссылки, особенно то, как там обращались с различными типами заключенных. В предыдущих работах он объединял революционеров с преступниками как в равной степени недостойных. Однако после поездки в Сибирь в 1880-х годах он приложил немало усилий, чтобы установить различия между ссыльными. Подобно активным политическим реформаторам своей эпохи, Кеннан настаивал на научной классификации преступников. С этой классификацией пришли специализация и иерархия. Точно так же, как американские реформаторы критиковали свою систему наказаний за одинаковое отношение ко всем преступникам, Кеннан выступал против системы сибирской ссылки за то, что она заставляла добропорядочных мужчин и женщин общаться с обычными преступниками. Это смешение было не просто проблемой для политических деятелей; оно нарушало общественный порядок. Биограф Кеннана, Фредерик Трэвис, ярко подчеркивает этот момент: Кеннан «никогда не выражал сочувствия к тяжелому положению “обычных” уголовных ссыльных; по сути дела часть его симпатии к политическим заключенным проистекала из того факта, что им приходилось терпеть контакты с обычными преступниками» [Travis 1990: 126][46]. Его взгляды на систему ссылки, таким образом, были изначально сформированы социальными иерархиями, которые он понимал как проявления индивидуального характера. Его концепция культурных различий в более широком смысле аналогичным образом определялась личным характером. По сравнению с другими работами экспертов (даже его современников), сделанные Кеннаном описания России были глубоко проникнуты викторианскими представлениями: они были укоренены в сильном чувстве социальной иерархии, но все же давали надежду на положительные изменения; больше заботы в них проявлялось по отношению к отдельным людям, чем к народам. Взгляд Кеннана на Россию отличался как от более ранних, так и от более поздних исследований. Предыдущие европейские описания практически не допускали возможности для положительных изменений, в то время как последующие американские описания были сосредоточены в основном на национальном, а не индивидуальном характере. Таким образом, идеи Кеннана представляют собой переходный момент в формировании особого американского взгляда на Россию и русских.

Не все американские представления о России были столь же отчетливо американскими, как у Кеннана. Все-таки Скайлер вторил трудам своих наставников, и Уильям Дадли Фоулк, автор другой известной книги о России, писал в подозрительно похожем на труды французского историка Леруа-Больё ключе. По сравнению со своим другом Кеннаном Фоулк более полно включил в свои взгляды на текущие обстоятельства и будущие перспективы России понятие сути русской природы. Начав свою карьеру в качестве реформатора (в частности, работая над реформой государственной службы и избирательным правом женщин), Фоулк довольно таинственным образом обратился к изучению России. «Я очень заинтересовался, – скромно вспоминал он, – историей России, особенно событиями, показывающими посягательства этой империи “на своих соседей”» [Foulke 1925а: 85, 106, 94]. Не зная русского языка, Фоулк в значительной степени полагался на французские книги о России [Foulke 1925b: 99]. Структура его первой и единственной книги о России, «Славянин или саксонец» (1887), вторит книгам Леруа-Больё и Рамбо: она начинается с подробного описания ее земель и климата. Ссылаясь непосредственно на Леруа-Больё, Фоулк написал, что широкие просторы России противостоят «оригинальности и индивидуальности». Погода также сыграла свою роль: «долгие зимы оцепенения и бездействия» чередуются там с короткими летами лихорадочной работы. Это сделало русских склонными к «крайностям либерализма и консерватизма, благоговения и цинизма, надежды и отчаяния, интеллекта и невежества» [Foulke 1887: 13, 14, 85].

Согласно Фоулку, эти черты имели значительные политические последствия. Отсутствие индивидуальности у русских привело к централизованному управлению, что сделало людей «гораздо более легко подчиняемыми контролю единой воли». И отсутствие оригинальности или самобытности сработало точно так же: «люди стали единым целым, как земля, их занятия одинаковы, их мысли, их устремления». Даже приостановку реформ в России в середине века можно было объяснить чертами характера. Склонность русских к крайностям диктовала как «смелость их проектов реформ[, так и] их робость в исполнении». В целом национальный характер сформировал политическую структуру: «…особая приспособленность к этой форме правления, по-видимому… укоренилась в русском народе». Пессимизм Фоулка смягчался утверждением, что этот покорный русский характер, так хорошо подходящий для деспотизма, не являлся естественным для русских, а был им навязан. Национальный характер в этой формулировке оказывается укоренившимся, но не врожденным [Foulke 1887: 13, 33, 14, 36].

Склонность России к деспотизму, утверждал Фоулк, пришла с Востока. Подобно французским историкам, чьи работы он изучал, он определил многие русские черты как азиатские по происхождению[47]. Азиатские элементы вошли в русский характер и русскую жизнь, когда славяне находились под так называемым татарским игом – когда ими правили монгольские ханы, с XIII по XVI век. Эти элементы «затормозили» развитие России и задержали ее «цивилизацию» [Foulke 1887: 72, 22]. Категория Азии часто использовалась в трудах Фоулка. В путевом дневнике о России он жаловался на свое замешательство по поводу «непостижимых мыслей, мотивов и порядков огромного населения Востока». На протяжении всей этой книги он помещал Россию в Азии. Все, от архитектурного облика Москвы до одежды петербургских водителей, было «восточным». Азиатские элементы как предшествовали Петру, так и пережили его. Фоулк, как и Скайлер, рассматривал планы Петра по модернизации как насильственную попытку «втянуть [Россию]… в течение европейской жизни». Неудача царя означала, что Азия представляла собой не только прошлое России, но и часть ее настоящего [Foulke 1925b: 9, 99, 108; Foulke 1887: 62, 82–83].

Русский характер и азиатское наследие, возмущался Фоулк, создали варварское государство, которое теперь угрожало доброму британскому правлению в Азии. Таким образом, борьба между славянами и саксами, которую Фоулк вынес в название своей книги, была битвой между «последним великим деспотизмом на земле» и цивилизованными державами. Здесь Фоулк быстро перешел на жаркий язык политических дебатов, назвав экспансионизм России «ростом всего, что мы ненавидим». Русские идеи, лихорадочно продолжал он, являются «настолько нездешними, настолько полуварварскими во всех отношениях… что мы не видим, как их можно загнать в глотку гуманности» [Foulke 1887: 37, 134, 144, 61, 2–3][48]. Внутренний деспотизм России и международные устремления угрожали не только Соединенным Штатам, но и самой цивилизации.

Историк Брукс Адамс, писавший 15 лет спустя после Фоулка, согласился с этим аргументом. Адамс считал причиной экспансии России ее «азиатское наследие». Но, свободный от паникерства Фоулка, историк увидел в этом наследии одно светлое пятно: хотя оно объясняло тенденцию России к территориальному расширению, оно также обрекало те же самые усилия на провал. Он привел недостатки русского характера, чтобы объяснить бесперспективность этой политики. Хотя он признал, что русские обладают «терпением и упорством в жизни», они остаются «невежественными и неискушенными, ленивыми и расточительными». Подобно Фоулку и французским историкам той эпохи, Адамс приписывал русский характер, который он высмеивал как «ущербный», ландшафту и климату России[49]. Адамс и Фоулк объясняли нежелательную экспансию России в конце XIX века результатом русского национального характера, а также азиатских тенденций в методах правления. По мнению Адамса, такой национальный характер определил настоящее и будущее России.

По сравнению с Адамсом Фоулк видел русский характер более изменчивым и, следовательно, более опасным. По его мнению, это повлияло не только на внутренний деспотизм и внешнюю экспансию России, но и на экономические условия в стране. Противопоставляя славян и саксов, Фоулк подчеркивал не только политическую действительность – деспотизм против демократии, – но и экономические показатели [Foulke 1887: 58–59]. В заключительной главе своей книги Фоулк сопоставил «большие <…> успехи человеческого развития в тех сообществах, которые [поощряют] добровольное сотрудничество и свободную промышленную деятельность», и замедление в странах, где преобладают «суровые методы военного подчинения». Другими словами, форма правления определяла экономические перспективы страны. Утверждая, что деспотизм прочно укоренился на территории России (пусть даже изначально был завезен с Востока) и усилен чертами русского национального характера, Фоулк подразумевал, что национальный характер ограничивал экономическое развитие. Таким образом, национальный характер обеспечивал процветание самодержавия и диктовал в России экономические условия.

Но Фоулк был слишком глубоко проникнут викторианским чувством всеобщего прогресса и потому не утверждал этого так однозначно. Он предложил план будущего России, который содержал как политические, так и экономические компоненты: «Надежда на грядущие времена заключается в свержении централизованного деспотизма, в установлении гражданской свободы в России и в замене нынешней военной системы промышленными методами» [Foulke 1887: 144]. Россия может превратиться в государство с цивилизованными экономической и политической системами. И все же здесь оптимизм Фоулка в отношении будущего России противоречил его первоначальным объяснениям российского деспотизма и отсталости. Если деспотизм был результатом русского национального характера, а национальный характер, в свою очередь, был результатом ландшафта и климата, то при каких обстоятельствах (кроме континентального сдвига или глобального потепления) может возникнуть новая форма правления? И если этот деспотизм препятствовал экономическому прогрессу России, то каковы были шансы на материальный прогресс? Материальный прогресс, писал он, потребовал бы изменения русского национального характера. Он верил, что национальный характер может быть сформирован внешними силами; учитывая, что при ханах он стал близок к деспотизму, в принципе его можно было бы в любом случае сделать близким к демократии.

Книга «Славянин или саксонец» вызвала положительную, хотя и сдержанную, реакцию среди американских наблюдателей за Россией. Джордж Кеннан с восторгом писал Фоулку об этой книге, как и русский революционер-эмигрант С. М. Кравчинский (пишущий под псевдонимом Степняк). Оба высоко оценили изложение Фоулком истории России, а Кравчинский особо выделил его главу о «русских климатических, географических и природных условиях в связи с национальным характером». Анонимный рецензент в журнале «North American Review» согласился с критикой Фоулка в адрес российской политики, ставя под сомнение только его оптимизм: смогут ли русские действительно стать свободными?[50] Книга Фоулка и реакция на нее свидетельствуют о путанице в американских представлениях о России. Русский характер определял экономическую и политическую жизнь страны. И хотя этот характер возник по географическим и метеорологическим причинам, он не был неизменным.

Если Фоулк (как и Леруа-Больё) опирался на национальный характер, чтобы критиковать Россию, другие американцы использовали характер, чтобы поощрять более тесные связи между двумя странами; при этом они повторили доводы Рамбо. Переводчица Изабель Хэпгуд, одна из самых плодовитых русофилов викторианской Америки, ссылалась на русский характер, чтобы доказать свою правоту. В 1880-х и 1890-х годах Хэпгуд энергично поддерживала русских писателей и правительство России в многочисленных статьях, на лекциях в Шатокуа, а также в постоянном потоке переводов и переписки[51]. Ее неустанные усилия по распространению русской литературы среди американцев увенчались успехом в конце 1880-х годов, когда ее поддержка Льва Толстого привела к всплеску интереса к нему среди американцев. Однако эта гармония была недолгой; вскоре она порвала с Толстым из-за художественных разногласий [Hapgood 1890: 313; Saul 1996: 326–327].

Разногласия Хэпгуд с Толстым не положили конец ее энтузиазму в отношении русской культуры. Она по-прежнему продвигала американской аудитории то, что считала типичным выражением русской культуры – литературу (даже Толстого), эпические песни (былины) и музыку. Хэпгуд использовала каждый из этих жанров, чтобы проиллюстрировать характерные российские традиции. Высоко оценивая Толстого, например, она подчеркивала его отличия от западников, таких как И. С. Тургенев [Hapgood 1902: 250]. Твердо веря в уникальность художественного вклада России, основанную на ее отличиях от американской и европейской культур, Хэпгуд перечислила многие черты, которые можно найти у всех русских. Даже дистанцируясь от упрощений «“сложного” национального характера русских», она пришла к выводу, что они обладают «естественным простым, отзывчивым характером <…> с оттенком дружеской теплоты, влияние которого ощущается, как только человек пересекает границу». Даже после того, как Хэпгуд заявила, что проявляет осторожность в отношении подобных обобщений, она предложила свое: русские «как нация слишком долготерпимы и покладисты в определенных направлениях <…> допускают слишком большую личную независимость в определенных вещах». Ее книга «Русские странствия» усеяна подобными оценками русского характера, составленными из набора знакомых черт характера: русские обладают «врожденной… вежливостью», славятся своим терпением и «обладают естественным достоинством, которое мешает им заявлять о себе неприятным образом, за исключением редких случаев» [Hapgood 1894: XI, 64, 89, 159]. Предложенный Хэпгуд список черт, которым она придавала положительный оттенок, был поразительно похож на тот, что использовали самые жестокие критики России. То, что критики называли пассивностью, она называла достоинством. У русских крестьян, предположила она, эти аспекты русского характера преувеличивались.

Предположительно повторяя патерналистские концепции своих благородных русских собеседников, Хэпгуд подчеркивала сомнительное и неудержимо гедонистическое поведение крестьян. Задним числом одобряя крепостное право, она заметила, что в 1890-х годах – через три десятилетия после его отмены – крестьяне «сохранили в своих сердцах слабость к удобствам и безответственности старых добрых дней крепостного права» [Hapgood 1894: 108–109]. Таким образом, ее доводы перекликаются с аргументами апологетов американского рабства. Белые писатели из северных и южных штатов официально провозгласили рабство идеальной социальной организацией для чернокожих. Рабы развили (по словам одного журналиста) «общие семейные интересы и добрые личные чувства» по отношению к своим владельцам и хозяевам, без которых они стали «ленивыми» и «расточительными» [Smith 1985: 52]. Хэпгуд применила этот снисходительный взгляд на русских сельских жителей к главной связанной с Россией теме в американских новостях в 1890-х годах, голоду 1891–1892 годов.

Когда в начале 1890-х годов американское увлечение Толстым пошло на убыль, причиной появления России в американских журналах и газетах стали новые события. Сообщения о неурожаях и повсеместном голоде в России привлекли значительное внимание американской прессы. Сельскохозяйственные условия России всегда были крайне уязвимы к плохой погоде; один историк экономики подсчитал, что голод случался каждые шесть-семь лет на протяжении всей зарегистрированной истории России [Kahan 1968: 353–377]. Ученые проследили, что эта нестабильность связана с различными обстоятельствами и политикой. Технологические и организационные инновации, улучшившие западноевропейское сельское хозяйство, редко проникали в Россию. Важную роль сыграла и государственная политика. По мере того как трио успешных министров финансов – Н. Х. Бунге (1883–1887), И. А. Вышнеградский (1887–1892) и С. Ю. Витте (1892–1903) – проводили стимулируемую государством индустриализацию, они все больше полагались на доходы от крупнейшего сектора российской экономики – сельского хозяйства. Экспорт был особенно важен, поскольку эти министры финансов стремились накопить достаточные резервы, чтобы перейти на золотой стандарт. Зерно было наиболее доступным экспортным товаром [Китанина 1978]. Российские экономисты и чиновники от экономики той эпохи четко осознавали эти плюсы и минусы. Столкнувшись с новостями о том, что потенциальный дефицит урожая может привести к сокращению золотых запасов, Вышнеградский кратко, хотя и жестко, резюмировал свою политику: «Сами не будем есть, но будем вывозить!» [Шванебах 1901: 21][52].

Стремление правительства к экспорту в сочетании с низкой в целом производительностью сельского хозяйства способствовало уязвимости большей части России перед продовольственными кризисами. Непредвиденные обстоятельства – плохая погода и внезапная эпидемия холеры – сделали кризис 1891–1892 годов еще более тяжелым. Особенно серьезные проблемы возникли в центральном производственном регионе в Поволжье, где проживало около тридцати миллионов русских. Урожай 1891 года был примерно вдвое ниже обычного, при этом в некоторых регионах наблюдалось снижение до 75 % [Wheatcroft1992]. Несмотря на столь впечатляющие цифры, царское правительство не спешило принимать меры по оказанию помощи.

Только в ноябре 1891 года, через несколько месяцев после первых тревожных наблюдений, правительство учредило Особый комитет по оказанию помощи населению губерний, пострадавших от неурожая. Во главе с наследником цесаревичем Николаем (будущим царем Николаем II) этот комитет ежемесячно предоставлял продовольственные ссуды 11 миллионам крестьян. Он также координировал мероприятия по оказанию чрезвычайной помощи и принятию санитарных мер в сельской местности, направленные как на обеспечение населения продовольствием, так и на замедление распространения холеры. Тем не менее в том году от голода и холеры умерло до 400 000 россиян [Wheatcroft 1992: 60–61; Robbins 1975, chap. 7].

Хотя Особый комитет не обращался за иностранной помощью, вскоре он получил множество предложений о помощи от американских групп. Благотворительные организации в Миннесоте, Висконсине и Пенсильвании возникли еще до комитета в России. К середине зимы эти группы, к которым присоединился Американский Красный Крест, провели кампании по сбору средств. Государственная организация, Комитет помощи голодающим в России, созвала многих американских знаменитостей, включая американского посла в Санкт-Петербурге, пятнадцать сенаторов и двадцать два губернатора[53]. Таким образом, голод способствовал появлению нового типа комментатора в американских дискуссиях о России: чиновника по оказанию помощи. Многие из этих чиновников переняли основанный на характере анализ русской жизни, который использовали другие эксперты.

В терминологии, которая совпадала с формулировками Гакстгаузена, Дональда Маккензи Уоллеса и других европейских исследователей сельской России, американские дипломаты и чиновники по оказанию помощи часто связывали голод с такими чертами характера русских, как лень и покорность. Эта логика перекликалась с логикой американских реформаторов города. По словам одного историка, эти реформаторы возлагали вину за бедность на «моральные изъяны и недостатки характера бедных» [Boyer 1978: 41]. Два представителя Америки в Санкт-Петербурге, Чарльз Эмори Смит (1890–1892) и Эндрю Диксон Уайт (1892–1894), подразумевали, что причины и последствия голода коренятся в недостатках крестьян. Уайт, первый президент Корнеллского университета (1868) и Американской исторической ассоциации (1884), начал свою выдающуюся карьеру, написав о России. После окончания колледжа в 1853 году он и его друг (Дэниэл Койт Гилман, впоследствии президент-основатель Университета Джонса Хопкинса) работали вместе в американском представительстве в Санкт-Петербурге. Проживая в российской столице в 1850-х годах, Уайт быстро невзлюбил принимающую его страну. В личной переписке он критиковал имперский режим: «Нет правительства, которое было бы настолько варварским <…> разве что его можно найти среди ранних азиатских монархий» [Altschuler 1979: 32; White 1896, 1: 38]. Хотя он, подобно американским реформаторам, был готов обвинять самих бедных в их положении, Россию он рассматривал как особый случай.

Уайт пребывал в России перед Великими реформами, крупными преобразованиями в политической и экономической жизни страны, предпринятыми царем-освободителем Александром II[54]. После поражения в Крымской войне 1855 года в России было проведено тщательное изучение социальных и политических институтов. К концу 1850-х годов особое внимание стали уделять вопросу о крепостном праве. По мере того как российская элита обдумывала реформу этого института, последнего пережитка феодализма в крупной европейской державе, на первый план выходили вопросы будущего России. Отмена крепостного права в 1861 году обещала большие перемены в российском обществе, но эти обещания не были выполнены. Сельские жители избавились от статуса крепостных, но тем не менее страдали от огромных долгов в форме выкупных платежей, призванных возместить помещикам потерю их имущества. Они предлагали все что угодно, кроме выкупа для бывших крепостных, которые столкнулись с серьезными ограничениями экономических возможностей. Кроме того, указы об отмене крепостного права наделили крестьянскую общину контролем над землей и трудом.

Уайт воспользовался освобождением крестьян, чтобы вернуться в Россию если не в буквальном смысле, то по крайней мере интеллектуально. В 1862 году он написал статью для «Atlantic Monthly», в которой описал конец крепостного права и судьбу крестьянства. В своем исследовании Уайт подчеркивал роль великих людей, как и в те времена, когда он жил в Санкт-Петербурге. По его оценке, Петр Великий «превратил Россию из мелкой азиатской орды в великую европейскую державу». Александр II олицетворял «славу России» в ее воплощении XIX века. Но Уайт также говорил о самих крестьянах, описывая, как конец крепостного права повлиял на их будущее. Он охарактеризовал крестьян как упрямых, любопытных, благоговеющих как перед божественными, так и перед земными силами и «от природы добрых». Эти черты, подразумевал Уайт, не исключали демократии, но требовали того, что он называл «патриархальной демократической системой», в которой общественные лидеры заботились бы об интересах крестьян. Уайт надеялся, что патриархальные аспекты этой системы позволят бывшим крепостным превратить свои «хитрость и мошенничество» в поведение, более подходящее к рыночной экономике [White 1862: 539, 552, 548, 551][55]. Ключ к будущему России лежал в ее крестьянстве и его поведении.

Уайт и другие американские наблюдатели использовали эти характеристики русского крестьянства при анализе голода 1891–1892 годов. Они ссылались на различные крестьянские черты, чтобы объяснить причины и последствия голода. Наблюдатели часто указывали на отсутствие у крестьян самообладания. Предшественник Уайта Чарльз Эмори Смит, например, называл крестьян «бесхозяйственными и расточительными», настаивая на том, что такое поведение привело их к нынешнему тяжелому положению[56]. Отсутствие самоконтроля было наиболее заметно и проявлялось чаще всего, как предполагали американцы, перед бутылкой. Чрезмерное употребление алкоголя стало символом безответственности; как выразился один британский сотрудник по оказанию помощи, сельская Россия состояла из «короля Водки и его слуг» [Steveni 1892: 28–34]. Один значимый сотрудник из Филадельфии признал, что засуха сыграла определенную роль, но тем не менее настаивал на том, что употребление алкоголя остается «одной из реальных причин нищеты» в российских деревнях [Reeves 1917: 10]. Уильям Эдгар, возглавлявший усилия по оказанию помощи в Миннесоте, пошел дальше, назвав главными причинами экономических проблем России расточительность крестьян и пристрастие к водке [Edgar 1917: 465]. Джордж Кеннан также винил в бедах крестьян пьянство, но указывал и на российское правительство, чья зависимость от прибыли от своей алкогольной монополии, писал он, привела к тому, что оно поощряло употребление алкоголя. Легкий доступ к алкоголю представлял слишком большое искушение для «врожденно невоздержанных» крестьян. Таким образом, крестьянское пьянство, по мнению Кеннана, было еще одной проблемой, созданной коррумпированным и отсталым самодержавием[57].

В распространении голода Уайт и другие также обвиняли крестьянский фатализм. Эта черта настолько укоренилась, что даже угрожала жизни крестьян, утверждал Уайт. Утверждая, что русские крестьяне «лишь немного, и то под вопросом, прогрессивнее азиатского варварства», он пришел к выводу, что их фатализм привел к безразличному отношению к гигиене, а это, в свою очередь, сделало их восприимчивыми к таким болезням, как холера[58]. Газетный издатель Мурат Халстед, пишущий в «The Cosmopolitan», в основном согласился с этой мыслью. В его статье в качестве основной причины экономических проблем России указывалась плохая трудовая этика. Халстед винил крестьян в их собственных страданиях, но – возможно, потому, что он сомневался в способности крестьян взять на себя ответственность за собственное благополучие, – он видел первопричину в политике правительства. То, что Халстед называл «фатальной покорностью крестьян», культивировалось правительством [Halstead 1892: 82]. Аналогичным образом, торговец, ставший чиновником по оказанию помощи, Фрэнсис Ривз обвинил в проблемах крестьян их обращение к «навязанной извне тьме слепого фатализма». Подобно Халстеду и Кеннану, Ривз не возлагал главную вину за такое поведение на крестьян, а вместо этого обвинил Русскую православную церковь в насаждении подобного стоицизма [Reeves 1917: 99][59]. Таким образом, Ривз использовал черту, которую ранее высоко оценила Хэпгуд, – русскую духовность – и переформулировал ее в негативном ключе. Но Ривз, как и Халстед, и особенно Кеннан, также использовали эти черты, чтобы подчеркнуть политические взгляды. Особенности крестьян, возможно, и привели к голоду, но главную ответственность за это несли правящие силы – глубоко связанные между собой церковь и государство.

Голод также стал для многих американских наблюдателей подтверждением черты, которую они давно ассоциировали с русскими, – способности выдерживать большие трудности. Воспевая русский характер, Хэпгуд упоминала об этой черте, как и другие, более критично настроенные писатели. Например, Уильям Эдгар писал, как страдания «терпеливого русского крестьянина в его беспримерном несчастье» тронули сердца фермеров и мельников Среднего Запада. Именно это излияние чувств привело к тому, что он сам стал принимать участие в оказании помощи голодающим в России[60]. Кравчинский накануне голода писал, что лучшая надежда крестьян заключается в преодолении «тупого терпения», которое до сих пор их характеризовало [Stepniak 1891: 1]. Британский русофил У. Т. Стед в американском издании своего лондонского «Review of Reviews» предложил аналогичное объяснение с несколько преувеличенными формулировками; крестьяне оказались «наиболее многострадальными, привыкшими к трудностям и привыкшими к лишениям, флегматичности и пассивности» [Stead 1892: 670]. Американская соратница Стэда по продвижению позитивного образа России Изабель Хэпгуд также превозносила сердечность русских крестьян [Hapgood 1892a: 234]. Но максимально использовал эту черту дипломат Чарльз Эмори Смит, предположивший, что уникальный талант русских страдать поможет им вернуться к нормальной жизни:

Измученные и истощенные долгой борьбой, лишенные своего сырья, крестьяне сталкиваются с требованиями нового сельскохозяйственного года под грузом, который раздавил бы почти любого другого человека. Но их терпению и выносливости нет предела, и какова бы ни была их судьба, они принимают ее с мрачным стоицизмом [Smith 1892: 155].

Пассивность крестьян (даже в тяжелых условиях) объясняла их проблемы и давала надежду на их решение.

И последнее: американские сотрудники по оказанию чрезвычайной помощи часто принижали интеллектуальные способности крестьян. Даже в целом сочувствующий им Уильям Эдгар признал, что у крестьян «мозги, похоже, не очень активны». В другом месте он назвал русских земледельцев «погрязшими в суевериях и совершенно не поддающимися разуму». Он даже сравнивал крестьянок с коровами из-за их пустых и бездумных выражений лица[61]. Клара Бартон, глава Американского Красного Креста, аналогичным образом высмеяла невежество и суеверия крестьян, назвав их «слепыми к свету цивилизации»[62].

Предполагаемые черты характера русских крестьян делали их уязвимыми не только к крайней нищете и даже голоду, но также и к грабежу от рук евреев в русской деревне. Дискуссии о России в 1880-х и 1890-х годах часто вращались вокруг евреев, в значительной степени из-за огромного числа русских евреев, эмигрировавших в Западную Европу и особенно в Соединенные Штаты после погромов 1881 года. Ограниченный интеллект крестьян, плохие трудовые привычки и простодушие, как утверждалось, сделали их легкой добычей спекулянтов и процентщиков в деревнях, как кулаков (богатых крестьян), так и ростовщиков. По словам одного автора, фатализм и «бесхитростное» отношение крестьян не могли сравниться с «концентрированной алчностью, хитростью, мошенничеством и финансовыми способностями евреев» [Stevens 1892: 198–199]. Таких взглядов придерживались и американские дипломаты в Санкт-Петербурге, многие из которых предупреждали, что прямая помощь голодающим принесет пользу не отсталым крестьянам, а только их еврейским эксплуататорам[63]. С одной стороны, эти заявления отражают антисемитизм той эпохи. Но, с другой стороны, они демонстрируют, как оценки национального характера – как евреев, так и русских – формировали восприятие России и политику в ее отношении.

Некоторые американские наблюдатели предполагали, что лучшая защита крестьян от евреев исходила от их бывших хозяев и нынешних помещиков. Эдгар разделял ностальгию Хэпгуд по крепостному праву в России. Подобно литературному импресарио, Эдгар утверждал, что «крестьянину, по-видимому, гораздо хуже [в 1893 году], чем было до отмены крепостного права», особенно если оставить в стороне «вопрос о личной свободе». Он даже видел положительные стороны в кризисе, связанном с голодом: это было «скрытое благословение», потому что оно вернуло «крестьянина и его давнего правителя к их прежним отношениям». Эдгар основывал это ностальгическое утверждение не только на неспособности крестьян самостоятельно заниматься своими делами, но и на их слепой преданности своим помещикам и особенно царю. Крестьяне не стремились к свободе, писал Эдгар, а были счастливы как крепостные, работающие на своих хозяев. Подобно американским рабам, русские крестьяне были способны процветать только под руководством знатного землевладельца, который мог взять на себя ответственность за их развитие. В рецензии, опубликованной в только образованном на тот момент журнале «Annals of the American Academy of Political and Social Science», была высказана аналогичная мысль: сочетание лояльности, несамостоятельности и отсутствия интереса к свободе русских крестьян вызывают у них желание вернуться к зависимости от своих помещиков[64]. Независимо от того, ссылались ли авторы прямо на обстоятельства недавно освобожденных рабов на юге США или нет, в ту эпоху сила подобной ложной ностальгии проявляется во всех американских работах о России.

Если многие американские наблюдатели винили глупость, фатализм, терпение и зависимость крестьян в том, в каких плохих условиях они находились, то другие видели основную проблему в организации крестьянского хозяйства. Оценки экономических институтов, особенно мира, или общины, были тесно связаны с оценками характера. Как прокомментировал один автор в «The Chautauquan», мир был лучшим выражением «наиболее существенных национальных инстинктов русского характера»: чувства «примитивного равенства», взаимной зависимости и патриархальной организации, не говоря уже о таких чертах, как лояльность и апатия [Wyman 1892: 61]. Тем не менее Эдгар и другие отмечали, что мир в то же время несет ответственность за устаревшую и непродуктивную российскую сельскохозяйственную систему. Таким образом, национальный характер, проявившийся в мире, был ведущим фактором экономических проблем России. Статьи в «Annals» и «Forum» – обе взяты из широко читаемого «Review of Reviews» – критиковали «деспотизм мира», который уничтожал любые возможности для индивидуального обогащения. Только благодаря «индивидуальным амбициям», утверждал Эдгар, Россия сможет заполнить «огромную пустоту [то есть сельское хозяйство] в самом сердце империи» [de Lastrade 1892: 225–226; Edgar 1892b: 576, 581]. Поддерживая поворот в сторону индивидуализма в российской экономике, многие американские наблюдатели почти не видели перспектив для таких изменений. Эдгар вторил Гакстгаузену, утверждая, что, какой бы непродуктивной и отсталой она ни была, общинная система соответствовала характеру крестьянства.

Некоторые американские наблюдатели подчеркивали свой партикуляризм, утверждая, что Россия находится за пределами Европы. Дипломат Чарльз Эмори Смит в печати задался вопросом: «Возможно ли, чтобы одна засуха привела к голоду такого масштабного характера?.. Возможно ли, чтобы такая крайняя нищета, которая больше похожа на посещение древних или отдаленных восточных мест, могла оказаться в пределах современной европейской системы?» [Smith 1892: 542]. Голод был доказательством того, что Россия принадлежала к другому миру; такое разрушение никогда не могло произойти в истинно европейской стране. Джордж Кеннан дал ответ на вопрос Смита: «Вероятно, нет другой страны в Европе, где после одного неурожайного года менее чем через два месяца крестьянам пришлось бы перейти к жизни на корнях, отрубях и сорняках» [Kennan 1892: 7][65].

Если место России не в Европе, то где же? Многие авторы вторили предположению Смита о «посещении восточных мест», понимая голод как доказательство того, что Россия действительно была азиатской страной. Наблюдатели сравнивали Россию с Индией, отчасти из-за размера колонии, но также и из-за часто случавшегося там голода (включая 1866, 1877 и 1891 годы)[66]. В одной статье в журнале «The Nation» даже указывалось, что ситуация в Индии более благоприятна, чем в России, из-за эффективности последних британских усилий по предотвращению голода[67]. Голод только подтвердил, что позиция России была ближе к Азии, чем к Европе. Для партикуляристов российский кризис был результатом русского национального характера.

Однако для других наблюдателей голод был доказательством не того, что Россия находится за пределами Европы, а того, что настоящее России – это прошлое Европы. Аккуратно переворачивая утверждение Маркса о том, что промышленно развитые страны показывают отсталой стране «образ ее собственного будущего», эти наблюдатели предположили, что нынешний кризис в России был частым явлением в Европе – но только в ее прошлом. Сотрудник службы помощи Уильям Эдгар, например, описал голод в России как «мрачную, мрачную сказку о давно минувших годах, об условиях, которые с развитием цивилизации сделались невозможными»[68]. В «Review of Reviews» также подразумевали, что голод является анахронизмом в современном мире; голод в России, как было заявлено в редакционной статье, «дает нам представление о том, как люди страдали в прошлые века»[69]. Россия шла по тому же пути прогресса, что и остальная Европа, но сильно отставала. Подразумевалось, что Россия была иной, но не по своей сути.

Американские наблюдатели конца XIX века, безусловно, не желали, чтобы Россия вошла в круг современных наций, и использовали язык европейских комментаторов, чтобы обосновать ее исключение. И все же они предлагали разные, даже противоречивые объяснения такого исключения России. Для Фоулка, Уайта и Смита отличия России были врожденными, что делало ее жителей менее развитыми в плане умственных способностей и промышленности. Другие, в том числе Холстед, Ривз и в первую очередь Кеннан, в этих же чертах винили русское самодержавие или православие, а не национальность. Для этой последней группы голод продемонстрировал не то, что проблемы России являлись врожденными, а то, что русские могли бы – в какой-то отдаленный период – достичь европейского уровня промышленности и материальных стандартов, если бы только они могли избавиться от своих угнетателей.

Не все американские участники дискуссий о России разделяли эти две позиции. Два русских иммигранта, И. А. Гурвич и В. Г. Симхович, предложили более радикальный универсалистский довод, заключавшийся в том, что Россия в тот момент становилась модернизированной индустриальной страной. Утверждения этих иммигрантов, основанные на идеях Маркса, резко обострили американские дискуссии о России. Полностью отвергая стереотипы о национальном характере, вместо этого они изображали мир как основной источник угнетения крестьян. Хотя они соглашались с характеристиками, которые дали общине урожденные американцы, они возлагали еще большие надежды на ее упразднение. Их надежды основывались на убеждении, что мир является механизмом политической и экономической эксплуатации, а не хранилищем духовных ценностей России. Хотя оба иммигранта жили в 1890-х годах в Нью-Йорке, их идеи по сельскому вопросу были теснее связаны с русскими дискуссиями, чем с американскими. Их нападки на популизм также были частью русской аргументации. Хотя тогда и в Соединенных Штатах, и в России шли дебаты по поводу популизма, идеи и смыслы движения в двух странах существенно различались. Народничество в России начиналось как движение элиты «к народу», в то время как американский популизм имел явно антиэлитарный оттенок. Русские народники, несмотря на их противостояние с марксистами, больше основывались на спорах с марксистами, чем их американские коллеги. Политический контекст также имел значение: американские популисты поднимались и падали в предвыборной политике, в то время как народники в России сталкивались с угрозой постоянных преследований и арестов со стороны царской полиции[70].

Симхович и особенно Гурвич участвовали в жарких спорах между марксистами и народниками конца XIX века, которые проходили среди интеллигенции в сибирских деревнях, где жили ссыльные, в подпольных кружках по всей России и в сообществах русских революционеров, разбросанных по всей Западной Европе. Большинство участников соглашались с тем, что конечной целью для России является коммунизм, но они резко расходились во мнениях о том, как достичь этой цели. Спор касался роли крестьянской общины. В то время как народники превозносили первобытный коммунизм мира как зародыш коммунистической России, марксисты рассматривали общину как пережиток феодализма и препятствие историческому прогрессу. Одним из наиболее значительных – и наиболее весомых – марксистских вкладов стала работа «Развитие капитализма в России» (1899) В. И. Ленина, который настаивал на том, что расширение рыночных отношений вот-вот приведет к разрушению общины, приближая Россию к капитализму, а следовательно, и к коммунизму.

Ленин, склонный оставлять уничижительные критические замечания в адрес других авторов, высоко ценил Гурвича. Он отметил «прекрасную» работу Гурвича и «удивился» его статистическим навыкам. Гурвич был всего лишь вторым, кто написал в Америке диссертацию по русской тематике, но вряд ли этот факт объясняет одобрительный отзыв Ленина. В своей диссертации Гурвич утверждал, что крестьянская община рушится под давлением экономического неравенства и распространения денежной экономики[71]. То, что его аргументы совпадают с доводами Ленина, не должно вызывать удивления. Гурвич долгое время активно участвовал в русских радикальных кружках; его сестра по сути помогла перевести «Капитал» на русский язык. Его деятельность привела не только к тому, что он был сослан в Сибирь (где познакомился с Джорджем Кеннаном), но и, возможно, к его бегству из России. Он поселился в Нью-Йорке, где редактировал еженедельную русскоязычную газету «Прогресс» и поступил в Колумбийский университет[72]. Аргументация Гурвича была в точности такой же, как и у Фридриха Энгельса, который написал, что голод в конечном счете должен «послужить делу прогресса человечества». Гурвич чувствовал необходимость заявить о «независимости суждений», хотя пришел к тем же выводам, что и Энгельс[73]. Оба обвиняли в голоде не крестьян, а общие условия российской экономики, «отсталость русского сельского хозяйства» [Гурвич 1941: 120]. Более того, и Гурвич, и Энгельс рассматривали голод как знаковое событие для России, сигнализирующее о появлении новой социальной системы: капитализма [Hourwich 1893]. В этом смысле хорошие вести пришли вместе с плохими (а фактически из-за них): голод поможет отделить рабочих от земли и превратить крестьян в рабочих. Стимулируя прогресс в направлении капитализма, голод значительно приблизил коммунизм[74].

Анализ Гурвича был близок к мыслям другого эмигрировавшего в Соединенные Штаты мыслителя, который также склонялся к марксистскому пониманию прогресса. В. Г. Симхович защитил диссертацию в Университете Галле (Германия), где познакомился со своей будущей женой Мэри Кингсбери. Когда в 1898 году она вернулась в Соединенные Штаты, чтобы управлять поселением в Гринвич-Хаусе, он вскоре последовал за ней, в конечном итоге получив назначение на должность профессора экономической истории в Колумбийском университете [Simkhovitch 1938: 50–51, 87; Rodgers 1998: 85–86]. Давно изучая марксизм, Симхович заимствовал многие из своих ключевых концепций из марксистской традиции; позже он написал монографию о разновидностях марксизма [Simkhovitch 1913а]. Следуя этим концепциям, Симхович связал русский мир с тем, что он назвал российской «карликовой экономикой» (Zwergwirtschaft). Община, писал он, способствовала обнищанию не только своих членов, но и национальной экономики в целом. Симхович обрушился на два общепринятых взгляда на мир: что это естественное и подлинное осознание сущностной русскости и что он обеспечивает возможный путь к свободе. Он отверг как «басню» утверждение о том, что мир был природным (ursprünglich); он был искусственно создан для облегчения сбора налогов. Мир также не был уникальным русским явлением; напротив, это была форма социальной организации, которая появилась (недавно или ранее) во всех странах[75]. Если прошлое мира было мифом, то как же он может обеспечить будущее России? Хотя народники возлагали на мир свои надежды на коммунистическую Россию, которая обеспечит свободу крестьян, Симхович сомневался в осуществимости этой перспективы. Наоборот, народники боролись за «сохранение системы, при которой существование, соответствующее человеческому достоинству, совершенно невозможно» [Simkhowitsch 1897: 678]. Ключом к будущему России была ликвидация мира. В той мере, в какой голод может ускорить этот процесс, даже катастрофа такого масштаба может быть выгодна. Признавая «страдания нынешнего поколения крестьян и ремесленников», Симхович упорно смотрел в более светлое будущее: «Каким бы болезненным ни был этот период, он должен скоро закончиться» [Simkhovitch 1900: 384].

Симхович и его друг и коллега-марксист Гурвич согласились по большинству вопросов о мире: он не был проявлением славянского духа; он угнетал своих членов и препятствовал экономическому росту; и его упадок, о котором сигнализировал голод 1891–1892 годов, был как неизбежным, так и благотворным[76]. Основывая свой анализ на экономических структурах, а не типах личности, Симхович и Гурвич полагали, что община представляла прошлое России, но не ее сущность. Россия для них не была мифической и мистической страной, удаленной от Европы. Ее развитие было просто еще одной главой в книге мирового прогресса, немного запоздалой, но ничем не отличающейся от событий в предыдущих главах, действие которых происходило в Великобритании, Франции, Германии и Соединенных Штатах. Однако эти идеи имели мало значения в американском контексте. Гурвич и Симхович больше общались друг с другом и с коллегами-социалистами за рубежом, чем с другими наблюдателями в Соединенных Штатах. Их труды о голоде и его последствиях резко контрастируют с американскими работами.

Этот контраст между марксистами-эмигрантами и урожденными американцами виден в том, как различные авторы в Соединенных Штатах дистанцировались от России. Различия в описаниях показывают степень, а также суть разрыва между универсализмом Гурвича и Симховича и партикуляризмом других. Универсалисты согласились с партикуляристами в том, что Россия не похожа на Соединенные Штаты или Западную Европу, но для того, чтобы доказать это, использовали другой язык и другую логику. Универсалисты считали Россию отсталой или слаборазвитой. Как и другие отсталые нации, она в конечном счете достигнет более высокой стадии истории – капитализма. Россия еще не проявила признаков цивилизованного общества, заключил Гурвич, но тем не менее она будет медленно продвигаться по пути исторического прогресса [Hourwich 1894: 87, 94; Hourwich 1892: 673]. Такие события, как голод, были прискорбной необходимостью на пути прогресса. Окончательная судьба России ничем не отличается от судьбы любой другой страны.

Большинство американских писателей, в отличие от этих универсалистов, подчеркивали отличия России от Европы и использовали особенности страны для объяснения ее затруднительного положения. Они наделяли особые институты, такие как мир, мифическим происхождением, считая их проявлениями русского духа. Русский характер, в свою очередь, был укоренен в буквальном смысле в почве. Вторя, если не полностью заимствуя у них, европейским писателям того времени, американские наблюдатели выделяли особенности русского характера и выводили его из земли и климата России. Политические институты, экономика и народ России обязаны своей самобытностью специфическим особенностям географии и метеорологии. В отличие от французских историков, к которым они часто обращались, американские авторы, такие как Джордж Кеннан и Уильям Дадли Фоулк, могли представить развитие и прогресс России. Однако их аргументы по этому вопросу временами были расплывчатыми и непоследовательными; действительно, Кеннан и Фоулк уделяли больше времени каталогизации различий, чем теоретизированию относительно конвергенции. Их свободное заимствование американских аналогий – о бывших рабах, преступниках и фермерах – предполагает как скрытый универсализм, так и любительский реформизм их работы. И все же в основе их аргументов или в узле их переплетенных объяснений лежала идея о том, что Россия когда-нибудь сможет преодолеть свои природные ограничения, а также оковы самодержавия. В основе этого убеждения лежал универсализм, но тем не менее оно отличалось от полноценного универсализма Гурвича и Симховича. Идеи иммигрантов, импортированные из России через Сибирь и Германию, но в конечном счете восходящие к Марксу, оказали незначительное влияние на ведущих экспертов по России в Соединенных Штатах. В то время как американские эксперты пытались понять события в России – и сама Россия стремительно приближалась к революции, – они находили объяснения в национальной истории, национальном характере и национальной уникальности.

Глава 3

Изучая ближайшего восточного соседа

В последовавшее за голодом десятилетие внимание к России снова выросло, на этот раз из-за создания американских исследовательских университетов и разработки в них общественно-научных дисциплин. Существовавшее ранее объединение самоопределившихся интеллектуалов, членов Американской ассоциации общественных наук (англ. American Social Science Association), не проявляло никакого интереса к России. За четыре десятилетия в печатном издании этого объединения, «Journal of Social Science», была опубликована только одна статья о России – и это было письмо русского человека, появившееся в год основания журнала, в 1869 году [Tourgeneff1869]. Но в 1890-х годах произошли некоторые изменения. Гарвард, старейший университет Америки, нанял первого в стране ученого, который уделял значительное внимание изучению России. Арчибальд Кэри Кулидж внес не только интеллектуальный, но и финансовый вклад в становление русистики в Соединенных Штатах. Поскольку его интерес к России проистекал из области истории международных отношений, Кулидж практически игнорировал ее внутренние события. А в 1892 году, вскоре после открытия своих дверей, и Чикагский университет нанял первых специалистов по России. В отличие от Кулиджа, чикагский эксперт Сэмюэль Нортроп Харпер изучал Россию в надежде, что там произойдет политическая либерализация. К тому же эти два эксперта действовали по-разному: работа Кулиджа в качестве ученого, советника и импресарио принесла ему звание «отца русистики» в Соединенных Штатах[77]. Следуя этой логике, Харпера можно было бы назвать «дядей-холостяком» этой сферы; хотя Харпер посвятил России больше времени, чем Кулидж, он не оставил после себя ни потомства, ни наследства.

Родовое сходство между Кулиджем и Харпером можно проследить по работам французских историков Анатоля Леруа-Больё и Альфреда Рамбо, с которыми оба американца имели прямой контакт. Признание России законным полем для научных исследований укрепило роль, которую эти два французских историка будут играть в американской мысли. Хотя в первые годы профессионализация исторической науки происходила медленно, все ее основные цели согласовывались с идеями, выдвинутыми Леруа-Больё и Рамбо. Профессиональные историки писали в основном для других ученых, применяли различные теории, а не полагались на личные наблюдения, и явно обращались к работам ученых, работавших ранее[78]. Стремясь достичь этих профессиональных целей, Кулидж и Харпер уделили пристальное внимание географии и климату, а также сохранили в своих объяснениях прошлого и настоящего России упоминания о чертах характера.

Первоначальный толчок к изучению России на базе университетов возник, как ни странно, не внутри научного сообщества, а в ходе более широкой общественной дискуссии. Все началось с Изабель Хэпгуд, которая искала способы привлечь внимание американцев к России, после того как в 1892 году проблема голода пошла на убыль. В письме в журнал «The Nation» она изложила необходимость в должности профессора в области русистики и критерии ее создания: в идеале она должна быть введена либо в Бостоне, либо в Чикаго (то есть либо в Гарварде, либо в Чикагском университете), и тот, кто ее займет, должен достаточно бегло владеть языком. Настаивая на том, что эта работа «требует знания русского языка в устной и письменной форме, которым не обладает ни один американский мужчина», Хэпгуд призывала, чтобы эту должность занял ученый из Санкт-Петербурга или Киева [Hapgood 1892b: 447; Saul 1996: 392–395]. На письмо последовало два ответа. Первый был от коллеги-переводчика Натана Хаскелла Доула, который отметил маловероятность того, что у такого профессора «не будет отбоя от учеников», но настаивал на том, чтобы эту должность занимал кто-то, также отлично владеющий английским языком. Более необычным было письмо от учителя из Канзас-Сити Лео Винера («Русского»), который стал продвигать идею, что также могут подойти нерусские иностранцы [Dole, Wiener 1892]. В своем ответе Хэпгуд намекнула, что на самом деле в своем утверждении, что «ни один американский мужчина» не подходит для этой работы, она подразумевала гендерные особенности. Она уверенно (возможно, даже слишком) отвергала любые личные цели, в то же время подчеркивая свои «несколько необычные таланты» в русском [Hapgood 1892c]. И на этом дело остановилось, по крайней мере на несколько лет.

Тем временем Арчибальд Кэри Кулидж занял профессорскую должность, на которой он впоследствии останется более трех десятилетий. Кулидж начал свою карьеру в славистике неохотно и, возможно, даже случайно. Рожденный в высших кругах бостонских аристократов, он мог утверждать, что имеет среди своих прямых предков таких выдающихся людей, как Томас Джефферсон и Покахонтас. Не имея проблем с деньгами (что обеспечивал целевой фонд), Кулидж последовал семейной традиции и поступил в Гарвард. В 1887 году он окончил университет с отличием и получил ученую степень по истории. Как и большинство историков, заинтересованных в продолжении образования, Кулидж отправился в Берлин и Париж; он посещал лекции Леруа-Больё по русской истории и жизни в России [Byrnes 1982: 51]. После двух лет учебы в Париже он переехал во Фрайбургский университет и занялся исследованиями в области конституционной истории США. Во время отпуска в Скандинавии он совершил небольшую поездку в Санкт-Петербург, где, по случайности, его взял на работу секретарь американского представительства Джордж Вуртс. По этой причине Кулидж задержался там на восемь месяцев и за это время овладел языком. Такое погружение в жизнь российской столицы послужило для него отличной стажировкой по изучению как европейской дипломатии, так и русских традиций. Он добросовестно изучил русские обычаи, связанные с употреблением как чая, так и водки, назвав последнюю «довольно слабой жидкостью»[79]. И все же Кулидж стал испытывать беспокойство от этой жизни в дальних странствиях без серьезных занятий. Хотя он не хотел «бесконечно путешествовать ради удовольствия», вернуться домой без ученой степени было бы «признанием в неудаче». К 1892 году, не имея возможности устроиться на постоянную дипломатическую должность и устав от путешествий, Кулидж закончил свою диссертацию о Конституции США. В этой работе были исследованы философские предпосылки создания Конституции, особенно те, которые исходили из-за рубежа[80].

Вернувшись в Бостон, Кулидж получил должность в Гарварде способом, подходящим джентльмену с его состоянием и положением: благодаря семейным связям. В 1893 году президент Гарвардского университета Чарльз У. Элиот вызвал заведующего кафедрой истории и поинтересовался, можно ли найти место для Кулиджа. Председатель подчинился, и Кулидж вскоре стал неотъемлемой частью этого факультета. Его познания в области изучения России развивались, но очень медленно. Хотя Кулидж надеялся стать экспертом, он признал, что Изабель Хэпгуд знала «в 20 раз больше о России»[81]. В 1894 году, преодолев свой изначальный недостаток в знаниях, он начал вести в Гарварде курс по истории Северной и Восточной Европы. С пылкостью, свойственной неофитам, Кулидж вскоре написал манифест, призывающий других читать такой курс. Этот манифест, опубликованный в зарождающемся журнале «American Historical Review», призывал к дальнейшему изучению истории Северной Европы, под которой Кулидж подразумевал Скандинавию, Балтию, Польшу и Россию. Он подчеркивал, как изучение этой территории будет способствовать развитию исторической науки. Исторические исследования Северной Европы, в частности, позволили бы расширить знания о «влиянии физической географии на характер и историю» – теме, хорошо изученной Рамбо и Леруа-Больё. Действительно, в конспектах лекций Кулиджа на курсах часто упоминаются эти историки [Emerton, Morison 1930: 166; Coolidge 1896][82]. Кулидж также применил некоторые принципы немецкого подхода «изучения стран». Для исследования истории России, заявил он, требуется тщательное изучение литературы, обычаев общества и особенно языка [Byrnes 1994: 8][83]. Вскоре он начал восполнять нехватку преподавателей в Гарварде в этих вспомогательных областях.

Интерес Кулиджа к расширению курсов Гарварда по славянской Европе совпал с возобновлением общественного спроса на университетские программы по русскому языку. В 1894 году переводчик Натан Хаскелл Доул снова поднял этот вопрос. В журнале выпускников Гарварда он призвал университет создать кафедру, посвященную изучению России, которую он назвал «нашим ближайшим восточным соседом». Он обосновал свою позицию национальными и интеллектуальными потребностями: он надеялся на расширение ограниченных торговых отношений, а также отметил важность славянского языка для исследований в области сравнительной филологии [Dole 1894: 180–181]. Увещевания Доула и интерес Кулиджа обернулись удачей для Лео Винера. Вскоре после своего письма в «Nation» Винер покинул Средний Запад и стал работать в Бостонской публичной библиотеке, в то время как его спонсор Фрэнсис Чайлдс изучал возможность назначения в Гарвард. Кулидж так сильно желал назначения Винера, что не только подыскал ему должность на кафедре современных языков, но и в течение многих лет платил Винеру зарплату[84]. Винер родился в России и был необычным славистом, знавшим более 40 языков. Обладая выдающейся работоспособностью, он за два года перевел на английский язык 24 тома сочинений Толстого; в числе его работ также двухтомная «Антология русской литературы». До того как разочароваться в большевистской России, Винер активно переводил и преподавал русский язык в Гарварде. Он даже опубликовал книгу, в которой перечислил русские черты: фатализм, расточительность, сексуальную распущенность и привычку пьянствовать. Продолжая мысли, выраженные в работах Джорджа Кеннана и Андрю Диксона Уайта, Винер возложил вину за эти черты на географические особенности и политическое устройство[85]. После 1917 года он погрузился в невероятное сочетание готической литературы, скандинавских языков и идиша[86]. Как только он обеспечил Винеру должность в 1894 году, Кулидж вернулся к преподаванию, исследованиям и научному предпринимательству.

А. С. Пушкин однажды написал об М. В. Ломоносове: «Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом» [Пушкин 1978: 191] – эти слова будут лишь небольшим преувеличением, если отнести их к роли Кулиджа в развитии американской науки. Помимо своих разноплановых работ по истории международных отношений, Кулидж был известным преподавателем, трудолюбивым научным руководителем, влиятельным лицом на историческом факультете, крупным поборником межвузовского спорта и библиотекарем колледжа. Его финансовые взносы, возможно, даже превысили этот интеллектуальный и организационный вклад. Он платил зарплату Винеру, а также историку Фредерику Джексону Тернеру. Кроме того, он приобрел множество книг для библиотеки. За пределами Кембриджа Кулидж консультировал Госдепартамент, помог организовать две (так и не реализованные) программы по изучению России, сотрудничал в Институте политики в Уильямстауне, штат Массачусетс, и был редактором-основателем журнала «Foreign Affairs»[87]. Учитывая все это, называть Кулиджа всего лишь экспертом по России кажется слишком поверхностным.

Хотя Кулидж сделал изучение России частью академической науки, как благодаря своим исследованиям, так и путем спонсорской поддержки, он также изначально ориентировал эту область на международную, а не на внутреннюю историю России. Как вспоминал его брат, Кулиджа интересовали скорее «дела стран, а не мужей» (вероятно, как и жен – контакты Кулиджа с женщинами, видимо, были минимальными после того, как его невеста расторгла помолвку, когда ему было 29) [Coolidge, Lord 1932: 139; Byrnes 1982: 26–27]. Две книги Кулиджа были посвящены международным отношениям среди европейских государств. Его подход был в значительной степени отражением исторической науки в ту эпоху, когда под изучением истории понимались почти исключительно изучение международной дипломатии или институциональных историй церкви или государства [Higham 1989: 6–25; Emerton, Morison 1930: 159].

Научная работа Кулиджа по «делам стран» была сосредоточена на функционировании европейской государственной системы. Например, серия его лекций о Тройственном союзе (между Германией, Австро-Венгрией и Италией) была посвящена исключительно взаимоотношениям императоров и министров иностранных дел [Coolidge 1917]. В другом сборнике лекций, опубликованном под названием «Соединенные Штаты как мировая держава», несколько раз затрагивались отношения России с Европой, а также с Соединенными Штатами. «Была ли Россия европейской страной?» – риторически вопрошал Кулидж. В его ответе Европа и Азия определялись с точки зрения географии, а также характера; внимательное изучение показало, что даже в Европейской России (то есть к западу от Урала) было «много азиатских элементов». Труды Кулиджа, особенно касающиеся внутренних аспектов русской жизни, несли на себе отпечаток его образования, полученного во Франции и Германии. Они в значительной степени опирались на интерпретации русского характера, который он приписывал то биологическому аспекту (славянской расе), то окружающей среде (климату и ландшафту России). Его ориентиры для этих взглядов были сугубо европейскими: он противопоставлял «серьезную работу» европейских ученых о России «невежественной чепухе», столь широко распространенной в Соединенных Штатах[88]. (Историк из Гарварда произвел положительное впечатление на Леруа-Больё во время их встречи в 1904 году, когда французский ученый путешествовал по США [Leroy-Beaulieu 1908: V].) Хотя Кулидж получил намного лучшее образование, чем его предшественники, такие как Юджин Скайлер и Уильям Дадли Фоулк, тем не менее он включал в свои работы многие из тех же аргументов – во многом потому, что все они читали одни и те же источники.

Кулидж определял национальные черты через географию и связывал их с национальной судьбой. В главе, где он сравнивает Соединенные Штаты и Россию, например, упоминаются как схожие черты, так и контрасты – в первую очередь «славянское самодержавие» [Coolidge 1909: 216, 219]. В неопубликованных работах Кулиджа содержится больше подсказок, помогающих понять его когнитивную географию Европы. На момент его смерти в 1927 году у него было три рукописи объемом с книгу на разных стадиях завершенности. В одной из них, «Экспансия России», Кулидж проследил отношения России со своими соседями в Европе и Америке. Вступление России в Европу произошло не через внутреннее политическое или экономическое развитие, а только через смешанные браки с западноевропейскими королевскими особами. Даже не внося никакого вклада в «общее развитие мира», Россия стала равноправным членом европейской политической системы[89].

Чтобы Россия стала европейской страной, нужен был Петр Великий. Кулидж, как и Скайлер, связывал именно с Петром полную метаморфозу государства в России из «рыхлого азиатского деспотизма» в «современное самодержавное и бюрократическое государство». Однако самодержцу не удалось преобразовать все население. В результате в границах России появились две нации: «европейский, утонченный и иногда коррумпированный высший класс, с одной стороны, [и] огромная масса, все еще погруженная в невежество, где она оставалась веками, с другой»[90]. Как излагал Кулидж в письмах, которые он писал во время своего путешествия по России, этот дуализм сохранился и до его времени; Россия все так же представляла собой смесь европейского и азиатского. Даже Санкт-Петербург, родина петровских преобразований, продемонстрировал свою долю «восточного колорита»[91]. Подобно Кеннану и Скайлеру, Кулидж использовал черты характера (зашифрованные в географических категориях) для выражения социального расслоения в России.

Кулидж также защищал российский империализм, основываясь на доводах, сходных со взглядами Скайлера. В опубликованных и неопубликованных работах об экспансии России он стойко защищал ее колониальную миссию, противостоя тем, кто, подобно Уильяму Дадли Фоулку, считал Россию экспансионистской по своей сути. Кулидж утверждал, что территориальное расширение России не было результатом ни мессианской деятельности, ни генетической предрасположенности; это был путь «наименьшего сопротивления и наибольшей выгоды». Оценка Кулиджем российской политики в Средней Азии согласовывалась с идей Скайлера о том, что военные кампании – единственный способ установить там порядок. В одной рукописи имеется категоричное утверждение: «Ни одно цивилизованное современное государство в долгосрочной перспективе не потерпит соседства с нагромождением варварских княжеств и племен, неспособных и часто не желающих поддерживать порядок в пределах своих собственных границ или предотвращать грабежи за их пределами». Как и британское правление в Индии, утверждал Кулидж, процесс российской экспансии был естественным и в конечном счете прогрессивным[92]. Опять же, это перекликалось с аргументом Скайлера, хотя Кулиджа больше интересовали международные отношения, чем перспективы социальных преобразований.

Хотя Кулидж совсем немного писал о социальной структуре России, ее интеллектуальной и культурной истории или жителях, но все же его труды дают некоторое представление о его взглядах на русский национальный характер. В его работах на социологические темы национальному характеру уделяется гораздо больше внимания, чем в его трудах о дипломатии. Опираясь на труды крупнейших историков, изучающих Россию, в рукописи об экспансии России Кулидж подробно изложил аргументацию о влиянии географии и климата на ее характер и историю. Суровый климат, утверждал Кулидж, привел к появлению «энергичного [и] выносливого населения», способного приспособиться к бесчисленным трудностям жизни в бесплодной степи. В то же время он упомянул о «моральных, а также физических недостатках такого климата». Сочетание вынужденного безделья в течение долгих зим и лихорадочной активности в течение короткого лета создало крестьянство, более склонное к пьянству, чем к производству. Этот цикл создал «скачкообразный характер» в России, не только в экономическом плане, но и во всей русской жизни. Долгие зимы также способствовали тому, что Кулидж назвал национальной меланхолией.

Климат повлиял не только на национальные настроения, но и на политическую ситуацию в стране. На первой странице этой объемной рукописи Кулидж отметил, что, учитывая культурные условия в России, «в высокоцентрализованной организации есть множество преимуществ, которые направляют и поднимают, а также сдерживают массы». Самодержавие, каким бы отвратительным оно ни было для «англосаксов», целесообразно в России. Таким образом, эта рукопись стала результатом долгого пути к выполнению одной части исследовательской программы, изложенной в его статье в «American Historical Review»; в ней исследовалась взаимосвязь между географией, климатом и историей[93].

Однако в других своих работах Кулидж подчеркивал не природные аспекты национального характера, а биологические. Проводя различие между русскими и украинцами (или великороссами и малороссами, по терминологии того времени), Кулидж отметил расовые смешения. Обе группы содержали славянскую кровь и, следовательно, проявляли славянские черты. Русские смешались с финнами, что дало им «выносливость <…> терпение и здравый смысл», в то время как украинцы унаследовали «импульсивность <…> беззаботность <…> [и] художественность» натуры от смешения с турками. Кое-где Кулидж описал политические последствия физической антропологии, утверждая, что границы стран соответствуют разделению на разные расы. Он также изложил обратную логику. Панславянское движение было обречено на провал, писал Кулидж, потому что множество различий в форме головы славян предполагало, что разные расы не смогут объединиться под общим идеологическим знаменем[94].

Несмотря на то что, описывая русское и славянское общество, Кулидж делал акцент на чертах характера, он занял совершенно иную позицию в отношении российской дипломатии. Он неоднократно настаивал на том, что, «несмотря на различия в истории, идеалах и взглядах на вещи, [русские] во многом похожи на всех нас. Во многих отношениях не особенно лучше и не хуже других»[95]. Русский характер не повлиял ни на форму экспансии (которая во многом совпадала с британской), ни на поведение русских в международной политике. В мире дипломатии, казалось, существовали только лишенные корней дипломаты и государственные деятели. Кулидж представлял дипломатию как область элит, не скованных привязанностями, предрасположенностями или какими-либо другими факторами, кроме рационального расчета национальных интересов. Этот реалистический взгляд – ставящий власть выше предписаний, объективность выше морали и национальные интересы выше индивидуальных желаний – был доминирующим способом понимания международных отношений в XX столетии[96]. Приверженность Кулиджа теоретическому реализму оказалась сильнее его столкновений с беспорядком реальной дипломатии. Многие из его выпускников поднялись до руководящих должностей в департаментах государственного управления и торговли[97]. Действительно, у Кулиджа было так много друзей и учеников на высоких дипломатических должностях, что его роль официального и неофициального советника Госдепартамента, возможно, была неизбежной – он посещал Госдеп так часто, что швейцар знал его по имени [MacCaughey 1984: 80].

Также Кулидж был ведущей фигурой в американской академической науке о России. По меньшей мере четверо из его студентов продолжали преподавать на историческом факультете Гарварда (плюс один в правительственном департаменте), а программы по истории России в университетах Иллинойса, Миссури и Калифорнии были организованы другими студентами Кулиджа[98]. Центральная роль Кулиджа на перекрестках власти и знаний сделала его одним из основоположников (и ведущих спонсоров) русистики в Соединенных Штатах. Однако представления Кулиджа о русском характере не могли претендовать на новизну. Его анализ России, особенно ее внутренних дел, основывался на представлениях, сходных с доводами американских любителей XIX века и французских историков. Он подразумевал, что только дипломаты стоят вне и выше черт характера тех, кого они представляют. В то время как Кеннан допускал, что люди с характером могут преодолеть свои естественные склонности, Кулидж сузил эту группу только до тех, кто участвует в международной политике. Однако в своих научных работах и других трудах Кулидж систематизировал и вывел в научную сферу сохранившиеся идеи об однородном русском характере, а также о связи между Азией и политической отсталостью. Его научная деятельность показывает, как более ранние американские и европейские идеи о России вошли в научный дискурс XX века.

Как и Гарвард, Чикагский университет в 1890-х годах стремился преподавать русскую тематику. В 1893 году университет нанял И. А. Гурвича, иммигранта-марксиста, получившего степень доктора философии в Колумбийском университете. Первоначально он занимал должность преподавателя статистики, но вскоре расширил свою компетенцию, включив в нее русскую литературу. Однако к 1895 году Гурвич уже не работал в Чикаго. Возможно, он был втянут в борьбу между факультетами политической экономии и социологии, которые оба хотели сами назначать преподавателей статистики. Или, возможно, как утверждал один историк, Гурвич был уволен за поддержку популистского подъема на Среднем Западе в середине 1890-х годов; такой шаг полностью соответствовал бы политике администрации университета, которая в ту эпоху подчинилась политическим ограничениям спонсоров по крайней мере в одном другом случае, связанном с экономистом Эдвардом Бемисом. Заманчиво было бы предположить, что, возможно, по иронии судьбы, Гурвич, который вел борьбу с русскими народниками, теперь потерял работу в Чикагском университете за поддержку американских популистов. Но свидетельств о его увольнении недостаточно[99].

Славистика в Чикаго получила поддержку и финансирование от Чарльза Крейна, богатого чикагского филантропа, проявлявшего большой интерес к России. Со времени своей первой поездки в Санкт-Петербург в 1884 году, когда Крейн занимался семейным бизнесом по производству водопроводных труб, он был очарован тем, что называл «гением русского народа». Он отождествлял этого гения с русским православием и народными сказками[100]. Бросив работу, якобы по состоянию здоровья, Крейн путешествовал по миру с частыми остановками в Санкт-Петербурге и Москве. Во время одного из таких визитов он встретился с Кулиджем, тогда еще работавшим в американском представительстве, и вскоре после этого начал спонсировать связанную с Россией деятельность в Соединенных Штатах [Brocage 1962: 7–8; Saul 1996: 392]. Первые дары Крейна для русистики в Соединенных Штатах выразились в поддержке перевода и публикации книги Анатоля Леруа-Больё «Империя царей и русских»; ее американское издание появилось в 1893 году. Также Крейн, возможно, помогал выплачивать зарплату Винеру в Гарварде[101].

Однако самая продолжительная благотворительная деятельность Крейна осуществлялась не в Массачусетсе (где его семья владела летним поместьем), а ближе к его дому в Чикаго. Он давно вынашивал идею создания центра русистики в американском университете. Причины крылись как в его любви к России и русским, так и в его отвращении к русским евреям. Слишком долго, возмущался Крейн, в американской прессе о царе и его подданных писали негативно из-за того, что события в России для американской аудитории интерпретировали в подавляющем большинстве евреи и другие нерусские. В 1900 году, когда в Санкт-Петербурге он принимал у себя Уильяма Рейни Харпера, Крейн затронул эту тему в беседе с местными светилами, среди которых были министр образования К. П. Победоносцев и писатель Л. Н. Толстой. Крейна ждал особенно благосклонный прием, когда сообщил царю Николаю II о том, что он способствует созданию кафедры славяноведения в Чикагском университете, на которой будут преподавать приглашенные ученые – «не какие-нибудь поляки, евреи или немцы, а выдающийся славянин»[102]. Первый посетитель, либеральный историк П. Н. Милюков, прибыл в Чикаго в 1903 году. Вскоре за ним последовали Томаш Масарик, первый президент независимой Чехословакии, и правовед М. М. Ковалевский [Parry 1947: 28]. В Чикаго славистика нашла как плацдарм, так и спонсора.

Крейн не остановился на приглашении для чтения лекций известных людей. Вскоре он выразил президенту университета свое желание поддержать ученого, интересующегося делами в России. Путешествуя с отцом и сыном Харперами по Франции, Крейн вскоре убедился, что сын президента университета Сэмюэль – его человек. Хотя позже он признал, что «Уэл» Харпер «не был гением», Крейн оценил коммуникативные навыки Харпера-младшего и его желание учиться на собственном опыте, а не по книгам [Parry 1947: 28][103]. Сам Сэмюэль в этот период учился на последнем курсе университета своего отца (1901–1902) и не имел четкого представления о том, какую карьеру он собирается избрать после окончания колледжа. Крейн познакомил Харпера с Полем Бойером, выдающимся французским ученым-русистом, который впоследствии взял молодого человека под свое крыло[104]. Его отец заключил сделку, объявив, что Сэмюэль должен стать «первым авторитетом в Соединенных Штатах по вопросам России»[105]. Сын согласился, хотя и не из-за личных амбиций. В 1902 году Сэмюэль Харпер считал, что в России особо ничего не происходит, поэтому изучение русистики станет путем к получению «легких экспертных знаний» [Parry 1967: 58][106]. С этим благоприятным прогнозом он приступил к изучению русского языка и культуры в Специальной школе восточных языков в Париже. Его программа состояла из интенсивного изучения языка, курсов географии и истории. Работы Рамбо и особенно Леруа-Больё занимали видное место в учебных планах[107]. После двух лет в Париже Харпер вернулся домой.

Жизнь Харпера в Чикагском университете во многом определялась желаниями его благодетеля. Крейн оговорил, что Харпер должен был проводить половину каждого года за пределами Соединенных Штатов[108]. Хотя эта оговорка, должно быть, нравилась любителю путешествовать Крейну, Харпер был обеспокоен. Еще в 1903 году он выразил озабоченность по поводу посещения «этой интересной, но дикой страны», к изучению которой он сам направлялся[109]. Условия назначения – согласно которым Харпер первоначально был определен в школу дополнительного образования, а не в более престижный колледж – по-видимому, вызвали некоторое негодование у других преподавателей[110]. Условия найма Харпера означали, что он мог оставаться на своем посту, несмотря на такую зависть. Харпер довольствовался преподаванием в Школе дополнительного образования и на самом деле часто пытался отговорить потенциальных студентов от изучения русского языка, называя его предметом, подходящим только для «ненормальных» и «чокнутых» [Parry 1967: 82–84, 94]. Он не работал над созданием академической империи, подобно Кулиджу, а вместо этого возделывал свой собственный небольшой сад.

После своего первого визита в Россию в 1903 году Харпер часто туда ездил, устанавливая ряд важных контактов с американскими дипломатами, интеллектуалами и другими приезжими учеными. Так, например, ожидая в коридорах правительственного учреждения, Харпер встретился с Бернардом Пэрсом, основоположником славистики в Великобритании. Они оставались дружны в течение четырех десятилетий, пережив две революции в России и отречение каждого из них от России. Их отношения укрепились после того, как Пэрс пригласил Харпера на свою программу изучения русского языка в Ливерпульском университете, где Харпер помогал редактировать «Russian Review» и вел занятия с 1911 по 1913 год[111].

К тому времени Харпер уже получил еще одно образование в области политологии. В 1909 году он сообщил Крейну о том, что ученая степень в Колумбийском университете значительно улучшит его способность понимать и объяснять события в России. После нескольких лет исследований в России и преподавания русского языка в Чикаго он почувствовал, что степень по политологии поспособствует его преподавательской деятельности, позволив включить в нее не только филологию, но и современные проблемы. Будучи аспирантом факультета политологии Колумбийского университета в 1909–1910 годах, Харпер учился у некоторых из наиболее значимых специалистов по общественным наукам той эпохи, в том числе у историков-бунтовщиков Чарльза Бирда и Джеймса Харви Робинсона, а также у экономиста Э. Р. А. Селигмана; историк-марксист В. Г. Симхович также был на этом факультете. Окончив обучение, Харпер познакомился с группами американских реформаторов, таких как Артур Буллард и Синклер Льюис; он также познакомился с некоторыми живущими в Нью-Йорке русскими радикалами. Если добавить к этим контактам связи его семьи и его благодетеля, то Харпер имел обширную сеть знакомств, которая простиралась от убогих прибежищ русского марксизма до кафе Гринвич-Виллидж, где обсуждали социализм в Америке, и роскошных поместий семьи Рокфеллеров[112]. Он произвел большое впечатление на Чарльза Бирда, который в равной степени говорил и о своей профессиональной деятельности, и о своем студенте, когда написал, что Харпер «использует свой мозг гораздо лучше, чем большинство людей, которые посвящают себя научным занятиям»[113].

Труды Харпера о политической жизни в России сочетали в себе отголоски его первого образования, полученного во Франции, и методы, которым он научился в Колумбийском университете. Неудивительно, что он ссылался на национальный характер, перечисляя препятствия на пути развития демократии в России. Культурные и политические условия крестьянства, по мнению Харпера, были серьезными препятствиями для появления в России демократии. Он повторил знакомый набор стереотипов: крестьяне были «беспечны», безответственны, крайне консервативны и небрежны (если не откровенно ленивы) в своих рабочих привычках[114].

Эти широко распространенные стереотипы о крестьянской жизни вошли в рассуждения Харпера о поведении русских в более общем плане. Он выделил четыре черты, которые сформировали русский характер и политическую ситуацию. Во-первых, прежде всего Харпер подчеркивал весьма энергичные эмоциональные порывы в русском характере. Редко поддаваясь обоснованным доводам, писал он, русские испытывают глубокие эмоции, часто в «больших вспышках моральной энергии». Во-вторых, Харпер критиковал русские рабочие привычки как спазматическое чередование возбуждения и уныния. Последнее часто доминировало, делая русских парализованными апатией. Уныние русских приводило, по Харперу, к третьей черте – пессимизму, – которая оказала столь же тлетворное воздействие на русскую жизнь. Наконец, Харпер определил отсутствие у русских «твердости характера» как политическую, а не только физиологическую проблему[115].

Хотя упоминания об этих чертах, как правило, лишь фрагментарно присутствуют в разных работах Харпера, они согласуются с его общей аргументацией о политическом развитии России. Одна лекция 1910 года объясняет многие из этих связей. Основная тема лекции свидетельствует о том, в какой степени он включил понятие о национальном характере в свой взгляд на жизнь в России. Харпер начал с того, что обратил внимание на молодую и, следовательно, неглубокую культуру России, что означало, что «этот народ остался ближе к природе и, следовательно, в большей степени находится под ее влиянием», – особенно важное соображение, учитывая экстремальный климат России. Неудивительно, продолжал Харпер, что так много качеств русского характера можно приписать природному окружению. Схема длительных затиший, за которыми следуют приступы интенсивной активности, одинаково хорошо применима как к погоде, так и к политической жизни в России. Пессимизм также проистекает из отношения русских к окружающей их земле: «меланхоличная русская душа», писал Харпер, выросла из «плоских и однообразных» русских равнин. Политическая апатия, по той же причине, возникла из чувства бессилия, вызванного огромными размерами страны. Эти аргументы, знакомые по работам Леруа-Больё, показывают, как американские интерпретации политической ситуации в России косвенным образом опирались на оценки русского характера, основанные на географических и климатических аспектах[116].

Как и Кулидж, Харпер использовал при анализе современной России географический уклон Леруа-Больё. Основываясь на образовании, полученном ими в Париже, оба американца связали географические особенности страны с национальным характером, а затем с текущими событиями. Появление новых экспертов по России в американских университетах обеспечило институциональное прибежище для таких партикуляристских представлений. И у Харпера, и у Кулиджа было множество возможностей применить эти идеи о русском характере к политической ситуации в России.

Предсказание Харпера 1902 года о том, что в России будет все спокойно, не оправдалось уже в следующем году, когда к растущей волне сельского протеста присоединился Кишиневский погром. К 1905 году, когда военные действия России против Японии обернулись неудачами, а затем поражением, конфликты проникли в города. Харпер сам наблюдал эти сотрясения страны в муках войны и революции. Как и другие американцы, восхищенные или испытывающие отвращение к революционной деятельности в России, для объяснения ее политических потрясений первых десятилетий XX века он использовал знакомый набор якобы русских черт характера.

Часть II

РЕВОЛЮЦИОННАЯ РОССИЯ, СТИХИЙНЫЕ РУССКИЕ

Глава 4

«Немногим лучше животных»

В начале 1905 года Сэмюэль Харпер, следуя желанию Чарльза Крейна иметь в штате ученого, погруженного в события в России, находился в российской столице Санкт-Петербурге. В воскресенье 22 января Харпер наблюдал за мирной демонстрацией рабочих во главе с отцом Георгием Гапоном. Множество рабочих несли изображения царя Николая II в его главную резиденцию, Зимний дворец. Протестующие просили царя – которого в тот день не было во дворце – улучшить условия труда, но были встречены стрельбой. Были убиты сотни верноподданных самодержца. Вместе с ними умерли не только их мольбы о лучшей жизни, но и надежды на мирное преобразование России. Харпер немедленно отправился в американское посольство в Санкт-Петербурге, где опросил сотрудников посольства и самого посла [Harper 1945: 27].

Кровавое воскресенье стало кульминацией нарастающей волны протестов в России. Волнения начались в русской деревне, которая с 1902 года сотрясалась от крестьянских беспорядков и погромов, затем распространились на города, поскольку война России с Японией привела к ухудшению положения в тылу. Русско-японская война началась в феврале 1904 года с внезапного нападения на российские военно-морские силы в Порт-Артуре. После этого первого поражения военные усилия России в основном пошли под откос, что быстро переросло в двойное фиаско для царского правительства на международной и внутриполитической арене[117]. Ухудшение условий труда спровоцировало забастовки, особенно в политической и промышленной столице Санкт-Петербурге. Студенты университетов требовали изменений в образовательной и политических сферах, что приводило к частым закрытиям университетов. По сельской России распространились крестьянские волнения, чему способствовали группы социалистов-революционеров – эти радикалы, занимавшие крайнюю позицию на одной стороне шкалы революционных взглядов в России, были ориентированы на деревню. Социал-демократы, в их числе большевики, больше придерживались марксистского видения пролетарской революции. Все это время революционные группы усиливали свою террористическую деятельность, были убиты два подряд министра внутренних дел и члены царской семьи.

Эти столкновения резко расширились после Кровавого воскресенья. Собрание русских фабрично-заводских рабочих, которое организовало это шествие, едва ли можно назвать радикальным. На самом деле эта организация была основана как легальный правительственный инструмент для направления протестов рабочих в соответствующее лояльное и ненасильственное русло. Волнения усилились весной и летом, охватив все слои населения. Представители различных профессий и крестьяне присоединились к рабочим и радикальной интеллигенции в протесте против тяжелых экономических условий и ограничений в политической сфере. Волнения в сельской местности были сосредоточены на экономических проблемах, в которых после голода 1891 года не наметилось никаких улучшений. Набирающий силу Всероссийский крестьянский союз призывал к «земле и воле». Сотни спонтанных протестов на местах достигали этих целей, приводя к захвату земель помещиков. В июне к волнениям присоединились моряки, которые протестовали против ужасных условий – поводом послужило сообщение о борще, приготовленном из несвежего мяса – после чего началось восстание на броненосце «Потемкин». В 1905 году Портсмутский договор (штат Нью-Гэмпшир), благодаря которому президент Теодор Рузвельт получил Нобелевскую премию мира, положил конец внешней войне России против Японии, хотя внутренние войны в стране только усилились. Столкновения и забастовки продолжались и осенью. Действия правительства по успокоению протестов, в том числе обещание создать выборную Думу (парламент), не удовлетворили протестующих, потому что полномочия Думы были только консультативными, а не законодательными.

В октябре 1905 года, надеясь предотвратить всеобщую забастовку в Санкт-Петербурге, царь издал манифест и начал проводить фундаментальные политические и экономические изменения. Медленно и с перерывами продвигаясь к экономической реформе в 1905 и 1906 годах, царское правительство снизило процентные ставки и – что было наиболее радикально – отменило выкупные платежи, которые тяготили русских крестьян со времен отмены крепостного права. К 1907 году новые законы ввели обязательства для отдельных крестьян (а не для общины), нанеся смертельный удар по миру как административной единице. Манифестом от 17 октября царь постановил, что Дума будет обладать не только консультативными полномочиями. Изданные в мае 1906 года, накануне открытия первой Думы, «Основные государственные законы» конкретизировали рамки того, что могло бы стать конституционной монархией; однако они также устанавливали жесткие ограничения на деятельность Думы. То, что в правительстве давали одни нововведения, другие отнимали: первые две Думы заседали несколько месяцев, после чего они потребовали того, что царь довольно здраво счел необоснованными уступками. Императорский кабинет объявил перерыв в работе первой и второй Думы и еще больше ограничил избирательное право, чтобы гарантировать, что последующие парламенты будут более преданны режиму или, по крайней мере, более уступчивы. Таким образом, так называемый конституционный эксперимент в России породил надежды, не дав при этом значительных результатов.

Эти надежды в первую очередь ощущались в самой России, но не только. Американские наблюдатели за Россией, независимо от своих политических симпатий, использовали ситуацию в России, чтобы доказать свою точку зрения. Для консерваторов, таких как Изабель Хэпгуд, Теодор Рузвельт и посол Джордж фон Ленгерке Мейер, события в России продемонстрировали, что «варварские и неуправляемые» простые русские нуждаются в более строгой дисциплине[118]. Либералы, такие как Крейн, Харпер и их друг Милюков, увидели в протестах долгожданную возможность России вступить в ряды европейских демократий[119]. А радикалы, проживающие в Америке, как местные, так и иммигранты, пришли в восторг от возможности революции, которая превратит русскую деспотию в социалистическое государство. Социалистические писатели, такие как Уильям Инглиш Уоллинг, сразу же отправились в Россию в надежде услышать – и распространить – «послание России». Уоллинг также принимал у себя видных радикалов, таких как писатель Максим Горький, когда они приезжали в Соединенные Штаты [Saul 1996: 490–491, 564–566].

Однако, несмотря на разницу в политических взглядах, у большинства американских наблюдателей был общий набор представлений о России и ее населении, особенно о крестьянстве. Все они, независимо от того, выступали ли они за бóльшую дисциплину или за бóльшую свободу для русского народа, видели в крестьянах стихийную силу, движимую инстинктом, а не разумом. Таким образом, крестьян требовалось организовать, если не откровенно приручить, чтобы оправдать разнонаправленные политические надежды американских наблюдателей. Таким образом, несмотря на все кардинальные изменения в России, американские наблюдатели применили знакомый набор инструментов для их интерпретации. Независимо от политической позиции, американские эксперты по России продолжали рассматривать события с точки зрения национального характера. Это не значит, что они разделяли одни и те же убеждения или питали одни и те же надежды. Однако это показывает, в какой степени оценки национального характера проникли в работы о России и ее жителях.

Консерваторы и защитники царского режима, описывая политические проблемы России, занимали, пожалуй, самую крайнюю позицию. Они считали крестьянство недостойным демократии и неспособным защищать свои интересы. Главными злодеями, конечно, были радикалы. Хэпгуд обвинила их в беспорядках, назвав их «безрассудными дегенератами <…> приводимыми в действие просто безумными амбициями». Они «вынуждали» рабочих участвовать в саморазрушительных протестах. Она противопоставила радикалов русским крестьянам, которые демонстрировали простодушие и глубоко укоренившуюся любовь к земле. (Связь между радикализмом и отсутствием корней часто принимала антисемитский оттенок; особенно это проявлялось у американских консерваторов, но не только у них.) Крестьяне не просто любили землю, но и были ею сформированы. Топография местности и климат создали в них «сочетание спазматической энергии и отвращения к деятельности». Эти резкие колебания в настроениях и активности, по предположению Хэпгуд, были причиной нынешнего кризиса. Простые русские, «сбитые с ног» как «реальными ошибками», так и «ошибочными» идеями, не обладали ни здравым смыслом, ни логикой [Hapgood 1906: 647–648, 661]. Только при правильном руководстве и контроле, заключала Хэпгуд, Россия могла восстановить личную и политическую стабильность. Она верила, что у царя есть люди, способные обеспечить такое руководство. Например, она высоко оценила С. Ю. Витте, недавно назначенного на пост председателя Совета министров, как человека настолько компетентного и амбициозного, что он казался «почти американцем» [Hapgood 1905: 162]. Эта мысль во многом повторяется в трудах Альфреда Рамбо, хотя и в контексте полного осуждения парламентской демократии. Подобно американским консерваторам, Рамбо утверждал, что массы неспособны к самоуправлению [Rambaud 1905: 663]. Те, кто опасался всеобщей демократии в своих странах, выразили повышенные опасения по поводу демократии в России.

Другим путем пошел давно ушедший в отставку с дипломатической службы Эндрю Диксон Уайт – он сосредоточился на покорности крестьян. Он описал военные и политические последствия пассивности России, которую он отметил ранее, назвав крестьян, служащих в армии, «тупым загнанным скотом <…> зачастую преданным, но всегда невежественным» [White 1905b: 8–9]. Уайт распространил эту коровью метафору на политическую сферу в смелом, но ошибочном предсказании: «крестьянство лишь немногим лучше животных. Было бы столь же разумно ожидать, что дикий скот на равнинах взбунтуется против пастухов, как и ожидать, что русские крестьяне восстанут против аристократии». Описывая тех простых русских, которые протестовали против условий своей жизни, Уайт напоминал Хэпгуд, утверждавшую, что они плохо подготовлены к демократии. Их слепая преданность царю, проявленная во время акции протеста в Кровавое воскресенье, продемонстрировала их низкий «умственный уровень» [White 1905a: 733–734]. Основная масса населения России оставалась «в неведении относительно всего того, что желательно знать людям, которым нужно участвовать в самоуправлении». При достаточном образовании и дисциплине демократия все же может возникнуть в России, и это маловероятное событие потребует «длительного и бурного» переходного периода[120].

Американский посол в Санкт-Петербурге Джордж фон Ленгерке Мейер, несмотря на свою личную неприязнь к Уайту, согласился с оценкой своего предшественника в отношении России[121]. Мейер, который познакомился с Кулиджем в колледже и всю жизнь с ним соседствовал, так же, как и этот гарвардский историк, имел бостонские аристократические корни. В 1890-х годах он занимал руководящие посты на местном уровне, после чего сфера деятельности Мейера расширилась. До переезда в Россию в 1905 году он занимал пост спикера Палаты представителей штата Массачусетс и посла в Италии; среди более поздних его должностей: управляющий почтой и министр военно-морского флота[122]. Мейер описывал русское крестьянство со снисходительностью и некоторым раздражением. С момента своего первого приезда в Санкт-Петербург в свои описания русских он вплетал упоминания их незрелости и варварства. В том же смысле он понимал восстания 1905–1906 годов, объясняя, что русские никогда не смогли бы инициировать настоящую революцию: «Они не были устроены таким образом. Они накаляются, затем наступает несколько разгульных дней, и после того, как действие водки [sic!] проходит, их активность снижается»[123]. Летом 1906 года он пришел к выводу, что крестьяне, «восстав и проявляя недовольство, ведут себя как животные без какого-либо здравого смысла или причины»[124]. Хотя Мейер в этих жестоких проявлениях революционных настроений винил свойственный народу характер, он не считал русских ответственными за свои действия. Главная вина, писал он, лежит на государственных бюрократах, которые «воображали, что они могут продолжать управлять 100 000 000 крестьян, оставляя их необразованными и живущими почти как животные». Аналогично он рассматривал Русско-японскую войну как моралите не только о людях, но и о правительствах: «Образование, хорошее правительство и свобода всегда побеждают невежество, неправильное правление и деспотизм»[125]. И в Русско-японской войне Россия явно представляла сторону деспотизма.

Джордж Кеннан извлек из этой войны несколько иную мораль. Подчеркивая ответственность правительства за недостатки характера, Кеннан выразил надежду, что русские сбросят самодержавие и выполнят обещание, заложенное в их характере. Его новый интерес к России возник после вынужденного академического отпуска. Российское правительство запретило Кеннану въезд в страну после его провокационных работ и лекций о системе сибирской ссылки, которые, по-видимому, побудили Марка Твена заявить: «Если динамит – единственное средство против таких условий [ссылки], то слава Богу, что у него есть динамит!»[126] Вместо этого Кеннан решил посетить Корею, Японию и Кубу и написать о них. В своих путевых заметках он обычно сводил культуры к нескольким стереотипам, а затем переходил к «длинному списку пороков или недостатков». Он грубо оскорбил каждую из этих культур за отсутствие у них способностей, самоконтроля, мужественности или всего вышеперечисленного[127]. По мере того как география его путешествий расширялась, его убеждения о характере несколько поистрепались, но в целом он был им верен. Характер по-прежнему оставался для Кеннана основным понятием.

С началом Русско-японской войны у Кеннана появилась возможность вернуться к теме индивидуального и национального характера, с чего и началась его карьера. Как и в своем разоблачительном материале о Сибири, Кеннан хотел продемонстрировать недостатки Российской империи. Однако, выдвигая обвинение против России, он не только раскрыл свои политические взгляды; он также дал подробное определение двух основных концепций, определяющих его взгляд на мир и его народы. Он описывал эту войну как битву между «цивилизованной» Японией и «полуварварской и средневековой» Россией, практически переворачивая традиционную ассоциацию азиатских народов с варварством – и проводя близкую параллель с мыслями, описанными в личных материалах Мейера. В статье под названием «Что есть цивилизованная власть?» Кеннан определил семь критериев цивилизации, начав с «умственной и моральной культуры». Затем он перечислил ряд общих критериев, таких как религиозная терпимость и уважение к закону, а потом снова обратился к проблемам характера, таким как «индивидуальное и национальное развитие в личных добродетелях, которые могут быть описаны как характеристики джентльмена (скромность, мораль, гуманность и справедливость)». Статья звучит как обвинение правительству и народу России; по каждому из семи критериев Кеннан счел Россию несоответствующей [Kennan 1904: 519, 515]. Во время и после Русско-японской войны он более симпатизировал японцам, чем жителям Восточной Европы, особенно тем, кто эмигрировал в Соединенные Штаты. Он так выразил свое недовольство президенту Рузвельту: «…мы принимаем самые низкие, самые невежественные и самые деградировавшие классы из Восточной и Юго-восточной Европы <…> но мы предлагаем не допускать <…> народ трезвый, трудолюбивый, аккуратный, чистый, нравственный и хорошо образованный [то есть японцев]. Это настолько иррационально, что кажется нелепым». Показатель цивилизованности для Кеннана сильно зависел от индивидуальных действий и индивидуального характера. Поведение отдельных людей определяло уровень цивилизации страны[128].

Кеннан с готовностью критиковал многие аспекты русского характера в том же духе, что и кубинский или корейский характер. Русские крестьяне, писал он, были «грубыми и неотесанными», подобострастными и нечистыми. В материалах Кеннана необычайно много вырезок из газет и журналов о русском характере, что свидетельствует о его зависимости от предыдущих интерпретаций, в том числе от таких ученых, как Леруа-Больё. Он добросовестно записывал свидетельства пассивности, покорности, готовности русских страдать, склонности к объединениям (до такой степени, что «сильно граничит с коммунизмом», как он отметил в 1901 году) и суевериям. Как и Юджин Скайлер в 1870-х годах, Кеннан выдвинул идею о том, что одним из критериев цивилизованности является обращение с женщинами; он предположил, что «участь славянских женщин улучшается по мере отдаления от восточного варварства и приближения к западной цивилизации»[129]. Но его идеи отличались от идей некоторых консерваторов тем, что он часто обращал эти недостатки характера против российского правительства. Объявив себя – несмотря на эти критические замечания – «другом русского народа», Кеннан возложил вину за коллективные неудачи русских на правителей страны [Kennan 1904: 520]. Он также отметил, в какой степени эти недостатки ограничивают жизнь страны.

Либералы, такие как Сэмюэль Харпер, в обвинениях российского государства пошли дальше Кеннана. Находившийся во время волнений 1905 года в Санкт-Петербурге, Харпер, по крайней мере во время своего пребывания в России, уделял много внимания изучению борьбы за демократию среди либеральных интеллектуалов, таких как Милюков. В Кровавое воскресенье и во многих других случаях Харпер выполнял роль неофициального информатора посольства – держал в курсе событий его сотрудников, в то же время отказываясь от должности секретаря. Эта неформальная и неофициальная роль станет впоследствии его нишей [Harper 1945: 27, 44][130].

В годы, последовавшие за беспорядками 1905 года, из-под пера Харпера выходил целый поток информативных статей. В работах Харпера, больше похожих на описание, чем на анализ, подробно рассказывалось о нюансах российского избирательного законодательства, составе Думы и политических интригах. С его непоколебимой верой в светлое будущее России Харперу удавалось интерпретировать любое, даже самое реакционное событие как благоприятное для дела российского либерализма. Например, когда первая Дума (1906) распалась, просуществовав всего десять недель, Харпер взволнованно наблюдал за кратким и безуспешным протестом, последовавшим за роспуском Думы. Даже в этом провале он нашел повод для надежды: либералы в конечном счете должны одержать верх[131].

Созванную в марте 1907 года вторую Думу постигла та же участь; всего лишь через три месяца заседаний царь ее распустил. В статье для «The World Today» Харпер перечислил новые ужесточения – например, лишение избирательных прав рабочих, и новые ограничения на дебаты в Думе, – а затем предсказал (очень точно) растущее раздражение самодержавием. Но даже здесь он нашел много поводов для радости: в первую очередь появление Конституционно-демократической партии (кадетов), быстрый взлет которой затмил падение самой Думы [Harper 1907b: 696]. Новые ограничения на избирательное право, введенные после роспуска второй Думы, не оставляли места для оптимизма; возможно, по этой причине Харпер решил написать об этом в экзегетическом, а не аналитическом ключе [Harper 1908c]. Рассуждая в русле диалектического материализма, Харпер даже смог сохранить хороший настрой в период все более реакционной политики 1907 и 1908 годов. Такая политика, писал он, усилит ощущение того, что необходимы более фундаментальные изменения [Harper 1908a: 156; Harper 1908b: 9802]. Харпер оставался оптимистом и, ссылаясь на зародышевую теорию демократии, столь влиятельную в американской политической науке XIX века, утверждал, что «Россия обладает <…> живым зародышем всей политической эволюции». В то время как большинство пишущих в этом ключе американских ученых искали корни американской демократии в германских крестьянских общинах, сформировавшихся в туманных тевтонских лесах, Харпер предложил славянский вариант этого довода [Harper 1910: 163; Ross 1984: 919–926].

Харпер редко откровенно высказывался о том, на чем основаны его большие надежды на Россию – возможно, потому что эти основания были крайне незначительными. В отличие от Уайта и других консерваторов, он утверждал, что некоторые врожденные качества русских могут способствовать процветанию демократии. Но он также отличался от русских либералов, таких как Милюков. В то время как этот русский интеллектуал отстаивал демократию в универсалистском понимании, Харпер придерживался своих партикуляристских взглядов: демократия в России возникнет из ее собственных уникальных черт.

Оптимизм Харпера также отличался от оптимизма его политических союзников. Если Милюков полагал, что в конечном итоге рациональные действия приведут к установлению политического либерализма, то Харпер свои надежды на русскую демократию основывал на собственном понимании национального характера. Давно считая, что русскими правят эмоции и импульсы, а не разум, Харпер верил в демократический инстинкт русских. Его надежды на либеральную демократию в России подпитывались желанием крестьян, выраженным лишь в виде «полубессознательных идей», установить новый политический порядок [Harper 1907a: 1116]. Таким образом, либеральные представления о новой России основывались на побуждениях инстинкта, а не на преднамеренных действиях. Даже будучи неспособны к разумным и сознательным действиям, либералы-крестьяне инстинктивно тянулись к демократии. В отличие от консерваторов, которые видели в русских крестьянах величайшее препятствие на пути прогресса России, либералы возлагали на них свои надежды.

Крестьян считали центральным элементом будущего России не только либералы, но и многие американские радикалы. Трое самопровозглашенных «джентльменов-социалистов», Уильям Инглиш Уоллинг, Артур Буллард и Эрнест Пул, своими глазами наблюдали важнейшие события неудавшейся революции. Также именно они в значительной степени освещали происходящее с места событий для американских журналов [Thompson, Hart 1970: 37]. Эта группа состоятельных и хорошо воспитанных радикалов различалась по стилю своих репортажей, но все трое сходились на одной мысли – надежде о будущем Российской империи, которую все они возлагали на крестьянство. Они были безнадежно пристрастны и отличались любительским подходом к России, потому как полагались на свой личный опыт, а не на тщательное исследование. Интерес этой троицы к России пробудила Революция 1905 года.

Подобно славянофилам 60 годами ранее и эсерам той эпохи, эти американские социалисты отводили главную роль в определении политического и экономического будущего России крестьянину. Аналогичным образом они хотели, чтобы Россия воспользовалась своей отсталостью, найдя путь к развитому социализму, который не проходил бы через промышленный капитализм. Эти взгляды, хотя они ни в коем случае не доминировали среди американских интеллектуалов, тем не менее составляли важный элемент научных представлений в годы, предшествовавшие Первой мировой войне.

Реформистские порывы Уоллинга начались в тот период, когда он был студентом Чикагского университета. Возможно, его воодушевил бунтарски настроенный научный руководитель Торстейн Веблен. Окончив колледж в возрасте 19 лет, Уоллинг поступил в аспирантуру в своей альма-матер, а затем – в Гарвардскую юридическую школу. В 1901 году, в возрасте 24 лет, Уоллинг переехал в университетское поселение в Нью-Йорке, место сбора прогрессивных реформаторов и радикалов из Гринвич-Виллидж. Его первоначальный интерес к России возник, когда он работал с русскими иммигрантами, в первую очередь евреями, в университете и около него. Вдохновленный усилением протестов после Кровавого воскресенья, Уоллинг вместе с Артуром Буллардом уехал в Санкт-Петербург. Большую часть следующих двух лет они путешествовали вдвоем по России, брали интервью у революционеров (в том числе у В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого), крестьян, рабочих и интеллектуалов. Уоллинг хвастался своим родителям, что «нет больше никого, кому вся Россия была бы настолько открыта»; он особенно гордился своими контактами с революционерами, которые, по его словам, рассказывали ему «то, что больше никому не говорят»[132]. Он также имел сомнительную честь быть одним из немногих экспертов по России американского происхождения, которые лично познакомились с российскими тюрьмами: в 1907 году он и его жена русского происхождения Анна Струнская Уоллинг были арестованы по обвинению в «подозрении в революционной деятельности»[133].

Свой опыт Уоллинг сначала изложил в серии статей в «The Independent», а затем в книге 1908 года «Послание России». Эти труды показали то, что один историк справедливо назвал «почти мистической» преданностью русскому крестьянству [Gilbert 1972: 209]. Уоллинг изобразил русское крестьянство как в буквальном смысле спасение России. Особенно воодушевленный миром, он провозгласил, что общинная организация скоро породит в России новое общество – общество, основанное на элементах социального единства и политической и экономической демократии, которые (по мнению Уоллинга) лежали в основе мира. Его первоначальный энтузиазм был основан не на заинтересованности крестьян, а на крестьянском инстинкте. Общинные принципы, писал он, были «частью самой крестьянской души». Уоллинг также отмечал пацифизм крестьян, который он считал прямым результатом пассивности, а не осознанной антивоенной позиции. Независимо от того, коренилась ли крестьянская общинность в менталитете или в душе, безусловно, она не исходила от разума [Walling 1908: 329, 163, 260].

Как бы Уоллинг ни был воодушевлен крестьянским инстинктом, еще большие надежды он возлагал на крестьянскую неиспорченность. Он прямо выступал против господствующих представлений о крестьянской отсталости, лени и невежестве. В «Послании России» есть глава, названная «Русский народ: его истинный характер», в которой утверждается, что социализм соответствует «психологии народа». Еще одну главу он посвятил перечислению чрезмерно негативных взглядов других авторов на крестьянство. Уоллинг обрушился на Леруа-Больё за утверждение, что русский характер полностью сформирован и является нежелательным. Напротив, Уоллинг настаивал на том, что русские еще не сформировали свой характер и все еще восприимчивы к внешнему воздействию:

Настоящий характер крестьянина остается загадкой до сегодняшнего дня. Он представляет собой величайший неизвестный элемент белой расы. <…> Если его природа остается неразвитой, она в той же мере остается незакрепленной и неиспорченной – другими словами, это природа обычного человека [Walling 1908: 152].

Уоллинг надеялся превратить незаконченную человечность России в будущий идеал. В том, что другие считали главным проклятием России, – в отсталости – Уоллинг видел ее главное благословение. В отличие от развитых стран, застрявших «в рамках материальных и политических условий, установленных каким-то давно умершим поколением», Россия была «сравнительно свободной». В результате эта страна могла бы развивать свои собственные формы социальной и политической организации. Эти формы не включали ни коммерческую систему, которую Витте стремился навязать России, ни законодательную систему, которая в то время активно обсуждалась; капитализм и парламентская демократия не были подлинно русскими [Walling 1908: 3][134].

Большинство рецензентов «Послания России» резко не согласились с оптимистичным взглядом Уоллинга на русское крестьянство. Один из них обвинил Уоллинга в «пренебрежении историческими фактами», в то время как второй настаивал на том, что его взгляды следует воспринимать с «долей хорошего скептицизма». В свою очередь, рецензент «The Nation» согласился с мнением Уоллинга о крестьянстве, назвав его «девственным материалом для перестройки <…> России»[135]. Различные американские взгляды на будущее России вращались вокруг различной роли русских крестьян. Но разве американские взгляды на самих крестьян между собой различались?

Несмотря на гневные утверждения об обратном, взгляды Уоллинга в отношении России во многом совпадали со взглядами Леруа-Больё. Он также подчеркивал пассивность и фатализм русских. То, что другие называли апатией, Уоллинг называл «пассивным бунтом». Как и те, кого он критиковал, Уоллинг принял идею крестьянской инерции, сходясь с Леруа-Больё во мнении о русском фатализме и терпении. Правда, Уоллинг и Леруа-Больё по-разному видели корни русского характера. Вторя оптимизму таких авторов, как Кеннан, Уоллинг настаивал на том, что такие черты характера являются «временным результатом угнетения», последствиями навязывания «чуждым правительством». В свою очередь, Леруа-Больё приписал «варварство» русского поведения врожденным чертам характера [Walling 1908: 145–148, 210, 154, 152; Walling 1906: 1317–1318]. Не желая напрямую указывать ни одного источника этой оккупационной силы, Уоллинг описал российскую монархию как «наполовину азиатскую, наполовину немецкую структуру». Учитывая, что русское варварство было импортировано (либо с Востока, либо с Запада), демократия могла возникнуть после изгнания иноземцев. Оптимисты и пессимисты разделяли одну и ту же оценку русских крестьян.

Через несколько лет после того, как Уоллинг вернулся из России, его любовь к крестьянству начала ослабевать. Постепенно он разочаровывался в пассивности крестьян. На него все большее влияние оказывала марксистская мысль: в 1910 году он вступил в Социалистическую партию Америки и стал обсуждать Россию с Гурвичем. Оптимизм Уоллинга угасал пропорционально его прокрестьянским настроениям. К 1912 году его разочарование изменило его взгляд на русскую политическую жизнь:

…всеобщая забастовка 1905 года в России <…> могла бы привести к гораздо большим и более прочным результатам, если бы крестьяне были достаточно возмущены и достаточно умны, чтобы разрушить мосты и пути, и нет сомнений в том, что социалисты в деревнях, состоящие в основном из рабочих, сделали бы это в такой кризис [Walling 1912: 390].

Поэтому Уоллинг, как и многие другие социалисты, стал сомневаться в способности крестьянства действовать правильным революционным образом. Только рабочие, утверждал он, могли бы спасти революционное движение [Walling 1908: XII]. Был ли он вдохновлен революцией или разочарован, свои представления о России Уоллинг основывал на крестьянстве.

«Пламенное рвение» Уоллинга по отношению к России повлияло на тех, кто был рядом с ним. Как вспоминал один из его друзей, он превратил всех их в революционеров. Ярким примером этого был его попутчик Артур Буллард. Происходя из менее успешной, но столь же аристократической семьи, Буллард – предки которого переехали в Северную Америку в 1639 году – поддерживал Уоллинга не только при выборе маршрута. Как и его товарищ по путешествию, Буллард верил, что крестьянство создаст новую Россию. Свободный от мистицизма Уоллинга, Буллард тем не менее смотрел на крестьян с надеждой и снисходительностью. На собственном опыте – их мало заботили абстракции – крестьяне выработали свою собственную социалистическую восприимчивость. Их знание демократии, конкретной, местной и социально разнообразной, было врожденным и имело мало общего с формальными политическими или экономическими теориями[136]. Таким образом, его вера в крестьян коренилась скорее в их инстинктах, чем в их способности к рациональным действиям.

Идеи Уоллинга также нашли отражение в трудах романиста Эрнеста Пула. Пул, который позже получил первую Пулитцеровскую премию за художественную литературу, выступал скорее в роли секретаря, чем журналиста, когда писал о России. Работая прогрессистским журналистом в Чикаго и Нью-Йорке, он освещал различные дела левого толка, писал о забастовках, ночлежках и других благотворительных учреждениях (где он встретил Уоллинга) и подобных темах. Позже Пул вспоминал, что после смерти матери он «отчаянно хотел чего-то нового, над чем можно было бы работать <…> и нашел это в России». Пул отправился в Санкт-Петербург вскоре после Кровавого воскресенья. Оказавшись там, он выдал себя за продавца обуви и разослал свои статьи, вложив их в сообщения об обувном предприятии, чтобы избежать цензуры. Так началось то, что Пул назвал «чарующим приключением в дикой, странной и глубокой России»[137].

Возможно, из-за того, что Россия показалась ему такой необычной, Пул написал бо́льшую часть своих репортажей в форме рассказов от первого лица людей, с которыми он встречался, – как правило, без анализа или даже указания контекста со стороны автора. Он беседовал со студентами университетов, рабочими, крестьянами и солдатами, а также с евреями и представителями других национальных меньшинств. В 13 из 14 своих рассказов от своего лица Пул в общей сложности написал, возможно, всего дюжину предложений; только в одном рассказе его слов больше, чем текста в кавычках[138]. Пула особенно впечатлили революционеры. Он с нежностью вспоминал «отважных соплеменников», которых он встречал среди кавказских революционеров, и медленно разгорающийся гнев колеблющихся революционеров, которые примкнули к этому движению только из-за того, что наблюдали, как друзья и члены семьи страдают от рук полиции. Идея революции так пленила Пула, что он начал видеть ее сторонников повсюду; по крайней мере в двух подписях к фотографиям русских детей были упоминания «революционеров в зародыше» [Poole 1906: 7; Poole 1905а: 497].

Пул не только глубоко проникся романтикой революции, но, так же как и Уоллинг, поддался влиянию трепетного чувства к крестьянству. На мысль об этом его настроении наводит один эпизод в его автобиографии, который также отражает подход джентльменов-социалистов к России. Путешествуя по сельской России, Пул вступил в спор со своим переводчиком о природе русского крестьянства. Переводчик настаивал на том, что крестьяне демонстрируют практичное и даже «прозорливое» поведение. Пул, однако, вкладывал в их поведение более мистический смысл: «В них есть что-то более глубокое, чем просто [практичность], эти русские загадочны, как Дальний Восток» [Poole 1940: 311]. Сам факт, что Пул пользовался услугами переводчика, прежде всего подчеркивает ограниченность его языковых познаний. Однако в то же время он много путешествовал по деревням, что свидетельствуют о масштабах его опыта в России. Что наиболее важно, Пул, подобно Булларду и Уоллингу, видел в русских крестьянах не просто земледельцев, но и христианские символы возрождения: они избавят Россию от ее нынешних бед благодаря своей простой доброте и правильным инстинктам. Их страдания скорее облагородили их, чем ожесточили.

Прокрестьянские взгляды этих американских социалистов еще более поразительны, если сравнить их со взглядами социалистов русского происхождения, таких как Гурвич и Симхович, которые резко критиковали потенциал крестьян. События 1905 года Гурвич не просто анализировал издалека, но даже принял в них участие: воодушевленный признаками политической либерализации, он вернулся в Минск и баллотировался в первую Думу. Хотя он победил на выборах, борьба между двумя левыми партиями лишила его места; вскоре он вернулся в Соединенные Штаты и начал работать правительственным статистиком в Вашингтоне [Epstein 1965: 259–260]. В его работах о революции, как и в работах о голоде, подчеркивалась политическая борьба против становящегося все более репрессивным самодержавия. Тем не менее Гурвич выразил разочарование непоследовательностью крестьянских протестов, в которых он обвинил неграмотность и «ограниченный интеллект» сельских жителей России [Hourwich 1906: 8681]. Симхович был с этим согласен. Он обратил внимание на «невежество крестьянства» как на «краеугольный камень и фундамент» российского государства. События 1905 года, писал он позже, были возможны только потому, что – впервые – «крестьяне начали думать» [Simkhovitch 1906: 570–571, 595]. Другие работы Симховича в первые годы века показывают, что его прежний агностицизм в отношении национального характера исчез. Одна из его статей была основана на концепции русского «византинизма», согласно которому соприкосновения России с Востоком сделали ее отличной от других славянских народов не только своей историей, но и своей структурой. Русские, писал он в 1905 году, «более ленивы, более фаталистичны, более послушны власти, более добродушны, более безрассудно храбры [и] более непоследовательны», чем другие славяне [Simkhovitch 1905: 274]. Новый акцент Симховича на специфически русских чертах указывает, что он отказался или по крайней мере умерил свою надежду на то, что Россия пойдет по тому же историческому пути, что и другие страны.

За скептицизмом этих марксистов-эмигрантов стоял русский крестьянин, знакомый не только консерваторам, которые придерживались глубоко антироссийских и антикрестьянских взглядов, но и тем, кто разделял мистический энтузиазм американских социалистов. Уоллинг понимал крестьянскую пассивность как спокойствие и пацифизм – по крайней мере в начале своей карьеры. И он видел в крестьянской иррациональности инстинкт, который заставит Россию соответствовать себе и своему характеру. Соглашаясь с Леруа-Больё по поводу недостатков поведения русских, Уоллинг и его соотечественники сделали прямо противоположные выводы. Одно из главных различий выражалось в спорах о происхождении этого поведения: оптимисты надеялись, что свержение российского самодержавия позволит русской природе расцвести как на индивидуальном, так и на государственном уровне. Другие аналитики, напротив, рассматривали российское правительство как воплощение русского характера.

Американские наблюдатели, будь то либералы или консерваторы, работающие журналистами, дипломатами или учеными, все сходились во мнении о характере поведения русских крестьян. Когда в 1890-х годах мнение американских экспертов о России начало проникать в академические институты, за ними последовали и представления о русском характере. Научный интерес к России по-прежнему был незначителен даже после потрясений 1905 года. Призыв Кулиджа 1895 года к расширению исследований в этой области, по-видимому, остался без внимания. Американские ученые, изучающие Россию, выпускали мало существенных материалов. Несколько статей написал Симхович, чей вклад был наибольшим, а Харпер и Кулидж опубликовали лишь по одной журнальной статье. Только в «Annals of the American Academy of Political and Social Science» России было уделено сколько-нибудь значительное внимание, но лишь немногие статьи были написаны американцами. В сборник эссе о России, изданный накануне 1905 года, входила работа только одного автора американского происхождения из пяти, и в ней описывались славянские иммигранты в Соединенных Штатах[139]. Учитывая скудность публикаций русистов, многие признанные любители, такие как Уоллинг, влились в сообщество экспертов. Харпер, например, часто рекомендовал книгу Уоллинга «Послание России» тем, кто хочет больше узнать об этой стране[140].

Даже начав работать в университетах, американские эксперты по России не отказались от прежних представлений об отличиях России от Европы и Соединенных Штатов. И Харпер, и Кулидж в своих работах о внутреннем устройстве страны опирались на русский национальный характер, чтобы объяснить политическую отсталость России. Хотя социалисты, такие как Уоллинг, придерживались более позитивных взглядов на крестьян, они тоже разделяли представления о крестьянском фатализме и терпении. В то же время расширились контакты между учеными и дипломатами. Харпер получил несколько приглашений присоединиться к сотрудникам посольства в Санкт-Петербурге. Связи Кулиджа вращались вокруг поредевших резиденций бостонской аристократии, таких как посол Мейер.

Такие личные связи вскоре будут дополнены и в конечном итоге вытеснены новыми институциональными и профессиональными контактами. Во время Первой мировой войны и Харпер, и Кулидж возьмут на себя государственные обязанности, чему поспособствуют гибкость их академических позиций и желание их университетов внести свой вклад в военные усилия. Журналисты, освещавшие события в России, также занимали во время войны государственные должности, но в основном в информационных службах. Независимо от своего пути на государственную службу, американские эксперты несли с собой давние представления о русском характере.

Глава 5

Овцы без пастуха

В 1918 году, размышляя о бурных событиях в России, филантроп Чарльз Крейн высказал президенту Вильсону мысль, что для объяснения недавних событий знаний о старой России уже недостаточно. «Любое понимание предыдущего состояния, – писал он, – мало помогает в интерпретации настоящего»[141]. Как-никак в прошлом году были провозглашены две новые России. В феврале на место ослабленного самодержавия пришло либеральное Временное правительство; восемь месяцев спустя это правительство в свою очередь было свергнуто, и большевики провозгласили советскую власть. С этого момента события стали происходить уже не просто внезапно, а хаотично. В январе 1918 года большевики в срочном порядке распустили надлежащим образом избранное Учредительное собрание, после чего активизировались многочисленные антибольшевистские организации. Революция быстро переросла в войну на нескольких фронтах, во время которой большевики контролировали центральную Россию, но подвергались нападениям со всех сторон: адмирал Колчак и другие – с востока, генералы Врангель и Деникин, а также донские казаки генерала Каледина – с запада, и многонациональные силы союзников – с севера. Те, кто не служил в армии, тоже внесли свой вклад в беспорядки 1917 года: террор, захваты земель и бандитизм стали повсеместными. Американское правительство поддерживало многие из этих армий, предоставляя продовольствие, оружие, финансирование, а иногда даже солдат; британское и французское правительства аналогично финансировали ряд антибольшевистских сил[142].

Вопреки совету Крейна, американские эксперты, пытаясь разобраться в бедламе революционной России, полагались на знакомый набор представлений о русском национальном характере. Главной среди этих идей было представление о том, что русские скорее инстинктивны, чем рациональны. В пьянящие дни весны 1917 года вера в демократический инстинкт русских предоставляла готовое объяснение быстрому концу правления Романовых. Позже, летом и осенью, менее привлекательными аспектами русского характера – иррациональностью, эмоциональностью, недостатком интеллекта – стали объяснять растущую волну радикализма. Американские официальные лица вторили идеям экспертов, используя при разработке американской политики в отношении России формулировки и логику представлений о национальном характере. Политики и эксперты согласились, что русские неспособны заботиться о своих интересах и поэтому требуется доброжелательное вмешательство от их имени. Однако, как и ранее, от этого обобщения эксперты освободили небольшую группу элиты; воззвание к русским толпам и массам еще больше подчеркнуло иррациональность простых русских. Также частичное исключение было предложено для Сибири, жители которой были охарактеризованы как более способные к самоуправлению, чем другие русские.

Если во время революций и последовавшей Гражданской войны (1917–1920) содержание американских экспертных знаний о России кардинально не изменилось, то их форма и применение трансформировались. Мнения экспертов по России в беспрецедентных масштабах распространились среди дипломатов всех рангов, в высших эшелонах Госдепартамента и даже в Белом доме. Никогда еще узкоспециализированные знания о России так высоко не ценились в Вашингтоне: политики интересовались мнением Сэмюэля Харпера, Арчибальда Кэри Кулиджа, Уильяма Инглиша Уоллинга и других. Тесные контакты между экспертами и дипломатами означали, что эта общая интеллектуальная структура функционировала в качестве реального посредника между знаниями и властью – в ходе брифингов, совместных обедов и чаепитий в Вашингтоне, Нью-Йорке, Петрограде, Москве и в других местах.

Профессиональные контакты были значительно подкреплены личными связями, большинство из которых в какой-то момент вернулись к Чарльзу Крейну. Президент Вильсон часто обращался к нему, чтобы посоветоваться по поводу России, и даже пытался назначить его послом в Санкт-Петербурге[143]. Ричард Крейн, сын филантропа, служил личным секретарем госсекретаря Роберта Лансинга. Кроме того, Крейн-старший поощрял вмешательство Сэмюэля Харпера в политические дебаты, помогая ученому преодолеть некоторую неуверенность. Как проницательно заметил Джордж Фрост Кеннан, Харпер разрывался между страхом быть исключенным из политических дебатов и страхом быть «полностью включенным» [Kennan 1956–1958, 2: 331]. Но его работы о России широко распространялись на всех уровнях государственной службы, от Вильсона и Лансинга до друзей и знакомых в России, таких как посол Дэвид Фрэнсис и торговый атташе У. Чапин Хантингтон. Президент Вильсон дополнил обширные контакты Крейна, поддерживая связь с его бывшими студентами, среди которых были писатель Эрнест Пул и социолог Эдвард Олсворд Росс. Аналогичным образом Артур Буллард и Уильям Инглиш Уоллинг установили связь с Вильсоном через старшего советника, полковника Эдварда Хауса [Strakhovsky 1961: 22].

В то время как идеи этих экспертов циркулировали в самых верхних правительственных кругах, на более низких уровнях другие исследования терпели неудачу. Группа ученых «The Inquiry» была организована для сбора материала и выработки рекомендаций относительно возможного мирного урегулирования, что предоставило многим ученым опыт прикладных исследований – ни одно из которых не оказало никакого влияния на политику в отношении России. Восточноевропейский отдел «The Inquiry» возглавил Арчибальд Кэри Кулидж из Гарварда, который пригласил многих своих нынешних и бывших студентов к нему присоединиться. В штат Кулиджа входил В. Г. Симхович, а также молодые американисты, такие как Сэмюэль Элиот Морисон и Р. Б. Диксон. Эта группа стала известна как своими позднейшими научными достижениями, так и отсутствием конкретных знаний по заданным темам. Надежно изолированные от основных политических дебатов по России, исследователи в «The Inquiry» взялись за свою работу с большой серьезностью, хотя и не добились большого результата[144].

В 1917 году почти все эти эксперты выразили энтузиазм по поводу конца династии Романовых по причинам, связанным как с продолжением войны, так и с перспективами России. Надеясь, что новое правительство усилит военную активность России, президент Вильсон и его советники высоко оценили заявления Временного правительства о том, что новая Россия продолжит борьбу против Германии. Демократическая Россия, по их мнению, будет более прогрессивной и более эффективной, чем ее предшественница. Самодержавная Россия с позором закончила свое существование в феврале 1917 года, когда царь Николай II не смог подавить растущие протесты в Петрограде. Сельские районы оказывали мало помощи; независимо от того, находились ли они под влиянием агитаторов из числа эсеров или действовали самостоятельно, крестьяне проявляли больше интереса к захвату земли, чем к поддержке правительства. Американские наблюдатели радовались, что пала одна из последних монархий, а к власти пришли либералы, исповедующие высшие идеалы демократии. Журналист Джордж Кеннан, лично знакомый со многими членами нового правительства, высоко оценил революцию как «неоспоримое благословение» [Kennan 1917: 546–547]. Даже суровый президент Вильсон, политолог, пошутил, что Временное правительство (первоначально его возглавлял юрист и реформатор князь Г. Е. Львов) обязано быть достойным – его лидер, в конце концов, профессор [Cronon 1963: 119–120].

Восхищаясь Временным правительством, американские эксперты и политики продолжали полагаться на представления о русском инстинкте. Они быстро перешли от сетования по поводу деспотических инстинктов русских к восхвалению их демократических инстинктов. Не беспокоясь о противоречиях, американские наблюдатели относили политическую ситуацию в России к врожденным склонностям, а не сознательным устремлениям, тем самым подкрепляя утверждение о том, что русские неспособны рационально мыслить. Это позволило им адаптироваться к резко изменившимся политическим обстоятельствам, когда Временное правительство пошатнулось и рухнуло.

Например, Сэмюэль Харпер еще в эпоху реакции после 1905 года все так же надеялся на либеральную Россию, возлагая все надежды на будущее России на демократические инстинкты ее народа [Harper 1907a: 1116][145]. После отречения царя Харпер активизировал свои связи в политическом секторе, чтобы поддержать президента Вильсона в признании нового российского правительства. В этом плане Харпера порадовало хорошо известное военное обращение Вильсона к Конгрессу в апреле 1917 года. Словно позаимствовав фразы Харпера, президент прославил демократию как «естественный инстинкт» русских, который пережил навязывание иностранного самодержавия. И Вильсон, и Харпер надеялись, что этот недавно освобожденный демократический дух усилит военные действия против немецкого самодержавия. В своем обращении о вступлении в войну Вильсон приветствовал «великий, щедрый русский народ во всем его величии и мощи» как составную часть военных сил. С самого начала участия Америки в европейской войне Вильсон объявил о союзе с русскими, основанном как на снисхождении, так и на общих интересах[146].

Вскоре после вступления Америки в войну Вильсон, желая поддержать новую Россию – и надеясь на то, что она не выйдет из антигерманского союза, – направил туда независимую экспертную миссию. Состав миссии прекрасно демонстрирует заинтересованность Белого дома в либеральной России. Элиу Рут, известный юрист с Уолл-стрит и бывший госсекретарь, сразу без возражений стал фаворитом на пост председателя. Советник президента полковник Хаус высказал идею, что в миссию должны войти еврей, бизнесмен, профсоюзный лидер и работник системы образования. Когда в этот список пожеланий был добавлен социалист, то были также предложены Уильям Инглиш Уоллинг и Артур Буллард. В конце концов одобрение получил журналист Чарльз Эдвард Рассел, так как Уоллинг отказался. Чарльз Крейн принял приглашение присоединиться к миссии, а затем также занялся включением в состав Харпера. После того как Лансинг поставил под сомнение пригодность начинающего ученого для такой важной группы, Харпер присоединился к миссии в неофициальном качестве. Также рассматривали кандидатуру Джорджа Кеннана, но в конечном счете он был признан непригодным для путешествий в возрасте 72 лет. Миссия по главе с Рутом объединила разные поколения американских наблюдателей за Россией, обладающих широким спектром специальностей и знаний[147].

Президент Вильсон сообщил новому российскому премьер-министру князю Львову, что миссия во главе с Рутом прибудет в Россию в июне 1917 года, чтобы продемонстрировать солидарность и изучить возможности американской помощи. По прибытии миссия встретилась со своим переводчиком Фрэнком Голдером, студентом Кулиджа, который проводил исследования в России, когда началась война. Работа миссии началась с пустых фраз, подобающих протокольным мероприятиям. Рут описал элементы русского национального характера, которые сделают Россию желанным дополнением в рядах демократических стран. Некоторые из этих характеристик (доброта и «благородный идеализм», например) хорошо соответствовали взглядам на Россию других комментаторов, в то время как другие (такие как самообладание и мужество) редко встречались в работах американских экспертов по России – или, если на то пошло, в других работах самого Рута. Председатель миссии завершил выступление развернутой цитатой из военного обращения Вильсона, также ссылаясь на демократические инстинкты русских[148].

Личная переписка Рута, однако, раскрыла другой взгляд на Россию. «Пожалуйста, передайте президенту, – сообщил пожилой государственный деятель, откровенно обращаясь к госсекретарю Лансингу, – что мы обнаружили здесь целый класс малолетних детей в числе 170 миллионов человек по искусству быть свободным, и их нужно снабдить материалами для подготовки к этой школе; они искренние, добрые, хорошие люди, но растерянные и ошеломленные». Рут и члены его миссии лоббировали в Белом доме оплату таких «материалов для подготовки к школе» в форме образовательных и информационных программ в России[149]. Когда миссия Рута завершила свою работу, ее члены говорили о возможности демократии с точки зрения русского национального характера. Русские обладали, по словам председателя Рута, «устойчивыми, достойными восхищения чертами характера», которые «помогли бы стране преодолеть нынешний кризис». Рут указал на способность России к самоуправлению на местном уровне, чтобы доказать, что там существует основа для построения демократии. Но этот процесс, по мнению миссии, потребует как экономической помощи, так и образования[150].

В официальном отчете миссии, обобщенном в ходе часовой встречи с президентом в августе 1917 года, аналогичным образом возлагались надежды на Россию в связи с врожденным характером населения и инстинктами демократии. Члены миссии согласились с тем, что «у русского народа есть черты характера», необходимые для восстановления внутреннего порядка и продолжения военных действий. Любые проблемы на этом пути – а в то лето наблюдалась эскалация протестов – были, как подчеркивается в докладе, «не результатом слабости или вины русского народа», а побочными эффектами войны. В подтверждение этих утверждений члены миссии вновь указали на успехи России в области мелкомасштабного самоуправления: мир. Используя эту логику, американские эксперты объявили местную демократию ядром будущей политической системы России[151].

Социалист Рассел сохранил веру в демократическое будущее России, несмотря на ухудшающиеся условия. В день захвата власти большевиками в октябре 1917 года он написал Вильсону о «чувстве русских к демократии». Вильсон горячо поблагодарил Рассела за столь меткое выражение идей президента; президент также направил копию руководителю американских пропагандистских операций, попросив его «прочитать и как следует переварить» письмо Рассела, потому что оно затрагивает «очень близко ядро темы»[152]. Демократия в России была чувством, а не идеей.

Несмотря на их в целом оптимистичные публичные заявления после возвращения, большие надежды Рута и большинства его коллег по миссии оказались недолговечными. К тому времени, когда миссия была распущена, Крейн и Харпер уже были обеспокоены, что российская демократия находится на грани. Несмотря на их энтузиазм в отношении политических перемен, они понимали, что новое российское правительство не сможет немедленно и полностью изменить русский характер. Поэтому, когда их оптимизм сменился пессимизмом, Крейн и Харпер снова сослались на черты характера – на этот раз негативные, такие как склонность «перекладывать ответственность». Как выразился Харпер в начале 1918 года, российская политика определялась не разумом, а «человеческим инстинктом и глубокими эмоциями». Эти двое предположили, что объяснить неудачи России поможет русский характер[153].

Возможно, журналист Стэнли Уошберн, служивший секретарем миссии, лучше всего выразил обоюдоострое толкование русского характера. Он писал, что русские «мягки, добросердечны и послушны, с лучшими инстинктами, но медлительны в понимании»[154]. Перечисляя хорошие качества русских, Уошберн также подразумевал, что они действуют на основе импульса, а не разума. Вместе с другими членами миссии Уошберн возлагал большие надежды на их демократические инстинкты, одновременно критикуя ограниченный интеллект и амбиции среднестатистического русского. Поскольку события в России разошлись с оптимистичными прогнозами американцев, эксперты по-прежнему отмечали инстинкты, хотя и менее привлекательные.

Весной и летом 1917 года власть Временного правительства ослабла, отчасти из-за появления альтернативного центра власти – Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов[155]. Премьер-министр Львов уступил свою должность А. Ф. Керенскому, юристу левого толка. Лозунг Совета о «мире, земле и хлебе» привлекал последователей в рядах армии, на промышленных предприятиях и в деревнях, что часто создавало проблемы Временному правительству. Вскоре после отречения царя Совет издал Приказ № 1, призывающий к демократизации вооруженных сил. В апреле 1917 года в Петроград вернулся Ленин, что придало новую силу растущему радикальному движению; первомайский митинг показал силу радикальных партий. Весенние протесты достигли кульминации в июльские дни, когда бастующие рабочие проявили инициативу, но были остановлены Петроградским Советом. В течение 1917 года названия фракций вводили в заблуждение относительно состава Совета: фракция большевиков (или большинства) социал-демократов уступала в численности фракции меньшевиков (или меньшинства). В других советах, особенно сельских, доминировала партия эсеров.

Крестьяне, даже те, кто поначалу поддержал Временное правительство, начали выдвигать более радикальные требования. Во многих населенных пунктах они претендовали на землю, которую обрабатывали, выгоняя или даже убивая помещиков. Большевистские лозунги понравились многим крестьянам: заключение мира вернет служивших в армии сыновей, а перераспределение земли обеспечит крестьян тем, что они по праву считали своим. Среди населения росло недовольство правительством Керенского, и большевистская фракция вскоре взяла власть в свои руки, а затем организовала захват правительства. Большевики провозгласили советскую власть 25 октября 1917 года (7 ноября на Западе); со свойственной им скромностью они назвали это Великой Октябрьской социалистической революцией. Большевики активизировали свои парламентские и внепарламентские усилия для управления быстро раскалывающейся страной: изгнали из Совета небольшевистские элементы и участвовали в вооруженных столкновениях против различных белых русских армий.

Многие американцы – но мало кто из экспертов – тепло приветствовали захват власти большевиками. Резкие депеши Джона Рида из Петрограда взбудоражили жителей Гринвич-Виллидж, заинтересованных в социальной или политической революции. Тем временем убежденные радикалы в Социалистической партии Америки соперничали друг с другом за одобрение большевиков[156]. Но реакция радикальных американцев на большевизм – это увлекательная глава совсем другой истории.

Среди американских наблюдателей, как сторонников, так и противников большевиков, в отношении к ним царила большая путаница. Эксперты часто не проводили различия между большевиками и Советами, и, возможно, по этой причине они прибегали к творческим, хотя и неточным переводам термина «большевики» как «whole-hoggers» («убежденные») или «maximalists» («максималисты») – описывающим политическую программу, а не предполагаемую электоральную силу[157]. Другие эксперты ошибочно утверждали о том, что советская система была порождением мира. Против этого аргумента говорит многое, в том числе тот факт, что крестьянские общины юридически оказались под угрозой после сельских реформ 1906–1911 годов. Столыпинские реформы, названные так по имени премьер-министра того времени, были направлены на то, чтобы освободить отдельного крестьянина от обязательств перед общиной. Хотя во многих случаях мир сохранялся, эти реформы подчеркивали тот факт, что исторически он был создан правительством, а не являлся материальным воплощением русской души. Самым выдающимся пропагандистом этого мифа был Раймонд Робинс, чикагский реформатор, служивший в Красном Кресте в России (а также выступавший в качестве канала обратной связи между правительством США и большевиками)[158]. Теоретическая связь между миром и советами предполагает, что социализм органично возник из российских институтов. Несмотря на то что сами большевики заявляли об универсальной применимости своих идей, американские эксперты считали большевизм сугубо русским явлением.

Захват власти большевиками, который не приветствовали ни ученые, ни государственные эксперты, создал как стратегические, так и интерпретационные проблемы. Высокопоставленные дипломаты и военные стратеги опасались, что отказ России от боевых действий окажет существенную помощь военным усилиям Германии. Закрытие восточного фронта Антанты продлило бы войну и увеличило бы потери американцев и союзников. Такой поворот событий казался вероятным; еще до прихода к власти большевистские лидеры призывали к сепаратному миру с Германией. Американские эксперты по России искали механизмы, которые заставили бы Россию продолжать войну. В то же время захват власти большевиками заставил экспертов пересмотреть свои взгляды на саму Россию; всего за несколько месяцев до этого они объявили Временное правительство воплощением демократических инстинктов русских и приветствовали его участие в борьбе демократий против монархии. Однако к осени им пришлось объяснять совсем другой режим. К счастью, понятие инстинкта было гибким. Американские эксперты скорректировали свои объяснения, утверждая, что действия русских были основаны на импульсе, а не на рациональном мышлении. К примеру, даже самые оптимистичные заявления миссии Рута описывали недостаток у русских интеллекта и зрелости. Глупость, легковерие и импульсивность теперь приводились для объяснения захвата власти большевиками и последующего насилия. Например, Харпер написал помощнику госсекретаря, что радикализм давно существует в России и как «теория, и как черта характера». Он все еще сохранял оптимизм по поводу того, что русские смогут вернуться на путь либеральной демократии, как только начнут «трезветь»[159].

Воззвание Харпера к трезвости – и ее общему отсутствию в России – было обычным рефреном в американском анализе российских событий. Ссылки на пьянство приобрели дополнительное значение, поскольку ограничения на продажу алкоголя в Соединенных Штатах в военное время привели к принятию сухого закона. Сторонники запрета продажи спиртных напитков часто использовали в качестве аргументов порочный характер рабочих, особенно иммигрантов [Kazin 1998: 34–37]. Даже в те обнадеживающие дни, когда царь отрекся от престола, американские комментаторы опасались, что опьянение рабочих радикальными теориями может поставить под угрозу либеральную демократию в России. Фрэнк Голдер, переводчик миссии Рута, предусмотрительно выразил эту озабоченность менее чем через две недели после начала краткого правления Временного правительства[160]. Но особенную популярность рассуждения о злоупотреблении приобрели после захвата власти большевиками. К лету 1918 года посол Фрэнсис одобрил американскую интервенцию в Россию, заявив, что «русский народ был во сне или пьян и теперь начинает просыпаться или трезветь». Фрэнсис воззвал к необходимости американского руководства и помощи для восстановления правительства (не большевистского) в России[161]. Бывший советник Государственного департамента высказал несколько иную, но столь же оптимистичную точку зрения спустя месяцы после захвата власти большевиками: русские страдали от похмелья после «социалистической попойки» и были готовы (хотя и не способны) создать народное правительство[162]. Один американский дипломат объединил эти два аргумента и придумал рекламную уловку: «Я знаю, что после попойки эту страну начинает тошнить; что они будут рады любому, кто сможет дать им бромо-зельцер; и что у нас есть бромо-зельцер лучшего качества, чем у кого бы то ни было»[163]. Другими словами, страдающие похмельем русские, не говоря уже о нетрезвых, вряд ли были в состоянии позаботиться о себе.

Преуменьшая способность русских действовать в собственных интересах, американская политическая верхушка и эксперты также использовали расистские сравнения. Наблюдая беспорядки в других странах мира, они часто подразумевали, что русские так же подходят для демократии, как чернокожие ямайцы, мексиканцы или филиппинцы – то есть не подходят совсем. Например, и Джордж Кеннан, и Чарльз Крейн сделали такие заявления. Проводя сравнения с якобы низшими расовыми группами, они показывали, сколь огромную дистанцию американские эксперты видели между самими собой и населением России[164].

Артур Буллард, работавший тогда в Комитете по общественной информации (англ. Committee on Public Information, CPI), соединил эти расовые аргументы с другими антикрестьянскими взглядами в важном меморандуме, предназначенном полковнику Хаусу. Докладная записка Булларда от января 1918 года начиналась с обоюдоострой критики России: он сравнивал Россию с Ямайкой и Филиппинами и выражал недовольство, что русские не могут собрать класс лидеров, сравнимый с белыми в этих двух колониях. Повторяя распространенные описания русских, Буллард утверждал, что сильные доказательства убедили его, что они «необычайно дремучи». Этот ставший патриотом-пропагандистом социалист также использовал идеи о том, что русское крестьянство действовало в соответствии с теориями массового поведения. Буллард пришел к выводу, что крестьянство было «непонятой и непонимающей массой», которая страдала из-за ужасных условий и в результате стала нетерпеливой и недисциплинированной. Как утверждал Буллард, одним из наиболее тревожных аспектов ситуации в России было то, что эта масса крестьян, которые не реагировали на разумные доводы, взялась за оружие. В такой накаленной ситуации крестьян «можно было залить кровью [или] выпороть и укрощать до угрюмой ненависти», но с ними нельзя было обращаться рационально[165]. Записка Булларда, написанная именно в то время, когда большевики распустили законно избранное Учредительное собрание, вели мирные переговоры с Германией и усиливали красный террор, остается одним из наиболее важных политических заявлений о России того года. Его взгляды на русских крестьян, как и на политическую ситуацию в России, резко изменились с тех пор, как он восхищался крестьянством в 1905 году. Независимо от того, восхвалял ли он стремление крестьянства к демократии или предупреждал о массовых действиях крестьян, Буллард сохранял свою веру в то, что сельскими жителями России движут инстинкты, а не идеи[166].

Если не сами политические рекомендации, то, во всяком случае, темы меморандума Булларда регулярно появлялись в работах других американских экспертов. Подобно большевикам, американские эксперты часто ссылались на концепцию масс, но, в отличие от большевиков, которые искали в массах спасения, американцы использовали этот термин в уничижительном смысле. Кеннан, один из самых консервативных экспертов по России того периода, долгое время полагался на «массы» как на одну из своих фундаментальных категорий социального анализа. Он использовал ее для того, чтобы осудить беспорядки в России, а также в Соединенных Штатах, выражая опасение, что американское рабочее движение приведет к попыткам установить массовое правление. По мнению Кеннана, русские массы особенно отличались своей интеллектуальной ограниченностью. Глупость поставила в опасное положение крестьян, достаточно доверчивых, чтобы принять идеи большевиков, даже если они сводились всего лишь к «безумным планам неуравновешенных мозгов»[167]. Чувства Кеннана нашли отклик у госсекретаря Лансинга, у которого были аналогичные опасения по поводу простых людей. Лансинг последовал совету Кеннана относительно русских масс, приправив свой резко критический анализ большевизма ссылками на толпы и массы. В меморандуме дипломата, направленном президенту в декабре 1917 года, большевизм описывался как порождение русских масс: диктатура, возмущался Лансинг, состояла из немногим большего, чем «идеализм и невежество, поддерживаемые оружием». Госсекретарь опасался, что «насилие толпы» большевиков сделает «невежественную и неспособную человеческую массу» доминирующей в России. Он еще сильнее выразил свою тревогу президенту в записке, написанной в начале января 1918 года. Как и Кеннан, Лансинг заявил, что усилия рабочих, которых он назвал «умственно отсталыми», приведут к «исполнению воли невежественных [то есть пролетариата], безразличных ко всему, кроме своего собственного удовольствия». Кеннан и Лансинг боялись толпы, потому что она не проявляла ни самообладания, ни интеллекта и была склонна к насилию. Говоря коротко, мобилизация масс большевиками могла привести к насильственному ниспровержению общественного порядка[168].

Дискуссии о революционной России среди американских экспертов также породили идею о том, что низшие классы этой страны были «стихийными». Представление о том, что ими движут неясные и неизменные природные силы, означало, что они не могли реагировать на призывы к разуму или интеллекту. Эдвард Олсворт Росс, например, часто высказывал предположение, что крестьян невозможно остановить или даже направить какой-либо рациональной силой. Как одного из отцов-основателей американской социологии Росса привлек к России интерес к двум взаимосвязанным явлениям: социальному контролю и расовым различиям. В авторитетной книге Росса «Социальный контроль» описаны структуры (от религии до образования и права), которые удерживали общества от раскола в моменты ключевых перемен. Теория Росса охватывала североевропейскую культуру с ее предполагаемой индивидуалистической и рациональной ориентацией. Но как другие расовые группы отреагируют на кардинальные изменения? Росс приступил к изучению России с некоторым скептицизмом; в его работах о славянских иммигрантах в Соединенных Штатах упоминались их «мягкий и уступчивый» характер, меланхолия и фатализм. И все же Россия в 1917 году предоставила, по словам Росса, «самый богатый опыт, возможный для социолога», со времен Французской революции[169]. После безуспешных попыток присоединиться к миссии Рута в качестве наблюдателя Росс отправился в Россию летом 1917 года при спонсорской поддержке Крейна.

Многие из докладов Росса о России появились в печати, а другие Крейн передал президенту Вильсону, который был одним из бывших профессоров Росса[170]. В этих отчетах, в основном сочувственных по отношению к большевикам, Росс описывал крестьянство как природную силу; он сравнивал крестьянские протесты с «потоком расплавленной лавы», образующим «величественный и ужасающий социальный феномен, такой же стихийный <…>, как приливная волна» [Ross 1918b: 763; Ross 1921: V–VI]. Сэмюэль Харпер использовал аналогичный язык для объяснения возрастающей анархии 1918 года. Происходящее в России, писал он, было «вспышкой стихийных сил», которая захлестнула всех действующих лиц, включая большевиков[171]. Эрнест Пул, который раньше симпатизировал русским крестьянам, объединил свое представление о крестьянском мистицизме с напоминанием об их стихийной природе. Его книга «Темный народ» имела целью раскрыть «глубокие, бурлящие силы» в деревне [Poole 1918: X, 171, 226]. Даже те, кто возлагал на русских крестьян или большевиков большие надежды, использовали такую же логику, как и некоторые из самых яростных американских критиков нового режима.

Лучшая иллюстрация взаимосвязи между негативными чертами русских и политикой в России – меморандум Уильяма Чапина Хантингтона, торгового атташе в Петрограде и давнего друга Сэмюэля Харпера. Его подробный отчет от ноября 1918 года получил широкое распространение как в государственных, так и в частных кругах, затем оказался на столе президента Вильсона и в конечном итоге попал в прессу. Он представлял собой перечень почти всех критических замечаний относительно русского национального характера. Русские крестьяне, писал Хантингтон, представляли собой «человеческую природу во всей ее наготе», необработанную и неконтролируемую. Его версия русского характера была знакомой: он описал пассивность, инертность и нерешительность русских, а также признал их хорошо развитую склонность оправдывать любые действия. Эти черты превратили Россию в «страну трагедий», изобилующую «изоляцией», «необъятностью» и «посредственностью». Как и большинство американских наблюдателей, Хантингтон признал, что на российскую элиту эта критика не распространяется. Но остальные девять десятых населения, настаивал он, «аморфны <…> как овцы без пастуха». Фундаментальная проблема, в общем, заключалась в том, что «на огромных просторах России просто слишком мало мозгов на квадратную милю». Затем Хантингтон обратился к вопросу об американской политике, заключив (как и Харпер), что восстановление России требует не только экономической, но и военной помощи[172]. Смысл был ясен: учитывая хаотическую ситуацию и слабости русского характера, необходима американская помощь. Воодушевленный этим отчетом, Харпер передал копию не менее впечатленному Чарльзу Крейну, который, в свою очередь, отправил ее личному секретарю президента Вильсона. Помощник госсекретаря Уильям Филипс, который также получил этот отчет, поделился своей общей оценкой о полезности меморандума. Материалы из этой депеши также появились в журналах «Annals of the American Academy of Political and Social Science» и «Scribner’s»[173].

Как резюмировал Хантингтон, такое сочетание особенностей русских привело многих американских экспертов к выводу, что русские не смогут помочь себе сами. Неважно, как именно охарактеризовали русских – как ленивых, пьяных, глупых, иррациональных или всеми этими чертами вместе, – русские оставались просто неспособны действовать ответственно в своих собственных интересах. Например, Харпер пришел к такому выводу в подробном докладе для Государственного департамента о наследии царской России, которое может помешать новому режиму. Он особо указал на «низкий образовательный уровень» крестьян, заключив, что это делает их «еще более готовыми к самому крайнему разрушительному поведению». В его пессимистическом докладе, датированном мартом 1918 года, также описывалась неспособность крестьян достичь «состояния культуры, необходимого для конструктивной работы». Эндрю Диксон Уайт поддержал утверждение о том, что мощная смесь «фанатизма с <…> другими нецивилизованными качествами» русского народа сделала его «очень неустойчивым по своей природе» [White 1917: 139][174]. Американские дипломаты Чарльз Мозер (Харбин) и Дж. Батлер Райт (Петроград) вторили этим утверждениям. Неспособность русских помочь самим себе является «национальным недостатком», писал Мозер. Райт сказал госсекретарю Лансингу, что американцы не могут «ожидать какой-либо инициативы изнутри»[175]. Таким образом, используя стереотипы о русском характере, американские эксперты и дипломаты понимали послереволюционные условия как проблемы страны, неспособной помочь самой себе.

Если американские эксперты рассматривали русских крестьян как «овец без пастуха», то они также опасались, что ответственность за это стадо возьмут на себя волки-большевики. Противопоставляя крестьянское простодушие большевистской способности обманывать, они беспокоились, что крестьяне последуют за этими волками-радикалами на свою же собственную бойню. Сэмюэль Харпер, например, противопоставлял большевистские «цинизм и нечестность» наивности «простого, непосредственного крестьянина», который не понимал, зачем кому-то лгать. Таким образом, он сумел объяснить распространение радикализма как результат манипулирования «невежественными массами»[176]. Госсекретарь Лансинг выразил аналогичную озабоченность через несколько недель после захвата власти большевиками, как и Мэддин Саммерс, американский консул в Москве. Большевики, писал Саммерс, апеллировали к «инстинктам и аппетитам» необразованных крестьян и рабочих в России[177].

Аналогичные заявления, только в более желчной манере, сделал Уильям Инглиш Уоллинг. Он пришел в ярость от решимости большевиков обеспечить «руководство невежественными любыми средствами». Такие решительные действия, писал Уоллинг, могли быть признаком только «специфического и ненормального типа людей». Надежды, которые он возлагал на крестьян в издании «Послания России» 1908 года, в переиздании 1917 года уступили место надеждам на русскую интеллигенцию. Антисемитские высказывания, основанные на категориях врожденных черт, изобиловали в описаниях большевиков. За замечаниями Уоллинга о ненормальности последовали его тонко завуалированные ссылки на нежелательные еврейские качества среди лидеров большевиков («представители неславянской расы <…> [с] немецким диалектом в качестве их родного языка») [Walling 1920: 7, 94–95; Walling 1917][178]. Харпер также видел в наивных русских прикрытие для «грубо логичных, но фанатичных евреев», которые управляли большевистской партией. И Крейн, чей антисемитизм не сочетался с какой-либо особой симпатией к русским крестьянам, аналогичным образом очернил большевизм, связав его с евреями[179].

Кроме того, американские взгляды на Россию и произошедшие в стране революции сформировал контекст Первой мировой войны. Этот контекст оказался особенно опасен для инакомыслящих, многие из которых подверглись судебному преследованию по закону о шпионаже. Особенно уязвимы оказались иммигранты, которых часто депортировали из-за сомнений, связанных с внешнеполитическими вопросами, во время и даже после войны в Европе. В знаменитом деле Абрамса 1918 года, в котором судья Оливер Уэнделл Холмс-младший придумал фразу «прямая и явная угроза», четверо анархистов русского происхождения были отправлены обратно в Россию за противодействие американской интервенции в ходе Гражданской войны в России [Polenberg 1987]. Однако в политических кругах такого несогласия особо не наблюдалось.

Харпер, как и другие участники американских политических дискуссий, давно был озабочен влиянием внутренних волнений в России на ее участие в войне. Начиная с его работ о России в 1917 году у Харпера прослеживается обеспокоенность по поводу немецкой поддержки русских радикалов. Хотя в первую очередь он рассматривал этот вопрос с точки зрения войны в Европе, его частые обвинения Германии в вероломстве также отражали его сомнения в том, что русские могут самостоятельно занять радикальные политические позиции. В ходе одного из наименее успешных применений своих экспертных знаний о России на государственной службе Харпер засвидетельствовал подлинность поддельных документов, якобы подтверждающих помощь Германии большевикам. Русские были неспособны к революции без помощи других[180]. Харпер был не одинок в своей озабоченности ролью Германии в политической жизни России. Уоллинг, как и Харпер, опасался, что распространение радикализма на державы Антанты, обеспечив краткосрочные выгоды для ведения войны, в конечном счете окажется контрпродуктивным. Уоллинг беспокоился, что зараза революции, однажды направившись на запад, может не остановиться в Центральной Европе. В своем важном меморандуме на эту тему, высоко оцененном Вильсоном и Лансингом, он назвал радикализм «деспотизмом невежества»[181]. Учитывая, что радикалы изощренно пользовались невежеством, русские были особенно восприимчивы к их уловкам.

Сочетание двух мыслей – о том, что большевики безжалостны, а русские беспомощны, – заставило американских политиков задуматься об интервенции для защиты русского населения. В соответствии с вильсоновским идеализмом, а также с военными целями Америки, интервенция понималась и отстаивалась как шаг по защите интересов самих русских. Даже если сами русские выступали против какого-либо подобного вмешательства, американские официальные лица все равно расценивали свои действия как несущие благо. Это утверждение не было ни, как позже будут предполагать реалисты, прикрытием для холодных расчетов национальных интересов, ни, как могли бы пожелать идеалисты, частью благотворного плана Вильсона о глобальной демократии. Интервенция в интересах русских, как и связанная с ней концепция опеки, была, напротив политикой, ориентированной (как ее видели политики) на защиту беспомощных людей от безжалостного противника. Таким образом, Харпер призвал к действиям против большевиков, выступая против использования «этого уродливого и зловонного слова “интервенция”»; действия Америки, по его мнению, можно было бы точнее описать как «активную экономическую и военную помощь»[182].

Хотя Харпер высказал свои лексические замечания летом 1918 года, он осознавал потенциальную необходимость американского участия еще до захвата власти большевиками. Еще в июле 1917 года Харпер беспокоился по поводу радикальной деятельности русских рабочих. Он написал Ричарду Крейну, предупреждая, что, «возможно, придется пролить немного крови», чтобы «ущипнуть рабочих и полностью привести их в чувство»[183]. Большинство американцев не так однозначно относились к возможности насилия, но тем не менее призывали к тому, чтобы Россией управляли железным кулаком. Всего через месяц после прихода к власти большевиков к аналогичному выводу пришел госсекретарь Лансинг. Он побуждал президента Вильсона действовать быстро, утверждая, что длительное правление большевиков будет препятствовать восстановлению порядка. Военная ситуация вызывала особую озабоченность; если Россия выйдет из войны против Германии, утверждал он, конфликт затянется на два года или более. Единственная надежда России, заключил Лансинг, заключается в «военной диктатуре, поддерживаемой лояльными, дисциплинированными войсками». Он даже имел в виду конкретного диктатора: донского атамана казаков генерала А. П. Каледина. Назвав генерала «человеком глубокой решимости <…> излучающим силу и мастерство», Лансинг надеялся использовать его в качестве ядра, вокруг которого могла бы сформироваться антибольшевистская коалиция[184].

Посол Фрэнсис согласился с оценкой госсекретаря, но пришел к несколько иному выводу. Да, русские были неспособны управлять собой сами и поэтому нуждались в сильном человеке, чтобы поддерживать порядок и продолжать военные действия России. Но, утверждал Фрэнсис, большевики сами по себе могут быть самыми сильными людьми из всех доступных. Он примирился с жестокостью большевиков, предположив, что насилие неизбежно в обществе, которое не ценит человеческую жизнь. Одобрительно процитировав одного британского комментатора, Фрэнсис согласился с тем, что русские «будут подчиняться силе <…> и ничему другому» [Francis 1922: 213, 188, 330, 348][185]. Артур Буллард примерно в то же время сделал аналогичное заявление: только у большевиков, писал он со сдержанным восхищением, «были люди, достаточно смелые, чтобы разрубить все гордиевы узлы, чтобы решать реальные проблемы откровенно, смело, беззастенчиво»[186]. Даже выступая против большевиков, эти американские наблюдатели были ими впечатлены.

Идея военного вмешательства привлекла многих других американских наблюдателей и политиков. К весне 1919 года, когда антибольшевистская кампания Колчака ненадолго усилилась, Уоллинг присоединился к голосам, призывающим к жесткой борьбе с большевиками. В «New York Times» Уоллинг по-отечески поддерживал эту твердость в отношениях с русскими – вплоть до отказа в продовольственной помощи голодающему населению, – что было бы для их же блага[187]. Большевики, сумевшие «организовать русское невежество» против союзников, заслуживали агрессивного военного ответа. Историк Уайт, уже находившийся на пенсии, также подчеркнул необходимость дисциплины: «Единственное спасение России, – писал он в журнале “Cornell alumni”, – заключается в <…> сильном человеке, за которым стоит армия» [White 1917: 138]. Торговый атташе Хантингтон, докладывая в Госдепартамент из Иркутска, дошел до того, что описал общественное мнение там – под которым он подразумевал мнение элиты – как «всеобщее стремление к порядку и столь же всеобщее убеждение в том, что оно не может исходить изнутри»[188]. Что особенно важно, президент Вильсон неоднократно высказывал идею, что американцы должны действовать для блага русских, так как сами русские этого сделать не могли. В мае 1918 года на встрече с британским офицером разведки Вильсон выказал недовольство проблемами в России. Как сообщил его собеседник, «[президент] отметил, что он зайдет так далеко, что вмешается вопреки желаниям русского народа – зная, что в конечном итоге это будет для их блага – при условии, что у этой схемы есть какие-либо практические шансы на успех».

Препятствием для интервенции стали не принципы, а практические вопросы касательно ее осуществления. Не сумев найти приемлемый план, Вильсон продолжал выступать против военных действий до весны 1918 года. И все же его собственные взгляды в начале лета изменились. Вильсон составил тщательно сформулированный меморандум для лидеров союзников, оправдывая интервенцию. Отказавшись от некоторых обычных аргументов в пользу военных действий – он сомневался, что это поможет войне против Германии или что это поможет стабилизировать ситуацию в России, – Вильсон написал, что интервенция «отвечает интересам того, чего желает сам русский народ». Точно подбирая слова, как подобает бывшему профессору, Вильсон заявил, что предлагаемые им военные действия не являются «тем, чего желает сам русский народ», а лишь «в интересах» того, чего он желает. И президент Вильсон, а не сами русские, определил эти интересы[189].

В меморандуме Вильсона указывалось, что американцы сосредоточат свои военные и экономические действия на Сибири, откуда, как надеялся Вильсон, вскоре будет направлена «комиссия из работников торговли, экспертов по сельскому хозяйству, консультантов по вопросам труда, представителей Красного Креста и ИМКА». Многие американцы в бизнесе и правительстве рассматривали Сибирь (к которой американцы обычно относили всю территорию России к востоку от Урала) как страну возможностей России. Сибирь могла бы стать источником российской демократии и благодатной землей экономического изобилия[190].

Американские надежды на Сибирь были в той же мере построены на оценках характера, что и призывы к интервенции. Сибиряки, проще говоря, не были русскими. Проецируя образы американского Запада на восток России, американские комментаторы рассматривали сибиряков как выносливую, независимую породу, во многом похожую на американских первопроходцев. И хотя Фредерик Джексон Тернер (ученик Вильсона) утверждал, что американская идентичность сформировалась в суровых условиях фронтира, эти сибирофилы, как правило, понимали различия между сибиряками и русскими как биологические. Журналист Джордж Кеннан в своих публичных и частных публикациях долгое время после своих путешествий по России ссылался на уникальный характер сибиряка. Например, в одной из статей в журнале «Outlook» за май 1918 года тщательно проводилось различие между положением дел в Европейской России и в Сибири, а также между вариантами американской политики для двух регионов. Западные районы России, включая Москву и Петроград, «должны быть предоставлены самим себе для их собственного спасения или полного уничтожения», признал Кеннан. Американцы мало что могли там сделать из-за отсутствия организованных антибольшевистских сил. Но на востоке, подбадривал Кеннан, обстоятельства были иными. Сибиряки долгое время были «более смелым и независимым народом», чем мужики Европейской России. Кеннан надеялся, что сибиряки смогут воспользоваться американской помощью для создания независимого правительства, которое затем сумеет проложить себе путь на запад, в конечном счете свергнув большевиков. «Мало что, если вообще что-либо, можно сделать для помощи Европейской России, – утверждал Кеннан, – но в Сибири мы могли бы сделать многое» [Kennan 1918: 141].

Кеннан отправил эту статью вместе с письмом, в котором излагались его аргументы, госсекретарю Лансингу, который выразил свое одобрение, а затем направил ее президенту Вильсону. В письме подчеркивался хаос на западе России и содержался призыв – даже более явный, чем в статье, – к американским экспедиционным силам поддержать атамана Г. М. Семенова в Сибири. Кеннан предсказал, что если войска генерала достигнут озера Байкал, то это вдохновит население Сибири взяться за оружие (которое будет предоставлено армией США) против большевиков. Журналист подкрепил свое политическое предложение заявлением о собственном экспертном знании «сибирского характера». Несколько месяцев спустя Кеннан отправил Лансингу более подробную серию предложений касательно сибирской экспедиции. Вильсон снова одобрил эти планы, выразив свое огорчение тем, что возраст Кеннана не позволит ему принимать активное участие в американских программах на востоке России[191].

Менее опытные американцы согласились с мыслью Кеннана об исключительности Сибири. В запрошенной президентом записке 1918 года социолог Росс оценивал варианты американской политики в России, комментируя потенциал советов как институтов (высокий), шансы большевиков (неопределенные) и потребность крестьянства в экономической помощи (отчаянная). Росс завершил доклад оптимистичным взглядом на Сибирь, жители которой «более умны и агрессивны, чем русские». Русские, которые эмигрировали на восток, подразумевал Росс, были свободны от глупости и пассивности, характерных для других русских. Его глубоко укоренившаяся вера в центральную роль биологии в объяснении человеческого поведения – он включил в свою автобиографию три страницы антропометрических данных – делала эти утверждения еще более поразительными. Сибиряки были особой породой[192]. Также и историк Кулидж имел множество возможностей рассказать своим студентам, многие из которых работали в правительстве, о своей вере в повышенный индивидуализм сибиряков по сравнению с западными русскими; сочетание физических и личных качеств, писал Кулидж, сделало сибиряков «сильным, но непривлекательным типом». Один из подчиненных Кулиджа в «The Inquiry», историк Р. Б. Диксон, повторил эту байку в своем анализе сибирского населения[193]. Дипломаты, побывавшие в Сибири, также разделили это мнение. «Самостоятельный» характер жителей Западной Сибири, – заключалось в одном широко распространенном докладе, – обеспечил окончательный провал большевиков в этом регионе[194]. Вездесущий Чарльз Крейн выступил с аналогичным заявлением. В письме Вильсону он припомнил «древнее предание, что Сибирь когда-нибудь спасет Россию». Вильсон, должно быть, испытал облегчение, прочитав эти слова всего через несколько дней после санкционирования американской интервенции в Сибирь[195]. Не только решение о вмешательстве, но и форма и место интервенции были сформированы взглядами американцев на русский характер.

После принятия решения об интервенции мнения американских экспертов о России – и о русском национальном характере, – казалось бы, изменили курс. Охваченные либеральным энтузиазмом после падения царизма в марте 1917 года, наблюдатели за Россией расточали похвалы новому Временному правительству; они представляли его как воплощение демократических инстинктов русских. Но как только этот новый режим оказался под угрозой, американский оптимизм быстро испарился. После октября 1917 года американские эксперты и политики в общем и целом продолжали излагать свои аргументы с опорой на черты русского характера. Русские, писали они, склонны к экстремизму и эмоциональности и неспособны рационально понять свое положение. Учитывая эту ситуацию, эксперты пришли к выводу, что необходимо вмешаться от имени русских.

Такое изменение во мнениях порождает соблазн рассматривать национальный характер как ширму, скрывающую американские национальные интересы. Однако это рассуждение не учитывает фундаментальную преемственность, лежащую в основе всех оценок русского национального характера в революционные годы России. В моменты наивысшего ликования, а также глубочайшего отчаяния в связи с событиями в России американские эксперты и политики исходили из того, что политическая ситуация в России в корне иррациональна. Независимо от того, подчеркивали ли они демократические инстинкты русских или те импульсы, которые делали их восприимчивыми к радикализму, американцы подразумевали, что русскими движут инстинкты и импульсы, а не идеи и идеологии.

Этот широко распространенный консенсус в отношении России – поддерживаемый независимо от политических взглядов и занимаемых должностей – достиг самых высоких уровней эшелонов власти. Первая мировая война и особенно интервенция в Россию положили конец относительной изоляции американских специалистов по России от кругов власти. Небольшая группа университетских русистов играла важную консультативную роль; политики интересовались их мнением, и их труды постоянно циркулировали на самых высоких уровнях правительства. В соответствии с условиями его работы, как было установлено Чарльзом Крейном, Харпер стал неотъемлемой частью политических кругов Вашингтона. Его обязанности не ограничивались отчетами, которые он писал для посла Фрэнсиса, госсекретаря Лансинга и президента Вильсона; он также неофициально работал с миссией Рута и другими исследовательскими группами. Более того, Харпер даже стал официальным членом Русского отдела Госдепартамента – должность, о назначении на которую он «молился»[196]. Кулидж и Харпер должны были встретиться, чтобы оценить набор документов, где утверждалось, что немцы помогали Ленину, хотя историк Гарварда не стал в этом участвовать. Вместо этого Кулидж создал восточноевропейский отдел «The Inquiry», в котором работали действующие и бывшие аспиранты. К весне 1918 года Кулидж оставил этот проект, чтобы отправиться по поручению Госдепартамента в поездку в Россию. Посетив Мурманск и Архангельск, он отправил отчеты об экономических и политических условиях в Совет по военной торговле, а также Лансингу и своему руководству[197]. Чарльз Крейн, филантроп и странствующий русофил, продолжал консультировать Харпера, Кулиджа и Росса по вопросам политики, направляя их меморандумы высокопоставленным дипломатам и политикам. Благодаря независимым связям Уоллинг и его коллеги, джентльмены-социалисты, также внесли свой вклад в это объединение.

Эта официальная роль экспертов по России сойдет на нет вместе со многими другими требованиями военного времени в конце конфликта. Тем не менее контакты, установившиеся в этот период интенсивных дискуссий, сохранялись и в последующие десятилетия. По мере того как Соединенные Штаты расширяли свое участие в российских делах, американские эксперты по России основали собственные структуры, тесно связанные с политическими проблемами. Опыт сотрудничества во время Гражданской войны в России также был перенесен на американскую политику оказания помощи во время голода 1921–1923 годов в Советском Союзе.

Глава 6

Накормить миллионы молчаливых мужиков

Разгром последних антибольшевистских армий в конце 1920 года не означал прекращения американской деятельности в Советской России и не обеспечил стабильности молодого большевистского режима. К 1921 году Советский Союз столкнулся с очередным голодом, и американские власти стали рассматривать возможность не вооруженного вмешательства, а продовольственной помощи. Оказанием гуманитарной помощи руководил Герберт Гувер, который впервые получил широкую известность за свою роль «продовольственного царя» военного времени. Этот энергичный инженер руководил Американской администрацией помощи (АРА, от англ. American Relief Administration, ARA), одновременно занимая пост министра торговли (и, как тогда шутили, «замминистра всего остального» [Murray 1981: 30]). Несмотря на свою давнюю оппозицию большевизму, который он считал результатом «насилия массы невежественного человечества», Гувер организовал мощную программу помощи в Советской России, ставшую крупнейшей до ленд-лиза Второй мировой войны. В период с 1921 по 1923 год сотни американцев сотрудничали с тысячами русских, чтобы накормить миллионы людей. За 18 месяцев АРА организовала отправку 750 000 тонн продовольствия на сумму более 60 миллионов долларов[198]. Эта программа резко отличалась от планов Уильяма Инглиша Уоллинга 1919 года победить большевиков, лишая их продовольствия – предложение, с которым Гувер ранее в значительной степени соглашался[199].

Смена тактики не сопровождалась изменением идей. Гувер и его сотрудники сохраняли патернализм и снисходительность, столь заметные во время дискуссии о военном вмешательстве. Они повторяли мысль о том, что русские не способны защищать свои интересы. Один ученый, например, призвал к «моральной опеке» над Россией, эта тема также затрагивалась в различных газетных статьях [Dennis 1922: 289][200]. Также из предыдущего эпизода помощи голодающим поколением ранее Гувер и его сотрудники переняли представление о том, что национальный характер России объясняет ее экономические проблемы. В период голода 1921–1923 годов нашлось и новое применение знакомым представлениям о чертах русского характера. Характер объяснял экономические трудности, но он также предлагал решение проблемы отсталости русских. Некоторые наблюдатели в АРА начали соизмерять текущие страдания с будущими возможностями, часто отдавая предпочтение последним. Они рассматривали национальный характер как препятствие, которое необходимо преодолеть, а не как постоянное ограничение потенциала России. В 1890-х годах только марксисты, такие как Гурвич, придерживались этой точки зрения. Но после Первой мировой войны многие эксперты по России, мало знакомые с Марксом и еще меньше симпатизирующие большевиками, предположили, что характер не препятствует экономическому развитию России. Герберт Гувер, напротив, был категорически против такого рода взглядов.

Противоположное видение будущего России повлияло на дискуссии о стратегии АРА. Те, кто был заинтересован в преодолении отсталости России, надеялись, что американская помощь будет способствовать экономическому восстановлению и даже индустриализации России. Гувер, напротив, настаивал на том, что единственной целью деятельности АРА должна быть чрезвычайная помощь в условиях голода. Конфликт между сторонниками оказания чрезвычайной помощи и сторонниками реконструкции затронул все аспекты деятельности АРА. Советские лидеры, заинтересованные в быстрой индустриализации, считали американскую помощь скупой и бесполезной; многие чиновники среднего звена склонялись к этой же точке зрения. Однако для Гувера приоритеты большевиков стали еще одним доказательством (как будто таковое было необходимо) их вероломства. Обе стороны использовали в этих дебатах схожие представления о национальном характере, но они расходились во взглядах на то, как особенности русских повлияли на модернизацию в России. В американских дискуссиях по поводу России, по иронии судьбы, стали уделять внимание экономическим возможностям страны в момент ее крайней слабости.

Нарастающая нехватка продовольствия зимой 1921 года была лишь самым серьезным признаком широко распространенного экономического кризиса в Советском Союзе. Семь лет войны – Первая мировая война, за которой последовала Гражданская война, – разрушили все аспекты экономической жизни России. Даже без войны сельскохозяйственный сектор вряд ли был бы устойчивым. Со времени крупного голода 1891–1892 годов небольшие продовольственные кризисы происходили в 1897, 1901, 1906, 1911 и 1914 годах [Kahan 1968]. Сельская Россия, страдающая от низкой производительности, разрозненных транспортных сетей и дискриминационной политики правительства, сталкивалась с постоянными угрозами. Когда большевики пришли к власти, официальная политика создала еще больше проблем. Воспитанный в ортодоксальной марксистской традиции, которая рассматривала крестьян как устаревшие пережитки докапиталистического порядка, Ленин и ведущие большевики в политическом смысле не принесли много пользы крестьянству. Однако политические оппортунисты, такие как Ленин, быстро перестроили (или стали игнорировать) марксистские постулаты в попытке привлечь крестьян к делу большевизма. Неудивительно, что большевистская тактика больше фокусировалась на том, что крестьяне могли предложить централизованному государству (а именно продовольствие), а не наоборот. Поэтому вскоре после прихода к власти советские лидеры ввели политику, названную военным коммунизмом, в рамках которой они утверждали контроль над всеми аспектами экономической жизни, включая все продовольственные товары. В ответ русские в деревнях сокращали посевные площади или скрывали посевы, что привело к дальнейшему сокращению поставок продовольствия. Советские планы в отношении продовольствия – в первую очередь накормить привилегированные группы, такие как солдаты и городские рабочие, – мало что оставляли для тех, кто его создавал. Действительно, к концу 1920 года уровень потребления продовольствия в городах фактически превысил уровень потребления в регионах, производящих продовольствие[201]. Даже петроградские моряки, некогда убежденные сторонники социалистического режима, восстали против политических и экономических условий. В начале 1921 года группа на военно-морской базе Кронштадт в Финском заливе заявила о своем несогласии с правлением большевиков и военным коммунизмом. Восстание было жестоко подавлено [Эврич 2007].

Весной 1921 года к признакам неурожая присоединились новости о политических волнениях, что заставило советских лидеров рассмотреть широкий спектр ответных мер. Объявив о завершении периода военного коммунизма, Политбюро в марте того же года провозгласило новую экономическую политику (НЭП). Вместо того чтобы контролировать все аспекты экономики, как это было при военном коммунизме, правительство при НЭПе контролировало только «командные высоты» – крупные промышленные и финансовые концерны. Более мелкие предприятия, особенно в сельскохозяйственном секторе, могли теперь участвовать в относительно открытом рынке. Провал тотальных реквизиций зерна привел к созданию рынков для сельскохозяйственных и других товаров. Экономические вожжи оставались ослабленными на протяжении большей части данного десятилетия [Карр 1990; Patenaude 1987][202].

Другие директивы Политбюро непосредственно касались насущной проблемы нехватки продовольствия. Ленин предложил использовать армию для преодоления надвигающегося кризиса. Призвав на военную службу до миллиона человек из пострадавших регионов, он надеялся уменьшить численность нуждающегося населения, обеспечив призывников более надежным источником продовольствия: пайками Красной армии. Что еще важнее, увеличенная армия могла бы помочь увеличить сбор зерна за счет усиления принуждения [Ленин 1924–1980, 36: 275–276][203].

Члены Политбюро искали решения и за рубежом. Из-за скудных валютных резервов они разрешили импорт зерна[204]. Они также начали поиск иностранной помощи. В ответ на предложение писателя Максима Горького Политбюро создало комитет помощи, в который вошел ряд беспартийных деятелей культуры, таких как экономист А. В. Чаянов и театральный режиссер К. С. Станиславский. Комитет немедленно обратился «ко всем честным людям Европы и Америки» за помощью. Но как только эта задача была выполнена, Политбюро распустило комитет в рамках нового раунда атак на нелояльных интеллектуалов[205].

Герберт Гувер без промедления откликнулся на призыв этого недолговечного комитета. В его ответе Горькому подчеркивался «чисто добровольный и неофициальный» характер АРА – крайне неискренне, учитывая пост, который занимал Гувер, и тот факт, что после 1921 года АРА получала более 40 % доходов из правительственных источников[206]. Почему Гувер поддержал помощь голодающим в России? Конечно, не из политических симпатий. Возможно, это решение его вынудило принять положение на американском сельскохозяйственном рынке: из-за низких цен во время послевоенной сельскохозяйственной депрессии фермеры стали сжигать кукурузу. На протяжении всей программы помощи голодающим Гувер настаивал на поставках только американского зерна; он отвергал многочисленные попытки использовать средства АРА для закупки зерна в России или Европе. Эта строгая политика, по-видимому, возымела желаемый эффект, поскольку закупки АРА помогли повысить цены на американскую кукурузу[207].

Переговоры между АРА и «советскими властями» (Гувер отказался называть их правительством) начались в Риге в августе 1921 года. Переговоры продвигались медленно из-за опасений Советского Союза по поводу возможных политических злоупотреблений со стороны АРА. Эти опасения усилились из-за того, что один сотрудник АРА военного периода несвоевременно похвастался причастностью к свержению недолговечного советского режима в Будапеште в 1919 году. Перед началом переговоров советский дипломат написал члену Политбюро Л. Б. Каменеву, который вскоре был назначен руководителем по распределению помощи, что соглашение с АРА «открывает дверь всяким интригам и попыткам дезорганизовать наш строй». Нарком иностранных дел Г. В. Чичерин также опасался, что пробольшевистски настроенные обитатели Запада изменят свое мнение, как только своими глазами увидят хаос в России[208]. В конце концов Рижское соглашение было заключено, и вскоре после этого началась продовольственная помощь. АРА предоставляла гуманитарную помощь и оплачивала работу своего персонала, в то время как советское правительство покрывало местные транспортные расходы, а также зарплаты русских сотрудников АРА. Но прежние тревоги вряд ли были забыты; как только пакт был подписан, Политбюро создало специальную комиссию для наблюдения за иностранными работниками, занимающимися оказанием помощи. Среди первых сотрудников АРА было много ветеранов, что еще больше раздражало советскую сторону. Ленин писал: «…надо следить изо всех сил <…> тут нужна война жестокая, упорная»[209]. С самого начала недоверие советских властей определяло политику в отношении американской помощи.

В то время как советские чиновники были заняты разведывательным аппаратом, американские чиновники пытались расширить свои знания о положении дел в России, используя менее секретные методы. Гувер назначил руководителем миссии АРА в России полковника Уильяма Хаскелла, который уже имел опыт оказания помощи в Армении и Турции. Гувер особенно высоко оценил знания Хаскелла о «восточноевропейском мышлении». Советником Хаскелла и главным связующим звеном с местными властями стал Арчибальд Кэри Кулидж из Гарварда, «стремившийся получить немного больше опыта работы в правительстве», после того как его работа в «The Inquiry» закончилась[210].

В дополнение к высшему командному составу для оценки положения дел в России Гувер направил Джеймса П. Гудрича, бывшего губернатора Индианы. После консультаций с экспертами АРА тот быстро подтвердил прежние сообщения о неотложности ситуации, призвав Гувера предоставить не только продовольствие, но и семенное зерно. Гудрич тщательно изучил вопрос об укрытии продовольствия, вероятно, по просьбе экономиста АРА Линкольна Хатчинсона. Основываясь на своей вере в «полуазиатскую природу» русских крестьян, Гудрич высказал мнение, что они действительно прячут зерно[211]. Нельзя сказать, что подобные утверждения фигурировали у него лишь случайно; Гудрич полагал, что большинство крестьянских обычаев – как и сами русские крестьяне – были азиатского происхождения. Таким образом, он обвинил в голоде «восточный фатализм» крестьян и низкую ценность, которую они придавали человеческой жизни[212]. Национальный характер многое объяснял относительно происхождения голода.

Другие кураторы АРА выразили аналогичные мнения в отношении русских, подчеркнув их бедность, вялость и пассивность. Историк АРА Гарольд Фишер (в своем официальном историческом труде отмечавший «восточные» черты нечистоплотности и медлительности в России) упомянул, что А. В. Эйдук, первый советский представитель в АРА латышского происхождения, был высоко оценен американцами, потому что он «двигался с быстротой, нехарактерной для русских». Фишер далее отметил «флегматичность» крестьян перед лицом смерти как проявление черты характера; русские крестьяне, заключил он, умирали так же бесстрастно, как и жили [Fisher 1927: 72, 129, 292, 506].

Как и группа, выступавшая за американскую интервенцию во время Гражданской войны в России, чиновники по борьбе с голодом в начале 1920-х годов сделали политические выводы из предполагаемой пассивности русских. Полковник Хаскелл, например, настаивал на том, что русские примут любое руководящее ими правительство. Гувер развил эту мысль дальше, утверждая, что русские не могут позаботиться о себе и им приходится полагаться на доброту незнакомых людей. Бывший чиновник казначейства Оскар Кросби высказал это утверждение в виде аллитерации: кто возьмет на себя ответственность, спросил он в научном журнале, за «миллионы молчаливых мужиков?»[213] Учитывая хаотические обстоятельства, а также неизменную пассивность русских, многие американские эксперты утверждали, что большевики были (как сказал Гудрич советским дипломатам) единственными, кто способен управлять Россией в то время[214]. Но эта неохотная готовность работать с большевиками не рассеяла американо-советскую напряженность.

Когда осенью 1921 года в Россию хлынул поток западных гуманитарных работников, Гувер вскоре отошел от стратегии, которую он использовал при работе в Европе. До этого его программа обычно начинались с фазы «острой нужды», во время которой все ресурсы направлялись на обеспечение продовольствием тех, кому грозила голодная смерть. После того как эта потребность была удовлетворена, начинался этап «реконструкции». Стратегия Гувера военного времени была улучшенной версией применявшихся ранее американских подходов, которые, как правило, были сосредоточены только на немедленной помощи голодающим[215]. Однако для Советской России Гувер полностью изменил свою практику военного времени, ограничив работу АРА начальной фазой «острой нужды» и таким образом отказавшись от долгосрочных целей.

Действия Гувера шли вразрез с советской стратегией, которая ставила гуманитарную помощь на второе место по сравнению с реконструкцией. Как один американский чиновник зафиксировал настроения Каменева в начале осени 1921 года:

…проблема, занимавшая советское правительство, не была необходимостью накормить однократно какое-то количество детей, чтобы они умерли [вскоре после этого] <…> в условиях голода, подобных тем, которые существуют сейчас. Просто чрезвычайная помощь как таковая их [членов Политбюро] не интересует; они озабочены получением реальной помощи для производства большего количества того, в чем они нуждаются[216].

Каменев действовал в соответствии с этими приоритетами в качестве главы нового правительственного органа – Всероссийской комиссии по оказанию помощи голодающим (известной как «Помгол»). В дополнение к спонсированию сети пунктов питания и пунктов помощи в пострадавших регионах, Помгол также сотрудничал с иностранными группами помощи. Агентство координировало и контролировало крупные западные группы, такие как АРА и Миссия Международного Красного Креста, небольшие сектантские группы, помогающие своим единоверцам в России, и различные миссии по оказанию помощи рабочим. С самого начала советские чиновники стремились к долгосрочным экономическим перспективам. Например, в докладе ведущего экономического органа были изложены цели мер по борьбе с голодом, такие как, во-первых, «восстановление сельского хозяйства и ликвидация последствий плохого урожая», а во-вторых, «восстановление и создание отраслей промышленности» [Промышленность 1921: 3]. Даже в разгар кризиса советские чиновники думали о долгосрочных экономических целях.

Эти приоритеты повлияли на отношения СССР с западными организациями. Как сказал советский представитель Эйдук одному репортеру: «Давайте не будем забывать <…> что, какой бы продуктивной ни была работа АРА, она справляется лишь с небольшой частью нашей гигантской задачи»[217]. Задачи, более тесно связанные с целями Помгола, выполняла миссия Международного Красного Креста, возглавляемая норвежским исследователем Фритьофом Нансеном, делая упор на то, что она называла «конструктивной помощью». Еще в августе 1921 года советский представитель в Лондоне предупредил Чичерина о существующих различиях между основными западными агентствами по оказанию помощи: «Цели Гувера включают немедленную помощь отдельным лицам», – писал дипломат, в то время как Нансен планировал ряд мероприятий, направленных на экономическое возрождение[218].

Несколько более мелких американских организаций, работающих под эгидой АРА, взяли на себя задачи по восстановлению. В частности, три группы проявили особую склонность к реконструкции: Американская меннонитская помощь, Американский еврейский объединенный распределительный комитет («Джойнт») и Американский комитет друзей на службе обществу (АКДСО). Меннониты подписали соглашение с Советской Россией о предоставлении механического оборудования исходя из того, что «желательно не только облегчить страдания людей, но и устранить причины голода». «Джойнт» обеспечил как чрезвычайную продовольственную помощь, так и восстановительные работы – даже после того, как АРА многозначительно предупредила своих сотрудников, что «реконструкция не является частью программы АРА. <…> [Мы] совершенно определенно придерживаемся нашей позиции, что АРА никоим образом не должна быть связана с какими-либо операциями по восстановлению»[219]. Однако все споры между АРА и американскими организациями с различными проектами вскоре отошли на второй план на фоне конфликтов АРА с советскими организациями по оказанию помощи, которые еще быстрее и решительнее склонились в сторону экономического восстановления.

После напряженных переговоров в Риге отношения АРА с советскими властями не особо улучшились. Много времени и сил отнимали мелкие конфликты, вызванные подозрениями советской стороны, а также тем, что американцы были недовольны медлительностью советских чиновников. Например, советская секретная служба так часто обыскивала офисы АРА, что американцы в конце концов аккуратно разложили документы на столах, чтобы свести беспорядок к минимуму. Сама система регистрации АРА выявила другие виды напряженности; папка «Трудности с оказанием помощи» содержала пометку «см. также мошенничество, нечестность и т. д.»[220]. Возможно, еще важнее было постоянное недовольство АРА российским транспортом. Российские железные дороги, в которых наблюдалась нехватка топлива, локомотивов и подвижного состава, часто становились причиной задержки поставок продовольствия или его потерь. Хищения зерна – что вряд ли удивительно, учитывая общую обстановку в России, – еще больше сократили поставки АРА[221]. Советский представитель Эйдук усугубил эти проблемы своим враждебным отношением. Кулидж, который имел дело с Эйдуком более регулярно, чем с каким-либо другим официальным лицом, винил в постоянных проблемах не отдельных русских, а русский характер в целом. Такие конфликты были «неизбежны» по причине «вялости, безответственности, привычки увиливать и других недостатков, присущих русскому характеру». В другом месте Кулидж усилил эти жалобы, объяснив, что русские «недостатки», такие как «глупость, невежество, неэффективность и прежде всего назойливость», еще больше затрудняли его работу с Советами. Его руководитель, Хаскелл, сделал аналогичные заявления. Личные встречи Кулиджа с советскими дипломатами заставили его отказаться от своих прежних убеждений, что дипломаты стоят выше характера своих наций[222].

Но не только качества национального характера лежали в основе советско-американских проблем, а еще и программные различия – оказание чрезвычайной помощи против реконструкции. Официальные лица Госдепартамента пришли к такому выводу после четырех месяцев наблюдения за работой АРА; один дипломат сообщил, что «Советы всегда подталкивают [АРА] к осуществлению деятельности, для которой она не предназначена». В феврале 1922 года Каменев поставил этот вопрос непосредственно перед Кулиджем в интервью. Признавая транспортные проблемы, которые препятствовали оказанию гуманитарной помощи, он попросил американского содействия для улучшения железных дорог. Получив отказ, он проворчал, что запреты АРА на такую помощь замедлят любой прогресс в борьбе с голодом. Тем временем в Лондоне высокопоставленный советский торговый чиновник обратился в местное подразделение АРА с просьбой организовать американские кредиты на покупку сельскохозяйственной техники, но Гувер, не раздумывая, ему отказал[223].

Расширение масштабов (хотя и не направлений) деятельности АРА отнюдь не ослабило американо-советскую напряженность, а только усугубило ее. В конце декабря 1921 года Гувер объявил, что АРА в военное время получила 20 миллионов долларов финансирования от различных правительственных учреждений США. В публичной сфере советские лидеры хладнокровно отреагировали на эту новость; негласно они активизировали слежку[224]. Увеличение поставок продовольствия еще больше загрузило и без того перегруженную советскую транспортную систему. Трения по этому вопросу достигли кризисных масштабов весной 1922 года, когда чиновники АРА накопили жалобы на задержки доставки. Используя советскую разведку в своих целях, Хаскелл написал сурово сформулированную телеграмму Гуверу, намеренно игнорируя обычные процедуры безопасности. В ней Хаскелл выражал недовольство на сбои в работе советского транспорта и предлагал Гуверу немедленно прекратить поставки продовольствия до тех пор, пока советские власти не заставят поезда двигаться. Трюк сработал, и Каменев с Эйдуком немедленно появились в кабинете Хаскелла с обещаниями улучшить ситуацию. Политбюро также попросило Ф. Э. Дзержинского, главу тайной полиции, курировать работу с АРА. Политбюро надеялось, что его прямые угрозы помогут «навести порядок» в транспортном секторе [Fisher 1927: 199–201][225].

Именно в то время, когда Хаскелл отправил свою открытую телеграмму, Гувер сообщил своему помощнику, что он ожидает окончания американской помощи к сентябрю. Ранний прогноз показал, что урожая 1922 года будет достаточно, чтобы прокормить население и тем самым положить конец острому кризису. Тем не менее Уолтер Браун, директор лондонского подразделения АРА, выразил обеспокоенность политикой, направленной на то, чтобы покинуть регион, в котором все еще наблюдается если не голод, то определенные трудности. Окончание операции в России, писал Браун, послужило бы пищей для «радикалов и контрреволюционеров, прессы и политиков в духе “я же говорил” в США»[226]. Группа высокопоставленных должностных лиц АРА, написав отдельно, согласилась с Брауном касательно риска негативной рекламы[227]. Нападки на АРА придали достоверности этим предупреждениям. Пакстон Хиббен, сторонник Советской России с большим опытом оказания гуманитарной помощи, послал Гуверу копию речи, которую он произнес в Ассоциации внешней политики. В этой речи Хиббен призвал к «действительно конструктивной помощи»; нынешний план АРА по «облегчению положения очень немногих людей <…> неизбежно приведет к гибели очень многих и, возможно, к новому голоду». Хиббен призвал АРА предоставить не только семенное зерно, но и сельскохозяйственные орудия и другую необходимую технику. Гувер отреагировал быстро. Он вежливо, но твердо отверг это предложение, а затем начал наблюдение за Хиббеном. В отчетах Дж. Эдгара Гувера для Бюро расследований и в источниках из военной разведки подробно описывалась деятельность Хиббена с сочетанием лести («Министр, безусловно, должен считать себя польщенным, если его освистывают такие люди, как Хиббен») и паранойи (Хиббен «крайний радикал и считается опасным»). Таким образом, у Брауна и его коллег были основания беспокоиться о реакции общественности[228].

Герберт Гувер и его советники преодолели опасность негативной реакции со стороны общественного мнения, разработав новую стратегию оказания помощи на конец 1922-го и последующие годы. Согласно этому новому плану, АРА сосредоточится на кормлении детей, особенно беспризорных, собирающихся в крупных городских районах. Однако изменения в работе АРА были гораздо менее радикальными, чем те, что планировало советское руководство.

Очевидно, не зная о надвигающихся изменениях стратегий АРА, советские чиновники внесли некоторые собственные изменения. Объявив осенью 1922 года, что кризис миновал, Политбюро распустило свой комитет помощи голодающим, Помгол, и создало Комитет по борьбе с последствиями голода (Последгол). Новый комитет взял на себя некоторые остаточные обязанности Помгола, но больше сосредоточился на долгосрочных проектах. Последгол был призван заниматься оказанием продовольственной помощи только бездомным детям и небольшому числу больных или нетрудоспособных взрослых. Его основной целью было восстановление экономики путем ремонта транспортной сети, восстановления ветхого или разрушенного оборудования и создания новых производств по всему пострадавшему региону. Объявляя об этих изменениях, член Политбюро М. И. Калинин подчеркнул, что главнейшим приоритетом стал расширенный масштаб действий по оказанию чрезвычайной помощи, восстановлению сельского хозяйства и промышленности. И вместо того, чтобы сосредоточиться исключительно на продовольственной помощи сельскому населению, как это сделал Помгол, Последгол стал работать над улучшением всех отраслей экономики. Подчеркивая роль новой миссии, один чиновник противопоставил Последгол царской деятельности по борьбе с голодом в 1891 году. В старые недобрые времена, писал он, как только были ликвидированы острые формы голода, опять сколько-нибудь реальных предупредительных мер не принималось. В этой статье промышленность пропагандировалась как основа для предотвращения голода в будущем[229].

Советские чиновники понимали, что переход от оказания чрезвычайной помощи в рамках Помгола к восстановлению экономики в рамках Последгола сопряжен с высокими затратами. В конечном итоге, возможно, придется пожертвовать жизнями тех, кто живет в голодающем регионе, во имя более светлого экономического будущего, осуществляя в реальности страшный сон А. И. Герцена о превращении нынешнего поколения в «кариатид, поддерживающих террасу, на которой когда-нибудь другие будут танцевать» [Герцен 1955: 34]. Но советские лидеры считали такие жертвы необходимыми для выживания режима и прогресса России. Калинину, символу большевистской заботы о крестьянстве, выпала незавидная задача объяснить голодающим гражданам их новую роль, по сути роль кариатид. В одном из сообщений Калинин увещевал группу голодающих крестьян, которые боялись неминуемой смерти: «Вы не должны думать только о настоящем. Я прошу вас думать о будущем»[230]. И действительно, советское руководство, казалось, было больше сосредоточено на будущем, чем на настоящем.

Эта перемена в отношении – от настоящего к будущему, от чрезвычайной помощи к реконструкции – имела непосредственные и прямые последствия для работы АРА. Это стало ясно, когда сменивший Эйдука Карл Ландер передал Хаскеллу меморандум о предстоящем изменении политики. После подтверждения новых целей Последгола – «восстановление разрушенных отраслей промышленности [и] повышение производительности нашего сельского хозяйства» – в записке Ландера было объявлено об изменениях. В период острого голода, писал он, советские власти с благодарностью принимали помощь в любой форме и из любого источника. Но теперь, когда чрезвычайная ситуация миновала, даже небольшое советское участие в деятельности АРА казалось чрезмерным; это отвлекло бы средства от долгосрочных целей Последгола. Таким образом, сообщил Ландер, советские чиновники больше не будут вносить свой вклад в работу управляемых АРА пунктов питания. Резкий и быстрый ответ Хаскелла состоял в том, что письмо Ландера равносильно аннулированию Рижского соглашения. Если письмо не будет отозвано, пригрозил Хаскелл, АРА немедленно прикроет лавочку. После некоторых напряженных переговоров Ландер отозвал письмо, объяснив, что он не намерен отказываться от основного соглашения[231]. Тем не менее он продолжал лоббировать изменение политики АРА. В одном письме Хаскеллу, например, содержалась просьба к АРА о «расширении продуктивной помощи <…> как наиболее рационального вида помощи»[232]. И продуктивная помощь, как определяло ее советское руководство, направлялась на развитие промышленности. Одним из способов сделать это был экспорт зерна в Европу в обмен на иностранную валюту для покупки промышленного оборудования.

Самая оживленная дискуссия по поводу оказания помощи касалась экспорта зерна Советским Союзом. Этот конфликт совпал с созданием Последгола. С точки зрения АРА, разногласия начались, когда советский чиновник в области экономики предсказал в статье в «Известиях», что Советской России необходимо будет начать экспорт зерна в Западную Европу. Слухи об экспорте зерна доходили до подразделений АРА в Соединенных Штатах летом и в начале осени. Когда Каменева впервые спросили об этих сообщениях, он дал ряд уклончивых и вводящих в заблуждение ответов. Например, он объяснил Хаскеллу, что возможности железнодорожной системы требуют, чтобы Россия экспортировала из южных портов одновременно с импортом в северные порты. Тем не менее по крайней мере в одном случае советские корабли загружали зерно на экспорт рядом с американскими, которые выгружали гуманитарную помощь для Советской России[233].

К ноябрю Политбюро устранило всякую неоднозначность в отношении экспорта, назвав его «настоятельно необходимым и представляющим глубокий интерес» для правительства. Оно также поручило высокопоставленному экономическому чиновнику А. И. Цюрупе осуществлять надзор за экспортными операциями[234]. М. М. Литвинов, заместитель наркома по иностранным делам, в отличие от уклончивого Каменева, предпочел обсуждать вопрос об экспорте прямо и беззастенчиво. «Вывоз хлеба из России – факт, которого скрывать нельзя и незачем», – написал он своим коллегам. Литвинов перечислил обоснования экспорта, в частности то, что для импорта оборудования требовалась иностранная валюта[235].

Лидеры АРА и другие американские наблюдатели дали четкое понимание того, в чем состоит цена вопроса. Хаскелл, например, предложил свою квалифицированную оценку экспорта. Он согласился с советскими официальными лицами в том, что Россия может получить инструменты для восстановления только из-за рубежа, и заплатить за них она могла только зерном. «Я знаю, это звучит абсурдно, – признал глава московского подразделения АРА, – но в их аргументации что-то есть»[236]. Однако руководитель Хаскелла, Гувер, решительно протестовал против «бесчеловечности» политики «экспорта продовольствия от голодающего народа» с целью обеспечить «экономический прогресс для выживших»[237]. Гувер, таким образом, отверг тот самый компромисс, который Калинин неловко защищал перед нуждающимися крестьянами. Одному словоохотливому автору потребовался заголовок из четырех строк 24-м кеглем, чтобы выразить свое смятение:

В какую игру играют красные русские – завоевывают мир силой оружия или интригами и хитрой тактикой? Большевики занимают сразу две крайние позиции относительно середины: кричат «Боже милостивый, добрый дьявол», поддерживаются армией в 800 000 человек – США отправляют 20 000 000 долларов голодающим русским, а Советы экспортируют 38 000 тонн зерна![238]

Советские газеты, напротив, предлагали менее эмоциональные и более благосклонные оценки экспорта. В одной статье критиковалась неспособность западных комментаторов понять необходимость продажи зерна. В ней писали, что даже наименее образованные советские крестьяне понимали, что экспорт хлеба отвечает их же интересам; для какой-либо надежды на восстановление экономики требовалась иностранная валюта, которую мог бы принести экспорт[239].

Аналогичным образом советские официальные лица выразили свою озабоченность тем, что лидеры АРА (особенно Гувер) имели ошибочные взгляды на путь к прогрессу. Они сосредоточили свой гнев на отказе АРА от работ по реконструкции. Еще в октябре 1922 года О. Д. Каменева, глава иностранного отдела Последгола, заявила о «буржуазном» характере АРА и ее ограниченном видении. Агентство Гувера было заинтересовано лишь в «спасении жизней голодающих», кипела Каменева, в то время как рабочие организации «поставили перед собой задачу производственной помощи». «К моменту перехода работы во вторую фазу – реконструктивную, – продолжала она, – [АРА] и вовсе ушла»[240]. Признавая, что организация «проделала большую работу в области помощи голодающим», она посетовала, что «[производственная помощь] отодвигается на более далекое место» в приоритетах АРА. Каменева продолжала восхвалять такие западные организации (почему-то считающиеся менее буржуазными), как АКДСО квакеров и еврейский «Джойнт», которые организовали небольшие проекты по реконструкции. Как отмечалось в одном газетном репортаже, «дело спасения голодающих от смерти <…> полумер[а]». Полномочный представитель правительства РСФСР К. И. Ландер придерживался более объективного взгляда, чем его руководитель. Размышляя о переходе от чрезвычайной помощи к реконструкции, он отметил: «…в последголовской стадии работы у нас будет масса затруднений и осложнений с иностранными организациями»[241]. Последгол в целом усилил разногласия касательно реконструкции и американской помощи – разногласия, которые уже существовали в период Помгола, но выражались в менее ядовитой форме.

Чиновники АРА, все еще гневавшиеся преимущественно из-за экспорта, а не из-за общей стратегии Последгола, пришли к аналогичному выводу. В одном внутреннем отчете признавалось, что советское правительство «больше не заинтересовано в первую очередь в помощи голодающим. Оно заинтересовано в восстановлении экономики». Это изменение направления объясняло ухудшение отношений АРА с советской властью: «…мы ошибочно принимаем за недоброжелательность то, – выдвигалась в докладе гипотеза, – что является просто в какой-то степени безразличием» к продовольственным программам, подобным АРА[242]. Советские лидеры, которые давно проявляли интерес к экономической реконструкции, стали экспортировать зерно в разгар голода для достижения своих целей. Их готовность навлечь на себя гнев американских властей – их крупнейшего источника гуманитарной помощи – свидетельствует о том, насколько высоко они ставили реконструкцию.

Возможно, самым ярким примером того, что Советы уделяли особое внимание восстановлению, был не экспорт зерна, а импорт экспертных знаний. В один неудачный момент Ленин попросил Гувера стать экономическим советником в России. Лидер Коминтерна Карл Радек объяснил Фрэнку Голдеру причины этой просьбы. Он и несколько других ведущих большевиков считали, что Гувер, «будучи организатором, заинтересован в строительстве, а не в разрушении». Полковник Хаскелл активно продвигал возможность привезти своего руководителя в Москву. Хотя идея приглашения исходила от его человека в Москве, Гувер так и не удостоил его ответа[243].

Хотя Гувер отказался от должности консультанта в Советском Союзе, многие его сотрудники выразили желание помочь в восстановлении страны. Когда разгорелся спор об экспорте, экономист Линкольн Хатчинсон написал подробный меморандум с критикой подхода АРА. Хатчинсон впервые заинтересовался Россией после посещения лекции Джорджа Кеннана. Он провел 1910-е годы, совмещая различные должности в Вашингтоне (работая в Совете военной промышленности, «The Inquiry», в конечном счете в Министерстве торговли Гувера) и преподавательскую деятельность в Калифорнийском университете [Hutchinson 1925: 4][244]. Будучи назначен специальным следователем АРА, Хатчинсон провел серию миссий для оценки экономических условий и процесса оказания помощи по всей России. На основе этих наблюдений в августе 1922 года Хатчинсон направил Гуверу подробный разбор деятельности АРА. Он обвинил организацию в том, что ее «руководящим фактором <…> является желание наказать и унизить банду негодяев, которые сегодня находятся у власти в России». Хатчинсон умолял АРА принять в качестве своей «четкой, единодушной цели сделать все возможное – даже если понадобятся жертвы [sic!] – чтобы Россия встала на путь экономического восстановления».

Политические рекомендации Хатчинсона основывались главным образом на его анализе политики большевиков и послевоенных экономических условий. Эти рекомендации вряд ли были результатом просоветских настроений: он назвал Политбюро «сборищем фантазеров, головорезов, убийц, воров и сброда, настолько невыразимо прогнивших, что любой порядочный человек содрогается от мысли иметь с ними какие-либо дела». Но конструктивная экономическая помощь со стороны Соединенных Штатов, утверждал он, может ускорить приход в Москве нового режима. Одна только реконструкция могла бы привести к «постепенной ликвидации <…> нынешнего состава правительства и их замене эффективными деловыми людьми». Коллеги Хатчинсона Гарольд Фишер и Сирил Куинн (заместитель Хаскелла в Москве) одобрили такую политику конструктивного взаимодействия[245].

Вернувшись в 1923 году в Калифорнию, Хатчинсон пересмотрел свою логику и переосмыслил свои прогнозы. Он вспоминал, что, впервые приехав в Россию, он надеялся найти способ «наказать несомненных негодяев», находящихся там у власти. Однако он быстро понял, что любой исход событий в России требует восстановления экономики, а это, в свою очередь, требует американской поддержки. Два фактора заставили Хатчинсона изменить свое мнение. Во-первых, вспоминая времена, когда он выступал в поддержку экспорта, он хотел убедиться, что Америка будет играть определенную роль на будущем российском рынке вне зависимости от того, каким он будет. И во-вторых, следуя источнику своего первоначального вдохновения в изучении России, Кеннану, Хатчинсон полагал, что характер русских ограничит их способность самостоятельно восстановить свою страну. Продолжая одну из частых тем Кеннана, он усомнился в том, что «вялый» и «фаталистичный» народ, такой как русские, может изменить свое положение без внешней поддержки[246]. Только при надлежащем руководстве (которое сам Хатчинсон стремился обеспечить) Россия могла бы добиться экономического прогресса. Таким образом, убеждения Хатчинсона относительно национального характера подкрепляли его мнение о том, что американская экономическая помощь России необходима.

Компаньон Хатчинсона по путешествию в Россию, историк Фрэнк Голдер, придерживался схожих взглядов на Россию, русских и большевиков. Голдер разделял неприязнь Хатчинсона к большевикам, а также надежду на то, что экономическая реконструкция станет ключевым оружием против них. Во время работы в АРА Голдер, несомненно, был самым квалифицированным американским экспертом по России. Ученик Арчибальда Кэри Кулиджа, Голдер активно работал в российских архивах и помогал важным официальным инициативам, связанным с Россией, от «The Inquiry» до миссии Рута. После войны он ненадолго вернулся к своей преподавательской работе в колледже штата Вашингтон, затем поступил в Библиотеку Гувера в Стэнфорде, где служил до назначения в АРА.

Голдер раньше, чем большинство наблюдателей, начал продвигать идею экономического восстановления как важнейший аспект политики АРА. Вскоре после объявления о создании Последгола он вторил призыву Ландера к рациональной стратегии: «С учетом нашего заявления о том, что мы являемся организацией по оказанию помощи, работающей по научным направлениям, мы должны в нашей помощи смотреть в будущее и не просто поддерживать крестьян в данный момент, а сделать что-то для восстановления страны». Затем он послал главному помощнику Гувера в Вашингтоне, будущему губернатору и секретарю штата Кристиану Хертеру, письмо, аналогичное письму Хатчинсона. Дистанцируясь от нынешнего режима, Голдер утверждал, что его признание будет способствовать достижению американской цели покончить с большевистским правлением. Хотя Голдер не любил «болов», как он их называл, он верил, что только благодаря политической активности и экономическому восстановлению Гувер сможет добиться в России результатов, которых они оба желали: свержения большевистского режима и возвращения России в международную торговую систему. Гувер и сотрудник отдела Госдепартамента по вопросам России сообщили о своем интересе к доводам Голдера, но не о том, что они будут им следовать[247].

Тот факт, что обязанности Голдера в АРА не были четко определены, также позволял ему заниматься полуофициальной дипломатической деятельностью. Его еженедельные письма Гертеру получили широкое распространение среди высшего звена АРА, а также сотрудников дипломатической службы, что позволило Голдеру заслужить высокую оценку как «одного из самых ценных источников» по России[248]. Отчеты Голдера охватывали различные события, от внутренних совещаний с советскими официальными лицами и учеными до обновлений в работе АРА. Одна из повторяющихся тем в его письмах – его общее презрительное отношение к сельским русским. Голдер был обеспокоен тем, что азиатское население, которое, по его определению, включало жителей Поволжья, позволило своим инстинктам взять верх. Большевистское правление усилило эти неприятные обстоятельства, выявив «дикие инстинкты среди полуцивилизованных» русских. В таких условиях найти цивилизацию в России стало практически невозможно; все, от калмыков до казаков, «ментально вернулись к Аттиле и Средневековью». Хотя голод усугубил возвращение в России подавленных инстинктов, Голдер отметил такие аспекты жизни в стране несколькими годами ранее; в одном из его отчетов в «The Inquiry» было указано на «идиотский взгляд [и] звериный вид», который он считал специфически русским. Свои чувства, по-видимому, он маскировал плохо. Он сообщил, что русские крестьяне часто спрашивали его: «Что мир думает о Советской России? Неужели он думает, что русские – это куча дикарей? <…> Что думает мир о нас? Он думает, что мы сумасшедшие или куча дикарей? <…> Американцы считают, что большевики – это сборище варваров?» [Golder, Hutchinson 1927: 46, 58, 103][249]. Действительно ли они были дикарями или нет, но русские крестьяне ясно понимали, как их воспринимают сотрудники по оказанию помощи.

Путешествия Голдера по России привели его в уныние в отношении России в частности, а также в отношении экономического и культурного прогресса в целом. К тому времени, когда началась помощь голодающим, Голдер уже был «обескуражен медленными темпами прогресса». Он начал с горечью отзываться о стране, которую изучал в течение десятилетия: «Мой опыт в России заставил меня с подозрением относиться ко всем, кто говорит по-русски». Тем не менее Голдер не хотел изолировать страну от остального мира. Напротив, его разочарованный взгляд на жизнь в России – с необузданными «животными инстинктами» и «фаталистичным» населением, неспособным заботиться о своих интересах, – заставил его поддержать американские усилия по восстановлению Советского Союза. Только восстановленная экономика, утверждал Голдер, положит конец «состоянию дикости» населения, одновременно неизбежно приведя к падению большевистского режима [Golder, Hutchinson 1927: 95, 109–110][250]. Говоря коротко, экономический рост может спасти Россию.

Хатчинсон и Голдер были не единственными американскими официальными лицами, участвующими в оказании помощи, которые выразили заинтересованность в восстановлении советской экономики. Среди них также был бывший губернатор Гудрич, снова путешествовавший по России в начале 1922 года. Американская политика, выражал он свое недовольство Гуверу, «только задерживает экономическое и политическое развитие страны». Рассматривая экономическую стабильность как врага коммунизма, Гудрич утверждал, что американская помощь оживит экономику и может помочь свергнуть советскую власть. Тогда лучшим способом «умерить и в конечном итоге заменить» коммунистическое правление было бы «протянуть руку помощи в восстановлении России»[251]. Его поддержка экономической помощи, как и в случае с Хатчинсоном и Голдером, не была связана с симпатиями к советскому правительству.

Также поддержка реконструкции была оказана Национальным информационным бюро (НИБ, англ. National Information Bureau, NIB) – организацией, которая отслеживала американскую благотворительность. В конце 1922 года НИБ направило в Россию для изучения ситуации комиссию под неофициальным руководством адвоката Аллена Уордвелла, который в 1917 году служил в Красном Кресте в Петрограде. Эта комиссия высоко оценила деятельность АРА, но также призвала Гувера одобрить экспорт продовольствия как «надежду на реальную помощь» в долгосрочной перспективе. Прежде чем опубликовать свои рекомендации, комиссия НИБ представила свои выводы на напряженной встрече с представителями АРА. Гувер резко отреагировал на критику, раздраженно предположив, что, если НИБ не нравится помощь, которую оказывает он, они могут начать собственную деятельность по оказанию помощи. Он не собирался делать в России ничего, кроме оказания мелиоративной помощи[252]. В заключительном отчете НИБ, опубликованном в начале 1923 года, была нарисована мрачная картина «деморализованной экономической жизни» России, в которой перечислялись разрушения и дезорганизация, связанные с войной, плохими погодными условиями и политикой большевиков. Как ни странно, отчет НИБ также поддержал советскую экономическую политику: «Поскольку крестьяне, которые были спасены в прошлом году благодаря американской помощи, оставлены умирать в 1923 году, действия Америки недостаточны. Необходимы как чрезвычайная помощь, так и восстановление сельского хозяйства». НИБ публично предложило официальное одобрение экспорта зерна, так как оно «способствовало бы восстановлению крестьянских хозяйств». Неудивительно, что сотрудники Гувера в Вашингтоне, которые уже отвергли предложения кураторов АРА, приводивших те же аргументы, решительно отреагировали на эту внешнюю критику[253]. Гувер, в частности, был полон решимости защищать свою политику оказания помощи без реконструкции.

Весной 1923 года эта политика вызвала еще большую критику после утечки информации. В марте того же года офис Гувера попросил Уильяма Хаскелла прислать телеграмму, предназначенную для публикации, с кратким изложением нынешней экономической ситуации в России. После оптимистичной оценки положения дел в России планировалось объявить, что в конце года АРА прекратит свою деятельность. Секретный план Хаскелла привезти Гувера в Россию был проигнорирован, и он воспользовался этой возможностью, чтобы донести до американской общественности необходимость восстановления России. В дополнение к запрошенной телеграмме Хаскелл направил в Вашингтон подробное письмо, в котором выразил свой пессимизм по поводу идеи, что американцам удалось внести вклад в экономику России исключительно посредством чрезвычайной помощи. Вместо этого Хаскелл призвал к крупным государственным и частным действиям по «восстановлению России». Как и другие чиновники АРА, выступавшие за реконструкцию, он отрицал любые политические симпатии к большевикам. Но без притока иностранного капитала, предупредил он, «100 миллионов человек невозможно будет вытащить из грязи»[254].

В самой телеграмме Хаскелл предположил, что меры государственной помощи в сочетании с мерами иностранных гуманитарных организаций позволят России продержаться до следующего сбора урожая. Но, добавил он, «что сейчас нужно России, так это деньги или кредит, за которые она сможет приобрести предметы первой необходимости для восстановления сельского хозяйства, транспорта и жизненно важных отраслей промышленности». На этих основаниях он поддерживал советское решение об экспорте зерна; «процесс восстановления без иностранной финансовой помощи, – заключил он, – идет медленно и неэффективно». Хаскелл закончил телеграмму, выразив надежду, что отдельные американцы окажут помощь советской экономике. Признавая, что «реконструкция находится вне сферы деятельности АРА», он стремился «рассказать общественности о реальной ситуации, чтобы в дальнейшем любая помощь могла быть направлена на надлежащие цели». Однако вашингтонский офис не одобрил заключение Хаскелла и переписал телеграмму, не указав на внесенные исправления. Пресс-релиз с (отредактированной) телеграммой Хаскелла завершается непоследовательно: «…экономическое восстановление находится вне сферы деятельности АРА, которая является исключительно чрезвычайной благотворительной организацией для помощи в условиях голода»[255]. Таким образом, сообщение Хаскелла об американской помощи в реконструкции было отвергнуто штаб-квартирой АРА.

Один сочувствующий наблюдатель – скорее всего, Александр Гамберг, американец русского происхождения, посвятивший всю свою карьеру восстановлению дружеских американо-советских отношений – каким-то образом получил копии как оригинальной телеграммы, так и пресс-релиза. Возможно, также к утечке информации был причастен Раймонд Робинс, прогрессист, который был очарован большевиками еще со времен своей службы в Красном Кресте в Петрограде в период революции. Дружба Робинса с Линкольном Хатчинсоном предоставила ему возможность получать внутреннюю информацию АРА, включая критический меморандум Хатчинсона Гуверу. Кроме того, Робинс часто бывал наставником и спонсором Гамберга, а также Аллена Уордвелла из НИБ. Каким бы ни был источник, всего через несколько дней после того, как Хаскелл отправил свою телеграмму, резкая критика по поводу внесения исправлений появилась как в «Известиях», так и в еженедельнике левого толка «The Nation». Редакторы «The Nation» обвинили Гувера в том, что он «нанес удар по России». Работая с сотрудниками АРА, Робинс и Гамберг, по-видимому, стремились склонить общественное мнение к помощи Советской России в проведении экономической реконструкции[256].

Таким образом, Хатчинсон и его попутчик Голдер присоединились к Хаскеллу и Гудричу, обосновывая необходимость восстановительной помощи в России. Они согласились с советским руководством в том, что реконструкция и в конечном счете индустриализация есть ключ к будущему России. Но советские официальные лица резко расходились с этими американцами в вопросе о том, в какое именно будущее России откроет дверь этот ключ. Для первых, что вполне логично, сильная экономика укрепила бы власть большевиков, в то время как американцы видели в ней возможность вывести Россию из большевизма.

Но как насчет самого Герберта Гувера, директора АРА? Во многих отношениях Гувер разделял энтузиазм своих критиков по поводу экономического развития – с одной примечательной оговоркой. Гувер признавал важность расширенной экономической помощи, но (отказывая своим сотрудникам) не хотел предоставлять такую помощь большевикам. В своем ответе на просьбу Горького в августе 1921 года Гувер признал необходимость «восстановления транспортной сети, сельского хозяйства [и] промышленности», но настаивал на том, что они требовали «мер, выходящих за рамки благотворительности». Когда АРА начала сворачивать свою помощь, Гувер вновь заговорил о необходимости реконструкции: «Что нужно России, так это экономическая реконструкция, восстановление производительности», – написал он в одном широко распространенном письме[257]. Но любые такие действия, настаивал Гувер, следует отложить до окончания большевистского правления; как он деликатно выразился в меморандуме госсекретарю, реконструкция может состояться, только «когда наступит подходящий момент». В отличие от многих своих критиков (Хиббена, Робинса и Уордвелла в том числе) или некоторых экспертов из его организации (Хаскелла, Хатчинсона, Гудрича и Голдера), Гувер настаивал на том, что экономические перспективы России зависят от ее политической судьбы. Отказавшись от какой-либо существенной поддержки большевиков, он предложил только экстренную помощь. Однако даже эта продовольственная помощь, как он позже признал, «помогла советскому режиму наладить дела»[258].

Действительно, весной 1923 года, когда сотрудники АРА завершили свою работу, Советская Россия была намного сильнее, чем 18 месяцами ранее, когда они начали свою деятельность. Запасы продовольствия, хотя и не изобиловали, стабилизировались. Поскольку бразды правления сосредоточились в руках ослабленного инсультом Ленина, многие лидеры Политбюро обратились к внутренней борьбе, которая будет доминировать в советской политике в 1920-х годах. Хотя уход АРА значительно сократил западное присутствие в СССР, множество других организаций в небольших масштабах продолжили восстановительные работы. Миссия Нансена, получившая Нобелевскую премию мира в 1922 году, подписала новые соглашения с советскими официальными лицами, создав исследовательские станции, призванные помочь возрождению сельского хозяйства в России[259]. В начале 1920-х годов расширил свои программы «Джойнт», начав с гранта в 1,5 миллиона долларов на механизацию сельского хозяйства в своей зоне обслуживания. Усилия «Джойнта» в конечном итоге вылились в «Агро-Джойнт», который создал еврейские сельскохозяйственные поселения в Крыму[260]. Наконец, АКДСО квакеров взял на себя дополнительные задачи по восстановлению сельского хозяйства – эта работа заслужила высокую оценку Гувера: «Строительство России требует помощи, особенно в восстановлении сельского хозяйства»[261]. Все эти мероприятия имели место в России эпохи НЭПа, которая отказалась от полного государственного контроля над экономикой в пользу рыночных сил, хотя и ограниченных в некоторых секторах экономики. Относительная открытость советской экономики поощряла определенные виды иностранной деятельности, такие как программы оказания чрезвычайной помощи, концессии на национальные ресурсы, а также соглашения о производстве и лицензировании [White 1992; Фураев 1964; O’Neill 1987]. Но эти мероприятия были незначительными по сравнению с программой помощи АРА.

Деятельность АРА, миссии Нансена и более мелких агентств по оказанию помощи не предотвратили смерть пяти миллионов человек от голода или связанных с ним болезней в период с 1921 по 1923 год [Wheatcroft, Davies 1994: 63]. К этому числу едва ли можно свести последствия голода в русской деревне; части пострадавших регионов снова столкнулись с голодом уже в 1924 году, а сильный голод в 1932–1933 и 1946 годах принес дополнительные разрушения сельской России. Но между 1921 и 1923 годами американская помощь сыграла значительную роль в уменьшении страданий сельского населения России. Таким образом, цель Гувера помочь голодающим увенчалась успехом.

Для советских лидеров помощь АРА была недостаточной. Они ставили перед собой более широкую цель быстрого восстановления экономики, чтобы затем перейти к задаче индустриализации. Как сказал руководивший деятельностью по оказанию помощи голодающим Каменев во время дебатов в Политбюро, когда помощь была оказана: «…партия, систематически и настойчиво, не останавливаясь перед жертвами и не щадя никаких усилий, должна работать над ускорением этого процесса путем возможно быстрого восстановления промышленности и тяжелой индустрии»[262].

Немногие американцы, участвовавшие в оказании помощи голодающим, полностью разделяли эту точку зрения. Но многие американские эксперты, работающие над оказанием помощи голодающим или тесно связанные с политикой в отношении России, поддержали некоторые аспекты призыва Каменева. Эти эксперты, особенно исследователи из АРА, такие как Линкольн Хатчинсон и Фрэнк Голдер, рассматривали экономическое восстановление как цель равной, если не большей важности, чем экстренная помощь. Они пришли к этому выводу не из-за высокой оценки марксистской доктрины – и уж точно не из-за энтузиазма по отношению к большевикам, – а потому, что считали экономическое развитие крайне необходимым для России. Интерпретации русского национального характера способствовали возникновению ощущения, что русские нуждаются в помощи извне. Для этой группы экспертов экономическое восстановление стояло в стороне от политики. Напротив, Герберт Гувер настаивал на том, что политическая ситуация имеет приоритет и американское правительство должно изолировать Россию, которую он назвал «экономическим вакуумом», до тех пор, пока большевики не будут отстранены от власти[263].

Напряженность между экономическим и политическим пониманием России сохранится и в 1920-е годы, когда новая группа экспертов попытается объяснить возникновение Советского Союза и последствия этого. Линкольн Хатчинсон, размышляя о первом десятилетии существования СССР, признал «катастрофу, [принесенную] толпам людей», но также высоко оценил «общий уровень благополучия масс». Эта точка зрения станет более популярной среди американских экспертов позже, в 1920-е годы. Фрэнк Голдер, например, оставался оптимистом в отношении будущего России: «…крестьяне и рабочие будут быстро размножаться, – предсказывал он, – и <…> земля принесет изобилие». Что же тогда американцам делать с Россией? К 1924 году Голдер перешел из шумного мира политики и благотворительной деятельности в тихий библиотечный кабинет. Призывая новое поколение экспертов посвятить себя изучению России, он возлагал надежды на интеллектуальное взаимодействие с этой страной. Эксперты с «необходимой подготовкой, открытостью и широким видением», по мнению Голдера, могли бы найти новые решения русского вопроса[264]. Именно эти эксперты и их решения ознаменовали собой новый американский подход к России.

Часть III

МОДЕРНИЗИРУЮЩАЯСЯ РОССИЯ, ОТСТАЛЫЕ РУССКИЕ

Глава 7

Новое общество, новые ученые

С приходом к власти большевиков комментарии американцев о России расширились как по количеству, так и по спектру мнений. Новый режим в России в столь сильной степени вызывал как отвращение, так и восхищение, что эти чувства намного превосходили масштабы различных американских взглядов в поддержку или против царской России. Окончание военных действий в Европе в ноябре 1918 года вскоре привело к войне дома, в Соединенных Штатах. В 1919 году по США прокатилась волна крупных забастовок, насилия на почве расизма и амбициозных (хотя и неосуществленных) мечтаний о революции. Превосходящие силы, выступившие против радикальных перемен, изображали каждого, кто хоть немного был против статус-кво, большевиком. Все ресурсы государственной власти боролись с радикализмом, особенно связанным (даже отдаленно) с большевизмом, усиленно подавляя революционные настроения. Генеральный прокурор А. Митчелл Палмер возглавлял нападки на «большевиков» и иммигрантов, обычно приравнивая их друг к другу[265]. Даже в 1920 году, после отлива антисоветской волны, значительная часть американского общественного мнения, судя по публикациям, оставалась резко настроена против большевизма в России и Соединенных Штатах. Однако в то же время большевистская революция вдохновила радикалов, как новых, так и давнишних. Например, И. А. Гурвич, как и многие другие, сохранял верность марксизму, помогая переводить «Капитал» на идиш, но отвергал большевизм. Это вызвало некоторую напряженность в семье; его сын Николай помог вывести левых из Социалистической партии Америки в Ленинскую коммунистическую партию. Этот первоначальный раскол был предвестником того, что в американском радикализме на протяжении десятилетий будет доминировать фракционный политический процесс[266]. Богема Гринвич-Виллидж прославляла революционную культуру, в то время как давний лидер социалистов Юджин Дебс хвастался, что он большевик «с головы до пят»[267].

Повышенное внимание к России в Америке после Первой мировой войны также повлияло на изучение России американцами, хотя и неожиданным образом. Подобно Фрэнку Голдеру, который удалился из шумной политической сферы в тихие уголки библиотеки, эксперты по России искали убежища в научных идеалах и научных идиллиях. Чтобы защититься от обвинений в ангажированности в этот момент повышенного страха по политическим причинам, ученые-русисты обратились к ключевым понятиям общественных наук 1920-х годов – объективности, научности и пользы[268]. Область русистики стала более профессиональной благодаря взаимному обогащению общественных наук и охвату новых институтов.

Ученые и наблюдатели, проявляющие большой интерес к России, приблизились к основному направлению общественных наук 1920-х годов. Социолог Джером Дэвис и политолог Сэмюэль Харпер – они оба писали о России до того, как в 1917 году большевики захватили власть, – в своем анализе России непосредственно опирались на основные направления своих дисциплин. Американских социологов к изучению событий в России привела дополнительная тенденция. Социологи, особенно склонные к реформам, изучали формирующийся Советский Союз в поисках уроков, которые он мог бы преподать Соединенным Штатам. Пол Дуглас (Чикагский университет) и Эми Хьюз (Колледж Маунт-Холиок) исследовали Советский Союз в качестве примера для своих социологических работ – этому направлению следовали многие другие ученые в конце 1920-х и начале 1930-х годов.

Вследствие возросшего интереса к происходящему в России и Советском Союзе развивались новые институты. Все больше и больше экспертов-русистов получали должности в американских университетах, во многих из которых планировались центры для изучения России. Другие специалисты, такие как русские иммигранты Вера Мишель Дин и Лео Пасвольский, работали в быстро развивающихся в 1920-х «мозговых центрах» по иностранным делам. Новые научные сети помогли объединить этот широкий круг экспертов по России; Роберт Кернер и Джеройд Тэнкьюрей Робинсон (вместе с Голдером) стремились создать атрибуты научной дисциплины, в том числе профессиональную ассоциацию и журнал.

Новые институциональные и интеллектуальные направления в этой области сформировали науку о России. Порой такие преобразования были прямыми и очевидными, как в случае с Харпером, который полностью переосмыслил свое отношение к большевикам в результате погружения в политологию. Кернер быстро отказался от этнических предпосылок своих ранних работ в пользу более строгого научного подхода. Робинсон также отошел от своего богемизма Гринвидж-Виллидж, продолжая изучать русистику. Подобные трансформирующие эффекты структурных изменений наиболее отчетливо проявляются при тщательном рассмотрении биографий интеллектуалов.

Для Сэмюэля Харпера, с давних пор преданного русскому либерализму, захват власти большевиками в октябре 1917 года был не чем иным, как предательством. Будучи видным советником в дипломатических кругах во время и после революционных потрясений в России, он активно поддерживал американскую военную и материальную помощь антибольшевистским силам. Вскоре он получил назначение в Госдепартамент, где был единственным сотрудником чикагского отделения по вопросам России. После того как срок этого назначения истек, Харпер вернулся к полноценной работе в Чикагском университете и продолжил свое противодействие большевикам. В серии его статей 1924 года сохранялась та же критическая позиция, которую он ранее использовал, добиваясь интервенции в политических кругах. В одной статье, озаглавленной «Коммунистическая диктатура», описывались усилия большевиков по доминированию во всех аспектах центральной и местной администрации. Он констатировал «импульсы восстановления», фрагментарно присутствующие по всей Советской России, но полагал, что они существовали вопреки Советам, а не благодаря им. Харпер все еще выступал против американского дипломатического признания Советской России, опасаясь, что это усилит «большевистский микроб». Этот патоген становился «менее ядовитым», по мере того как «экономический организм» России восстанавливал свои силы [Harper 1923: 981; Harper 1924: 1302]. Харпер приписывал новой экономической политике исцеление экономических ран России. Преимущества этой политики распространились и на Соединенные Штаты; НЭП узаконил интерес к Советской России, что привлекло внимание западного бизнеса [Filene 1966, ch. 4; Wilson 1974, ch. 4].

Надеясь вернуться в Россию – и, возможно, будучи недоволен тем, что у него не было постоянной должности на факультете политологии в Чикагском университете, – Харпер обдумал, а затем отклонил предложение о работе от фирмы, ведущей в России бизнес; было бы заманчиво, писал он другу, «“обналичить” российские “инвестиции”»[269]. Но Харпер незамедлительно согласился на вторую возможность поехать в Россию в рамках сравнительного исследования «гражданского обучения». Он ухватился за это предложение вернуться в Россию, одновременно укрепляя интеллектуальные связи в своем институте [Harper 1945: 136–140]. Его путевкой в Россию был проект под названием «Исследования по формированию граждан». Это было детище Чарльза Мерриама, выдающегося сотрудника факультета политических наук в Чикагском университете и лидера своей дисциплины. В рамках проекта Мерриам надеялся узнать больше о «методах, используемых для воспитания у детей любви к государству». Его интерес к этой теме возник, потому что среди политологов 1920-х годов широко обсуждался вопрос о влиянии народных настроений – особенно иррациональных – на общество и политику.

К политологии этот бихевиорист обратился, подстрекаемый проблематикой иррациональности масс. Эту идею популяризировал в своих острых и пессимистичных исследованиях общественного мнения Уолтер Липпман. Мерриам и его соратники стремились перенести свою дисциплину с изучения политических идей и политических систем на изучение политического поведения. Они делали это со скептицизмом в отношении представительной демократии и некоторым недоверием к электорату – в случае Мерриама причина этого скептицизма крылась в том, что он сам на городских выборах проиграл местному политикану. Проект Мерриама по гражданскому обучению учел эти проблемы, а также затронул некоторые ключевые вопросы раннего бихевиоризма: насколько восприимчиво население к антигосударственной демагогии? Какие средства идеологической обработки или пропаганды – в те времена это были еще не такие грязные слова – могло бы использовать государство для обеспечения лояльности населения? Мерриам задумал широкий совместный проект, охватывающий изучение образования в фашистской Италии и Советской России, а также гражданского воспитания в многонациональных обществах, таких как Великобритания и Швейцария. Проект даже включал изучение ритуалов инициации в древних и средневековых военных обществах[270]. Неудивительно, что Харперу был поручен том о большевистской России. Это ознаменовало отход от его предыдущей работы по парламентской политике – отход, непосредственно связанный с его знакомством с ведущими политологами и их задачами.

Летом 1926 года Харпер прибыл в Москву, где принимал Мерриама. Оба были впечатлены масштабом советской деятельности в сфере образования в широком смысле этого слова. Харпер отметил, что советскому прогрессу препятствовало наследие дореволюционной России; это наследие, в свою очередь, во многом было связано с национальным характером. Создать советских граждан намного труднее, заключил Харпер в своей монографии, основанной на поездке 1926 года, потому что «отсутствие патриотизма является чертой, приписываемой многим русским». Но проблемы, порожденные русским национальным характером, не ограничивались этим недостатком. Харпер писал, что стремление Советов погасить крестьянскую апатию столкнулось с тяжелой борьбой, потому что эта «апатия развивалась в условиях и привычках русского прошлого». Только с «движущей силой энтузиазма» у советских лидеров была какая-то надежда на создание продуктивных и лояльных граждан. Таким образом, для преодоления глубоко укоренившихся упрямства и апатии необходимы кампании в области образования и производства [Harper 1945: 144–145; Harper 1929: 343; Harper 1931a: 157, 90].

На Харпера и Мерриама произвели впечатление всеохватность и пыл советской деятельности по культивации общественной лояльности. Мерриам заключил, что советская деятельность в области образования столкнулась с дополнительными проблемами, так как она имела целью искоренить большинство прежних форм лояльности: национальной, региональной, религиозной и этнической. Новые государства, такие как фашистская Италия, могли опираться на застарелый национализм, в то время как Советскому Союзу пришлось начинать с нуля. Неудивительно, что Мерриам считал СССР «самым интересным и наводящим на размышления экспериментом в области гражданского образования, богатым материалами для студентов, изучающих гражданские процессы». Но его восторги по поводу советского образования не распространялись на левые политические взгляды в целом. Мерриам примкнул к Национальной гражданской федерации (англ. National Civic Federation), организации прогрессивной эпохи, боровшейся за «индустриальный мир», которая после Первой мировой войны отклонилась вправо. Созданная в 1905 году для содействия «лучшему взаимопониманию» между трудом и капиталом, федерация к 1920-м годам стала убежденным противником Советского Союза, а также американских профсоюзов в целом[271].

В отличие от Мерриама, Харпер пересмотрел свое отношение к СССР, изучая его с точки зрения гражданского воспитания. В газетных статьях, написанных по его возвращении, Харпер дал самую высокую оценку советской деятельности по «воспитанию» крестьянства посредством образования. Благодаря этой деятельности, продолжал Харпер, советскую деревню заселил «новый тип крестьян». Их нельзя было назвать невежественными или запуганными, как их предшественников, эти новые крестьяне были «четко говорящими, недовольными и полными надежд» на будущее. Однако в своих статьях об этом явлении Харпер либо не слышал, либо не снизошел до того, чтобы услышать этих крестьян: он мало вдавался в содержание критики крестьян в адрес правительства, но тем не менее приписывал правительству недавно обретенную способность сельского населения четко говорить о своих недовольствах[272].

Одобрение Харпером советского правительства вскоре вышло за рамки образовательных функций, которые он намеревался изучать. Перемены в сельской России произвели на него большое впечатление. Его привел в сельскую местность американский журналист Морис Хиндус (сам родившийся в деревне в Белоруссии), и он был поражен сохранением в деревнях «крайней отсталости». Однако он также обнаружил множество свидетельств «оживления экономической жизни». Вклад в модернизацию России Харпер приписывал большевистским институтам, таким как Красная армия. Вернувшиеся солдаты, как он заметил, принесли в свои родные деревни не только новые идеи, но и новые потребительские товары; благодаря этим солдатам, например, футбол вытеснил драки между селами как «главный вид спорта сельской России» [Harper 1945: 145–146, 151–152].

Кроме того, Харпер связал гражданское воспитание с экономической политикой, восхваляя новую систему превращения русского крестьянина в «формирующегося гражданина». Коллективное сельское хозяйство, утверждал он, также помогло произвести на свет новых ясно говорящих крестьян. Когда на высоком уровне разгорелись дебаты по поводу экономической политики, Харпер как раз находился в Москве, и он встал на сторону большевистских лидеров, которые настаивали на быстрых преобразованиях. Он одобрил новую советскую цель «реконструкции», а не просто «восстановления» промышленности, заключив, что новой задачей государства должна быть «индустриализация России». Харпер также одобрял более интенсивные действия для достижения этой цели, учитывая, что «экономические возможности новой экономической политики <…> исчерпаны»[273]. Только посредством индустриализации, добавил он, Советы могли бы завершить культурную трансформацию крестьянства. Эта точка зрения разительно отличалась от оппозиции большевикам, которой он придерживался ранее. Таким образом, прямым результатом его взаимодействия с социологами стало то, что теперь он видел миссию большевиков в социальных и политических преобразованиях. Научившись у Мерриама новым аналитическим инструментам из области политологии, Харпер теперь запел по-другому.

Коллеги Харпера из Госдепартамента, привыкшие к более знакомому антибольшевизму, сочли его новые идеи неуместными. Один дипломат отреагировал на статьи Харпера, призывая призрак просоветского священнослужителя: «…эти статьи больше походили на Шервуда Эдди, чем на вас», – написал он Харперу. Письмо завершалось мыслью, в которой сочетались личная симпатия и профессиональное несогласие:

Что вообще с вами случилось? Вы, как и другие, попали под чары большевиков? Несколько месяцев в России творят забавные вещи со многими людьми, но ваше превращение из видного защитника нашей политики в отношении России в одного из самых деятельных на сегодняшний день пропагандистов большевизма в Америке меня просто поражает. Неужели мы действительно все здесь [в Госдепартаменте] неправы?[274]

Хотя Харпер поддерживал дружеские отношения со специалистами по России из Госдепартамента – по крайней мере, до личных разногласий в середине 1930-х годов, – его представления о России расходились с их взглядами даже больше. По мере того как сфера его исследований расширялась от парламентской политики до образования, а затем и до экономики, Харпер начинал видеть советский режим в позитивном свете. Эти новые темы, ставшие результатом взаимодействия с современными научными кругами, предложили ему новый взгляд на Советский Союз с точки зрения, недоступной сотрудникам Госдепартамента, чье основное внимание было сосредоточено на политической обстановке.

Пример Харпера был необычен тем, с какой скоростью и в сколь полной мере он в результате изучения общественных наук превратился из антибольшевика в пробольшевика. Тем не менее другие американские наблюдатели также обнаружили, что их идеи изменились, когда они оказались выражены на современном общественно-научном языке. Как и Харпер, социолог Джером Дэвис начал свое знакомство с Россией до революции и не имел непосредственной заинтересованности в научном анализе. Дэвис, сын миссионеров, буквально родился посреди движения Социального Евангелия и был воодушевлен его целью улучшения жизни бедных. После завершения учебы в Оберлине он изучал общественное благосостояние в Колумбийском университете. В 1917 году ему была предложена возможность работать с русскими военнопленными, и Дэвис отправился в Москву, Петроград и Туркестан в составе ИМКА[275]. Хотя поначалу он был яростно настроен против большевиков, вскоре он поменял свое мнение. Хотя они «заслуживают серьезной критики», писал он в 1919 году, американское правительство тем не менее должно признать большевиков правителями. Он привел два аргумента в пользу признания: во-первых, если бы существовал выбор между большевизмом и возвращением к царизму, большинство американцев предпочли бы первое; и во-вторых, большевики, хотя и имели существенные недостатки, представляли русский народ со всеми его несовершенствами [Davis 1919c: 345, 349; Davis 1919b: 367; Davis 1919a: 199]. Дэвис подробно останавливался на обеих этих темах в течение следующих нескольких лет. Он продолжал выступать за дипломатическое признание в надежде, что оно смягчит большевиков [Davis 1924: 76–80]. И он продолжал энергично перечислять недостатки русского национального характера. «Очень детская» натура русских, утверждал Дэвис в 1920 году, объясняла успех большевиков. Учитывая незрелость населения, России нужен был сильный лидер, «железная воля», которой не хватало главе Временного правительства Керенскому [Davis 1920: 24; Davis 1927c: 572]. Как и многие американские советники во время Гражданской войны в России, Дэвис подчеркивал неспособность русских заботиться о своих интересах.

Три года понаблюдав за революционными переменами, Дэвис вернулся в Колумбийский университет уже с более выраженными научными интересами. Он сменил научного руководителя, перейдя от сторонника теории общественного благосостояния Эдварда Дивайна к Франклину Гиддингсу, энергичному человеку, поддерживающему решительно эмпирическую социологию, хотя оба этих ученых оставили свой след в трудах Дэвиса. Ранние статьи Дэвиса были написаны в духе идей Дивайна о социальных реформах. Например, в рамках исследования, финансируемого Всемирным Межцерковным движением (англ. Inter-Church World Movement), Дэвис изучил жизнь славянских иммигрантов в Соединенных Штатах. В заключение он призвал повысить заработную плату и улучшить условия труда на американских фабриках. Зловещий подзаголовок одной работы «Большевики или братья?» описывал выбор, который, по мнению Дэвиса, должны были сделать американцы: если американские работодатели будут упорствовать и продолжать плохо обращаться с иммигрантами, новоприбывшие, несомненно, станут большевиками. Эти иммигранты были «изолированы от лучшего в Америке» и, таким образом, имели мало оснований для ассимиляции или поддержки своей новой страны[276]. В книге выражалась надежда на то, что славяне в Америке действительно станут братьями, а не большевиками.

Однако к тому времени, когда появилась его книга об иммигрантах, Дэвис сменил язык социальных реформ на терминологию научной социологии. В значительной степени это произошло из-за влияния на молодого ученого Гиддингса[277]. Гиддингс, отчасти восставший против своего религиозного воспитания, обратился как для политического, так и для интеллектуального вдохновения к теориям Герберта Спенсера. Гиддингс хотел, чтобы новая область социологии по возможности подражала естественным наукам; «…нам нужны люди <…> которые займутся арифмометрами и логарифмами», – писал он в 1909 году. Центром эмпирической работы Гиддингса была его теория «сознания рода (the consciousness of kind)». Люди, писал Гиддингс, от природы испытывают влечение к другим, похожим на них самих. Применение этой теории объяснило бы поведение человека гораздо лучше, чем чисто экономические, политические или религиозные факторы, которые изучают смежные дисциплины[278]. Увлеченный идеями Гиддингса, Дэвис быстро включил их в свои работы, часто используя эти концепции для подкрепления позиций, которые он уже занимал. Таким образом, в своей «Социологической интерпретации русской революции» Дэвис сослался на понятие Гиддингса о «сходстве воззрений», чтобы подкрепить свое предыдущее утверждение о том, что большевики были представителями русского населения [Davis 1922b: 227, 243].

И все же Дэвис, кажется, применял такой научный подход непоследовательно. Его докторская диссертация несет в себе лишь небольшой отпечаток идей Гиддингса, вместо этого следуя традициям теории социальных реформ, заложенным в его более ранних работах. Например, Дэвис пошел на шаг, который вряд ли можно назвать академичным с точки зрения его научного руководителя: перечислил черты русского национального характера и использовал этот впечатляющий список, чтобы объяснить потенциал менее антагонистических отношений между американскими работодателями и русскими иммигрантами:

1) преобладание чувства над волей;

2) не замечает несоответствий;

3) боится любого вида власти или принуждения;

4) почти не обдумывает наперед; выбирает сиюминутное удовольствие;

5) считает, что страсть оправдывает все;

6) испытывает неприязнь к любого рода законам;

7) интеллектуальное любопытство;

8) ставит душу или личность превыше всего остального;

9) верит в смирение;

10) готов многое вытерпеть;

11) терпелив и невозмутим;

12) общителен [Davis 1922a: 211–214][279].

По мнению Дэвиса, этот список демонстрировал как достоинства, так и недостатки русских. С одной стороны, их безразличие к опасности и выносливость делали их привлекательными работниками на заводах; их бережливость и смирение помогали им выжить в плохих условиях. С другой стороны, такие черты, как импульсивность и отсутствие дисциплины, создавали препятствия для промышленной работы в Соединенных Штатах или России [Davis 1922a: 28, 30, 44, 180]. Исследования Дэвиса представляют собой промежуточную точку в процессе профессионализации; он объединил общественно-научный анализ с субъективным подходом, характерным для более ранних трудов о России и русских.

Это сочетание любительского и профессионального подходов также проявляется в разборе Дэвисом положения дел в Советском Союзе. Как и при анализе революции, Дэвис связал события в России, в том числе появление большевизма, с русским характером. Но также он одобрительно отзывался о большевиках за попытку преодолеть слабости русских. Например, он высоко оценил их экономическую политику, потому что она «избавила [русских] от многовековых привычек». Аналогичным образом, он объяснил советский политический централизм как необходимый результат отсутствия у русских образования и неопытности в вопросах демократии [Davis 1926a: 211; Davis 1927b: 714].

На протяжении 1920-х годов Дэвис продолжал борьбу за российско-американское сближение как в дипломатических кругах, так и на американских заводах. Оставив свой пост в Дартмутском колледже, он занял кафедру практической филантропии имени Гилберта Старка на факультете богословия Йельского университета, где продолжил использовать язык сциентизма Гиддингса. Его статьи, составившие две книги (одна вышла в конце 1920-х годов, а другая в начале 1930-х), представляли собой сухие фактические объяснения партийно-государственного аппарата [Davis 1928; Davis 1933]. В других его статьях Россия использовалась в качестве примера социологических проблем того времени: в сравнительном исследовании мнений детей о престиже той или иной профессии (американские школьники на первое место ставили банкиров и профессоров, в то время как русские указывали крестьян и летчиков) и в исследовании, где делался вывод, что большевистские лидеры стали радикалами из-за литературы, которую они читали, и из-за своих преподавателей [Davis 1927a: 947, 949; Davis 1930: 55–56][280]. Дэвис адаптировал язык сциентизма к своей давней кампании за американское дипломатическое признание СССР. Например, в статье 1926 года он приводит призыв Гиддингса к эмпирическому изучению человеческого общества, а затем приходит к выводу, что признание советской власти наилучшим образом отвечает интересам науки [Davis 1926b: 117, 125]. Хотя позже он был уволен из Йельского университета за осуждение капитализма, работы Дэвиса 1920-х годов иллюстрируют тесную связь между языком позитивистской социологии и просоветскими настроениями.

К концу 1920-х годов Харпер и Дэвис оба использовали новую социологическую лексику, а также разделяли просоветские настроения. Иронично, что они оба переняли свой сциентизм у своих сугубо консервативных наставников, Мерриама и Гиддингса, но все же извлекли из своего обучения основания для поддержки отдельных аспектов советской политики. Контраст между этими русистами и их наставниками демонстрирует, что социологические подходы к Советскому Союзу изначально не приводили к единому взгляду на события в Советском Союзе. Эти эпизоды также показывают, что профессиональная социология и просоветские настроения вряд ли были взаимоисключающими явлениями – на самом деле эти две идеи, столь часто оказывающиеся в прямом конфликте, могли быть и взаимодополняющими.

Другие ученые, чье образование и первоначальные интересы были связаны с экономикой, также обнаружили, что социологические подходы содействуют изучению Советского Союза. Например, специалист в области экономики труда из Чикагского университета Пол Дуглас изучал Советский Союз, следуя своим дисциплинарным интересам. Больше всего он известен тем, что вывел функцию Кобба – Дугласа, которая является ключевым понятием в этой области, но также Дуглас работал совместно с институциональными экономистами 1920-х годов, в том числе со своим однокурсником в Колумбийском университете Рексфордом Гаем Тагвеллом. Эти экономисты настаивали на том, что экономические процессы следует анализировать в контексте социальных и политических институтов, а не как изолированные операции на идеализированном свободном рынке. Что характерно, в статье Дугласа в институционалистском манифесте начала 1920-х годов под редакцией Тагвелла провозглашалась важность для экономического поведения неэкономических сил, таких как альтруизм [Douglas 1924]. Интерес Дугласа к России возник из его приверженности институционализму, а также трудовой политике. Например, его первая поездка в Россию в 1927 году состоялась в составе экспертной комиссии, сопровождавшей профсоюзную делегацию. По возвращении Дуглас стал петь дифирамбы советским профсоюзам, для чего он нашел две причины. Во-первых, утверждал он, профсоюзы способствуют увеличению производительности труда за счет повышения морального духа работников и обеспечения надлежащей подготовки и компенсации. Во-вторых, он высоко оценил заботу профсоюзов о «психологии работников». Подобно своему коллеге Харперу, выдвинувшему аргумент о том, что колхозы выполняют воспитательную функцию, Дуглас утверждал то же самое в отношении заводских профсоюзов. К этому времени он уже начал свое новаторское исследование реальной заработной платы в Соединенных Штатах, поэтому он также высоко оценил советскую систему оплаты труда [Douglas 1928a; Douglas 1928b; Douglas 1930]. Реформистские импульсы в сочетании с институционалистской мыслью научной экономики вызвали симпатию Дугласа к трудовой политике Советского Союза. Сосредоточив внимание на якобы схожих институтах в Соединенных Штатах и Советском Союзе, Дуглас изобразил СССР как высшую точку прогрессивной политики.

По возвращении из Москвы Дуглас сообщил Харперу, что профсоюзы вскоре вытеснят Коммунистическую партию как центр власти в Советском Союзе. Воодушевленный этой возможностью, Дуглас предложил провести междисциплинарное исследование советской экономической и политической жизни. Хотя он надеялся привлечь в свой проект внушительный круг западных ученых (в основном американских), его начинание вскоре было приостановлено. Советские чиновники отказывались открывать свою страну для такого всестороннего исследования, опасаясь, что результат окажется негативным. Как в своем меморандуме Политбюро предупредил заместитель наркома иностранных дел М. М. Литвинов: «Мы ни одного лишнего рубля кредита не получим из Америки на основании профессорских сообщений, хотя отрицательные отзывы даже профессоров могут влиять и на деловых людей». Даже энтузиазм Дугласа по отношению к Советскому Союзу как воплощению прогрессизма не смог повлиять на Политбюро, которое в конечном счете отклонило его предложение[281].

После краха своего проекта Дуглас упорно продолжал выискивать экономические последствия советской экономической политики. Например, на встрече ученых-экономистов он подробно описал процесс формирования цен в СССР. В своей статье в сборнике 1929 года, соредактором которого был постоянный кандидат в президенты от социалистов Норман Томас, он перечислил около дюжины уроков, которые он извлек как из американской, так и из советской экономической политики 1920-х годов. Ссылаясь на Германию военного времени, а также на Советскую Россию, Дуглас настаивал на том, что экономические изменения обязательно должны быть обусловлены вмешательством человека – точка зрения, которая в скором времени получит распространение далеко за пределами левых кругов [Douglas 1929b; Douglas 1929a]. Дуглас вскоре перешел от поддержки экономической политики к ее осуществлению. Он помог создать Лигу независимых политических действий, группу, решившую повернуть избирательную политику влево. И вскоре он оказался поглощен делами «Нового курса», консультируя по федеральному законодательству и законодательству штатов в отношении пенсий, социального обеспечения и безработицы[282]. Количество его работ о Советском Союзе сокращалось, по мере того как он углублялся в политику «Нового курса», а затем (как и его коллега Чарльз Мерриам) в избирательную политику. Карьера Дугласа завершилась его избранием в 1948 году в Сенат США, где он был одним из самых либеральных его членов.

Как и Дуглас, социолог Эми Хьюз впервые заинтересовалась Советским Союзом, когда проводила исследования условий труда и трудовой политики. Получив образование в области социологии в Чикагском университете, Хьюз широко публиковалась в экономических журналах. В своих статьях на советские темы она рассматривала профсоюзное движение, а также положение в области социального обеспечения на заводах. Обе темы привлекли пристальное внимание американских социологов в 1920-х годах: экономисты, социологи и прогрессивные реформаторы рассматривали профсоюзы как одно из эффективных средств в американской экономике, для того чтобы работники получали выгоду от роста производительности. Хьюз изучила правовой, экономический и политический статус советских профсоюзов, после чего сделала широкие теоретические выводы. Она изложила «экономическую интерпретацию истории», согласно которой экономические институты – такие как профсоюзы – возникли для удовлетворения конкретных экономических потребностей. Она утверждала, что крах капиталистических трудовых отношений в России означал конец полезности профсоюзов, однако советские профсоюзы не проявляли никаких признаков исчезновения. Ее статья на эту тему была в такой же степени аргументом о необходимости профсоюзов при капитализме, как и призывом к их реорганизации при коммунизме[283]. Аналогичным образом Хьюз рассматривала программы страхования за счет работодателей (включая оплату труда работников, страхование жизни и медицинское страхование), многие из которых в начале 1920-х годов американские реформаторы пытались импортировать из Европы. Она хотела, чтобы правовые нормы Советской России – которые она назвала «одной из наиболее всеобъемлющих систем социального страхования, существующих сегодня» – стали предметом этих дискуссий [Rodgers 1998: 376–379; Hewes 1923a: 460]. Таким образом, работы Хьюз о советских трудовых отношениях находились на стыке прогрессивных реформ и общественных наук; она использовала Советский Союз в качестве еще одного примера, на котором можно было бы основывать новые американские программы и исторические интерпретации.

Именно дисциплинарное обучение создало и сформировало для Дугласа и Хьюз первоначальный интерес к Советской России. Оба исследовали Советский Союз в качестве примера для изучения более широких тенденций: экономических институтов – для Дугласа, социального обеспечения – для Хьюз и профсоюзов – для обоих. Этот подход к тематическому исследованию подразумевал определенную степень политической и экономической общности между странами, что, в свою очередь, привело Дугласа и Хьюз к тому, что у них сложились положительные впечатления от советских экономических методов. Хотя их траектории исследований (от социологии до изучения СССР) были противоположны путям, которые прошли Харпер и Дэвис, пример Дугласа и Хьюз иллюстрирует усиливающуюся связь между социологией и изучением Советского Союза. Во всех этих случаях переход к профессионализации предусматривал возможность – а на самом деле ей способствовал – поддержки просоветских взглядов. В конце концов, все четверо ученых с помощью социально-научных концепций пришли к положительным оценкам Советского Союза и смогли обосновать свою точку зрения.

Экспертов по России, работавших за рамками социологии 1920-х годов, также затронули тенденции профессионализации, характерные для этого периода. Особенно это относилось к историкам, которые, как и социологи, недооценивали научный и беспристрастный характер своей работы. В то же время историки особенно активно продвигали русистику как самостоятельную дисциплину. Они мечтали создать постоянные, всеохватные сети контактов между учеными-русистами в Соединенных Штатах, пусть даже на деле эти сети оказались небольшими и недолговечными. Какими бы непостоянными ни были эти структуры, они состояли не только из университетских ученых, но и из американских правительственных чиновников, ответственных за политику в отношении СССР. Эти профессиональные контакты через официальные структуры постепенно начали заменять личные связи, которые определяли отношения между предыдущими поколениями ученых и дипломатов.

Непосредственный импульс для создания национальной сети славистов в Соединенных Штатах, как ни странно, пришел из-за рубежа. В 1924 году во время своего пребывания на протяжении семестра в Калифорнийском университете британский русист Бернард Пэрс призвал Арчибальда Кэри Кулиджа из Гарварда учредить «Постоянную конференцию по славянским исследованиям». Такая организация, по мнению Пэрса, обеспечила бы «коллективный авторитет» своим членам. Также это облегчило бы работу Пэрса, укрепив контакты с журналом «Slavonic Review», который он основал тремя годами ранее. Этот журнал (позже переименованный в «Slavonic and East European Review») издавался в офисе Пэрса в Лондонском университете, и с самого начала в него привлекали американских авторов[284].

В мае 1924 года, еще находясь в Соединенных Штатах, Пэрс предложил американским славистам собраться на предстоящих заседаниях Американской исторической ассоциации (АИА, англ. American Historical Association, AHA). На официальном обеде, организованном главным образом историком из Университета Миссури Робертом Кернером, собралось множество иностранных ученых, а также представителей 30 американских университетов. Также присутствовали Роберт Келли (бывший студент Кулиджа), Ричард Крейн из Госдепартамента и дипломаты, представляющие в Вашингтоне многие страны Восточной Европы. Во время обеда состоялся доклад лондонского коллеги Пэрса Р. У. Сетон-Уотсона под названием «Будущее славяноведения». Сетон-Уотсон ратовал за программу «регионоведения», объединяющую изучение языка, литературы, истории и экономики. Группа учредила Совместный издательский комитет под председательством Харпера, который изучил возможность создания независимого журнала. В конечном итоге комитет проголосовал за сотрудничество со «Slavonic Review» Пэрса, после чего в его состав вошли три американских редактора: Кернер, Харпер и полонист из Гарварда Роберт Лорд[285].

На организованном им обеде в АИА сам Кернер выступил кратко, с энтузиазмом отметив возросший интерес к славяноведению. Хотя он начал изучать Центральную Европу по личным причинам – его родители эмигрировали из Чехословакии, – Кернер быстро стал профессиональным историком. Он получил образование в Чикагском университете, а затем, во время написания дипломной работы под руководством Кулиджа, провел исследование в Европе для диссертации о Богемии XVIII века. Благодаря своим связям с Кулиджем он присоединился к группе «The Inquiry»; во время этой работы Кернер так энергично выступал за независимость Чехословакии, что коллеги обвинили его в непрофессионализме. После ухода с государственной службы он продолжил свою деятельность на благо дела Чехословакии. Он радовался появлению независимой Чехословакии, уверенно утверждая, что ей не грозит опасность пасть жертвой большевизма[286]. Однако к середине 1920-х годов Кернер расширил понимание роли своих экспертных знаний. В своих комментариях на обеде в АИА он заявил, что экспертные знания о славянском мире имеют важное значение для будущего Америки. Славяне образовали «самую большую белую группу в мире» и были предметом особого интереса на пороге радикальных иммиграционных реформ 1920 и 1924 годов. Славянские народы также стали «важнейшим фактором в мировой политике и экономике»[287]. Оба пункта хорошо согласуются с основными задачами, которые ставил перед собой Кернер на раннем этапе карьеры.

Мнение Кернера о расовых характеристиках славян отражало его неизменный интерес к наукообразному расизму. В начале 1920-х годов Кернер глубоко изучал расовую теорию, в том числе таких популяризаторов, как Лотроп Стоддард (также бывший студент Кулиджа) и Мэдисон Грант. Стоддард и Грант в паре широко читаемых книг изложили мысль, что население мира состоит в жесткой расовой иерархии, возглавляемой нордиками. Другие европейцы, которых Грант называл средиземноморцами и альпийцами, значительно уступают нордикам; неевропейцев, по мнению Стоддарда, следует оценивать еще ниже. Эти авторы основывали свои утверждения о превосходстве нордиков на вместимости черепа и головном индексе, с помощью которого измеряли форму черепа [Грант 2018, глава 2; Stoddard 1920, ch. 2]. Кернер, казалось, полностью отождествлял свои взгляды с работами Гранта и Стоддарда[288]. Но вскоре он отошел от того, что назвал «расовой метафизикой», и сделал акцент на исторических факторах. Свою речь в 1924 году «Важность истории Восточной Европы» Кернер начал с того, что отметил распространенность «альпийского типа» по всему региону. Такие авторы, как Грант и Стоддард, отметил он, рассматривают «относительную отсталость народов Восточной Европы <…> как результат предполагаемых расовых особенностей». Однако он настаивал, что по сравнению с биологическими факторами важнее природные и исторические: отсталость не может быть следствием «неполноценности рас или, другими словами, глупости народов». Условия региона, утверждал он, являются «результатом исторических сил и среды обитания»[289]. Эта мысль близка взглядам антрополога Франца Боаса, который возглавил атаку на иерархии рас Гранта и выступал за природные (а не расовые) истоки культурных различий. В авторитетной книге Боаса «Ум первобытного человека» (1911) утверждалось, что «вариации в культурном развитии можно объяснить и общим ходом исторических событий, не прибегая к теории материальных различий между умственными способности у различных рас» [Боас 1926: 19][290]. Утверждение о важности истории и незначительной роли расы позволило Кернеру защитить как собственное происхождение (над которым насмехался Грант), так и важность своей дисциплины. Но его антирасизм был не безграничен. Сфера изучения истории должна расширяться, утверждал он, но только для того, чтобы охватить изучение более широкого круга белых.

Утверждение Кернера о важности славяноведения для мировой политики предоставило ему возможность применить академический опыт в политике, которая являлась сферой его постоянного интереса. Кернер впервые попытался принять участие в политической жизни во время Первой мировой войны, когда в 1917 году он добровольно пошел служить в штат миссии Рута. После того как эти усилия не увенчались успехом, он работал в «The Inquiry» со своим научным руководителем Кулиджем, после чего обратился со своим вопросом о независимости Чехословакии непосредственно к президенту Вильсону. Также возможно, что его первоначальное намерение работать на правительство было связано с желанием избежать призыва в армию[291]. В любом случае его интерес к государственной службе никогда не ослабевал[292]. К началу 1920-х годов Кернер расширил свои горизонты: он проводил исследования и писал работы на различные славянские темы, от южных славян (вскоре объединившихся в Югославию) до революции в России – обычно с прицелом на возможное актуальное применение его исторической работы. Например, Кернер настаивал на том, что изучение Советской России должно находиться в центре социологических исследований; ученые могли бы использовать этот уникальный материал для изучения современного общества, включая связи между расой, культурой и экономикой [Kerner 1918][293]. Таким образом, он выразил одобрение именно той работы, которую выполняли Сэмюэль Харпер, Джером Дэвис, Пол Дуглас и Эми Хьюз.

К середине 1920-х годов Кернер последовал собственному совету относительно актуальности политики, сместив фокус своих исследований на восток, в Россию. Хотя по крайней мере один студент усомнился в его лингвистических способностях в этой новой области, мало кто мог поставить под вопрос его приверженность изучению русистики[294]. В 1925 году он представил научную статью о Советской России, где проанализировал изменения в организации сельского хозяйства, которые он считал основой причиной недавних беспорядков в этой стране. Кернер обвинил революцию 1917 года в «обширном стихийном аграрном движении», всплеске крестьянского «инстинкта частной собственности»[295]. Он исследовал аналогичные темы в эссе о Л. Н. Толстом, еще раз продемонстрировав, что отказ от биологических представлений о поведении людей необязательно должен привести к исчезновению стереотипов о национальном характере. Кернер высоко оценил «глубинное» знание писателем русского крестьянства, определяемое фатализмом и «бессознательной, стихийной роевой» природой. Он отстаивал эту характеристику крестьянства, ссылаясь на его «обширные стихийные движения» во время революций 1905 и 1917 годов. К 1931 году Кернер начал работу над темой, которая занимала его до конца карьеры: экспансия России на восток. Кульминацией этой работы стала короткая книга «Стремление к морю», в которой бо́льшая часть истории России объяснялась с точки зрения неудержимого, даже врожденного стремления к Тихому океану[296]. Поскольку он сосредоточил внимание на области, долгое время игнорируемой учеными – и важной для внешней политики, – новообретенная тема исследований Кернера позволила ему объединить свое стремление участвовать в политических дебатах с желанием создать особую школу исторического анализа.

Даже меняя научные интересы, Кернер никогда не отказывался от своей давней приверженности развитию профессиональной славистики. С самой первой публикации он подчеркивал важность научного изучения славянского мира, для чего были нужны журнал и соответствующая научная инфраструктура библиотечных фондов. Будучи профессором и руководящим деятелем, Кернер придавал большое значение научным исследованиям как для подготовки преподавателей, так и для открытий, которые можно сделать эмпирическим путем. Так, например, сравнивая ученых с «пионерами знаний», в 1926 году Кернер призвал к расширению программ аспирантуры по русистике[297]. Предпочтения в области профессиональных занятий славистикой сформировали его исследовательскую программу. Изучение России и, в частности, российской экспансии дало ему возможность играть политическую роль, недоступную специалистам по Центральной Европе.

Ко времени «пионерского» манифеста Кернера в 1926 году историк Джеройд Тэнкьюрей Робинсон уже трудился на передовой знаний, работая в российских архивах. Ранний период карьеры Робинсона демонстрирует еще один путь, которым приверженность профессиональному изучению России привела к отказу от прежних привязанностей и идей. В то время как Кернер пришел к изучению России через Богемию XVIII века, Робинсон сделал это через богему более позднего периода: Гринвич-Виллидж 1910-х годов. Едва вернувшись со службы в Европе во время войны, Робинсон вскоре оказался в группе, собравшейся вокруг журнала «The Dial». Однако он увлекся радикальными идеями еще до приезда в Нью-Йорк; в 1913 году, еще будучи старшеклассником, он предложил достойную интерпретацию марксизма[298].

«The Dial» объединил многих лучших мыслителей Гринвич-Виллидж (и на самом деле всей Америки). В его штат входили Джон Дьюи, Роберт Морсс Ловетт и Торстейн Веблен; в нем публиковались статьи Франца Боаса и Льюиса Мамфорда. Помимо помощи в редактировании журнала, Робинсон писал статьи на различные внутренние и международные темы. В качестве реакции на продолжающиеся весь 1919 год трудовые конфликты в стране он предложил форму организации труда и экономического контроля, которая могла бы предотвратить беспорядки: внимательнее прислушиваться к мнению работников и предоставить им больше, чем в настоящее время, возможностей принятия экономических решений. Он не был провокатором; Робинсон критиковал забастовщиков как пример американской «национальной тупости» и рабочего материализма. Но он едва ли отстаивал и статус-кво; он призывал к серьезной, но постепенной реорганизации общества под эгидой профсоюзов. Робинсон предположил, что по мере того, как предприятия начнут переходить под контроль профсоюзов, станут возможными более широкие социальные изменения. Образование должно помочь учащимся стать более разумными, и они будут руководствоваться интеллектом, а не инстинктом. Робинсон призывал к реформированию основных слоев общества «на основе общего развитого интеллекта» [Robinson 1919b; Robinson 1919a: 50; Robinson 1919c: 6]. Он также писал о России, хотя эти статьи не появлялись в «The Dial». Тем не менее работы Робинсона о России демонстрируют его поддержку прагматизма и политических взглядов сотрудников «The Dial». Он с нетерпением ожидал возможности увидеть социализм в действии, чтобы можно было должным образом проверить его эффективность. Он выступал против интервенции в Россию в 1919 году на том основании, что большевизм в свое время «уничтожит сам себя». Наблюдение за саморазрушением большевизма позволило бы миру «извлечь выгоду из эксперимента по социализации»[299]. Аргументы Робинсона здесь и в других случаях были тесно связаны с доводами его коллеги Джона Дьюи, который также стремился содействовать рациональной реорганизации общества[300]. Перекликались они и с идеями Торстейна Веблена, чья критика разделения владения и управления появилась вместе с мыслями Робинсона[301]. Робинсон и Дьюи были не только единомышленниками, но и товарищами: они проводили вместе отпуска еще десятилетия после ухода из «The Dial»[302].

Когда в начале 1920 года Робинсон расстался с «The Dial», его интересы постепенно сместились в сторону России. Будучи помощником редактора нового журнала «TheFreeman» анархиста Альберта Джея Нока, Робинсон продолжал писать о трудовых и этнических отношениях. Он внес свой вклад в широко читаемый том «Цивилизация в Соединенных Штатах» (1922), который один историк назвал «коллективным усилием “The Dial”»[303]. Работая над «The Freeman», Робинсон также опубликовал свои первые статьи о России. В одной из ранних статей рассматривались последствия стирания различий между экономическими и политическими системами в «стране, перманентно организованной политически и промышленно для производства». Большевики, таким образом, создали возможность для «крупномасштабного эксперимента» в социальной организации. Конечным показателем успеха эксперимента, заключил Робинсон, будет способность России развивать свой промышленный сектор. В любом случае из российского эксперимента он ожидал узнать об организации труда (подобно Хьюзу и Дугласу, он внимательно следил за профсоюзной деятельностью), о политических институтах и в конечном счете о социальной структуре [Robinson 1920a: 132, 133]. Эти взгляды позволили Робинсону оказаться прямо в центре политической мысли Гринвич-Виллидж того времени.

Работая в «The Freeman», Робинсон поступил в Колумбийский университет, где получил степень бакалавра (с задержкой из-за военной службы) и начал программу аспирантуры по истории России. В начале 1920-х годов он продолжал курсировать, в интеллектуальном смысле, между Гринвич-Виллидж и университетом. Он писал для небольших журналов Гринвич-Виллидж, а также для научных печатных изданий. В выпуске журнала «Political Science Quarterly» за 1922 год Робинсон предложил широкую интерпретационную основу для изучения истории России. Перечитывая ряд недавних работ о большевизме, он отметил, что интерес общественности к будущему Советской России препятствовал анализу ее прошлого. Он призвал к более историчному взгляду на события в России, требуя, чтобы «коммунистический эксперимент» понимался «в первую очередь [как] проблема прошлого России». Советское настоящее, утверждал он, многим обязано русскому наследию и традициям. Робинсон также призвал к «децентрализации» истории России. Русская революция была не просто политической, утверждал он, но могла рассматриваться как четыре «отдельные революции»: аграрная, промышленная, торговая и политическая. В каждой сфере революция начиналась с деструктивной фазы, а затем переходила к конструктивной. Робинсон уделил особое внимание аграрной и промышленной революциям. В первом случае он определил «коммунизм деревни», который он тщательно отделял от большевистского коммунизма, как доминирующую силу в сельской жизни. Возможно, в будущем, надеялся Робинсон, этот сельский коммунизм сможет стать «конструктивным принципом аграрной революции». Промышленная революция, напротив, не имела четкого направления для своей конструктивной фазы. Хотя разрушение старого городского промышленного порядка произошло быстро, у него не было очевидного пути «естественной реконструкции». Поэтому городская Россия нуждалась в «промышленной диктатуре, которая не позволила бы развалиться всей структуре городского общества». Робинсон проводил различие между этой формой диктатуры, организованной через советы местного уровня, и «политической диктатурой» большевиков над целой страной [Robinson 1921b: 454–455, 457, 465].

По мере того как Робинсон совершал свой путь от интеллектуала из Гринвич-Виллидж к научному эксперту, его работа все больше перекликалась с «Новой историей» – подходом, который тогда царил в Колумбийском университете. Как отмечал в своем манифесте 1912 года Джеймс Харви Робинсон (не родственник), «новые» историки выходили за рамки высокой политики и обращались к повседневной жизни, свободно заимствуя для этого методы других общественных наук. «Новые» историки также уделяли особое внимание недавним событиям и стремились применять исторические знания в интересах «улучшения положения человечества» [Robinson 1912: 21]. Влияние Джеймса Харви Робинсона в Колумбийском университете сохранялось еще долго после его отъезда в 1919 году, поскольку его ученики и почитатели доминировали на факультете в течение следующих десятилетий. Научный руководитель Джеройда Робинсона Карлтон Дж. Х. Хейс был студентом и близким другом Робинсона-старшего; большинство других наставников молодого русиста также были в лагере «Новой истории». Кроме того, двое Робинсонов, возможно, поддерживали прямой контакт через общих друзей в «The Dial»; оба писали для этого журнала[304].

Джеройд Робинсон с энтузиазмом воспринял высокие профессиональные стандарты «новых» историков. Он выражал растущую озабоченность касательно состояния русистики в Америке. Общественный интерес к делам в России, предупредил Робинсон славистов, собравшихся на встрече АИА в 1924 году, может нанести ущерб исторической науке. Подчиняя прошлое настоящему, те, кто интересовался текущим положением в России, с большей вероятностью создавали «журналистику, чем здоровую профессиональную науку». Надлежащая роль ученого состояла в том, чтобы изучать взаимосвязь между прошлым и настоящим, а не пророчествовать о будущем [Robinson 1921: 468][305]. Робинсон отрекся от своей послевоенной журналистской работы.

Поскольку Джеройд Робинсон стремился применить принципы «Новой истории» к изучению прошлого России, он тяготел к изучению аграрной революции. Эта тема вполне могла резонировать с его личным опытом – он долго ностальгически воспоминал свое раннее детство в поместье в Вирджинии, которое во многом управлялось как рабовладельческая плантация на юге США[306]. И все же Робинсон критиковал многие клише о патриархальном сельском хозяйстве. Во-первых, он отвергал утверждения о крестьянской пассивности. Насмехаясь над наблюдателями, которые считали, что «русский мужик на протяжении веков оставался почти таким же инертным, как почва, которую он возделывает», Робинсон настаивал на том, что они недостаточно в курсе жизни в сельской России. Затем он перешел к рассказу о 300-летней истории крестьянских восстаний [Robinson 1924: 615]. В 1925 году Робинсон уехал в Россию благодаря стипендии новообразованного Совета по исследованиям в области общественных наук (англ. Social Science Research Council, SSRC), чтобы изучать сельскую Россию до большевиков. После некоторого первоначального сопротивления – ему было сказано, что архивы «не в том состоянии, чтобы их можно было увидеть», – он получил доступ, скорее всего, сказав советским чиновникам, что изучает политкорректную тему крестьян-революционеров[307]. Проведя в России почти два года, Робинсон вернулся в Нью-Йорк, занял преподавательскую должность в Колумбийском университете и записал результаты своих исследований.

Плод трудов Робинсона «Сельская Россия при старом режиме» (1932) остается знаковым произведением об истории России. Как возмутился недавно один историк, эта книга была настолько всеобъемлющей, что закрыла необходимость в изучении русского крестьянства на два поколения вперед [Kingston-Mann 1991: 3–4]. Верный своему более раннему манифесту, Робинсон отвел политике Санкт-Петербурга мало места, вместо этого уделив основное внимание крестьянскому вопросу от возникновения крепостного права до революции 1917 года. С упоением и сарказмом он рассматривал крестьян в их борьбе против помещиков и собственников. Например, он иронично прокомментировал источник процветания аристократии: «Миллионы крестьян вряд ли забыли “Золотой век русского дворянства” [в конце XVIII века] – но они, возможно, запомнили его под каким-то другим названием». Отмена крепостного права в 1861 году предоставила сельским жителям ограниченную политическую свободу, писал он, но в то же время создала новые экономические трудности. Освобожденные от трудовых обязательств перед своими бывшими владельцами, бывшие крепостные теперь были вынуждены выращивать товарные культуры, чтобы производить выкупные платежи. Однако доходы от этих культур едва покрывали постоянно растущие расходы крестьян, что привело к кризису 1890-х годов, который Робинсон описал в знаменитой главе «Голодная деревня». Переход к денежной экономике усилил экономическую дифференциацию в сельской местности, разрушив общинные структуры, но не обеспечив заметного повышения производительности. Изображение Робинсоном сельской России хорошо согласуется с марксистскими взглядами на появление капитализма в стране, особенно с книгой Ленина «Развитие капитализма в России» (1899). Но работу Робинсона вряд ли можно назвать переписанной книгой Ленина, так как она демонстрирует гораздо бóльшую озабоченность бедственным положением крестьянства, чем труд последнего. Робинсон открыто осуждал советские взгляды на сельскую Россию, особенно навязчивую критику кулаков – богатых крестьян, порицаемых как капиталистические эксплуататоры. Робинсон отметил:

Некоторые из крестьян были, безусловно, «капиталистами» в том смысле, что они были работодателями для рабочей силы, но даже среди этих «капиталистов» почти все тоже были работниками и хорошо знали, каково это – толкать непослушную рукоять плуга и перетаскивать мешок с зерном на спине.

Повествование в «Сельской России…» завершается накануне большевистской революции интригующим анонсом продолжения: в 1917 году, писал Робинсон, «великая сцена [крестьянского восстания], которую так часто репетировали эпизодами, на этот раз будет разыграна до конца» [Robinson 1969: 33, 116, 240–241, 245, ch. 6]. Крестьяне, настаивал он, были истинной движущей силой российской истории.

Обещанное Робинсоном продолжение так и не вышло. В 1930-х годах в силу своего продвижения по академической лестнице он был перегружен преподаванием и административными обязанностями, поэтому вернулся в Россию для исследований только в 1937 году, когда она была охвачена чистками. Возможно, из-за того, что он отвлекся на другие обязанности, он имел лишь смутное представление о своих исследовательских планах на эту поездку. Но его собственные интересы в конечном счете оказались достаточно спорными. К концу 1930-х годов доступ к материалам – особенно ко всему, что могло бы поставить под сомнение советское торжество 1917 года, – получить было трудно[308]. Поэтому Робинсон посвятил себя другим занятиям, способствующим профессионализации в этой области: работе в комитетах, консультированию выпускников и небольшому семинару по русистике в Колумбийском университете [Curtiss 1963: 16–17]. В его деятельности в межвоенный период мало что предвещало его послевоенные достижения как одного из основателей современной советологии. Тем не менее его труды межвоенной эпохи указывают на еще один аспект профессионализации исследований Советского Союза.

Придя к исследованиям Советского Союза из той же реформистской среды, которая вдохновила Пола Дугласа и Эми Хьюз, Робинсон вскоре обратился к проблемам научной славистики. Как и «новые» историки, у которых он проходил обучение, он выступал за разделение умных речей и профессионализма, за высокие стандарты исторических исследований и за изучение социальных и политических событий. Хотя этот путь отличался от пути Кернера, который начал изучать историю славянских стран из-за своего происхождения, и Робинсон, и Кернер вскоре усвоили стандарты профессиональной академической истории: опора на документальные исследования, ограниченный общественный резонанс и тесные контакты с основными представителями дисциплины, а также с коллегами – региональными специалистами. Только с началом холодной войны Кернер, Робинсон и молодое поколение получат стимул и ресурсы для реализации этого видения русистики. Но их более ранние работы сами по себе свидетельствуют о степени профессионализации в американской научной жизни после Первой мировой войны. Более того, их действия по объединению растущего числа специалистов по России также заложили основу для возникновения советологии в эпоху холодной войны.

Американское сообщество русистов расширилось в 1920-е годы как по масштабу, так и по сфере охвата. В то время как до Первой мировой войны эксперты обычно работали независимо – многие из них не имели формальной институциональной принадлежности, – в новых институтах послевоенного десятилетия были созданы места для экспертов по России. В этот период появились первые «мозговые центры» по иностранным делам, в состав которых часто входили специалисты по российским делам. Эти новые институты, базирующиеся в основном в Вашингтоне, стремились оказывать влияние на политиков, проводя серьезные исследования текущих событий. Их сотрудники, как правило, заявляли о своей беспристрастности, хотя у каждого были свои собственные убеждения: отчеты Института экономики (позже вошедшего в Институт Брукингса) выражали взгляды либеральных экономистов, которые его основали; Нью-Йоркская ассоциация внешней политики отражала интернационалистическую ориентацию своих основателей, которые лоббировали поддержку Лиги наций [Raucher 1978: 494–495; Saunders 1966].

Хотя эти организации работали на стыке научного и политического миров, их исследователи необязательно были связаны с одним из них. Отбор кадров «мозговых центров» был менее строгим, чем у университетов, и это привело в дискуссию о России эксперта нового типа: хорошо образованного специалиста по международным делам без докторской степени. Особое преимущество в борьбе за должности в «мозговом центре» имели эмигранты из России, так как они знали язык. Их работы во многом схожи с трудами других американских экспертов по России, особенно в том, что они опираются как на стереотипы национального характера, так и на энтузиазм в отношении экономического развития. И даже не имея профессиональных дипломов, они часто участвовали в семинарах и презентациях, на которых собирались эксперты по России, и даже помогали им их организовывать.

Карьера Лео Пасвольского является примером превращения журналиста в специалиста «мозгового центра». Пасвольский приехал в Соединенные Штаты из России еще ребенком. Его отец, по словам одного друга, был левым журналистом «умеренно революционного характера», который справедливо опасался политической реакции после неудавшейся революции 1905 года. После окончания Городского колледжа Нью-Йорка Пасвольский продолжил карьеру своего отца, редактируя антицаристское «Russian Review», а также одну русскую газету, где обсуждали (предположительно) Троцкого во время его краткого пребывания в Бруклине[309]. Он также написал брошюру, восхваляющую экономический потенциал его родной земли: «Россия – это не страна необитаемых пустынь, по которым свободно бродят дикие животные», – жалобно начал он. Россия, заявил Пасвольский американской аудитории, может развиваться по европейскому пути, но только в том случае, если ее незрелый промышленный сектор сможет привлечь иностранный капитал: «Искра иностранного капитала разожжет [ее скрытые промышленные возможности] и высвободит всю эту совместную энергию для формирования новой России» [Pasvolsky 1917a: 97–98][310]. Пасвольский присоединился к своим коллегам – либеральным эмигрантам, приветствовавшим свержение царя в марте 1917 года; новое правительство, по его мнению, улучшило перспективы развития России.

Неудивительно, что энтузиазм Пасвольского по поводу Временного правительства быстро мутировал в антибольшевизм. Обеспокоенный тем, что он назвал большевистским «мятежом», Пасвольский критиковал радикальные группы, а также рабочих и крестьян в России, которых они якобы представляли. Он ругал «Ее Величество Толпу», которая теперь правила «на развалинах… русского духа». Хотя обычно Пасвольский был не склонен к таким духовным интерпретациям происходящего в России, он использовал понятие «Матушки-России» в качестве отправной точки в критике большевиков. Он писал, что большевистские лидеры слишком долго прожили в Западной Европе и превратились в обезумевших космополитов: «Для них Россия как Россия не существует. Для них существует мир, а Россия лишь его часть». Пасвольский также поддерживал американскую интервенцию против большевиков, даже выступив в качестве переводчика «документов Сиссона» – поддельных документов, которые якобы доказывали большевистско-немецкое сотрудничество[311].

Однако, несмотря на веру в русскую нацию, Пасвольский с достаточной неприязнью относился к большинству жителей России. Как и многие сторонники американской интервенции, он сомневался в способности крестьян к самодисциплине. В отличие от более ранних славянофилов, которые восхваляли крестьянина как воплощение русской души, Пасвольский утверждал, что интеллигенция «отражает национальную душу [России]», в то время как крестьяне были заняты только «примитивными формами поиска» [Pasvolsky 1920b: 683]. Поэтому он выступал за запрет продажи алкоголя в военное время как главное средство внедрения рациональности в русскую жизнь. Однако, даже несмотря на этот запрет на спиртные напитки, Пасвольский описал революцию и Гражданскую войну как массовый разврат, за которым последовало похмелье. Россия видела, как

…все узы, скрепляющие цивилизованную жизнь, разорвались в оргии разрушения, сама оргия вскоре закончилась, и массы, очнувшись от своего безумия, оказались уже в тисках железной дисциплины, навязанной решительной группой, которая одна не потеряла голову во время той оргии [Pasvolsky 1916b: 150].

Пасвольский возлагал мало надежды на рабочих или крестьян, обвиняя их во многих бедствиях революционной России. Недостаток у рабочих энергии лежит в основе всех производственных и транспортных проблем России, сказал он одному высокопоставленному дипломату; миллионы земледельцев были еще менее активны. Большевистская партия, со своей стороны, обязана своей силой в сельской местности демобилизованным солдатам, которые вернулись с «большевистскими идеями <…> но очень слабым желанием работать». Хотя Пасвольский направлял бо́льшую часть своей критики в адрес русских на низшие слои общества, он иногда сетовал на такие национальные черты русских, как идеализм и отсутствие основательности, – и то и другое омрачало перспективы экономического и политического развития, которые имелись у жителей Западной Европы[312]. В той мере, в какой перспективы России зависели от ее рабочих и крестьян, будущее выглядело действительно мрачным.

Пасвольский надеялся, что два величайших препятствия России – национальный характер и правительство – могут быть преодолены экономическим развитием. Подобно Фрэнку Голдеру, Линкольну Хатчинсону и Уильяму Хаскеллу из АРА, Пасвольский надеялся перестроить Россию, избавив ее от большевизма. Он утверждал, что тяжелые экономические и политические проблемы России могут быть устранены «посредством быстрого и энергичного развития». Такие «экономические успехи» могли бы привести к прогрессу в политическом плане, то есть к свержению большевиков. В отличие от сотрудников АРА и, конечно, самих большевиков, Пасвольский верил, что самые большие экономические успехи могут быть достигнуты, если ближайшее экономическое будущее России будет похоже на ее прошлое. Экспорт зерна, полезных ископаемых и другого сырья позволил бы России интегрироваться в мировую экономику и в конечном итоге улучшить ситуацию. Несмотря на свою яростную оппозицию большевикам, Пасвольский призывал к сбалансированному анализу российской экономики, свободному от «бури оскорблений», которая омрачала американские дискуссии о политической ситуации в России. Он провел четкую грань между экономической и политической системами и посвятил себя изучению первой[313].

Наиболее детальный анализ экономики России Пасвольский провел в книге 1924 года, написанной в соавторстве с директором Института экономики Гарольдом Г. Моултоном. Отталкиваясь от мысли, что Россия нуждается в иностранном (и особенно американском) капитале, авторы утверждали, что Советская Россия должна выплатить долги царского и Временного правительств за военное время. Для погашения этих долгов России требовалась иностранная валюта, которая, в свою очередь, могла быть получена только от экспорта сельскохозяйственной продукции и другого сырья. Хотя Линкольн Хатчинсон критиковал книгу за утверждение, что новая Россия должна быть «всего лишь своего рода копией старой», долгосрочные цели Пасвольского были во многом такими же, как и у него: поставить Россию на тот же путь индустриализации, по которому шли западноевропейские страны. Однако эти два экономиста разошлись во мнениях о том, как лучше всего выйти на этот путь. Хатчинсон надеялся, что быстрые экономические изменения принесут политические выгоды. Пасвольский, напротив, настаивал на том, что первым шагом должны быть политические перемены (то, что он называл «возвращением политического здравомыслия»); он также призывал к долгосрочной перспективе[314]. Пасвольский привнес это отношение к реконструкции в свою более позднюю деятельность в Вашингтоне. Будучи главным экономическим советником госсекретаря во время Второй мировой войны, он присутствовал при создании послевоенного экономического порядка. Его идеи экономического развития России в 1920-х годах – стабильность валюты, экспорт сырья и полная выплата внешних долгов в качестве необходимых условий для оказания помощи – стали отличительными чертами и этих послевоенных институтов [Ikenberry 1992: 308–315; Kimball 1991: 57]. К тому времени Пасвольский почти не надеялся на то, что экономическая помощь сможет подорвать советскую власть. Но в 1920-е годы его видение России с точки зрения как национального характера, так и экономического развития привело к тому, что он оказался прямо в центре американских дебатов об СССР.

Вера Мишель Дин, как и Пасвольский, воспользовалась своим русским происхождением, чтобы получить должность в «мозговом центре». Она также акцентировала внимание на важности экономического развития России. Семья Дин переехала в Соединенные Штаты в 1917 году, потому что ее отец, еврей-бизнесмен, опасался того, как большевики могут воспользоваться состоянием его семьи. Дин училась в колледже Рэдклифф и Йельском университете, затем вошла в число исследователей Ассоциации внешней политики (АВП, англ. Foreign Policy Association, FPA) – группы, основанной в 1921 году из остатков другой группы, лоббировавшей членство Америки в Лиге Наций. В 1928 году, когда Дин стала челном АВП, организация переключилась на объективные исследования и публикации. Значимость Дин как эксперта по России основывалась как на ее работах, так и на ее ключевой позиции в структуре американских ученых. Будучи сотрудником АВП, она организовывала многочисленные публичные встречи и мероприятия, на которые собирались американские дипломаты, ученые и журналисты, обладающие знаниями о России[315]. Профессионализация экспертных взглядов о России автоматически приводила к запрету на допуск для тех, кто, как Дин, не имел официальных полномочий. Быстро проникнув в экспертные структуры, она поделилась своими взглядами на русский национальный характер и экономическое развитие.

Дин, вслед за предыдущими поколениями экспертов, подчеркивала непостоянство, «византийское раболепие» и политическую пассивность как причины нынешних экономических и политических кризисов в России. Учитывая эти черты, утверждала Дин, любая форма управления, основанная на участии населения, была бы «безнадежной». «Крестьянские массы», писала она, не могли действовать самостоятельно, но, по крайней мере, они знали достаточно, чтобы «жаждать руководства». Большевистское правление, хотя его и трудно было назвать демократическим, таким образом, соответствовало русскому характеру[316].

То, что касалось политики, касалось и экономики; русский характер определил советское развитие в обеих сферах. Русским рабочим, писала Дин, не хватало дисциплины, как у рабочих на Западе, что усложняло процесс индустриализации в Советском Союзе. И все же их «замечательная физическая выносливость» и многолетний опыт самопожертвования могли бы позволить развитию в советском стиле привести к успеху. Советские власти стремились обменять жертвы русских на «будущие выгоды, которые в конечном итоге достанутся государству» – другими словами, извлечь из населения ресурсы для финансирования государственной индустриализации. Дин считала, что такие жертвы в России начала 1930-х годов можно было принести легко, поскольку массы разделяли стремление большевиков к прогрессу: «Наряду с искренней заботой об улучшении условий жизни, заботой о матери и ребенке, новым гуманистическим духом, можно найти готовность без колебаний жертвовать человеческими жизнями для достижения планов, продиктованных сверху»[317]. Дин балансировала императивы экономического развития проблемами политических репрессий, но демонстрировала свое явное предпочтение первому. Свобода и права личности никогда не играли никакой роли в жизни в России, утверждала она, и поэтому русские не будут чувствовать их сохраняющегося отсутствия. Вместо этого они получили бы возможность пользоваться промышленными товарами, произведенными советской промышленностью[318]. Советам, возможно, потребуется принять «репрессивные меры» для создания этих отраслей, утверждала Дин в другом месте, но при этом у них не будет угрызений совести; они были готовы либо «сломать, либо преобразовать» крестьянина, как это необходимо[319]. Большинство американцев, по ее мнению, придерживалось аналогичных взглядов. Сравнивая в 1931 году американскую поддержку фашистской Италии с поддержкой большевистской России, Дин заверила читателей, что Советы завоевали большую симпатию американцев «за попытку коммунистов модернизировать экономическую жизнь России»[320]. Модернизация оправдывала любые жертвы, необходимые для ее достижения.

Взгляды Дин, хотя их вряд ли можно назвать точным выражением американского общественного мнения в целом, дают приемлемое представление о мышлении американских экспертов по России в 1920-х годах. Эти эксперты по-новому оценили советские цели, что во многих случаях стало прямым результатом повышения профессионализма специалистов по России. Институциональная форма сформировала интеллектуальное содержание. Реформаторы общественных наук, такие как Пол Дуглас и Эми Хьюз, применили свое видение к изучению советской политики в области социального обеспечения и труда. Опыт Джерома Дэвиса в России убедил его в ценности научной социологии. Случай Сэмюэля Харпера был самым показательным; давний враг большевиков, Харпер изменил свое мнение после изучения одной из главных проблем послевоенной политической науки – вопроса гражданского воспитания.

Новая институциональная структура повлияла на американские исследования России. В научном сообществе разветвленная сеть ученых-русистов укрепила свой авторитет на основе профессиональной подготовки своих членов. Эксперты использовали этот авторитет для доступа к политическим дискуссиям, как публичным, так и частным. Именно так Джеройд Робинсон и Роберт Кернер отказались от своих первоначальных подходов к славянской истории во имя профессиональных стандартов. Вера Дин и Лео Пасвольский, работая в недавно созданных «мозговых центрах», стремились к сбалансированности в своем анализе происходящего в России. В совокупности эти авторы предложили больше поводов для поддержки советской власти, чем для противостояния ей. Многие, такие как Пасвольский, Харпер и Дэвис, сводили к минимуму обсуждение общих политических целей большевиков в интересах объективности; их стремление к беспристрастности не влияло на аргументы, основанные на национальном характере. Другие, как Дин, утверждали, что политические репрессии вполне соответствуют русскому характеру. Оба утверждения – о национальном характере и о необходимости переносить трудности на пути к экономической модернизации – будут звучать еще чаще, когда Советский Союз пошатнется под влиянием высоких амбиций своего первого пятилетнего плана.

Глава 8

Романтика экономического развития

К 1928 году новая экономическая политика подверглась нападкам как на экономическом, так и на политическом фронте. При НЭПе на рынках сельскохозяйственных и некоторых промышленных товаров были заметны улучшения по сравнению с периодом политики военного коммунизма, но это вряд ли решило экономические проблемы СССР. В середине 1920-х годов производство продовольствия значительно расширилось, но относительные цены между сельскохозяйственным и производственным секторами постоянно колебались, что привело к нескольким так называемым кризисам «ножниц цен». Тем временем промышленное производство приблизилось к довоенному уровню[321].

Перспективы медленного и устойчивого экономического роста – и даже это вряд ли было гарантировано – вскоре стали политическим вопросом. Тактические маневры И. В. Сталина на протяжении 1920-х годов превратили сферу экономической политики в политические интриги. Восходящий лидер большевиков часто менял альянсы, якобы связанные с экономической политикой, таким образом устраняя соперника за соперником. К концу десятилетия Сталин отправил своего самого грозного соперника, Троцкого, в ссылку, одновременно адаптируя его понимание быстрой индустриализации под контролем государства [Reiman 1987; Lewin 1968; Lewin 1974]. Торжественное начало первой пятилетки в 1928 году ознаменовало конец НЭПа и начало новой эры в истории России.

Пятилетки были призваны построить новое советское общество как в экономическом, так и в культурном плане. Как заявлял Сталин в 1929 году, отсталая Россия уступит современному индустриальному Советскому Союзу:

Мы идем на всех парах по пути индустриализации – к социализму, оставляя позади нашу вековую «рассейскую» отсталость. Мы становимся страной металлической, страной автомобилизации, страной тракторизации. И когда посадим СССР на автомобиль, а мужика на трактор, – пусть попробуют догонять нас почтенные капиталисты, кичащиеся своей «цивилизацией». Мы еще посмотрим, какие из стран можно будет тогда «определить» в отсталые и какие в передовые [Сталин 1949: 134].

Эти амбиции в отношении экономического роста сформировали – по сути деформировали – жизнь в Советском Союзе на следующее десятилетие и далее.

Для обеспечения ускоренного развития страны Сталин призвал к централизованному планированию. Одно центральное учреждение, Госплан, теоретически должно было координировать всю экономическую деятельность. Сторонники этой организации утверждали, что только такая координация может обеспечить приемлемые темпы экономического роста. Централизованное планирование, что было логично, также увеличило государственный контроль над экономическими процессами. Заданная планка была высока; Сталин требовал, чтобы Советский Союз за одно десятилетие вышел на такой уровень индустриализации, на достижение которого другим странам потребовалось в пять раз больше времени [Сталин 1951а; Carr, Davies 1969–1978].

Эти смелые, даже грандиозные ожидания вскоре стали планируемыми целями. В рамках первого пятилетнего плана на продуваемых всеми ветрами равнинах были созданы новые города: они были удалены от крупных населенных пунктов, но удобны для использования природных ресурсов. Коллективизация насильственно превратила сельскую местность, когда-то усеянную деревнями, в сеть огромных колхозов, которые было легче контролировать[322].

Эти грандиозные планы сопровождались высокими издержками, очевидными даже в оторванной от действительности оптимистичной официальной статистике. Советские граждане, за исключением нескольких избранных фаворитов Коммунистической партии, столкнулись с нехваткой продовольствия, одежды и жилья – по сути с дефицитом всего, кроме очередей. Уровень жизни, и ранее едва ли высокий, резко упал, поскольку люди изо всех сил пытались найти хотя бы самые основные товары. Жилье варьировалось от рваных палаток в сибирских степях до ветхих и тесных квартир, которые делили с незнакомыми людьми. Таковы были условия, в которых находились послушные граждане. Те, кого режим зачастую безосновательно называл саботажниками, кулаками или буржуазными пережитками, подвергались аресту, насильственному переселению, лишению имущества, ограничению доступа к основным товарам или даже казни. Тысячи стали лишенцами, «бывшими людьми», не имеющими политических или экономических прав[323]. Бремя пятилеток было столь же великим, как и их цели.

Советские лидеры в дополнение к новой экономической базе способствовали созданию новой культурной надстройки. Их планы относительно морального и интеллектуального ландшафта были столь же впечатляющими, как и их надежды на преобразование физического. Образовательные программы имели целью создать «новых советских людей». Новые и весьма ограниченные подходы в науке должны были демонстрировать неизбежность коммунизма. Новые и еще более жестко ограниченные формы литературы и искусства воспевали достижения большевистской революции. Те, кто отклонялся от партийной линии в плане интеллектуального самовыражения, сталкивались с ужасными последствиями [David-Fox 1997; Fitzpatrick 1978]. В середине 1930-х годов наказания стали еще более суровыми, поскольку система лагерей как злокачественная опухоль разрасталась по всей территории Советского Союза.

Для того чтобы сообщать о своих грандиозных целях иностранцам, скрывая при этом издержки, советские чиновники использовали три учреждения. Известных иностранцев, независимо от их политической принадлежности, сопровождал по Советскому Союзу ВОКС, Всесоюзное общество культурных связей с зарубежными странами. Пресс-служба Народного комиссариата иностранных дел CCCP не только обслуживала иностранных журналистов, но и контролировала их. Те незадачливые гости страны, которые не имели права на эти услуги, были оставлены на милость «Интуриста», с момента своего основания в 1928 году заслужившего неприязнь как туристов, так и советских чиновников. Кроме того, все три организации стремились создавать скорее положительное впечатление, чем правдивое. Они резко ограничивали возможность узнать как о недостатках, так о критике Советского Союза; цензура была обычным делом, а воспевание партии – вездесущим и оголтелым[324].

Тем не менее западные интеллектуалы и радикалы отправлялись в туры в Советский Союз, которые в некоторых кругах стали обрядом инициации. Один историк подсчитал, что в ту эпоху ежегодно СССР посещали примерно пять тысяч жителей Запада; многие из них были интеллектуалами, которые сохранили свой энтузиазм по отношению к СССР, несмотря на все то, что они видели своими глазами [Hollander 1981, ch. 3–4][325]. Этих интеллектуалов привлекало общество, организованное вокруг модернизации, каким якобы был Советский Союз. Они надеялись, что советская цель одновременного построения современной экономики и культуры при помощи сознательного планирования спасет СССР от последствий бессистемной модернизации, произошедшей посредством рыночных сил, – последствий, недавно обрушившихся на Соединенные Штаты.

Американские интеллектуалы искали в Советском Союзе решения того, что они считали проблемами современной Америки – или, в более широком смысле, проблемами самой современности. Даже в разгар «ревущих 20-х» многие социологи сосредоточились на недостатках своей страны. Сквозной темой в их критике было представление о том, что выдающиеся достижения в экономике Америки опередили ее культурный и социальный прогресс. Столь заметная в 1920-х годах теория «культурного отставания» служила метафорой для этого аспекта межвоенной социальной мысли. Хотя прародитель этого термина, социолог Уильям Ф. Огберн, с отчаянием заявлял, что целенаправленные действия человека по сокращению этого отставания тщетны, поколение мыслителей-активистов с этим не согласилось [Ogburn 1950: 200–212, 346]. Критически настроенный экономист Торстейн Веблен обвинил атавистические способы производства и потребления в искажении современной экономики. Он также предвидел новые экономические механизмы решения промышленных проблем. Специалист по экономике труда Джон Р. Коммонс хвалил работников, которые приспособились к гигантским промышленным организациям, вступив в профсоюзы и борясь за свои экономические интересы, а не стали претендовать на контроль над трудовым процессом, замедляя при этом промышленный прогресс. И плодовитый (даже вездесущий) философ Джон Дьюи стремился обновить такие устаревшие идеи, как грубый индивидуализм, а также устаревшие институты, такие как школы. Веблен, Коммонс и Дьюи стремились изменить свое общество с помощью сознательного формирования человека, приведя культурные и социальные порядки Америки в соответствие с ее динамичной экономической системой.

Таким образом, советское планирование привлекло множество американских мыслителей с противоположными сферами интересов. Экономисты Стюарт Чейз и Джордж Соул – как и их интеллектуальный вдохновитель Торстейн Веблен – с энтузиазмом поддерживали экономическую организацию в Советском Союзе, особенно ее аппарат планирования. Экономист Кэлвин Брайс Гувер, обучавшийся у Джона Коммонса и его ученика Селига Перлмана, применил уроки институциональной экономики. А преподаватель Джордж Каунтс, как и его наставник Джон Дьюи, высоко оценил советские попытки применить принципы прогрессивного образования Дьюи. Все соглашались с тем, что результаты так называемого советского эксперимента могут и должны принести пользу американским социологам и, следовательно, американскому обществу. Они изучали советское общество, но их озабоченность по поводу современного индустриального общества в целом и Соединенных Штатов в частности никогда не была отвлеченной. Как можно управлять становящейся все более сложной экономикой? Какую роль будет играть рабочий на крупных промышленных предприятиях? Что потребуется, чтобы сделать сельское хозяйство и земледельцев – модернизированными? Как можно подготовить граждан к жизни в современном мире?

Прогрессивные реформаторы, экономисты и растущее число крупных предпринимателей изучали координацию и планирование как средства решения проблем современной индустриальной эпохи. Консерваторы, такие как министр торговли Герберт Гувер, проповедовали «ассоциационизм», в то время как либералы рассматривали мощные центральные механизмы для принятия экономических решений [Alchon 1985; Hawley 1974]. Таким образом, Советский Союз преподал уроки, полезные для реорганизации американской экономики и общества. Возьмем один пример: в основном сборнике американских общественно-научных знаний 1930-х годов, знаменитой «Энциклопедии общественных наук», СССР упомянут в десятках статей по таким разнообразным темам, как сельское хозяйство, промышленная гигиена, грамотность и профобучение.

Осознание огромных издержек, связанных с планированием, не уменьшило решимости этих интеллектуалов применить уроки Советского Союза к американскому обществу. Совершая поездки в Россию или читая о происходящих в Советском Союзе событиях, они по-своему учитывали связанные с планированием тяготы. Они, конечно, не хотели повторять в Соединенных Штатах дефицит и репрессии, с которыми сталкивались советские граждане. Напротив, они настаивали на том, что Америка могла бы извлечь из политики Советского Союза универсальные уроки модернизации, не понеся тех же издержек. Они винили в высоких издержках в СССР русский национальный характер, который все они считали плохим материалом для построения современного общества. Тяготы планирования были обусловлены исключительно русскими чертами, а также советской экономической политикой. Повсеместные утверждения о русской лени и терпении, часто понимаемые в ориенталистском духе, объясняли этим наблюдателям, почему советская модернизация обошлась такой высокой ценой, – но для Соединенных Штатов с этой цены была бы сделана значительная скидка.

Этих американских экспертов прекрасно описывает фраза Джорджа Фроста Кеннана «романтика экономического развития». Летом 1932 года, рассказывая об экономических перспективах СССР, Кеннан остановился на одном аспекте советской жизни, способном помочь преодолеть явные недостатки планирования: восторг, который цели этих планов вызвали у советских граждан, особенно молодежи. Русские пойдут на большие жертвы во имя экономического прогресса[326]. Со своей стороны иностранные наблюдатели были готовы мириться – но не за свой счет – с такими тяготами во имя прогресса. Будто повторяя остроумное выражение Герцена – «жертвовать другими, иметь за них самоотвержение слишком легко, чтоб быть добродетелью» [Герцен 1955: 138], – многие американские эксперты выразили готовность пожертвовать русскими ради цели советского планирования.

Энтузиазм по отношению к Советскому Союзу также выявил еще один аспект американской мысли в межвоенные годы: повышенную чувствительность к недостаткам демократии. По целому ряду причин эксперты отложили в сторону опасения по поводу советских политических целей. Технократы, такие как Дуглас и Чейз (и, в несколько иной форме, Гувер), считали экономические достижения более важными, чем участие в политической жизни. Прагматики, такие как Дьюи и Каунтс, больше сфокусировались на прогрессивных средствах советского образования, чем на его конечных политических целях. Даже Дьюи, самый энергичный и преданный своему делу теоретик демократии той эпохи, предложил объяснения советских репрессий. И снова отсылки к национальному характеру сыграли свою роль: якобы азиатские качества России еще больше способствовали дискредитации в глазах этих экспертов демократической политики. Представления об Азии, ассоциирующейся с деспотизмом, конечно, не предполагали принятия демократии. Хотя среди американских интеллектуалов не было единства в вопросе о том, являются ли репрессии неизбежной частью процесса модернизации, они согласились с тем, что в силу национальных особенностей модернизация в России не будет демократической. Эти интеллектуалы объясняли издержки советской модернизации ее русским контекстом, в то же время отмечая ее преимущества в универсальном масштабе.

Предыдущие поколения ученых объясняли роман американцев с советским экономическим развитием как результат пристрастной политической позиции, психопатологии или чистой полемики. Согласно этим мнениям, пылкие поклонники Советского Союза были твердолобыми марксистами, отчужденными интеллектуалами или просто дураками – возможно, всем этим сразу. Согласно этому доводу, после биржевого краха 1929 года такие интеллектуалы повернулись спиной к капитализму и с отчаянием смотрели на Советский Союз. Они преклонялись перед централизованным планированием за его кажущуюся рациональность и эффективность, игнорируя создаваемые им огромные социальные и экономические проблемы. Но эта интерпретация, с ее впечатляющей простотой, сводит важную главу в американской интеллектуальной истории лишь к схематичному изображению[327].

Каждую часть этой распространенной точки зрения легко подвергнуть сомнению. Некоторые из величайших американских умов 1920-х годов высоко оценивали аспекты советской жизни. И не потому, что были отчуждены от американского общества, а потому, что были активными участниками жарких общественных дебатов о будущем своей страны[328]. Они также поддерживали Советский Союз не из-за одобрения коммунизма или сталинизма. К их же сожалению, большинство из этих интеллектуалов недостаточно хорошо изучили труды Маркса или Ленина, чтобы поддержать Советский Союз на доктринальных основаниях. Более того, они обратили свои взгляды на СССР еще до того, как фондовый рынок в октябре 1929 года резко упал – и задолго до общего согласия о том, что крах привел к серьезной депрессии[329]. Наконец, и это самое печальное, эти интеллектуалы осознавали тяготы, которые испытывали советские граждане, но тем не менее поддержали советскую политику. В чем бы ни была причина их поддержки пятилеток, она не заключалась в незнании издержек.

Для обоснования необходимости централизованного планирования и контроля советские чиновники часто прибегали к военным метафорам. Пропаганда первой пятилетки велась как часть войны против русской отсталости, изобиловала описаниями сражений на «хлебном фронте» и «штурмов крепостей»[330]. Эти метафоры подразумевали послушание и самопожертвование, а не обсуждение и демократию; они подчеркивали контроль и рациональность, а не свободный рынок товаров или, если на то пошло, идей. Поэтому они привлекли американских экспертов по России, которые добавили к ним свой собственный арсенал военных метафор.

Аналогии с войной создали хороший образ советской экономической организации, особенно в глазах группы интеллектуалов, которые во время Первой мировой войны поддерживали экономический контроль правительства США. Крестным отцом в интеллектуальном плане для этой группы стал Торстейн Веблен, чьи едкие и своеобразные работы осуждали современный капитализм за его сосредоточенность на зарабатывании денег, а не на созидании. Для Веблена и его учеников регулирующие органы военного времени предоставили беспрецедентную возможность избавить американский капитализм от расточительности, вызванной стремлением к прибыли, а не к производству. Война убедила его в том, что «коммерческая целесообразность» не обеспечивает приемлемых средств для организации экономики. Вместо этого современная экономика нуждалась в «генеральном штабе», обладающем глубокими знаниями производственного процесса. Он предупреждал, что на карту поставлено «материальное благополучие цивилизованного человечества во всем мире», которому угрожает господство коммерческих интересов [Веблен 2018: 41]. В 1918 году Веблен сам присоединился к этому генеральному штабу, когда стал работать в Управлении продовольствия Соединенных Штатов (англ. United States Food Administration, USFA). Занимая этот пост, он стремился воплотить свои технократические принципы на практике. Видя своими глазами неуправляемую политическую обстановку и хаотичные трудовые отношения в сельском хозяйстве Северной Дакоты, Веблен призвал к «схеме регистрации», с помощью которой Министерство сельского хозяйства США создаст «коллективную рабочую силу», а затем распределит работников по своему усмотрению на различные фермы и агентства. Его план, так и не реализованный, предусматривал регулирование труда во имя эффективности [Dorfman 1934: 384–386].

По мере того как американская военная экономика демобилизовывалась, Веблен все сильнее воодушевлялся экономическим планированием в России. Работая в редакции журнала «The Dial», который выходил раз в две недели в Гринвич-Виллидж, он общался с «редакционным советом[331]» журнала. С большим энтузиазмом встретив новость о приходе к власти большевиков, он и его коллеги внимательно следили за ходом Гражданской войны в России, карта которой ежедневно обновлялась его коллегой-редактором Джеройдом Тэнкьюреем Робинсоном. Веблену многое понравилось в революционной России. Забрав контроль над промышленностью у владельцев, которые больше заботились о собственной прибыли, чем о производстве, большевики могли бы повысить эффективность и в конечном счете материальное благосостояние населения в целом. Веблен выступал за такие перемены и для своей страны. Вместе с Джоном Дьюи и Хелен Маро он организовал в «The Dial» раздел, посвященный послевоенному восстановлению. В своих эссе они призывали Соединенные Штаты последовать примеру России: отменить абсентеистскую собственность и поставить основные отрасли промышленности под общественный контроль[332].

Интерес Веблена к разработке новых средств промышленного контроля возник в результате его встреч с Марксом – в его случае не с Карлом, а с Гвидо Марксом, его давним другом, который преподавал машиностроение в Стэнфордском университете. В 1920 году с некоторой помпой Маркс объявил о серии семинаров на тему «Социальная функция инженеров». Семинар, на котором присутствовало всего несколько любопытствующих, предоставил Веблену материал для статьи с заголовком «Осуществимый на практике совет техников». Веблен описал совет, состоящий исключительно из инженеров и техников, которые будут управлять всеми аспектами экономической жизни. Веблен утверждал, что владельцы бизнеса представляют только узкие коммерческие интересы; технические специалисты, напротив, «представляют промышленный потенциал общества» [Веблен 2018: 50]. Его формула технического контроля над всей экономической деятельностью объединила многие из его критических замечаний в адрес американской экономики: яростное неприятие финансовых операций бизнеса; жесткая критика иррациональности потребительских решений (блестяще высмеянная в «Теории праздного класса»); и почитание техников. Как позже пошутил Дэниел Белл, эта работа представляла собой «“краткий курс” по вебленской системе» [Bell 1983: 27].

Маленький «совет», возникший из семинара Веблена с надеждой объединить все американское общество, едва ли мог собрать сам себя. Слабо организованный Технический альянс был единственным уцелевшим остатком семинара 1920 года, и он вряд ли работал как слаженный механизм [Akin 1977]. Даже без организационного центра идеи Веблена привлекли небольшую, но преданную группу единомышленников, многие из которых (как и сам Веблен) во время Первой мировой войны служили в государственных структурах и имели расширенные полномочия. Среди наиболее выдающихся был инженер, ставший экономистом, Стюарт Чейз. Чейз обучался в Массачусетском технологическом институте, а затем оказался в числе знаменитого выпуска 1910 года в Гарварде (в который входили Уолтер Липпман, Т. С. Элиот и Джон Рид). После окончания университета он провел четыре года в Федеральной торговой комиссии, но в конечном итоге был уволен из-за того, что постоянно пропагандировал усиление регулирования [Westbrook 1980: 390].

Чейз, как и Веблен, выступал за сильное государственное вмешательство под руководством таких экспертов, как он сам. Он видел в таком вмешательстве залог увеличения эффективности, повышения уровня жизни и прочного социального мира. Чейз с легкостью поставил участие в политической жизни ниже материального благополучия, и все это во имя науки и прогресса. Как и в случае с Джеромом Дэвисом, военный опыт Чейза заставил его отказаться от акцента на том, что он позже назвал «моралистическим» реформизмом, в пользу научного подхода. (Чейз был настолько предан реформам, что свой медовый месяц на западе штата Нью-Йорк он потратил не на любования видами Ниагарского водопада, а на изучение безработицы в Рочестере [Chase, Chase 1916].) Чейз вслед за Вебленом – которого он называл «одним из своих кумиров в молодости» – утверждал, что человеческое поведение может быть эффективно сформировано государственной властью, если власть осуществляют правильные инженеры[333]. В начале 1920-х годов Чейз помогал руководить Бюро труда, которое стремилось распространять идеи эмпиризма и эффективности среди моралистичных и неорганизованных американцев. Его книга «Трагедия расточительства» (1925) документировала расточительность капиталистического предприятия из-за дублирования действий, неэффективности распределения и неполной занятости. Ответ, как наставлял Чейз в духе своего наставника, состоял в том, чтобы создать «Промышленный генеральный штаб» для организации производства, сокращения отходов и повышения благосостояния [Chase 1925 : 26–41].

В 1927 году интерес к контролю экономики со стороны экспертов привел Чейза в Советский Союз, где он возглавил группу специалистов, прикрепленных к рабочей делегации. Чейз сразу же занялся многими аспектами советской экономической политики, особенно Госпланом. Он быстро перестал беспокоиться о политической идеологии: его главным интересом были не «лабиринты догматических теорий», а «экономические реалии». Чейз заявил о преимуществе советского централизованного планирования – в то время еще с ограничениями НЭПа – перед капитализмом: «На бумаге социалистическая система лучше него. Ясно, прямолинейно и логично». Американский капитализм, напротив, был «промышленной анархией» [Chase 1928b: 15–16, 18].

Верный своему научному кредо, Чейз должен был собрать больше данных о советском планировании. Только с течением времени станет ясно, станет ли Госплан – уже готовый «смелый и беспрецедентный эксперимент» – ярким экономическим примером или «просто еще одним меморандумом для мусорной корзины истории» [Chase 1928b: 54]. Хотя он признавал резкие политические различия между советской и американской политическими системами, Чейз полностью сосредоточился на экономике. Сама демократия не представляла особой ценности, если только она не докажет свое экономическое превосходство. У него был один критерий как для американской, так и для советской политики: позволит ли планирование устранить расточительность и повысить уровень жизни? После возвращения из России он сохранил свой оптимистичный взгляд на советское планирование. Он сравнил Госплан с американскими агентствами военного времени, особенно с Советом по военным предприятиям («Упокой, Господи, его душу»), и с восторгом описал его власть над всей экономической деятельностью в Советском Союзе. Чейз поместил Госплан «на границе возможностей человеческого интеллекта». По его мнению, советская система обеспечила экономическую модель для Соединенных Штатов, сделав любые политические различия несущественными [Chase 1928с: 185–186].

Чейз воспевал инженеров и экономических планировщиков прямо перед биржевым крахом. Как раз в тот октябрь, когда фондовый рынок резко упал, Чейз проницательно завершил длинное эссе под названием «Процветание: факт или миф?». Хотя в декабре того же года ему была предложена возможность внести поправки в эту работу до ее публикации, Чейз смело оставил первоначальный текст. Он утверждал, ссылаясь на Совет по военной промышленности и Госплан в качестве примеров, что усиление государственного контроля имеет большое значение для продолжения экономического роста в Америке. Долгосрочное процветание, заключил Чейз (вторя Веблену), произойдет при «освобождении инженера» [Chase 1929: 27, 187–188].

И без того сильный интерес Чейза к централизованному планированию лишь увеличился с Великой депрессией. Когда в 1929 и 1930 годах финансовый кризис стал экономическим, Чейз вернулся к этой теме. Он был приглашен редакторами «The Nation» на открытие их цикла под названием «Если бы я был диктатором», и воспринял это название буквально. Он призвал создать Национальный совет по планированию, укомплектованный технологически-демократическими прогрессистами, такими как он, Дуглас и их коллеги Рексфорд Гай Тагвелл, Уэсли Клэр Митчелл и Джордж Соул. Придуманный Чейзом совет издавал бы указы (именно «указы», по-русски) для многих программ, которые фактически станут отличительными чертами «Нового курса»: объекты гражданской инфраструктуры, пенсии по старости и регулирование сельскохозяйственного сектора [Chase 1931b: 536–538][334]. Когда литературный критик и такой же путешественник Эдмунд Вильсон обвинил его в клевете на Россию, Чейз это опроверг и заявил, что на самом деле он поддерживал «русскую диктатуру» и делал «неоднократные <…> намеки на преимущества экономической диктатуры в этой стране» [Wilson 1932: 345–346]. Чейз не ограничился высказываниями в американских периодических изданиях; его редакционная статья в «Правде» восхваляла первую пятилетку как демонстрацию эффективности «благодетельной диктатуры»[335].

Объединив аналогии советского опыта и военного времени, Чейз призвал к организации в Соединенных Штатах десятилетних планов, осуществляемых «Советом по мирной промышленности». Как и в случае с институтами НЭПа в России, предложенный Чейзом Совет контролировал бы командные высоты американской промышленности, оставляя мелкосерийное производство в частном секторе. В статье также проявилась ностальгия Чейза по планированию военного времени. Он упрекнул русских за то, что они утверждали, будто сами изобрели экономическое планирование, хотя на самом деле начало эпохе планирования положил горячо им любимый Совет по военной промышленности. Однако, независимо от истоков централизованного планирования, Чейз рассматривал его как экономическую необходимость, выходящую за рамки политической идеологии [Chase 1931: 3, 5, 7].

Многочисленные технократы-прогрессисты – многие из которых входили в экономическую команду мечты Чейза – вторили его призыву к экономическому планированию. Экономист Пол Дуглас, например, назвал Госплан «бесценным административным устройством». Подобно Чейзу и Веблену, Дуглас выступал за «экономический генеральный штаб» для установления цен и уровней производства [Douglas 1929b]. Его коллеги-технократы, как правило, настаивали на том, что экономическое планирование является техническим вопросом, который лежит за пределами досягаемости какой-либо политической идеологии.

Коллега Чейза по Бюро труда Джордж Соул также обратился к революционной России за идеями в области экономического планирования – эти идеи он надеялся применить в Соединенных Штатах. Соул провел 1910-е годы в неофициальном печатном органе технократического прогрессизма, «The New Republic», а также в Техническом альянсе[336]. К 1922 году он присоединился к недавно созданному Национальному бюро экономических исследований (англ. National Bureau of Economic Research, NBER), целью которого было внедрение беспристрастного экономического анализа в политические дебаты. Как и Чейз, он провел остаток 1920-х годов, продвигая экономический анализ как для труда, так и для управления. Будучи давним поборником планирования, Соул не так быстро проникся советским делом, как Чейз, обратившись к этой теме только в самом конце 1920-х годов. Как и его коллега, Соул подчеркивал важность установления фактов и необходимость человеческого контроля над экономической деятельностью. Не уделяя внимания политической идеологии, Соул утверждал, что советское планирование имело мало общего с Марксом, зато было проявлением советского интереса к «построению великой промышленной цивилизации <…> путем проявления национальной воли». Соул выразил некоторую озабоченность по поводу политических методов, но в конечном счете свел вопрос к экономике. Обеспокоенный распространением «политической диктатуры», он разделял мнение Чейза об экономических критериях: какими бы ни были средства, Советский Союз превзошел все другие страны (в прошлом или настоящем) в достижении высоких темпов экономического роста. Он призвал к своего рода беспристрастному и аполитичному анализу, который обещал NBER: «Сохраняя дистанцию, позволяющую видеть шире, – заключил он, – мы, возможно, сможем лучше использовать опыт России». Делая акцент на экономическом росте, а не на политических процессах, первоначально Соул высоко оценил действия Советского Союза, направленные на то, чтобы поставить неуправляемую экономику – и население, «азиатское по традициям и пропитанное суевериями», – под контроль планировщиков[337].

Доводы Соула получили развитие в его книге «Грядущая американская революция» (1934), призывающей к революции в планировании в Соединенных Штатах. Но революция Соула имела мало общего с насильственными переворотами, предсказанными Карлом Марксом или воспетыми в риторике советских пропагандистов. Американская революция будет постепенной, рациональной, и возглавят ее такие же эксперты в области экономики, как и он сам. Преуменьшая хаос политических изменений в России, Соул вместо этого обратил внимание на роль экспертов; захват власти большевиками стал «ярким примером важной роли интеллектуалов в развитии общественных сил» [Soule 1934: 64]. Таким образом, революция технократов стала бы бескровным перераспределением власти в их пользу. Вдохновение для этой революции было глубоко американским, но уроки пришли из России.

После посещения Советского Союза в 1936 году Соул стал иначе смотреть на баланс между планированием и демократией, но продолжал восхвалять советскую политику. Он объяснил успехи России «социалистическим планированием и контролем». Аппарат планирования, продолжал Соул, не только предоставлял больше товаров для частных лиц, но и позволял учитывать нематериальное благосостояние в форме страхования и образования. Он выписал Советскому Союзу справку о политическом здоровье, намекая на аргумент о национальном характере: он заявил, что русские никоим образом «не чувствуют недостатка свободы» [Soule 1936a: 33–34, 42–43; Soule 1936b: 157–158]. Он ценил политическую свободу, но полагал, что ею стоит пожертвовать ради экономического благосостояния, как в России, так и в Соединенных Штатах. Таким образом, писал он в 1939 году, «ценность демократии для выживания» была бы еще выше, если бы «мы хорошо справлялись с организацией нашей экономической жизни» [Soule 1939: 101].

В то время как Соул стремился найти баланс между демократией и благосостояниям, Чейз был готов полностью исключить политическую сферу из уравнения. Участие в политической жизни мало что значило для Чейза, который делал упор на экономическую организацию и производительность. Чтобы оправдать отсутствие политических свобод в СССР, он часто приводил в пример историю и культуру России, считая их бесплодной почвой для развития демократических институтов. Он выразил этот аргумент с опорой на идею национального характера, перечислив черты, которые делали русских плохо приспособленными для индустриального общества. Русские – «наивный и простой народ», писал он, склонный к приступам уныния. Однако более важным для экономистов было отсутствие у русских дисциплины. Ленивые и непоследовательные, они все еще придерживались «древних трудовых привычек Востока» [Chase 1928a: 38; Chase 1928c: 185; Chase 1928b: 50]. «Главное, что должен понять приезжающий туда, – читал Чейз лекцию аудитории в Ассоциации внешней политики вскоре после своей поездки в 1927 году, – это то, что Россия находится на Востоке»[338]. Для преодоления русской апатии потребуется нечто большее, чем просто централизованное планирование; для этого необходимо усиленное давление со стороны государства. Чейз утверждал, что русским рабочим требуется «метод убеждения», отличный от применявшегося для американских, которые отвечали на призыв «бога денег». Этот метод, как он ясно дал понять в другом месте, не относится к страху перед потерей работы, а, скорее, к страху перед потерей жизни[339]. По мнению Чейза, советская модернизация имела целью бороться за преодоление природы русских – насильственно, если это необходимо.

Эти неблагоприятные черты, намекнул Чейз, были особенно заметны среди крестьянства. Он изобразил крестьян как живущих вневременным и примитивным существованием, неизменным со времен их далеких предков. Они столкнулись с годами голода, в течение которых они «голодали сотнями тысяч» и радовались случайным хорошим годам, в которые они «ели немного меньше черного хлеба [то есть больше белого хлеба], плясали в деревнях <…> и повышали [уровень] рождаемости». Даже революции 1917 года были лишь кратким перерывом в этом «вечном ритме». Но советские лидеры намеревались изменить ход времени, безжалостно, если потребуется, и Чейз притопнул в знак согласия.

Чейз был далеко не единственным, кто считал русских чужаками в современном мире. Многие наблюдатели отмечали отсутствие у крестьян чувства времени и невнимательность к деталям. Другие подчеркивали отсутствие у них бдительности, из-за чего работа на заводе могла быть для них опасна. «Чтобы вплести их в промышленную ткань», как выразился экономист Карл Шольц, потребовался бы прочный ткацкий станок, способный справиться с неприятными препятствиями[340]. Чейз выражал мало сочувствия препятствиям на пути создания индустриального общества, полностью основанного на культуре, дойдя до того, что одобрил насилие:

Я не особо встревожен страданиями класса кредиторов, проблемами, с которыми неизбежно столкнется церковь, ограничениями на определенные виды свободы, которые должны возникнуть, ни даже кровопролитием переходного периода. Лучший экономический порядок стоит небольшого кровопролития [Chase 1932: 156].

Модернизация стоила того, чтобы за нее заплатить, но Чейз надеялся, что Соединенным Штатам никогда не выставят этот счет. Как ранее опасался Герцен, Чейз не так храбро поддержал жертву других. Суровым мерам, которые были уместны в таком «ремесленном обществе», как Россия, писал он, нет места в такой развитой стране, как Соединенные Штаты. Перспектива внедрения планирования в советском стиле в «высокомеханизированном обществе» на деле «вселяет страх в сердце» [Там же]. Тем не менее он все же хотел, чтобы американские чиновники и экономисты извлекли уроки из советских начинаний по экономическому контролю. В своей книге о «Новом курсе» – где он ввел этот термин в обиход – он призвал «меньшинство умных американцев» содействовать сильному экономическому контролю[341]. Для этого требовались прежде всего научные знания, почерпнутые из детальных исследований труда, производства и распределения. Вооружившись научным методом, убеждал Чейз, американская экономика могла бы стать более эффективной, более производительной и в конечном счете более процветающей. Это требовало углубленных знаний о России, и поэтому в 1932 году он отправился в еще одну образовательную поездку в Советский Союз, на этот раз совместно с маститыми экспертами Сэмюэлем Харпером и Джеройдом Робинсоном. Чейз также участвовал в создании так и не реализованного Экономического института по изучению экономических условий, методов и проблем в США и СССР[342]. Изучение экономической политики в России вызвало у него дальнейший интерес к содействию экономическим и политическим изменениям в Соединенных Штатах: «Почему русские, – задавался он вопросом, – должны получать все удовольствие от переделки мира?» [Feuer 1962: 124; Chase 1932: 247–252].

Чейз и Соул были далеко не единственными американцами, которые мечтали о переустройстве мира по советскому образцу. В американских дискуссиях о планировании, как правило, ссылались на пример Советского Союза. Соул, например, провел форум в Ассоциации внешней политики на тему планирования, на котором работающий в Москве журналист Луис Фишер описывал советское политическое устройство. Американская академия политических и общественных наук также созвала группу экспертов для обсуждения прошлого, настоящего и будущего планирования. Историк и социальный критик Чарльз Бирд предложил создать «единую национальную организацию», которая взяла бы на себя ответственность за «пятилетние планы» Америки. Вариант Бирда, в отличие от предложенного Чейзом, признавал преимущества демократии; его «Организация по жизненным стандартам» должна была публиковать свои предложения, позволяя оппонентам противопоставлять им свои собственные. Рексфорд Гай Тагвелл, экономист Колумбийского университета (и ведущая фигура в научно-исследовательском центре президента Рузвельта), сопровождавший Чейза и Дугласа в Москву в 1927 году, был соавтором учебника по экономике, который заканчивался главами о советском планировании и перспективах планирования в Соединенных Штатах[343].

После «Нового курса» сам Чейз продолжал публиковать многочисленные популярные книги и статьи по экономическим вопросам. Но осенью 1978 года, когда Чейз писал своему старому другу Тагвеллу, он думал не об этих книгах или о своей позднейшей деятельности, а об их поездке в Россию в 1927 году. Вместе с колумбийским историком Дж. Бартлеттом Бребнером, вспоминал Чейз, они были «тремя мушкетерами в Москве», работающими как доблестные рыцари во имя социальной инженерии, которой так и не суждено было осуществиться[344]. Их технократическое видение планового общества оставалось не реализованным ни в Советском Союзе, ни в Соединенных Штатах, однако оно привлекло широкий интерес во время бума 1920-х годов, а также краха 1930-х. Опираясь, в частности, на труды Торстейна Веблена, такие технократы, как Чейз, Тагвелл, Дуглас и Соул, стремились установить жесткий контроль над всеми аспектами экономики. Хотя они в конечном счете надеялись, что это видение будет реализовано в Соединенных Штатах, они усматривали особую актуальность экономического планирования в Советском Союзе с его ненадежным населением, деспотическими традициями и отсталой экономикой. Модернизация не будет бескровной, но тем не менее она необходима. Русский национальный характер усложнил бы, а не облегчил этот процесс, но вряд ли это было причиной для отказа от цели быстрой индустриализации. Другие развили этот аргумент еще дальше.

Хотя у Чейза и Соула восхищение советской экономикой сочеталось с высокой оценкой советской политики, эти позиции необязательно были связаны. Экономист Кэлвин Брайс Гувер последовательно высказывал антисоветские идеи, одновременно восхищаясь советским планированием. Более того, Гувер вышел из совершенно иной политической и интеллектуальной среды, чем Чейз и Соул. Обучаясь на экономическом факультете Висконсинского университета в начале 1920-х годов, Брайс Гувер (не связанный родством ни с Дж. Эдгаром, ни с Гербертом) впитал прогрессивный дух этого факультета, выражаемый прежде всего христианским социалистом Ричардом Эли. Основное влияние на Гувера в Висконсине, помимо Эли, оказал специалист по экономике труда Джон Р. Коммонс, чьи работы о труде и промышленном капитализме определили одну из отраслей прогрессивной экономики, а также студент и коллега Коммонса Селиг Перлман. К тому времени, когда в конце 1920-х годов Гувер обратился к изучению Советского Союза, на нем лежал сильный отпечаток обучения в Висконсине с точки зрения подхода (сбор документального материала), темы (экономические институты) и выводов (советская индустриализация была дорогостоящей, но необходимой).

Коммонс, также студент Эли, поддерживал тесные связи с такими организациями, как Американская ассоциация трудового законодательства (англ. American Association for Labor Legislation) и Национальная гражданская федерация (англ. National Civic Federation), до ее антипрофсоюзной фазы. Научная работа Коммонса также была сосредоточена на проблемах труда; в его знаменитой статье об американских сапожниках (1909) утверждалось, что профсоюзы возникли, чтобы замедлить снижение заработной платы, и это само по себе было неизбежной реакцией на давление рынка [Ross 1991: 173, 201–204; Commons 1909]. Всю свою жизнь будучи сторонником Американской федерации труда (англ. American Federation of Labor, AFL), Коммонс уделял основное внимание экономическим, а не политическим функциям профсоюзов. Рабочие, писал Коммонс в 1921 году, не должны стремиться управлять бизнесом, в котором они работают, – в любом случае они «некомпетентны» для этой задачи – и не должны надеяться на радикальные изменения в политике или обществе. Их основными целями являются гарантия занятости и более высокая заработная плата [Commons 1921: 266–268; Commons 1925: 685; Dorfman 1959, 4: 377–395]. Коммонс был критически настроенным, но верным сторонником капиталистической экономики, выступающим за «разумный капитализм» [Коммонс 2011, глава 4].

Более тесно, чем с самим Коммонсом и Эли, Гувер сотрудничал с учеником Коммонса Селигом Перлманом. Он вменял в заслугу Перлману свою подготовку к более поздним исследованиям о Советском Союзе [Hoover 1965: 78]. Сам путь Перлмана в университет Висконсина был необычным. Русский еврей, выросший в черте оседлости, Перлман открыл для себя труды Маркса, после того как прочел работы Г. В. Плеханова, отца русского марксизма. Плеханов, который стал меньшевиком, выступая против решимости Ленина совершить революцию немедленно, считал, что приход коммунизма требует сначала роста капитализма. Но именно этническая принадлежность Перлмана, а не его политические убеждения, стала причиной его отъезда из России в 1905 году; строгие квоты для евреев в высших учебных заведениях помешали Перлману поступить в российский мединститут. Он отправился изучать медицину в Италию, где его познакомили с Уильямом Инглишем Уоллингом. Уоллинг организовал эмиграцию Перлмана в Соединенные Штаты, а затем его учебу в Висконсинском университете [Fink, Perlman 1991: 503–509; Fink 1997: 69–77][345].

В Висконсине Перлман начал сотрудничать с Коммонсом, написав о рабочем движении среди иммигрантов в Соединенных Штатах. Его взгляды на рабочее движение тесно совпадали с идеями Коммонса: рабочие хотели гарантированной работы и высокой заработной платы, а не политических преобразований, как себе воображали интеллектуалы. В то время как Коммонс основывал свои аргументы на функционировании конкурентного капитализма, Перлман больше сосредоточился на сравнительной психологии. Цели «органического труда», как он это называл, отличались от целей интеллектуалов, которые считали, что «труд должен поддерживать “новый общественный порядок”». Такое желание «кажется слишком далеким» для рабочих, писал Перлман, сводя к минимуму их понимание таких «высших свобод» [Perlman 1928: 281, 290]. В силу их характера, рабочих больше заботило экономическое положение, чем политическое.

Интерес Перлмана к взаимосвязи психологического склада индивидов и их экономического положения особенно проявляется в его описаниях русского крестьянства. Верный своему русскому образованию в сфере политики – Плеханов, в конце концов, называл крестьян «варварами-земледельцами», – Перлман относился к сельским жителям России с невысоким уважением. Русские крестьяне, утверждал он, отличались «умственной вялостью», а также безнадежно наивными политическими взглядами[346]. Сформированные миром, продолжал Перлман, они игнорировали любое правительство, кроме местного. То, что он называл «аполитизмом», «красной нитью проходит по страницам истории России». Крестьяне сопротивлялись прогрессу, который в любом случае должен был прийти извне. Такие колоссальные преобразования, утверждал Перлман, не могли происходить мирным путем. Он не видел «никаких оснований для того, чтобы пребывать в шоке от кровавых методов» большевиков в 1917 году, и не мог осуждать жестокость экономического планирования Сталина. Позже, размышляя об экономической политике Сталина, Перлман похвалил большевиков за построение «новой цивилизации в России». Этот метод, возможно, был варварским с западной точки зрения, но по крайней мере «он был конструктивным». Эта новая цивилизация изменила русский характер, устранив такие прежние недостатки, как лень, бездеятельность и пассивность [Perlman 1928: 53, 29; Perlman 1920: 217, 219, 223][347].

Взгляды Перлмана на исторический прогресс, крестьянство и революцию в целом вполне укладывались в марксистскую традицию. Его ученик Гувер включил аспекты марксизма Перлмана, но ассимилировал их в другие политические рамки. Хотя его родители выписывали еженедельник левого толка «Appeal to Reason», Брайс Гувер был лишен доктринерской общественной позиции Перлмана. Тем не менее оба автора разделяли схожие взгляды на русских рабочих и крестьян – взгляды, которые возникли в конце 1920-х годов, когда Гувер обратился к изучению России.

До своего путешествия по России Гувер изучал и преподавал макроэкономику и финансы. В 1923 году он покинул Мэдисон, затем провел два года в качестве преподавателя в Миннесотском университете, которым тогда руководил специалист по теории экономических циклов Элвин Хансен. В ранних исследованиях Гувера были заметны интересы Хансена: он изучал финансовую политику в Федеральном резервном банке Нью-Йорка [Hoover 1965: 11–12, 92; Barber 1987: 192–194]. В 1925 году он поступил на экономический факультет недавно воссозданного Университета Дьюка, где оставался в течение следующих четырех десятилетий. Оказавшись в Дьюке, Гувер обратился к России, наконец-то проявив интерес, перешедший к нему от Перлмана. Он выиграл исследовательский грант от Исследовательского совета по общественным наукам для изучения советской денежно-кредитной политики. Гувер перевез свою семью в Берлин, а сам отправился в Москву, где погрузился в исследования с энергией, несомненно усиленной его одержимостью кофе. Хотя он начал изучать русский язык в Университете Дьюка, в работе он все еще в значительной степени полагался на переводчиков [Hoover 1965: 92–93][348].

К тому времени, когда Гувер прибыл в Москву, в сферу его научных интересов входили разнообразные стороны советской экономической организации. Перед отъездом из Москвы он опубликовал некоторые из своих первоначальных выводов в британском «Economic Journal». В этих статьях пристальное внимание уделялось высоким издержкам советской политики, низкому уровню жизни, постоянной угрозе голода и насильственной гибели крестьянского сельского хозяйства. Гувер сопоставил эти затраты с многочисленными достижениями: «впечатляющим» уровнем экономии, быстрым ростом промышленного производства и занятости и в конечном счете (здесь он был близок к Перлману) строительством «совершенно другой цивилизации». Джон Мейнард Кейнс высоко оценил эти статьи как лучший анализ советских событий, дошедший до Запада[349].

В 1931 году, вернувшись в Соединенные Штаты, Гувер сразу опубликовал свою длинную рукопись, в конечном итоге озаглавленную «Экономическая жизнь в Советской России». Книга была в целом хорошо принята, получив высокую оценку ученых (за ее тщательную проработку) и журналистов (несмотря на это качество). Бывший московский корреспондент Юджин Лайонс позже назвал «Экономическую жизнь…» одной из лучших и наиболее сбалансированных книг о Советской России. На протяжении всей книги Гувер сравнивал текущие издержки советской политики с обещанными выгодами. Издержки были велики: политическая диктатура («никогда прежде разум и дух человека не были так лишены свободы и достоинства»), дезорганизация во имя экономического планирования, и прежде всего резко сниженный уровень жизни – даже до «фактической ситуации голода»[350]. Однако Гувер никогда не утверждал, что процесс экономического развития будет легким.

Чем глубже он исследовал и видел происходящее в Советском Союзе, тем откровеннее он комментировал цену прогресса. В 1931 году на круглом столе экономистов Гувер назвал Россию «страной, в которой безраздельно властвуют насилие и страх», сославшись на отсутствие личной свободы, деятельность тайной полиции и фактическую войну в сельской местности. Но, продолжил Гувер, «эти впечатляющие данные о страхе, насилии и терроре не могут заслонить степень достигнутого экономического успеха». Успехи советской политики проявились не только в статистике промышленного производства и урожайности сельского хозяйства; на деле советские лидеры начали переделывать все общество в интересах экономического производства, быстро достигнув высокого уровня механизации и «стандартизации людей» [Hoover 1931c: 43; Counts 1932: 228, 250].

В то время как Чейз и другие приписывали эти достижения централизованному планированию, Гувер отверг планирование как неэффективное. Госплан был не так полезен как координирующий орган, утверждал Гувер, а больше выступал как средство «силового вмешательства в экономику». По словам Гувера, в основе системы планирования лежит грубая сила, а не тщательная координация. Его бывший коллега Элвин Хансен аналогичным образом объяснял успехи советского планирования регламентацией, а не рациональностью. Гувер указал, что величайшие достижения советских планов, особенно в области регламентации, можно было найти в сельской местности. Навязывание крестьянству коллективного сельского хозяйства требовало принуждения, писал Гувер, но тем не менее это было самым «поразительным доказательством [во всей истории] власти человеческого интеллекта над материальным миром» [Hoover 1931a: 67, 324; Hansen 1932: 333, 359]. Трудно было бы найти более высокую оценку коллективизации.

Были ли русские крестьяне, главные объекты коллективизации, частью «человеческого интеллекта» или «материального мира»? Взгляд Гувера на крестьянство предполагает последнее. Коллективизация потребовала, чтобы крестьян «вырвали с корнем и пересадили на совершенно новую и незнакомую почву». Эта метафорическая пересадка изменила бы природу самого растения. Крестьяне были суеверны и беспомощны – «чрезвычайно инертны», – и тем самым замедляли темпы экономических изменений [Hoover 1931a: 343, 97, 110, 69; Hoover 1931b: 119]. Только преодолев эту инерцию, Россия сможет иметь экономическое будущее. Хотя эта оценка крестьянства во многом совпадала с оценкой Перлмана, она едва ли была характерна лишь для левых марксистов. Например, технократ Тагвелл использовал аналогичный язык, когда называл крестьянство «тяжелой аморфной массой». Карл Бордерс, чикагский социолог и поселенческий работник, писал о «заметной со стороны сонной инертности» крестьян. Другие использовали более сильные термины. Журналист Луи Фишер небрежно упомянул о «бычьей невозмутимости» русских, вернувшись к многовековому сравнению со скотным двором.

Гувер применил свою оценку крестьянской пассивности к советской политике. Согласно его выводам, партия знала, что типичный крестьянин «настолько ленив, что, если бы у него не было стимула в виде неминуемого голода, он бы не работал». Но это вряд ли беспокоило советских планировщиков: «Партия полна решимости, чтобы революция не погибла, даже если несколько крестьян умрут с голоду». Сэмюэль Нортроп Харпер предложил аналогичный анализ, указав, что коллективизация может привести к смерти четырех из каждых пяти крестьян, но энтузиазм русских в отношении индустриализации остается сильным[351]. Если Чейз считал, что затраты на модернизацию исчисляются кровью, Гувер оценивал его стоимость с помощью голода – возможно, менее грязного, но не менее смертоносного.

Для Гувера, как и для большинства тех, кто высмеивал крестьянские способности, сами крестьяне представляли собой значительное препятствие советским планам индустриализации. В сельской местности царило отупляющее спокойствие; единственное, что его нарушало, носило характер редких «диких и бесплановых вспышек», а не рациональных действий. Но большую часть времени преобладали крестьянская пассивность и фатализм – то, что Гувер называл крестьянским «резервом азиатской покорности непостижимым указаниям Судьбы». Это смирение тем не менее могло бы послужить советским целям. Выносливость крестьян вместе с централизацией политической власти привели к впечатляющих размеров государственной экономии; капиталистические страны с более высоким уровнем жизни не могли сравниться с советскими уровнями сбережений, которые обеспечивали средства для инвестиций. Недавнее прошлое послужило этому подтверждением: только люди с «преимущественно азиатским характером, которым обладают русские», заключил Гувер, могли пережить потрясения предыдущих десятилетий. Гувер ценил по крайней мере одну якобы азиатскую черту характера. Как и Китай, писал он, «можно ожидать, что Советская Россия также выдержит, потому что ее население обладает такой же азиатской способностью переносить страдания» [Hoover 1931a: 70, 345, 343, 55, 56; Hoover 1930c: 593][352]. Благодаря этой черте у советских планов были хорошие шансы увенчаться успехом.

Ссылки Гувера на крестьянскую выносливость полностью соответствовали мнению экспертов по России, с которыми он встречался в Москве или чьи работы читал. Например, журналист Уильям Генри Чемберлин, который вместе со своей женой Соней часто принимал Гувера в Москве, предложил множество оценок крестьянства, которые совпадали со взглядами его гостя. Труды Гувера точно повторяли утверждение Чемберлина о «стойкой жизненной силе полуазиатского крестьянства». Гувер также высоко отозвался о книгах Чемберлина, которые «ясно показали характер жертв, которые пришлось принести людям, чтобы достичь <…> [нынешней] степени промышленного прогресса». Аналогичным образом, Бернард Пэрс, давний друг Сэмюэля Харпера, утверждал, что «конкретные достижения [пятилетнего плана] <…> прямо доказывают, что ни один режим на земле никогда не сможет лишить русскую душу способности к самопожертвованию, идеализму и страданию»[353]. Гувер едва ли был одинок в своей оценке русского характера.

Как и представители просоветского лагеря, Гувер верил, что советский экономический проект увенчается успехом; но, в отличие от этой группы, такой перспективы он боялся. Как он откровенно написал Харперу, он разделял мнение коммунистов о том, что СССР представляет собой угрозу капитализму, но он расходился с ними в оценке последствий этой угрозы. Для Гувера коммунистическая угроза требовала оживления капитализма, пока не стало слишком поздно[354]. Эта позиция – объединение с левыми в своих предсказаниях о советских перспективах, но с правыми в опасении последствий советского успеха – даже позволила Гуверу получить эпизодическую роль в классической советской сатире «Золотой теленок». В этом романе американский профессор присутствует на церемонии открытия железной дороги Турсиб:

– Я восхищен, – сказал профессор, – все строительство, которое я видел в СССР, – грандиозно. Я не сомневаюсь в том, что пятилетка будет выполнена. Я об этом буду писать. Об этом через полгода он действительно выпустил книгу, в которой на двухстах страницах доказывал, что пятилетка будет выполнена в намеченные сроки и что СССР станет одной из самых мощных индустриальных стран. А на двухсот первой странице профессор заявил, что именно по этой причине страну Советов нужно как можно скорее уничтожить, иначе она принесет естественную гибель капиталистическому обществу [Ильф, Петров 1992: 241].

Это изложение абсолютно точно во всем, кроме номера страницы.

Работы Гувера привлекли внимание не только сатириков, но и множества поклонников. Сотрудники Госдепартамента, в частности, разделяли его отвращение к перспективам советской власти. Руководитель восточноевропейского отдела Роберт Ф. Келли с одобрением процитировал прогнозы Гувера относительно сравнительного уровня жизни. Что еще более важно, Келли рекомендовал «Экономическую жизнь…» своему руководству в Госдепартаменте. Заместитель госсекретаря Уильям Филлипс назвал книгу «наиболее научным исследованием экономических условий из вышедших на каких-либо языках», а затем передал его государственному секретарю Корделлу Халлу[355].

Но к тому времени, когда эта книга попала к верхушке Госдепартамента, Гувер перешел к другим европейским темам. Его интерес к Германии был вызван надеждой, что она может стать эффективным противовесом укрепляющейся советской власти. Однако жизнь в Берлине в роковую зиму 1932–1933 годов вывела Гувера из этого заблуждения. Вскоре он убедился, что фашизм, несмотря на его антикоммунистические заявления, представлял не менее серьезную угрозу для западных обществ. Тогда Гувер начал бить тревогу по поводу возникновения нации нового типа, с обществом и экономикой, находящимися под полным контролем государства. Как в научных, так и в популярных статьях он предупреждал об опасности тоталитарных государств в СССР, Германии и Италии[356].

На протяжении 1930-х годов Гувер также быстро продвигался по служебной лестнице в Университете Дьюка. Во время Второй мировой войны он служил в разведке, и после этого часто прерывал свою научную деятельность «летними работами» в области экономической политики для ЦРУ, Совета экономических консультантов и Администрации экономического сотрудничества. В 1953 году он занимал пост президента Американской экономической ассоциации. Хотя сегодня его помнят за создание экономического факультета в Университете Дьюка, за его исследования экономики Юга – в которых он поддерживал более активную роль федерального правительства – и за то, что он сформулировал концепции тоталитаризма, труды Гувера о Советском Союзе давно забыты. Его анализ СССР тем не менее был новаторским благодаря его детальной эмпирической работе, а также его успеху в объединении разрозненных направлений общественно-научной мысли.

Гувер олицетворяет романтику экономического развития в период расцвета. Упоминания о стойкости и пассивности русских были известны с давних времен; намеки на азиатскую Россию больше не были чем-то новым. Но в контексте пятилеток такие утверждения приобрели новое значение. Пассивность больше не объясняла причины бедности и отсталости русских; теперь она объясняла цену экономического прогресса для них. Гувер предложил этот новый аргумент в самых прямых и конкретных выражениях: советская модернизация обойдется дорого, хотя знаменитая способность русских переносить трудности сделает ее возможной.

Сосредоточив внимание на материальных соображениях, а не на политической идеологии – во многом подобно институционалистскому анализу прагматичных американских рабочих, выполненному его наставником Джоном Коммонсом, – Гувер описал экономические преимущества советской политической организации. Он пришел к выводу, что только голод может пробудить крестьянство и что Политбюро будет поддерживать голод для достижения своих целей. Всего несколько месяцев спустя советские лидеры доведут его утверждение до логической, хотя и катастрофической, конечной точки.

Другие, исходя из аналогичных предпосылок о русском национальном характере, пришли к иному выводу: сами черты национального характера могут и должны быть изменены. Джон Дьюи, философ, педагог и активист, который доминировал в интеллектуальной жизни Америки в начале XX века, считал, что экономисты ошибались в понимании Советского Союза: настоящая революция в России была «психологической и моральной, а не просто политической и экономической». Большевики, утверждал Дьюи, искали новую экономическую организацию, чтобы провести «гигантский психологический эксперимент по трансформации мотивов, управляющих человеческим поведением» [Дьюи 2000: 262]. Вместе со своим эпигоном Джорджем Каунтсом из Педагогического колледжа Колумбийского университета Дьюи утверждал, что американцам необходимо учиться на советском примере в области образования и культурной трансформации. Их аргументы основывались на сочетании универсализма и партикуляризма, которые очень напоминали идеи экономистов. Советы разработали подход к социальной организации, который заслуживает пристального внимания со стороны американцев, стремящихся улучшить свою страну. Однако в то же время экспертам необходимо было учитывать значительные различия между Соединенными Штатами и Советским Союзом в экономической базе, культуре и характере. Эти различия в конечном счете могут быть преодолены, утверждали педагоги. Развивающееся индустриальное общество, должным образом управляемое, превратило бы архаичных крестьян в современных граждан.

Логику индустриализма и его связи с образованием даже более четко, чем Дьюи, представляет Джордж Каунтс. Личный путь Каунтса – от деревни в Канзасе до священных залов Чикагского университета и ярких огней Нью-Йорка – в некотором роде повторял процесс социальных преобразований, который он описал в своих научных трудах. Каунтс, который гордился своим происхождением из зоны фронтира, посещал школу, состоящую из одной комнаты, а в 1907 году поступил в местный методистский колледж. Он отказался от своих изначальных мечтаний о противостоянии современному индустриальному обществу, но влияние этого процесса на образование он будет изучать на протяжении большей части своей карьеры[357].

К тому времени, когда Каунтс поступил в аспирантуру в Чикагском университете, Дьюи уже почти десять лет там не работал; его сменил ученый, интересы которого весьма существенно отличались от прогрессивной педагогики Дьюи. Главной целью Дьюи было установить более тесные и взаимовыгодные отношения между школой и обществом. Но его преемник на должности руководителя образовательной программы Чарльз Хаббард Джадд сосредоточился в первую очередь на создании «науки об образовании» и обеспечении профессиональных границ исследований в области образования [Lagemann 2000: 66–70]. Профессионализм Джадда едва ли был единственным фактором, повлиявшим на Каунтса, который с удовольствием посещал курсы, предложенные выдающейся группой ученых в сфере общественных наук Чикагского университета, в том числе политологом Чарльзом Мерриамом и социологами Робертом Парком, Уильямом И. Томасом и Альбионом Смоллом. Чтобы избежать внимания Джада к профессиональным стандартам, Каунтс оторвался от традиций и в качестве второстепенной области своих интересов выбрал социологию – и в конечном итоге у него было даже больше курсов по второстепенной специальности, чем по основной[358]. Этот опыт работы на новаторском факультете социологии в Чикаго придал его работам о социальном воздействии образования оттенок дьюианства. Во время своего путешествия в начале карьеры – по пяти университетам за десять лет – Каунтс выбрал промежуточный путь между Джаддом и Дьюи, написав технический количественный анализ (а-ля Джадд) по тематикам Дьюи, таким как взаимосвязь между образованием и социальными обстоятельствами. Например, Каунтс сделал Дьюи большой комплимент, назвав свою книгу «Школа и общество в Чикаго» и таким образом включив в нее название классической работы Дьюи. Но в этой книге Каунтс смотрел на общество более узко, чем Дьюи в «Школе и обществе». Стремясь изучить «влияние социальных сил на школу», Каунтс ограничил эти силы такими учреждениями, как бизнес-ассоциации, профсоюзы, выборные должностные лица и общественные организации. В итоге Каунтс призвал педагогов освободить школу от тисков политики [Counts 1928b: VII, Part 3].

Каунтс на протяжении всей своей карьеры поддерживал этот интерес к профессиональному контролю над образованием. К тому времени, когда в 1927 году он прибыл в Колумбийский университет, его интересы приобрели интернациональный характер. Он уже совершил свою первую поездку в Россию в качестве члена экспертной делегации Стюарта Чейза. Как и большинство его попутчиков, Каунтс был впечатлен советской культурной деятельностью, особенно в Комиссариате просвещения. Он высоко оценил широкую образовательную концепцию Советского Союза, которая, как он писал, «превосходит ту, что можно найти в любой другой великой стране». От детских домов и молодежных клубов до фабрично-заводских школ и классов политической грамотности советское образование выходило далеко за рамки школ. Огромное разнообразие России, которая включала «все стадии культуры от полукочевничества до высшего типа западной цивилизации», требовало таких широких мер, по словам Каунтса. Советские власти решали эту задачу, обеспечивая соответствие материальных условий и образовательных программ. Каунтс также высоко ценил восприимчивость советских образовательных учреждений к прогрессивным теориям Запада: «В мире нет места, где новые идеи в образовании получают более теплый прием». Его наставник Дьюи также был впечатлен [Counts 1928a: 277, 270, 302][359].

Каунтс прилагал немалые усилия к тому, чтобы применить уроки «социологической лаборатории», за которой он наблюдал в России[360]. Это было особенно заметно в его многочисленных работах об американском образовании конца 1920-х годов. Излагая основные идеи, определяющие американское образование, Каунтс в значительной степени опирался на убеждение Дьюи, что социальный и экономический прогресс требует культурных изменений. Он утверждал, что американская система образования «отражает условия, идеалы и чаяния новаторского и аграрного общества». Жизнь в XX веке уже не была такой простой, но теория и практика школьного образования еще не адаптировались к рождающемуся новому миру. Американцы, жаловался он, неохотно используют запланированные и скоординированные действия для формирования своей все сильнее усложняющейся промышленной среды. Трансформация России, напротив, «бросила вызов [его] мышлению как по образовательным, так и по социальным вопросам». Это убедило его в том, что понимание и контроль индустриального общества не просто возможны, но и необходимы. Каунтс желал, чтобы педагоги возглавили движение, имеющее целью поставить американское общество под более прямой человеческий контроль [Counts 1930c: IX, 7, 176, 182, V].

В лекции, прочитанной во время подготовки его первой книги об СССР, Каунтс предсказал, что историки в 2000 году будут критиковать его поколение за «отсутствие каких-либо энергичных и согласованных действий по выявлению образовательных последствий новой индустриальной цивилизации, которая быстро подавляет и трансформирует традиционный общественный порядок». Отчасти проблема заключалась в доминировании в обучении политических сил. Поскольку американская политика стояла на грани «идеологического банкротства», современное образование должно было функционировать вне политической сферы. Хотя Каунтс сохранил часть профессионального рвения Чарльза Джадда, его общее видение в большей степени было связано с заботой Дьюи о развитии образовательной системы, соответствующей своему времени и месту [Counts 1929b: 3, 60]. Каунтс даже посвятил свою книгу Дьюи.

Как и Каунтс, Дьюи находил в советском образовании много достойного восхищения. Получив приглашение министра образования А. В. Луначарского, Дьюи в июне 1928 года отправился в путь с группой из примерно двух десятков американских педагогов, среди которых были исследователи, руководители колледжей и небольшая группа учителей[361]. Размышления Дьюи о его поездке 1928 года заключали в себе одобрение советских образовательных методов и глубокое понимание культурных различий между Россией и Америкой. С одной стороны, он в высшей степени восхищался прогрессивными методами советских педагогов – задача, которая облегчалась тем фактом, что русские высоко оценивали работы самого Дьюи на эту тему. Вдохновленная книгой Дьюи «Школа и общество» (1899) когорта прогрессивных педагогов в СССР стремилась положить конец «изоляции школ от жизни», связать фактическое обучение с реальным опытом и привить учащимся любознательность и общительность [Дьюи 1925; Вульфсон 1992; Johnson 1995, ch. 1–2]. Признавая, что Дьюи был «защитником буржуазной системы», советские педагоги тем не менее нашли «много полезного и надежного» в трудах американца [Пинкевич 1927, 1: 423]. Таким образом, вряд ли стоит удивляться, что Дьюи получил восторженный прием в одном из важных кругов советских педагогов. Это, в свою очередь, способствовало его оптимизму в отношении Советского Союза в целом. Как он сказал, покидая Москву, принимавшему его С. Т. Шацкому (также одному из ведущих русских толкователей его мысли): «…я уезжаю от вас с большой симпатией к стране, в которой возможны такие глубокие педагогические работы» [Шацкий 1963: 3, 214].

Дьюи был особенно впечатлен тем, как в Советском Союзе использовали школы в качестве инструментов реорганизации общества и культуры. Более того, советские педагоги адаптировали инструменты западного прогрессивного образования, от архитектуры классных комнат до советской проектной системы, заключавшейся в обучении абстрактным принципам посредством практических занятий. Он даже хвастался, что американец может «испытывать определенную патриотическую гордость», видя адаптацию своих идей в советском образовании, но после заметил, что он также должен быть «уязвлен», так как в СССР эти идеи нашли более всестороннее применение, чем в Соединенных Штатах [Дьюи 2000: 260]. В использовании американских педагогических теорий советское образование догнало и даже превзошло западное; по крайней мере, так считал Дьюи.

Верный своему отвращению к политическим теориям, Дьюи настаивал на том, что Советский Союз следует понимать не с точки зрения политики, а с точки зрения техники. Идеологическая жесткость марксизма, писал Дьюи, имеет меньшее значение, чем «экспериментальный фактор – гибкий, жизнеспособный, творческий» [Дьюи 2000: 267]. К началу 1930-х годов, когда он все больше увлекался советским планированием в экономической сфере и за ее пределами, Дьюи применил эту точку зрения к более широкому спектру советской деятельности. Мощно поддерживая централизованное планирование и общественный контроль – здесь его стиль больше походил на технократа Веблена, чем на педагога, – Дьюи утверждал следующее: «Для нас важна не эта [советская] политическая обстановка и не ее коммунистический контекст, а то, что посредством использования всех имеющихся ресурсов знаний и экспертов предпринимается попытка организованного социального планирования и контроля» [Dewey 1981–1990, 6: 60–61]. Советские методы можно отделить от их конкретных политических обстоятельств и применить к самым разным обществам.

Дьюи настаивал на том, что советское образование и планирование можно анализировать независимо от коммунистической политики, но он утверждал, что советская социальная организация зависела от русского национального характера. Эта точка зрения проявилась в его первых работах о Советском Союзе, в которых он применил к советской ситуации свою версию культурного релятивизма. Например, Дьюи описал, каким образом советские школы полагались на идеологическую обработку больше американских. Это было приемлемо, потому что это «соответствовало условиям жизни страны». В предисловии к книге, написанной журналистом Морисом Хиндусом, Дьюи отверг идею о том, что советский коммунизм применим универсально, вместо этого указав на «полностью русский характер этого переворота институтов». Такие потрясения, писал Дьюи (что вполне согласовывалось с высказываниями Чейза), могут быть необходимы в отсталых обществах, таких как Россия, с ее «сравнительно простой социальной структурой» и ее идеями, заимствованными из «восточного мира». Но такой насильственной революции нет места в «модернизированном обществе», таком как Соединенные Штаты; она может привести к «хаосу» или даже «кровавой бане»[362]. Оценка Дьюи самобытности России включала универсальные экономические термины – особенно отсталость, – а также черты русского характера.

Каунтс решил дилемму Дьюи – найти баланс между универсальностью советского опыта и влиянием специфической русской культуры и характера – в ходе своих поездок в СССР. В 1929 году, пытаясь шире изучить этот вопрос, Каунтс отправился в грандиозное автомобильное турне по Советскому Союзу. Возможно, длительные поездки дали ему больше возможностей обдумать теории Дьюи. Так или иначе, тесная связь его идей с идеями Дьюи об образовании в современном обществе становится все более очевидной в его последующих работах. Считая подъем индустриализма центральным фактом XX века, Каунтс восхищался большевиками за их «борьбу с некоторыми из наиболее фундаментальных проблем индустриальной цивилизации». Пытаясь «поднять» Россию «до современного мира», советские лидеры оказались вынуждены столкнуться с основными проблемами индустриального общества, но у них были беспрецедентные возможности сделать это посредством сознательного проектирования, а не случайного приспособления [Counts 1931b: XI, 17].

Основные проблемы, стоявшие на пути модернизации в СССР, были связаны с нынешними возможностями его населения. Сельские жители в своем состоянии культурной отсталости не были готовы к индустриальному обществу. Каунтс перечислял недостатки русских крестьян: они были пассивны и чрезмерно почтительны, не желали отстаивать даже свои собственные интересы. У них не было чувства времени, что препятствовало любым попыткам привить им трудовую дисциплину [Counts 1931b: 122; Counts 1932: 211; Counts 1930a: 144, 194–195, 95]. Каунтс также ссылался на другую давнюю характеристику: русские стихийны и инстинктивны, а не цивилизованны и рациональны. Подобно тому как американские эксперты использовали такие характеристики для оправдания военного вмешательства в Гражданскую войну в России, Каунтс и его коллеги в 1930-х годах применили понятие инстинктивного поведения русских к советской кампании по коллективизации. Доводы Каунтса нашли отклик у других. Специалист по педагогике Томас Вуди пришел к выводу, что сопротивление крестьян коллективизации не принимало форму «продуманных возражений», а было результатом «“чувства”, что это неправильно» [Woody 1932: 315]. Русские, как дети природы, были неспособны принимать рациональные решения.

Как русские приобрели эти черты характера? Здесь аргумент Каунтса оказался заимствован из другого хорошо развитого представления о русском характере: идеи о том, что их сформировала земля. Каунтс так твердо верил в топографические истоки русского темперамента, что большую часть своего путешествия длиной в 10 000 км потратил на поиски обширных русских равнин, которые, как он слышал, имели ключевое значение для русского характера. Каунтс, скорее всего, позаимствовал эту теорию из трудов географа Йельского университета Эллсворта Хантингтона, чья книга «Цивилизация и климат» объединила климатогеографический детерминизм Монтескье с убеждениями американских социологов. Хантингтон объяснял природу русских – особенно вялость и пассивность – топографическим «однообразием» страны. Или, по словам историка из Колумбийского университета Дж. Бартлетта Бребнера, одного из «трех мушкетеров» Чейза: «Плоские земли <…> ведут к спокойной жизни»[363] [Brebner 1928: 4]. Игнорируя строго сформулированные предупреждения своего друга, критически настроенного историка Чарльза Бирда, Каунтс упорно использовал географические особенности для описания национальных черт [Dennis, Eaton 1980: 4–5; Counts 1930a: 148].

Поиски Каунтсом «обширных однообразных равнин», которые определили русский характер, ни к чему не привели. Он в шутку предположил, что, возможно, равнины были отменены пятилетками [Counts 1930a: 148]. Каунтсу следовало бы серьезнее относиться к своим шуткам; его аргумент подразумевал, что русские национальные черты (сформированные равнинами) могут быть преодолены пятилетними планами. Если бы планирование устранило недостатки русских, их огромный потенциал мог бы быть реализован. Славяне, писал Каунтс, обладают «всеми способностями, необходимыми для построения великой индустриальной цивилизации»; задача состояла в том, чтобы использовать «запас талантов» русских, который Каунтс назвал самым большим «среди белокожих рас». Но использование этого резерва потребовало бы технических возможностей индустриализма. Индустриализация уже помогла современным странам покорить свою природу; она могла бы сделать то же самое в России. Однако до этого момента страна будет оставаться «цивилизацией земли и стихий» [Counts 1932: 45, 50; Counts 1931b: 298; Counts 1930a: 139]. Национальный характер не препятствует индустриализации, хотя и усложняет этот процесс.

Точно так же состояние русского крестьянства не является врожденным, а зависит от обстоятельств. Каунтс утверждал, что существует «идеальная корреляция между условиями жизни и степенью просвещения». Таким образом, искоренение бедности русских также привело бы к ликвидации культурной отсталости. Хотя крестьяне были «приучены к лишениям», улучшение условий их жизни позволило бы им перерасти свой характер. Как и Дьюи, Каунтс понимал плоды индустриализма в широком смысле. В течение одного поколения, предсказал он, старый крестьянин «исчезнет, и его место займет крестьянин нового типа, воспитанный <…> с другой жизненной философией». Индустриальное общество означало бы конец национальной самобытности [Counts 1930а: 50, 142–143, 184, 223; Counts 1932: 217].

Каунтс высоко оценил советские усилия по уничтожению остатков русского характера (если не его предполагаемых географических причин), едва ли ограничиваясь учебными заведениями. Он описал большинство изменений, которые увидел, с точки зрения их вклада в создание новой психологии, подходящей для производственной жизни. Каунтс утверждал, что одной из важнейших предпосылок создания интегрированного общества является психологическая. В частности, индустриализм предполагает ликвидацию глубоко укоренившихся «индивидуалистических традиций» крестьян. Он утверждал, что индустриальное будущее требует не индивидуализма, а интеграции. Согласно наблюдениям Каунтса, советское правительство уже предпочитало коллективные предприятия частным. Но проблема была глубже: коллективная экономика способствовала бы построению общества, гораздо более интегрированного, чем это возможно при капитализме [Counts 1931b: 83, 295, 317]. Таким образом, социалистическая экономическая организация заключалась не только в эффективности (как настаивали Чейз и технократы), но и в коллективном обществе.

Читателям начала XXI века утверждение о том, что крестьяне были индивидуалистами, может показаться необычным. Действительно, в сфере научных исследований крестьянства подчеркивались его коллективные институты и общинный характер[364]. Однако большинство американских экспертов по России в 1920-х и 1930-х годах возлагали вину за медленные темпы экономического прогресса в России на крестьянский индивидуализм. В некоторых из их докладов не придавалось большого значения сравнению индивидуализма с коллективизмом, а, скорее, этот вопрос рассматривался с точки зрения целей советской политики. Для этих авторов – среди них журналист Уильям Генри Чемберлин и экономисты Артур Фейлер и Лазарь Волин – индивидуализм представлял проблему только в той мере, в какой он противостоял советской власти [Chamberlin 1934f; 497; Volin 1937: 617; Feiler 1930: 246][365].

Но другое направление мысли – более близкое к тому, что подразумевал Каунтс, – проливает свет на пересмотр понимания индивидуализма в американской мысли в межвоенный период. В 1920-е годы широкий круг американских интеллектуалов стремился создать новую, не столь абсолютную форму индивидуализма. По словам историка Уилфреда Макклея, этот новый послевоенный индивид был «проницаемой сущностью с нечеткими границами» между собой и обществом. Даже Герберт Гувер, президент-республиканец, который противостоял любому участию правительства в противодействии последствиям краха рынка, выступал за «лучший, более яркий, широкий» индивидуализм, который «призывает к ответственности и служению нашим товарищам». Масштабы экономических предприятий, предположил Гувер, сделали разобщенного индивида бесполезным в современном обществе; только благодаря участию в ассоциациях и организациях современный человек может достичь индивидуальных целей [Hoover 1922: 41–47, 66; McClay 1994: 150, 167–169]. Гораздо более влиятельным и радикальным был призыв Джона Дьюи к новой американской идеологии. Высмеивая «грубый – или уже огрубевший? – индивидуализм»[366] первых дней Америки, Дьюи отверг такие модели как неуместные в «коллективный век», порожденный современной промышленностью. Вместо этого он призвал к «интегрированной индивидуальности», идентичности, хорошо связанной с другими через ряд социальных связей. Те, кто существовал вне таких связей, «будь то бытовые, экономические, религиозные, политические, художественные или образовательные», заключил философ, были «чудовищами» [Dewey 1981–1990, 5: 45, 122, 57, 80]. Таким образом, называть русских крестьян индивидуалистами означало утверждать их неподготовленность к современности.

Призыв Дьюи к новому и более коллективному индивидуализму вдохновил многих экспертов по России, не только тех, кто, подобно Каунтсу, работал с ним непосредственно. Шервуд Эдди, христианский социалист, который спонсировал ранние исследования Джерома Дэвиса и Рейнхольда Нибура, задал риторический вопрос: «Не должна ли вся жизнь быть одновременно индивидуализированной и социализированной <…> для потенциального персонализма и великого общества?» Наблюдатели определяли индивидуализм индустриальной эпохи с точки зрения его коллективных элементов [Eddy 1931: 232–233][367].

Многие американцы разделяли восторг Каунтса по поводу переделки человеческой природы. Например, Томас Вуди, профессор педагогики в Университете Пенсильвании, который провел год в Москве благодаря фонду Гуггенхайма, преследовал аналогичные цели. Ссылаясь на работу Дьюи об индивидуализме, Вуди посвятил целую главу своей книги объяснению того, как превратить индивидуалистические тенденции русских в более современные, то есть коллективистские. Вуди с одобрением отметил суровые средства социальной, а также психологической трансформации, восхваляя «откровенно признанную диктатуру» в советском образовании[368]. Этот интерес к трансформации советской культуры посредством образования привлек не только сторонников Дьюи, таких как Каунтс и Вуди, но и наблюдателей, таких как Сэмюэль Харпер. Харпер высоко оценил советские действия по устранению «психологического фактора», даже признав силу, которую он повлек за собой. Хотя он не зашел так далеко, как Вуди, восхваляя принуждение, Харпер тем не менее настаивал на том, что оно «не вполне уничтожило положительное значение этого фактора». Принуждение, особенно когда оно «покрыто сахаром пропаганды», служило полезным целям в советском образовании [Harper 1931a: X, 155–156]. Каунтс свободно использовал термин «идеологическая обработка», без какой-либо негативной коннотации. Все общества должны прививать свои условности и правила, утверждал он, поэтому принципиальное различие между американской и советской системами заключалось в том, что советские школы использовали «современные методы и приемы», а не полагались на неорганизованный комплекс традиций и ритуалов [Counts 1931b: 323, 327–328].

По мнению Каунтса, совершить наряду с экономической революцией психологическую было непростой задачей. Не будучи уверен в ее конечном успехе, он тем не менее не сомневался, что человеческие знания выиграют от самой этой попытки. Как и многие другие американцы в 1920-е годы, он рассматривал поиск решений проблем индустриального общества как часть продолжающегося эксперимента; такой взгляд на советский политический режим как эксперимент был широко распространен в этот период. Повсеместное распространение словосочетания «советский эксперимент» действительно свидетельствует о популярности в межвоенной Америке взглядов Дьюи, если не его эпистемологии. Советская образовательная и культурная политика, по его мнению, была экспериментальной и эмпирической. У Дьюи не было более высокой формы похвалы, чем назвать начинание экспериментальным, а не идеологическим.

В дополнение к восхищению экспериментальным характером советского образования, Дьюи также одобрял то, что считал его гибкостью. Он объяснял успехи прогрессивного образования в СССР готовностью приспосабливать теории к местным условиям и потребностям. Подчеркивая – на самом деле переоценивая – автономию местных областей в разработке собственных программ, Дьюи высоко оценил широкий спектр мероприятий по всему Советскому Союзу, направленных на достижение аналогичных целей различными средствами [Дьюи 2000: 253].

Каунтс и Дьюи были среди тех, кто пропагандировал мнение, что для Советского Союза в 1920-х годах была характерна экспериментальная гибкость, а не идеологическая жесткость. Дьюи, например, резюмировал свои первоначальные впечатления о России, утверждая, что «революция, несомненно, была огромным достижением, а коммунизм – неменьшим провалом» [Дьюи 2000: 243]. Советские усилия по изменению «в интеллектуальных и моральных ориентациях народа» работали из-за общей готовности опробовать новые теории и практики – даже если это означало, что марксистские идеи были отложены [Дьюи 2000: 244]. Каунтс распространил этот аргумент на эпоху пятилеток, высоко оценивая частые изменения в целях планов как признаки гибкости, а не хаоса. Точно так же различия в организации колхозов свидетельствовали не о дезорганизации, а о готовности изменять цели – «почти ежедневно», если это необходимо, – «в свете опыта» [Counts 1931b: 210; Counts 1930a: 201–202]. Изображение советской политики как экспериментальной, а не идеологической, подразумевало скрытую критику жесткости и застоя, которые американские наблюдатели видели в своей стране.

Но представления Дьюи об эксперименте также имели более широкую трактовку. В поисках противоядия абсолютизму или выведения практик из априорных принципов Дьюи поставил экспериментализм в центр своей эпистемологии. Философы, стремящиеся разработать глобальные теории мироустройства, слишком долго относились к опыту как к «зародышу болезни, к которой [нужно] выработать иммунитет». Дьюи хотел, чтобы философы признали, что они черпают свой «материал и <…> проблемы из течения жизни» вокруг них. Что еще более важно, философам следовало работать с социологами, чтобы перейти от простого наблюдения социальных явлений к оценке, сопровождаемой вмешательством [Dewey 1981–1990, 5: 156; 5: 162, 161]. Другими словами, прагматики должны быть глубоко погружены в окружающий их мир, воздерживаясь от суждений о человеческих практиках до тех пор, пока не станут очевидны успех или неудача таких практик. Убежденность Дьюи в том, что социальную политику следует рассматривать как эксперимент, столкнулась с теми, кто оценивал политику на основе принципов, из которых она вытекает. Применительно к Советскому Союзу экспериментализм привел к интерпретации событий с точки зрения практики, а не принципов. Но это также требовало, чтобы интеллектуалы воздерживались от высоких затрат на эксперимент, по крайней мере до тех пор, пока такие затраты не будут сопоставимы с потенциальными выгодами.

Когда эксперимент может быть признан успешным? Или, более конкретно, в какой момент можно было бы считать его неудавшимся? Социологи, пишущие о советской политике, часто затрагивали эту тему эксперимента, чтобы отложить (или, возможно, даже уклониться от него) суждение об успехе. Социолог Эдвард Элсуорт Росс дошел до того, что поставил под сомнение конечный успех коммунизма в России, хотя тем не менее призвал к терпению: «Я склонен думать, что во многих вопросах русские идут по ложному пути, но мне крайне любопытно, к чему все это приведет». Каунтс предложил временны́е рамки: потребуется целое поколение, чтобы оценить успех советского эксперимента, утверждал он в 1931 году; до тех пор американским экспертам «было бы лучше воздержаться от суждений»[369].

Акцент на накоплении экспериментальных данных способствовал снижению внимания американцев к той цене, которой проводился советский эксперимент. Хотя эксперты перечисляли и время от времени отмечали чрезвычайную дезорганизацию и жертвы, сопровождавшие советскую политику, они настаивали на том, что сам эксперимент тем не менее был стоящим и, возможно, даже необходимым. Один экономист предположил, что эксперимент в России предоставил западным социологам надежное лекарство от зависти к физике в их желании изучать человеческое поведение в лабораторных условиях. Наблюдая за Россией, американские ученые могли испытывать «интеллектуальное удовольствие, которое испытывали экономисты, рассматривая закрытую систему»[370]. Брайс Гувер подсчитал затраты, но настаивал на продолжении эксперимента. «Человеческая кровь, жертвы и страдания» в СССР могли бы в конечном счете внести свой вклад в «фонд человеческого опыта и знаний», которым, по-видимому, смогут пользоваться все социологи. Позже Гувер призвал американцев «адаптировать такие экспериментальные данные, разработанные в России», чтобы помочь решить проблемы капиталистических обществ. Но резюме Дьюи остается, пожалуй, самым заметным заявлением об издержках советской политики:

…я нахожу более поучительным рассматривать происходящее в России как эксперимент с пока еще неопределенным результатом, но именно как эксперимент, и он представляет собой самое интересное из того, что сегодня имеет место на земном шаре. Хотя должен честно и откровенно признаться, по вполне эгоистическим причинам я предпочитаю наблюдать его реализацию в России, нежели в своей стране [Дьюи 2000: 262–263][371].

Каунтс, протеже Дьюи, тем временем продолжал изучать Россию, но все больше внимания уделял американскому образованию. В начале 1930-х годов он перенес уроки советского эксперимента на Соединенные Штаты. Он начал с организации переводов двух советских работ по педагогике. Во введениях Каунтс показал свое желание побудить американцев к действию. «Разве мы не можем каким-то образом использовать школу для решения задачи построения лучшего, более справедливого, более прекрасного общества?» – с печалью вопрошал он. Тем временем американские педагоги должны посвятить себя «тому, чтобы делать для нашего общества то, что русские педагоги делали и делают для своего». Главной из таких мер были советские исследования «возможности направлять ход социальной эволюции посредством контроля образовательных учреждений»[372]. Центральной моралью советского школьного образования было представление о том, что школы могут быть эффективным инструментом социального контроля.

Каунтс расширил это видение социального контроля в провокационной брошюре 1932 года «Осмелится ли школа построить новый социальный порядок?» Хотя в этой статье не было прямых ссылок на советское образование, она тем не менее была построена вокруг неспособности западного образования соответствовать советским достижениям. Каунтс упрекал западную педагогику за игнорирование вопросов о том, как школы формируют общество. Вопрос заключался не в том, «будет ли на ребенка оказано давление», писал он; навязывание является обычным и важным инструментом привития социальных норм. Но будут ли американские нормы устанавливаться посредством случайных факторов социальной системы, или они будут сформированы рациональными и организованными образовательными действиями? Выступая за последнее, Каунтс призвал педагогов играть активную роль в «социальном возрождении»: «Чтобы школы были действительно эффективными, они должны стать центрами построения, а не просто созерцания нашей цивилизации»[373]. Стремление Каунтса увидеть, как социологи станут играть непосредственную роль в формировании общества, разделял Дьюи, который высоко оценил надежду Каунтса на то, что «развитие человеческого общества может быть подчинено человеческой воле» [Counts 1931b: 334; Dewey 1981–1990, 6: 266]. Другие также разделяли желание Каунтса извлекать уроки из советских методов образования. Например, в статье «Социальный контроль» из знаменитой «Энциклопедии социальных наук» сообщается, что Советский Союз «внес огромный вклад в то, чтобы сделать очевидной возможность преднамеренных изменений <…> как инструмента, так и цели контроля» [Everett 1932: 346]. Каунтс надеялся, что советское школьное образование может не только вдохновить, но и побудить к действию американских педагогов.

Используя советское образование, чтобы помочь коллегам-педагогам увидеть его потенциал для социальных преобразований, Каунтс также работал в сообществе экспертов по России. В 1932 году он выступил с одним из ключевых докладов в Институте политики – на ежегодном симпозиуме, объединяющем ведущих специалистов, подобно Шатокуа, – в котором он описал не только образование, но и планирование в целом. Согласно стенограмме последующего обсуждения, идея Каунтса о том, что пятилетки касаются социальных, а не только экономических преобразований, получила широкое одобрение у собравшихся специалистов [Counts 1932; Counts et al. 1932]. Каунтс также был участником двух различных предложений по программам изучения России, одно из которых было сделано в Чикагском университете (организованном Полом Дугласом), а другое – в Университете Джонса Хопкинса. Сам Каунтс предложил провести летнее исследование в Советском Союзе в 1934 году, однако это предложение не было реализовано, возможно, из-за высоких расходов[374]. Не только коллеги-ученые, но и политики в Госдепартаменте и Белом доме интересовались взглядами Каунтса на события в Советском Союзе[375]. Каунтс полагал, что он мог бы научиться советскому опыту модернизации и идеологической обработки и объяснить его другим. Советский Союз был настолько важен, что Каунтс утверждал, по-видимому, имея в виду себя и своих коллег, что за ним «должны наблюдать самые умные наблюдатели, которых может предоставить наша страна» [Counts 1930b: 29]. Эта новая когорта лучших и самых ярких людей пришла в восторг от России по тем же причинам, что и Каунтс. Их не столько вдохновляли марксистские лозунги, сколько задача построения нового промышленного общества – и роль в этом обществе таких экспертов, как они сами.

Однако в середине 1930-х годов Каунтс начал дистанцироваться от американских радикалов, и в конечном счете от советского эксперимента. Как и многие его современники, он отвернулся от американских коммунистов в результате тесного сотрудничества с ними в профсоюзах. В середине 1930-х годов он выступал против попытки изгнать коммунистическую фракцию из Американской федерации учителей (АФУ, англ. American Federation of Teachers, AFT). Но позже, наблюдая за неоднократными попытками коммунистов захватить власть в профсоюзе, Каунтс начал возмущаться их деятельностью. Будучи связан в 1930-х годах с Американской партией труда, он присоединился к растущим рядам левых антикоммунистов. Известность Каунтса и его политическая активность вскоре привели его к руководству АФУ в национальном масштабе. Он боролся за пост президента АФУ против действующего президента, социолога Джерома Дэвиса, которого только недавно уволили из Йельского университета за его антикапиталистические заявления. Выполняя свое предвыборное обещание избавить союз от коммунистов, Каунтс направил АФУ на антикоммунистический курс, который она поддерживала десятилетия[376].

К 1940-м годам, когда обострилась советско-американская напряженность, Каунтс был уже заядлым антикоммунистом. Однако любопытно, что его аргумент о советском образовании пережил этот политический сдвиг. В 1949 году, когда он писал о советском образовании, он назвал «контролем над разумом» то, что ранее называл «идеологической обработкой». Советские школы больше не были для него горнилом прогрессивного нового общества, а напротив – местом «всеобъемлющей системы позитивного формирования ума». В 1957 году Каунтс написал книгу под названием «Вызов советского образования» – и тем самым вновь продемонстрировал дистанцию в интерпретации, которую он преодолел с момента написания в 1931 году работы «Советский вызов Америке». В более поздней книге описывалась роль советского образования в воспитании покорности марксизму-ленинизму, а также средства для овладения этими технологиями. Советское образование больше не служило источником вдохновения для американских педагогов (как он утверждал в 1930-х годах), а представляло собой во время холодной войны серьезную угрозу, которую «свободные народы могут игнорировать только на свой страх и риск» [Counts, Lodge 1949: XV; Counts 1957: VII, 286–290]. Каунтс прошел в политическом отношении долгий путь, но его взгляд на эффективность и всесторонность советского образования изменился мало.

Каунтсу больше не нужно было беспокоиться, как в 1929 году, о том, как будущие ученые станут относиться к идеям его поколения. Небольшая, но преданная своему делу группа теоретиков образования по-прежнему пропагандирует идеи Каунтса, отстаивая применимость его работ и сегодня. Для этих сторонников десятилетнее увлечение Каунтса СССР является чем-то вроде магнита, притяжение которого лишь частично смягчается его позднейшим антикоммунизмом. Стремясь объяснить его энтузиазм в отношении СССР, эти авторы настаивают на том, что Каунтса вдохновлял не коммунизм, а перспективы советской модернизации[377]. Хотя сторонники точно описывают основную сферу интересов Каунтса, они не углубляются в полной мере в его аргументацию. Создание индустриального общества, как призывал Сталин в первом пятилетнем плане, должно было не только посадить крестьян на тракторы, но и превратить их в современных людей. Индустриализм мог бы устранить природные черты русских, которые в прошлом их ограничивали. Переделать русских – как и переделать русское общество – было непростой и небезболезненной задачей. Но Каунтс был так же уверен в силе модернизации, как и в готовности советских лидеров навязывать современные методы. Всегда настроенный по поводу идеологии более спокойно, чем Дьюи, Каунтс не игнорировал принудительные аспекты этой революции. Как и Чейз, он отделял советские методы от советской идеологии, отодвинув политику в сторону. И все же взгляды Каунтса отличались от взглядов Чейза утверждением, что вековые русские черты могут быть перекованы в горниле промышленной жизни.

Некоторые американские ученые делали схожие заявления о якобы азиатском характере России, предполагая, что азиатские характеристики также могут исчезнуть в ходе индустриализации. Азия в трудах этих ученых больше не определялась как неподвижный континент или врожденная черта характера. Вместо этого она стала этапом экономического и социального развития.

Брюс Хоппер, политолог из Гарварда, сделал казавшиеся фиксированными географические категории более гибкими. Он стремился стать одним из первых в Соединенных Штатах экспертов по России, прошедших обучение в университете. Карьера Хоппера началась при содействии Арчибальда Кэри Кулиджа, который руководил его студенческой и аспирантской работой, организовал его единственное значительное назначение за пределами Гарварда (в качестве исследователя в Москве в конце 1920-х годов) и помог ему получить первое назначение в самом Гарварде. Хоппер использовал свое пребывание в Москве для работы над диссертацией о советской экономической политике. К тому времени, когда срок его стипендии истек и его диссертация была завершена, Кулидж уже умер. Назначенный в правительственный департамент Гарварда в 1930 году, Хоппер оставался там в течение трех десятилетий. Как любезно заметил его младший коллега Адам Улам, «научная работа Хоппера не особо отличалась навязчивыми примечаниями». Действительно, сноски (или даже факты) прерывали поток мысли Хоппера редко. Его сильной стороной было чтение лекций; студенты – среди них Джон Ф. Кеннеди – стекались на его курсы. Таких педагогических талантов было недостаточно для продвижения в Гарварде в 1930-е годы. Несмотря на все усилия друзей с хорошими связями, таких как Уолтер Липпман и Гамильтон Фиш Армстронг, Хоппер так и не получил долгожданного повышения до полного профессора[378].

Несмотря на эти трудности в своем университете, Хоппер установил обширные и прочные контакты в рамках группы, которую он назвал «эзотерическим культом» русистов. Хорошо вписавшись в социальный водоворот эмигрантской Москвы, Хоппер часто бывал в доме Уильяма Генри и Сони Чемберлин, а также в холостяцких квартирах Уолтера Дюранти (Москва) и Х. Р. Никербокера (Берлин)[379]. Еще до того, как Джордж Фрост Кеннан совершил свою первую поездку в Москву в 1933 году, он и другие дипломаты поддерживали тесные контакты с Хоппером, который отправлял конфиденциальные и информативные послания должностным лицам Госдепартамента – Кеннану, Джону Уайли и Лою Хендерсону. Когда Келли, руководитель восточноевропейского отдела Госдепартамента, созвал «круглый стол экспертов», Хоппер был среди присутствовавших[380]. Кроме того, Хоппер поддерживал тесные контакты с журналистами широкого круга, такими как Армстронг, который просил его проверить рукописи о России для «Foreign Affairs», и Липпман [Armstrong 1971: 190, 411, 454]. Эти контакты не избавили Хоппера от критики его научной работы; действительно, один ученый назвал работу «легкомысленной». Однако большинство участников этого экспертного культа были более великодушны[381].

Возможно, эта широкая сеть знакомств отвлекла Хоппера от серьезной научной работы. Так или иначе, его главная книга основана не на его исследованиях, проведенных в Москве, а на серии лекций, прочитанных в 1930 году. В этой книге, наряду со статьями в «Foreign Affairs» (под редакцией Армстронга после смерти Кулиджа в 1928 году), подчеркивались проблемы индустриализации среди «отсталых народов», таких как русские. Если Кулидж утверждал, что Петр Великий заменил столетия «азиатского деспотизма» современным государством, то Хоппер писал, что большевики приносили европейскую современность в отсталую Азию. Но в то время как Кулидж утверждал, что Петр «европеизировал» небольшую прослойку элиты, Хоппер отметил усилия большевиков по распространению европейских обычаев на все население Советского Союза.

Хотя категория Азии на первый взгляд подразумевала фиксированные расовые понятия, Хоппер использовал гораздо менее жесткое понимание географии, в которой классификации относились к развитию, а не только к территории. Кулидж использовал Азию для обозначения политической системы; его студент – для экономической. Советская Россия, по мнению Хоппера, представляла собой «промежуточную станцию между передовым Западом и отсталым Востоком», хотя она двигалась, в результате своего рода континентального сдвига, в западном направлении. Россия, расположенная между промышленными странами Запада и отсталыми странами и колониями Востока, особенно хорошо подходила для того, чтобы привнести индустриализм в отсталые народы. Благодаря советской индустриализации, продолжал Хоппер, «старый Восток становится новым Западом». Страны, некогда бывшие частью Азии, могли стать Западом путем индустриализации.

И это касалось не только стран, но и отдельных людей. Для Хоппера трансформация отсталой Азии виделась как экономической, так и социальной. Он предложил свой вариант взгляда Каунтса, что психологическая революция в России будет сопровождать экономическую, но он придал этому географический характер. Хоппер писал, что русские плохо приспособлены к промышленной жизни из-за своего восточного расположения. Таким образом, сделать Россию западной и современной было равносильно изменению «духа народов Востока». Хоппер не видел парадокса в своих взглядах. Как и Хантингтон, он приписывал национальный характер климату и топографии – и все же он ожидал, что характер изменится посредством экономических обстоятельств.

Распространение индустриализации сопровождалось своими опасностями для Соединенных Штатов. Как и Брайс Гувер, Хоппер одновременно предсказывал и опасался роста советской экономической мощи, видя в этом угрозу американским политическим и экономическим интересам в Азии. Тем не менее он смело предсказал, что советская индустриализация увенчается успехом, в конечном счете превратив Азию в поле битвы между экономическими системами[382].

Мысль о слиянии географических понятий и экономического развития, которую выдвинул Хоппер, еще дальше развил Ханс Кон. Кон, чешский беженец, прибыл в Соединенные Штаты в 1933 году после бурной юности, которую он провел на службе в Чешском легионе в Сибири во время Гражданской войны в России. Прежде чем в 1944 году выпустить свою классическую работу о национализме, Кон много писал как о происходящем в Азии, так и о Советском Союзе. Его исследования в середине 1930-х годов были сосредоточены на том, что он называл «европеизацией Востока». Хотя он признал, что у этого выражения были критики, Кон настаивал на ее полезности для описания прихода рациональности, индивидуализма и индустриализма в ранее отсталые страны. В другом месте он отмечал трансформацию азиатских культур в чисто западном русле, называя этот процесс «духовной победой динамичной цивилизации Запада над статичной цивилизацией Востока». Он цитировал марксистский нарратив, согласно которому буржуазия распространяет индустриализацию по всему миру, уничтожая или объединяя традиционные общества по всему миру[383]. В отличие от Маркса, Кон выразил эту трансформацию, используя предположительно географические категории. Так, он предварял свой первый полноценный анализ СССР собственным определением терминологии: «“Восток” и “Запад” здесь рассматриваются не как расовые или географические различия <…> а как отдельные этапы исторического, социального и культурного развития» [Kohn 1933: 3–4, 6].

Аргументы Кона во многом совпадали с аргументами Каунтса и Хоппера. Кон отметил, что пятилетки приведут не только к экономической и технологической, но и к культурной вестернизации. В конце концов эти планы приведут не только к индустриализации, но и к появлению людей, подготовленных для промышленного труда. И снова географические категории обретали экономическое значение; появление промышленных рабочих означало устранение «азиатских» черт. Чтобы привести к успеху, от советских планов требовалось производить не просто сталь, но «новый человеческий тип, более дисциплинированный и более контролируемый, чем “естественный” человек, чем русский или житель Востока». Индустриализация, описанная Коном, приведет Россию к передовому Западу, одновременно трансформируя некогда «азиатских» русских в рациональных, ориентированных на работу западных жителей. Как и другие американские эксперты, Кон описал высокие издержки экономической и культурной модернизации, но увидел ее в позитивном свете. В то время как Хоппер выразил обеспокоенность тем, что распространение советского влияния в Азии нанесет ущерб американским интересам, Кон занял более широкую и благосклонную позицию. Индустриализация в советском стиле охватит все европейские колонии, писал он, и положит начало «возрождению всей земли в условиях непреодолимого договора западной цивилизации» [Kohn 1933: 6–7; Kohn 1934: 80–81; Kohn 1935: 109]. Распространение индустриализации создаст единый, вестернизированный мир.

Усилия Хоппера и Кона по превращению Азии в экономическую категорию не получили всеобщего признания среди тех, кто писал о России в начале 1930-х годов. Некоторые ученые по-прежнему подчеркивали вечное и неизменное отличие России. Эта тема занимает видное место в трудах преподобного Эдмунда Уолша, декана-основателя Школы дипломатической службы Джорджтаунского университета (ныне названной в его честь). Иезуитская подготовка Уолша отличала его от других американских экспертов. Однако были и схожие черты: Уолш работал в растущем государственном аппарате военного времени; он служил в миссии по оказанию помощи в России в 1921–1922 годах; и он тоже делал отсылки к «азиатской» России[384].

В трудах Уолша подчеркивалась преемственность русской истории. Большевизм, по его мнению, был всего лишь этапом истории России. Учитывая неразрушенное наследие варварства, от Рюрика до Сталина, большевики стали лишь последним проявлением русской тирании: «Большевизм – это естественная фаза строго исторического процесса, берущего начало в почве, культуре и политике самой России». Большевиков можно было бы извинить за их поведение; в конце концов, они были всего лишь «плодами варварских методов правления, сохранявшихся на протяжении трех столетий». Даже кажущиеся хаотичными события 1917 года можно было объяснить с точки зрения русского характера: российскому правительству мешала тяга русских к спорам, а не к действиям. Роль крестьян в тот год определялась их склонностью к прокрастинации, «мечтательному идеализму» и «самопожертвованию» [Walsh 1928: 10–11][385]. Русская история, по этим наблюдениям, была просто продолжающейся разработкой генетического кода характера.

Как и многие другие наблюдатели, Уолш вывел этот код из географического положения России. Находясь между континентами, Россия вобрала в себя тенденции как Европы, так и Азии. Уолш в конечном счете разрешил эту напряженность, процитировав Редьярда Киплинга, который назвал Россию не «самой восточной страной Запада», а «самой западной страной Востока». Россия, родившаяся более азиатской, чем европейской, стала еще более «ориентализированной» в течение длительного периода правления татар [Walsh 1928: 18; Walsh 1931: 70, 222]. Ее азиатские черты, в свою очередь, способствовали жестокости в России как до, так и во время правления большевиков: «Человеческая жизнь и права человека всегда были дешевы на Востоке и до сих пор остаются таковыми в России сегодня; несомненно, это пережиток и смесь двух влияний, которые глубоко врезались в характер правящих классов – азиатская черствость и византийское высокомерие» [Walsh 1928: 10–11]. Ссылаясь на это объяснение насилия в прошлом и настоящем России и в то же время подразумевая, что географические особенности – это судьба, Уолш продолжил тему, издавна присутствующую в западных работах о России. Такого рода аргументы, когда-то часто встречавшиеся среди наиболее подготовленных и наиболее известных американских экспертов по России, к 1930-м годам упоминались уже крайне редко[386]. Фактически сам Уолш оказался в стороне от этой области; он был сознательно отстранен от деятельности по созданию междисциплинарной программы советологии в Университете Джонса Хопкинса в начале 1930-х годов[387].

В 1930-е годы большинство указаний на партикуляризм – ссылки на особые качества русских – были напрямую связаны с объяснениями затрат на модернизацию. Лишь немногие американские эксперты пришли к тем же выводам, что и Уолш. Эксперты по России, на которых прямо или косвенно повлияло то, что философ Мортон Уайт назвал «восстанием против формализма», не отказались от представления о том, что русские отличаются от американцев[388]. Бросая вызов фиксированным и формальным иерархиям, эти мыслители утверждали, что человеческое поведение зависит от контекста и что человеческие способности не являются жестко заданными. Эти интеллектуальные революционеры подготовили почву для новых представлений об обществе и для социальных изменений. Тем не менее они включили эти различия в более широкую аргументацию, где рассматривали Россию как еще одну страну, переживающую универсальный процесс модернизации.

Неуклонная профессионализация американских исследований Советского Союза помогла распространить эту универсалистскую точку зрения. По мере того как все больше и больше русистов получали формальную академическую подготовку, они включали в свой анализ России широкие социально-логические проблемы – планирование, индустриализацию и образование. Новое поколение русистов, включая Брайса Гувера и Джорджа Каунтса, достаточно часто путешествовало вместе с социологами, поэтому тоже стали мыслить как социологи.

Эти более широкие проблемы сформировали два важных метода анализа Советского Союза. Во-первых, американские эксперты по России выражали растущий интерес к извлечению из Советского Союза идей по преобразованию американского общества. Американские социологи, которые сталкивались с проблемами и перспективами современных обществ, часто искали решения на основе советского опыта. Они надеялись, что такие проблемы, как неэффективность, экономическое неравенство, изоляция и дезорганизация, можно решить, переняв опыт СССР. Советская практика, а не советская политическая идеология, могла бы научить остальной мир прокладывать путь к современности.

Во-вторых, знакомство с профессиональными общественными науками способствовало тому, что политические проблемы в американских исследованиях СССР отодвигались на второй план. Настаивая на том, что основные советские методы, от централизованного планирования до прогрессивного образования, могут быть адаптированы для Соединенных Штатов, они подразумевали, что политические идеологии не имеют значения. Это мышление соответствовало сдвигу в американских общественных науках в сторону изучения поведения, а не идей. Ученые от Каунтса до Дугласа и Чейза отдавали предпочтение экономической организации, а не политической системе. «Индустриализм» был социальным типом, с такими вариантами, как большевизм, фашизм и капитализм. Они предположили, что индустриальные общества имеют общие черты, даже если их члены придерживаются разных (даже противоположных) политических теорий.

Общепринятая историческая идея о том, что американская просоветская мысль была доктринальной или наивной, таким образом, ошибочна по обоим пунктам[389]. Наблюдатели были хорошо осведомлены об издержках советской индустриализации, но они считали, что она того стоит. Идее, будто те, кто поддерживал советскую политику, делали это из политических соображений, противоречит то, что вся эта команда поддержки недостаточно изучала труды Маркса и Ленина. (Пол Дуглас, возможно, в этом плане является исключением, хотя его увлечение СССР не было основано на доктрине.) Действительно, такие наблюдатели, как Чейз, пошли на многое, чтобы заявить о своей дистанции от идеологических вопросов; они презирали политическую теорию, предпочитая ей экономическую практику. Они надеялись, что советские методы позволят решить современные американские проблемы.

В этом ви́дении универсальной современности национальные особенности больше не определяют национальные судьбы. Но идеи национального характера все еще занимали свое место в американском анализе советской трансформации начала 1930-х годов. Партикуляристские аргументы поддерживали растущий общественно-научный универсализм. Американские наблюдатели видели в чертах русского характера препятствия, которые следует преодолевать в процессе индустриализации. Они предположили, что устранение нежелательных характеристик может даже потребовать устранения некоторых нежелательных признаков. Но конечным результатом в любом случае будет достаточно современное население. Кроме того, такие черты, как знаменитая выносливость русских, могли бы сыграть на руку модернизаторам; таким образом, способность русских переносить лишения стала объяснением текущих условий. Даже если такие черты на самом деле не способствовали модернизации, они, безусловно, делали ее более приемлемой для западных экспертов. Принижение способностей русских шло рука об руку с восхвалением советской модернизации, какими бы ужасными ни были ее последствия.

Партикуляризм межвоенного периода, хотя и был заимствован из более ранних западных исследований, содержал некоторые существенные новые элементы. Исчезли формалистические ограничения, которые обрекали русских на их собственное прошлое, обвиняя в экономическом застое русский характер. На их место пришел новый аргумент: русский национальный характер означал, что экономический прогресс будет достигнут высокой ценой, но ценой, которую можно и нужно заплатить. Поэтому Келвин Брайс Гувер – совсем не друг Советского Союза – признал голод в качестве одного из методов для мотивации. Стюарт Чейз утверждал ценность перестройки экономики, даже если это приведет к кровопролитию. Джордж Каунтс превратил этот вопрос в проблему культурной трансформации: советские усилия по экономической революции поддержали благотворную психологическую революцию – которая также должна была привести к тяжелым жертвам. Мастер слова Брюс Хоппер придумал фразу, которая объясняла выгоды и потери: Россия готова «голодать ради величия» [Hopper 1931: 179]. То, что русские, возможно, обречены на величие, было новаторским элементом в американской мысли. Но принятие идеи о том, что такого величия лучше всего достичь с помощью голода, создает пугающую картину социальных изменений – и зловещее предзнаменование реакции американцев, когда в России реально разразился голод.

Глава 9

Голодая ради величия

Голод в СССР 1932–1933 годов имел катастрофические последствия. Он унес жизни восьми миллионов человек и опустошил основные житницы Советского Союза: Украину, Поволжье, регион Северного Кавказа и Казахстан[390]. Его последствия в конечном счете превысили даже это чудовищное число погибших, поскольку он ознаменовал окончательную победу центральной советской власти над крестьянством [Fitzpatrick 1994; Виола 2010; Lewin 1985]. Хотя засуха, возможно, и способствовала возникновению проблем в сельской местности, голод никоим образом не был стихийным бедствием. Выражаясь простыми словами русской крестьянской пословицы: «Неурожай от Бога, голод от людей». Современные ученые согласны с этой мыслью; как выразился нобелевский лауреат Амартия Сен, «голод – это та ситуация, когда некоторым людям не хватает еды. Это не та ситуация, когда еда отсутствует» [Sen 1981: 1].

Данный голод возник из-за намерения советского руководства взять сельскую местность под экономический и политический контроль. Центральным инструментом в этой кампании был колхоз. Согласно остроумной, но жестокой фразе одного западного экономиста, целью коллективизации было не создание коллектива, а коллекционирование, иными словами помещение зерна и его производителей под центральный контроль [Nurkse 1953: 43]. Действия государства по созданию этих земледельческих хозяйств в сельских округах, заменяющих сельские структуры, ускорились и активизировались в ходе первой пятилетки. Утверждение о том, что русские крестьяне добровольно вступили в колхозы, было одним из многих жестоких вымыслов, распространенных во времена советского стремления к индустриализации. Наиболее эффективными инструментами вербовки были не мечты о механизированных фермах или обещания увеличения производства, а угрозы и применение насилия.

Советская коллективизация была наиболее всеобъемлющим и эффективным оружием в битве за сельскую Россию. Эта битва велась на различных фронтах в течение первого десятилетия существования Советского Союза, становясь все более ожесточенной. Голод был результатом этой битвы. Русские в деревнях хотели сохранить контроль над частью своего урожая (для личного пользования и продажи на местах), в то время как центральная советская власть настаивала на том, что урожай необходим для достижения экономических целей пятилетних планов. Зерно было нужно, чтобы прокормить растущее число рабочих в бурно развивающихся городах, а также на появляющихся посреди степи новых промышленных предприятиях. В то же время экспорт зерна мог помочь в приобретении иностранной техники для дальнейшего развития индустриализации[391].

Советские чиновники также признавали политические преимущества коллективизации. В сущности, сельская местность была не только основным источником продовольствия для СССР, но и местом проживания многих из числа тех, кто меньше всего стремился к коллективизации. Разрушая местные структуры и превращая земледельцев в рабочих, занятых в колхозах, центральная советская власть установила беспрецедентный контроль над сельской местностью. Сельские жители, хорошо осознавая угрозу, которую колхозы представляли для их политической независимости и экономического благополучия, оказывали согласованное сопротивление коллективизации – то, что один из ведущих историков этого явления назвал «забастовкой зерна» [Penner 1998b; Penner 1998a; Грациози 2001].

Чтобы заставить крестьянство, все сильнее проявляющее упорство, вступать в колхозы, власти прибегли к чрезвычайным мерам. Крестьяне заплатили высокую цену за сопротивление навязыванию советской власти. Власти объявили войну кулакам (этим термином ранее называли богатых крестьян, но к концу 1920-х годов он стал относиться к противникам коллективных хозяйств). Приравнивая сопротивление коллективизации к отсталости, а колхозы – к современности, власти направляли вооруженных рабочих и солдат на «хлебный фронт» и отказывали в необходимых поставках сокращающимся и осажденным «индивидуальным» хозяйствам. В конце концов они реквизировали все зерно в деревне – включая не только семенное зерно, но и то, что было нужно для продовольствия, – чтобы вести дальше процесс, который один сельскохозяйственный чиновник назвал «колоссальной программой строительства» в промышленном секторе[392]. Другими словами, недостижимые цели промышленного роста частично финансировались за счет вынужденного снижения уровня жизни. Хотя все русские (за исключением немногочисленной партийной элиты) страдали от дефицита, сельская Россия была опустошена. Обращение с крестьянами было настолько жестоким, что один из советских чиновников спросил, «считает ли советская власть крестьян людьми». И было много причин для таких сомнений [Осокина 1993: 44–62; Осокина 1998: 120].

Слухи об этом ужасающем положении дел распространялись медленно, если вообще распространялись. Этот кризис был, по словам одного русского историка, «совершенно секретным голодом». Во внутренних советских документах избегали термина «голод», вместо этого используя фразы вроде «хорошо известные события» или «затруднения на хлебном фронте» [Ивницкий 2000: 289]. Сталин презирал такие эвфемизмы, вместо этого обвиняя крестьян в инициировании «итальянки» (забастовки замедленного действия), саботаже и «тихой войне»[393]. Голод вызвал мало интереса со стороны западных новостных агентств. Как могла такая невероятная трагедия получить столь малое внимание?

Свою роль явно сыграла цензура, поскольку пресс-служба НКИД (Народного комиссариата иностранных дел) усердно работала над тем, как происходило освещение событий в СССР. В начале 1930-х годов четыре владеющих несколькими языками цензора утверждали каждую телеграмму или телефонный отчет перед передачей. Они также постфактум получали резюме статей, избежавших цензуры. Также активность проявляли советские официальные лица, которые, используя свои контакты с американскими редакторами, лоббировали другой подход к освещению событий или иногда продвигали других репортеров. Среди таких контактов были редакторы «New York Times» и «United Press Syndicate»[394]. Цензура, конечно, не была советским нововведением. Целый отдел царского Министерства внутренних дел занимался отслеживанием и контролем внутренней и международной прессы, освещающей события в стране, и они удаляли даже самые безобидные ссылки на что-либо слегка спорное. Большевистская цензура, введенная в первые дни советской власти, резко ограничила распространение новостей о России за рубежом.

Но советскую цензуру нельзя было назвать герметичной даже во время такого кризиса, как голод. В нескольких западных газетных статьях описывалось положение в сельских районах СССР в 1932 и 1933 годах. Какими бы поверхностными они ни были, в них содержалось множество объяснений, которые переключали внимание с самого голода на его причины.

Многие из тех, кто писал о голоде, винят в таком освещении сочетание идеологической ангажированности и индивидуального предательства. Несколько западных журналистов, утверждают эти авторы, были либо очарованы коммунизмом, либо им давали взятки, и поэтому они лгали о событиях в СССР, скрывая, а не освещая голод[395]. И действительно, в этом утверждении есть доля истины.

Но если вина за сокрытие голода лежит на небольшой группе коррумпированных или скомпрометированных журналистов, то чем объясняется его освещение в некоторых западных газетах и у многих американских экспертов, которые знали о положении в сельской местности? Ответ не ограничивается индивидуальными политическими убеждениями и вероломством отдельных личностей, а коренится в давних (даже весьма потасканных) аспектах западного понимания России. Такие журналисты, как Уолтер Дюранти («New York Times»), Морис Хиндус (внештатный сотрудник) и Луис Фишер («The Nation»), действительно предоставили важную информацию о голоде. Тем не менее их репортажи мало чем отличались от репортажей других журналистов, которые позже осудили голод: Юджин Лайонс («United Press») и Уильям Генри Чемберлин («Christian Science Monitor»).

Все пятеро журналистов разделяли две основные предпосылки касательно жизни в России и Советском Союзе, с помощью которых они понимали этот голод. Во-первых, они в целом выразили большой энтузиазм по поводу программы быстрой модернизации Советского Союза, превращающей отсталую сельскохозяйственную страну в современную индустриальную. Как и их единомышленники из научных кругов, они признавали, что эта программа сопряжена с высокими затратами, но объясняли это ценой стремления России к промышленному величию. Во-вторых, оценки журналистами этих затрат снижались за счет того, сколь низкого мнения они были относительно русского национального характера. Западные журналисты презирали крестьянство почти так же, как советские чиновники. Эта группа журналистов использовала стереотипы национального характера, предполагая, что русские и особенно крестьяне плохо приспособлены для современной эпохи. Западные эксперты мало чего ожидали от русских, кроме пассивности, консерватизма и апатии[396]. Таким образом, любые изменения должны были обойтись высокой ценой, но даже это можно было объяснить приписываемыми русским выносливостью и терпением.

Но как же журналистские стандарты объективности и профессионализма? В представлениях о журналистике произошли изменения, и теперь важнейшим аспектом репортажа стала считаться не объективность, а интерпретация. Журналистика считалась качественной, если она контекстуализировала события, а понятия национального характера и отличий обеспечивали такой контекст. В американских описаниях доминировали предпосылки о советской модернизации и русском характере. Подобно тому как при профессионализации научные знания вбирали в себя старые, любительские идеи о том, что Россия сильно отличается от других стран, так и в ходе профессионализации журналистской практики нашлось место для любительских представлений о ее экзотичности из репортажей XIX века. На самом деле у профессиональных журналистов было даже больше, чем у научных экспертов, возможностей подробно обсудить особенности русских. Якобы присущие русским качества, о которых писали журналисты в соответствии с самыми высокими стандартами своей профессии, наводили на мысль о неизбежности и даже желательности для русских трудностей на пути к модернизации. Более того, сами эти новые профессиональные стандарты в журналистике возникли в результате разногласий по поводу американских репортажей из России.

Задолго до захвата власти большевиками в 1917 году жители Запада боролись с правительством России и между собой из-за новостей, поступающих из Российской империи[397]. Например, после публикации провокационной критики сибирской ссылки правительство России запретило Джорджу Кеннану въезд в Россию. И на протяжении всей Русско-японской войны и революционной борьбы 1905 года имперское правительство сохраняло жесткий контроль над хорошими и плохими новостями. В разгар этого кризиса Мелвилл Стоун из «Associated Press» ввел кратковременную либерализацию цензуры иностранных новостей. Стоун надеялся, что эти новые правила позволят вести репортажи из Санкт-Петербурга, вытеснив пренебрежительное освещение России журналистами-иммигрантами в Соединенных Штатах. Русофил Чарльз Крейн приветствовал действия Стоуна по вытеснению «еврейских элементов в Нью-Йорке», которые предоставляли только «враждебные [и] разобщающие» новости о Санкт-Петербурге[398]. Получение новостей из России само по себе было политизировано.

Неудивительно, что кульминационный момент политических репортажей из России пришелся на революционные волнения 1917 года. Наиболее заметной была эпическая работа Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», первоначально выпущенная циклом в 1919 году. Современники Рида имели гораздо меньший успех во время своего пребывания в России, чем он. Из семи репортеров, работавших на американские газеты в революционной России, четверых попросили уехать, а еще одного лишили аккредитации. Двум другим пришлось хуже, им грозили арест и тюремное заключение как шпионам. К концу Гражданской войны в 1920 году ни один западный журналист не вел репортажей из России [Desmond 1980, ch. 14].

Отсутствие репортажей с места событий едва ли уменьшило количество новостей о Гражданской войне в России. Но пострадало качество, что показало исследование, проведенное журналистами Уолтером Липпманом и Чарльзом Мерцем. Большинство западных сообщений о событиях Гражданской войны поступало от крайне пристрастных групп в Риге – балтийском центре антисоветской деятельности. Липпман и Мерц изучили эти сообщения за период последних трех лет, показав, как «New York Times» и ее корреспонденты в Риге и Париже превращали каждое событие в признак неминуемого поражения большевиков. Отступление Белой армии из Перми в Иркутск, которое «Times» назвала «стратегическим», вряд ли можно было считать таковым. Никакое отступление из Санта-Фе, штат Нью-Мексико, на Багамы невозможно назвать стратегическим, возразили Липпман и Мерц, наложив североамериканскую карту на российскую [Lippmann, Merz 1920: 25]. Как резюмировали критики, «Times» постоянно повторяла, что крах большевиков не за горами:

Тридцать раз [между 1917 и 1920 годами] власть Советов определенно описывалась как идущая на убыль. Двадцать раз оттуда поступало известие о серьезной контрреволюционной угрозе. Пять раз было сделано прямое указание о том, что режим наверняка рухнет. И четырнадцать раз говорили, что это крушение продолжается. Четыре раза Ленин и Троцкий планировали побег. Трижды они уже убегали. Пять раз Советы «шатались». Трижды их падение было «неминуемым». <…> Дважды Ленин планировал уйти в отставку; один раз он был убит; и три раза его бросали в тюрьму [Lippmann, Merz 1920: 10–11].

Это были действительно интересные времена, отмечали авторы, – но могли ли они быть настолько интересными? Липпман и Мерц не обвиняли редакторов «Times» в преднамеренном обмане, а лишь утверждали, что их ввели в заблуждение антибольшевистские пропагандисты. Цензура не была главным фактором, настаивали Липпман и Мерц: «…главным цензором и главным пропагандистом были надежда и страх в умах репортеров и редакторов» [Lippmann, Merz 1920: 3].

Липпман и Мерц высказали предложение, как разрешить эту проблему репортажей: укрепить профессионализм и корпоративный стиль журналистской работы. Только после установления «традиций и дисциплины» для «газетной гильдии» американцы могли ожидать более достоверных новостей. С этой дисциплиной придет научное мышление, без которого репортер будет так же неуместен в американском обществе, как «астролог или алхимик» [Lippmann, Merz 1920: 3, 42]. Действительно, у самих работающих журналистов были схожие цели. Например, в 1922 году недавно созданное Американское общество редакторов газет (англ. American Society of Newspaper Editors) разработало набор профессиональных стандартов [Seldes 1935: 368–369]. В другой работе Липпман расширил свою программу, призвав не только к новой журналистской этике, но и к созданию нового регулирующего аппарата. Только «власть эксперта», включенная в федеральное агентство, могла бы гарантировать, что демократические страны получат новости, необходимые им для надлежащего функционирования. Липпман предлагал журналистский эквивалент «совета инженеров» Торстейна Веблена для регулирования производства новостей и в конечном счете формирования общественного мнения [Lippmann 1920: 99–100, 79, 104].

Критика Липпмана и Мерца оказала непосредственное влияние на репортажи из Советской России. Официальные лица Американской администрации помощи, проницательные творцы американского общественного мнения, настаивали на том, чтобы работников АРА в Россию в 1921 году сопровождали американские журналисты. Среди журналистов был репортер «New York Times» Уолтер Дюранти, который всю войну вел репортажи с передовой в Прибалтике, а также во Франции, после чего предался угрюмой агрессивности в Париже. Глубоко уязвленные критикой Липпмана и Мерца прошлым летом, редакторы «Times» надеялись снять напряженность в парижском офисе газеты, одновременно улучшив свое представительство и, возможно, даже репутацию в Москве. Дюранти страстно желал вернуться к яркой и независимой жизни военного корреспондента. Поездка в Советскую Россию для освещения работы АРА предоставила ему самостоятельность и новые впечатления, которых он желал. Неудивительно, что Дюранти позже вспоминал с типичным спокойствием и бравадой: «…удача улыбнулась мне в виде великого русского голода» 1921–1923 годов. Возможно, его редакторы также почувствовали себя счастливыми в результате такого поворота событий [Salisbury 1980: 461–462; Duranty 1935: 103].

Москва пришлась Дюранти по вкусу. Он изображал беззаботность в условиях голода, который наблюдал, считая себя крайне закаленным после того, что он перенес во время работы в военное время. Позже в заметке об авторе утверждалось, что военный опыт Дюранти обеспечил «такое боевое крещение, что ничто из увиденного им впоследствии в Советском Союзе не могло заставить его и глазом моргнуть» [Duranty 1937: 335]. После своей первой поездки по пострадавшим районам он сообщил, что у русских было такое же отстраненное отношение к своим страданиям, как и у него самого: «Русские люди, всегда терпеливые, умирают тихо, но они умирают». Умирая от голода, они не проявляли никаких эмоций, кроме «отчаянного фатализма»[399]. Конечно, как иностранный журналист сам Дюранти был защищен от большинства трудностей. Следующие десять лет он вел в Москве безбедную холостяцкую жизнь. Частые поездки во Францию, в Соединенные Штаты или в его родную Англию давали передышку от тягот русской жизни.

Репортажи Дюранти 1920-х годов достигли широкой аудитории, вызвав бурную реакцию различных политических течений. Один из сочувствующих Советам, Александр Гумберг, обвинил Дюранти в том, что он использовал уксус вместо чернил, когда писал о России. Однако другие, наоборот, обвиняли его в использовании слишком большого количества меда, поскольку Дюранти быстро заработал репутацию человека, симпатизирующего Советскому Союзу. Один шутник переименовал «Times», по крайней мере для статей о России, в «The Uptown Daily Worker»[400].

Если рассматривать репортажи Дюранти только с узко политической точки зрения, то это может вести в заблуждение. С первых дней своего пребывания в России он отрицал какие-либо политические мотивы. В 1924 году, во время отпуска в Париже, Дюранти серьезно повредил ногу, и травма потребовала частичной ампутации – хотя позже он будет утверждать, что это ранение было получено на войне. Восстанавливая силы, репортер размышлял о своем будущем. Дюранти рассказал своему редактору об искреннем желании вернуться в Москву. Он признал, что большевизм для него сводится лишь к куче «диких экономических теорий», а коммунизм является всего лишь «фасадом». Но за всем этим стояли «волнения и беспорядки великой молодой нации» и драмы быстрых перемен в стране, «недавно освобожденной от <…> феодализма». Позже он назвал себя «настолько противником большевизма, насколько это возможно»[401]. Какими бы ни были его недостатки как репортера (подробнее об этом ниже), его движущей силой были не политические убеждения, а личные устремления. Даже прославленный Харрисон Солсбери, который позже вел репортажи из России для «Times», назвал его «просто аморальным» и настаивал на том, что «Макиавелли, а не Маркс» был личным богом Дюранти [Salisbury 1980: 460].

Некоторые из московских коллег Дюранти действительно поклонялись Марксу и Ленину, считая свои командировки паломничеством в землю обетованную коммунизма. Уильям Генри Чемберлин, например, уехал в Россию по настоянию вездесущего Гумберга, попутчика, который подружился с Чемберлином и его женой Соней в Гринвич-Виллидж. Вскоре после окончания Хаверфордского колледжа Чемберлин отправился в Гринвич-Виллидж, чтобы поучаствовать в обсуждениях популярных там социалистических взглядов. Впервые он познакомился с социализмом благодаря своим родителям, выходцам из среднего класса; его отец был одним из тех, кто голосовал за социалистов не из-за веры в марксизм, а из-за отвращения к другим кандидатам. Уильям Генри считал социализм особенно полезным для понимания мировой войны [Chamberlin 1940a: 15, 42]. Оказавшись в Гринвич-Виллидж, Чемберлин писал статьи для различных периодических изданий левого толка, включая «The Call» (печатный орган социалистической партии) и «Soviet Russia Today» [Chamberlin 1937b: 209]. Он работал в штате «New York Herald Tribune» под руководством легендарного редактора книжных обзоров Хейвуда Брауна. Его бывший руководитель позже вспомнил, как Чемберлин с вызовом говорил, что «заскучал внутри» капиталистической системы. Браун высмеял разочарование своего помощника в том, что его желание «свергнуть правительство США <…> посредством книжных колонн» не вызвало страха в сердцах буржуазии [Broun 1935: 441–442]. Книжные рецензии Чемберлина не только охватывали эти темы, но и несли в себе пламенный язык советского пропагандиста. Даже работая с такими ограниченными людскими ресурсами, какие преобладали в России, писал Чемберлин, большевики предпринимали «грандиозные и героические действия, чтобы ускорить медленный ход времени»[402]. Устав наблюдать за революцией издалека, в 1922 году Соня и Уильям Генри отплыли в Москву, куда прибыли полные надежд, но с пустыми карманами. Поработав внештатным автором, Чемберлин нашел работу корреспондента в «Christian Science Monitor». Эта работа, отметил Гумберг, послужила «источником денег», обеспечивая стабильный доход, необходимый для поддержки его неоплачиваемой политической работы. Чемберлин, по-видимому, с этим согласился; его редакторы позже описали его отношения с «Monitor» как существующие лишь для получения «хлеба с маслом»[403].

На протяжении 1920-х годов Чемберлин продолжал восхвалять большевизм. В статье, красноречиво озаглавленной «Удивительный большевик», он сочувственно повторил утверждение одного большевика о том, что крестьяне «лишь немного отличаются от животных». Он восхвалял большевистских лидеров того времени: Троцкого – за его «могучий гений организации», Карла Радека – за аргументацию, а Ленина – за лидерство. Неудивительно, что в 1923 году советские милицейские чиновники называли его «очень дружелюбным» репортером[404]. Во время работы в «Monitor» Чемберлин также принимал участие в различных публикациях левого толка, в конечном итоге став корреспондентом «Manchester Guardian», бастиона британского просоветского либерализма. К 1927 году часть первоначального энтузиазма Чемберлина начала угасать, чему способствовала не только критика его жены в адрес СССР, но и настойчивое требование «Monitor», чтобы он «не говорил ничего, <…> что может быть истолковано как комплимент нынешнему порядку вещей в России» [Meyers 1973: 135–136][405]. Удовлетворенные тем, что его статьи для их журнала проходили такой политический тест, редакторы не трогали (либо по незнанию, либо из великодушия) его многочисленные работы в других периодических изданиях.

Луис Фишер, как и Чемберлин, начинал в Филадельфии, а закончил в Москве. Но промежуточные пункты его паломничества отличались от пути, пройденного Чемберлином. Ранний сионизм Фишера, родившегося в еврейском гетто, был им преодолен благодаря службе в «Еврейском легионе» в Палестине. В конце 1921 года Фишер уехал в Европу к своей девушке, уроженке Латвии, филадельфийке Берте Марк, которая только что устроилась на работу в советское представительство в Берлине. Фишер там не остался, а работал внештатным репортером в Европе, путешествуя по столицам Старого Света, которые казались ему «ошеломленными и все еще истекающими кровью» спустя годы после окончания войны[406]. Путешествуя по Европе, а также разговаривая со своей девушкой «Маркушей», он узнавал все больше и больше о потенциале Советской России и особенно о ее новом подходе к международным отношениям, и осенью 1922 года он впервые приехал в Москву.

Фишер отправился в Россию в поисках «не лучшего настоящего, а более светлого будущего». То, что он увидел в Москве, сразу же произвело на него впечатление. В 1922 году, когда раны Гражданской войны все еще были видны, и в разгар голода Фишер упивался Советской Россией, этим «царством бездомных». Он продолжал работать внештатным репортером, публикуясь в солидной газете «New York Evening Post», а также в Еврейском телеграфном агентстве. В 1923 году, во время обратной поездки в Нью-Йорк, Фишер пробился на должность корреспондента «The Nation», в то время полной советских энтузиастов. Фишер надеялся использовать симпатии «The Nation», которые полностью совпадали с его собственными, для получения привилегированного доступа к советским чиновникам. Он писал Троцкому: «Я не ищу сенсаций <…> “The Nation” – серьезное издание, которое всегда было дружелюбно настроено по отношению к Советской России». Вернувшись в Москву, он вскоре сошелся с группой западных журналистов, особенно с Дюранти, Чемберлином и Полом Шеффером, корреспондентом газеты «Berliner Tageblatt». Он продолжал размещать статьи в журналах, начиная с «Menorah Journal» и заканчивая «Asia», и даже на протяжении четырех несчастливых месяцев работал в официальном советском информационном агентстве ТАСС. Но должность в «The Nation» будет его опорой в течение следующих двух десятилетий [Fischer 1940: 46–47, 61–62, 208][407].

Репортажи Фишера о Советской России действительно соответствовали его обещаниям Троцкому, хотя им двигало не столько восхищение, сколько идеологическая преданность. Как и сам Троцкий, Фишер рассматривал введение новой экономической политики как отступление, тактически необходимое, но в конечном счете не способствующее интересам социализма. Он призвал Политбюро защитить социалистические «командные высоты» от склонных к капитализму крестьян на «равнинах». Фишер, как и многие большевики, описывал разделение между городом и деревней как стремление прогрессивного пролетариата побороть реакционное крестьянство. Он считал крестьян отсталыми, непродуктивными, не склонными к социализму и поэтому обреченными на окончательное вымирание. Его подозрительное отношение к крестьянству зародилось при НЭПе и со временем только росло [Fischer 1926: 471–473; Fischer 1930a: 370].

В 1920-е годы Фишер был гораздо более резок в отношении советской экономической политики, чем в отношении советской дипломатии. Бо́льшую часть середины 1920-х годов он посвятил серьезному исследованию советской внешней политики, беседуя с руководством Народного комиссариата иностранных дел. Благодаря этим многочасовым беседам Фишер установил особенно тесную дружбу с комиссаром иностранных дел Г. В. Чичериным. Книга вскоре стала (по его словам) «историей жизни Чичерина». Неудивительно, что Фишер сочувственно толковал советскую дипломатию. Он подчеркнул упущенные Западом возможности по включению нового советского государства в международные политические и экономические системы. Он хвастался Чичерину, что в своей работе представляет его «политику и деятельность в почти безоговорочно дружественном духе», и был одновременно обижен и разгневан, когда советский чиновник отказался написать предисловие к его книге [Fischer 1940: 140; Fischer 1930b; Fischer 1960: V–VIII][408].

С началом первой пятилетки к Фишеру и Чемберлину, которые стали иностранными корреспондентами из-за желания лично наблюдать за большевистским правлением, присоединился Юджин Лайонс. Лайонс приехал в Москву в 1928 году; предыдущие пять лет он работал в советских информационных органах в Соединенных Штатах: сначала в журнале «Soviet Russia Pictorial», а затем в Российском телеграфном агентстве – предшественнике ТАСС. Хотя он не вступил в Коммунистическую партию, интерес Лайонса к делам в СССР был скорее политическим, чем журналистским: «Эмоционально и профессионально, – вспоминал он, – я жил близко к новой России». Получив должность корреспондента в Москве от «United Press», он вскоре получит возможность жить не рядом, а непосредственно в России. Переход от пролетарского ТАСС к буржуазному «United Press», по мнению Лайонса, не означал отказа от советского дела, а напротив, позволял служить ему более стратегически. Через шесть недель после десятой годовщины большевизма Лайонс и его семья отправились в «страну [их] мечты». Лайонс встретил в Москве своего товарища по паломничеству Фишера и вскоре начал свою работу репортером в Москве [Lyons 1937a: 37–41, 46–49]. Обязанности сотрудника телеграфной службы несколько отличались от обязанностей других репортеров. Корреспонденты «United Press» должны были выпускать множество коротких новостей и оставаться близ центра событий, чтобы не пропустить важные новости. В то время как другие иностранные корреспонденты в Москве работали над обширными проектами, часто сопровождающимися исследовательскими поездками, Лайонс выпускал постоянный поток неподтвержденных репортажей из Москвы. Возможно, по этой причине Лайонс и его жена Билли быстро стали центром социальной сети иностранцев, организовав неформальный салон как для проживающих здесь, так и для приезжающих с Запада [Lyons 1937a: 80][409].

Лайонс занял репортерскую позу, которую сам считал классической, «слегка циничную и немного скучающую», но не настолько дерзкую или романтичную, как у Дюранти в качестве военного корреспондента на советском фронте. Эта отстраненность вскоре стала прикрывать растущие сомнения Лайонса в отношении Советского Союза; хотя он поклонялся ему издалека, но, оказавшись вблизи, вскоре стал сомневаться[410]. И все же он продолжал работать и писал прямолинейные, хотя и мягкие сообщения о крупных партийных мероприятиях, новых выставочных объектах и тому подобном. Большой прорыв Лайонса произошел в ноябре 1930 года, когда пресс-служба удовлетворила одну из его обычных – даже ритуальных – просьб взять интервью у Сталина. Само интервью прошло в непринужденном тоне, внимание было сосредоточено как на дочери Сталина, так и на его планах относительно будущего советской экономики. Многочисленные сообщения об этом интервью появились в американских новостных журналах, где подчеркивались якобы грузинские черты Сталина, такие как «широкие восточные жесты». Если Лайонс расценил интервью как успех и продвижение в карьере, то пресс-служба высмеяла его серьезность по сравнению с тоном Дюранти в интервью, вышедшем вскоре [Lyons 1931][411]. В других отчетах Лайонса мало что указывало на какое-либо недовольство.

Если Чемберлин, Фишер и Лайонс отправились в Советский Союз как в паломничество в далекую Мекку, то для журналиста Мориса Хиндуса поездка в СССР в 1923 году была возвращением домой. Он родился с фамилией Гинделович в крошечном белорусском городке Большое Быково, подростковые годы провел в северной части штата Нью-Йорк, а в 1915 году окончил Университет Колгейт. Его возвращение в Россию было частью миссии по восстановлению репутации русского крестьянина. После окончания Колгейта, проходя обучение у литературоведа Лео Винера в Гарварде, Хиндус наткнулся на описания Л. Н. Толстого и А. П. Чехова: крестьяне там изображались барахтающимися в «грязи, пьянстве и жестокости, [а также] <…> в унынии и дикости» [Hindus 1971: 17; Hindus 1920: XI, 311]. Читая эти рассказы в отдаленных уголках библиотеки Гарварда, Хиндус затосковал по деревне своего детства и возненавидел писателей, которые высмеивали русских крестьян за их предполагаемое отсутствие интеллекта, индивидуализма и трудолюбия. Он критиковал эти описания в книге 1920 года «Русский крестьянин и революция». Хотя Джеройд Робинсон высоко оценил обработку фактического материала в этой книге, а также ее читабельность, мало кто обратил на нее внимание [Robinson 1921b: 455]. Осуждая стереотипы касательно русского крестьянина, Хиндус предложил множество собственных обобщений: крестьяне были «провинциальны» и эгоистичны и жили на «низком культурном уровне». Но самые большие проблемы крестьян, настаивал Хиндус, основывались на обстоятельствах, а не на характере: их сдерживали «примитивная» организация и технологии [Hindus 1920: 308–323].

После нескольких лет работы внештатным репортером в Соединенных Штатах Хиндус ухватился за возможность посетить Большое Быково и написать об изменениях, произошедших с тех пор, как он уехал из этого поселка в 1905 году. Получившаяся в результате книга «Разбитая земля» (1926) послужила образцом для его будущих работ. Несмотря на то что он много и часто писал для периодических изданий, лучшая работа Хиндуса имела вид трехсотстраничных путевых заметок, в которых было уделено мало внимания статистике, но было множество историй. В серии зарисовок Хиндус изображал простых русских в житейских сценах: свадьба, попойка с городскими стариками, похороны и множество разговоров за чаем или водкой с обычными людьми на вокзалах, в такси и в других обыденных местах.

Подобно тому как изображенные им русские крестьяне возделывали свою землю с помощью скудных орудий и старинных методов, сам Хиндус культивировал образ деревенской невинности. Он беспрестанно говорил о достоинствах сельской жизни. Его многочисленные сочинения касались в основном крестьянских тем. Луис Фишер романтически описал Хиндуса как простого человека, который скорее чувствует себя как дома с сельскими жителями, чем с городскими интеллектуалами. Фишер вспоминал, что после нескольких дней в Москве Хиндус «перекидывал обувь через плечо, как русский крестьянин, <…> и шел по сельской местности». И этому образу почти не мешали дом Хиндуса в нью-йоркском Верхнем Вест-Сайде и его частое пребывание в московском «Гранд-отеле» [Fischer 1931: 587; Fischer 1940: 158–159][412]. Но хотя его взгляды и отличались от взглядов Дюранти, Чемберлина и Фишера, которые смотрели на русское крестьянство со смесью подозрительности и снисходительности, Хиндус тем не менее высоко оценил большевиков по той же причине: за их желание преобразовать сельскую местность.

Хиндус сосредоточился на «жалких» экономических условиях крестьян, низком уровне образования и особенно на плохих технологиях, которые держали сельских жителей в «темноте». Деревянные плуги уходили всего на четыре–пять дюймов в глубину, сетовал Хиндус, что оставляло сельское хозяйство в России на милость сурового климата. Крестьянин, по мнению Хиндуса, был трудолюбивым, умным («невежество не подразумевает глупости, как и обучение в колледже не подразумевает ум») и в конечном счете «достойным сострадания человеком» [Hindus 1920: XI, 4, 89, 84; Hindus 1926a: 14]. Труды Хиндуса были сосредоточены на «болезненно живописных» сценах русской деревни: краткие зарисовки описывали изрядное количество человеческих слабостей, от нечестности до суеверий [Hindus 1920: 65, 273, 277; Hindus 1926a: 284–285, 89][413].

Многое изменилось с тех пор, как в 1905 году Хиндус уехал из Белоруссии. Большевики начали социальную трансформацию крестьян, что было необходимой и действительно благородной задачей. Крестьяне уже стали излагать свои мысли яснее, чем при царизме, раскрывая «другие далеко идущие изменения в крестьянской психологии» и даже обеспечивая новое чувство «личного достоинства» [Hindus 1926a: 278–279, 284]. Желание Хиндуса искоренить нищету на своей родине привело к тому, что он стал поддерживать широкие и все более насильственные действия большевиков по преобразованию советской сельской местности. По мере того как темпы этой трансформации в конце 1920-х годов ускорялись, Хиндус и его коллеги-журналисты продолжали и даже усиливали свою поддержку советской политики. И они сделали это во имя журналистской объективности.

Все пятеро журналистов, независимо от того, прибыли ли они в Россию по политическим или профессиональным причинам, столкнулись с изменившимися условиями репортерской работы. Предыдущие поколения иностранных корреспондентов придерживались строгой эмпирической диеты – только факты – в стремлении достичь журналистской объективности. Однако после Первой мировой войны, как убедительно отметил социолог Майкл Шадсон, многие журналисты пришли к выводу, что фактов уже недостаточно. Развитие пропаганды, расширение цензуры и возникновение связей с общественностью означали, что новостные сообщения все чаще воспринимались однобоко. Репортеры больше не могли просто повторять услышанные новости; теперь они должны были их оценить и поместить в более широкий контекст [Schudson 1978: 120, 151–155][414]. Практикующие журналисты и ученые в равной степени выразили эту цель в актуальных выражениях: факты без интерпретации приводят к общественному недоумению – почти все наблюдатели использовали это слово – в отношении международных событий. В безмятежные дни перед Первой мировой войной, писал один из таких комментаторов в недавно созданной Школе журналистики Колумбийского университета, любой читатель мог понять новости «без помощи Уолтера Липпмана». И все же в сложном мире конца 1920-х и начала 1930-х годов голых фактов уже было недостаточно: «Оставить предмет голым, не одетым в его историческую среду, значит предложить читателю его вообще не читать, потому что для него это мало что значит. <…> Неудивительно, что он сбит с толку и равнодушен». Решением этой проблемы стала интерпретация: журналисты должны объяснить, «почему и как это произошло и что это значит» [Brucker 1937: 232]. Пришло время отказаться, писал другой журналист, ставший ученым, от «почти фанатичного настаивания на фактах, которые предлагались без какой-либо основы и которые поэтому практически нельзя было понять» [Desmond 1937: 8–9].

Уолтер Липпман сам оказал помощь в этом вопросе. В речи 1931 года он сосредоточил внимание на обязанностях американских иностранных корреспондентов в связи с вновь обретенной ролью Америки как «мировой державы вопреки нам самим». Международные отношения США когда-то сводились к простым идеям и фразам – «доктрина Монро» или «никаких обязывающих союзов». Но такие термины больше не могли объяснить сложность послевоенного мира или место в нем Америки. Чтобы проникнуть в «густой туман деталей» международных отношений, писал Липпман, требовалось перейти от фактов к интерпретации – «исследованию, осторожному, сочувственному и без догматических предубеждений» [Lippmann 1931: 161–163]. Американские журналисты в России и во всем мире откликнулись на эти призывы, предлагая не только факты, но и интерпретации происходящего в иностранных государствах. Для большинства западных репортеров в Москве сущность русского национального характера составляла решающую часть их интерпретации советских пятилеток – элемент, благодаря которому их энтузиазм по поводу планирования казался не просто логичным, но и необходимым.

Когда в 1928 году начались пятилетки, у каждого из этих пяти американских репортеров были свои причины с энтузиазмом их поддерживать. Фишер, Чемберлин и Лайонс, которых изначально Россия привлекала по идеологическим соображениям, высоко оценили индустриализацию за то, что она приблизила СССР (а в конечном итоге и весь мир) на один шаг к социализму. Для Дюранти, увлеченного быстрыми экономическими переменами и пренебрежительно относящегося к крестьянству, планы представляли собой кампанию по втягиванию России в индустриальную современность, приведшую к серии сражений, которыми он наслаждался. И несмотря на свою сильную любовь к крестьянству, Хиндус одобрил советское планирование, и особенно коллективизацию, за стремление модернизировать сельскую местность, избавив ее от средневековой нищеты. Хотя эти журналисты руководствовались разными мотивами и репортажи каждого имели свои особенности, у них прослеживается ряд общих тем. Все пятеро осудили пассивность крестьян и высоко оценили попытки большевиков побудить их к действию. Кроме того, большинство из них включили знакомое упоминание об «азиатской России» в объяснения бездействия крестьян и их способности выдерживать большие трудности во время переделывания советской деревни. Эти две тенденции объединились, чтобы оправдать необходимость реконструкции сельского хозяйства, несмотря на высокие затраты. В глазах этих журналистов первая пятилетка была частью действий Советского Союза, заставляющих «голодать ради величия».

Даже Морис Хиндус, этот ярый сторонник всего крестьянского, в плачевном состоянии сельского хозяйства в России винил крестьянство. Он высоко оценил действия советских властей в эпоху НЭПа по расширению кругозора крестьянина, наделению сельских жителей голосом и энергией в делах на местах, а также приобщению их к миру за пределами этих мест. «Под его грубой древней внешностью, – восхищался Хиндус, – скрывалось изменившееся и сияющее человеческое существо». Подзаголовок одной из его статей 1927 года эффективно резюмировал его взгляды: «Возрожденный русский крестьянин: робкое, но анархичное существо, которому революция помогла заявить о себе». Хиндус связывал изменения в поведении крестьян с приходом к власти большевиков: «Революция медленно, но безжалостно выводит его [крестьянина] из его застарелой инертности» [Hindus 1928: 298–300; Hindus 1926b: 140]. Коллективизация, согласно этому мнению, была одной из попыток большевиков спасти крестьян от их собственных худших черт.

Луис Фишер, настороженно относившийся к крестьянскому консерватизму, особенно оценил восторг Мориса Хиндуса по поводу трансформации русского крестьянства. Рецензируя книгу Хиндуса «Красный хлеб», Фишер хвалил не только ее описание сельской жизни – «книга пахнет землей и пóтом русской деревни», – но и ее утверждения о переориентации человеческого поведения. «Если вы думаете, что человеческая природа не может измениться, – смело заявлял Фишер, – прочитайте книгу Хиндуса». Фишер пришел к выводу, что книга достаточно убедительна и Хиндус «оказал большую услугу революции», продемонстрировав, что «коллективизация имеет непосредственные преимущества перед мужицким земледелием» [Fischer 1931: 587]. Коллективизация в контексте более широких целей пятилеток положила начало тому, что Фишер назвал «героическим этапом революции»[415]. Русская деревня 1920-х годов «была настолько непродуктивной и непрогрессивной, настолько неграмотной в культурном и сельскохозяйственном отношении, что почти любое изменение было бы изменением к лучшему». Наиболее вредоносные недостатки сельской местности связаны с особенностями ее жителей. Знаменитое русское терпение, утверждал Фишер, является не добродетелью, а «одним из худших проклятий этой страны». Только под угрозой коллективизации, заявлял он, русская деревня изгонит «славянскую медлительность» во имя нового бога, «выполнения плана». Фишер надеялся преодолеть «бычью невозмутимость», с которой крестьяне принимали свою участь [Fischer 1932a: 493; Fischer 1935b: 166, 132, 206].

Юджин Лайонс, который мало в чем соглашался с Фишером, все же нашел с ним общую почву (или скорее пастбище): использование метафор о домашнем скоте. В воспоминаниях Лайонса его сетования на «животное безразличие» русских были сформулированы в терминах, сходных с терминологией Фишером. Русские крестьяне были народом «запуганных быков», столкнувшимся с резкими изменениями в ходе коллективизации. Лайонс осудил «неизменную привычку не роптать, фаталистическое подчинение страданиям и тирании, необычайную кротость» у русских [Lyons 1937a: 491, 450; Lyons 1971: 107]. Другие русские черты помогли определить советскую экономическую политику. Отсутствие у русских «дисциплины, эффективности и скорости» требовало все более жестких форм стимулирования и принуждения. Говоря простым языком, тенденция «драматизировать обыденность» наряду с ненормальным увлечением цифрами, утверждал Лайонс, сформировала содержание и стиль пятилеток [Lyons 1932: 5; Lyons 1937a: 232][416].

Уильям Генри Чемберлин использовал аналогичные формулировки и логику при описании пятилеток и их влияния на русское крестьянство. Он, как и Фишер, упоминал славянскую «медлительность» и пренебрежительно отзывался о трудовых привычках крестьян. Чемберлин возмущался романтическими изображениями русского крестьянина как «таинственного идола в дубленке из овчины». Его репортажи были далеки от риска идеализации крестьянства. Например, в одной статье Чемберлин сопоставил крестьян и овец не с точки зрения одежды, а с точки зрения характера: коллективизация может увенчаться успехом, утверждал он, потому что по своей «овечьей» природе крестьяне последуют за несколькими лидерами в коллектив [Chamberlin 1929: 477; Chamberlin 1930a]. В другом месте он подчеркивал пассивность крестьян; они, как правило, были «спокойны» и «лишены предпринимательской жилки», их поведение было «ленивым и безучастным». Чемберлин надеялся, что планы смогут восполнить отсутствие инициативы, привив – или, при необходимости, установив – «способность к постоянной, сосредоточенной работе, которая до сих пор никогда не была заметной чертой национального характера»[417]. Утверждая, что такие недостатки увеличивали издержки советской политики, он призывал найти баланс между средствами и целями. Он высоко оценил таких аналитиков, как Брюс Хоппер, которые «не преуменьшали огромное напряжение и лишения, ставшие неизбежным сопровождением погружения в ускоренную индустриализацию в России» [Chamberlin 1931d: 973]. Но черты русского характера могли бы сыграть на руку советским планировщикам. Чемберлин утверждал, что «покорность» русских крестьян привела к тому, что они безропотно приняли советскую политику и смирились с трудностями и плохими условиями жизни. Легендарная выносливость русских, таким образом, позволила продолжать планирование [Chamberlin 1934e: 13; Chamberlin 1933a: 463; Chamberlin 1931a: 44].

Если Чемберлин смирился с издержками советской индустриализации, списав их на врожденную выносливость, то его коллега Уолтер Дюранти излагал свои мысли в более торжественном тоне. Тот факт, что большевики требовали, чтобы крестьяне работали до смерти, не был неожиданностью для повидавшего многое на войне Дюранти. «Это жесткая и кровавая доктрина», – признал он, но «они суровый народ, а Россия – суровая страна». Больше всего в связи с коллективизацией его заботило то, что ее сторонники могут пострадать от «потери самообладания», до того как доведут процесс до завершения[418]. Он поддерживал радикальные и насильственные перемены из-за того, что был склонен высмеивать русское крестьянство. Как и Чемберлин, он отвергал тех, кто верил описаниям Толстого или Достоевского о «душевных» крестьянах. Эти вымышленные персонажи мало походили на «темные, неграмотные массы», составлявшие основную массу русского населения. Описывая русского крестьянина, Дюранти предпочел Толстому Горького. Горький, близкий друг большевиков, уничижительно описывал крестьян как «китайских варваров… нецивилизованных… полудиких» и даже антиинтеллектуальных[419]. По крайней мере по оценке Дюранти, дикие крестьяне смогли внести свой вклад в планы только посредством собственного страдания.

Идеи об экзотической России так часто появлялись в американских трудах, что привели к редкому случаю согласия между советским Комиссариатом иностранных дел и заклятым врагом Советского Союза Троцким. В обычном репортаже об освещении американских новостей один сотрудник пресс-службы НКИД высмеял зависимость Дюранти от «избитого мотива» про «восточный склад души русских». В следующем году Троцкий выступил с осуждением американских репортеров за то, как они объясняли рост насилия в СССР. Он особо упомянул человека из «New York Times» в Москве: «Нет, господин Дюранти говорит нам, что это не сумасшедший дом [в СССР], а “русская душа”»[420]. Действительно, сильная зависимость от понимания России как экзотической страны – особенно у Лайонса, Чемберлина и Дюранти – определила важный компонент американских взглядов на советское планирование.

Несмотря на некоторые внутренние разногласия – были ли крестьяне индивидуалистами или коллективистами? Коренилась ли проблема с коллективизацией в крестьянском упрямстве или в некомпетентности? – все эти пятеро журналистов предложили объяснения пятилеток, начинавшиеся с крестьянских черт пассивности и выносливости. Подобные темы также нашли отклик за пределами этой небольшой, но влиятельной группы. Даже кроткий профессор Сэмюэль Харпер, вряд ли склонный к репортерским заявлениям о цинизме, дал пятилетнему плану название «Строить, пока не станет больно». И когда немецкому репортеру Полу Шефферу после короткой поездки домой было отказано во въезде в Россию, Харпер обвинил в этом не советскую цензуру, а чрезмерную мягкость Шеффера. Немец был, по словам Харпера, «слишком чувствителен по темпераменту, чтобы выдержать насилие и несправедливость, сопровождающие революционные движения» [Harper 1931b: 2778][421]. В отличие от грубого приема Шеффера (как со стороны советских чиновников, так и со стороны коллег-журналистов), рецензенты высоко оценили те книги, в которых признавались издержки советской индустриализации. В этом плане особое признание получила работа Хиндуса. Брюс Хоппер утверждал, что формулировки Хиндуса резонировали со «всеми, кто слушал отчаянный плач темных людей, которых насильственно трансформируют в России». Один социолог так выразил свое признание работы этого наблюдателя: «Сочинения Хиндуса настолько хороши, – говорилось в обзоре, – что можно почувствовать реальные страдания людей»[422]. Из всех проблем с пятилетними планами, по мнению американских экспертов, человеческие издержки занимали одно из последних мест.

Эти высокие затраты также можно объяснить тем, что Россия и русские имели «азиатские» тенденции. Перечень приписываемых русским азиатских черт со временем мало изменился, хотя к 1920-м годам они были более тесно связаны с дискуссиями о модернизации. Уолтер Дюранти широко применял понятие «азиатской России», поместив его в центр своей аргументации. «Большинство иностранцев, которые приезжают в Россию, – назидательно объяснял Дюранти, – не понимают, что Россия азиатская страна». Поэтому неудивительно хвастовство Дюранти, что за три месяца в Китае он узнал о советской жизни больше, чем за шесть лет в Москве [Duranty 1935: 271–272]. Чем была для Дюранти Азия? Азия означала фатализм, мистицизм, двуличие, деспотизм и насилие. Дюранти настаивал на том, что его акцент на отличиях русских от жителей Запада не подразумевает неполноценности: «Россия и русские, как и русская логика, другие, но тот факт, что они отличаются, не означает, что с ними что-то не так» [Tuckerman 1934: 190]. Однако бо́льшая часть его работ противоречит этому утверждению.

Уникальные особенности России, предполагал Дюранти, определили форму и в конечном счете судьбу советской идеологии и институтов. Революция 1917 года, согласно этому аргументу, устранила «европейский лоск» царизма, позволив «сущностной русскости» прорваться снизу в виде большевизма. Марксистская экономическая доктрина была изменена, по словам Дюранти, для удовлетворения «расовых потребностей России <…> [которые] странны, своеобразны и являются по сути более азиатскими, чем европейскими». Эти расовые потребности объясняли популярность централизованного планирования в Советском Союзе. Этот план, писал Дюранти к началу его второго года, будет успешным, потому что он «послужит эзотерическим стимулом для людей, глубоко укорененных в мистицизме». Когда первая пятилетка подходила к концу, он добавил, что «русские, невежественные или мудрые, питают позитивную страсть к планам» [Tuckerman 1934: 186–187, 362, 178]. Если Торстейн Веблен и его последователи-технократы восхищались процессом планирования за его навязывание рациональности, то Дюранти выразил противоположное мнение: планирование апеллировало к врожденному иррационализму и мистицизму русских.

Дюранти и другие журналисты объясняли политическую жизнь в России, особенно ее склонность к деспотизму, с точки зрения характера. Дюранти увидел причины распространения большевизма в фатализме. Он предположил, что, как только Ленин взял инициативу в свои руки, русские просто приняли его видение как свою судьбу. Деспотизм Сталина, аналогичным образом, был в конечном итоге следствием мнимой азиатской природы России: «с ее древней азиатской тягой к массовым действиям при абсолютном правителе, чье слово – закон», Россия была плодородной почвой для правления Сталина [Tuckerman 1934: 228–229, 187–188, 219]. В то время как Сэмюэль Харпер предполагал, что Азия подразумевает коллективизм, сам Дюранти предпочитал более зловещие тенденции, такие как предрасположенность к насилию, обману и тирании [Harper 1935: 139].

Юджин Лайонс аналогичным образом предложил рассматривать сталинизм как особую азиатскую форму правления. В отличие от чисто азиатской России, как ее видел Дюранти, в России, по Лайонсу, существовало внутреннее напряжение между европейскими и азиатскими элементами. Таким образом, восхождение Сталина представляло собой победу восточных элементов над западными. Результат был отчетливо восточным: «азиатская диктатура», установившая особый тип «азиатского ужаса» в форме политических репрессий [Lyons 1971: 31, 159; Lyons 1948: 272].

Уильям Генри Чемберлин разделял многие взгляды Дюранти и Лайонса о политических последствиях якобы азиатской природы России. Как и Лайонс, Чемберлин видел Россию разрывающейся между востоком и западом:

Россия всегда стояла одной ногой на каждом из двух континентов, не принадлежа определенно ни к одному из них. Ее культурные формы и устремления были европейскими. Ее правительство и уровень жизни наводят на мысль об Азии. Этот дуализм не был устранен [в последние годы]; в некоторых отношениях он усилился в результате изменений, вызванных революцией [Chamberlin 1934e: 10–11, 253, 435; Chamberlin 1934d: 420].

И все же он давал понять, что именно восточные тенденции господствовали в сталинском СССР, который повернул к «восточному деспотизму». Версия этой концепции, предложенная Чемберлином, отождествляла деспотизм с действиями «в количественном отношении, противоположными качеству», склонностью, реализованной «величественно азиатской» советской системой с ее «миллионами жертв». Другими словами, азиатские общества ориентированы на массы, они тиранические и жестокие [Chamberlin 1934e: 157; Chamberlin 1940b: 106–107].

Если Россия и была склонна к насилию и лишениям, русские по крайней мере (по мнению американских журналистов) привыкли платить эту цену. Действительно, у них, казалось, был к этому особый талант. Чемберлин утверждал, что «азиатские» черты, такие как общее «безразличие к страданиям» и «стойкая жизненная сила», означали, что крестьяне смогут противостоять многочисленным трудностям первой пятилетки [Chamberlin 1931a: 42; Chamberlin 1934f: 505]. (Чемберлин также определил многие другие аспекты крестьянской жизни как азиатские: от одежды до заключения браков по договоренности и методов ведения сельского хозяйства [Chamberlin 1925: 83; Chamberlin 1931b: 43–44, 55–57].) Но среди наиболее важных азиатских черт Чемберлин отмечал пассивность и фатализм. Например, в одной статье 1925 года отмечались «вялость и апатия» крестьян в период НЭПа. Ситуация немного улучшилась с коллективизацией, когда под влиянием «восточной фаталистической философии» крестьяне делали то, что им говорили, без особого энтузиазма или энергии [Chamberlin 1925: 87; Chamberlin 1931b: 55, 223]. Кроме того, фатализм русских помог им выстоять в трудные времена. По словам Дюранти, русские были настолько фаталистичны, что во времена кризиса они выдерживали «пассивное страдание <…> [как] всеобщее правило» [Tuckerman 1934: 29][423]. Независимо от того, связывали ли западные наблюдатели фатализм с врожденными славянскими чертами или с якобы азиатскими, выводы были одинаковы: лучше всего русские могли бы способствовать советской модернизации, перенося ее трудности.

Азиатские качества России определяли не только внутреннюю, но и внешнюю политику. Дюранти предположил, что нарушения советскими дипломатами протокола и их готовность нарушать обещания были всего лишь симптомами «восточного двуличия» русских. Он писал, что нарком иностранных дел Чичерин был «выходцем с Востока или по крайней мере обладал восточным менталитетом», и поэтому «никогда не боялся ни в чем отказать, если это его не устраивало» – это о человеке, свободно владевшем не только русским, но и английским и немецким[424]. Лайонс высказывал похожее мнение, особенно описывая работу с цензорами НКИД. «Переговоры [с цензорами] действительно проходят по-восточному, – писал Лайонс, – окутанные улыбками и неторопливой беседой, но тонкие и бесконечно осторожные». Эта черта также свидетельствовала об общем пренебрежении к человеческой жизни; он описал гипотетический разговор, в котором осознанная прямота западных репортеров сочеталась с предположительно «азиатским» отсутствием уважения к жизни. «Я расстроен по поводу расстрелов не больше, чем вы – мы оба, конечно, привыкли к таким мелочам, – но новости есть новости», – мог бы возразить воображаемый репортер в процессе переговоров с цензором [Lyons 1935: 234–235]. Азиатская природа русских и особенно принижение значения жизни, предположительно отождествляемое с Востоком, объясняли советскую экономическую политику, а также дипломатию.

Заманчиво связать ссылки на «азиатскую Россию» либо с политической пристрастностью, либо с любительскими представлениями об экзотике. Однако политические взгляды и дилетантизм не могут объяснить частоту и широту применения этой концепции в западных репортажах. Этот термин не имел практически никаких политических границ; действительно, и радикалы, и консерваторы ссылались на «азиатскую Россию», выдвигая свои аргументы в отношении СССР. Такие авторы, как Чемберлин и Лайонс, которые на протяжении своей карьеры сменили политические взгляды, использовали одни и те же понятия с более или менее одинаковыми значениями, независимо от того, поддерживали они советскую политику или критиковали ее[425].

Ссылки на «азиатскую Россию», кроме того, являются важными иллюстрациями нового профессионального подхода в американской журналистике после Первой мировой войны. Он состоял в том, что для репортажей из таких отдаленных от Америки мест, как Россия, была просто необходима интерпретация. Именно такое заявление сделал Уолтер Дюранти в интервью профессиональному изданию после получения Пулитцеровской премии в мае 1932 года: «Когда вы пишете о России, вы пишете о стране и народе, чьи обычаи и идеалы так же чужды западному уму, как и китайские». Цель московских корреспондентов, таким образом, состояла в том, чтобы предложить интерпретацию событий в России и, опираясь на русскую историю и культуру, объяснить важность новостей об СССР. «Утверждения о фактах, – сказал Дюранти, повторяя журналистские теории того времени, – не производят впечатления важности» на американского читателя. Из-за огромных различий между американской и советской жизнью, продолжил он, «необходимо, чтобы корреспондент интерпретировал новости таким образом, чтобы придать им ценность». Очевидно, многие из его коллег-журналистов с ним согласились. Его интервью в профессиональном журнале было опубликовано под заголовком «Неинтерпретированные новости России озадачивают предвзятый мир, говорит Дюранти» [Roche 1932: 1]. И что еще важнее, в цитате из речи по случаю награждения Дюранти Пулитцеровской премией, присужденной за освещение первой пятилетки, видно, что репортера высоко оценивают не за исследования, а за интерпретацию: «Сообщения г-на Дюранти свидетельствуют о глубоком и основательном понимании положения дел в России и его причин. Они отмечены ученостью, глубиной, беспристрастностью, здравым суждением и исключительной ясностью и являются прекрасными примерами наилучшего вида иностранной корреспонденции» [Fischer 1987: XXXIV]. Дюранти получил премию за мнение, а не за расследование.

Известность Дюранти, особенно после получения Пулитцеровской премии, иллюстрирует еще один аспект нового стиля в журналистике конца 1920-х годов – появление корреспондента-знаменитости. Долгое время газеты посылали через океан с особыми заданиями знаменитых людей, но популярность Дюранти показала, что профессиональные журналисты благодаря своим репортажам сами могут стать знаменитыми. Дюранти и другим крайне помогло то, что в 1920-х годах в статьях стали чаще указывать имя автора. Новостные колонки, ранее печатавшиеся как официальный голос учреждения, теперь предлагали свои статьи в качестве личных материалов отдельных репортеров[426]. Репортеры телеграфных служб также могли участвовать в этой деятельности: так, Юджин Лайонс писал статьи о России для популярных журналов, одновременно подавая ежедневные сообщения для «United Press». Еще до Пулитцеровской премии Дюранти был очень востребованным толкователем России. В шумихе, последовавшей за его награждением, публицисты и политики из кожи вон лезли, чтобы оказать ему честь. Советники президента Гувера хотели, чтобы он отправился с Дюранти на рыбалку на выходные, хотя президент, по-видимому, не клюнул на приманку. Однако репортер встретился с кандидатом в президенты Франклином Делано Рузвельтом, а также с сотрудниками Госдепартамента[427]. Чествование Дюранти позволило редактору «Foreign Affairs» Гамильтону Фишу Армстронгу, а также финансистам Феликсу Варбургу и У. Эвериллу Гарриману связаться с репортером [Armstrong 1971: 512][428]. Критик Джордж Селдес утверждал, что «у нас были бы только объективные новости, которым можно доверять, если бы все редакторы в Америке выбирали корреспондентов калибра Дюранти». Ральф Барнс («New York Herald Tribune») и Освальд Гаррисон Виллард (редактор «The Nation») высоко оценили работу Дюранти – последний назвал ее «гениальной» и «блистательной».

Другие влиятельные лица обращались к Дюранти за советом и консультациями. Уолтер Липпман умолял о встрече за обедом, а Джону Дьюи выдалась возможность поужинать с этим репортером. Даже Роберт Ф. Келли из Госдепартамента благосклонно отреагировал на доклады Дюранти[429]. Сам Дюранти, видимо, стал такой же новостью, как и события, которые он освещал. Действительно, когда в ноябре 1933 года М. М. Литвинов отправился в Вашингтон для переговоров о дипломатическом признании, было не очень понятно: Дюранти его сопровождал или наоборот? Казалось, как заметил один из друзей репортера, что Америка «признавала и Россию, и Уолтера Дюранти»[430]. Интеллектуалы и журналисты ожидали от Дюранти не простого изложения фактов, а широкой интерпретации событий в Советском Союзе. Его особая – и партикуляристская – интерпретация опиралась на отличия России от Запада при объяснении дефицита и насилия в России. Он был не первым, не единственным и даже не самым эффективным сторонником этой точки зрения. Но его способность предложить такую интерпретацию поместила факты тягот в России в контекст русской культуры.

В конечном счете Дюранти вышел за рамки интерпретации. Он использовал контекст не просто для объяснения, но и для оправдания трудностей, созданных советской политикой. В одном частном письме он похвалил большевистских лидеров за «искренние усилия, направленные на то, чтобы вывести массы из ужасающей нищеты и невежества, в которых они жили веками»[431]. Дюранти настаивал, чтобы аналитики сосредоточились на будущих преимуществах советской индустриализации, которая привела Россию «от повозки с волами к самолету» за одно поколение[432]. Эту мысль он выражал во фразе, которую часто повторял: «Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц». Эта фраза, которую репортер включал в большинство своих разговоров об СССР, служила двум целям. С одной стороны, она была частью его попыток уравновесить выгоды индустриализации с ее издержками; но в то же время она помогла Дюранти заявить о себе как о бесстрастном, закаленном репортере, который мог спокойно и цинично прокомментировать любое событие, каким бы кровавым оно ни было[433]. Человеческие жертвы были малой платой за потенциальные выгоды индустриализации – или объективного репортажа.

Учитывая, что Дюранти негативно относился к русскому крестьянству – к тем, кто больше всего страдал от прогресса в советском стиле, его расчет преимуществ коллективизации совсем не удивителен. Но даже Морис Хиндус одобрил коллективизацию как необходимый шаг для своих любимых крестьян. После поездок по сельской местности в 1929 и 1930 годах Хиндус с энтузиазмом писал своему другу Сэмюэлю Харперу: «Распространение движения за коллективное сельское хозяйство, несмотря на крестьянское непокорство, является одной из наиболее выдающихся черт революции»[434]. Сопротивление крестьян было далеко не единственной проблемой, с которой столкнулись коллективисты в советской деревне. Обсуждая текущие события с советским чиновником, Хиндус упомянул бесчисленные проблемы в хозяйствах, которые он посетил: частые и длительные отлучки крестьян от работы, плохо обслуживаемое оборудование, неисправные тракторы и вялое отношение к работе сельскохозяйственных рабочих. Тем не менее чиновник точно заключил: «…все эти недостатки не помешали Хиндусу стать подлинным энтузиастом колхозного движения. Он говорит, что не видал буквально ни одного колхоза, где бы не было какого-нибудь нового начинания – хозяйственного или культурного характера»[435]. Хиндус не преуменьшал сопротивление или неудачи коллективизации. Но тем не менее он безоговорочно поддержал коллективизацию как «единственное, что может спасти земледельца от полного разорения» – «как бы это ни беспокоило и ни расстраивало старшее поколение крестьян». Социальные и экономические неурядицы коллективизации были небольшой платой за ее «потенциальные возможности»[436].

Трилогия Хиндуса, состоящая из книг об эпохе планов в России, прославляла коллективизацию как основу для раскрытия человеческого потенциала русских крестьян. Первая и самая продаваемая из этих книг, «Человечество вырвано с корнем», вышла в 1929 году и в течение следующих трех лет переиздавалась по меньшей мере 16 раз. Журналисты, ученые и дипломаты одинаково высоко оценили проницательный анализ Хиндуса, его внимание к деталям и его глубокое знание сельской России; введение к этой книге даже написал Джон Дьюи [Suny 1988a: XII; Filene 1966: 255]. Назвав потрясения России «родовыми муками нового общества», Хиндус оставался оптимистичным в отношении конечных результатов. Как он писал другу:

Рассматривая вещи в перспективе, я искренне убежден, что, к каким бы проблемам ни приводила коллективизация в деревнях, она пришла, чтобы остаться, и в конечном итоге [будет] на благо крестьян. Все сомнения в пользе [коллективного] движения, по крайней мере на данный момент, исчезли из моей головы.

Как Вудро Вильсон, который выступал за военную кампанию «ради достижения того, чего желают сами русские», Хиндус якобы помогал русским, высказывая мнение от их имени. И хотя цена коллективизации была высока, она того стоила[437].

Хиндус в своих работах сфокусировался на преимуществах, а не издержках коллективизации. В его книге «Великое наступление» (1933) обсуждалось создание «нового экономического порядка», основанного на «машине», в которой Хиндус видел как особое очарование русского народа, так и средство модернизации. Второй раздел был посвящен созданию «новой человеческой личности», в каждой главе отмечалась трансформация того или иного социального института (религии, семьи, школ, вооруженных сил и тюрем) и в конечном счете самого общества. Другие главы содержали жизнерадостные некрологи по буржуазным запретам и ограничениям. Большинство глав заканчивались абзацем, выделенным курсивом, в котором резюмировалось, как сельские русские «потеряли веру в Бога <…> потеряли всякий страх перед родительской властью <…> и потеряли страх перед сексом, деньгами, семьей и незащищенностью». Хиндус признавал, что он «благоговел перед необыкновенной мощью [большевиков]», преодолевшей пределы человеческой природы. Он сказал одному американскому дипломату, что эти социальные улучшения сами по себе являются достаточным оправданием революции[438]. В одной часто цитируемой статье задавался вопрос: «Сработал ли пятилетний план?» Ответ Хиндуса был восторженно утвердительным: машинный век не просто повысил эффективность сельского хозяйства, но и сыграл центральную роль в «перестройке человеческой личности», которая сопровождала экономические изменения. Хиндус уравновешивал экономические потери культурными достижениями: «Крестьяне не так богаты с точки зрения продовольствия, как в 1926 году <…>, но теперь у них есть образование, досуг и забота о своих детях». Успехи в области образования компенсировали материальные потери [Hindus 1933a: 462; Jones 1932: 81].

У каждого из этих пяти самых влиятельных американских журналистов в Москве были свои причины поддерживать становящуюся все более жестокой советскую политику в деревне. Фишер все еще был верен линии партии. Чемберлин и Лайонс, отказавшиеся от приверженности партии, тем не менее питали к русскому крестьянству столь мало уважения, что рассматривали преобразования в сельской местности как необходимый шаг. Лидерство Дюранти в сложившемся у этой группы неформальном культе страдания привело к тому, что он поддерживал советскую политику перед своей постоянно растущей аудиторией. И Хиндус, выступающий за крестьянство, обнаружил, что сельские условия отчаянно нуждаются в улучшении. Но что произойдет, если положение в деревне продолжит ухудшаться? Приведет ли это к голоду? «Великое наступление» началось именно с этого вопроса, оформленного как гипотетический разговор о затратах на коллективизацию:

– А если предположить, что в России будет голод? – продолжал мой собеседник, американский бизнесмен, известный по всей стране своим либерализмом, – что произойдет?

– Люди, конечно, будут умирать.

– А если предположить, что умрут три-четыре миллиона?

– Революция будет продолжаться [Hindus 1933b: V].

Революция будет идти вперед, нанося ущерб большому количеству русских, но не прекращаясь.

Хотя взгляды этих пяти журналистов варьировались от бесцеремонного подсчета человеческих потерь до теплого сентиментального отношения к бедственному положению крестьян, все пятеро нашли способ объяснить необходимость резких преобразований в России. Понимание этих оправданий имеет большое значение для объяснения того, как на Западе освещали сельский кризис в Советском Союзе, когда он достиг своего апогея в конце 1932 и 1933 году.

Продовольственные условия ухудшились зимой, так как крестьяне израсходовали последние скудные запасы зерна и начали убивать домашний скот. К середине зимы возросло число жертв в основных житницах СССР: на Украине, в Поволжье, Придонье, на Кавказе и в Казахстане. Поставки продовольствия в Москву оставались стабильными, хотя и едва ли обильными. Тем не менее летом 1932 года слухи о голоде распространились среди иностранцев, проживающих в Москве. Брюс Хоппер из Гарварда, хорошо знакомый с московскими корреспондентами, написал другу в Госдепартаменте, что «на Украине определенно голод»[439]. Информация о положении дел в деревне распространилась и среди жителей Запада. Еще летом 1932 года сотрудники посольства Германии сообщали о голоде в хлебных регионах СССР. В одном докладе Отто Аухагена, основанном больше на советской статистике, чем на личном опыте, говорилось о «голоде (Hunger-snot) в полном смысле этого слова» на Украине, в Поволжье, Западной Сибири и Казахстане [Auhagen 1932: 645][440]. Немецкий атташе по сельскому хозяйству Отто Шиллер, один из наиболее информированных иностранцев в Москве, провел большую часть 1932 года в поездках по советской деревне. Путешествуя с канадцем Эндрю Кэрнсом, Шиллер подробно описал ужасающее положение в советской деревне в статье, которая появилась в Германии в феврале 1933 года. Сообщения Кэрнса поступили в Министерство иностранных дел Великобритании еще раньше [Schiller 1933][441].

Более подробная информация о происходящем в деревне поступила в Москву осенью 1932 года. В конце октября один британский дипломат сообщил, что Дюранти «наконец-то осознал ситуацию в сельском хозяйстве», обвинив в серьезных проблемах нехватку рабочей и тягловой силы. Дипломат резюмировал анализ Дюранти: «Есть миллионы <…> крестьян, которых вполне допустимо оставить в нужде. <…> [Но] нет ли предела выносливости людей?» Однако Дюранти не предвидел никакого организованного сопротивления. Его типичные статьи казались умеренно оптимистичными. Например, он сообщил, что СССР был «в лучшей форме, чем бо́льшая часть мира», несмотря на серьезные проблемы в области снабжения, которые подорвали «крестьянскую энергию и инициативу». Даже другая торжественная статья, посвященная 15-й годовщине правления большевиков, завершалась со смешанным оптимизмом. «Времена тяжелые и в ближайшем будущем будут нелегкими», – писал Дюранти, но окончательная победа «социалистического строительства» обеспечена[442].

Вскоре Дюранти взял заметно менее оптимистичный тон в отношении ситуации в России. В конце ноября он опубликовал серию из шести заметок о нехватке продовольствия, которую он отправил из Москвы по почте, чтобы избежать цензуры. Этот цикл определил параметры его последующих работ о ситуации с продовольствием. Хотя он отверг прогнозы о голоде («фактического голода нет и, скорее всего, не будет»), Дюранти написал о «большой и растущей нехватке продовольствия как в городах, так и в сельской местности», которая имела «все более серьезные» последствия. Только хлеб был доступен в разумных количествах. Молочных продуктов не было. Мяса и рыбы было мало и в количествах «ниже желания людей и, вероятно, ниже их потребностей». Однако способность русских к самопожертвованию поможет им пройти через это: «Русские и раньше затягивали пояса в гораздо большей степени, чем, вероятно, потребуется этой зимой». Дюранти, казалось, был впечатлен советскими лидерами, которые «ни в малейшей степени не пытались свести к минимуму серьезность этой [нехватки продовольствия], ее широкое распространение и ее губительные последствия», но и не были «сильно встревожены этим». Наконец, Дюранти, возможно, чтобы объяснить свое нежелание покидать Москву, заявил об отсутствии необходимости в том, чтобы иностранный наблюдатель совершил поездку по деревням, «где обычно бывает, что громче всех кричат недовольные или озлобленные элементы, в то время как другие заняты работой»[443]. Этот цикл статей хорошо послужил Дюранти в Нью-Йорке, где его высоко оценили редакторы, назвав «одной из лучших историй своего времени». Тем не менее в Москве цикл сослужил ему не очень хорошую службу, как сообщил британский дипломат:

Вскоре после [выхода серии статей] Дюранти посетили эмиссары из местных руководящих кругов (не из отдела цензуры Народного комиссариата иностранных дел, а из высших сфер), которые упрекали его в неверности. <…> Разве он не понимал, что последствия для него самого могут быть серьезными? Пусть он воспримет это [как] предупреждение. Дюранти, который в тот день должен был уехать с коротким визитом в Париж, отложил свой отъезд, чтобы дождаться дальнейшего развития событий. Он допускает, что, возможно, <…> ему могут не позволить вернуться[444].

Дюранти отложил свою поездку на несколько дней, в конце концов уехав в начале декабря. В Париже он выступил с докладом перед группой американцев. Присутствовавший дипломат резюмировал взгляды Дюранти следующим образом:

Главной причиной его пессимизма была растущая серьезность нехватки продовольствия. Это он объяснял трудностями, с которыми столкнулось правительство со своей схемой коллективного ведения сельского хозяйства. <…> Он описал сегодняшнюю ситуацию в России как сопоставимую с той, которая существовала в Германии во второй половине войны, когда <…> гражданское население жило практически на голодном пайке.

Согласно двум сообщениям, его парижская речь возмутила советскую власть[445]. Таким образом, к концу 1932 года Дюранти установил образец для описания кризиса в деревне. Он часто использовал военную терминологию, в очередной раз напоминая о своих военных подвигах. Он опубликовал критические и пессимистичные отчеты о ситуации с продовольствием, сопровождаемые отрицанием того, что существует «положение голода». Эта модель будет сохраняться на протяжении всего периода голода и в дальнейшем.

Когда в ноябре 1932 года Уолтер Дюранти опубликовал свою серию статей о нехватке продовольствия в Советском Союзе, Луис Фишер выразил мало беспокойства по поводу происходящего там: «Я чувствую, что это начало конца долгой зимы в Советском Союзе, которая длилась несколько лет. Теперь земля начинает пахнуть весной». Возможно, эта новая весна вызвала у Фишера аллергию, поскольку он уехал из Москвы и время с декабря 1932-го по июнь следующего года провел в продолжительном турне по Америке. Его последняя статья из Москвы призывала ослабить давление на советских крестьян. В этой статье он также отмечал снижение урожаев зерна в северокавказском регионе, обвиняя «плохую организацию, слабое руководство со стороны членов партии [и] недостаточную лояльность к московским структурам». Проблемы могут распространиться еще дальше, поскольку «важные хлебные районы, такие как Украина, Северный Кавказ, Поволжье и Центрально-черноземный округ», не имели зерна на рынке. Таким образом, Фишер отметил нехватку продовольствия, но только в загадочных фразах, содержащих явные недосказанности [Fischer 1932a: 495; Fischer 1933b: 39–41].

Как и Фишер, Чемберлин также покинул Москву для продолжительной поездки в Соединенные Штаты; возможно, причиной послужили слухи о нехватке продовольствия. Он предсказал проблемы с продовольствием на осень и зиму 1932–1933 годов. В начале октября он указал своему заместителю, что иностранцам следует подумать о том, чтобы запастись нескоропортящимися продуктами питания, потому как зима обещала быть суровой[446]. Проезжая через Лондон по пути в Соединенные Штаты, Чемберлин выступил с речью в Королевском институте международных отношений. Общий тон речи был вполне позитивным. Он высоко оценил растущую мощь Красной Армии и раскритиковал тех, кто выступал против признания Америкой Советского Союза. Он был крайне оптимистичен в отношении экономических перспектив СССР. Коллективизация нанесла значительный ущерб, но привела к прогрессу. Он не решился предсказать будущее советской сельской местности, но предположил, что недавние меры советских властей в отношении торговли и потребительских товаров определят успех или провал этих усилий. Чемберлин, однако, предупредил, что «двойной аграрный и продовольственный кризис» будет дорогостоящим в человеческом и финансовом плане. Он уклонился от подведения итогов пятилеток: «Очень трудно составить какую-либо балансовую ведомость в цифрах касательно того, сколько счастья и несчастья принес в Россию этот период жестоких и великих перемен». В отчете советской стороны об этой речи присутствовало явное смягчение: Чемберлин «вел себя совершенно благосклонно по отношению к СССР. На самом деле, в нескольких случаях он прибегал к довольно оригинальным формам защиты СССР». Чемберлин также представил статью в британский журнал; в этой статье восхвалялось «впечатляющее увеличение национального промышленного капитала», но отмечалось, что оно «было приобретено по чрезвычайно высокой цене, касающейся стандартов жизни»[447].

Таким образом, к началу января 1933 года и Чемберлин, и Дюранти представили смешанные отчеты об обстановке в Советском Союзе. Они оба сохраняли оптимизм в отношении советских действий по индустриализации, одновременно описывая связанные с этим затраты. Фишер, напротив, не выражал ничего, кроме оптимизма и энтузиазма в отношении предстоящего года. Хотя в работах Чемберлина и Дюранти появились упоминания о «кризисе», ни один из этих журналистов не считал ситуацию голодом.

Сообщения о реальном голоде впервые появились в начале 1933 года в ведущих западных изданиях и были вызваны двумя новостями из деревни. Юджин Лайонс предал огласке несколько связанных с голодом статей, которые появились в американских газетах. Его секретарь прочитал о проблемах на Северном Кавказе в статье местной советской газеты о «бесчинствах» тайной полиции в деревне под Ростовом. Эта информация задала тон депешам Лайонса за январь и февраль 1933 года, в которых подчеркивались нехватка продовольствия и требования зерна со стороны правительства. Лайонс часто характеризовал государственные репрессии как реакцию на крестьянскую лень. Советская экономическая политика, писал он, сводилась к различным усилиям по «преодолению крестьянской апатии»[448]. В одной недатированной депеше была принята точка зрения советского правительства, в которой приветствовались улучшения в сборе зерна, в то время как в других депешах отмечалась «напряженная борьба за получение семенного зерна <…>, развивающаяся по всей стране как первый акт драмы весенней посевной». Лайонс сообщил об ужасающей ситуации на Украине, Северном Кавказе и в некоторых районах Поволжья, но он оптимистично утверждал, что эти условия «не типичны для всей страны». Таким образом, взгляд Лайонса на крестьянские черты характера, в которых заметную роль играла апатия, объяснял трудности в советской деревне.

Хотя сам Лайонс, по-видимому, не писал депешу о новостях из Ростова, он предупредил двух американских журналистов, Уильяма Стоунмана из «Chicago Daily News» и Ральфа Барнса из «New York Herald Tribune». Стоунман и Барнс быстро наняли переводчика и купили билеты на поезд в Ростов, чтобы «посмотреть это представление», как позже сформулировал Стоунман[449]. В депеше Стоунмана от 6 февраля описывались «фактическое военное положение» и действия в регионе армии, несмотря на отсутствие коллективного сопротивления. Он объяснил нехватку зерна в «одном из богатейших зерновых регионов России» тем, что центральная власть «мстит крестьянам». Несколько дней понаблюдав за обстановкой в Ростове и окрестностях, журналисты привлекли внимание тайной полиции, которая отправила их обратно в Москву. Тем не менее репортерам удалось переправить сообщения в свои газеты. Статья Барнса была посвящена террору на Кубани, в ней упоминалась тяжелая продовольственная ситуация. Его отчеты перекликались с заявлениями Уолтера Дюранти – которого он высоко ценил – в его отчетах за ноябрь 1932 года. В статье Барнса упоминалось «лишь ограниченное число случаев смерти, вызванных исключительно голодом», но признавалось, что «многие случаи смерти были вызваны болезнями из-за того, что здоровье людей серьезно подорвано отсутствием достаточного количества пищи»[450]. Даже в контрабандных сообщениях о голоде использовались уклончивые формулировки.

После того как первые из этих сообщений появились в западной прессе, высокопоставленные должностные лица СССР перешли к восстановлению контроля над сообщениями о голоде. В феврале 1933 года они запретили иностранцам ездить по СССР. Хотя пресс-службе было поручено в первую очередь обеспечить соблюдение этого нового постановления, ее сотрудники безуспешно выступали против полного запрета. Цензоры уверенно утверждали, что смогут не допускать иностранцев в проблемные районы без объявления официального запрета, которое может привлечь к ситуации внимание. В письме председателю Совета наркомов В. М. Молотову пресс-служба выступила против запрета на поездки:

Решение о новом порядке передвижения инкоров по территории Союза лишь с разрешения органов милиции вне всякого сомнения будет истолковано находящимися в Москве инкорами, а также международной прессой, как лишение иностранцев-журналистов свободы передвижения с той целью, чтобы скрыть от них «действительное положение» на местах. <…>

Отрицательные последствия общего запрета свободного передвижения инкоров по СССР могут быть предотвращены, если отдел печати НКИД вместо меры общего характера будет в каждом отдельном случае добиваться добровольного отказа от той или иной нежелательной нам поездки. Именно таким путем за самые последние дни были предотвращены поездки двух инкоров на Украину[451].

Сотрудники пресс-службы протестовали против введения полного запрета на поездки, утверждая, что они смогут действовать столь же эффективно посредством личных бесед и убеждая журналистов не посещать пострадавшие районы, чтобы не вызывать подозрений по отношению к новой политике. Однако советские цензоры сильно переоценили свою силу убеждения. Стоунман (который предпринял одну из двух поездок, упомянутых в последнем предложении цензоров) описал свой разговор с цензором, показав, что цензоры действовали жестко и многое сделали для того, чтобы вызвать подозрения журналистов, но никоим образом не добились «добровольного» изменения маршрута. Цензор сначала усомнился в необходимости для Стоунмана посетить Украину, а не какой-либо другой регион. Затем он обратился к репортеру «как к другу», а потом наконец заявил в одностороннем порядке: «Вам лучше отложить свою поездку»[452].

Новость о запрете на поездки быстро распространилась среди иностранцев в Москве. Однако «New York Times» и другие крупные газеты ничего не напечатали ни об отчетах Стоунмана и Барнса, ни о новых ограничениях на поездки для иностранцев. Дюранти, возможно, ставший осторожным после своей стычки с советскими властями в декабре, изменил направленность своих репортажей. Фокус его статей сместился в сторону освещения политических событий, с короткими остановками на экономических условиях – лишь настолько, чтобы предсказать «решающую борьбу на аграрном фронте» этой весной. Дюранти подчеркивал бедность и «отсталость» русских крестьян, сравнивая их не с фермерами, а с «сельскохозяйственным скотом» из-за их пассивности и рабского менталитета. «Я склонен думать, – заключил он, – что большевики “выиграют” [победят крестьян] в долгосрочной перспективе, но это будет нелегко». Дюранти не отрицал, что крестьяне столкнулись с большими тяготами – на самом деле он, скорее, даже получал от этого факта удовольствие – и приписывал их крестьянскому характеру. Картина выглядела мрачной, особенно учитывая степень «упадка и апатии» крестьян. По словам Дюранти, большевикам необходимо было «направить все имеющиеся в их распоряжении силы на преодоление крестьянской апатии, индивидуализма и неприязни к новым коллективным методам». Прогнозы на текущий урожай были плохими, и нехватка продовольствия, «уже широко распространенная и серьезная», будет только ухудшаться[453]. Как и Лайонс, Дюранти винил крестьянский характер – в первую очередь апатию – в проблемах с коллективизацией.

Тем временем Чемберлин высказал новые опасения по поводу перспектив СССР. Его ноябрьская речь в Лондоне на первый взгляд была относительно оптимистична, но, по-видимому, во время плавания у него изменилось настроение. Оказавшись в Соединенных Штатах, он стал подчеркивать как растущее неравенство, так и «нехватку продовольствия и сокращение сельскохозяйственного производства», которые преследовали Россию[454]. Он опубликовал статью в «New Republic» (в то время симпатизировавшей СССР), в которой пятилетний план описывался как «вынужденное, концентрированное стремление к высокоскоростной индустриализации, независимо от затрат на повседневный уровень жизни». В статье упоминался как внутренний дефицит продовольствия, так и растущий экспорт зерна. Но перспективы были хорошими, утверждал Чемберлин, потому что советские лидеры поняли, что они уже достигли пределов крестьянской выносливости. В другой статье он отметил «значительные успехи», достигнутые СССР «в стремлении к своей цели – стать мощной индустриальной страной». Несмотря на нищету, особенно для тех групп, на которые нацелились Советы, пятилетний план представлял собой «выдающийся вклад России в экономическую историю». Чемберлин, как и Дюранти, описал высокие издержки коллективизации и индустриализации, но тем не менее одобрил уроки, которые они предложили, и обещанные достижения [Chamberlin 1933d: 7–8; Chamberlin 1931a: 458, 466].

Репортажи о голоде также писал временный заместитель Чемберлина в Москве. Британец Малкольм Маггеридж прибыл в Москву осенью 1932 года, полный энтузиазма в отношении советских идеалов. Этот энтузиазм быстро рассеялся. Несмотря на свое презрение к большинству иностранных журналистов в Москве, Маггеридж многое у них перенял, в том числе их клише о национальном характере. Например, услышав о голоде в Киеве, Маггеридж отметил в своем дневнике, что «голод в природе вещей» для русских. Он попытался применить свой «восточный» опыт – в Индии – к пониманию России. Он писал, что в обеих странах «заурядная жестокость <…> не является [поводом] для осуждения» официальной политики[455].

В начале 1933 года Маггеридж отправил репортажи о голоде в «Manchester Guardian». Первые сведения о голоде он получил от анонимного посетителя, который оставил статьи из провинциальных газет на пороге репортера, а также от американского доктора Джозефа Розена, который организовывал в СССР еврейские сельскохозяйственные поселения. В конце января репортер отправился на Украину и Северный Кавказ, чтобы лично увидеть происходящее. «Manchester Guardian» не печатала депеши Маггериджа до конца марта 1933 года, возможно потому, что они шли вразрез с просоветской редакционной позицией газеты. В серии из трех частей в «The Guardian» сообщалось о «положении голода» на Северном Кавказе, которое, по утверждению Маггериджа, продлится по меньшей мере еще три-пять месяцев. В ней также описывались «голод на Украине» и пессимистические прогнозы автора на будущее. В возникшей нестабильной ситуации Маггеридж обвинил тяжелые реквизиции зерна, но также упомянул особенности крестьян. Реквизиции придали населению «характерный крестьянский вид – наполовину смиренный, наполовину хитрый». Маггеридж заключил, что, хотя западные журналисты в Москве, может, и с любопытством следили за экспериментом коллективизации, но «для участников [это] скорее было неприятно, чем интересно»[456]. Подобно Барнсу и Стоунману, Маггеридж дал западным газетам четкое представление о положении дел в советской деревне.

Другие находящиеся в Москве авторы, такие как Дюранти и Лайонс, были более осторожны. Однако в начале марта Дюранти отправился в очередной отпуск в Европу и послал депеши, не подлежащие прямой советской цензуре. В этих отчетах отмечалась «мрачная картина» на Украине, а также в регионах Северного Кавказа и Нижнего Поволжья. Репортер «Times» увидел в ней, однако, «светлую сторону»: новые репрессивные органы, в данном случае политические отделы машинно-тракторных станций, расположенные по всей сельской местности. Продовольственный кризис, по его мнению, произошел по уже знакомой причине: «Что не так с русским сельским хозяйством, так это в основном русские» [Tuckerman 1934: 310–312][457]. И снова национальный характер препятствовал экономическому прогрессу.

За серией статей в «Manchester Guardian» Маггериджа быстро последовал репортаж о голоде от Гарета Джонса. Джонс, говорящий по-русски помощник премьер-министра Великобритании Дэвида Ллойд Джорджа, узнал о бедственном положении во время кратких поездок по Украине. В статьях Джонса описывалось, как голод и болезни опустошали в регионе целые деревни[458]. Эти сообщения появились в течение нескольких дней после рассказов Стоунмана и Барнса. Возможно, из-за того, что Джонс не был постоянным московским корреспондентом, НКИД подошел к нему по-особому и заручился помощью московских постоянных сотрудников, чтобы его дискредитировать. Версия Лайонса о том, как руководитель пресс-службы К. А. Уманский вербовал иностранных журналистов, чтобы «низвергнуть Джонса», – это клише в работах о том, что голод скрывали. Как писал Лайонс в книге «Командировка в утопию» (1937):

Были долгие переговоры в духе джентльменских взаимных уступок, под лучезарной позолоченной улыбкой Уманского, прежде чем была выработана формула отказа. Мы признали достаточно, чтобы успокоить нашу совесть, но в непрямых фразах, в которых проклинали Джонса как лжеца. С грязным делом было покончено, заказали водку и закуски, Уманский присоединился к торжеству <…> в ту ночь он многое сделал для незыблемости большевизма [Lyons 1937a: 576].

Но множество доказательств противоречат этой истории, которую часто рассказывал Лайонс. Во-первых, есть некоторые основания сомневаться в его хронологии. Встреча с цензорами, по его словам, состоялась после появления статьи Джонса в «Manchester Guardian» – следовательно, после 30 марта 1933 года. Тем не менее после рассказа о собрании для «незыблемости большевизма» Лайонс продолжает описание того, как каждого журналиста вызывали в пресс-службу и говорили ему не покидать Москву без официального разрешения. Отчет Стоунмена – подтвержденный документами из американских, британских и российских архивов – указывает на то, что новости о запрете распространились в конце февраля[459]. Кроме того, никакие другие западные корреспонденты, включая помощника Дюранти и Стоунмана, которые присутствовали в Москве и позже брали интервью о голоде, никогда не упоминали об этом застолье. Наконец, когда самого Лайонса спросили об этом десятилетия спустя, он был достаточно скуп на детали. Как суммировал его воспоминания один историк:

Лайонс помнит о встрече с Уманским лишь немногим больше, чем то, что описано в «Командировке в утопию». Он вспоминает, что это не было «общим заседанием» иностранных корреспондентов, и [главному цензору] не нужно было делать ничего, кроме «намека» на то, что следует делать. Лайонс не может вспомнить, кто присутствовал на встрече или <…> где она проходила. Однако он добавляет, что «предположительно» там присутствовал Дюранти[460].

Независимо от того, произошло ли это вечернее событие так, как описал его Лайонс, Дюранти действительно «низвергнул» своего соотечественника Джонса. В статье, которая остается хрестоматийным примером двуличия, Дюранти раскритиковал мнение Джонса как «несколько поспешное» и основанное только на небольших поездках на Украину. (Следует отметить, что Джонс путешествовал больше, чем сам Дюранти.) В статье Дюранти, опубликованной под заголовком «Русские недоедают, но не голодают», цинично отмечалось, сколько раз иностранцы преждевременно «сочиняли эпитафии Советскому Союзу». Дюранти высмеял последнюю попытку Джонса, заявив, что тот «не видел мертвых или умирающих людей» и, следовательно, имел мало прямых доказательств голода. Дюранти не отрицал «плачевных» условий, но он видел причины проблем в «новизне и неправильном управлении коллективным хозяйством». В заслуженно получившем дурную известность абзаце Дюранти неуклюже соединил кулинарные и военные аналогии: «Но, грубо говоря, нельзя приготовить омлет, не разбив яиц, а большевистские лидеры [подобно военным командирам] <…> безразличны к последствиям, которые могут произойти». В словах столь же печально известных, хотя и менее выразительных, Дюранти добавил странное отрицание:

По всей стране ощущается серьезная нехватка продовольствия… Фактического голода или смерти от голода нет, но широко распространена смертность от болезней, вызванных недоеданием. <…> Обстоятельства тяжелые [особенно на Украине, Северном Кавказе и в Поволжье], но голода нет[461].

Основная формула Дюранти – нехватка, даже недоедание, но не голод – была перенята из его ноябрьского цикла статей.

Фишеру, который точно не смог бы прийти на встречу, потому что он путешествовал по Соединенным Штатам, не требовалось особого официального поощрения, чтобы протестовать против сообщений о голоде. Он провел весну 1933 года, агитируя за американское дипломатическое признание СССР. Когда слухи о голоде достигли берегов Америки, Фишер громогласно опроверг эти сообщения. Он согласился с тем, что русские «голодны – отчаянно голодны», но объяснил это «переходом страны от сельского хозяйства к индустриализму». В каждом городе, который он посещал, Фишер категорически отрицал, что в России существует массовый голод. Утверждая, что дефицит имеется, но голода нет, в другой речи он заявил, что русский крестьянин будет приносить жертвы «до тех пор, пока выполнение его цели не будет видно невооруженным глазом в форме промышленного достижения». Тем же летом вернувшись в Россию, Фишер лишь слегка изменил свои репортажи. В его первой статье из Москвы, озаглавленной «Последний тяжелый год России», просто говорилось, что «первая половина 1933 года была очень трудной на деле. У многих людей просто не было достаточного питания». Фишер винил засуху и отказ крестьян собирать урожай зерна, которое потом сгнило на полях. Он признал, что правительственные реквизиции лишили сельскую местность продовольствия, но военные нужды (потенциальный конфликт с Японией) объясняли такую смертоносную исполнительность в сборе зерна[462]. Его мысль, как и у Дюранти, осталась прежней: тяжелые времена, да, но голода нет.

В то время как Фишер использовал угрозу войны для оправдания трудностей, Дюранти продолжал говорить о войне в метафорическом смысле. Возможно, вдохновленный советской риторикой, он упорно сравнивал коллективизацию с битвой между модернизирующими большевиками и отсталыми крестьянами. Отправляясь в очередной отпуск в апреле – на этот раз в Грецию, – Дюранти организовал поездку так, чтобы проехаться по Украине. Разговаривая с крестьянами на станциях по пути, он пришел к выводу, что слухи о голоде были необоснованными и всегда приписывались соседней деревне. Дюранти по-прежнему сохранял оптимизм в отношении будущего: «Был положен конец путанице и бесхозяйственности последних двух лет, и <…> Москва проявляет интерес» к крестьянам[463]. Несмотря на нехватку продовольствия, ситуация в советской деревне улучшалась.

К концу весны Гарет Джонс опроверг высказывания Дюранти в язвительной контратаке. Джонс настаивал на своем признании голода, утверждая, что оно основано на многочисленных беседах с иностранными дипломатами, а также с крестьянами из более чем двадцати деревень. Он также привел в качестве подтверждения цикл статей Маггериджа конца марта в «Manchester Guardian». Набросившись на московских журналистов, Джонс назвал их «мастерами эвфемизма и преуменьшения» из-за становящейся все более строгой цензуры. Письмо заканчивалось поздравлением с горьким подтекстом: советская попытка влияния на общественное мнение – политика распределения продовольствия (чтобы Москва оставалась «сытой») и централизация – сумели «скрыть настоящую Россию»[464].

Всего через два месяца после возвращения в Россию Дюранти умолял своих редакторов дать ему еще одну передышку от СССР. Редакторы «Times» отклонили его просьбу о поездке, поэтому Дюранти перенаправил свои жалобы другу и коллеге-журналисту Х. Р. Никербокеру. Он сказал Никербокеру: «…этот “голод” в основном чушь, как я вам и говорил, за исключением, может быть, Казахстана и Алтая, куда они вас не пустят <…> [НКИД], в частности, довольно капризно относится к журналистам, путешествующим в эти дни». Застряв в Москве и скучая, Дюранти вернулся к одной из своих любимых тем: страданиям русских. Он назвал большевиков «фанатиками, [которых] не волнует цена, выраженная в крови или деньгах». Страдания в России, подчеркнул он, не были строго советским явлением: «Это жестоко <…> но СССР близок к жестокой Азии, и поговорка “Жизнь – копейка” была вековым выражением человеческих ценностей в царской России». Статья заканчивалась признанием того, что «жизнь здесь тяжелая, и ей угрожают недоедание и болезни, которые из-за него возникают», но еще раз подчеркивалась конечная цель, оправдывающая эти жертвы: «фанатичное рвение» руководства к индустриализации[465].

В депеше начала августа снова упоминались слухи о голоде. Дюранти приписывал их антибольшевистским эмигрантским «фабрикам слухов» в соседних государствах. Советские власти, писал Дюранти, непреднамеренно подстрекали своих врагов, проводя «страусиную политику <…>, пытаясь скрыть [нехватку продовольствия] и некоторые из ее последствий». Такой дефицит «нанес тяжелый урон советской стойкости и даже советским жизням», сократив поставки продовольствия «ниже того, что обычно считается минимальными потребностями». Вскоре после этого Дюранти телеграфировал своему редактору, что, несмотря на слухи об обратном, слова «голод» следует избегать в новостях – в пользу приведенной выше формулировки о минимальных потребностях. В статье, озаглавленной «Отвергая отчет о голоде», Дюранти дал высокую оценку новому урожаю, не отрицая прошлых проблем: «До этого урожая картина была достаточно мрачной. Кремль безжалостно провел аграрную революцию коллективного хозяйства, и издержки были тяжелыми для русского народа, но теперь кажется, что революция завершена, потому что урожай действительно хорош»[466].

Летом к Дюранти вернулся оптимизм по поводу советского сельского хозяйства. Учитывая улучшение ситуации, он выразил свое беспокойство по поводу запрета на поездки: «Бедняги [в пресс-службе НКИД] выбрали этот момент, когда урожай ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОРОШ, чтобы запретить иностранным корреспондентам путешествовать». Он в очередной раз отрицал, что голод как таковой существовал, «но были тяжелые человеческие жертвы и много страданий, и сейчас, конечно, настал момент увидеть и сказать, что все стало лучше. Но [НКИД], похоже, этого не понимает». Игнорируя неоднократные возражения Дюранти против слова «голод», редакторы «Times» напечатали статьи из Вены и Берлина, в которых это слово использовалось. Они даже напечатали одну из статей самого Дюранти под заголовком «Тяжелые потери от голода на юге России». Эта статья продолжила его обычную тему: гибель людей произошла не от голода, а от болезней «из-за пониженной сопротивляемости». Уровень смертности был в три раза выше нормы на Украине, Северном Кавказе и Поволжье, писал Дюранти, но никакого «голода» не было[467].

Ухудшение положения дел в Советском Союзе, казалось, повлияло если не репортажи, то на настроение Дюранти. Он пожаловался своим редакторам, что ему надоело работать за границей, особенно в Москве. Дюранти не относил себя к тем, чье будущее счастье оправдывало нынешние страдания. СССР «может когда-нибудь стать раем для будущего поколения русских, – писал он – но я не из будущего поколения и, слава Богу, не русский». Он высказал предложение работать в Москве только на неполную ставку, писать в основном тематические статьи. Редакторы высшего звена «Times», недовольные частыми отлучками Дюранти из Москвы, были рады принять это соглашение[468].

До ухода Дюранти в отставку НКИД одарил его последней возможностью для сенсации. В конце августа пресс-служба сообщила ему, что он может путешествовать по сельской местности на Украине. Разрешение на поездку, однако, не означало, что он мог путешествовать как хочет. Ограничения, наложенные на его маршрут, озадачили Дюранти. По словам одного скептически настроенного дипломата, «г-н Дюранти заявил, что был очень раздражен этим действием, которое, по его мнению, выбило почву у него из-под ног, вынудив его признать запрет на свои передвижения»[469]. Дюранти не упомянул об ограничениях своим редакторам. Вместо этого он похвастался, что он и корреспондент «The Associated Press» Стэнли Ричардсон вскоре отправятся в поездку по Украине и Северному Кавказу, чтобы выступить против «кампании по поводу предполагаемого голода».

В ходе путешествия Дюранти и Ричардсон отправились сначала в Ростов, а затем в Харьков. Репортажи Дюранти перекликались с аргументами его ноябрьского цикла статей 1932 года о нехватке продовольствия. Первый репортаж начинался с утверждения, что «использование слова “голод” в связи с Северным Кавказом является явным абсурдом». Позлорадствовав, что «даже ребенок может увидеть, что это не голод, а изобилие», Дюранти пересмотрел в сторону понижения свою предыдущую оценку, согласно которой смертность утроилась. Однако его головокружение быстро рассеялось, когда он добрался до Украины. Дюранти снова прибегнул к аналогиям военного времени: Кремль «выиграл битву с крестьянами», хотя «цена была тяжелой». Весь этот эпизод Дюранти резюмировал в словах: «Голод сломил пассивное сопротивление [крестьян] – вот в одной фразе мрачная история украинского Вердена». Здесь Дюранти более определенно написал об издержках: «тяжелые условия <…> уничтожили крестьянство»[470]. Даже закаленный военный корреспондент был поражен тем, что он увидел тем летом.

В частных беседах Дюранти наглядно описал результаты голода. В часто упоминаемом инциденте, о котором сообщил Юджин Лайонс, Дюранти, по-видимому, зашел в квартиру Лайонса по возвращении из своих поездок на юг. Лайонс вспоминал:

Он поделился с нами своими свежими впечатлениями в грубо откровенных выражениях, и они сложились в картину жуткого ужаса. Его оценка погибших от голода была самой поразительной из всех, что я когда-либо слышал от кого-либо.

– Но, Уолтер, ты же не имеешь в виду это буквально? – воскликнула миссис [Энн О’Хара] Маккормик.

– Черт возьми, нет… навскидку, – ответил он и, как бы в утешение, добавил свой знаменитый трюизм: – Но они всего лишь русские… [Lyons 1937a: 579–580] (многоточие в оригинале).

Хотя в этом воспоминании 1937 года Лайонс не повторил слова Дюранти о показателях смертности, другие источники предполагают, что Дюранти оценил число погибших от семи до десяти миллионов «прямо или косвенно, из-за нехватки продовольствия»[471].

Поездка Дюранти и Ричардсона на Украину вскоре вызвала негодование у других журналистов. Глава НКИД Литвинов призвал отменить полное ограничение на поездки, отчасти для того, чтобы уменьшить зависть иностранных корреспондентов. Как он написал главе тайной полиции:

После того, как с нашего разрешения и по согласованию с Вами, инкоры Дюранти и Ричардсон отправились в поездку по Украине, ряд других инкоров также просит о выдаче им разрешений на поездки на юг… Эти предложения представляются мне правильными, но посколько я не могу быть в курсе положения в отдельных районах, куда собираются инкоры, прошу Вас, взвезев [взвесив] все обстоятельства дать Ваше заключение. Мне лично кажется, что наступил момент, когда мы можем более либерально подходить к вопросу о передвижении инкоров, крайне раздраженных жестким применнием [применением] правил об их поездках вне Москвы[472].

Литвинов, скорее всего, имел в виду Уильяма Генри Чемберлина, чье ходатайство о поездке в голодные районы было отклонено в конце августа. «Christian Science Monitor» опубликовал статью «Associated Press» об этом отказе, упомянув его желание сообщить о последствиях нехватки продовольствия, которая имела место «прошлой зимой»[473]. Вскоре после этого Чемберлин написал дружеское письмо Брайсу Гуверу, в котором объяснил, что запрет на поездки был связан с «тем, что произошло, а не <…> с тем, что происходит сейчас» в сельской местности. Он продолжил в оптимистичном тоне, отмечая, что «урожай этого года <…> исключительно хорош, и, хотя существуют знакомые трудности с его сбором и транспортировкой, признаки, похоже, указывают на более легкую зиму. Все в этом мире, конечно, очень относительно». В то же время Чемберлин опубликовал отчет о циркулирующих по Москве противоречивых слухах о положении в деревне. На основании доклада «иностранного эксперта по сельскому хозяйству, знающего русский язык и имеющего многолетний опыт работы в различных частях страны» (возможно, его друга Отто Шиллера?), Чемберлин объявил, что события в России «в некоторой степени подтвердили как оптимистические, так и пессимистические сообщения». Этот неназванный эксперт «подтвердил известные истории о широко распространенных острых бедствиях и голоде в южной и юго-восточной частях страны». Тем не менее Чемберлин оптимистично настаивал на том, что «будет некоторое увеличение сельскохозяйственного производства, в сравнении с [прошлогодним] чрезвычайно низким уровнем». Улучшение погодных условий подпитывало надежду Чемберлина на улучшение, как и «страх голода» и эффективность новых репрессивных механизмов. Раздел завершался замечанием о том, что москвичи выбирают места отдыха вдали от Украины, отчасти из-за сообщений о плохих условиях в том регионе[474].

После поездки Дюранти и Ричардсона в конце сентября Чемберлин наконец получил разрешение на поездку по пострадавшим регионам. Журналист Уильям Стоунман отправил в Штаты первое сообщение об их путешествии: «…после двухнедельной поездки Чемберлин утверждает, что <…> 30 % людей в некоторых деревнях умерли от тифа и голода. Должно быть, в деревнях была ужасная весна». Стоунман, однако, выразил и некоторый оптимизм: у центральных властей «достаточно [зерна], чтобы поддержать города, пополнить армейские запасы и дать больше деревням». Вскоре после возвращения в Москву Чемберлин навестил своего друга Уильяма Стрэнга в британском посольстве. По словам Стрэнга, Чемберлин «часто задавался вопросом, почему население массово не бежало из районов голода. Он мог приписать [бездействие] только характерной пассивности русского темперамента. У него сложилось впечатление, что население на Украине не нашло ничего лучшего, чем умереть в знак протеста»[475]. Таким образом, Чемберлин объяснил ход (если не причину) голода с точки зрения крестьянской пассивности.

Хотя «Monitor» не напечатал репортажи Чемберлина с Украины, «Manchester Guardian» опубликовала их в виде цикла из пяти частей под рубрикой «Советская сельская местность: исследовательский тур». В первых статьях упоминались положение «голода» и действия, которые были «не менее безжалостными, чем во время войны», но также отмечался «отличный урожай» за 1933 год, а заканчивались они знаменитым утверждением о России как «стране парадоксов». В заключительной статье Чемберлин размышлял о бездействии крестьян, пытаясь найти «психологическое объяснение этого любопытного фатализма». Он пришел к выводу, что «те, кто умер, были <…> консервативными крестьянами, которые просто не могли представить жизни без своего индивидуального хозяйства». Хотя Чемберлин открыто обсуждал положение голода, в его репортажах большая часть вины возлагалась на консерватизм и упрямство крестьян[476].

Отчеты Дюранти и Чемберлина осенью 1933 года были довольно похожи. Репортер «Times», например, подвел итоги пятилетнего плана в статье, озаглавленной «Бухгалтерская книга России». Цена индустриализации была «огромна не только в плане снижения уровня жизни, но и в плане человеческих страданий, даже человеческих жизней». И все же Дюранти не винил советскую политику; напротив, вина для него лежала на «врожденном консерватизме земледельца». Политические свободы были попраны «попыткой большевиков погрузить личность в государство», но этого следует ожидать от политической традиции России, которая так сильно напоминала «деспотизм Азии». Дюранти не задерживался на своих последних поездках, но он, как и Чемберлин, оценил страдания русских: предыдущий год «затянул пояса русского народа почти до невыносимой степени, но не совсем»[477]. В отчетах, основанных на их соответствующих поездках по голодающим регионам, Дюранти и Чемберлин подчеркивали человеческие потери. Оба сохраняли оптимизм по поводу того, что худшее уже позади; и оба винили в трудном положении крестьян их пассивность в той же степени, что и советскую политику. Самое поразительное, что они оба выразили четкое представление о том, что крестьянская жизнь ценилась дешево.

Голод 1932–1933 годов в конечном итоге увел этих пятерых американских журналистов от слабого консенсуса к резко расходящимся взглядам на Советский Союз. Чемберлин и Лайонс окончательно порвали с позициями, которые они занимали до и во время голода. При этом они также порвали с такими журналистами, как Хиндус, Дюранти и Фишер, которые продолжали смягчать аспекты голода на протяжении 1930-х годов.

Поездка Чемберлина в сельскую местность ознаменовала самый важный этап его ускоряющегося отчуждения от Советов. Хотя большинство отчетов, представленных до его поездки – и даже сразу после нее – во многом совпадали с репортажами Дюранти и Фишера, его наблюдения вскоре заставили его пересмотреть взгляды на советскую политику. В статьях, появившихся через несколько месяцев после его тяжелого путешествия по опустошенной сельской местности, Чемберлин все еще выражал двойственное отношение к коллективизации. Подробно описав в одной получившей широкое распространение статье разрушения, вызванные голодом, он выразил нотку оптимизма: «стойкая жизнеспособность [полуазиатского крестьянства]» гарантировала, что «восстановление [наступит] легче, чем могло бы быть в более мягкой стране». Аналогичным образом, в одной статье 1934 года, в которой он оценивал смертность от голода в четыре миллиона смертей, Чемберлин повторил свой предыдущий аргумент о том, что «плохой урожай 1932 года был в некоторой степени обусловлен апатией и унынием крестьян». Национальный характер оставался решающим фактором в объяснениях Чемберлином событий в СССР, даже когда его политическая позиция начала меняться.

Признаки этого сдвига впервые проявились в его анализе реакции крестьян на индустриализацию. Ранее он считал крестьянскую «отсталость» препятствием для коллективизации. Позже он пришел к противоположному мнению: «Не более отсталые крестьяне, а более прогрессивные и состоятельные обычно оказывали наибольшее сопротивление коллективизации, и это не потому, что они не понимали, к чему приведет новая политика, а потому, что они слишком хорошо это понимали»[478]. Эта точка зрения, появившаяся в статьях и книгах Чемберлина, опубликованных в 1934 году, означала отказ от его прежних идей.

Чемберлин, как и многие другие, также утверждал, что выгоды от коллективизации могут перевесить издержки. Просматривая книгу собранных депеш Дюранти, Чемберлин настаивал на законности утверждений репортера «Times»:

Дюранти последовательно придерживается линии, совершенно логичной и оправданной, согласно которой страдания, которые, как он признает, причинялись и причиняются русскому народу во имя социализма, индустриализации и коллективизации, имеют небольшое значение по сравнению с масштабом целей, к которым стремятся советские лидеры.

Другие рецензенты присоединились к мнению Чемберлина, высоко оценивая собрание сочинений Дюранти. Журналисты восхищались способностью Дюранти разобраться в советском хаосе. Как выразился ведущий исследователь журналистики того времени, «интерпретации Дюранти русского характера, обычаев и взглядов во многом повышают ценность его книги, поскольку, в конце концов, в русских есть много такого, что приходится объяснять американской аудитории»[479].

В отличие от Чемберлина или Дюранти, Фишер не упоминал о проблемах в советской деревне до конца 1933 года. В письме другу в ноябре он лишь обещал: «Я расскажу тебе [всю правду] при встрече». При первом упоминании Фишером «украинского голода 1933 года» – в апрельской статье 1934 года из Испании и об Испании – он связывался с «огромными усилиями, которые уже увенчались значительным успехом, чтобы дать стране новую и в целом здоровую аграрную базу». Фишер обратился напрямую к «трудностям» 1933 года лишь значительно позже, в июне 1934 года, в статье, озаглавленной «В России жизнь становится легче». Его статьи были посвящены «светлым перспективам» СССР и улучшению снабжения одеждой и продуктами питания в крупных городах. Эти экономические улучшения привели к снижению политической оппозиции, сказал Фишер, что, как он надеется, приведет к сокращению деятельности тайной полиции[480].

Фишер сохранил общий оптимизм в отношении Советского Союза в своем путевом дневнике «Советское путешествие», опубликованном в 1935 году. Он посвятил обсуждению голода 1932–1933 годов три страницы книги, где описал свои путешествия по Украине в октябре 1932 года. Он рассказал о продовольствии, оставленном гнить на полях в результате «пассивного сопротивления крестьян». Фишер прямо обвинил крестьян в том, что они «сами навлекли на себя эту беду»:

Это был ужасный урок, у которого была ужасная цена. История бывает жестокой. Большевики проводили масштабную политику, от которой зависели сила и характер их режима. Крестьяне реагировали так, как реагировали бы нормальные человеческие существа. Нельзя преуменьшать трагедию этого явления. Но с более общей точки зрения результатом стало окончательное закрепление коллективизации. Крестьянство никогда больше не будет оказывать пассивного сопротивления [Fischer 1935b: 174, 108, 170–172][481].

Подобно Дюранти и Чемберлину, Фишер подчеркивал положительные результаты, вытекающие из победы большевиков в деревне, и связывал голод с поведением крестьян.

Интерпретации голода репортерами вновь всплыли в 1935 году, когда Чемберлин и Фишер обменялись ударами по поводу своих репортажей о нем. После того как в газетах Херста появилась недельная серия статей о голоде, свирепствовавшем в СССР, Фишер опубликовал опровержение этих утверждений в журнале «The Nation»[482]. Фишер, Лайонс и Чемберлин согласились с тем, что в 1935 году в России голода не было; Лайонс, например, назвал серию Херста «явно подделанной». Но Чемберлин воспользовался случаем, чтобы разозлить Фишера, напав на него за игнорирование голода 1932–1933 годов, который (по словам Чемберлина) опустошил «Украину, Северный Кавказ, значительные области Нижней и Средней Волги и Туркестан». Утверждая, что Фишеру еще предстоит сделать некое «единственное, прямое и недвусмысленное признание голода», Чемберлин обвинил его в использовании «вводящих в заблуждение эвфемистических терминов» для описания событий в Советском Союзе. В своем ответе Чемберлину, опубликованном в том же номере, Фишер защищал свое отношение к голоду, а затем изменил ситуацию, обвинив Чемберлина в предвзятости за то, что он обвинял только советское правительство. Если голод был «рукотворным», как утверждал Чемберлин, то «теми людьми, которые его создали, были крестьяне», – писал Фишер[483]. Беспристрастность требовала перекладывания вины на крестьян.

Ко времени спора по поводу ложного голода 1935 года пять героев этой истории резко разошлись во мнениях. Хотя все они начали десятилетие с положительного отношения к Советам, Лайонс и Чемберлин разочаровались и теперь испытывали отвращение к «советскому эксперименту». Эти двое обрушились с резкой критикой как на Советский Союз, так и на его американских сторонников. Хиндус, Дюранти и Фишер быстро стали их мишенями, особенно из-за их освещения голода 1932–1933 годов.

Хиндус провел голодный год, курсируя между своей квартирой на Манхэттене и фермой на севере штата. В его публикациях 1933 года упоминался дефицит в сельской России, хотя и в загадочных фразах. В одной статье, например, он остановился на проблеме голода: он упомянул, что земледельцы «зачастую оставались без хлеба и без корма для своего скота», но подсчитал только потери скота. В книге «Великое наступление», которая начиналась с диалога о голоде, Хиндус предупредил, что 1932–1933 годы принесли «бедствия и лишения» во многие районы СССР. «Вина, – продолжил он, вторя Дюранти, – лежит не на России, а на русских» [Hindus 1933a: 464; Hindus 1933b: 105]. Возможно, как результат голода, Хиндус на два года обратился к художественной литературе, хотя и рассказал своему племяннику о кризисе в сельской местности, пытаясь отвратить его от коммунизма[484]. Хиндус вернулся к репортажам только в 1936 году, когда совершил свое третье паломничество на родину. Вернувшись в Москву после посещения своего места рождения, Хиндус тем не менее нашел много достойного восхищения в советской политической системе. Как он сказал сотруднику пресс-службы, «тот факт, что крестьянин в Советском Союзе может пахать на 15 сантиметров глубже, чем до революции, перекрывает все остальное, что произошло в стране»[485]. Наконец, в 1937 году он признал смертельный голод, приписываемый «исключительно» коллективизации. Тем не менее он продолжал уравновешивать издержки выгодами: «Несмотря на огромные материальные затраты, а также на жизнь людей и животных, коллективизация, на мой взгляд, представляет собой триумф революции» [Hindus 1937a: 613; Hindus 1938: 334–335]. Даже смерть части обожаемых им крестьян не ослабила его энтузиазма по поводу коллективизации.

Само по себе признание голода помешало карьере Хиндуса. Просоветский британский издатель Виктор Голланц по политическим мотивам отклонил предложение Хиндуса о следующей книге. Хиндус возражал на это, что он мог бы лучше послужить революции, написав о голоде, который он назвал «одной из величайших трагедий в истории человечества»[486]. И после публикации статьи под названием «Триумф коллективизации» в «Soviet Russia Today» Хиндус гневно отозвал ее продолжение ввиду разногласий с редактором относительно того, как описывать голод [Hindus 1937b: 14–15][487]. Вдобавок к этим издательским неудачам НКИД помешал ему вернуться в СССР в 1937 году[488]. Размышляя о Советском Союзе четверть века спустя, Хиндус утверждал, что история этой страны была в основном русской: все, что было создано, пришло «традиционно русским путем, по железному правилу сверху и при полном игнорировании человеческих жертв и свобод, которыми дорожит Запад» [Hindus 1961: XII]. Хиндус поддерживал экономическое и культурное развитие, документируя затраты, которые должны были заплатить крестьяне.

Дюранти точно так же никогда прямо не отказывался от своих прежних взглядов. В его более поздних работах упоминался голод, названый им «рукотворным», но были выражены сомнения в его происхождении. В своей последней книге (1949 года) Дюранти принес своего рода извинения: «Что бы ни говорили апологеты Сталина, 1932 год был годом голода». Хотя многочисленные страдания, возможно, казались непреднамеренными для находившихся «на местах», объяснил он, теперь он считает, что власти заслуживают порицания. Последнее доказательство Дюранти получил из речи Сталина: «Зачем винить крестьянина?.. Ибо мы [партия] стоим у руля» [Duranty 1949: 68–69; Taylor 1990: 236–237][489]. Хотя в своем восхвалении насилия он несколько поубавил пыл, Дюранти никогда не уклонялся от описания издержек советской индустриализации. И в этом он мало отличался от своих современников-журналистов, по крайней мере в том, как они реагировали на аграрный кризис.

Фишер с запозданием пересмотрел свои взгляды на Советский Союз, изложив свою новую точку зрения с большей вдумчивостью и значительно меньшим ядом, чем Лайонс и Чемберлин. В эссе Фишера в широко читаемой книге «Бог, который потерпел неудачу» (1950) голод приписывался «большевистской поспешности и догматизму». Размышляя о своих 15 годах восторженной поддержки СССР, Фишер пришел к выводу, что он «прославлял сталь и киловатты и забывал о человеке» [Fischer 2001: 209]. Но это было спустя много лет после самих событий.

Отказ Фишера от его энтузиазма в отношении Советов включал в себя красноречивое описание ключевых событий, приведших к тому, что тот или иной сторонник отрекался от СССР. Фишер назвал определяющий момент «Кронштадтом», имея в виду подавление большевиками восстания матросов в начале 1921 года. Если Кронштадтское восстание само по себе было причиной разочарования некоторых радикалов, писал Фишер, то другие западные люди нашли такие события в 1930-х годах. Это десятилетие принесло множество потенциальных «Кронштадтов», каждый из которых поколебал веру просоветских американцев: фракционность среди левых, чистки и в конечном счете нацистско-советский пакт 1939 года [Fischer 2001: 203–204].

Как для Чемберлина, так и для Лайонса, которые прибыли в Москву словно паломники, идущие в Мекку, их «Кронштадтом» стал голод 1932–1933 годов [Chamberlin 1959: 11–12; Lyons 1948: 264]. Даже если Чемберлин выражал неоднозначные взгляды и ранее, голод ускорил его «отступление из Москвы» [Chamberlin 1940a, chap. 7; Harper 1945: 235]. К 1934 году он и его семья переехали в Берлин, где они использовали его стипендию Гуггенхайма, чтобы завершить двухтомную книгу «История русской революции», над которой они с Соней периодически работали в течение предыдущего десятилетия. Эта книга переиздавалась на протяжении более чем 60 лет [Chamberlin 1935]. Если рассказ Чемберлина о революции раскрывал как ее страсть, так и ее драматизм, то его труды о современных событиях в Советском Союзе становились все более полемичными и предсказуемыми. Написав в конце 1934 года серию статей, Чемберлин сказал прощай России, но также и своим представлениям о том, чего может достичь советская политика. В начале своей карьеры, работая под псевдонимом А. С. Фримен, Чемберлин описывал прошлое России как врага, которого Советы надеялись победить. Но 12 лет спустя он утверждал, что Советский Союз представлял собой воплощение, а не отрицание деспотического прошлого России [Chamberlin 1934c; Chamberlin 1934b: 13–16].

После того как Чемберлин переехал в Токио в качестве корреспондента «Christian Science Monitor», его работа на темы России и коммунизма замедлилась, но не прекратилась. Он опубликовал два сборника эссе, во многих из которых критиковал коммунизм и Советский Союз. Хотя Чемберлин всегда ссылался на стереотипы русского характера, особенно в его азиатских аспектах, к 1930-м годам он превратил Азию в ключевую категорию для своего анализа Советского Союза. Он приписывал все, что в России пошло не так – длинный список, по его мнению, – ее азиатским чертам, в первую очередь «безжалостности [и] презрению к личности». Советский Союз, писал он в 1941 году, «обладает большинством характеристик азиатского абсолютистского государства»[490]. Недостатки СССР, заключил Чемберлин, выросли из недостатков России (и русских). Тем не менее, хотя его критика Советского Союза основывалась на национальном характере, его все более ожесточенные нападки на западных сторонников этой страны носили сугубо политический характер. Он обвинил левых критиков в Соединенных Штатах и Соединенном Королевстве в применении двойных стандартов, а также в их умышленном игнорировании положения дел в Советском Союзе[491].

Труды Чемберлина конца 1930-х годов гармонично дополняли работы Лайонса. Оба решительно выступали против Советского Союза и его западных сторонников, но Лайонс нацелился в первую очередь на американских сторонников, в то время как Чемберлин сосредоточился на советской политике. Лайонс также покинул Москву вскоре после американского признания в ноябре 1933 года. Однако его отъезд, в отличие от Чемберлина, не был добровольным. За несколько месяцев до этого советские представители прессы узнали о планах Лайонса написать «глубоко враждебную» книгу о Советском Союзе. Дождавшись момента, когда Литвинов и Рузвельт договорились о дипломатическом признании, пресс-служба – как правдоподобно утверждал Лайонс – с помощью манипуляций заставила его отправить фальшивую депешу[492]. Такие маневры стерли все оставшиеся следы просоветских настроений, с которыми Лайонс приехал в Москву в 1928 году.

Даже после своего скоропалительного отъезда из Советского Союза в 1934 году Лайонс, как и Чемберлин, неоднозначно писал о голоде. Например, он избегал слова «голод», хотя и ссылался (в начале 1934 года) на «тяжелые человеческие жертвы, понесенные в первой половине прошлого года нехваткой продовольствия и отсталостью промышленности». Он по-прежнему считал русский характер источником советских бедствий: «Кротость, терпение и способность страдать в одиночестве по-прежнему являются в высшей степени русскими качествами <…>, и их влияние на формирование советского эксперимента трудно переоценить». Он также открыто признался, что «лгал и преувеличивал происходящее в СССР» в течение шести лет работы в «United Press» в Москве. Эта ложь, которая сводилась к «замалчиванию огорчительных фактов и смягчению ударов», была не ответом на советские просьбы или угрозы, а попыткой оказать максимальную поддержку просоветскому делу в Соединенных Штатах[493]. В своем романе, в котором под вымышленными именами выведены реальные иностранцы в Москве, как и в автобиографическом рассказе «Командировка в утопию» (1937), Лайонс нанес несколько ударов; на самом деле он был более склонен к честным и не очень честным выпадам в адрес Дюранти, Фишера, Хиндуса и других американских энтузиастов СССР.

Нападки Лайонса на американских левых достигли высшей точки в его книге 1941 года «Красное десятилетие. Сталинистское проникновение в Америку». Назвав свою работу «откровенно журналистской и полемической», Лайонс выразил в печати надежду, что он преуспел в своих усилиях «понять социальное явление, а не критиковать им обманутых», хотя и признал возможность того, что «не всегда добивался успеха в подвиге беспристрастности» [Lyons 1971: 15, 19]. Его беспокойство было справедливо, поскольку Лайонс охотно пригвождал к позорному столбу тех, кто симпатизировал Советскому Союзу. Считая рост просоветского радикализма серьезной опасностью для Соединенных Штатов, он начал свою книгу с главы, названной «В защиту травли красных». Возможно, опасаясь, что это смягчит его тон, Лайонс нигде не упоминал напрямую о своих прежних связях с коммунизмом [Lyons 1971: 9–19, 29, 31][494].

В «Красном десятилетии» с его решительно критическим тоном прослеживается мучительная история американского радикализма 1930-х годов[495]. Поддержание просоветской позиции, радостно рассказывал Лайонс, требовало прокладывать путь в обход становящегося все более плотным собрания «Кронштадтов». Для Лайонса и Чемберлина поворотным моментом стал (хотя и значительно позже) голод, который они наблюдали. Для многих других именно советский поворот к политическому и социальному консерватизму в начале 1930-х годов изменил их мнение об СССР. Например, западные энтузиасты радикальных и экспериментальных форм искусства и литературы сочли сталинские культурные «смирительные рубашки» социалистического реализма слишком ограничивающими. Макс Истман, чей энтузиазм по поводу СССР давно угас, метко описал «художников в униформе». Те просоветски настроенные американцы, которые особенно восхищались первым поколением большевиков, нашли свой «Кронштадт» в волнах чисток, начавшихся в 1936 году. Наблюдение за тем, как блестящие мыслители, такие как Н. И. Бухарин, произносят написанные по сценарию извинения за свои якобы контрреволюционные действия, оттолкнуло Фишера и других от советского дела. Истинно веря в Народный фронт против фашизма, эти левые часто признавали проблемы в СССР, но утверждали, что он давал последнюю надежду в борьбе против нацистской Германии в то время, когда западные правительства намеривались сохранять нейтралитет в надвигающихся европейских войнах. Когда Франция, Великобритания и Соединенные Штаты умыли руки во время гражданской войны в Испании, только СССР и Коминтерн, казалось, были готовы бороться с фашизмом. Но, как указал Лайонс, советское вмешательство в события в Испании служило сталинским, а не лоялистским (то есть антифранкистским) интересам. Лайонс приберег самые резкие слова, но также и самое глубокое сочувствие для тех стойких людей, чья привязанность к Советскому Союзу пережила все эти потенциальные «Кронштадты» только для того, чтобы столкнуться с еще более серьезным вызовом в виде пакта 1939 года. Поддержка интеллигенцией Советского Союза, уже пошатнувшаяся после более ранних событий в СССР, после этого пакта улетучилась. Что значило присоединиться к Народному фронту против фашизма, если авангард Фронта только что подписал соглашение с фашистами?

Хотя этот пакт ознаменовал конец коммунистических симпатий среди всех, за исключением нескольких американских интеллектуалов, Лайонс к 1941 году не успокоился. Его цели были как историческими, так и сиюминутными. Признавая, что многие радикалы с тех пор изменили свое мнение, он демонстративно перечислил имена тех, кто был связан с Коммунистической партией или той или иной ее подставной организацией. В то же время Лайонс предупредил, что стремление коммунистов не допустить участия Соединенных Штатов в европейской войне наносит ущерб их оборонным усилиям, особенно в результате разрушительных ударов в оборонной промышленности. Лайонс и Чемберлин здесь расходились во мнениях; хотя оба яростно выступали против Советов, Чемберлин занял настороженную в международном отношении позицию, надеясь изолировать Соединенные Штаты от европейского конфликта. Лайонс, напротив, хотел, чтобы Соединенные Штаты были изолированы от советской заразы, но не от самой войны. Даже самые основные гражданские права, настаивал Лайонс, возможно, придется ограничить, чтобы бороться с коммунистической угрозой в Соединенных Штатах. Хотя такое энергичное преследование коммунистов несло в себе опасность – «могут пострадать невинные наблюдатели», – Лайонс призвал американцев противостоять коммунистической «угрозе сегодняшнего дня» [Lyons 1971: 401–402, chaps. 20, 23, 29].

И Чемберлин, и Лайонс сохранили свой стойкий антикоммунизм после войны. Они стали, в таксономии Ханны Арендт, «экс-коммунистами», а не «бывшими коммунистами». То есть они связали свои профессиональные задачи с опровержением своей прошлой позиции, а не вернулись к убеждениям, которые в первую очередь привели их к радикальным политическим взглядам [Arendt 1953: 595–599]. Чемберлин работал редактором ведущих антисоветских изданий, «The New Leader» и (позже) «Human Events», а также в новом американском журнале, посвященном событиям в России, «The Russian Review» [Nash 1945: 14; Mohrenschildt 1970: 1].

После войны Лайонс и Чемберлин продолжили придерживаться своего агрессивного антикоммунизма. Оба написали статьи для серии брошюр, спонсируемой Католической информационной лигой, под лозунгом «Взгляните в лицо этим фактам, мистер Америка, и действуйте, пока вы еще свободны». Эти брошюры, наряду с другими послевоенными работами тех же авторов, занимали крайнюю позицию в быстро расширяющейся антикоммунистической сети[496]. Чемберлин настаивал на том, что российское прошлое ответственно за советское настоящее. Советские тенденции к автократическому или абсолютистскому государству, писал он, восходили не к теориям Ленина, а к возникновению средневекового российского государства [Chamberlin 1953: 21–22]. По этой причине американская политика сдерживания была недостаточно напористой. Чемберлин, таким образом, привнес партикуляристский аргумент о России в холодную войну. Вместо того чтобы использовать утверждения об отсталости России или ее азиатских аспектах для оправдания высоких затрат на модернизацию, как он когда-то делал, Чемберлин в 1950-х годах ссылался на эти утверждения для того, чтобы продемонстрировать серьезность российской угрозы. Если Чемберлин часто приписывал советскую угрозу глубоким историческим и географическим силам, он также отмечал и идеологическую опасность. Он тратил свою энергию на нападки на коммунизм как набор принципов[497]. Даже такие давние партикуляристы, как Чемберлин, делали пробные шаги в сторону универсалистских аргументов.

Лайонс тем временем отошел от внешней политики и переместился в другие уголки консервативного движения. После Второй мировой войны он обратился к написанию биографии символа консервативного движения Герберта Гувера, в конечном итоге завершив в общей сложности три официальные биографии бывшего президента. Антикоммунизм Лайонса в большей степени, чем у Чемберлина, приобрел универсалистский оттенок. Проводя четкое различие между русским народом и советским государством, он отказался от давнего утверждения о том, что государство возникло из особых черт русского народа. Вместо этого в сочинении 1953 года он заявил, что предположение, будто прошлое России объясняет ее советское настоящее, равносильно «расистской чуши». Homo Sovieticus в этом анализе представал совершенно иным видом, чем русский. Существовали уникальные русские черты – он упомянул «широкую натуру» и терпение, – но они служили только для защиты русских от ежедневных грабежей советской жизни [Lyons 1953: 314, 373]. Русское население, заключил Лайонс, может стать союзником Америки в борьбе против советского режима. Понимание Советского Союза как идеологической конструкции, а не как порождения российской истории, характера или географических особенностей, стало одним из центральных принципов мышления времен холодной войны и определило интеллектуальную жизнь, а также формулирование американской политики и реакции на нее в этот период.

Злобный антикоммунизм Лайонса и Чемберлина порой скрывал то, что сами они делали и писали в голодный год – многое из этого имело заметное сходство со взглядами тех, против кого они ополчились: Дюранти, Фишера и Хиндуса. В 1932–1933 годах все пять авторов изображали конфликт между партией и деревней как битву между решительными модернизаторами и непокорными, фаталистичными крестьянами. Сообщая – и сожалея – о гибели крестьян, все они рассматривали смерть людей как необходимую цену в борьбе за экономический прогресс. Кроме того, все пять журналистов использовали стереотипы о русских крестьянах, чтобы объяснить действия (или бездействие) крестьян. Фишер и Чемберлин недвусмысленно связали ужасную судьбу советского крестьянства с представлениями о современном индустриальном обществе. Выражение, которое эти двое повторили вслед за остальными, о том, что пятилетний план представляет собой попытку России «голодать ради величия», подчеркивает желаемые цели индустриализации, а не жестокие средства[498].

Энтузиазм по поводу советского экономического развития побудил американских наблюдателей за Россией различных политических убеждений поддержать или по крайней мере воздержаться от осуждения советских пятилетних планов. Эта «романтика экономического развития» объясняет широкую американскую поддержку СССР гораздо лучше, чем разглагольствования Лайонса о «сталинском проникновении в Америку». Многие комментаторы одобряли индустриализацию в советском стиле, осуждая коммунизм. Они выражали поддержку советским действиям по быстрой модернизации «отсталой» страны, несмотря на признание связанных с ними огромных человеческих издержек.

Американские наблюдатели сочли эти жертвы адекватными, потому что считали жизни людей, принесенных в жертву, ничего не стоящими. Распространенные стереотипы относительно национального характера объясняли тяготы и страдания русских. Консервативные и апатичные крестьяне, можно было ожидать, станут сопротивляться (но только пассивно) советским планам. По логике вещей, для осуществления важных изменений требовались значительные силы и человеческие жертвы, что крестьяне, фаталистичные и привыкшие к страданиям, умели переносить особенно хорошо. Стереотипы касательно национального характера, таким образом, сочетались с энтузиазмом в отношении экономического развития для устранения противоречий между целями и средствами модернизации. По словам антикоммунистически настроенного экономиста Кэлвина Брайса Гувера, русские крестьяне не поднялись бы из своей «азиатской» лени, если бы их не подстегнул «непосредственный стимул голода» [Hoover 1931a: 85]. Цели модернизации, как подразумевали Гувер и другие, оправдывали насильственные средства.

Большинство западных журналистов в сталинской Москве, избавленные от высокой цены, заплаченной русскими, приветствовали советскую коллективизацию, связывая ее с индустриализацией. Эти репортеры поместили трагические события 1932–1933 годов в широкий контекст, который не ограничивался простым описанием, превратившись в объяснение и, возможно, оправдание. При этом они использовали новообретенную свободу интерпретации взамен эмпирической отчетности, а также свой растущий статус общественных экспертов. Чемберлин, например, отметил гибель большого числа людей, но поместил ее в контекст советских целей: деревни, которые он посетил после войны, как он писал в то время, были «мрачными символами прогресса». Дюранти, со своей стороны, настаивал на том, что крестьяне, погибшие в битве за контроль над сельской местностью, стали «жертвами на пути к прогрессу»[499]. То, что маршировали они не по своей воле, а их подталкивали советские штыки, беспокоило этих журналистов меньше, чем предполагаемое место назначения.

Ужасный голод в СССР 1932–1933 годов также оставил свой, хотя гораздо менее катастрофический след в Соединенных Штатах. Он внес свой вклад в нарастающий раскол в политических дебатах по поводу СССР и в судьбу радикализма. Но даже за пределами все более фракционного публичного дискурса, в самодельном убежище от политики, которое представляла собой зарубежная служба, американские оценки СССР включали в себя некоторое сочувствие к советской индустриализации.

Глава 10

Поскреби советского – и найдешь русского

В то время как в 1930-х годах обострялись политические споры о Советском Союзе, эксперты Госдепартамента по новой России сохраняли дипломатическую отстраненность. Эти новые специалисты, представлявшие собой результат недавно зародившегося стремления к профессионализации дипломатического корпуса, имели более качественное образование, но были и менее публичны, чем их предшественники. В отличие от их современников в сфере журналистики, которым для профессионализации необходимо было предлагать интерпретацию и личные взгляды, сотрудников Госдепартамента нового типа учили придерживаться жестких представлений о дипломате на службе нации. Выражать мысли по поводу внутриполитических различий и личное мнение было запрещено. Однако их обучение не сводилось лишь к тактичности, поскольку они получили формальное обучение в области международных отношений, а также знания о конкретных регионах. Тем не менее в других отношениях тяга к профессионализации среди дипломатов и журналистов имела схожие последствия. Чиновники Госдепартамента стремились привить дипломатам слаженность внутри команды, точно так же, как Уолтер Липпман – у журналистов. Фактически Липпман призывал к реорганизации дипломатии еще за шесть лет до своих манифестов о журналистике.

Небольшой том Липпмана «Ставки дипломатии» (1915) вышел в особенный момент, когда шли дебаты о представительстве Америки за рубежом. В бесчисленных статьях в период между началом войны в Европе в 1914 году и вступлением Америки в боевые действия в 1917 году говорилось о необходимости для американской дипломатии принять европейскую модель аполитичного профессионализма. Это движение заметно усилилось после того, как в конце 1913 года госсекретарь Уильям Дженнингс Брайан провел чистку среди опытных дипломатов [Lippmann 1915, ch. 15; Ilchman 1961: 118–125]. Отставка Брайана в 1915 году привела к возобновлению просьб об исключении американских дипломатов из мира политики, в то время как сильное увеличение связанной с войной деятельности продемонстрировало потребность в опытном и способном персонале в американских посольствах [Ilchman 1961: 140–142; Schulzinger 1975: 59–61].

Поворот к профессионализации усилился после Первой мировой войны, хотя и без участия Липпмана. Законом Роджерса 1924 года была создана Заграничная служба и таким образом реорганизовано представительство Америки за рубежом. Законом Роджерса также была создана Школа иностранных дел (ФСС, от англ. Foreign Service School, FSS). В этом учебном заведении новым работникам дипломатической службы давали общие знания в области международных отношений, свободные от того, что руководители департаментов сочли утопическими мечтами университетов о мире во всем мире. В отличие от таких идеалистов, преподаватели ФСС описывали международные отношения как непрерывную борьбу за политические и экономические интересы. Эти глубоко укоренившиеся интересы, а также борющиеся за них различные «психологии» народов, пережили и малозаметные изменения в правительстве, и целые смены политических режимов. В 1926 году один выдающийся историк рассказал студентам Школы иностранных дел, что недавние революции в Германии и России не поколебали глубоко укоренившуюся «психологию» жителей обеих стран. Это подтвердил глава восточноевропейского отдела Заграничной службы Роберт Келли, рассказывая о своем опыте, полученном в этом регионе. Свои лекции в ФСС он начал с заявления, что «важнейшую роль в развитии российского государства сыграла физиография места обитания русского народа»[500]. Рельеф территории страны сформировал национальный характер, а характер – дипломатию.

Для многих работников дипломатической службы этот урок о постоянстве национального характера лишь подтвердил те знания, что они уже усвоили в колледже. Джордж Фрост Кеннан вспоминал, что главной темой на лекциях по истории в Принстонском университете было «влияние таких факторов, как климат, географические особенности и ресурсы, на характер человеческих цивилизаций». Среди того, что он читал, вероятно, были книги геолога Йельского университета Элсуорта Хантингтона, который энергично доказывал связь между характером, климатом и географическими особенностями местности. Подобные мысли часто повторялись на лекциях в ФСС и, несомненно, нашли отклик у класса молодых дипломатов, почти полностью набранных из этих университетов. Смысл таких идей был в том, что поведение людей, основанное на географических аспектах, более стабильно, чем поведение, навязанное правительством [Kennan 1967, 1: 14][501]. Целью школы было научить не только подходу к международным отношениям, но и стандартам профессионализма и личного поведения. Эти стандарты послужили (по словам одного историка) «началом процесса отождествления себя с дипломатической профессией». Закон Роджерса, в частности, реформировал положения, касающиеся образования, без отрыва от работы и таким образом способствовал как интеллектуальному, так и профессиональному росту зарубежных представителей Америки [Schulzinger 1975: 81–85].

Международные события также привели к резким изменениям среди сотрудников в штате Госдепартамента, занимавшихся российскими вопросами. Эксперты по России в Госдепартаменте перемещались, в административном плане, радикальным образом, словно жертвы частых континентальных сдвигов. С 1909 года и до конца Первой мировой войны эксперты по России были членами отдела по ближневосточным делам. В период с 1919 по 1922 год существовал отдел по делам России, руководители которого часто менялись (среди них был и джентльмен-социалист Артур Буллард). Только в 1922 году был создан восточноевропейской отдел (на профессиональном жаргоне Госдепартамента EE – от англ. Eastern Europe), и ситуация стабилизировалась. В первые годы его существования этот отдел возглавляли различные должностные лица, имевшие опыт пребывания в балтийских странах, а не в Советском Союзе. Во многом это было результатом отказа правительства признавать СССР до 1933 года. В 1920-х годах департамент аттестовал эмиссаров давно не существующего Временного правительства. Однако в 1925 году, с назначением Келли, отдел окончательно признал большевистскую Россию серьезной силой в регионе. Келли быстро стал легендой, приобретя известность как «мистер Восточная Европа», проведший 12 лет во главе восточноевропейского отдела. Но, возможно, наиболее красноречивое указание на его значимость для этого отдела содержится в его же документах. Краткое описание истории этого подразделения он поместил в раздел «Автобиографическая информация» – Келли показал, насколько его личность слилась с его работой[502].

В Госдепартаменте 1920-х годов Келли был необычной фигурой. В отличие от 85 % своих коллег-дипломатов, он не учился в частной школе. Кроме того, от подавляющего большинства сотрудников иностранной службы его отличало ирландское католическое происхождение [Weil 1978, ch. 1; Ilchman 1961: 170–171]. Келли исследовал дипломатические темы с научной точки зрения, чему он научился у своего научного руководителя в Гарварде Арчибальда Кэри Кулиджа. Получив в 1915 году степень бакалавра, Келли поступил в аспирантуру по истории, где проводил исследования для диссертации о русско-английских отношениях до Крымской войны. В 1917 году он получил степень магистра, но затем бросил Гарвард ради вступления в армию. После войны Келли служил в Госдепартаменте в Прибалтике и Финляндии, вернувшись в Вашингтон в 1923 году. Там он написал несколько узкоспециализированных статей для журнала Кулиджа «Foreign Affairs» и внес свой вклад в повышение профессионализации исследований России[503].

Келли хорошо разбирался в российских делах и ожидал аналогичного уровня специализированных и лингвистических познаний от своих подчиненных в восточноевропейском отделе. Он настаивал на том, чтобы они досконально изучили язык, культуру и историю России. С этой целью Келли успешно лоббировал расширение программы языковой подготовки этого департамента, первоначально разработанной для посланников в Азию, и в нее включили славянские языки. По этой программе в европейские университеты для изучения русского языка были направлены несколько отобранных дипломатов. Обучение в основном велось русскими эмигрантами и местными учеными, которые открыто игнорировали существование Советского Союза. Келли поддерживал этот подход, настаивая на том, чтобы изучением текущих дел в Советском Союзе слушатели занимались в свободное время. В 1929 году в первую когорту так называемых языковых офицеров, проходивших обучение, вошли два дипломата, сделавших блестящую карьеру: Джордж Фрост Кеннан (его назвали в честь двоюродного дедушки, путешественника-журналиста) и Чарльз Боулен. Если большинство стажеров (включая Боулена) отправились в Париж, то германофил Кеннан выбрал Берлин. В каждом из мест обучения работники иностранной службы получили образование, соответствующее русскому дворянству эпохи Серебряного века, что вызвало в них тоску по жизни, которой они никогда не знали.

Это обучение дополнило, по крайней мере для Кеннана, уроки, полученные в Принстоне и ФСС. Он благодарил одного из своих берлинских преподавателей, Антона Пальме, за то, что многое узнал от него о русском национальном характере. Ссылаясь на язык немецкого историзма с его акцентом на конкретные исторические силы в противовес бесплотным идеям, Кеннан вспоминал, что Пальме объяснил, как реалии географических особенностей страны сформировали русский характер [Ilchman 1961: 240; Propas 1984; Pohl 1913: 16–17][504]. Реалии, такие как характер и национальные интересы – а не эфемерные явления, как правительства и идеологии, – определили надлежащие темы для дипломатов Келли. В рамках этой учебной программы Келли также передал своим протеже свое уважение к царской России, недоверие и неприязнь к большевикам, а также научное отношение к объекту своего исследования. Окончивший аспирантуру Келли добился в этой последней задаче такого успеха, что один коллега позже выразил недовольство, что сотрудники восточноевропейского отдела демонстрировали узкий и педантичный «склад ума кандидата наук»[505].

Обладая серьезным складом ума, Келли стремился узнать как можно больше о Советском Союзе – несмотря на то что он был решительно против официального американского дипломатического признания. Он создал «пост прослушивания» Советов в Риге, в то время столице независимой Латвии. Небольшой штат сотрудников занимался анализом событий в России, используя новостные репортажи и интервью с иностранцами, которые посетили СССР [Grant 1978: 107–110]. Кеннан, Боулен и другие участники языковой программы присоединились к этому «посту» для прохождения летней стажировки в ходе своего обучения. Там они совершенствовали язык и навыки профессиональных наблюдателей за Россией.

Точно так же, как ФСС стремилась привить чувство корпоративной сплоченности Заграничной службе в целом, более скромная программа Келли делала то же самое для «его мальчиков» в восточноевропейском отделе. Стажеры и другие дипломаты, изучавшие Россию, циркулировали из Вашингтона в Ригу, Берлин, Париж и в конечном счете Москву и хорошо узнали друг друга. Дух товарищества распространился и на других русистов, таких как Лой Хендерсон, который не проходил программу в Европе. Все они с большим энтузиазмом изучали Россию, обсуждая свои идеи в конференц-залах, ресторанах и барах по всему миру. Как отметил один немецкий дипломат, американские эксперты по России разделяли «единодушную одержимость» своим предметом[506].

Хотя трое наиболее успешных молодых сотрудников восточноевропейского отдела в 1930-х годах разделяли общие взгляды на Россию, они сильно отличались друг от друга личными качествами и политическими взглядами. «Чип» Боулен, происходивший из семьи немецких промышленных магнатов, активно общался как с американцами, так и с русскими. Кеннан, талантливый, хотя и задумчивый юноша, приобрел репутацию нелюдима задолго до работы на дипломатической службе и даже до поступления в Принстон; в его школьном ежегоднике в графе о личной неприязни значилось «вселенная». Однако Хендерсон даже превзошел Кеннана в скованности; так, например, глава его мемуаров, описывающая его ухаживания за невестой и вступление в брак, носит откровенно неромантичное название «Изменение семейного положения и перевод в Госдепартамент» [Wright 1972: 6; Henderson 1986, ch. 20]. Тем не менее эти трое разделяли не только свою одержимость событиями в СССР, но и общие представления о социальной иерархии и национальном характере. Эти общие идеи во многом закрепили Школа иностранных дел, программа языковой подготовки и чрезвычайно серьезная атмосфера восточноевропейского отдела.

Еще до установления официальных американо-советских отношений в 1933 году находящиеся за рубежом американские дипломаты имели возможности для общения с учеными и журналистами, пишущими о России. Многие неправительственные эксперты посетили американские посольства в Берлине, Риге или Варшаве после отъезда из Советского Союза; их подробные отчеты были широко распространены в восточноевропейском отделе. Эти эксперты, базирующиеся в штаб-квартире, регулярно встречались со своими коллегами из академических и журналистских кругов, часто устанавливая дружеские отношения, которые простирались на большие расстояния и на многие годы. Брюс Хоппер поддерживал тесные контакты с Келли и Кеннаном, а также с их коллегой Джоном Уайли, специалистом по Прибалтике. Уайли также поддерживал дружбу с Уолтером Дюранти; через него репортер периодически встречался с Робертом Келли – несмотря на их разногласия по поводу американской политики[507]. Бывший сотрудник Госдепартамента Сэмюэль Харпер поддерживал особенно тесные связи со многими работниками восточноевропейского отдела, даже несмотря на то, что его энтузиазм по отношению к Советскому Союзу после 1927 года возрос. В начале 1930-х годов он часто общался с Келли, и его переписка с Лоем Хендерсоном, который в то время жил в Москве, демонстрирует трогательную смесь обсуждения международной политики и тесных дружеских отношений[508]. Сам Келли оставался активным членом научных ассоциаций, участвуя во встрече славистов 1924 года в Ричмонде, а также сохраняя свое членство в Американской исторической ассоциации[509]. Он также привозил многих экспертов в Вашингтон для неофициальных консультаций; например, на круглом столе 1929 года, помимо чиновников Госдепартамента, присутствовали Харпер, Хоппер, Луис Фишер и Лео Пасвольский[510]. Келли и его коллеги из восточноевропейского отдела, лишенные возможности посетить страну, о которой они писали, вряд ли были изолированы от переплетающейся сети контактов американских экспертов по России.

Тесные контакты дипломатов с другими экспертами сформировали их подход к пониманию России. Например, можно проследить параллели между взглядами американских дипломатов и других наблюдателей в групповой депеше из Риги весной 1932 года. Когда Роберт Скиннер, глава рижского представительства, попросил своих сотрудников поразмыслить о недавних событиях в России, ответы в значительной степени совпали. Все респонденты выразили недовольство советской внешней политикой, однако многие отметили улучшения в условиях советской жизни. Кеннан объединил эти две тенденции в своем заключении о том, что внутренние события, какими бы многообещающими они ни были, не должны влиять на американскую дипломатическую позицию. Мысли другого дипломата походили на взгляды Брайса Гувера: признавая, что «Россия переживает период национального строительства, [который] не может не вызывать сочувствия со стороны всех непредвзятых наблюдателей», тем не менее он осуждал применяемые методы. Сам Скиннер уравновешивал «великие и ужасные ошибки» в России медленным совершенствованием «громоздкой государственной машины». Он также отметил, как советская экономическая политика адаптировала методы производства к «русскому темпераменту и отсталому состоянию русского народа»[511]. Как и многие журналисты и научные обозреватели, американские дипломаты связывали национальные черты с экономикой страны.

В других оценках начала 1930-х годов экономические выгоды подчеркивались более прямолинейно. Например, давно работающий в восточноевропейском отделе Эрл Пэкер, по-видимому, рассматривал первую пятилетку как сигнал о намерении большевиков вывести страну из «примитивного сельскохозяйственного» состояния и сделать ее индустриальной державой[512]. Руководитель Пэкера, Келли, еще более решительно высказался по этому поводу в 1932 году: «Правительство и народ Соединенных Штатов смотрят с сочувствием на стремления русского народа развивать экономику своей страны»[513]. Оценка Келли вполне могла относиться к перспективе расширения торговли с Советским Союзом по мере его развития, хотя Келли уже давно высказывал мнение, что коммерческие вопросы – как и внутриполитические дела – полностью независимы от дипломатических отношений. Выдерживая соответствующую профессиональную дистанцию, Келли и его сотрудники предлагали умеренную поддержку советским экономическим устремлениям.

Эти дипломаты, которым все еще было запрещено ездить в Советский Союз, максимально внимательно читали западных наблюдателей за Россией и поддерживали с ними тесные контакты. Благодаря такому усердию сотрудники писали информированные отчеты о положении дел в Советском Союзе, включая сельскохозяйственные кризисы начала 1930-х годов. Например, в октябре 1932 года Сэмюэль Харпер из Чикагского университета разговаривал с американскими официальными лицами в Риге, предупреждая о растущем дефиците. Городские промышленные рабочие «недоедали», сказал он, и «хуже всего ситуация на Украине, которая в прошлом году [была] истощена чрезмерными государственными реквизициями зерна». Резкое снижение производительности сельского хозяйства продемонстрировало Харперу, что коллективизация обернулась экономическим провалом; она поддерживалась исключительно «по политическим и военным соображениям». Тем не менее Харпер пришел к выводу, что эти репрессии были неизбежным результатом «индустриализации в русских условиях», при которой великий прогресс сопровождается великим страданием. И худшее было еще впереди. Он предусмотрительно предупредил: «Нехватка продовольствия стала очень серьезной и может стать катастрофической через год». Но даже эти трудности не ослабили привлекательности «превращения России в мощную современную индустриальную страну» для «огромного числа ее жителей»[514]. Русские были готовы на жертвы, которые предстояло принести.

Отдаленные представительства Госдепартамента также присылали сообщения о надвигающемся в СССР продовольственном кризисе. В официальных письмах из Берлина и Белграда летом и осенью 1932 года упоминалось положение голода[515]. Из Парижа поступил доклад Уолтера Дюранти, который прибыл туда в середине декабря. Дюранти был достаточно пессимистично настроен относительно будущего положения дел в Советском Союзе, в значительной степени из-за «растущей серьезности нехватки продовольствия». Тем не менее Дюранти завершил свой отчет упоминанием о молодежи, особенно в городах России, которая была «как никогда полна энтузиазма и решимости двигаться вперед <…> в надежде на наступление лучших времен»[516]. Зимой 1932 года чиновники Госдепартамента сообщили о положении голода, но такие эксперты, как Харпер и Дюранти, призвали их рассмотреть эти трудности в контексте целей Советского Союза.

К апрелю 1933 года из европейских посольств поступил новый поток сообщений, многие из которых касались действий по оказанию помощи страдающим от голода украинцам. Группы помощи и этнические организации призвали Соединенные Штаты предоставить продовольственную помощь (или, по крайней мере, содействовать оказанию помощи частными лицами) Украине. Однако официальная реакция была сдержанной. Руководитель восточноевропейского отдела Келли, который не был дружественно настроен в отношении Советского Союза, ответил на просьбы о помощи сдержанной и дипломатически уклончивой банальной фразой: «По моему мнению, в настоящее время правительство не может надлежащим образом принять никаких мер». Госсекретарь Корделл Халл повторил эти слова в письме к вопрошающему сенатору[517]. Проблема вряд ли заключалась в его мнении об СССР. Келли по-прежнему враждебно относился к СССР, однако профессиональные стандарты его деятельности требовали аполитичной позиции. То, что он назвал «общепринятой практикой в области международных отношений», исключало какую-либо официальную американскую позицию по внутренним делам Советского Союза. Как в 1929 году Келли сказал антисоветски настроенному конгрессмену, «внутренние цели и политика советского правительства не имеют ничего общего» с американской политикой в отношении этого правительства, включая даже признание[518]. Или, как на запрос от Объединенных украинских организаций Соединенных Штатов (англ. United Ukrainian Organizations of the United States) ответил другой сотрудник восточноевропейского отдела: поскольку возможные условия голода, «по-видимому, напрямую не влияют на американских граждан или интересы, это правительство не в состоянии предпринять какие-либо действия в данном вопросе»[519]. Таким образом, профессиональная дипломатия предлагала внимательно наблюдать за внутренним устройством других стран, но придерживаться рационального взгляда на них – баланс, тщательно поддерживаемый Келли и его сотрудниками.

В течение зимы 1932–1933 годов Госдепартамент оставался хорошо информирован об углубляющемся сельскохозяйственном кризисе в Советском Союзе. И все же подобные опасения казались все более неуместными в публичных дискуссиях об американской политике в отношении Советского Союза. Уверенная победа на выборах Франклина Делано Рузвельта над президентом Гербертом Гувером в ноябре 1932 года полностью изменила характер дебатов о Советском Союзе. Еще до своей инаугурации в марте 1933 года избранный президент решительно выразил надежду положить конец шестнадцатилетней политике официального непризнания. Рузвельт попросил двух советников, Генри Моргентау и Уильяма Буллита, изучить (как он выразился в заявлении в ходе своей кампании) «различные аспекты вопроса» признания. Выбор этих двух советников, каждый из которых выступал в пользу дипломатических отношений, свидетельствует как о том, к чему склонялся Рузвельт, так и о его логике. Моргентау, только недавно назначенный главой Администрации кредитования фермеров (англ. Farm Credit Administration), исследовал возможности расширения советско-американской торговли. Буллит, журналист, служивший эмиссаром большевиков в 1919 году, долго лоббировал признание из экономических соображений. Геополитические соображения также сыграли свою роль, поскольку Рузвельт выразил озабоченность японским вторжением в Маньчжурию в 1931 году; Советский Союз, простирающийся до Тихого океана (и граничащий с Маньчжурией), мог бы помочь остановить японскую экспансию. Обращаясь за советом к личным знакомым, президент проигнорировал экспертов Госдепартамента по России и их сдержанность в отношении признания[520].

Когда летом 1933 года Белый дом наконец призвал восточноевропейский отдел оценить перспективы признания, это подразумевало, что переговоры о признании начнутся в ближайшее время. Келли в своем ответе, что неудивительно, подчеркнул препятствия на пути к признанию. Без предварительного установления «взаимного понимания», писал Келли, «официальные отношения <…> неизбежно приведут к трениям и вражде». Он указал на три основные проблемы, которые могут вызвать такую вражду. Самой важной из них для него было беспокойство по поводу «революционной деятельности коммунистического мира». Нарушая представления Келли о приемлемой дипломатической практике, советские официальные лица открыто вмешивались во внутренние дела других стран через Коммунистический интернационал и местные коммунистические партии. Экономические вопросы также сыграли свою роль; Келли выделил проблему советских долгов западным правительствам и предприятиям. Долги Временного правительства, от которых советский режим отказался, составили почти 300 миллионов долларов, в то время как конфискация имущества при военном коммунизме, как утверждал Келли, добавила еще 330 миллионов долларов. Хотя большинство западноевропейских правительств прекращали платить американским банкам, они по крайней мере признали существование долгов. И последнее: Келли выразил свою озабоченность по поводу различий в правовых и экономических системах двух стран. Государственная монополия на внешнюю торговлю, например, исключала предоставление СССР привилегированного торгового статуса. И «широкая концепция шпионажа» СССР вполне может подвергнуть опасности приезжающих туда американцев[521]. Верный диктату дипломатии, Келли не упоминал о внутренних обстоятельствах в Советском Союзе, за исключением тех случаев, когда они могли повлиять на официальные отношения. Таким образом, продовольственный кризис остался незамеченным. В любом случае пророческим предупреждениям Келли о проблемах советской дипломатии досталось мало внимания со стороны сотрудников Белого дома, которые уже намеревались признать Советский Союз.

В ноябре 1933 года, через 16 лет после прихода большевиков к власти и через год после избрания Рузвельта президентом, министр иностранных дел СССР Литвинов прибыл на переговоры в Вашингтон. Несмотря на отчаянные усилия Госдепартамента уклониться от признания путем утечки подозрений в подрывной советской деятельности на Кубе, 17 ноября Литвинов и Рузвельт обменялись нотами признания. Президент назначил Буллита первым американским послом в Советском Союзе [Maddux 1980, ch. 2; Bowers 1966: 542–554]. Мнение профессиональных дипломатов, пожалуй, лучше всего резюмируется тем, как журнал «American Foreign Service Journal» осветил это признание. Эта история была помещена в малозаметный раздел, озаглавленный «Новости Вашингтона», после захватывающего отчета о страховании имущества и воспоминаний отставного дипломата[522]. Торжество со стороны Госдепартамента по случаю признания было, мягко говоря, невелико.

Посол Буллит, стремившийся установить хорошие отношения как с восточноевропейским отделом, так и с советскими официальными лицами, вскоре попросил Кеннана, который в то время жил в Риге, заняться организацией американского посольства в Москве. Кеннан давно мечтал посетить Россию, страну, которой он посвятил предыдущие пять лет обучения. И на исходе 1933 года у него наконец появился шанс. Позже он вспоминал волнение, охватившее его при первом въезде на советскую территорию. Не в силах заснуть, он занялся тем, что счищал лед с окон поезда и взволнованно вглядывался в темноту. Его рассказ о приезде принял форму восторженного восклицания:

Россия, Россия – немытая, отсталая, привлекательная Россия, так стыдящаяся своей отсталости, так по-восточному решившая скрыть ее от нас хитрым обманом, такая чувствительная и такая подозрительная перед лицом злого цивилизованного запада. Я всегда буду помнить тебя – лукаво, трогательно, но с бо́льшим криком и смятением – закачивающую горячую воду в наш спальный вагон в морозной темноте декабрьского утра, чтобы мы не знали, чтобы мы никогда не поняли, в какую примитивную страну мы попали[523].

В этой истории о своем приезде Кеннан с типичной ему элегантностью и лаконичностью изложил свои взгляды на Советский Союз: отсталый и примитивный, восточный и обманчивый – но в то же время привлекательный и трогательный.

Когда Кеннан прибыл в Москву в качестве авангарда официального американского присутствия, сеть контактов среди американцев быстро расширилась, охватив персонал посольства. В первые три недели своего пребывания в СССР Кеннан познакомился с американскими журналистами Ральфом Барнсом, Уильямом Генри Чемберлином и Уолтером Дюранти, а также с Брюсом Хоппером из Гарварда. Кеннан с энтузиазмом отметил, что журналисты, в том числе Юджин Лайонс и Уильям Стоунман, «все прошли в России большой путь и жили самой естественной жизнью», какую он мог встретить «в истинной богеме». Пятничные чаепития, организованные Уильямом Генри и Соней Чемберлин, стали еще одной возможностью для журналистов и дипломатов обсудить свои впечатления. Журналисты также часто посещали мероприятия посольства[524].

К тому времени, когда в начале 1934 года начало функционировать американское посольство в Москве, голод пошел на убыль. Оттого, что непосредственный кризис прошел, жить едва ли стало «веселей»[525], как заявил Сталин группе рабочих в 1935 году. Дефицит все так же сохранялся в крупных городах, в сельской местности и в недавно возникших промышленных поселениях на Урале. В одном дипломатическом отчете за 1934 год упоминалась «ситуация, очень похожая на голод», которая поразила советскую сельскую местность в прошлом году[526]. В другом отчете, от Лоя Хендерсона из Москвы, который уклонился от любых вопросов о продовольственном кризисе, отмечалось, что с момента создания посольства в Москве положения голода не было. Хендерсон почти точно скопировал описание последствий голода у Дюранти: хотя голода как такового не было, «здоровье многих людей [было] серьезно подорвано» нехваткой продовольствия[527]. Строгость профессиональной дипломатии, которая поощряла знания о других странах, но резко ограничивала применение этих знаний, препятствовала более прямым действиям. Что бы ни знали американские дипломаты о положении дел в СССР, публично они хранили молчание.

Но отсутствие более решительного официального американского ответа на ситуацию голода нельзя объяснить лишь чопорными манерами профессиональных дипломатов. Внимательная оценка докладов американских дипломатов показывает, что они, как и знакомые им журналисты и ученые, уравновешивали издержки советского экономического развития с потенциальными выгодами. Эта попытка найти баланс едва ли изменила их оппозицию советским руководителям или американскому признанию, но она все же дает представление об американских взглядах на советское развитие. На самом деле сам Кеннан дал самое яркое описание энтузиазма в отношении экономического развития, существовавшего в Советском Союзе. Его замечания на эту тему были сделаны в ответ на вопрос его руководителя летом 1932 года, когда он еще жил в Риге. Когда Кеннана попросили оценить настроения населения в Советском Союзе, он оказался в крайне невыгодном положении; не имея возможности посетить страну, он основывал свой анализ на официальных советских отчетах, а также на западных отчетах об СССР. Из этих сообщений он заключил о степени регламентации советской жизни и о недовольстве советских граждан. Но одна западная работа, книга немецкого социолога Клауса Менерта о советской молодежи, убедила Кеннана в том, что у советского режима была преданная группа сторонников, настоящих энтузиастов. Менерт выразил как удивление, так и уважение к способности советских граждан «справиться с новыми и гигантскими трудностями» первой пятилетки. Менерт не стал отвергать успехи плана как «просто» результаты «дикого терроризма [или] просто известной способности русского народа страдать». Вместо этого он приписал успех «героической жертве», которая «требует величайшей преданности» от своих граждан. Кеннан подробно остановился на анализе Менерта в своем официальном отчете:

[Менерт] показывает, что определенная часть, по крайней мере молодежь, полна энтузиазма и настолько счастлива, насколько могут быть люди, когда они полностью погружены в задачи, которые не имеют никакого отношения к их личной жизни. Нет никаких оснований в этом сомневаться. Известно, что романтика экономического развития вдохновляет молодежь не только в России, но и в других странах. Это вдохновение тем более велико в России, где правительство поощряет молодежь игнорировать все другие вопросы в пользу экономического прогресса. <…> [Это вдохновение] в значительной степени избавило этих молодых людей от проклятий эгоизма, романтизма, мечтательности, самокопания и растерянности, которые выпадают на долю молодежи буржуазных стран[528].

Таким образом, Кеннан рассматривал индустриализацию, помимо ее материальных целей, как полезный способ отвлечься от типичных проблем западной молодежи – возможно, тех же самых проблем, которые преследовали в молодости самого Кеннана. Получается, что его признание «романтики экономического развития» было частью его критики эгоизма и изоляции буржуазной жизни, которые он сам остро ощущал. Это стремление к великой задаче, которой он мог бы себя посвятить, распространялось даже на советскую индустриализацию. Его стремление к более масштабному делу преодолело, в данном случае, его оппозицию СССР и культурной и экономической модернизации в целом.

Но если аргумент Кеннана отражает определенный эгоцентризм, он вряд ли был одинок в том, что признавал – возможно, даже симпатизируя – народный энтузиазм по поводу советской индустриализации. Заявления Кеннана значительно совпадали со взглядами Дюранти конца 1932 года. И за 18 месяцев до того, как Кеннан написал об этой романтике, его коллега-дипломат Джон Уайли одобрительно повторил оценку одного западного инженера, согласно которой энтузиазм по поводу планирования достиг «сверхчеловеческих» масштабов и стал «самым важным фактором его возможного успеха»[529]. В Вашингтоне чиновники Госдепартамента запрашивали мнение Сэмюэля Харпера о моральном духе населения, широко распространяя его сообщения в департаменте. В одном из таких отчетов, написанном через несколько месяцев после доклада Кеннана, Харпер определил «экономический патриотизм» как центральный элемент советской жизни. В следующем докладе чикагского ученого, который достиг высших эшелонов правительства, описывалось широкое распространение «идеи превращения России в мощную современную индустриальную страну». Популярность этой идеи, заключил Харпер, была необходима для того, чтобы «помочь [населению] преодолеть жертвы, на которые оно вынуждено идти»[530]. Аналогичным образом «Чип» Боулен в письме домой из московского посольства рассказал, что «надежда советских граждан на будущее» и «прославление труда» отличали их от остального населения мира[531]. Тонко улавливающие народные настроения, коллеги Кеннана считали трудности советских людей неприятными, но необходимыми; Кеннан, со своей стороны, находил личную добродетель в их коллективных жертвах.

Несмотря на их общее отвращение к советскому режиму, эксперты восточноевропейского отдела нашли светлое пятно среди хаоса и недостатков первых пятилеток. Хотя эти попытки сбалансировать затраты и выгоды от первых пятилеток вряд ли можно считать безоговорочным одобрением советской политики, тем не менее они предполагают некоторую симпатию к экономическим целям СССР. По мере того как Советский Союз переходил через период голода от первой пятилетки ко второй, взгляды американских дипломатов на экономические издержки и выгоды советской индустриализации менялись мало. Экономическая модернизация представлялась дорогостоящей, но в конечном счете полезной. В таком ключе Лой Хендерсон, проживающий в Москве, оценил советскую сельскохозяйственную политику после поездки по сельской местности в 1937 году. Вторя журналисту Морису Хиндусу, Хендерсон описал «новую жизненную силу» деревень и оценил «подлинные усилия» советских лидеров по улучшению моральных, а также материальных условий в сельской местности[532]. Кеннан, сочиняя свои первые мемуары (в возрасте 34 лет), отделил политические вопросы, такие как советская пропаганда в Соединенных Штатах, от экономических, таких как индустриализация. При этом он выразил сдержанное одобрение советской политики: «Что бы мы ни думали о советских махинациях в Соединенных Штатах, мы не желали Кремлю зла в его усилиях по модернизации России, в его программе внутреннего развития». Далее он признал «несомненное желание модернизировать отсталую страну». Но Кеннан, как и его коллеги в Риге и Москве, осознавал издержки индустриализации. Он описал решимость советских лидеров к индустриализации и предсказал успех; они были «жесткой партией», писал он, «с сильными нервами, сдержанными [и] безжалостно компетентными». Экономический успех, подразумевал он, зависел от такой безжалостности[533]. Норрис Чипман, который прошел ту же программу обучения, что и Боулен с Кеннаном, превозносил усилия Советов по преобразованию «отсталой сельскохозяйственной страны» в «развитое индустриальное государство», даже допуская, что их основными методами были «страх и сила»[534].

В 1934 году посол Буллит, чье краткое пребывание в Москве быстро пошатнуло его прежние симпатии к Советскому Союзу, доложил госсекретарю, что первая пятилетка увенчалась успехом. Повсюду царила уверенность, даже если это досталось высокой ценой: «Нынешний оптимизм имеет много корней. Аграрная политика Сталина, какой бы ужасающей ни была ее цена в плане человеческих страданий, оказалась успешной. Крестьян морили голодом, расстреливали и ссылали ради повиновения. Новый урожай достаточен»[535]. Смелые идеи сопровождались высокими затратами.

Эксперты Госдепартамента, как и занятые теми же вопросами журналисты и ученые, при расчете высокой цены модернизации часто ссылались на смягчающие факторы: очевидные черты русского национального характера. Верные своему университетскому и профессиональному образованию, дипломаты хорошо помнили о представлениях о национальном характере, укорененном в русской почве. В ходе первых пятилетних планов дипломаты приписывали суровость советской жизни, а также многочисленные проблемы с индустриализацией предполагаемым особенностям русского характера. Кеннан в своем резюме о советской экономике, например, обвинял в издержках коллективизации, среди прочего, «вялость и безразличие со стороны крестьян»[536]. Элбридж Дарброу, который тоже проходил языковую программу, видел причину советских промышленных неудач в «примитивной» природе используемого «человеческого материала»[537]. Московский руководитель Дарброу Лой Хендерсон заявил об этом еще более решительно. В 1939 году в частном письме своему другу Сэмюэлю Харперу временный поверенный в делах признался: «Я не верю, что мне необходимо вдаваться в причины того, что можно назвать нынешней промышленной стагнацией экономики. Вы достаточно знакомы с недостатками русского народа»[538]. Боулен, вспоминая свою деятельность в сталинской Москве, выразил схожие чувства: трудности советской индустриализации были следствием «примитивной природы русского общества»[539]. А Чипман считал отсутствие управленческих способностей одной из «главных слабостей» СССР – мнение, которое также разделял посол Буллит[540]. Такие настроения появились и в высших эшелонах внешнеполитического аппарата. Президент Рузвельт одобрил доклад, который он направил экспертам Госдепартамента, заявив, что главной проблемой Советов было «отсутствие надежности у русского народа и его неспособность к организации»[541]. Неизменный русский характер, плохо подходящий для индустриализации, будет препятствовать советскому прогрессу и увеличивать ее издержки.

В оценках дипломатами событий в СССР фигурировали и другие аспекты русского характера. В своих первых мемуарах Кеннан описал собственную роль эксперта по России, повторяя мысли своих преподавателей в Принстоне, Берлине и Школе дипломатической службы: «Мне пришлось обдумать влияние климата на характер, результаты столетнего конфликта с азиатскими ордами, влияние средневековой Византии, национальное происхождение людей и географические характеристики страны». Эти характеристики, заключил он, «мало благоприятствовали нормальному административному контролю [или] национальному самосознанию»[542]. Выступая в ФСС в 1938 году, Кеннан подробно остановился на экономической роли климата в России, поскольку он сформировал характер. Он описал экономический цикл в России как чередование длительных периодов бездействия и кратковременной лихорадочной работы – очень похоже на первую пятилетку. Кеннан утверждал, что такой цикл отражает суровый климат России: долгие зимы летаргии, за которыми следуют интенсивные летние всплески активности. Боулен в своих мемуарах привел аналогичный аргумент[543].

Но экономические следствия русского характера вышли за рамки цикла энергичной деятельности и апатии. Сосредоточив внимание на сельской жизни, Кеннан восхвалял русского крестьянина как «многострадальную и терпеливую душу», приученную к материальным лишениям, которые определяли советскую жизнь. Другие сотрудники восточноевропейского отдела придерживались схожих взглядов на выносливость и фатализм русских крестьян, что позволяло объяснить жертвы, невольно принесенные в стремлении к индустриализации. Роберт Келли, Норрис Чипман и Эрл Пэкер – все они засвидетельствовали замечательную способность крестьян переносить большие трудности[544]. Келли даже задавался в разгар первой пятилетки вопросом, возможно ли, что советское руководство исчерпало «славянскую способность населения к страданиям»[545]. Хотя дипломаты высоко оценили активность и энергичность небольшой группы советской молодежи, они тем не менее рассматривали такую энергичность как необычную для России черту. Вялое и инертное крестьянство оказалось одновременно препятствием и благом для советской индустриализации: нехватка энергии замедляла планы экономического развития, но безграничные резервы выносливости означали, что крестьяне могли способствовать экономическому прогрессу своими же страданиями.

Представления о национальном характере, столь глубоко укоренившиеся у экспертов по России в Заграничной службе, также повлияли на анализ дипломатами политических тенденций. В одном известном докладе 1937 года Кеннан описал показательные процессы над старым большевиком Л. Б. Каменевым (который руководил оказанием помощи во время голода 1921–1923 годов) и другими, завершив его абзацем в стиле Кеннана о русском мышлении. Эти судебные процессы показали, как унижали преданных революционеров, вынужденных признаться в своем соучастии в возмутительных, нелогичных и фактически невозможных планах государственной измены. Они устранили действующих и прошлых соперников Сталина вместе с миллионами других граждан. Кеннан пришел к выводу, что эти судебные процессы иллюстрировали своеобразную русскую логику, которая существовала задолго до Сталина: «Русский разум, как показал Достоевский, не знает умеренности; и он иногда доводит истину и ложь до таких бесконечных крайностей, что в конечном итоге они сходятся в пространстве, как параллельные линии, и больше невозможно их различать»[546]. Очищенный от литературных аллюзий, аргумент Кеннана появился также в работах его коллег о чистках. Джон Уайли, например, во многом по тем же причинам описал предыдущий раунд показательных процессов как «великолепно русский», в первую очередь из-за неуместности там истины в американском смысле этого термина[547]. А Лой Хендерсон расширил анализ «летаргии и апатии» русских, объяснив политические, а не только экономические недостатки Советского Союза[548].

Понятие о национальном характере сформировало также и восприятие дипломатами внешней политики России. Кеннан и его коллеги предположили, что советская дипломатия была глубоко русской как по манере, так и по направленности. Потребность русских в позерстве, как сказал Кеннан студентам ФСС, в СССР поднялась на уровень «политики и страсти». Как в публичных заявлениях, так и в частной переписке Кеннан подчеркивал русскость советской дипломатической практики. Советские представители разделяли со своими предшественниками царской эпохи подозрительность, страх перед иностранцами, зависть к «культурным» народам Европы и общую неуверенность. К этому списку один посол добавил, что Советы, как и другие «примитивные» народы, могут слишком остро реагировать, когда им угрожают[549].

Кеннан часто непосредственно обращался к аргументу, который он усвоил еще в колледже: климат и географические особенности формируют характер. Наиболее прямо он затронул этот вопрос в эссе 1938 года «Основы российско-американских отношений». Как и указано в названии, статья касалась основ характера. Эти основы, в свою очередь, непосредственно связаны с самими фундаментом: «Между любыми двумя великими мировыми державами отношения всегда в долгосрочной перспективе регулируются определенными относительно постоянными фундаментальными факторами, вытекающими из географических и исторических условий». Он описал аспекты русского характера, которые нашли отклик у американцев – их «необузданную экспрессию», щедрость и готовность бросить вызов традициям. «Величайшие активы Америки в России», заключил Кеннан, коренятся в «качествах американского характера». Этот документ отличается от других работ Кеннана той эпохи, лишь в немногих из которых выражалось какое-либо мнение об американо-российских отношениях. Тем не менее поразительно, что его аргумент в пользу сближения сформулирован в терминах той же логики национального характера, что и его аргумент о российско-американских военных действиях – в терминах «реалий», которые он изучил в Принстоне, Вашингтоне и Берлине[550].

Представление о том, что русский национальный характер определял советскую жизнь, возможно, наиболее четко было выражено в одном из редких розыгрышей Кеннана. Когда Кеннан был болен и лежал в постели в Москве в 1936 году, его друзья, чтобы его развлечь, нашли депеши американского дипломата Нила Брауна 1850-х годов. Кеннан обнаружил, что его жизнь в советской Москве в 1930-х годах во многом схожа с жизнью его предшественников в Санкт-Петербурге восемью десятилетиями ранее. Чтобы доказать свою точку зрения, Кеннан отправил в Вашингтон некоторые депеши Брауна – как будто они описывали нынешние советские события, – изменив только имена и даты. Он подразумевал, что русский характер и русская жизнь пережили даже самые кардинальные политические и экономические перемены[551].

События в Советском Союзе, столь непосредственно сформированные русским характером, побудили Кеннана (как он выразился в своих первых мемуарах) «поразиться тому, как мало коммунизм повлиял на Россию [и] как сильно Россия повлияла на коммунизм». Посол Буллит занял более умеренную позицию по этому вопросу, но явно разделял мнение Кеннана: «В этом режиме террора и подозрительности много коммунистического, – писал он госсекретарю Халлу, – но также много и русского»[552]. Говоря коротко, Советский Союз был настолько же русским, насколько и коммунистическим. Как сообщил в Вашингтон Буллит, перефразируя русскую шутку «Поскреби русского – и найдешь татарина»:

«Поскреби советского – и найдешь русского»[553]. Под налетом советской современности лежала вечная русскость.

Представления о русскости были основаны на якобы славянских чертах, а также на чертах, связанных с Азией. Сам Кеннан описывал первоначальную славянскую расовую принадлежность как европейскую, а не азиатскую, но он также обнаружил, что русские черты – особенно наименее приятные – имели много общего с «азиатскими». Так называемые монгольские орды, утверждал Кеннан, наложили свой отпечаток на русский характер. Остро осознавая свою физическую незащищенность после таких вторжений, русские стали ксенофобами и одержимо скрытными, что в конечном итоге привело их к «мрачному незнанию внешнего мира». В то же время эти иностранные набеги привнесли «восточные» элементы в политическую культуру России. Эти элементы надолго пережили падение татарского владычества в конце XV века. Кеннан сообщил, что в своих деловых отношениях российские дипломаты испытывали острую необходимость сохранять «лицо и достоинство». Кеннан оценил иронию: «…в государстве, которое географически, этнологически и психологически охватывает значительную часть Азии, нет большего оскорбления, чем обвинять человека или учреждение в том, что они азиаты»[554]. Тем не менее Кеннан и его коллеги сделали такие оскорбления регулярной темой своих дипломатических отчетов. Джон Уайли, например, согласился с тем, что знание «азиатской философии» необходимо для понимания советской политики, а также русской жизни в целом. Эрл Пэкер описал население Советского Союза как «скорее азиатское, чем европейское». Он сказал это, подразумевая (как и Брюс Хоппер) поведенческие, а не этнические понятия, отмечая повсеместную «азиатскую» тенденцию к насильственным крайностям[555].

Якобы азиатский характер России определил политическую и экономическую жизнь Советского Союза. Например, многие дипломаты согласились с журналистом Уолтером Дюранти и академиком преподобным Дж. Эдмундом Уолшем в том, что русские мало уважают человеческую жизнь[556]. Эта знакомая фраза стала мощным проявлением культурного релятивизма, подчеркивая важность понимания России в ее собственных условиях, без навязывания американских ценностей. Первая леди Элеонора Рузвельт высказывалась в подобных выражениях, когда критиковала антисоветски настроенных дипломатов за то, что они стали жертвой «западной одержимости свободой», вместо того чтобы признать отличия России[557]. Но эта поверхностная оценка также препятствовала любым попыткам проанализировать беспорядки раннего сталинизма. Не было бы особой необходимости объяснять или понимать советские события, если бы они были просто проявлениями характера, выкованного полтысячелетия назад.

Американские дипломаты также часто ссылались на Азию, объясняя природу сталинизма и его лидера. Для Хендерсона процессы, связанные с чистками, доказали «полувосточную» натуру Сталина – «мстительную, ревнивую, подозрительную, осторожную»[558]. Наиболее распространенным было утверждение, что у русских нет исторических или природных склонностей к свободе. Публичные лекции Келли, например, привлекали внимание к «расовому и историческому происхождению» русских, объясняя у них отсутствие интереса к индивидуальным свободам. Оценивая советские репрессии в середине 1930-х годов, Боулен подчеркнул, что «у русского народа нет представления о свободе личности». Аналогичным образом, посол в Москве накануне Второй мировой войны Лоуренс Стейнхардт основывал свое описание российской политики на «азиатской» ориентации Советского Союза, имея в виду не тихоокеанские интересы, а жестокую внутреннюю политику[559]. И снова именно Буллит наиболее решительно связал советское поведение и азиатские аспекты русского характера:

Говорить о русских как об «азиатах» несправедливо по отношению к азиатам. И Китай, и Япония создали великие цивилизации. Русские же так и не создали цивилизацию. Они никогда полностью не выходили из статуса варваров. Прогресс на этой несчастной земле всегда совершался скачкообразно и ужасными рывками[560].

России, писал бывший поклонник всего советского, не было места среди цивилизованных стран, даже азиатских. Вместо этого эта страна олицетворяла худшие качества азиатских обществ: отсталость и жестокость. В целом ссылки на национальный характер, определяемый как русский или азиатский, появлялись в дипломатических отчетах так же регулярно, как и в журналистских и научных трудах. Начиная с самого низкого уровня сотрудников восточноевропейского отдела и заканчивая Белым домом, участники американских внешнеполитических дебатов использовали понятия национального характера для понимания и оценки бурных 1930-х годов в Советском Союзе.

Эти представления о национальном характере легли в основу интерпретаций советских намерений в международных отношениях вплоть до эскалации холодной войны. Даже самое краткое изложение работ Кеннана военного времени, подобное приведенному здесь, демонстрирует его опору на партикуляристские аргументы: Советский Союз таков, каков он есть, потому что он русский. Определяя СССР с национальной, а не идеологической точки зрения, Кеннан проследил истоки советской дипломатии и политики до России раннего Нового времени. За свою долгую карьеру, на протяжении которой он старался понять Советский Союз, Кеннан проявил готовность менять свои позиции, подчеркивая в разные моменты разные причины. Однако он постоянно возвращался к мысли о том, что русский характер определял русскую и советскую жизнь. Это сочетание взглядов, а также сохраняющийся акцент на национальном характере, видны в быстром карьерном росте Кеннана в 1930-х и 1940-х годах.

После создания посольства в Москве в 1934 году Кеннан оставался там в течение трех лет, вернувшись в восточноевропейский отдел в Вашингтоне как раз во время «чистки» этого подразделения. В результате шага, о которым члены восточноевропейского отдела сильно сожалели, их подразделение было включено в структуру европейского отдела, ликвидировав центр антисоветских настроений в Госдепартаменте. Кроме того, были рассредоточены персонал и библиотечные ресурсы, которые в течение 15 лет так старательно оберегал Келли. Сам Келли был сослан на дипломатический пост в Турции [Kennan 1967, 1: 83–85]. Кеннан тем временем вернулся в Европу. Чутье на важные события привело его в 1939 году (после нацистской оккупации) в Прагу, а затем в Берлин. Вскоре после того, как Германия объявила войну Соединенным Штатам в декабре 1941 года, нацистские чиновники сослали американских дипломатов в бывший курорт Бад-Нойхайм. Ограниченные этим сонным городком на неопределенный срок, некоторые из интернированных основали небольшой университет, в котором Кеннан читал курс истории России. Его наспех подготовленные лекции по российской истории с древних времен оказались популярны и привлекли до половины из 123 американцев в городе [Burdick 1987: 62–63].

В своих лекциях в Бад-Нойхайме Кеннан отводил видную роль русскому национальному характеру. Характер, по его словам, основан на физическом окружении. «Я глубоко верю, – начал Кеннан, – во власть почвы над людьми, которые на ней живут». Неблагоприятные условия привели к легендарной выносливости русских, продолжил он. Неустойчивый климат создал неустойчивую экономику. Нашествия «азиатских орд» только усугубили ситуацию: они создали массу проблем в политической жизни России, включая «отсутствие лояльности в политике, продажность чиновников, произвол правосудия, жестокость наказаний <…> и повсеместную эксплуатацию крестьянского населения государством»[561]. Эти характеристики привели Кеннана к мрачному взгляду на попытки Петра Великого «европеизировать» Россию. Вестернизированный сегмент в имперской России, писал он, никогда не был чем-то большим, чем хрупкая «верхняя корочка», которая едва ли могла переделать страну. Таким образом, с падением царизма в 1917 году русские «снова предстали перед миром такими, какими они были: полуазиатским народом XVII века». Приход к власти Сталина, «уроженца азиатской страны Грузии, придворного в варварском великолепии Московского Кремля», подтвердил, что большевистская революция лишила Россию хрупкого налета европейской культуры[562]. Врожденные качества России, произрастающие из почвы, пережили Петра и его последователей – западников, в конечном счете позволив Сталину вернуться к истинным корням России. Только поняв эти русские корни, можно было понять смысл недавних событий в СССР.

Покинув Бад-Нойхайм, Кеннан занимал различные дипломатические посты, вернувшись в Россию только в 1944 году по просьбе посла Эверелла Гарримана. Он ознаменовал свое возвращение документом, озаглавленным «Россия – семь лет спустя»[563]. Прибыв в разгар войны, Кеннан обнаружил, что русский характер принципиально не изменился – не только с 1937 года, но и в течение более длительного периода. «В условиях войны и мира, при наличии драмы, переживаний и страданий», заявлял Кеннан, русская жизнь осталась прежней. Русские сохранили ту же «страсть к позерству», которую они унаследовали столетия назад, а также те черты, которые делали дипломатические отношения в Советском Союзе такими неприятными. Советские лидеры 1944 года демонстрировали «традиционное недоверие русских к иностранцам», а также «традиционное предпочтение русских давать толкование вместо подписания реального соглашения». И, как он заметил во время судебных процессов во время чисток, русские не знают «объективных критериев правильного и неправильного <…> реальности и нереальности». Он завершил меморандум мелодраматической просьбой о том, чтобы лица, определяющие внешнюю политику, прислушивались к тем немногим экспертам, которые знали Россию так, как он. Его тревожило то, что такие эксперты, как он сам, смогут лишь испытать «чувство человека, покорившего вершину труднодоступной горы, на которой побывало очень немного людей и взобраться на которую осмелились лишь единицы». Только с вершины высокого пика, вглядываясь в далекое прошлое, настоящий эксперт по России мог понять происходящие там события. И все же этот наблюдательный пункт, который сам по себе требовал досконального знания русского характера, скорее всего, останется непокоренным. Мало кто понимал Россию так хорошо, как он.

В политических трудах Кеннана, написанных в конце войны, также подчеркивался национальный характер. Например, на просьбу объяснить цели Советского Союза после победы над Германией Кеннан привел «[русское] чувство неуверенности в собственной безопасности» в качестве доказательства того, что СССР будет стремиться расширяться на восток – стремление, которое было «постоянной чертой русской психологии»[564]. В другом эссе, написанном следующей зимой, еще раз подчеркивалось, как русский национальный характер формировал советскую внешнюю политику:

Для [Советов] все иностранцы – потенциальные противники. Основные усилия русской дипломатии, имеющей много общего с Востоком (при использовании для этого самых различных каналов и средств, скрывая истинное положение дел), направлены на то, чтобы вызвать у противной стороны страх перед мощью России и добиться уважения и учета предъявляемых требований.

Соединенные Штаты, предупредил он, должны оставаться жестким переговорщиком, уверенным в своих целях. «Твердость» – так должна называться американская игра. И снова он завершил свою работу призывом уделять больше внимания экспертам по России[565].

Знаменитая «Длинная телеграмма» Кеннана, написанная в начале 1946 года, перекликалась с доводами о характере и выводами его очерков военного времени. В ней он объяснял советскую дипломатию как порождение России, а не коммунизма. Марксизм, резюмировал он, предоставил советским лидерам лишь «фиговый листок, прикрывающий их мораль и интеллектуальную респектабельность»[566]. И национальный характер также помог объяснить популярность марксизма в России: только в такой изначально не чувствовавшей себя в безопасности стране большевики могли найти оправдание «безграничной диктатуры, без которой уже не знали, как далее править страной; оправдание жестокостям, учиняемым ими, и бессмысленным жертвоприношениям». Кеннан утверждал, что то, что на первый взгляд может показаться большевистскими чертами характера, имеет русское происхождение. Советская дипломатическая тактика аналогичным образом вытекала из вековых русских особенностей, таких как «восточная скрытность» и скептицизм в отношении существования истины. Однако наиболее важным для американцев было то, что советские лидеры были (как и русские) «невосприимчивы к логике разума», но «очень чувствительны к логике силы». Американская политика должна была учитывать русские качества СССР.

Американские дискуссии о советской политике сосредоточились на «Длинной телеграмме» как из-за ее политических последствий, так и из-за ее авторитетного тона. Кеннан также выбрал удачное время, поскольку телеграмма распространялась вместе с сообщениями о драматических событиях. К 1946 году уже накопились новости об агрессивной советской деятельности и последовательные ответы Запада: сообщения о перемещении советских войск в северном Иране, арест атомных шпионов в Канаде, упоминание Уинстоном Черчиллем «железного занавеса» посреди Европы и жесткие выступления лидеров Республиканской партии Джона Фостера Даллеса и Артура Ванденберга. Это стечение обстоятельств вызвало именно те вопросы, на которые стремилась ответить телеграмма Кеннана. Внимание, уделенное «Длинной телеграмме» (и ее автору), было вызвано тем, как она представила советскую внешнюю политику – агрессивной и не восприимчивой ни к чему, кроме уравновешивающей силы, – и какие действиях были в ней предложены. То, что Кеннан приписал советскую угрозу русскости, а не коммунизму, не сыграло большой роли в теплом приеме телеграммы в Вашингтоне в условиях усиливающегося охлаждения, превратившихся затем в холодную войну.

Кеннан стал сенсацией в Вашингтоне. Его «Длинная телеграмма» широко распространилась среди высокопоставленных чиновников в Госдепартаменте, военном ведомстве и Военно-морском флоте. Работа Кеннана особенно заинтересовала министра военно-морских сил Джеймса Форрестола, который организовал его назначение в штат Национального военного колледжа. В этом качестве дипломат также предоставлял официальные и неофициальные консультации директивным органам.

Возможность рассказать о России перед призванными на военную службу слушателями позволила Кеннану (как это было в Бад-Нойхайме четырьмя годами ранее) изложить свои взгляды и предположения о советской политике. В этих лекциях Кеннан продолжал применять к Советскому Союзу формулировки о национальном характере и русских традициях. Он объяснил, что понимание Советов требовало психологических инструментов, особенно знакомства с психопатологиями[567]. Например, во время выступления в Йельском университете осенью 1946 года он критиковал тех, кто хотел растратить американскую добрую волю на Советы. Кеннан высмеял этот подход, потому что он «не был основан на реальном понимании русского характера». Он настаивал на том, что идеология не имела никакого отношения к советским лидерам; она обеспечивала «фиговый лист респектабельности». Тем не менее он заключил: «В их системе много старых добрых русских традиций». Кеннан переключался между идеологией и традицией, обращаясь к психологии: «Эти люди, по сути, фанатики». Кремлевские правители унаследовали крайности и лицемерие, которые веками определяли российскую внешнюю политику[568]. Коммунизм был просто последней формой экстремизма.

Теме психологии также была отведена заметная роль в выступлении Кеннана перед престижным Советом по международным отношениям (СМО, англ. Council of Foreign Relations, CFR) на тему «Советский образ мышления и его влияние на советскую внешнюю политику». В этом обращении Кеннан определил ключевые тенденции советской политики – ксенофобию, мессианство и приверженность принципу «цель оправдывает средства». Хотя советские чиновники, может, и выражали эти тенденции, используя язык коммунистической идеологии, Кеннан настаивал на том, что они в конечном счете проистекают не «из Маркса, а скорее из тайников русского сознания». В целом он заключил, что «русские традиции и взгляды удобно согласуются с советской идеологией»[569]. Или, как он выразился в речи в своем родном институте, принцип цели-средства «был чем-то рожденным из темных и языческих глубин самой русской души». В то время как американцы наивно надеялись освободить Советы от их идеологических обязательств, Кеннан отверг эту возможность: «…когда люди говорят о преодолении или изменении этих идеологических убеждений, которые оживляют советскую мысль, они на самом деле говорят о преодолении или изменении некоторых из самых основных и глубоко укоренившихся черт традиционной русской психологии»[570]. Даже значение идеологии заключалось в том, что она выражала сущностную русскость.

Учитывая неуправляемые русские черты – и, следовательно, советскую политику, – реакция Запада должна быть твердой. Кеннан завершил лекцию, сформулировав одну из наиболее значительных и противоречивых концепций холодной войны: «…присущие Кремлю экспансионистские тенденции должны постоянно жестко сдерживаться путем противодействия, которое должно постоянно делать очевидным тот факт, что попытки прорваться через это сдерживание нанесут ущерб советским интересам». В других лекциях Кеннан использовал аналогичный диапазон ссылок на вневременной национальный характер, а не на эпифеноменальные тенденции, такие как идеология. Например, в одной презентации по международным отношениям три машинописные страницы были посвящены описаниям тевтонских, англосаксонских и славянских черт[571].

Новообретенная известность Кеннана простиралась далеко за пределы Вашингтона. Молодой дипломат привлек внимание Гамильтона Фиша Армстронга, редактора журнала «Foreign Affairs». Армстронг предложил Кеннану представить в этот журнал статью, предпочтительно в соответствии с его презентациями в Йеле или СМО[572]. Получив одобрение своего начальства на публикацию анонимной статьи, Кеннан отправил рукопись, озаглавленную «Психологические предпосылки советской внешней политики». Эта статья удивила редакторов, которые были недовольны тем, что в ней не сохранялся «тон личного исследования русского характера, который [они] считали столь эффективным в более ранних работах». Тем не менее эта статья в конечном итоге станет одним из самых известных документов начала холодной войны: «Истоки советского поведения» автора «X». Она существенно отличалась от направленности работ Кеннана, вышедших десятилетиями – и даже месяцами – ранее, чем она.

В представленном в «Foreign Affairs» материале Кеннан опирался на ряд вопросов, которые полностью отличались от тех, что рассматривались в его предыдущих работах[573]. В своих выступлениях в Йеле и СМО он подробно остановился на темах русского характера и советской политики, которые долгое время были частью риторики Кеннана, начиная с выступлений в Военном колледже (1946) и лекций в Бад-Нойхайме (1942) и заканчивая его телеграммами, длинными и короткими, из Москвы (1944–1946). Но статья «Психологические предпосылки…» изначально была ответом на другой анализ Советского Союза, выполненный по просьбе министра Военно-морского флота Форрестола. Этот анализ, проведенный профессором колледжа Смита Эдвардом Уиллеттом, объяснял советскую внешнюю политику с точки зрения идеологии, а не национального характера. Уиллетт имел образование в сфере финансов, и это делало его несостоятельным советником по советским вопросам, что подтверждается его дилетантскими и плохо аргументированными идеями. Очарованный побочным утверждением Уиллетта о том, что Советы были лидерами «воинствующей религии», Форрестол попросил Уиллетта провести официальный анализ советской политики. Получившаяся в результате статья «Диалектический материализм и цели России» показывает, что Уиллетт (и Форрестол) сосредоточились на марксистской идеологии как на ключе к пониманию СССР. Затем Форрестол пригласил прокомментировать документ дипломатов и ученых, включая Кеннана. Первоначальные комментарии были резкими; один из комментаторов дипломатично высмеял статью Уиллетта как «пригодную только для использования в религиозных группах». Кеннан медлил с ответом, возможно, надеясь уклониться от задания, но Форрестол настаивал.

Ответом Кеннана Уиллетту стали статья «Психологические предпосылки…» и в конечном счете статья, подписанная «X». Поскольку она была организована вокруг статьи Уиллетта, Кеннан был несколько ограничен в своем ответе. Он не хотел прямо противоречить идеологическому акценту Форрестола. Хотя историк Ллойд Гарднер, возможно, преувеличивает, когда утверждает, что Кеннан и Форрестол «сотрудничали» над статьей «X», его основная мысль верна; статья Кеннана, первоначально написанная для Форрестола, содержала много элементов мышления Форрестола. Сам Кеннан позже намекнул на эту связь. Однажды он объяснил некоторые недостатки статьи со ссылкой на то, что он «считал потребностями мистера Форрестола в то время», когда «готовил для него первоначальную статью». На лекции 1985 года в Университете национальной обороны Кеннан был еще более откровенен: «Эта статья изначально не была написана для публикации; она была написана в частном порядке для <…> Джеймса Форрестола» [Kennan 1967, 1: 358; Kennan 1996: 110]. Хорошо зная взгляды своего начальника, Кеннан выразил идеи Форрестола с присущей ему элегантностью.

Признание того, что статья «X» послужила «потребностям г-на Форрестола», объясняет расхождение этого документа с представлениями Кеннана о Советском Союзе[574]. Новый акцент Кеннана на идеологии как факторе советской внешней политики легко объясняется предпочтениями Форрестола. Придерживаясь формулировок о психологии, столь распространенных в его работах 1940-х годов, Кеннан утверждал, что «политическая сущность советской власти» была сформирована двумя конкурирующими силами: марксистско-ленинской идеологией и «условиями, в которых они правят». В первых абзацах статьи он описывает ключевые аспекты марксистской идеологии, щедро цитируя Ленина. Кеннан также объяснял советскую внешнюю политику двумя факторами – верой в «имманентный антагонизм между капитализмом и социализмом» и «непогрешимостью Кремля», – которые оба были скорее идеологическими, чем национальными, коммунистическими, а не русскими.

Даже когда Кеннан писал для Форрестола, он не полностью отказался от мысли о русском национальном характере. Он утверждал, что марксистская идеология оказала такое влияние на советских лидеров, потому что она была «столь созвучна их собственным чувствам и устремлениям». Большевики, например, демонстрировали свой «особый фанатизм, которому чужды англосаксонские традиции политического компромисса». Аналогичным образом, в то время как большевистская идеология «учит, что окружающий мир враждебен им», «могучие силы русской истории и традиции способствовали укреплению в них этого убеждения». Советская вера в то, что все другие страны враждебны, проистекала как из марксизма, так и «от русско-азиатских предков». Советские заповеди «осторожности и гибкости», писал Кеннан, были «подкреплены уроками истории России», а «для человека с русским или восточным складом ума качества эти имеют большую ценность». Советская идеология черпала дополнительную поддержку в аспектах русского характера.

Политические рекомендации Кеннана в статье «X» мало чем отличались от тех, что содержались в «Длинной телеграмме», несмотря на различия в их аргументах. Отношения с СССР представляют собой «достойное испытание национальных качеств», писал Кеннан, вторя утверждению Вудро Вильсона о том, что американский ответ на большевистскую революцию был «лакмусовой бумажкой нашей доброй воли». Послевоенная ситуация требовала от американцев «быть на высоте своих лучших традиций». Если бы американские граждане объединились, утверждал он, они могли бы ограничить и в конечном итоге ликвидировать Советский Союз. Но если страна будет расколота разобщенностью, это «воодушевит коммунистическое движение в целом». В более конкретном отношении Кеннан призвал американскую политику отвечать на советские действия твердо, решительно и рационально. Учитывая советскую чувствительность к силе, а не к логике, Соединенным Штатам следует начать «политику решительного сдерживания».

Статья «X», опубликованная летом 1947 года, вскоре подняла шумиху в Вашингтоне и среди всех американцев. Обозреватель «New York Times» быстро разоблачил ее автора. Выдержки появились в «Reader’s Digest» и «Life». Идея сдерживания охватила широкий сегмент американского общественного мнения. В 1947 году, проведя два десятилетия без особых амбиций на Заграничной службе, Кеннан стал предметом восхищения в крупных журналах. Эти статьи обычно фокусировались на политических рекомендациях «Источников советского поведения», но в то же время затрагивали профессиональный этос американских дипломатов и их специфическое понимание Советского Союза как русского. «Newsweek», например, описал, как стажеры Роберта Ф. Келли настаивали на том, что Советский Союз следует понимать как русское, а не западное явление. «The New York Times» приписала убедительность анализа Кеннана его знанию «русского народа». И оба источника упоминали приверженность Кеннана доктрине профессиональной дипломатической службы «сглаживания»[575]. Общественное признание, безусловно, должно было принести слегка омраченную радость для ученого и представителя элиты Кеннана, чей подход к дипломатическому реализму требовал изолировать внешнюю политику от капризов непостоянной публики[576]. Однако, в отличие от его предыдущих аргументов, статья «X» содержала идеологическое объяснение советского поведения. В этой статье именно коммунизм, а не Россия, требовал сдерживания.

Не всех убедила логика Кеннана. Уолтер Липпман особенно эффективно выступил против статьи «X» в нью-йоркской газете «New York Herald-Tribune». Иронично, но его главным обвинением было то, что Кеннан игнорировал русский национальный характер[577]. Липпман не уловил двойственных взглядов Кеннана на советскую идеологию. Он обвинил того в ошибочной политике, основанной на неверном понимании СССР: «Г-н Х забыл даже упомянуть тот факт, что Советский Союз является преемником Российской империи и что Сталин является наследником не только Маркса и Ленина, но и Петра Великого и царей». Если видеть в советских людях русских, а не коммунистов, утверждал Липпман, это объяснит экспансию Советов на запад лучше, чем какие-либо идеологические факторы. Идеология имела для него меньшее значение, чем долгосрочные интересы России и их особенности. Кеннан, недавно назначенный на ответственный пост в Госдепартаменте, не смог публично ответить на комментарий Липпмана. Но некую реакцию на эту статью можно увидеть в речи Кеннана в Национальном военном колледже той осенью. Кеннан утверждал, что Липпман пропустил в статье ссылки на русские национальные традиции. Но в то же время он упрекнул Липпмана в том, что тот попал в «ловушку отождествления советской политики с русской национальной традицией. Советская политика использует эту традицию для своих целей». Это опровержение наводит на мысль, что Кеннан изменил свое мнение. Во время своей болезни в Москве, лежа в кровати, он писал «Длинную телеграмму», где назвал идеологию «фиговым листом», прикрывающим национальные традиции русских. Другими словами, советские лидеры поддерживали коммунизм, чтобы скрыть национальные цели. Но всего семнадцать месяцев спустя, находясь в центре бурных дебатов в Вашингтоне по поводу СССР, Кеннан перевернул свой аргумент: советские лидеры использовали национальные традиции для достижения своих идеологических целей[578].

Статья «X» выдержала яростную критику Липпмана и оказала мощную поддержку тем, кто выступал за более активную международную роль Соединенных Штатов. Кеннан быстро выразил сожаление, что использовавшие его статью сторонники гонки вооружений неправильно его поняли, что многие историки воспринимают как неискреннюю его попытку дистанцироваться от геополитической ситуации, о которой он пожалел [Kennan 1967, 1: 367][579]. Учитывая, как статья «X» расходилась с его собственными идеями, возможно, Кеннан в этом случае недостаточно протестовал. Как в публичных, так и в научных выступлениях на протяжении 1950-х годов он подчеркивал преемственность между царской и советской внешней политикой – во многом так же, как и в большинстве своих работ, за исключением статьи «X» [Kennan 1961; Kennan 1962: 392–394]. Например, выступая в 1950 году перед собравшимися студентами и преподавателями нового Русского института Колумбийского университета, Кеннан с напускным мелодраматизмом выдвинул тезис, что «коммунисты – это люди». Под этим он подразумевал, что коммунисты в Советском Союзе формировались теми же силами, что и все остальные. Список этих сил по Кеннану мало изменился по сравнению с факторами, которые он изучал в 1920-х годах: климат, топография и традиции. В случае с Россией, сказал он колумбийской группе, эти «реалии» совместно создали «почти утомительную регулярность триумфов насилия над умеренностью в России». Сталинизм был просто еще одной главой в той длинной истории деспотизма и разрушения, которую представляет собой история России [Kennan 1960: 5–6].

Ранний период холодной войны сыграл жестокую шутку с понятиями и номенклатурой, предложенными Кеннаном и Липпманом. Кеннан отказался от видения советской внешней политики и американской реакции (сдерживания), которое он сделал известным в своей статье «X». И Липпман, чьи ответы на статью «X» ввели в широкое употребление термин «холодная война», увидел, что его критика идеологической направленности взглядов Кеннана осталась без внимания. Общая точка соприкосновения между двумя мыслителями – то, что Советский Союз был в большей степени русским, чем коммунистическим, – все меньше и меньше котировалась в мире, становящемся все более и более идеологизированным. В статье «X» предлагался идеологический взгляд на нарастающий мировой конфликт: Соединенные Штаты и Советский Союз представляли собой системы верований. И все же и Кеннан, и Липпман понимали американо-советский антагонизм как коренящийся в неизменных факторах культуры и интересов, а не в эфемерных убеждениях, поддерживаемых меняющимися правительствами. Почти случайно Кеннан и Липпман предложили новый язык для одной из центральных парадигм внешней политики Соединенных Штатов: представление о том, что холодная война была идеологическим конфликтом.

Эскалация напряженности в период холодной войны совпала с резким изменением парадигм понимания Советского Союза. Многолетние американские комментарии об СССР, большинство из которых было сосредоточено на национальных отличиях русских от американцев, утратили смысл в новых рамках, которые определяли Советский Союз с идеологической точки зрения. Эта трансформация не была естественным результатом профессионализации знаний в Соединенных Штатах. В дипломатии, как и в журналистике, стремление к профессионализации в межвоенный период укрепило представления об уникальности России. Профессионализация дипломатии пошла дальше, превратив партикуляризм в центральный принцип дипломатического анализа. Однако эти представления вскоре были вытеснены утверждениями о том, что советско-американский конфликт был идеологическим. Быстрый рост универсалистских общественных наук в сочетании с резким изменением политических взглядов отодвинул партикуляристские утверждения на второй план. И в этом случае Джордж Кеннан становится – к чему он сам давно стремился – не дипломатом, ответственным за антикоммунизм, а тем, кто оказался им захвачен, «если не хозяином, то гостем своего времени» [Kennan 1967, 1: 8].

Эпилог

Русистика в эпоху общественных наук

Новый общественный резонанс по поводу коммунистической идеологии, ознаменованный статьей «X» Джорджа Фроста Кеннана, противоречил его убеждению в том, что реалии географии и национальных интересов, а не изменчивые и неосязаемые политические идеи, формируют отношения между странами. Кеннан и его соратники продолжали оценивать Советский Союз в рамках партикуляристской концепции, которая в центр понимания советской политики ставила Россию и русский характер.

Между тем в академическом дискурсе ученые больше внимания уделяли советской идеологии, чем истории России. Этот сдвиг соответствовал более широким изменениям в общественных науках. Концептуальные и методологические инновации межвоенной эпохи принесли свои плоды в бурно развивающихся университетах послевоенной Америки. Интерес Чарльза Мерриама к бихевиоризму изменил политологию. Интерпретации социальной структуры и функций Талкотта Парсонса, частично вдохновленные работами Макса Вебера, быстро утвердились в американской социологии. Новое поколение ученых сосредоточилось на сходствах между обществами больше, чем на различиях между ними. Пользуясь своим научным мировоззрением, они разработали универсальные теории общества, экономики и политики. Поступая таким образом, они с радостью нарушали заповеди У. Х. Одена выпускникам американских колледжей: «Не садись / рядом со статистиками и не занимайся / общественными науками» [Auden 1991][580].

Рост универсализма также выявил резкие различия между профессиональными работами в сферах журналистики и дипломатии – в которых подчеркивался партикуляризм – и научными знаниями, которые исповедовали универсализм. Глубокий сдвиг в американской мысли середины века дискредитировал некоторые формы партикуляризма, что дало возможность для развития более универсалистских подходов к изучению национальных и культурных различий. Некоторые из этих изменений были вызваны текущими событиями. Подъем и поражение нацизма, например, вывели за рамки моральных норм определенные биологические аргументы о национальном характере [Barkan 1992; Degler 1991, ch. 8]. Эта тенденция сделала прежнюю деятельность культурологов, возглавляемых Францем Боасом из Колумбийского университета, еще более актуальной. Утверждая в 1920-х и 1930-х годах, что социальные различия коренятся в культурных, а не в биологических особенностях, Боас и его ученицы Маргарет Мид и Рут Бенедикт описывали культурные различия в контексте человечества в целом. Как выразилась сама Мид в исследовании, посвященном СССР, антрополог «подчеркивает различия между культурами на основе признания общности человечества <…> и признания распространения идеологий, таких как коммунизм, за пределы своей культуры» [Mead 1966: 8]. Таким образом, исследования социальных различий все больше опирались на представления о гибких культурных факторах, а не постоянных, таких как унаследованные или географические особенности.

Мид вошла в число социальных психологов, исследовавших различия в «характере», однако эта деятельность существенно отличалась от первоначального обращения к национальному характеру. Некоторые из наиболее заметных социально-психологических исследований были посвящены радикальным идеологиям – особенно коммунизму – как симптому психопатологии, если не самой форме патологии. Натан Лейтс, например, предпринял психологическое исследование большевизма, которое было сосредоточено на его идеологических и политических аспектах и где почти не рассматривался русский контекст большевизма. «Я хотел бы решительно заявить, – провозгласил он во вступлении, – что в этой книге я не делаю никаких утверждений о русском “национальном характере”». Лейтс пришел к выводу, что характер большевика сформировался под влиянием двух побуждений, отсутствующих в русском характере: озабоченности смертью (что аккуратно переворачивало отношение к этому вопросу русских) и «влияний латентного пассивного гомосексуализма»[581]. Большевик, а не русский, был соответствующим типом личности.

Ученые, которые сосредоточились на национальном характере как таковом, работали в рамках подобных психологических принципов. Те же психологические инструменты, которые использовались для анализа западных обществ, с равной объясняющей способностью применялись и к России. Особенности, если их вообще выделяли, коренились не в истории, а в современных оценках индивидуального поведения и патологии[582]. Этот фрейдистский уклон также проявился и в других работах, таких как печально известная корреляция Джеффри Горера между плотным пеленанием младенцев и будущим деспотизмом [Gorer, Rickman 1962]. Кроме того, как многозначительно отметил социолог Дэниел Белл, исследования были сосредоточены на отдельных людях – «модальных личностях» общества – без какой-либо явной связи с тем, что сделало определенные тенденции национальными. Не уделяя внимания расовым и географическим особенностям, как в более ранних моделях национального характера, психологические исследования национального характера изучали симптомы, но не причины. В целом исследования национального характера предложили неадекватные определения его ключевых терминов «нация» и «характер» [Bell 2000; Bell 1980]. Эти исследования не дали никаких указаний на то, почему набор черт, каким бы конкретным он ни был, должен соответствовать национальным или этническим границам. Вместо этого они представили широкие обобщения культурных различий, в той или иной степени меняя социально-психологический жаргон. Но в любом случае эти исследования скоро стали вторичными для серьезной науки об СССР. Именно этот краткий психологический поворот историк Карл Шорске назвал «деисторизацией» общественных наук в 1950-х годах [Schorske 1989: 103; Herman 1995, chap. 5].

Опыт Второй мировой войны не только помог дискредитировать биологические теории различий между людьми, но и дал некоторые намеки на то, что последует, по крайней мере в представлениях о России. Союз военного времени между Соединенными Штатами и СССР привел к ряду утверждений о сходстве между этими двумя обществами. Джозеф Дэвис, американский посол в Москве в конце 1930-х годов, написал эгоистичную автобиографию «Миссия в Москву». Эта книга, которую подчиненные мудреца прозвали «Подчинение Москве»[583], доказывала наличие общности духа, а не только общих целей, в американо-советском союзе военного времени [Davies 1941; Kennan 1967, 1: 82–83; Levering 1976, chap. 5].

Из научных дебрей вышла похожая радеющая за общность книга социолога русского происхождения Питирима Сорокина «Россия и Соединенные Штаты» (1944). В ней собран впечатляющий набор аргументов в пользу того, что российское и американское общества должны были стать союзниками, а не врагами. Аргументы включали биологические утверждения о том, что расовые различия между русскими и американцами незначительны. Сорокин также привел, подобно Мид и Бенедикт, культурно ориентированные аргументы о «конгениальности американского и российского менталитетов». Наконец, он осветил социологический аргумент, который получит еще большее значение в послевоенную эпоху: представление о том, что советское и американское общества сводятся, наряду со всеми другими «высокоиндустриальными обществами», в общий тип современного общества [Sorokin 1944: 48, 55–62, 208]. Решимость Сорокина воплотить столь широкий спектр идей в своем призыве к послевоенному американо-советскому союзу, возможно, показывает, почему было мудрым решением назначить его директором Исследовательского центра по альтруистической интеграции и творчеству (англ. Research Center in Altruistic Integration and Creativity) при Гарвардском университете [Simpson 1953; Johnston 1995, ch. 6]. Сорокин свел воедино партикуляристскую и универсалистскую системы. Таким образом, книга «Россия и Соединенные Штаты» стала поворотным пунктом в американской мысли об СССР, совмещая аргументы о национальном характере и общие теории об индустриальных обществах. Но последние вскоре стали доминировать.

Концептуальные инновации послевоенной американской науки прежде всего заключались в разработке универсальных теорий социального поведения. Распутывание различных концептуальных новшеств представляло собой серьезную проблему. Объяснения, основанные на идеологии и власти, накладывались на объяснения, основанные на модернизации и тоталитаризме. Тем не менее эти идеи получили широкое распространение в 1950-х годах, и все они помогли отодвинуть понимание национальных различий от партикуляризма. Целью было не определить точные категории, а показать, как каждая из этих концепций подчеркивает универсальные атрибуты современных обществ и опровергает мнения более ранних наблюдателей, которые сосредоточились на уникальных русских качествах СССР.

Определение Советского Союза как сформированного преимущественно за счет его официальной политической идеологии уменьшило значимость в СССР русского наследия. Как отметил Уолтер Липпман в своей критике статьи «X» Кеннана, вопрос заключался в том, был ли Сталин наследником Ленина или царя Петра. Многие эксперты по России, которые ранее подчеркивали петровское наследие, в 1940–1950-х годах начинают подчеркивать ленинское. Бывшие партикуляристы, такие как дипломат Чарльз Боулен и историк Джеройд Тэнкьюрей Робинсон, определяли советскую идеологию как главный фактор, формирующий советское поведение в международных делах. В конце 1945 года Боулен и Робинсон стали соавторами политического предложения, в котором рассматривались многие из тех же вопросов, которые восемнадцать месяцев спустя будут рассмотрены в статье «X» Кеннана. Предлагая существенно иной набор рекомендаций – больше ориентированных на гибкий американский ответ, способный адаптироваться к изменениям в советской политике, – меморандум Боулена – Робинсона разделял утверждение статьи «Х» о том, что советская политика является порождением коммунизма, а не русского характера. На самом деле в их письме почти отсутствовала двусмысленность статьи «X» на этот счет. Советская агрессия, писали они, не была пережитком враждебности России к иностранцам, а проистекала из «марксистской идеологии неизбежного конфликта». Аналогичным образом, советская подозрительность в дипломатических отношениях была отчасти сформирована «официальной советской идеологией совершенно особого характера» [Bohlen, Robinson 1977: 394–395; Messer 1977]. Советскую политику определял коммунизм, а не характер.

Этот акцент на идеологии сохранился у Робинсона и после того, как он ушел после войны с государственной службы. Он стал директором-основателем нового Русского института Колумбийского университета. Как и Боулен, Робинсон в 1920-е и 1930-е годы настаивал на том, что понимание Советского Союза требует понимания России. «Коммунистический эксперимент», как он писал в 1922 году, был «русской проблемой». Напротив, его немногочисленные публикации после возвращения в Колумбийский университет в 1946 году были сосредоточены на Советском Союзе как на идеологической угрозе. Его единственная крупная статья с заголовком «Идеологическая борьба» рассматривала американо-советский конфликт исключительно с политической точки зрения. Это необычный документ, свидетельствующий о былом погружении Робинсона в прогрессивную среду «The Dial». Статья начинается с момента, напоминающего о Джоне Дьюи (которому уже исполнился 91 год, и он наконец начал снижать свою производительность). Робинсона беспокоило, что экономические условия давно обогнали американские представления о месте индивида в обществе. Тем не менее, в отличие от Дьюи, Робинсон хотел укрепить, а не переопределить индивидуальность. Робинсон продолжил свою мысль тем, что возрожденный индивидуализм был необходим в надвигающейся идеологической борьбе, поскольку отсутствие самоопределения Америки сделало ее плохо подготовленной к идеологическим вызовам Советского Союза [Robinson 1949]. Политические убеждения, а не национальные особенности, стали полем боя холодной войны.

Объясняя советское поведение в своих выступлениях в середине 1940-х годов, Робинсон подчеркивал не национальные интересы, а идеологические. Например, выступая в Военном колледже Эми, он критиковал ученых более раннего периода за пренебрежение коммунистической идеологией как силой в советской истории. В его выступлении «Факторы советских намерений за рубежом» в Совете по международным отношениям в конце 1946 года подчеркивались идеология и власть – без упоминания Советского Союза как русской проблемы[584]. Однако, выступая перед ученой аудиторией, Робинсон признал, что русские черты сформировали некоторые аспекты советской жизни. Но даже там он настаивал на том, что идеология играет доминирующую роль. Советский иррационализм, например, возник «отчасти» из-за прошлого России, что «помогает объяснить <…> незрелость большевистской идеологии» [Robinson 1955: 359][585]. Русское наследие могло сыграть лишь второстепенную роль в формировании советской власти.

В 1950-х годах американские социологи снова обратили внимание на подводные камни идеологии. Высоко оценивая свой прагматизм и объективность, они настаивали на том, что идеологии создают проблемы для других стран, но не для их собственной. Они подразумевали, что идеологии – это системы тотального мышления, которые могут существовать только в умах интеллектуалов. Они являются неэффективными и по сути невозможными руководствами для нынешних и будущих действий. На это указывало хорошо известное эссе Дэниела Белла 1960 года «Конец идеологии на Западе». Идеологии появились в XVIII и XIX веках, писал Белл, чтобы бросить вызов всеобъемлющему религиозному мировоззрению. Успешно заменив веру в божественность верой в рациональность, идеологии в XX веке сели на мель. Они «утратили свою “истину” и способность убеждать», – писал Белл, и теперь есть серьезные сомнения в их возможности создать новые миры совершенной гармонии. Он обвинил идеологии в исчерпании уверенности в том, что обещанное будущее станет результатом нынешних трудностей. Белл ссылался на аргумент Герцена столетней давности. Идеологии, с их ориентацией на будущее, а не на настоящее, исчерпали себя. Советский Союз, живое воплощение идеологии, был также живым доказательством неудач идеологии [Bell 2000: 393–408]. Белл обосновал свою позицию, направленную против современных идеологий, процитировав мощные строки Герцена о кариатидах.

Критика, согласно которой идеология была ошибочной, потому что Советский Союз создали идеологи, появилась вместе с обратным тезисом: Советский Союз был ошибочным, потому что им управляла идеология. Послевоенные исследования Советского Союза, в которых первоначально доминировали политологи, уделяли много внимания природе советской идеологии [Pletsch 1981]. При этом социологи помогли развеять американские представления о России, которые фокусировались на особенностях русских. В работах их студентов подчеркивалось преобладание коммунизма над русскостью, идеологии над историей.

Другие способы понимания советской политики также преуменьшали русский контекст. Например, в двух наиболее значимых анализах начала 1950-х годов советская политика изучалась с точки зрения требований власти. Социолог Баррингтон Мур описал цели своей книги «Советская политика – дилемма власти» (1951) с точки зрения ее вклада в социальную теорию. Он надеялся пролить свет на «социальное поведение и институты», а также «взаимосвязь между различными аспектами существующей социальной системы». Вторичная цель книги, продолжил он, состояла в том, чтобы «проверить преобладающие общие теории, касающиеся роли идей в организованном человеческом поведении». Советский Союз был просто интересным примером в более крупном проекте по анализу компонентов и функций человеческих обществ. Исследование Мура показало, что большевистская идеология, которая содержала как антиавторитарные, так и авторитарные элементы, отказывалась от первых по мере прихода к власти. Сохраняя некоторые из своих прежних формулировок о политическом участии и социальном равенстве, большевики, находящиеся у власти, с готовностью использовали практику абсолютного контроля. Осуществление власти и существование неравенства, продолжал Мур, были необходимы для управления современными промышленными государствами и требовали утраты ведущей роли их прежних «утопических» убеждений [Moore 1951: 1–2]. В выводах своей работы Мур призывал к сочетанию идеологического акцента с социологическим. Идеи большевиков изменились в результате прихода к власти, а также их стремления стать промышленной страной. Как только это произошло, Советский Союз, как и другие современные страны, стал формироваться силами современной жизни.

Сосредоточившись на власти, ученые часто отвергали представления о национальном характере как ненаучные. Гарвардский политолог Мерл Фейнсод, например, явно отвергал национальный характер. В своей книге, ставшей стандартом в данной дисциплине, «Как управляют Россией» (1953), он высмеивал довод о том, что «в русской душе есть какая-то мистическая субстанция, которая порождает подчинение». Вместо этого он призвал к новым научным усилиям по определению структуры тоталитарных государств. «Проблема происхождения коммунистического тоталитаризма слишком сложна, чтобы ее можно было решить с помощью импрессионистских суждений о русском национальном характере», – настаивал он [Fainsod 1953: 3–4, IX].

Интерес к деятельности советской власти, как показал Фейнсод, также возник в результате изучения Советского Союза как примера тоталитарности. Это хорошо используемое дополнение к концептуальному инструментарию общественных наук выделяет структурные сходства по сравнению с национальными различиями. Ханна Арендт использовала эту концепцию наиболее всесторонне, предложив мощную теорию тоталитаризма – «радикального зла», манипулирующего атомизированным и вырванным с корнем обществом, – которая принесла сомнительную пользу для объяснения советской политики. Несмотря на ее претензии на универсализм, она предложила мало систематических сравнений [Арендт 1996; Canovan 1992; Whitfield 1989, ch. 4–5]. Карл Фридрих, один из самых энергичных академических пропагандистов этой новой категории, разработал перечень социологических тенденций, которые определяли тоталитарные общества: официальная идеология; единая партия преданных последователей; «почти полная монополия на контроль» как над оружием, так и над средствами связи; и «террористический полицейский контроль». Фридрих уклонился от попыток описать конкретные исторические истоки тоталитарных обществ, настаивая вместо этого на том, что они были «исторически особыми», но «почему они такие, какие они есть, мы не знаем» [Friedrich 1954]. Интеллектуальная сила этой категории проистекала из ее сосредоточенности на институциональных сходствах в настоящем. Этот фокус, однако, оставлял мало места для обсуждения истории, будь то исторические силы, приведшие к такому типу общества, или эволюция тоталитарных обществ[586].

Выступая на конференции по тоталитаризму, Фридрих представил эти идеи аудитории, в том числе социологам-единомышленникам, а также экспертам по России старшего возраста, таким как Чемберлин и Кеннан. Однако эти наблюдатели не разделяли интереса Фридриха к теоретизированию. В своем выступлении на конференции Кеннан специально затронул вопрос истории, настаивая на том, что «русский и немецкий феномены были совершенно разными вещами как по природе, так и по происхождению» [Kennan 1954: 19]. Чемберлин, как и Кеннан, объяснил Советский Союз, как и всегда, с точки зрения российского прошлого. Он ссылался на писателей XIX века, таких как маркиз де Кюстин и американский дипломат Нил Браун, в вопросе понимания советского общества – и даже процитировал наблюдения Сигизмунда фон Герберштейна XVI века. Все эти труды, по его словам, указывали на черты русского национального характера – в частности, на отсутствие «инстинктов относительности и умеренности», – которые сформировали советскую власть [Chamberlin 1953, ch. 10][587]. И все же эти частные вопросы противоречили сути конференции. Эссе Чемберлина даже не было опубликовано вместе с материалами конференции, в которых основное внимание уделялось описанию структур и функций, объединявших тоталитарные общества, а не изучению исторических предпосылок, характерных для каждого примера тоталитарного общества.

Тоталитарная парадигма иллюстрирует еще один аспект поворота к универсализму в 1950-х годах. В то время как первым шагом к универсализму был отказ от истории в пользу идеологии, следующим шагом было отказаться от идеологии в пользу социальной структуры. Этот сдвиг, наиболее легко прослеживаемый благодаря распространению идей Талкотта Парсона в общественных науках, состоял в подчеркивании общности всех индустриальных обществ, независимо от политических убеждений, выражаемых их лидерами. В своей значимой, но напыщенной прозе Парсонс заявил, что идеология имеет меньшее значение, чем социальная организация, и что общие черты современного индустриального общества имеют такое же значение, как и любые поверхностные различия в политических убеждениях. Даже в своем меморандуме 1945 года Боулен и Робинсон намекнули на эту концепцию задолго до того, как она появилась в научной мысли; они написали, что все общества, независимо от формы правления, подвержены одному и тому же фактору изменений: «технологии машинного производства» [Bohlen, Robinson 1977: 396]. История имела меньшее значение, чем социология. Взгляды Парсона, объединенные с динамической теорией социального развития, занимали центральное место в растущей волне теории модернизации [Gilman 2003].

Потенциал и риски универсализма были особенно заметны в теории модернизации 1950-х годов. В отличие от предыдущих трех концепций, в рамках теории модернизации для национального характера существовало четко определенное место: в прошлом. Модернизация включала преодоление – или ниспровержение – национальных характеристик в качестве предпосылки для того, чтобы достичь современности. Как утверждали Брюс Хоппер и Джордж Каунтс в 1930-х годах, национальные различия были стерты в процессе – фактически в результате – модернизации. Теоретики утверждали, что, хотя в так называемых традиционных обществах существуют национальные различия, модернизация производит гомогенизирующий эффект. Таким образом, утверждение самого энергичного поборника теории модернизации Уолта Уитмена Ростоу состояло в том, что каждая страна может достичь американской стадии «высокого массового потребления», только если пройдет его пятиэтапную программу. Его простейшее заявление о своих надеждах на модернизацию появилось в книге, в которой он выступал за значительное расширение американской помощи в целях развития для новых независимых государств Азии и Африки. Он закончил пожеланием, высказанным его тезкой столетием ранее:

Одна мысль всегда на первом плане —

Как на Божественном Корабле, в Мире, преодолевающем Время и Пространство,

Все народы земного шара плывут вместе,

плывут одним и тем же рейсом, направляясь в один и тот же пункт назначения[588].

Собственное имя и карьера Ростоу отражали его надежды на подобный мир. Родившиеся в семье бедных, но амбициозных еврейских иммигрантов, два брата Ростоу, как и он сам, были названы в честь выдающихся американцев Ральфом Эмерсоном и Юджином Виктором (в честь многолетнего кандидата от социалистов Дебса). С самых ранних дней они надеялись преодолеть всякий оттенок этнического партикуляризма, поднимаясь на вершины американского общества. Неудивительно, что, как только Ростоу достиг этой вершины, он стал замалчивать свои этнические корни. Как и в случае со странами, добившимися взлета, оглядки назад не было[589].

Такие призывы к зарождающемуся универсализму также имели место далеко за пределами академических конференц-залов. Выставка, куратором которой был фотограф Эдвард Стейхен, «Семья человеческая», впервые представленная в Музее современного искусства, но затем путешествовавшая по всему миру благодаря Информационному агентству Соединенных Штатов, воспевала общие элементы человеческой жизни. Всевозможные ученые, писатели и комментаторы определяли Соединенные Штаты и мир в терминах вечного настоящего и светлого будущего, общего для всех, а не как сущности, различающиеся по национальности, расе или классу[590]. Преодоление культурных и политических различий в этом направлении было с оптимизмом – даже наивностью – ожидаемо большей частью послевоенной американской общественной мысли.

Самая известная книга Ростоу «Этапы экономического роста» (1960) объединила его уитменовский универсализм с теорией экономических и социальных изменений. Все страны, настаивал он, можно расположить на одном пятиступенчатом пути от традиционного к современному. Оказавшись на этом пути, отступить уже нельзя; в некоторых случаях (включая Россию) прогресс мог временно приостановиться, но в конечном итоге движение к современности возобновится. Россия хорошо вписывалась во взгляд Ростоу на модернизацию, отставая от Соединенных Штатов на треть или полвека. Важные различия между двумя странами, продолжил Ростоу, связаны с их отправными точками. В то время как Россия изо всех сил пыталась «преодолеть сопротивление традиционного общества», Соединенные Штаты «рождены свободными» [Ростоу 1960: 145]. Но такого рода различия, настаивал он, не вывели СССР на принципиально иной путь: «нет ничего таинственного в эволюции современного СССР», который достаточно скоро способен «создать современную экономику и современное общество» [Ростоу 1960: 154].

Более ранняя монография Ростоу об СССР включала аналогичное описание модернизации. В его профинансированной ЦРУ книге «Динамика советского общества» большое внимание уделяется советской идеологии и стремлению большевиков к власти. Он признал некоторые русские особенности, которые сформировали СССР, но свел их к причудам или атавизмам: «Русские манеры советского режима <…> следует рассматривать как следствие тактики отрыва власти от русской основы <…> [а не] прямое национальное явление, определяемое чаяниями народов России». Хоть он и признавал, что некоторые аспекты ленинизма перекликаются с русскими чертами характера, у Ростоу было два контраргумента. Во-первых, русские черты не определяли советскую историю, поскольку другие пути с равной вероятностью могли появиться из имперской России; и во-вторых, советская идеология подавляла русский характер [Rostow 1954: 34–35, 133–134][591].

Аналогичные заявления об СССР были сделаны в результате других применений теории модернизации в советологии. Ведущий сторонник этой теории среди профессиональных советологов Сирил Блэк предложил провести крупную конференцию под названием «Модернизация русского общества»[592]. На конференции, проведенной в 1958 году, вступительное слово произнес Парсонс. Гарвардский социолог проанализировал общие структуры всех индустриальных обществ и обнаружил, что даже очевидные различия – например, конфликтующие идеологии – в конечном счете служат «легитимации изменений в ценностях и институциональной структуре». Идеологии в конечном счете сгладили институциональные изменения и смягчили недовольство [Parsons 1960: 21]. В своем заключительном эссе Блэк представил аналогичную картину мира, становящегося все более единым по мере того, как он становился все более современным. Здесь он предложил нарратив о модернизации, в котором изображал появление современного общества, преодолевающего культурные и исторические особенности: «ценности и традиции, которые выдержали испытание веками, – он особо упомянул фатализм, – были отброшены в сторону» [Black 1960: 667–668]. Описывая «разрушительность модернизации», Блэк отметил упадок партикуляризма перед лицом нового индустриального общества. В более широком исследовании, проведенном в середине 1960-х годов, он предсказал, что глобальная «революция модернизации» приведет к прекращению международных конфликтов и в конечном счете к концу самих национальных правительств [Black 1966: 172–174]. Модернизация была путем к единому типу социальной организации.

Возникновение теории модернизации и отказ от истории в ранней советологии были важной частью широкой тенденции, которая отразилась на всей научной среде: рост универсалистского видения человеческого общества и поведения. Это видение содержало в себе заметное освобождение от прежних научных недостатков. Биология или культура больше не будут ограничивать возможности людей или стран. Люди или народы могли бы достичь – в конечном счете и в принципе – состояния индустриальной современности, которого уже достигли Соединенные Штаты. Но эта форма модернизации требовала отказа от культурных особенностей, которые определяли традиционные общества.

Необузданный универсализм американской мысли во время холодной войны, столь эффективно проиллюстрированный изменением взглядов на Советский Союз, отправил на задворки тех, кто был полон решимости исследовать культурные и исторические корни человеческого поведения. Таким образом, собственные утверждения Кеннана о том, что он был вне основного направления американской мысли 1950-х годов, имеют некоторые основания. Хотя его высоко оценили за внимание к идеологии в статье «X», сам Кеннан продолжал описывать СССР в партикуляристском ключе, как неотъемлемо русский. Это различие помогает объяснить недовольство Кеннана его собственной знаменитой статьей, а также его утверждение о том, что он родился не в ту эпоху, «экспатриантом» своего собственного времени [Kennan 1989: 3].

Обрисовав в начале холодной войны внешнеполитические последствия универсалистской мысли, Кеннан вскоре оказался в знакомом месте: на задворках. В мире, дифференцированном не по национальным особенностям, а по степени индустриализации – процесс, к которому Кеннан относился настороженно, – принятие его статьи «X» означало шаг к упадку партикуляристских представлений о Советском Союзе[593]. В эту новую эпоху универсализма исследования Советского Союза будут сосредоточены на социальной структуре, экономическом производстве и идеологии. Хотя переход к универсализму в советологии 1950-х годов едва ли был завершен, он продвинулся достаточно, чтобы оставить непонятого «холодного воина» Кеннана без внимания.

Вместе с Кеннаном на второй план интеллектуальных дебатов отошли идеи поколения профессиональных дипломатов, хорошо разбирающихся в языке, географии и национальном характере. Повышенное внимание к СССР не привлекло американских дипломатов (даже тех, кто получил образование по регионоведению) к более широким общественным дебатам. Этому препятствовал диктат профессиональной этики. В научной среде советологи послевоенного периода игнорировали большинство довоенных работ с партикуляристским уклоном. Существовало несколько исключений из этого правила: книгу Джеройда Робинсона «Сельская Россия» и тома Уильяма Генри Чемберлина о русской революции все еще читали в послевоенную эпоху довольно часто и охотно. Но само новое направление советологии опиралось на нарратив о модернизации – область, которая поднялась над своими партикуляристскими корнями, охватив общие теории общества[594].

Свидетельством этого нового направления, по иронии, стало переиздание знаменитого путевого дневника маркиза де Кюстина, написанного в XIX веке. Бывший посол в Москве Уолтер Беделл Смит и его друзья были поражены аргументом де Кюстина о том, что царский деспотизм являлся результатом русского характера. Эти дипломаты полагали, что опыт де Кюстина в России был сходен с их собственным век спустя. Сам Кеннан часто ссылался на де Кюстина в публичных лекциях в начале холодной войны[595]. Публикуя работу в весьма известном издательстве, посол Смит настаивал на том, что идеи французского дворянина все еще применимы; этот момент дополнительно подчеркивается новым названием «Путешествие для нашего времени». Смит раскритиковал тех, кто считал, что «русский народ такой же, как люди везде, и только правительство отличается». Бывший посол настаивал, что это неправда: «Народ тоже отличается <…> отличается от других цивилизаций» [Smith 1951: 10]. Тем не менее книгу ждал полный провал. В единственном научном обзоре, краткой заметке в журнале по социологии, переводу книги была дана высокая оценка, но отмечалось, что ее полезность ограниченна. Она «проливает свет только на социальную преемственность», – писал молодой ученый Александр Вучинич; для понимания полной природы «советского общества как исторически уникальной структуры» потребовались бы другие источники. Реакция в популярной прессе была аналогичной. Ханс Кон подчеркнул, что сходство между Россией XIX и XX веков было просто «внешним». Рецензент «The Nation» утверждал, что обсуждение в книге вечных русских черт «скорее затуманит, чем осветит» текущее положение дел в СССР. А сын Луиса Фишера Джордж, историк, опасался, что работа де Кюстина станет «кладезем глупых аналогий». Только Чемберлин выразил свой безоговорочный энтузиазм по поводу книги[596]. Кеннана эти критические замечания не задели, и в конце 1960-х годов он вернулся к работе де Кюстина. Его исторические исследования заставили его усомниться в точности описания работы 1839 года, однако он счел ее убедительным описанием России, которую он знал в 1930-х годах [Кеннан 2006: 122–123]. Только среди партикуляристов работа де Кюстина оказалась актуальной в эпоху холодной войны.

Растущий идеологический пыл начала 1950-х годов сделал такие доводы, как у де Кюстина – а вместе с ним Кеннана, Смита и Чемберлина, – историческими диковинками. Понимание советской угрозы в 1950-х годах требовало новейших инструментов общественной науки, которая посвятила себя адаптации универсальных теорий социальной структуры, политической идеологии и экономического производства к Советскому Союзу. Идеи одного немецкого универсалиста, Макса Вебера, стали необходимыми для изучения режима, видящего свои истоки в трудах другого немецкого универсалиста, Карла Маркса. Поворот американской академии к Веберу в послевоенные годы, конечно, вышел далеко за рамки изучения СССР. Но особенно поразительно это было в сфере изучения России из-за ее давней традиции партикуляризма.

Тем не менее, если этот универсализм и предложил возможности для освобождения – момент, который часто забывают в сегодняшнюю эпоху идентичности, – ему также сопутствовали существенные недостатки. Представление о том, что все люди и народы способны на великие достижения, не предоставляет достаточно возможности для изучения исторических различий и в конечном счете самой истории. Независимо от того, опирались ли ученые на психологические концепции, подобные тем, которые Мид и Лейтс приняли в конце 1940-х годов, или на идеологию (как Робинсон), или на модернизацию (как Блэк), они уделяли меньше внимания роли истории в формировании современных обществ.

К началу 1950-х годов представление о Советском Союзе как о главе российской истории больше не занимало центральное место в американской мысли. Те, кто отстаивал специфичность русских способов поведения и социальной организации, сами стали диковинами в эпоху универсализма. Исчезли ловушки партикуляризма, особенно отсылки к национальному характеру, которые преуменьшали перспективы прогресса России и даже ценность русской жизни. Однако недавно появился целый ряд новых ловушек, основанных на убеждении, с мощной смесью послевоенного оптимизма и уверенности в общественных науках, в том, что единый набор теорий может объяснить разнообразие мира.

Источники

В процессе превращения громоздкой диссертации в чуть менее громоздкую книгу я сделал значительные, даже радикальные сокращения в примечаниях. Если вам интересно взглянуть на дополнительные ссылки, то вы можете найти их в первоначальном документе: «Америка, Россия и романтика экономического развития» [Engerman 1998]. Здесь я хотел бы перечислить ряд работ, значение которых для развития моих взглядов не вполне отражено в этих урезанных примечаниях.

Крайне полезны оказались предыдущие научные исследования историков об американских представлениях о России. Также ценность представляет исследование первых лет советской власти Питера Файлина: «Американцы и советский эксперимент, 1917–1933» [Filene 1966]. Статья Эдуарда Марка о 1930-х и 1940-х годах удивительна в своей широте и содержательности: «Октябрь или термидор? Интерпретации сталинизма и восприятия советской внешней политики в США, 1927–1947» [Mark 1989]; обзор последующих лет см. в работе Дэвида Фоглесонга «Корни “Освобождения”: американские образы будущего России в ранний период холодной войны, 1948–53» [Foglesong 1999]. Роберт Ф. Бирнс, выдающийся историк, изучающий Советский Союз, также предпринял множество экскурсов в историю советологии, собранных в книгу «История русских и восточноевропейских исследований в Соединенных Штатах: избранные эссе» [Byrnes 1994]. Первая книга Кристофера Лэша крайне проницательна и наводит на размышления: «Американские либералы и Русская революция» [Lasch 1962].

Литературы по европейским представлениям о России существует больше, и она более развита. Самая недавняя работа – энциклопедический труд Мартина Малиа «Россия под взглядом Запада: от Медного всадника до Мавзолея Ленина» [Malia 1999]; в первых разделах этой книги можно найти особенно много блестящих идей и острых фраз. Эстер Кингстон-Манн исходит из совсем другой точки зрения, и в своей книге она сосредоточила внимание на передаче экономических идей: «В поисках настоящего Запада: культура, экономика и проблемы развития России» [Kingston-Mann 1999]. Книга Ларри Вульфа о взглядах эпохи Просвещения на Россию была особенно важна для развития моих взглядов; она появилось как раз в тот момент, когда я приступил к исследованию для моей диссертации: «Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации эпохи Просвещения» [Вульф 2003].

За исключением Лаша, большинство историков, пишущих о России в сознании американцев, изолируют свой предмет от более широких направлений американской мысли. Я изучал американскую интеллектуальную историю из обзоров, а также из более специализированных работ. Мудрая и убедительная книга Дороти Росс содержит краткие обзоры об основных социологах, а также всеобъемлющий подход к пониманию их работы – «Истоки американской общественной науки» [Ross 1991]. Более специализированные работы по отдельным дисциплинам также оказались полезны: Джордж У. Стокинг-младший, «Раса, культура и эволюция: очерки по истории антропологии» [Stocking 1968]; Роберт С. Баннистер, «Социология и сциентизм: американские поиски объективности, 1880–1940» [Bannister 1987]; Дэвид М. Риччи, «Трагедия политологии: политика, образование и демократия» [Ricci 1984]; и Майкл А. Бернштейн, «Опасный прогресс: экономисты и общественные цели в Америке XX века» [Bernstein 2001]. Ценная книга об истории американской науки об остальном мире: Роберт А. Маккоги, «Международные исследования и научная деятельность: глава в корпусе американского обучения» [MacCaughey 1984].

Историки американской мысли также написали ряд влиятельных книг об интеллектуальных течениях вне научной жизни. Самые важные из них для начала XX века: Мортон Уайт, «Социальная мысль в Америке: восстание против формализма» [White 1957]; Эдвард А. Перселл-младший, «Кризис демократической теории: научный натурализм и проблема ценности» [Purcell 1973]; и Джон Джордан, «Идеология машинного века: социальная инженерия и американский либерализм, 1911–1939» [Jordan 1994]. Очерки Дэвида Холлинджера о современной американской мысли оказали большое влияние на историков, и вполне заслуженно; они удобно собраны в двух книгах: «В американской провинции: исследования по истории и историографии идей» [Hollinger 1985] и «Наука, евреи и светская культура: исследования американской интеллектуальной истории середины XX века» [Hollinger 1996]. Историческая и программная работа Холлинджера о дилеммах этнического разнообразия также оказала влияние в более широком плане; см. «Постэтническая Америка: за пределами мультикультурализма» [Hollinger 1995]. Эбботт Глисон прослеживает одну ключевую концепцию от ее научных и политических корней до ее пропагандистского выражения в работе «Тоталитаризм: внутренняя история холодной войны» [Gleason 1995].

Трудно недооценить роль СССР в надеждах и трагедиях американского левого движения. Хотя я последовательно избегал партийных политических взглядов, дебаты левых о Советском Союзе занимают центральное место в американской политической и интеллектуальной жизни межвоенного периода. Стремящаяся к полемике историческая наука предполагает, что ожесточенные дебаты 1930-х годов до сих пор не утратили свою силу. В книге Джуди Кутулас «Долгая война: интеллектуальный народный фронт и антисталинизм, 1930–1940» [Kutulas 1995] содержится гораздо больше, чем указано в ее названии. См. работу Дэвида Кота «Друзья-путешественники: постскриптум к Просвещению» [Caute 1973], чтобы узнать о космополитической дискуссии в одной группе сторонников Советского Союза. Книга Джона Патрика Диггинса «Взлет и падение американских левых» [Diggins 1992], что обычно для этого автора, сочетает в себе проницательность и провокацию. Пол Холландер сурово описывает американских путешественников в Советский Союз: «Политические паломники: путешествия западной интеллигенции в Советский Союз, Китай и на Кубу, 1928–1978» [Hollander 1981]. О первых паломничествах в СССР см.: Сильвия Р. Маргулис, «Паломничество в Россию: Советский Союз и обращение с иностранцами, 1924–1937» [Margulies 1968]. Ведущаяся работа в советских архивах должна предложить столь необходимый взгляд на эти события; Майкл Дэвид-Фокс в настоящее время пишет историю ВОКС, и диссертация Шона Сэлмона об «Интуристе» также должна стать полезной. Классическая работа Дэниела Аарона о левых авторах по-прежнему предлагает размеренный и продуманный взгляд; см. «Писатели слева: эпизоды в американском литературном коммунизме» [Aaron 1961]. Судьбоносное десятилетие 1930-х годов также освещается в книгах Ричарда Пеллса «Радикальные взгляды, американские мечты: культура и социальная мысль в годы депрессии» [Pells 1973] и Фрэнка А. Уоррена «Либералы и коммунизм: новый взгляд на “Красное десятилетие”» [Warren 1966].

Монографии по отдельным аспектам и эпизодам российско-американских отношений также полны идей и взглядов. Обстоятельные работы Нормана Сола об американо-российских контактах были особенно ценны: «Согласие и конфликт: Соединенные Штаты и Россия, 1867–1914 годы» [Saul 1996] и «Война и революция: США и Россия, 1914–1921» [Saul 2001]. Сол также щедро цитирует вторичные источники. Книга Дэвида А. Майера «Послы и советская политика Америки» [Mayers 1995] охватывает столь же широкий диапазон, но фокусируется на узком круге контактов. И, несмотря на споры вокруг его более позднего творчества, Уильям Эпплман Уильямс начал свою карьеру с важной книги о России: «Американо-российские взаимоотношения, 1781–1947» [Williams 1952]. Краткая книга Бенджамина М. Вайсмана «Герберт Гувер и помощь голодающим в Советской России, 1921–1923» [Weissman 1974] была стандартной опубликованной работой, но диссертация Наны Цихелашвили («Американская помощь народам России в начале 20-х годов XX века» [Цихелашвили 1997] и книга Бертрана М. Патенода «Большое шоу в Бололандии: американская экспедиция помощи в Советскую Россию во время голода 1921 года» [Patenaude 2002] содержат гораздо больше деталей и нюансов.

Работа над другими аспектами американских международных отношений в целом помогла лучше интерпретировать события. В этом отношении особенно важны последние работы Фрэнка Нинковича: книга «Современность и власть: история теории домино в XX веке» [Ninkovich 1994] и ее продолжение, «Вильсоновский век: внешняя политика США начиная с 1900 года» [Ninkovich 1999]. Стоит обратить внимание на работу Майкла Х. Ханта «Идеология и внешняя политика США» [Hunt 1987].

Так как мои интересы в области истории России выходят далеко за рамки того, что освещается в этой книге, я считаю, что несколько работ были абсолютно необходимы при ее написании. Что касается течений XIX века, особенно связанных с экономической мыслью, первостепенное значение имеют труды Анджея Валицкого; см., в частности, «Полемику вокруг капитализма: исследования по социальной философии русских народников» [Walicki 1989]. Столь же широкий взгляд на течения марксизма дает книга Адама Улама «Незавершенная революция: эссе об источниках влияния марксизма и коммунизма» [Ulam 1960]. Работа Александра Гершенкрона особенно важна для понимания как исторических, так и историографических тенденций; его очерки вышли в сборниках «Экономическая отсталость в исторической перспективе» [Гершенкрон 2015] и «Преемственность в истории и другие эссе» [Gerschenkron 1968]. Для вдумчивых размышлений об идеях и наследии Гершенкрона см. очерки в журнале «Модели европейской индустриализации: XIX век» [Sylla, Gianni 1991]. В анализе изменений российских взглядов на крестьянство, выполненном Кэти Фрирсон, содержатся полезные сравнения: «Крестьянские иконы: представления сельских жителей в России конца XIX века» [Frierson 1993]. Среди наиболее продуктивных областей исследований с использованием недавно открытых архивов советской эпохи были исследования советских рукотворных катастроф в сельской местности. Важные исследования голода 1932–1933 годов включают неопубликованные работы В. В. Кондрашина «Голод 1932–1933 годов в деревнях Поволжья» [Кондрашин 1991] Д’Энн Пеннер «Аграрная “забастовка” 1932–1933»[597]. Недавние работы по количественной экономической истории СССР также оказалась полезной: «От царизма к новой экономической политике: преемственность и перемены в экономике СССР» [Davies 1991] и «Экономическая трансформация Советского Союза, 1913–1945» [Davies et al. 1994].

И последнее, но далеко не маловажное место в «Модернизации с другого берега» занимают биографии некоторых экспертов по России. Эти работы варьируются от проницательных размышлений о значимых личностях (например, работа Андерса Стефансона о Джордже Фросте Кеннане) до тщательной реконструкции жизни малоизвестных фигур (как Фредерик Трэвис о Джордже Кеннане-старшем). Биография Эндрю Диксона Уайта, написанная Гленном Альтшулером, масштабна и основательна, как и работа Роберта Бирнса об Арчибальде Кэри Кулидже. Коллективная биография Уитмена Бассоу «Московские корреспонденты: репортажи о России от революции до гласности» [Bassow 1988] еще более полезна благодаря тому факту, что Бассоу передал свои записи интервью в Библиотеку Конгресса. Написанная С. Дж. Тейлором биография одного из тех, о ком писал Бассоу, Уолтера Дюранти, – самая авторитетная (на данный момент) работа о нем. Написанная Робертом Уэстбруком замечательная биография Джона Дьюи представляет собой убедительное описание этой личности, а также многих из его наиболее важных аргументов.

Хотя я согласен не со всеми аспектами перечисленных здесь книг, все же я многое почерпнул из них, а также из тех, которые приведены в библиографии.

Частные архивные коллекции

American Peace Commission to Versailles Papers, Library of Congress

American Relief Administration—Europe Unit Records, Hoover Institution Archives

American Relief Administration—Russia Unit Records, Hoover Institution Archives (Если не указано иное, ссылки на «ARA Papers» относятся к данной коллекции.)

American Relief Administration Papers, BakhmeteffArchive, Columbia University

Hamilton Fish Armstrong Papers, Mudd Library, Princeton University

Joseph Barnes Papers, Columbia University Library

Whitman Bassow Papers, Library of Congress

Luther Bernard Papers, University of Chicago Library

Charles E. Bohlen Papers, Library of Congress

Stuart Chase Papers, Library of Congress

Christian Science Publishing Society, Church History Office, First Church of Christ, Scientist

Archibald Cary Coolidge Papers, Harvard University Archives

George S. Counts Papers, Columbia University Teachers College Library

George S. Counts Papers, Southern Illinois University Library

Charles R. Crane Papers, BakhmeteffArchive, Columbia University

Richard T. Crane Papers, Georgetown University Library

Crane-Lilly Family Papers, Chicago Historical Society

Vera Micheles Dean Papers, Schlesinger Library, Radcliffe Institute

Louis Fischer Papers, Mudd Library, Princeton University

Louis Fischer Papers, Yale University Library

Harold H. Fisher Papers, Hoover Institution Archives

Raymond H. Fisher Papers, BancroftLibrary, University of California—Berkeley

William Dudley Foulke Papers, Library of Congress

Alexander Gerschenkron Papers, Harvard University Archives

Frank A. Golder Papers, Hoover Institution Archives

James P. Goodrich Papers, Herbert Hoover Presidential Library

Alexander Gumberg Papers, State Historical Society of Wisconsin

Samuel Northrop Harper Papers, University of Chicago Library

Loy W. Henderson Papers, Library of Congress

Maurice Hindus Papers, Colgate University Archives

Milton Hindus Papers, Brandeis University Archives

Calvin Bryce Hoover Papers, Duke University Library

Herbert Hoover “Bible” (ten-volume collection of publications and speeches), Herbert Hoover Presidential Library and Hoover Institution Archives Sources

Bruce C. Hopper Papers, Harvard University Archives

Isaac A. Hourwich Papers, Yivo Institute

Colonel Edward Mandell House Papers, Yale University Library

Lincoln Hutchinson Papers, Hoover Institution Archives

Inquiry Papers, Yale University Library

Edwin L. James Papers, New York Times Archive

Alvin Aaron Johnson Papers, State Historical Society of Wisconsin

Robert F. Kelley Papers, Georgetown University Library

George Kennan Papers, Library of Congress

George Kennan Papers, New York Public Library (Astor, Lenox, and Tilden Foundations)

George Frost Kennan Papers, Mudd Library, Princeton University

Robert J. Kerner Papers, BancroftLibrary, University of California—Berkeley

Freda Kirchway Papers, Schlesinger Library, Radcliffe Institute

H. R. Knickerbocker Papers, Columbia University Library

Robert E. Lansing Papers, Library of Congress

Walter Lippmann Papers, Sterling Library, Yale University

Eugene Lyons Papers, Hoover Institution Archives

Eugene Lyons Papers, University of Oregon Library

John van Antwerp MacMurray Papers, Firestone Library, Princeton University

Cyrus McCormick Papers, State Historical Society of Wisconsin

George von Lengerke Meyer Diary, Library of Congress

Malcolm Muggeridge Diary, Hoover Institution Archives

Alfred Ochs Papers, New York Times Archives

Office of the Messrs. Rockefeller Records (Record Group 2), Rockefeller Archive Center

Raymond Robins Papers, State Historical Society of Wisconsin

Geroid Tanquary Robinson Papers, Columbia University Library

Joseph A. Rosen Papers, Yivo Institute

Edward Alsworth Ross Papers, State Historical Society of Wisconsin

W. W. Rostow Papers, John F. Kennedy Library

Maud Russell Papers, New York Public Library (Astor, Lenox, and Tilden Foundations)

Henry Shapiro Papers, Library of Congress

William Stoneman Papers, Bentley Historical Library, University of Michigan

Arthur Hays Sulzberger Papers, New York Times Archive

Rexford Tugwell Papers, Franklin Delano Roosevelt Presidential Library

University of Chicago Board of Trustees Papers, University of Chicago Library

University of Chicago Presidents’ Papers, University of Chicago Library

Oswald Garrison Villard Papers (bMS Am 1323 [1705]), Houghton Library, Harvard University

George Vincent Diary, Rockefeller Foundation Records (Record Group 12.1), Rockefeller Archive Center

William English Walling Papers, State Historical Society of Wisconsin

Rev. Edmund Aloysius Walsh Papers, Georgetown University Library

Allen Wardwell Papers, BakhmeteffArchive, Columbia University

Andrew Dickson White Papers, Cornell University Library

John X.Wiley Papers, Franklin Delano Roosevelt Presidential Library

J. Butler Wright Papers, Record Group 200, GiftCollections, U.S. National Archives

Официальные американские коллекции

Herbert Hoover Presidential Library

Commerce Papers

PSF – President’s Secretary’s Files

Franklin Delano Roosevelt Presidential Library

PSF – President’s Secretary’s Files

OF – Office Files

Record Group 59 – U.S. Department of State

SDDF – State Department Decimal Files

Decimal files at National Archives II

«Records of the Department of State Relating to Political Relations between the United States and the Soviet Union, 1930–1939» (Microfilm T1241)

«Records of the Department of State Relating to the Internal Affairs of Russia and the Soviet Union, 1910–1929» (Microfilm M316)

«Records of the Department of State Relating to the Internal Affairs of the Soviet Union, 1930–1939» (Microfilm T1249)

SDR – State Department Records (general)

Records of the Division of Eastern European Affairs

«Despatches from U.S.Ministers to Russia, 1808–1906» (Microfilm M35)

«Personal and Confidential Letters from Secretary of State Lansing to President Wilson, 1915–1918» (Microfilm M743)

Record Group 84 – U.S. Department of State—Post Files

Moscow Post Files

Record Group 256 – Inquiry Records

«Inquiry Documents: Special Reports and Studies» (Microfilm M1107)

Официальные российские коллекции

АВПР – Архив внешней политики России

Ф. 70 – Посольство в Вашингтоне

АВПРФ – Архив внешней политики Российской федерации (в ссылках: фонд / опись / папка / дело / лист)

Ф. 04 – Секретариат Чичерина

Ф. 05 – Секретариат Литвинова

Ф. 0129 – Реферантура по США

Ф. 508 – Информационное бюро в Вашингтоне (в ссылках: фонд / опись / порядок / папка / лист)

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

Ф. 1058 – Полномочное представительство правительства РСФСР и УкССР при всех заграничных организациях помощи голодающим России

Ф. 1064 – Центральная комиссия помощи голодающим при ВЦИК

Ф. 1065 – Центральная комиссия по борьбе с последствиями голода при ВЦИК

Ф. 1235 – Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) (с. ч. – секретная часть)

Ф. 5283 – Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (с. ч. – секретная часть)

РГАЭ – Российский государственный архив экономики

Ф. 4372 – Государственная общеплановая комиссия (Госплан)

Ф. 8040 – Комитет по заготовкам сельско-хозяйственных продуктов при СТО

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

Ф. 5 – Секретариат Ленина

Ф. 17 – Центральный комитет КПСС (в ссылках: фонд / опись / дело / пункт)

Оп. 3 – Политбюро

Оп. 84 – Оргбюро

Ф. 76 – Фонд Ф. Э. Дзержинского

Ф. 158 – Фонд А. Д. Цурюпы

Ф. 558 – Фонд И. В. Сталина

РГИА – Российский государственный исторический архив

Ф. 1204 – Особый комитет для помощи нуждающемуся населению в местностях, постигнутых неурожаем

Библиография

Аксаков 1861 – Аксаков К. С. Краткий исторический очерк земских соборов // Аксаков К. С. Полное собрание сочинений. Т. 1. М.: Типография П. Бахметева, 1861. С. 291–306.

Андерсон 2001 – Андерсон Б. Воображаемые сообщества / пер. В. Г. Николаева. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле, 2001.

Арендт 1996 – Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996.

Бассин 2005 – Бассин М. Россия между Европой и Азией: Идеологическое конструирование географического пространства / пер. О. Леонтьевой // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: Антология / сост. П. Верт, П. С. Кабытов, А. И. Миллер. М.: Новое издательство, 2005. С. 277–310.

Берлин 2017 – Берлин И. Русские мыслители. М.: Энциклопедия-ру, 2017.

Боас 1926 – Боас Ф. Ум первобытного человека. М.: Государственное издательство, 1926.

Вада 1999 – Вада Х. Россия как проблема всемирной истории. М.: АИРО-ХХ, 1999.

Веблен 2018 – Веблен Т. Б. Инженеры и ценовая система. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2018.

Винер 2001а – Винер Н. Бывший вундеркинд. Детство и юность. М.: Регулярная и хаотическая динамика, 2001.

Винер 2001б – Винер Н. Я – математик. М.: Регулярная и хаотическая динамика, 2001.

Виола 2010 – Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М.: РОССПЭН, 2010.

Волкогонов 1994 – Волкогонов Д. А. Ленин: Политический портрет: В 2 т. М.: Новости, 1994.

Вульф 2003 – Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Вульфсон 1992 – Вульфсон Б. Л. Джон Дьюи и советская педагогика // Педагогика. 1992. № 9/10. С. 99–105.

Герцен 1955 – Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. Собрание сочинений: в 30 т. Т. 6. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 5–142.

Герцен 1956 – Герцен А. И. Русский народ и социализм. Письмо к Ж. Мишле // Собрание сочинений: в 30 т. Т. 7. М.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 307–339.

Гершенкрон 2015 – Гершенкрон А. Экономическая отсталость в исторической перспективе. М.: Издательский дом «Дело», РАНХиГС, 2015.

Гиддингс 2012 – Гиддингс Ф. Основания социологии. Анализ явлений ассоциации и социальной организации. M.: КРАСАНД, 2012.

Горький 1922 – Горький М. О русском крестьянстве. Берлин: Издательство И. П. Ладыжникова, 1922.

Грант 2018 – Грант М. Закат великой расы. М.: Тотенбург, 2018.

Грациози 2001 – Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917–1933. М.: РОССПЭН, 2001.

Гурвич 1941 – Гурвич И. Экономическое положение русской деревни. М.: Госполитиздат, 1941.

Данилов и др. 1999–2006 – Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание: В 4 т. / ред. В. Данилов, Р. Мэннинг, Л. Виола. М.: Российская политическая энциклопедия, 1999–2006.

Дьюи 1925 – Дьюи Дж. Школа и общество. М.: Гос. изд-во, 1925.

Дьюи 2000 – Дьюи Дж. Впечатления о Советской России / пер. М. Г. Иващенко, под ред. Н. С. Юлиной // История философии. № 5. М.: ИФ РАН, 2000. С. 224–269.

Журавлева 1993 – Журавлева В. И. «Это вопрос не политики, это вопрос гуманности». Документы о помощи американского народа во время голода в России 1891–1892 гг. // ИА. 1993. № 1. С. 194–209.

Зайончковский 1968 – Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М.: Просвещение, 1968.

Захарова и др. 1992 – Захарова Л. Г., Эклоф Б., Бушнелл Дж. Великие реформы в России. 1856–1874. М.: Издательство МГУ, 1992.

Зашихин 1995 – Зашихин A. H. Британская Rossica второй половины XIX – начала XX в.: учеб. пособие. Помор. междунар. пед. ун-т им. М. В. Ломоносова. Архангельск: Изд-во Помор. междунар. пед. ун-та, 1995.

Зеленин 1992 – Зеленин И. Е. Политотделы МТС – продолжение политики «чрезвычайщины» (1933–1934 гг.) // Отечественная история. 1992, № 6. С. 42–61.

Зеленин и др. 1994 – Зеленин И. Е. и др. О голоде 1932–1933 годов и его оценке на Украине // Отечественная история. 1994. № 6. С. 256–262.

Ивницкий 1995 – Ивницкий Н. А. Голод 1932–1933 годов: кто виноват? // Голод 1932–1933 годов: сборник статей. М.: РГГУ, 1995. С. 43–66.

Ивницкий 2000 – Ивницкий Н. А. Репрессивная политика советской власти в деревне (1928–1933 гг.) М.: РАН, 2000.

Ильф, Петров 1992 – Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. М.: Полигран, 1992.

Калинин 1926 – Калинин М. И. За эти годы. Л.: Госиздат, 1926.

Каменева 1923 – Каменева О. Д. Два года заграничных организаций помощи. Итоги Последгол. (с 15/Х/1922 г. – 1/VIII/1923 г.) М.: Ц. К. Послегол, 1923.

Карр 1990 – Карр Э. История Советской России. Книга 1, т. 1 и 2. Большевисткая революция. 1917–1923. М.: Прогресс, 1990.

Кеннан 1906 – Кеннан Дж. Сибирь и ссылка. М.: Типография Г. Лисснера и Д. Совко, 1906.

Кеннан 2002 – Кеннан Дж. Ф. Дипломатия Второй мировой войны глазами американского посла в СССР Джорджа Кеннана. М.: Центрполиграф, 2002.

Кеннан 2006 – Кеннан Дж. Ф. Маркиз де Кюстин и его «Россия в 1839 году» / пер. и комм. Д. Соловьева. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2006.

Кеннан 2019 – Кеннан Дж. Кочевая жизнь в Сибири. 1864–1867 гг. ЛитРес: Самиздат, 2019.

Киселева 1991 – Киселева Н. В. Из истории борьбы советской общественности за прорыв культурной блокады СССР (ВОКС: середина 20-х – начало 30-х годов). Ростов: Изд-во ростовского университета, 1991.

Китанина 1978 – Китанина Т. М. Хлебная торговля в России в 1875–1914 гг. Л.: Наука, 1978.

Колчин 2016 – Колчин П. Сравнительный взгляд на освобождение рабов на Юге США: реконструкция, радикализм и Россия // Новое литературное обозрение. 2016. № 141. С. 5–29.

Коммонс 2011 – Коммонс Дж. Р. Правовые основания капитализма. М.: ГУ ВШЭ, 2011.

Кондрашин 1991 – Кондрашин В. Голод 1932–1933 годов в деревнях Поволжья. Дисс… на соискание… Российская Академия наук, 1991.

Конквест 1988 – Конквест Р. Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1988.

Коцонис 2006 – Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми. Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914 гг. М.: Новое литературное обозрение, 2006.

Куликова 2001 – Куликова Г. Б. СССР 1920–1930-х годов глазами западных интеллектуалов // Отечественная история. 2001. № 1. С. 4–24.

Кюстин 1996 – Кюстин А. де. Россия в 1839 году: В 2 т. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996.

Лельчук 1993 – Лельчук В. С., Пивовар Е. И. Ментальность советского общества и холодная война // Отечественная история. 1993. № 6. С. 63–78.

Ленин 1924–1980 – Ленин В. И. Ленинский сборник: В 40 т. М.: Госполиздат, 1924–1980.

Ленин 1947 – Ленин В. И. Развитие капитализма в России. М.: Госполитиздат, 1947.

Ленин 1965–1975 – Ленин В. И. Полн. собр. соч.: В 55 т. Изд. 5-е. М.: Издательство политической литературы, 1965–1975.

Луначарский 1976 – Луначарский А. В. Литература и марксизм (1928) // Луначарский. О воспитании и образовании. М.: Педагогика, 1976. С. 468–483.

Максимов 1979 – Максимов Ю. Н. Комитет помощи голодающим // Память. 1979. № 4. C. 382–412.

Малиа 2010 – Малиа М. Александр Герцен и происхождение русского социализма. 1812–1855. М.: Территория будущего, 2010.

Маркс, Энгельс 1955 – Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 т. Т. 4. М.: Политиздат, 1955. С. 419–459.

Маркс, Энгельс 1960 – Маркс К., Энгельс Ф. Предисловие к первому изданию «Капитала» // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 т. Т. 23. М.: Политиздат, 1960. С. 5–11.

Монтескьё 1955 – Монтескьё Ш. Л. Избранные произведения / Общ. ред. и вступ. ст. М. П. Баскина. М.: Гослитиздат, 1955.

Мэкензи Уоллес 1881 – Мэкензи Уоллес Д. Россия: Очерки о современном положении. Т. 2. СПб.: Издание И. О. Бакста, 1881.

Осокина 1991 – Осокина Е. А. Жертвы голода 1933 г. – сколько их? // История СССР. 1991. № 5. С. 18–26.

Осокина 1993 – Осокина Е. А. Иерархия потребления: О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1928–1935 гг. М.: Издательство МГОУ, 1993.

Осокина 1998 – Осокина Е. А. За фасадом «Сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М.: Росспен, 1998.

Пайпс – Пайпс Р. Русская революция: В 3 кн. Кн. 3. Россия под большевиками. 1918–1924.

Пинкевич 1927 – Пинкевич А. П. Современные буржуазные педагогические теории. Педагогическая энциклопедия: В 3 т. М.: Работник просвещения, 1927.

Плеханов 1923 – Плеханов Г. В. Сочинения: В 24 т. / изд. Д. Рязанов. Т. 10. М.: Госиздат, 1923.

Промышленность 1921 – Промышленность Поволжья и голод 1921 г. Сборник статей и материалов. М.: ВСНХ, 1921.

Пушкин 1978 – Пушкин А. С. Путешествие из Москвы в Петербург // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 7. Л.: Наука, Ленинградское отделение. С. 184–210.

Рид 1959 – Рид Дж. 10 дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1959.

Ростоу 1960 – Ростоу В. В. Стадии экономического роста. Нью-Йорк: Фредерик А. Прегер, 1960.

Руссо 1998 – Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998.

Саид 2006 – Саид Э. Ориентализм. Западные концепции Востока. СПб.: Русский мир, 2006.

Сельдес 1937 – Сельдес Дж. Свобода печати. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1937.

Сен 2001 – Сен А. К. Азиатские ценности и экономический рост // Всемирный доклад по культуре. 1998 год. Культура, творчество и рынок. М.: Ладомир, 2001.

Скотт 2005 – Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни / пер. Э. Н. Гусинского, Ю. И. Турчаниновой. М.: Университетская книга, 2005.

Слезкин 2008 – Слезкин Ю. Л. Арктические зеркала. Россия и малые народы Севера. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Сталин 1949 – Сталин И. В. Год великого перелома // Сталин И. В. Сочинения. В 13 т. Т. 12. М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. С. 118–135.

Сталин 1951а – Сталин И. В. О задачах хозяйственников: Речь на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности от 4 февраля 1931 г. // Сталин И. В. Сочинения: В 13 т. Т. 13 М.: Государственное издательство политической литературы, 1951. С. 29–42.

Сталин 1951б – Сталин И. В. О работе в деревне // Сталин И. В. Сочинения. В 13 т. Т. 13. М.: Издательство политической литературы, 1951. С. 216–233.

Столыпин 1923 – Столыпин Н. А. Меры предупреждения голода на Юго-востоке России и роль в этом деле промышленности // После голода. 1923. № 2.

Уиткрофт 2001 – Уиткрофт С. Г. О демографических свидетельствах трагедии советской деревни в 1931–1933 гг. // Трагедии советской деревни: коллективизация и раскулачивание: В 5 т. / ред. В. Данилов, Р. Мэннинг, Л. Виола. Т. 5. М.: РЭССПЭН, 2001. C. 866–887.

Фицпатрик 2008 – Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы. М.: РОССПЭН, 2008.

Фураев 1964 – Фураев В. К. Советско-американские отношения, 1917–1939. М.: Мысль, 1964.

Цихелашвили 1997 – Цихелашвили Н. Ш. Американская помощь народам России в начале 20-х годов XX века. Дисс. на соискание… кандидата исторических наук, Российский государственный гуманитарный университет, 1997.

Чолдин 2002 – Чолдин М. Империя за забором: История цензуры в царской России. М.: Рудомино, 2002.

Шацкий 1963 – Шацкий С. Т. Американские педагогики у нас в гостях (1928) // Шацкий С. Т. Педагогические сочинения: В 4 т. Т. 3. М.: Издательство педагогических наук, 1963. С. 206–214.

Шванебах 1901 – Шванебах П.Х. Денежное преобразование и народное хозяйство. СПб.: тип. М. М. Стасюлевича, 1901.

Эврич 2007 – Эврич П. Восстание в Кронштадте. 1921 / пер. Л. А. Игоревского. М.: Центрполиграф, 2007.

Энгельс 1962 – Энгельс Ф. Социализм в Германии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 т. Т. 22. М.: Политиздат, 1962. С. 247–264.

Энгельс 1965 – Письма Ф. Энгельса к разным лицам // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 т. Т. 38. М.: Политиздат, 1965.

Aaron 1961 – Aaron D. Writers on the Left: Episodes in American Literary Communism. New York: Harcourt, Brace and World, 1961.

Abbe 1933 – Abbe J. Men of Cablese // New Outlook. 1933. Vol. 162, № 6. P. 27–32.

Abrahamson 1929 – Abrahamson A. Social Insurance in Soviet Russia // JPE. 1929. Vol. 37, № 4. P. 377–399.

Adams 1902 – Adams B. The New Empire. New York: Macmillan, 1902.

Adams 1947 – Adams B. America’s Economic Supremacy (1900). New York: Harper and Brothers, 1947.

Adas 1989 – Adas M. P. Machines as the Measure of Man: Science, Technology, and Ideologies of Domination. Ithaca: Cornell University Press, 1989.

Adas 1993 – Adas M. «High» Imperialism and the «New» History // Islamic and European Expansion: Toward a Global Order / ed. Adas. Philadelphia: Temple University Press, 1993.

Akin 1977 – Akin W. E. Technocracy and the American Dream: The Technocrat Movement, 1900–1941. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1977.

Alchon 1985 – Alchon G. The Invisible Hand of Planning: Social Science and the State in the 1920s. Princeton: Princeton University Press, 1985.

Altschuler 1979 – Altschuler G. Andrew D. White – Educator, Historian, Diplomat. Ithaca: Cornell University Press, 1979.

Anderson 1951 – Anderson T. Brooks Adams, Constructive Conservative. Ithaca: Cornell University Press, 1951.

Anno 1999 – Anno T. The Liberal World Order and Its Challengers: Nationalism and the Rise of Anti-Systemic Movements in Russia and Japan, 1860–1950. Ph.D. diss., University of California-Berkeley, 1999.

Anno 2000 – Anno T. Nihonjinron and Russkaia Ideia: The Transformation of Japanese and Russian Nationalism in the Postwar Era and Beyond // Japan and Russia: The Tortuous Path to Normalization, 1949–1999 / ed. by G. Rozman. New York: St. Martin’s, 2000. P. 329–356.

Antonelli 1920 – Antonelli É. Bolshevik Russia / transl by. Ch. A. Carroll. New York: Alfred A. Knopf, 1920.

Arendt 1953 – Arendt H. The Ex-Communists // Commonweal. 1953. Vol. 57. P. 595–598.

Armstrong 1971 – Armstrong H. F. Between Peace and Counterpeace: From Wilson to Hitler. New York: Harper and Row, 1971.

Ascher 1988–1992 – Ascher A. The Revolution of 1905: 2 vols. Stanford: Stanford University Press, 1988–1992.

Atkinson 1947 – Atkinson B. America’s Global Planner // NYT Magazine. 1947. 13 July.

Atkinson 1985 – Atkinson D. The End of the Russian Land Commune, 1915–1930. Stanford: Stanford University Press, 1985.

Auden 1991 – Auden W. H. Under Which Lyre // Auden W. H. Collected Poems. New York: Vintage, 1991. P. 339.

Auhagen 1932 – Auhagen O. Wirtschaftslage der Sowjetunion im Sommer 1932 // Osteuropa. 1932. Bd. 7. S. 644–655.

Ayerst 1971 – Ayerst D. The Guardian: Biography of a Newspaper. London: Collins, 1971.

Bacino 1999 – Bacino L. J. Reconstructing Russia: U.S. Policy in Revolutionary Russia, 1917–1922. Kent, Ohio: Kent State University Press, 1999.

Bailes 1978 – Bailes K. E. Technology and Society under Lenin and Stalin: Origins of the Soviet Technical Intelligentsia, 1917–1941. Princeton: Princeton University Press, 1978.

Bane, Lutz 1943 – The Organization of American Relief in Europe, 1918–1919 / ed. by S. L. Bane, R. H. Lutz. Stanford: Stanford University Press, 1943.

Bannister 1987 – Bannister R. C. Sociology and Scientism: The American Quest for Objectivity, 1880–1940. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1987.

Barber 1987 – Barber W. J. The Career of Alvin H. Hansen in the 1920s and 1930s: A Study in Intellectual Transformation // History of Political Economy. 1987. Vol. 19, № 2. P. 191–205.

Barkan 1992 – Barkan E. The Retreat of Scientific Racism: Changing Concepts of Race in Britain and the United States between the World Wars. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Baron 1966 – Baron S. H. Plekhanov: The Father of Russian Marxism. Stanford: Stanford University Press, 1966.

Barron 1959 – Barron A. S. Social Relations // American Research on Russia / ed. by H. H. Fisher. Bloomington: Indiana University Press, 1959.

Barton 1930 – Barton J. L. The Story of Near East Relief (1915–1930): An Interpretation. New York: Macmillan, 1930.

Bassow 1988 – Bassow W. The Moscow Correspondents: Reporting on Russia from the Revolution to Glasnost. New York: William Morrow, 1988.

Beard 1932 – Beard Ch. A. A «Five-Year Plan» for America // America Faces the Future / ed. by Ch. Beard. Boston: Houghton Mifflin, 1932.

Bell 1980 – Bell D. National Character Revisited: A Proposal for Renegotiating the Concept (1968) // The Winding Passage: Essays and Sociological Journeys, 1960–1980. Cambridge, Mass.: ABT Books, 1980.

Bell 1983 – Bell D. Introduction // Veblen T. The Engineers and the Price System. New Brunswick, N.J.: Transaction, 1983.

Bell 2000 – Bell D. Ten Theories in Search of Reality: The Prediction of Soviet Behavior (1958) // The End of Ideology: The Exhaustion of Political Ideas in the Fifties. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2000.

Berlin 1956 – Berlin I. Introduction // Herzen A. From the Other Shore. New York: George Braziller, 1956.

Bernstein 2001 – Bernstein M. A. A Perilous Progress: Economists and Public Purpose in Twentieth-Century America. Princeton: Princeton University Press, 2001.

Bicha 1966 – Bicha K. D. Liberalism Frustrated: The League for Independent Political Action, 1928–1933 // Mid-America. 1966. Vol. 48, № 1. P. 19–28.

Black 1960 – Black C. E. The Modernization of Russian Society // Transformation of Russian Society: Aspects of Social Change since 1861 / ed. by C. E. Black. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1960.

Black 1966 – Black C. E. The Dynamics of Modernization: A Study in Comparative History. New York: Harper, 1966.

Blum 1961 – Blum J. Lord and Peasant in Russia: From the Ninth to the Nineteenth Century. Princeton: Princeton University Press, 1961.

Bohlen 1973 – Bohlen Ch. E. Witness to History, 1929–1969. New York: W. W. Norton, 1973.

Bohlen, Robinson 1977 – Bohlen Ch. E., Robinson G. T. The Capabilities and Intentions of the Soviet Union as Affected by American Policy (December 1945) // Diplomatic History. 1977. Vol. 1, № 4. P. 389–399.

Borders 1929 – Borders K. Local Autonomy in Russian Village Life under the Soviets // AJS. 1929. Vol. 35, № 3. P. 411–419.

Bowers 1966 – Bowers R. E. Hull, Russian Subversion in Cuba, and Recognition // Journal of American History. 1966. Vol. 53, № 3. P. 542–554.

Boycko 1991 – Boycko M. Price Decontrol: The Microeconomic Case for the «Big Bang» Approach // Oxford Review of Economic Policy. 1991. Vol. 7, № 4. P. 35–45.

Boycko et al. 1995 – Boycko M., Shleifer A., Vishny R. Privatizing Russia. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1995.

Boyer 1978 – Boyer P. Urban Masses and Moral Order in America, 1820–1920. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1978.

Boylan 1998 – Boylan J. Revolutionary Lives: Anna Strunsky and William English Walling. Amherst: University of Massachusetts Press, 1998.

Brands 1991 – Brands H. W. Inside the Cold War: Loy Henderson and the Rise of the American Empire, 1918–1961. Oxford: Oxford University Press, 1991.

Brebner 1928 – Brebner J. B. The Ante-Room of Time // Soviet Russia in the Second Decade: A Joint Survey by the Technical Staffof the First American Trade Union Delegation. N.Y., 1928.

Bright-Holmes 1981 – Like It Was: The Diaries of Malcolm Muggeridge / ed. by J. Bright-Holmes. London: Collins, 1981.

Brocage 1962 – Brocage L. J. The Public Career of Charles R. Crane. Ph.D. diss., Fordham University, 1962.

Brooks 1991 – Brooks J. The Press and Its Message: Images of America in the 1920s and 1930s // Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture / ed. by Sh. Fitzpatrick, A. Rabinowitch, R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1991.

Brooks 2000 – Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton: Princeton University Press, 2000.

Broun 1935 – Broun H. One Speaks of Rope // Nation. 1935. Vol. 141.

Brown 1971 – Brown J. S., Jr. Eugene Schuyler, Observer of Russia: His Years as a Diplomat in Russia, 1867–1975. Ph.D. diss., Vanderbilt University, 1971.

Brown 2001 – Brown K. Gridded Lives: Why Kazakhstan and Montana Are Nearly the Same Place // AHR. 2001. Vol. 106, № 1. P. 17–48.

Brucker 1937 – Brucker H. The Glut of Occurences (1935) // Interpretations of Journalism: A Book of Readings / ed. by F. L. Mott, R. Carey. New York: F. S. Crofts, 1937.

Brutzkus 1935 – Brutzkus D. Economic Planning in Soviet Russia. London: George Routledge and Sons, 1935.

Bullard 1907 – Bullard A. E. The Russian Revolution // International Socialist Review. 1907. Vol. 8.

Bullitt 1972 – For the President, Personal and Secret: Correspondence between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt / ed. by O. H. Bullitt. Boston: Houghton Mifflin, 1972.

Burdick 1987 – Burdick Ch. B. An American Island in Hitler’s Reich: The Bad Neuheim Internment. Menlo Park, Cal.: Markgraf, 1987.

Burleigh 1988 – Burleigh M. Germany Turns Eastward: A Study of Ostforschung in the Third Reich. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Byrnes 1982 – Byrnes R. F. Awakening American Education to the World: The Role of Archibald Cary Coolidge, 1866–1928. Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 1982.

Byrnes 1994 – Byrnes R. F. Russian Studies in the United States before World War I // A History of Russian and East European Studies in the United States: Selected Essays. Lanham, Md.: University Press of America, 1994.

Cairns 1989 – Cairns A. The Soviet Famine, 1932–33: An Eye-witness Account of Conditions in the Spring and Summer of 1932 / ed. by T. Kuz. Edmonton: Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1989.

Callahan 1971 – Callahan R. George S. Counts: Educational Statesman // Leaders in American Education / ed. by R. J. Havighurst. Chicago: University of Chicago Press, 1971.

Canovan 1992 – Canovan M. Hannah Arendt: A Reinterpretation of Her Political Thought. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Capozzola 2002 – Capozzola Ch. The Only Badge Needed Is Your Patriotic Fervor: Vigilance, Coercion, and the Law in World War I America // Journal of American History. 2002. Vol. 88, № 4. P. 1354–1382.

Carr 1940 – Carr E. H. The Twenty Years’ Crisis, 1919–1939: An Introduction to the Study of International Relations. London: Macmillan, 1940.

Carr, Davies 1969–1978 – Carr E. H., Davies R. W. Foundations of a Planned Economy, 1926–1929: 2 vols. London: Macmillan, 1969–1978.

Carynnyk et al. 1988 – The Foreign Office and the Famine: British Documents on Ukraine and the Great Famine of 1932–1933 / ed. by M. Carynnyk, L. Y. Luciuk, B. S. Kordan. Kingston, Ont.: Limestone Press, 1988.

Caute 1973 – Caute D. The Fellow Travellers: A Postscript to the Enlightenment. New York: Harper and Row, 1973.

Chalberg 1974 – Chalberg J. C. Samuel Harper and Russia under Tsars and Soviets, 1905–1943. Ph.D. diss., University of Minnesota, 1974.

Chamberlin 1925 – Chamberlin W. H. Peasant Progress in Soviet Russia // Current History. 1925. Vol. 23, № 1. 82–88.

Chamberlin 1929 – Chamberlin W. H. The Russian Peasant Sphinx // FA. 1929. Vol. 7, № 3. P. 477–487.

Chamberlin 1930a – Chamberlin W. H. Poor Muzhik Likes Soviet Plan // CSM. 1930. Vol. 25.

Chamberlin 1930b – Chamberlin W. H. Soviets Set All Hope on 5-Year Plan // CSM. 1930. Vol. 21.

Chamberlin 1930c – Chamberlin W. H. Steady Job and Food at Soviet Farm // CSM. 1930. Vol. 26.

Chamberlin 1931a – Chamberlin W. H. Balance Sheet of the Five-Year Plan // New Republic. 1931. Vol. 66.

Chamberlin 1931b – Chamberlin W. H. Soviet Russia: A Living Record and History. Rev. ed. Boston: Little, Brown, 1931.

Chamberlin 1931c – Chamberlin W. H. The Soviet Planned Economic Order. Boston: World Peace Foundation, 1931.

Chamberlin 1931d – Chamberlin W. H. The Soviet Russian Sphinx // Saturday Review of Literature. 1931. Vol. 7.

Chamberlin 1933a – Chamberlin W. H. Balance Sheet on the Five-Year Plan // FA. 1933. Vol. 11, № 3. P. 458–469.

Chamberlin 1933b – Chamberlin W. H. Diary of an Onlooker in Moscow // CSM. 1933. 17 August.

Chamberlin 1933c – Chamberlin W. H. Impending Change in Russia // Fortnightly Review n.s. 1933. Vol. 139.

Chamberlin 1933d – Chamberlin W. H. Russia Between Two Plans // New Republic. 1933. Vol. 74.

Chamberlin 1933e – Chamberlin W. H. Soviet Russia’s Fight for Food // Current History. 1933. Vol. 38, № 5. P. 553–558.

Chamberlin 1933f – Chamberlin W. H. What Is Happening in Russia? // International Affairs (London). 1933. Vol. 12. P. 187–205.

Chamberlin 1934a – Chamberlin W. H. As One Foreign Correspondent to Another // CSM Magazine. 1934. 2 May.

Chamberlin 1934b – Chamberlin W. H. Behind the Soviet Mask // New Outlook. 1934. Vol. 164.

Chamberlin 1934c – Chamberlin W. H. Farewell to Russia // Atlantic Monthly. 1934. Vol. 154. P. 564–573.

Chamberlin 1934d – Chamberlin W. H. Government by Terror // Atlantic Monthly. 1934. Vol. 154.

Chamberlin 1934e – Chamberlin W. H. Russia’s Iron Age. Boston: Little, Brown, 1934.

Chamberlin 1934f – Chamberlin W. H. The Ordeal of the Russian Peasantry // FA. 1934. Vol. 12. P. 495–507.

Chamberlin 1935 – Chamberlin W. H. The Russian Revolution: 2 vols. New York: Macmillan, 1935.

Chamberlin 1937a – Chamberlin W. H. Collectivism: A False Utopia. New York: Macmillan, 1937.

Chamberlin 1937b – Chamberlin W. H. My Russian Education // We Cover the World / ed. by E. Lyons. New York: Harcourt, Brace, 1937.

Chamberlin 1940a – Chamberlin W. H. Confessions of an Individualist. New York: Macmillan, 1940.

Chamberlin 1940b – Chamberlin W. H. The World’s Iron Age. New York: Macmillan, 1940.

Chamberlin 1946 – Chamberlin W. H. Blueprint for World Conquest. Washington: Human Events, 1946.

Chamberlin 1953 – Chamberlin W. H. Beyond Containment. Chicago: Henry Regnery, 1953.

Chamberlin 1957 – Chamberlin W. H. Russia under Western Eyes // Russian Review. 1957. Vol. 16, № 1. P. 3–12.

Chamberlin 1959 – Chamberlin W. H. Evolution of a Conservative. Chicago: Henry Regnery, 1959.

Chase 1924 – Chase S. Portrait of a Radical // Century Magazine. 1924. Vol. 86.

Chase 1925 – Chase S. Where Are the Pre-War Radicals? (ed. Frederic C. Howe) // Survey. 1925. Vol. 55.

Chase 1928a – Chase S. Collectivist Industry in Russia: A Great Experiment in Eliminating the Waste Peculiar to Economic Competition // Asia. 1928. Vol. 28.

Chase 1928b – Chase S. Industry and the Gosplan // Soviet Russia in the Second Decade: A Joint Survey by the Technical Staffof the First American Trade Union Delegation / ed. by S. Chase, R. Dunn, R. G. Tugwell. New York: John Day, 1928.

Chase 1928c – Chase S. Russia’s «War Industries Board» // New Republic. 1928. Vol. 53. P. 184–186.

Chase 1929 – Chase S. Prosperity: Fact or Myth. New York: Charles Boni, 1929.

Chase 1931a – Chase S. A Ten-Year Plan for America: Blueprint for a Peace Industries Board // Harper’s Magazine. 1931. Vol. 163. P. 1–10.

Chase 1931b – Chase S. If I Were Dictator // Nation. 1931. Vol. 133.

Chase 1932 – Chase S. A New Deal. New York: Macmillan, 1932.

Chase 1934 – Chase S. Foreword // Veblen T. B. The Theory of the Leisure Class: An Economic Study of Institutions. New York: Modern Library, 1934.

Chase, Chase 1916 – Chase M. H., Chase S. A Honeymoon Experiment. Boston: Houghton Mifflin, 1916.

Chase, Tyler 1931 – Chase S. Tyler Marian, Mexico: A Study of Two Americas. New York: Macmillan, 1931.

Colton 1931 – Colton E. T. The X Y Z of Communism. New York: Macmillan, 1931.

Commons 1909 – Commons J. American Shoemakers, 1648–1895: A Sketch of Industrial Evolution // QJE. 1909. Vol. 24, № 1. P. 39–84.

Commons 1921 – Commons J. The Opportunity of Management // Commons J. et al. Industrial Government. New York: Macmillan, 1921.

Commons 1925 – Commons J. Marx To-Day: Capitalism and Socialism // Atlantic Monthly. 1925. Vol. 136.

Cooley 1971 – Cooley M. H. Nineteenth-Century French Historical Research on Russia – Louis Leger, Alfred Rambaud, Anatole Leroy-Beaulieu. Ph.D. diss., Indiana University, 1971.

Coolidge 1892 – Coolidge A. Theoretical and Foreign Elements in the Formation of the American Constitution. Freiburg: Universitäts-Buchdrukerei von Chr. Legmann, 1892.

Coolidge 1896 – Coolidge A. A Plea for the Study of the History of Northern Europe // AHR. 1896. Vol. 2. P. 34–39.

Coolidge 1901 – Coolidge A. The Expansion of Russia in the Nineteenth Century // The Nineteenth Century: A Review of Progress / ed. by A. G. Sedgwick. London: G. P. Putnam’s Sons, 1901.

Coolidge 1909 – Coolidge A. The United States as a World Power. New York: Macmillan, 1909.

Coolidge 1917 – Coolidge A. Origins of the Triple Alliance. New York: Charles Scribner’s Sons, 1917.

Coolidge 1927 – Coolidge A. Nationality and the New Europe // Ten Years of War and Peace. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1927.

Coolidge, Lord 1932 – Coolidge H. J., Lord R. H. Archibald Cary Coolidge: His Life and Letters. Boston: Houghton Mifflin, 1932.

Costigliola 1997 – Costigliola F. «Unceasing Pressure for Penetration»: Gender, Pathology, and Emotion in George Kennan’s Formulation of the Cold War // Journal of American History. 1997. Vol. 83, № 4. P. 1309–1339.

Counts 1928a – Counts G. S. Education in Soviet Russia // Soviet Russia in the Second Decade A Joint Survey by the Technical Staffof the First American Trade Union Delegation / ed. by S. Chase, R. Dunn, R. G. Tugwell. New York: John Day, 1928.

Counts 1928b – Counts G. S. School and Society in Chicago. New York: Harcourt, Brace, 1928.

Counts 1929a – Counts G. S. Introduction // Pinkevich A. P. The New Education in the Soviet Republic / ed. G. S. Counts, transl. N. Perlmutter. New York: John Day, 1929.

Counts 1929b – Counts G. S. Secondary Education and Industrialism. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1929.

Counts 1930a – Counts G. S. A Ford Crosses Soviet Russia. Boston: Stratford, 1930.

Counts 1930b – Counts G. S. Education and the Five-Year Plan of Soviet Russia // Journal of Educational Sociology. 1930. Vol. 4, № 1. P. 20–29.

Counts 1930c – Counts G. S. The American Road to Culture: A Social Interpretation of Education in the United States. New York: John Day, 1930.

Counts 1931a – Counts G. S. A Word to the American Reader. Introduction // Ilin M. New Russia’s Primer: The Story of the Five-Year Plan / transl. by G. S. Counts, N. P. Lodge. Boston: Houghton Mifflin, 1931.

Counts 1931b – Counts G. S. The Soviet Challenge to America. New York: John Day, 1931.

Counts 1932 – Counts G. S. The Soviet Planning System and the Five-Year Plan // Counts G. S. et al. Bolshevism, Fascism and Capitalism: An Account of Three Economic Systems. New Haven: Yale University Press, 1932.

Counts 1957 – Counts G. S. The Challenge of Soviet Education. New York: McGraw-Hill, 1957.

Counts 1971 – Counts G. S. A Humble Autobiography // Leaders in American Education / ed. by R. J. Havighurst. Chicago: University of Chicago Press, 1971.

Counts et al. 1932 – Appendix: Discussion of the Economic Systems of Fascism, Communism, and Capitalism // Counts G. S. et al. Bolshevism, Fascism and Capitalism: An Account of Three Economic Systems. New Haven: Yale University Press, 1932. P. 202–268.

Counts, Lodge 1949 – Counts G. S., Lodge N. The Country of the Blind: The Soviet System of Mind Control. Boston: Houghton Mifflin, 1949.

Critchlow 1985 – Critchlow D. T. The Brookings Institution, 1916–1952: Expertise and the Public Interest in a Democratic Society. Dekalb: Northern Illinois Press, 1985.

Cronon 1963 – The Cabinet Diaries of Josephus Daniels, 1913–1921 / ed. by E. D. Cronon. Lincoln: University of Nebraska Press, 1963.

Crosby 1923 – Crosby O. T. The European Tangle and Some Suggestions as to Its Unravelling // Annals. 1923. Vol. 108. P. 15–22.

Crosby 1978 – Crosby D. F. God, Church and Flag: Senator Joseph R. Mc-Carthy and the Catholic Church, 1950–1957. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1978.

Crowl 1982 – Crowl J. W. Angels in Stalin’s Paradise: Western Reporters in the Soviet Union, 1917 to 1937. Lanham, Md.: University Press of America, 1982.

Cumming, Pettit 1920 – Russian-American Relations, March 1917 – March 1920 / ed. by C. K. Cumming, W. W. Pettit. New York: Harcourt, Brace and Howe, 1920.

Curtiss 1963 – Curtiss J. S. Geroid Tanquary Robinson // Essays in Russian and Soviet History in Honor of Geroid Tanquary Robinson. Leiden: E. J. Brill, 1963.

Dalrymple 1964 – Dalrymple D. Soviet Famine of 1932–1934 // Soviet Studies. 1964. Vol. 15, № 3. P. 250–284.

David-Fox 1997 – David-Fox M. Revolution of the Mind: Higher Learning among the Bolsheviks, 1918–1929. Ithaca: Cornell University Press, 1997.

Davies 1941 – Davis J. Mission to Moscow. New York: Simon and Schuster, 1941.

Davies 1980–1996 – Davies R. W. The Industrialisation of Soviet Russia: 4 vols. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1980–1996.

Davies 1991 – From Tsarism to the New Economic Policy: Continuity and Change in the Economy of the USSR / ed. by R.W. Davies. Ithaca: Cornell University Press, 1991.

Davies et al. 1994 – The Economic Transformation of the Soviet Union, 1913–1945 / ed. by R. W. Davies, M. Harrison, S. G. Wheatcroft. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Davis 1919a – Davis J. What We Can Do for Russia // Independent. 1919. Vol. 97.

Davis 1919b – Davis J. More Light on Russia // Independent. 1919. Vol. 97.

Davis 1919c – Davis J. The Russian People and the Soviets // Nation. 1919. Vol. 109.

Davis 1920 – Davis J. The Key to the Mystery of Russia // Travel. 1920. Vol. 34.

Davis 1922a – Davis J. The Russian Immigrant. New York: Macmillan, 1922.

Davis 1922b – Davis J. A Sociological Interpretation of the Russian Revolution // PSQ. 1922. Vol. 37, № 2. P. 227–250.

Davis 1922c – Davis J. Americanizing the Russians // Nation. 1922. Vol. 114.

Davis 1922d – Davis J. The Russians and Ruthenians in America: Bolsheviks or Brothers? New York: George H. Doran, 1922.

Davis 1924 – Davis J. Should America Recognize Russia? // Annals. 1924. Vol. 114, № 1. P. 76–84.

Davis 1926a – Davis J. Russia Today // New Republic. 1926. Vol. 48.

Davis 1926b – Davis J. Should America Quarantine the Russian Soviet Government? // Annals. 1926. Vol. 126. P. 117–125.

Davis 1927a – Davis J. Testing the Social Attitudes of Children in the Government Schools in Russia // AJS. 1927. Vol. 32, № 6. P. 947–952.

Davis 1927b – Davis J. The Constitution of the Russian Communist Party // Current History. 1927. Vol. 25, № 5. P. 713–721.

Davis 1927c – Davis J. Ten Years: The Leaders Whose Personalities Span the Russian Revolution // Survey. 1927. Vol. 57.

Davis 1928 – Davis J. The Communist Party. The Nature of the Russian Government // Soviet Russia in the Second Decade: A Joint Survey by the Technical Staffof the First American Trade Union Delegation / ed. by S. Chase, R. Dunn, R. G. Tugwell. New York: John Day, 1928.

Davis 1930 – Davis J. A Study of One Hundred Sixty-Three Outstanding Communist Leaders. Studies in Quantitative and Cultural Sociology. Chicago: University of Chicago Press, 1930.

Davis 1933 – Davis J. The Communist Party and the Government // The New Russia: Between the First and Second Five-Year Plans / ed. by J. Davis. New York: John Day, 1933.

Davis 1967 – Davis J. A Life Adventure for Peace: An Autobiography. New York: Citadel Press, 1967.

Davis 1990 – Davis D. B. Revolutions: Reflections on American Equality and Foreign Liberation. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1990.

Dawes 1888 – Dawes A. L. George Kennan // Century. 1888. Vol. 36.

de Bary 1998 – de Bary W. T. Asian Values and Human Rights: A Confucian Communitarian Perspective. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1998.

de Lastrade 1892 – de Lastrade V. C. The Present Conditions of Peasants in the Russian Empire // Annals. 1892. Vol. 2.

De Santis 1979 – De Santis H. The Diplomacy of Silence: The American Foreign Service, the Soviet Union, and the Cold War, 1933–1947. Chicago: University of Chicago Press, 1979.

Dean 1930 – Dean V. M. The Struggle in Russia // New Republic. 1930. Vol. 62.

Dean 1935 – Dean V. M. The Political Structure of the Soviet State // Dean V. M. et al. New Governments in Europe: The Trend toward Dictatorship. New York: Thomas Nelson and Sons, 1935.

Dean et al. 1935 – Dean et al. New Governments in Europe: The Trend toward Dictatorship. New York: Thomas Nelson and Sons, 1935.

Degler 1991 – Degler C. N. In Search of Human Nature: The Decline and Revival of Darwinism in American Social Thought. Oxford: Oxford University Press, 1991.

Dekel-Chen 2001 – Dekel-Chen J. Peddlers and Shopkeepers into Soviet Farmers: Jewish Agricultural Colonization in Crimea and Southern Ukraine, 1924–1941. Ph.D. diss., Brandeis University, 2001.

Dennis 1922 – Dennis A. L. P. The Genoa Conference // North American Review. 1922. Vol. 215, № 796. P. 289–299.

Dennis 1989 – Dennis L. J. George S. Counts and Charles A. Beard: Collaborators for Change. Albany: SUNY Press, 1989.

Dennis, Eaton 1980 – Dennis L. H., Eaton W. E. George S. Counts: Educator for a New Age. Carbondale: Southern Illinois University Press, 1980.

Desai 2000 – Desai P. An Interview with Martin Malia // Problems of Post-Communism. 2000. Vol. 47, № 6. P. 52–59.

Desmarais 1969 – Desmarais J. P. Slavic Studies in France, 1840–1910 // New Review (Toronto). 1969. Vol. 9.

Desmond 1937 – Desmond R. W. The Press and World Affairs. New York: D. Appleton-Century, 1937.

Desmond 1980 – Desmond R. W. Windows on the World: The Information Process in a Changing Society, 1900–1920. Iowa City: University of Iowa Press, 1980.

Desmond 1982 – Desmond R. W. Crisis and Conflict: World News Reporting between Two Wars, 1920–1940. Iowa City: University of Iowa Press, 1982.

Devine 1904 – Devine E. T. Principles of Relief. New York: Macmillan, 1904.

Dewey 1976–1983 – Dewey J. The Middle Works, 1899–1924 / ed. by J. A. Boydston et al.: 15 vols. Carbondale: Southern Illinois University Press, 1976–1983.

Dewey 1981–1990 – Dewey J. The Later Works, 1925–1953 / ed. by J. A. Boydston et al.: 17 vols. Carbondale: Southern Illinois University Press, 1981–1990.

Diggins 1990 – Diggins J. P. Limping after Reality: American Intellectuals, the Six Myths of the USSR, and the Precursors of Anti-Stalinism // Il Mito dell’URSS: La cultura occidentale e l’Unione Sovietica / ed. da M. Flores. Milano: Franco Angeli, 1990.

Diggins 1992 – Diggins J. P. The Rise and Fall of the American Left. New York: W. W. Norton, 1992.

Dole 1894 – Dole N. H. A Plea for the Study of Russian // Harvard Graduates’ Magazine. 1894. Vol. 3. P. 180–185.

Dole, Wiener 1892 – Dole N. H., Wiener L. S. The Russian Professorship // Nation. 1892. Vol. 1409, №54. P. 484–485.

Dorfman 1934 – Dorfman J. Thorstein Veblen and His America. New York: Viking, 1934.

Dorfman 1959 – Dorfman J. The Economic Mind in American Civilization: 5 vols. New York: Viking, 1959.

Dossick 1960 – Dossick J. J. Doctoral Research on Russia and the Soviet Union. New York: Columbia University Press, 1960.

Douglas 1924 – Douglas P. The Reality of Non-Commercial Incentives in Life // The Trend of Economics / ed. by R. G. Tugwell. New York: Alfred A. Knopf, 1924.

Douglas 1928a – Douglas P. Labor Legislation and Social Insurance // Soviet Russia in the Second Decade. A Joint Survey by the Technical Staffof the First American Trade Union Delegation / ed. By S. Chase, R. Dunn, R. G. Tugwell. New York: John Day, 1928.

Douglas 1928b – Douglas P. Wages and the Material Condition of the Industrial Worker // Soviet Russia in the Second Decade A Joint Survey by the Technical Staffof the First American Trade Union Delegation / ed. By S. Chase, R. Dunn, R. G. Tugwell. New York: John Day, 1928.

Douglas 1929a – Douglas P. Lessons from the Last Decade // The Socialism of Our Times / ed. by H. W. Laidler, N. Thomas. New York: Vanguard Press, 1929.

Douglas 1929b – Douglas P. The Russian Economic Situation – Discussion // AER. 1929. Vol. 19, № 1. P. 111–117.

Douglas 1930 – Douglas P. Real Wages in the United States, 1890–1926. Boston: Houghton Mifflin, 1930.

Douglas 1932 – Douglas P. The Coming of a New Party. New York: McGraw-Hill, 1932.

Douglas 1972 – Douglas P. In the Fullness of Time: The Memoirs of Paul H. Douglas. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1972.

Draper 1957 – Draper T. The Roots of American Communism. New York: Viking, 1957.

Draper 1960 – Draper T. American Communism and Soviet Russia: The Formative Period. New York: Viking, 1960.

Durant 1933 – Durant W. The Tragedy of Russia: Impressions from a Brief Visit. New York: Simon and Schuster, 1933.

Duranty 1932 – Duranty W. Red Square // NYT Magazine. 1932. Vol. 18.

Duranty 1935 – Duranty W. I Write as I Please. New York: Simon and Schuster, 1935.

Duranty 1937 – Duranty W. One Life, One Kopeck. New York: Simon and Schuster, 1937.

Duranty 1949 – Duranty W. Stalin and Co.: The Politburo – The Men Who Run Russia. New York: W. Sloan, 1949.

Eddy 1931 – Eddy Sh. The Challenge of Russia. New York: Farrar and Rinehart, 1931.

Eddy 1934 – Eddy Sh. Russia Today: What Can We Learn from It? New York: Simon and Schuster, 1934.

Edgar 1892a – Edgar W. C. Russia’s Conflict with Hunger // Review of Reviews. 1892. Vol. 5.

Edgar 1892b – Edgar W. C. Russia’s Land System: The Cause of the Famine // Forum. 1892. Vol. 13. P. 575–582.

Edgar 1893 – Edgar W. C. The Russian Famine of 1891 and 1892. Minneapolis: Millers and Manufacturers Insurance Co., 1893.

Edgar 1917 – Edgar W. The Last of the Romanoffs // Bellman. 1917. Vol. 22.

Eklof 1988 – Eklof B. Ways of Seeing: Recent Anglo-American Studies of the Russian Peasant (1861–1914) // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1988. Bd. 36, № 1. S. 57–79.

Emerton, Morison 1930 – Emerton E., Morison S. E. History, 1838–1929 // The Development of Harvard University since the Inauguration of President Eliot, 1869–1929 / ed. by S. E. Morison. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1930.

Emmons 1995 – Emmons T. Russia Then and Now in the Pages of the American Historical Review and Elsewhere // AHR. 1995. Vol. 100, № 4. P. 1136–1149.

Engerman 1997 – Engerman D. C. Economic Reconstruction in Soviet Russia: The Courting of Herbert Hoover in 1922 // International History Review. 1997. Vol. 19, № 4. P. 836–848.

Engerman 1998 – Engerman D. C. America, Russia, and the Romance of Economic Development. Ph.D. diss., University of California-Berkeley, 1998.

Engerman 1999a – Engerman D. C. William Henry Chamberlin and Russia’s Revolt against Western Civilization // Russian History/Histoire Russe. 1999. Vol. 26, № 1. P. 45–64.

Engerman 1999b – Engerman D. C. New Society, new Scholarship: Soviet Studies Programmes in Interwar America // Minerva. 1999. Vol. 37, № 1. P. 25–43.

Epstein 1965 – Epstein M. Profiles of Eleven: Profiles of Eleven Men Who Guided the Destiny of an Immigrant Society and Stimulated Social Consciousness among the American People. Detroit: Wayne State University Press, 1965.

Eudin, Fisher 1957 – Soviet Russia and the West, 1920–1927: A Documentary Survey / ed. by X. J. Eudin, H. H. Fisher. Stanford: Stanford University Press, 1957.

Everett 1932 – Everett H. Control, Social // The Encyclopedia of the Social Sciences: 15 vols. / ed. by E. R. A. Seligman. New York: Macmillan, 1932. Vol. 4.

Fabian 1983 – Fabian J. Time and the Other: How Anthropology Makes Its Object. New York: Columbia University Press, 1983.

Fainsod 1953 – Fainsod M. How Russia Is Ruled. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1953.

Feiler 1930 – Feiler A. The Russian Experiment. New York: Harcourt, Brace, 1930.

Feuer 1962 – Feuer L. American Travelers to the Soviet Union, 1917–1932: The Formation of a Component of New Deal Ideology // American Quarterly. 1962. Vol. 14, № 2, pt. 1. P. 119–149.

Figes 1989 – Figes O. Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution, 1917–1921. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Filene 1966 – Filene P. G. Americans and the Soviet Experiment, 1917–1933. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1966.

Fink 1997 – Fink L. Progressive Intellectuals and the Dilemmas of Democratic Commitment. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1997.

Fink, Perlman 1991 – Fink L., Perlman M. A Memoir of Selig Perlman and His Life at the University of Wisconsin // Labor History. 1991. Vol. 32, № 4. P. 503–525.

Finkel 2001 – Finkel S. «The Brains of the Nation»: The Expulsion of Intellectuals and the Politics of Culture in Soviet Russia, 1920–1924. Ph. D. diss., Stanford University, 2001.

Fischer 1926 – Fischer L. Nine Years of Bolshevism // Nation. 1926. Vol. 123.

Fischer 1930a – Fischer L. Russia’s Collectivized Farms // Nation. 1930. Vol. 131.

Fischer 1930b – Fischer L. The Soviets in World Affairs: A History of Relations between the Soviet Union and the Rest of the World, 1917–1929: 2 vols. London: Jonathan Cape, 1930.

Fischer 1931 – Fischer L. Humanity under Bolshevism // Nation. 1931. Vol. 132.

Fischer 1932a – Fischer L. Fifteen Years of the Soviets // Nation. 1932. Vol. 135.

Fischer 1932b – Fischer L. Soviet Progress and Poverty // Nation. 1932. Vol. 135. P. 552–555.

Fischer 1932c – Fischer L. The Case of Paul Scheffer // Nation. 1932. Vol. 135.

Fischer 1933a – Fischer L. Russia’s Last Hard Year // Nation. 1933. Vol. 137.

Fischer 1933b – Fischer L. Stalin Faces the Peasant // Nation. 1933. Vol. 136.

Fischer 1934a – Fischer L. Class War in Spain // Nation. 1934. Vol. 138.

Fischer 1934b – Fischer L. In Russia Life Grows Easier // Nation. 1934. Vol. 138.

Fischer 1934c – Fischer L. Moscow Reports Progress // Fortnightly Review. 1934. Vol. 135 n.s. P. 651–657.

Fischer 1935a – Fischer L. Hearst’s Russian «Famine2 // Nation. 1935. Vol. 140.

Fischer 1935b – Fischer L. Soviet Journey. New York: Harrison Smith and Robert Haas, 1935.

Fischer 1940 – Fischer L. Men and Politics: An Autobiography. New York: Duell, Sloan and Pearce, 1940.

Fischer 1960 – Fischer L. Introduction // The Soviets in World Affairs. New York: Vintage, 1960.

Fischer 1987 – Fischer H.-D. The History and Development of the Pulitzer Prize for International Reporting // International Reporting, 1928–1985 / ed. by H.-D. Fischer. Munich: K. G. Saur, 1987.

Fischer 2001 – Fischer L. Essay // The God That Failed / ed. by R. H. Crossman. New York: Columbia University Press, 2001.

Fisher 1927 – Fisher H. H. The Famine in Soviet Russia, 1919–1923: The Operations of the American Relief Administration. New York: Macmillan, 1927.

Fitzpatrick 1978 – Cultural Revolution in Russia, 1928–1931 / ed. by Sh. Fitzpatrick. Bloomington: Indiana University Press, 1978.

Fitzpatrick 1989 – Fitzpatrick S. The Legacy of the Civil War // Party, State and Society in the Russian Civil War / ed. by D. P. Koenker, W. G. Rosenberg, R. G. Suny. Bloomington: Indiana University Press, 1989.

Fitzpatrick 1994 – Fitzpatrick Sh. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. Oxford: Oxford University Press, 1994.

Foglesong 1992 – Foglesong D. S. A Missouri Democrat in Revolutionary Russia // Gateway Heritage. 1992. Vol. 12.

Foglesong 1995 – Foglesong D. S. America’s Secret War against Bolshevism: U.S. Intervention in the Russian Civil War, 1917–1920. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995.

Foglesong 1999 – Foglesong D. S. Roots of «Liberation»: American Images of the Future of Russia in the Early Cold War, 1948–1953 // International History Review. 1999. Vol. 30.

Forbes 1962 – Forbes John. The Quaker Star under Seven Flags, 1917–1927. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1962.

Foulke 1887 – Foulke W. D. Slav or Saxon: A Study of the Growth and Tendencies of Russian Civilization. New York: G. P. Putnam’s, 1887.

Foulke 1925a – Foulke W. D. A Hoosier Autobiography. Oxford: Oxford University Press, 1925.

Foulke 1925b – Foulke W. D. A Random Record of Travel during Fifty Years. Oxford: Oxford University Press, 1925.

Fowler 1972 – Fowler S. S. Eugene V. Schuyler: First American Specialist on Eastern Europe. M.A. thesis, Georgia State University, 1972.

Francis 1922 – Francis D. R. Russia from the American Embassy: April 1916 – November 1918. New York: Charles Scribner’s Sons, 1922.

Friedman 1932 – Friedman E. A. Russia in Transition: A Business Man’s Appraisal. New York: Viking, 1932.

Friedrich 1954 – Friedrich C. J. The Unique Character of Totalitarian Society // Totalitarianism: Proceedings of a Conference Held at the American Academy of Arts and Sciences / ed. by C. J. Friedrich. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1954. P. 47–60.

Frierson 1993 – Frierson C. A. Peasant Icons: Representations of Rural People in Late 19th Century Russia. Oxford: Oxford University Press, 1993.

Furner 1975 – Furner M. O. Advocacy and Objectivity: A Crisis in the Professionalization of American Social Science, 1865–1905. Lexington: University of Kentucky Press, 1975.

Gabriel 1954 – Gabriel A. The Appeals of Communism. Princeton: Princeton University Press, 1954.

Gaddis 1982 – Gaddis J. L. Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. Oxford: Oxford University Press, 1982.

Gallagher 1962 – Gallagher Rev. L. Edmund A. Walsh, S. J.: A Biography. New York: Benziger Brothers, 1962.

Gardner 1970 – Gardner L. C. Architects of Illusion: Men and Ideas in American Foreign Policy, 1941–1949. Chicago: Quadrangle Books, 1970.

Gardner 1984 – Gardner L. C. Safe for Democracy: The Anglo-American Response to Revolution, 1913–1923. Oxford: Oxford University Press, 1984.

Gay 2002 – Gay P. Schnitzler’s Century: The Making of Middle Class Culture, 1815–1914. New York: Norton, 2002.

Gelfand 1963 – Gelfand L. E. The Inquiry: American Preparations for Peace, 1917–1919. New Haven: Yale University Press, 1963.

Gerschenkron 1968 – Gerschenkron A. Continuity in History and Other Essays. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1968.

Gilbert 1972 – Gilbert J. Designing the Industrial State: The Intellectual Pursuit of Collectivism in America, 1880–1940. Chicago: Quadrangle Books, 1972.

Gilman 2003 – Gilman N. Mandarins of the Future: Modernization Theory and Cold War America. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2003.

Gleason 1980 – Gleason A. Young Russia: The Genesis of Russian Radicalism in the 1860s. New York: Viking, 1980.

Gleason 1995 – Gleason A. Totalitarianism: The Inner History of the Cold War. Oxford: Oxford University Press, 1995.

Golder 1924 – Golder F. A. The Tragic Failure of Soviet Policies // Current History. 1924. Vol. 19, № 5. P. 776–783.

Golder, Hutchinson 1927 – Golder F. A., Hutchinson L. On the Trail of the Russian Famine. Stanford: Stanford University Press, 1927.

Goldman 1994 – Goldman M. I. Lost Opportunity: Why Economic Reforms in Russia Have Not Worked. New York: W. W. Norton, 1994.

Gong 1984 – Gong G. W. The Standard of «Civilization» in International Society. Oxford: Oxford University Press, 1984.

Goodwyn 1976 – Goodwyn L. Democratic Promise: The Populist Moment in America. Oxford: Oxford University Press, 1976.

Gorer, Rickman 1962 – Gorer G., Rickman J. The People of Great Russia: A Psychological Study.1949. New York: W. W. Norton, 1962.

Grant 1976 – Grant S. A. Obshchina and Mir // Slavic Review. 1976. Vol. 35, № 4. P. 636–651.

Grant 1978 – Grant N. The Russian Section: A Window on the Soviet Union // Diplomatic History. 1978. Vol. 2, № 1. P. 107–115.

Graubard 1956 – Graubard S. R. British Labour and the Russian Revolution, 1917–1924. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1956.

Green 1973 – Green M. A. The National Civic Federation and the American Labor Movement, 1900–1925. Westport, Conn.: Greenwood, 1973.

Gregory 1921a – Gregory T. T. C. Overthrowing a Red Regime: How a San Francisco Attorney Ousted Bela Kun // World’s Work. 1921. Vol. 42. P. 153–164.

Gregory 1921b – Gregory T. T. C. Stemming the Red Tide // World’s Work. 1921. Vol. 41. P. 608–613; Vol. 42. P. 95–102.

Griffith 1989 – Griffith F. C. James Putnam Goodrich and Soviet Russia // Mid-America. 1989. Vol. 71.

Gutek 1984 – Gutek G. L. George S. Counts and American Civilization. Atlanta: Mercer University Press, 1984.

Haimson 1964 – Haimson L. The Problem of Social Stability in Urban Russia, 1905–1917 // Slavic Review. 1964. Vol. 23, № 4. P. 619–642.

Halstead 1892 – Halstead M. Politics of the Russian Famine // The Cosmopolitan. 1892. Vol. 13.

Hansen 1932 – Hansen А. Economic Stabilization in an Unbalanced World. New York: Harcourt, Brace, 1932.

Hanson 1966 – Hanson B. C. American Diplomatic Reporting from the Soviet Union, 1934–1941. Ph.D. diss., Columbia University, 1966.

Hapgood 1890 – Hapgood I. Tolstoi’s «Kreuzer Sonata» // Nation. 1890. Vol. 50.

Hapgood 1892a – Hapgood I. A Journey on the Volga // Atlantic Monthly. 1892. Vol. 69.

Hapgood 1892b – Hapgood I. A Russian Professorship // Nation. 1892. Vol. 54.

Hapgood 1892c – Hapgood I. A Russian Professorship // Nation. 1892. Vol. 55.

Hapgood 1894 – Hapgood. Russian Rambles. Boston: Houghton Mifflin, 1894.

Hapgood 1902 – Hapgood. A Survey of Russian Literature, with Selections. New York: Chautauqua Press, 1902.

Hapgood 1905 – Hapgood I. Sergei Iulitch Witte: Russia’s Man of the Hour // Craftsman. 1905. Vol. 9, № 2. P. 157–165.

Hapgood 1906 – Hapgood I. The Russian Peasant: How and Where He Lives // Craftsman. 1906. Vol. 9, № 5. P. 647–662.

Harper 1907a – Harper S. N. The Present Situation in Russia // World To-Day. 1907. Vol. 13.

Harper 1907b – Harper S. N. Russia’s Second Douma // World To-Day. 1907. Vol. 13.

Harper 1908a – Harper S. N. Budget Rights of the Second Duma // JPE. 1908. Vol. 16.

Harper 1908b – Harper S. N. Russia’s Persecution of the Duma // World’s Work. 1908. Vol. 15.

Harper 1908c – Harper S. N. The New Electoral Law for the Russian Duma. Chicago: University of Chicago Press, 1908.

Harper 1910 – Harper S. N. Review of Le Parlement Russe, by Pierre Chasles and Anatole Leroy-Beaulieu // PSQ. 1910. Vol. 25.

Harper 1912 – Harper S. N. Exceptional Measures in Russia // RR. 1912. Vol. 1.

Harper 1917 – Harper S. N. Is Russia Playing Germany’s Game // Independent. 1917. Vol. 15.

Harper 1923 – Harper S. N. The Communist Dictatorship in Russia // International Interpreter. 1923. Vol. 2.

Harper 1924 – Harper S. N. The Foreign Policy of Moscow // International Interpreter. 1924. Vol. 2.

Harper 1929 – Harper S. N. Civic Training in Soviet Russia. Chicago: University of Chicago Press, 1929.

Harper 1931a – Harper S. N. Making Bolsheviks. Chicago: University of Chicago Press, 1931.

Harper 1931b – Harper S. N. New Books on Soviet Russia // Publisher’s Weekly. 1931. Vol. 119.

Harper 1931c – Harper S. N. The Soviet Five-Year Plan // Proceedings of the Academy of Political Science of New York. 1931. Vol. 14, № 3. P. 83–96.

Harper 1935 – Harper S. N. Informal Dispatch // New Republic. 1935. Vol. 83.

Harper 1945 – Harper S. N. The Russia I Believe in: The Memoirs of Samuel N. Harper, 1902–1941 / ed. by P. V. Harper. Chicago: University of Chicago Press, 1945.

Harrington 1978 – Harrington D. F. Kennan, Bohlen, and the Riga Axioms // Diplomatic History. 1978. Vol. 2, № 4. P. 423–437.

Haskell 1977 – Haskell T. L. The Emergence of Professional Social Science: The American Social Science Association and the Nineteenth-Century Crisis of Authority. Urbana: University of Illinois Press, 1977.

Haslam 2002 – Haslam J. No Virtue Like Necessity: Realist Thought in International Relations since Machiavelli. New Haven: Yale University Press, 2002.

Hawley 1974 – Hawley E. W. Herbert Hoover, the Commerce Secretariat, and the Vision of an «Associative State», 1921–1928 // Journal of American History. 1974. Vol. 61, № 1. P. 116–140.

Haxthausen 1856 – Haxthausen A. The Russian Empire: Its People, Institutions and Resources, 2 vols. / transl. by R. Farie. London: Chapman and Hall, 1856.

Heald 1988 – Heald M. Transatlantic Vistas: American Journalists in Europe. Kent State, Ohio: Kent State University Press, 1988.

Henderson 1986 – Henderson Loy W. A Question of Trust: The Origins of U.S.–Soviet Diplomatic Relations: The Memoirs of Loy W. Henderson / ed. by G. W. Baer. Stanford: Hoover Institution Press, 1986.

Hendricks 1946 – Hendricks L. V. James Harvey Robinson: Teacher of History. New York: King’s Crown Press, 1946.

Herman 1995 – Herman E. The Romance of American Psychology: Political Culture in an Age of Experts. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1995.

Herwath, Starr 1981 – Herwath J. von, Starr S. F. Against Two Evils. New York: Rawson, Wade, 1981.

Hewes 1923a – Hewes A. The Russian Labor Code of 1922 // Current History. 1923. № 18.

Hewes 1923b – Hewes A. Trade Union Development in Soviet Russia // AER. 1923. Vol. 13, № 4. P. 618–637.

Higham 1989 – Higham J. History: Professional Scholarship in America (1965); Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1989.

Hill, Tugwell 1934 – Hill H. C., Tugwell R. G. Our Economic Society and Its Problems: A Study of American Levels of Living and How to Improve Them. New York: Harcourt, Brace, 1934.

Hindus 1920 – Hindus M. The Russian Peasant and the Revolution. New York: H. Holt, 1920.

Hindus 1926a – Hindus M. Broken Earth. New York: International Publishers, 1926.

Hindus 1926b – Hindus M. The Russian Peasant and the Soviet Government // Annals. 1926. Vol. 126, № 1. P. 138–141.

Hindus 1927 – Hindus M. The Russian Peasant Reborn: The Timid but Anarchic Being Made Self-Assertively Articulate by the Revolution // Asia. 1927. Vol. 27.

Hindus 1928 – Hindus M. Asia’s Great Wild West // Asia. 1928. Vol. 28.

Hindus 1931a – Hindus M. Red Bread. New York: Jonathan Cape and Harrison Smith, 1931.

Hindus 1931b – Hindus M. The Economics of Russia // Saturday Review of Literature. 1931. Vol. 7.

Hindus 1933a – Hindus M. Has the Five-Year Plan Worked? // Harper’s Magazine. 1933. Vol. 166.

Hindus 1933b – Hindus M. The Great Offensive. New York: Harrison Smith and Robert Haas, 1933.

Hindus 1937а – Hindus M. Russia Grows Up // Harper’s Magazine. 1937. Vol. 174.

Hindus 1937б – Hindus M. The Triumph of Collectivization // Soviet Russia Today. 1937. Vol. 6.

Hindus 1938 – Hindus M. Green Worlds: An Informal Chronicle. New York: Doubleday, Doran, 1938.

Hindus 1961 – Hindus M. House without a Roof: Russia after Forty-Three Years of Revolution. Garden City, N.J.: Doubleday, 1961.

Hindus 1971 – Hindus M. Portrait of an Uncle // Maurice Hindus, A Traveler in Two Worlds. Garden City, N.J.: Doubleday, 1971.

Hoch 1986 – Hoch S. L. Serfdom and Social Control in Russia: Petrovskoe, A Village in Tambov. Chicago: University of Chicago Press, 1986.

Hofstadter 1955 – Hofstadter R. The Department of History // A History of the Faculty of Political Science, Columbia University. New York: Columbia University Press, 1955.

Hollander 1981 – Hollander P. Political Pilgrims: Travels of Western Intellectuals to the Soviet Union, China, and Cuba. Oxford: Oxford University Press, 1981.

Hollinger 1985 – Hollinger D. A In the American Province: Studies in the History and Historiography of Ideas (Bloomington: Indiana University Press, 1985.

Hollinger 1993 – Hollinger D. A. How Wide the Circle of «We»? American Intellectuals and the Problem of Ethnos since World War II // AHR. 1993. Vol. 98, № 2. P. 317–337.

Hollinger 1995 – Hollinger D. A Postethnic America: Beyond Multiculturalism. New York: Basic Books, 1995.

Hollinger 1996 – Hollinger D. A Science, Jews, and Secular Culture: Studies in Mid-Twentieth-Century American Intellectual History. Princeton: Princeton University Press, 1996.

Hoopes, Brinkley 1992 – Hoopes T., Brinkley D. Driven Patriot: The Life and Times of James Forrestal. New York: Alfred A. Knopf, 1992.

Hoover 1922 – Hoover H. American Individualism. Garden City, N.J.: Doubleday and Page, 1922.

Hoover 1930a – Hoover C. B. Some Economic and Social Consequences of Russian Communism // EJ. 1930. Vol. 40.

Hoover 1930b – Hoover C. B. The Fate of the New Economic Policy in the Soviet Union // EJ. 1930. Vol. 40.

Hoover 1930c – Hoover C. B. The Soviet Challenge to Capitalism // Harper’s Magazine. 1930. Vol. 161.

Hoover 1931a – Hoover C. B. Economic Life of Soviet Russia. New York: Macmillan, 1931.

Hoover 1931b – Hoover C. B. Religion in Soviet Russia // South Atlantic Quarterly. 1931. Vol. 30.

Hoover 1931c – Hoover C. B. Roundtable: The Russian Economic Situation // AER. 1931. Vol. 21.

Hoover 1933 – Hoover C. B. Germany Enters the Third Reich. New York: Macmillan, 1933.

Hoover 1934 – Hoover C. B. Dictators Today: Adolph Hitler, Joseph Stalin, and Others // Encyclopedia Britannica’s World To-Day. 1934. Vol. 2.

Hoover 1935 – Hoover C. B. Paths to Economic Change: Contrasting Tendencies in the Modern World // AER. 1935. Vol. 25, № 1. P. 13–20.

Hoover 1942 – Hoover C. B. We’ll Have to Feed the World Again. New York, N.Y.: s.n., 1942.

Hoover 1959–1964 – Hoover H. An American Epic: 4 vols. Chicago: Henry Regnery, 1959–1964.

Hoover 1965 – Hoover C. B. Memoirs of Capitalism, Communism, and Nazism. Durham: Duke University Press, 1965.

Hopper 1930 – Hopper B. Soviet Economic Statecraft. Ph.D. diss., Harvard University, 1930.

Hopper 1931 – Hopper B. Pan-Sovietism: The Issue before America and the World. Boston: Houghton Mifflin, 1931.

Hourwich 1892 – Hourwich I. A. The Russian Judiciary // PSQ. 1892. Vol. 7.

Hourwich 1893 – Hourwich I. A. The Crisis of Russian Agriculture // Yale Review. 1893. Vol. 1. P. 432–433.

Hourwich 1894 – Hourwich I. A. The Russian-American Extradition Treaty // Yale Review. 1894. Vol. 3.

Hourwich 1906 – Hourwich I. A. Russia as Seen in Its Farmers // World’s Work. 1906. Vol. 13.

DeWolfe Howe 1920 – Howe M. A. DeWolfe. George von Lengerke Meyer: His Life and Public Services. New York: Dodd, Mead, 1920.

Howe 1975 – Howe D. W. American Victorianism as a Culture // American Quarterly. 1975. December. Vol. 27, № 5. P. 507–532.

Hoyt 1893 – Hoyt J. W. Report of the Russian Relief Committee of the United States. Washington: Rufus H. Darby, 1893.

Hubbard 1890 – Hubbard J. M. The Late Eugene Schuyler [letter to the editor] // Nation. 1890. Vol. 51.

Hughes 1989 – Hughes T. P. American Genesis: A Century of Invention and Technological Enthusiasm, 1870–1970. New York: Viking, 1989.

Hunt 1987 – Hunt Michael H. Ideology and U.S. Foreign Policy. New Haven: Yale University Press, 1987.

Huntington 1915 – Huntington E. Civilization and Climate. New Haven: Yale University Press, 1915.

Huntington 1918 – Huntington E. The Geography of Europe. New Haven: Yale University Press, 1918.

Huntington 1919a – Huntington W. C. The Russian Tragedy // Annals. 1919. Vol. 84, № 1. P. 90–97.

Huntington 1919b – Huntington W. C. What the Russian Situation Means to America // Scribner’s Magazine. 1919. Vol. 65. P. 369–373.

Huntington 1933 – Huntington E. Geographic Background of the Revolution // The New Russia: Between the First and Second Five-Year Plans / ed. by J. Davis. New York: John Day, 1933. P. 29–51.

Hutchinson 1923 – Hutchinson L. Can Russia «Come Back»? // PSQ. 1923. Vol. 38.

Hutchinson 1925 – Hutchinson L. Russia: Intervention, Watchful Waiting, or Recognition? // University of California Chronicle. 1925. January.

Hutchinson 1926 – Hutchinson L. What Price Freedom // University of California Chronicle. 1926. April.

Ikenberry 1992 – Ikenberry G. J. A World Economy Restored: Expert Consensus and the Anglo-American Postwar Settlement // International Organization. 1992. Vol. 46, № 1. P. 289–321.

Ilchman 1961 – Ilchman W. F. Professional Diplomacy in the United States, 1779–1939: A Study in Administrative History. Chicago: University of Chicago Press, 1961.

Ingrams 1995 – Ingrams R. Muggeridge – The Biography. New York: HarperCollins, 1995.

Inkeles, Levinson 1954 – Inkeles A., Levinson D. J. National Character: The Study of Modal Personality and Sociocultural Systems // Handbook of Social Psychology: 2 vols. / ed. by G. Lindzey. Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1954.

Jay 1982 – Jay Ch. D. The Doctoral Program of George S. Counts at the University of Chicago, 1913–1916: An Intellectual History. Ph.D. diss., Southern Illinois University, 1982.

Johnson 1995 – Johnson M. S. Russian Educators: The Stalinist Party-State and the Politics of Soviet Education, 1929–1939. Ph.D. diss., Columbia University, 1995.

Johnston 1995 – Johnston B. V. Pitirim A. Sorokin: An Intellectual Biography. Lawrence: University Press of Kansas, 1995.

Jolly 1931 – Jolly P. Public Utilities in France // HBR. 1931. Vol. 9.

Jones 1932 – Jones G. Experiences in Russia – 1931: A Diary. Pittsburgh: Alton Press, 1932.

Joost 1964 – Joost N. Schofield Thayer and The Dial. Carbondale: Southern Illinois University Press, 1964.

Joost 1967 – Joost N. Years of Transition: The Dial, 1912–1920. Barre, Mass.: Barre Publishers, 1967.

Jordan 1994 – Jordan J. M. Machine-Age Ideology: Social Engineering and American Liberalism, 1911–1939. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1994.

Kahan 1968 – Kahan A. Natural Calamities and Their Effect upon the Food Supply in Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1968. Bd. 16, № 3. S. 353–377.

Kahan 1968 – Kahan A. Natural Calamities and Their Effect upon the Food Supply in Russia // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas.1968. Bd. 16, № 3. S. 353–377.

Karl 1974 – Karl B. D. Charles E. Merriam and the Study of Politics. Chicago: University of Chicago Press, 1974.

Kausikan 1998 – Kausikan B. The «Asian Values» Debate: A View from Singapore // Democracy in East Asia / ed. by L. Diamond, M. F. Plattner. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998.

Kazin 1998 – Kazin M. The Populist Persuasion: An American History. Ithaca: Cornell University Press, 1998.

Keefer 1966 – Keefer T. F. Ernest Poole. New York: Twayne Publishers, 1966.

Kelley 1924a – Kelley R. Russia’s New Economic Divisions // FA. 1924. Vol. 4. P. 330–333.

Kelley 1924b – Kelley R. Soviet Policy on the European Border // FA. 1924. Vol. 3. P. 90–98.

Kennan 1874 – Kennan G. The Mountains and Mountaineers of the Eastern Caucasus // Journal of the American Geographical Society of New York. 1874. Vol. 5. P. 169–193.

Kennan 1882 – Kennan G. Siberia: The Exiles’ Abode // Journal of the American Geographical of New York. 1882. Vol. 14. P. 48–58.

Kennan 1891 – Kennan G. Siberia and the Exile System: 2 vols. New York: Century, 1891.

Kennan 1892 – George Kennan upon the Russian Situation // Free Russia. 1892. February. Vol. 2.

Kennan 1897 – Kennan G. F. A Russian Experiment in Self-Government // Atlantic Monthly. 1897. Vol. 80.

Kennan 1899a – Kennan G. Cuban Character // Outlook. 1899. 23 December. Vol. 63.

Kennan 1899b – Kennan G. Cuban Character, II // Outlook. 1899. 30 December. Vol. 63.

Kennan 1904 – Kennan G. Which Is the Civilized Power? // Outlook. 1904. Vol. 78.

Kennan 1905 – Kennan G. The Korean People: The Product of a Decayed Civilization // Outlook. 1905. Vol. 81.

Kennan 1917 – Kennan G. The Victory of the Russian People // Outlook. 1917. Vol. 115.

Kennan 1918 – Kennan G. Can We Help Russia // Outlook. 1918. Vol. 119.

Kennan 1947 – Kennan G. F. The Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. 1947. Vol. 25. P. 566–582.

Kennan 1951 – Kennan G. F. American Diplomacy, 1900–1950. New York: Mentor, 1951.

Kennan 1954 – Kennan G. F. Totalitarianism in the Modern World // Totalitarianism: Proceedings of a Conference Held at the American Academy of Arts and Sciences / ed. by G. F. Friedrich. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1954. P. 17–31.

Kennan 1956–1958 – Kennan G. F. Soviet-American Relations, 1917–1920: 2 vols. Princeton: Princeton University Press, 1956–1958.

Kennan 1960 – Kennan G. F. Russia and the United States. Stamford, Conn.: Overbrook Press, 1960.

Kennan 1961 – Kennan G. F. Russia and the West under Lenin and Stalin. Boston: Little, Brown, 1961.

Kennan 1962 – Kennan G. F. Contemporary Perspective // Russian Foreign Policy: Essays in Historical Perspective / ed. by I. J. Lederer. New Haven: Yale University Press, 1962.

Kennan 1967 – Kennan G. F. Memoirs: 2 vols. Boston: Little, Brown, 1967.

Kennan 1989 – Kennan G. F. Sketches from a Life. New York: Pantheon, 1989.

Kennan 1993 – Kennan G. F. Around the Cragged Hill: A Personal and Political Philosophy. New York: W. W. Norton, 1993.

Kennan 1996 – Kennan G. F. Containment Then and Now (1985) // Kennan G. F. At a Century’s Ending: Reflections, 1982–1995. New York: Norton, 1996.

Kennan 2000 – Kennan G. F. An American Family: The Kennans: The First Three Centuries. New York: W. W. Norton, 2000.

Kerner 1916 – Kerner R. The Foundations of Slavic Bibliography. Chicago: University of Chicago Press, 1916.

Kerner 1918 – Kerner R. The Jugo-Slav Movement // Petrunkevitch A., Harper S., Kerner R. The Russian Revolution. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1918.

Kerner 1919 – Kerner R. The Social Beginnings of the Czechoslovak Republic // Survey. 1919. Vol. 43, № 6.

Kerner 1926 – Kerner R. Our Professional Interest // NEA Journal. 1926. Vol. 15. P. 296–297.

Kerner 1929 – Kerner R Tolstoy’s Philosophy of History // University of California Chronicle. 1929. January.

Kerner 1931 – Kerner R. Russian Expansion to America: Its Bibliographic Foundations // Papers of the Bibliographic Society of America. 1931. Vol. 25. P. 111–129.

Kerner 1932 – Kerner R. Bohemia in the Eighteenth Century: A Study in Political, Economic, and Social History with Special Reference to the Reign of Leopold II, 1790–1792. New York: Macmillan, 1932.

Kerner 1942 – Kerner R. The Urge to the Sea: The Course of Russian History – The Role of Rivers, Portages, Ostrogs, Monasteries and Furs. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1942.

Kimball 1991 – Kimball W. F. The Juggler: Franklin Roosevelt as Wartime Statesman. Princeton: Princeton University Press, 1991.

McGuire King 1981 – McGuire King W. The Emergence of Social Gospel Radicalism: The Methodist Case // Church History. 1981. Vol. 50, № 4. P. 436–449.

Kingston-Mann 1983 – Kingston-Mann E. Lenin and the Problem of Marxist Peasant Revolution. Oxford: Oxford University Press, 1983.

Kingston-Mann 1991 – Kingston-Mann E. Breaking the Silence: An Introduction // Peasant Economy, Culture, and Politics of European Russia, 1800–1921 / ed. by E. Kingston-Mann, T. Mixter. Princeton: Princeton University Press, 1991.

Kingston-Mann 1999 – Kingston-Mann E. In Search of the True West: Culture, Economics, and the Problems of Russian Development. Princeton: Princeton University Press, 1999.

Klehr 1984 – Klehr H. The Heyday of American Communism: The Depression Decade. New York: Basic, 1984.

Kluckhohn 1959 – Kluckhohn C. Common Humanity and Diverse Cultures // The Human Meaning of the Social Sciences / ed. by D. Lerner. New York: Meridian Books, 1959.

Knickerbocker 1931 – Knickerbocker H. R. Everyday Life // The New Russia. London: Faber and Faber, 1931.

Kohler, Harvey 1975 – The Soviet Union: Yesterday, Today and Tomorrow: A Colloquy of American Long-Timers in Moscow / ed. by F. D. Kohler, M. L. Harvey. Coral Gables, Fla.: University of Miami Center for Advanced International Studies, 1975.

Kohn 1933 – Kohn H. Nationalism in the Soviet Union. London: George Routledge and Sons, 1933.

Kohn 1934 – Kohn H. Orient and Occident. New York: John Day, 1934.

Kohn 1935 – Kohn H. The Nationality Policy of the Soviet Union // The Soviet Union and World-Problems / ed. by S. N. Harper. Chicago: University of Chicago Press, 1935.

Kohn 1937 – Kohn H. The Europeanization of the Orient // PSQ. 1937. Vol. 52, № 2. P. 259–270.

Kohn 1944 – Kohn H. The Idea of Nationalism: A Study in Its Origins and Background. New York: Macmillan, 1944.

Kohn 1951 – Kohn H. Eternal Russia // New Republic. 1951. Vol. 124.

Kohn 1964 – Kohn H. Living in a World Revolution: My Encounters with History. New York: Trident, 1964.

Kotkin 1995 – Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1995.

Krohn 1993 – Krohn C. Intellectuals in Exile: Refugee Scholars and the New School for Social Research / transl. by Rita and Robert Kimber. Amherst: University of Massachusetts Press, 1993.

Kutulas 1995 – Kutulas J. The Long War: The Intellectual People’s Front and Anti-Stalinism, 1930–1940. Durham: Duke University Press, 1995.

Lagemann 1992 – Lagemann E. C. Prophecy or Profession? George S. Counts and the Social Study of Education // American Journal of Education. 1992. Vol. 100, № 2. P. 137–165.

Lagemann 2000 – Lagemann E. C. An Elusive Science: The Troubling History of Education Research. Chicago: University of Chicago Press, 2000.

Lanin 1892 – Lanin E. B. [pseud.]. Russian Characteristics. London: Chapman and Hall, 1892.

Lansing 1935 – Lansing R. War Memoirs of Robert Lansing, Secretary of State. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1935.

Lasch 1962 – Lasch C. American Liberals and the Russian Revolution. New York: Columbia University Press, 1962.

Lasky 1960 – Lasky M. J. A Conversation with George Kennan // Encounter. 1960. Vol. 14. P. 46–56.

Lawson 1971 – Lawson R. A. The Failure of Independent Liberalism, 1930–1941. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1971.

Lay 1925 – Lay T. H. The Foreign Service of the United States. New York: Prentice-Hall, 1925.

Leites 1953 – Leites N. Study of Bolshevism. Glencoe, Ill.: Free Press, 1953.

Lerner 1959 – Lerner D. Social Science: Whence and Whither? // The Human Meaning of the Social Sciences / ed. by D. Lerner. New York: Meridian Books, 1959.

Leroy-Beaulieu 1902 – Leroy-Beaulieu A. The Empire of the Tsars and the Russians: 3 vols. / transl. by Z. A. Ragozin. New York: Knickerbocker Press, 1902.

Leroy-Beaulieu 1908 – Leroy-Beaulieu A. Préface // Coolidge A. Les États-Unis, Puissance Mondiale / trad. Par R. L. Cru. Paris: Librairie Armand Colin, 1908.

Levering 1976 – Levering R. American Opinion and the Russian Alliance, 1939–1945. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1976.

Lewin 1968 – Lewin M. Lenin’s Last Struggle / transl. by A. M. Sheridan Smith. New York: Pantheon, 1968.

Lewin 1974 – Lewin M. Political Undercurrents of Soviet Economic Debates: From Bukharin to the Modern Reformers. Princeton: Princeton University Press, 1974.

Lewin 1975 – Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York: Pantheon, 1975.

Lewin 1985 – Lewin M. The Kolkhoz and the Russian Muzhik // The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York: Pantheon, 1985.

Lewis, Wigen 1997 – Lewis M. W., Wigen K. E. The Myth of Continents: A Critique of Metageography. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1997.

Lih 1986 – Lih L. Bolshevik Razverstka and War Communism // Slavic Review. 1986. Vol. 45, № 4. P. 673–688.

Lih 1990 – Lih L. Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1990.

Lih 2001 – Lih L. Experts and Peasants // Kritika. 2001. Vol. 2, № 4. P. 803–822.

Lippmann 1915 – Lippmann W. The Stakes of Diplomacy. New York: Henry Holt, 1915.

Lippmann 1920 – Lippmann W. Liberty and the News. New York: Harcourt, Brace, and Howe, 1920.

Lippmann 1931 – Lippmann W. The Press and Public Opinion // PSQ. 1931. Vol. 46.

Lippmann 1947 – Lippmann W. The Cold War: A Study in U.S. Foreign Policy. New York: Harper and Brothers, 1947.

Lippmann, Merz 1920 – Lippmann W., Merz Ch. A Test of the News // New Republic (Supplement). 1920. Vol. 23, pt. 2, № 296. P. 1–42.

Lipset 1955 – Lipset S. M. The Department of Sociology // R. G. Hoxie et al. A History of the Faculty of Political Science. Columbia University. New York: Columbia University Press, 1955.

Lowe 1966 – Lowe M. D. The Function of «China» in Marx, Lenin, and Mao. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1966.

Lyons 1931 – Lyons E. Djugashvilli: Russia’s Man of Steel // World’s Work. 1931. Vol. 60. P. 77–80.

Lyons 1932 – Lyons E. Muzhiks and Machines // World’s Work. 1932. Vol. 61.

Lyons 1934 – Lyons E. Russia’s Second Five-Year Plan // Literary Digest. 1934. Vol. 117.

Lyons 1935 – Lyons E. Moscow Carrousel. New York: Alfred A. Knopf, 1935.

Lyons 1936 – Lyons E. What Does Russia Prove? // Scribner’s Monthly. 1936. Vol. 100.

Lyons 1937а – Lyons E. Assignment in Utopia. New York: Harcourt, Brace, 1937.

Lyons 1937б – Lyons E. Reporting Russia: Twenty Years of Books on Soviet Russia // Saturday Review of Literature. 1937. Vol. 17.

Lyons 1948 – Lyons E. My Six Years in Moscow // Overseas Press Club, As We See Russia. New York: E. P. Dutton, 1948.

Lyons 1953 – Lyons E. Our Secret Allies: The People of Russia. New York: Duell, Sloan and Pearce, 1953.

Lyons 1971 – Lyons E. The Red Decade: The Stalinist Penetration of America. New Rochelle: Arlington House, 1971.

MacCaughey 1984 – MacCaughey R. A. International Studies and Academic Enterprise: A Chapter in the Enclosure of American Learning. New York: Columbia University Press, 1984.

Mace 1992 – Mace J. E. The American Press and the Ukrainian Famine // Genocide Watch / ed. by H. Fein. New Haven: Yale University Press, 1992.

Maddux 1980 – Maddux T. R. Years of Estrangement: American Relations with the Soviet Union, 1933–1941. Tallahassee: Florida State University Press, 1980.

Mahbubani 1998 – Mahbubani K. Can Asians Think? Singapore: Times Books International, 1998.

Makdisi 2002 – Makdisi U. Ottoman Orientalism // AHR. 2002. Vol. 107, № 3. P. 768–796.

Malia 1999 – Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1999.

Margulies 1968 – Margulies S. R. The Pilgrimage to Russia: The Soviet Union and the Treatment of Foreigners, 1924–1937. Madison: University of Wisconsin Press, 1968.

Margulies 1968 – Margulies S. R. The Pilgrimage to Russia: The Soviet Union and the Treatment of Foreigners, 1924–1937. Madison: University of Wisconsin Press, 1968.

Mark 1989 – Mark E. October or Thermidor? Interpretations of Stalinism and the Perception of Soviet Foreign Policy in the United States, 1927–1947 // American Historical Review. 1989. Vol. 94, № 4. P. 937–962.

Mayers 1989 – Mayers D. C. George Kennan and the Dilemmas of U.S. Foreign Policy. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Mayers 1995 – Mayers D. C. The Ambassadors and America’s Soviet Policy. Oxford: Oxford University Press, 1995.

McClay 1994 – McClay W. M. The Masterless: Self and Society in Modern America. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1994.

McFadden 1993 – McFadden D. W. Alternative Paths: Soviets and Americans, 1917–1920. Oxford: Oxford University Press, 1993.

Mead 1966 – Mead M. Soviet Attitudes toward Authority: An Interdisciplinary Approach to Problems of Soviet Character. New York: Schocken, 1966.

Mehnert 1932 – Mehnert K. Die Jugend in Sowjetrussland. Berlin: S. Fischer, 1932.

Merl 1993 – Merl S. War die Hungersnot von 1932–1933 eine Folge der Zwangskollektivierung der Landswirthschaftoder wurde sie bewusst im Rahmen der Nationalitätenpolitik herbeigefuhrt? // Ukraine: Gegenwart und Geschichte eines neuen Staates, ed. Guido Hausmann and Andreas Kappeler. Baden-Baden: Nomos, 1993.

Merriam 1931 – Merriam Ch. E. The Making of Citizens: A Comparative Study of Methods of Civic Training. Chicago: University of Chicago Press, 1931.

Messer 1977 – Messer R. L. Paths Not Taken: The United States Department of State and Alternatives to Containment, 1945–1946 // Diplomatic History. 1977. Vol. 1. P. 297–319.

Miliukov 1906 – Miliukov P. Russia and Its Crisis. Chicago: University of Chicago Press, 1906.

Millikan, Rostow 1958 – Millikan M. F., Rostow W. W. A Proposal: Key to an Effective Foreign Policy. New York: Harper and Brothers, 1958.

Mohrenschildt 1970 – Mohrenschildt D. von. William Henry Chamberlin, 1897–1969 // Russian Review. 1970. Vol. 29, № 1. P. 1–5.

Moore 1951 – Moore B. Jr. Soviet Politics – The Dilemma of Power: The Role of Ideas in Social Change. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1951.

Morris 1957 – Morris J. A. Deadline Every Minute: The Story of the United Press. Garden City, N.J.: Doubleday, 1957.

Morris 1994 – Morris M. W. Stalin’s Famine and Roosevelt’s Recognition of Russia. Lanham, Md.: University Press of America, 1994.

Mosely 1965 – Mosely Ph. E. The Growth of Russian Studies // American Research on Russia, and the Essays in The State of Soviet Studies / ed. by W. Z. Laqueur, L. Labedz. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1965.

Mott 1950 – Mott F. L. American Journalism: A History of Newspapers in the United States through 260 Years: 1690 to 1950. Rev. ed. New York: Macmillan, 1950.

Murphy 1990 – Murphy M. Blackboard Unions: The AFT and the NEA, 1900–1980. Ithaca: Cornell University Press, 1990.

Murray 1955 – Murray R. K. The Red Scare: A Study of National Hysteria, 1919–1920. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1955.

Murray 1981 – Murray R. K. Herbert Hoover and the Harding Cabinet. Herbert Hoover as Secretary of Commerce: Studies in New Era Thought and Practice. Iowa City: University of Iowa Press, 1981.

Myers 1973 – Myers R. H. William Henry Chamberlin: His Views of the Soviet Union. Ph.D. diss., Indiana University, 1973.

Naarden 1990 – Naarden B. Marx and Russia // History of European Ideas. 1990. Vol. 12, № 6. P. 783–797.

Nash 1945 – Nash G. H. The Conservative Intellectual Movement in America since 1945. New York: Basic, 1976.

Nielson 1994 – Nielson J. M. American Historians in War and Peace: Patriotism, Diplomacy, and the Paris Peace Conference, 1919. Dubuque, Iowa: Kendall/Hunt, 1994.

Ninkovich 1994 – Ninkovich F. Modernity and Power: A History of the Domino Theory in the Twentieth Century. Chicago: University of Chicago Press, 1994.

Ninkovich 1999 – Ninkovich F. The Wilsonian Century: U.S. Foreign Policy since 1900. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Novick 1988 – Novick P. That Noble Dream: The «Objectivity Question» and the American Historical Profession. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Nurkse 1953 – Nurkse R. Problems of Capital Formation in Underdeveloped Countries. Oxford: Oxford University Press, 1953.

O’Neill 1982 – O’Neill L. W. A Better World: The Great Schism, Stalinism and the American Intellectuals. New York: Simon and Schuster, 1982.

O’Neill 1987 – O’Neill T. J. Business, Investment, and Revolution in Russia: Case Studies of American Companies, 1880s–1920s. Ph.D. diss., McGill University, 1987.

Ogburn 1950 – Ogburn W. F. Social Change with Respect to Culture and Original Nature. New York: Viking, 1950.

Owen 1976 – Owen R. Selig Perlman’s Lectures on Capitalism and Socialism. Madison: University of Wisconsin Press, 1976.

Paddock 1994 – Paddock T. R. E. German Perceptions of Russia before the First World War. Ph.D. diss., University of California-Berkeley, 1994.

Palme 1914 – Palme A. The Progress of Russian Studies in German // RR. 1914. Vol 3. P. 131–136.

Pares 1931 – [Pares B.] The Crisis of Democracy and the Slavonic World // SEER. 1931. Vol. 9.

Pares 1933 – Pares B. The New Crisis in Russia // SEER. 1933. Vol. 11.

Pares 1948 – Pares B. A Wandering Student: The Story of a Purpose. Syracuse: Syracuse University Press, 1948.

Parry 1947 – Parry A. Charles R. Crane, Friend of Russia // Russian Review. 1947. Vol. 6, № 2. P. 20–36.

Parry 1967 – Parry A. America Learns Russian: A History of the Teaching of the Russian Language in the United States. Syracuse: Syracuse University Press, 1967.

Parsons 1960 – Parsons T. The Characteristics of Industrial Societies // The Transformation of Russian Society: Aspects of Social Change since 1861 / ed. by C. E. Black. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1960.

Pasvolsky 1916a – Pasvolsky L. Russia’s Parliament // Russian Review (N.Y.) 1916. Vol. 2.

Pasvolsky 1916b – Pasvolsky L. Russian Liquor Prohibition // Russian Review (N.Y.). 1916. Vol. 2.

Pasvolsky 1917a – [Pasvolsky L.] Economic Russia: Her Actuality and Her Possibilities. New York: A. B. Leach, 1917.

Pasvolsky 1917b – Pasvolsky L. Economic Problems of New Russia // Russian Review (N.Y.). 1917. Vol. 3, № 1.

Pasvolsky 1917c – Pasvolsky L. The Change in Russia: Its Economic Significance // Economic Russia, Her Actuality and Her Possibilities. New York: A. B. Leach, 1917.

Pasvolsky 1920a – Pasvolsky L. Moscow’s Bid for World Power // Saturday Evening Post. 1920. Vol. 193.

Pasvolsky 1920b – Pasvolsky L. The Intelligentsia under the Soviets // Atlantic Monthly. 1920. Vol. 126.

Pasvolsky 1921 – Pasvolsky L. The Economics of Communism with Special Reference to Russia’s Experiment. New York: Macmillan, 1921.

Pasvolsky 1922 – Pasvolsky L. Russia in the Far East. New York: Macmillan, 1922.

Pasvolsky 1924 – Pasvolsky L. Underlying Economic Factors in the Russian Situation // Annals. 1924. Vol. 114, № 1. P. 56–61.

Pasvolsky, Moulton 1924 – Pasvolsky L., Moulton H. G. Russian Debts and Russian Reconstruction: A Study of the Relation of Russia’s Foreign Debts to Her Economic Recovery. New York: McGraw-Hill, 1924.

Patenaude 1987 – Patenaude B. M. Bolshevism in Retreat: The Transition to NEP, 1920–1922. Ph.D. diss., Stanford University, 1987.

Patenaude 2002 – Patenaude B. M. The Big Show in Bololand: The American Relief Expedition to Soviet Russia in the Famine of 1921. Stanford:

Stanford University Press, 2002.

Pells 1973 – Pells R. H. Radical Visions and American Dreams: Culture and Social Thought during the Depression Years. New York: Harper and Row, 1973.

Penner 1998a – Penner D. Stalin and the Ital’ianka of 1932–33 in the Don Region // Cahiers du monde russe. 1998. T. 39. P. 27–67.

Penner 1998b – Penner D. The Agrarian «Strike» of 1932–1933. Kennan Institute for Advanced Russian Studies, Occasional Paper № 269, 1998.

Perlman 1920 – Perlman S. A. Bolshevism and Democracy // Publications of the American Sociological Society. 1920. Vol. 14.

Perlman 1928 – Perlman S. A Theory of the Labor Movement. New York: Macmillan, 1928.

Pipes 1996a – Pipes R. Russia’s Past, Russia’s Future // Commentary. 1996. Vol. 101, № 6.

Pipes 1996b – Pipes R. The Unknown Lenin: From the Secret Archive New Haven: Yale University Press, 1996.

Pletsch 1981 – Pletsch C. E. The Three Worlds, or the Division of Social Scientific Labor, circa 1950–1975 // Comparative Studies in Society and History. 1981. Vol. 23, № 4. P. 565–590.

Poe 2000 – Poe M. T. A People Born to Slavery: Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca: Cornell University Press, 2000.

Pohl 1913 – Pohl H. Die Deutsche Auslandshochschule. Tübingen: J. C. B. Mohr, 1913.

Polenberg 1987 – Polenberg R. Fighting Faiths: The Abrams Case, the Supreme Court, and Free Speech. New York: Viking, 1987.

Pollock 1962 – Pollock N. The Populist Response to Industrial America: Midwestern Populist Thought. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1962.

Poole 1905a – Poole E. «Peasant Cattle»: What the Cossacks Think of the Peasants // Everybody’s Magazine. 1905. Vol. 13.

Poole 1905b – Poole E. St. Petersburg Is Quiet // Outlook. 1905. Vol. 79. P. 680–690.

Poole 1905c – Poole E. The Night That Made Me a Revolutionary // Everybody’s Magazine. 1905. Vol. 13. P. 635–640.

Poole 1906 – Poole E. The Russian Bastille // Saturday Evening Post. 1906. Vol. 178.

Poole 1918 – Poole E. The Dark People: Russia’s Crisis. New York: Macmillan, 1918.

Poole 1940 – Poole E. The Bridge: My Story. New York: Macmillan, 1940.

Prakash 1995 – Prakash G. Orientalism Now // History and Theory. 1995. Vol. 34. P. 199–212.

Propas 1984 – Propas F. L. Creating a Hard Line toward Russia: The Training of State Department Experts, 1927–1937 // Diplomatic History. 1984. Vol. 8, № 3. P. 209–226.

Purcell 1973 – Purcell E. A. The Crisis of Democratic Theory: Scientific Naturalism and the Problem of Value. Lexington: University of Kentucky Press, 1973.

Queen 1955 – Queen G. S. American Relief in the Russian Famine of 1891–1892 // Russian Review. 1955. Vol. 14, № 2. P. 140–150.

Rambaud 1886 – Rambaud A. The History of Russia from the Earliest Times to 1877: 2 vols. / transl. by L. B. Lang. New York: Hovendon Company, 1886.

Rambaud 1905 – Rambaud A. What Is Passing in Russia // The Independent. 1905. № 58.

Raucher 1978 – Raucher A. The First Foreign Affairs Think Tanks // American Quarterly. 1978. Vol. 30, № 4. 493–513.

Reeves 1917 – Reeves F. B. Russia Then and Now, 1892–1917: My Mission to Russia during the Famine of 1891–1892 with Data Bearing upon Russia of To-Day. New York: Knickerbocker Press, 1917.

Reiman 1987 – Reiman M. The Birth of Stalinism: The USSR on the Eve of the «Second Revolution» / transl. by G. Saunders. Bloomington: Indiana University Press, 1987.

Riasanovsky 1952 – Riasanovsky N. V. Russia and the West in the Teaching of the Slavophiles: A Study of Romantic Ideology. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1952.

Riasanovsky 1976 – Riasanovsky N. V. A Parting of Ways: Government and the Educated Public in Russia, 1801–1855. Oxford: Clarendon, 1976.

Riasanovsky 1985 – Riasanovsky N. V. The Image of Peter the Great in Russian History and Thought. Oxford: Oxford University Press, 1985.

Riasanovsky 1993 – Riasanovsky N. V. A History of Russia. Oxford: Oxford University Press, 1993.

Ricci 1984 – Ricci D. M. The Tragedy of Political Science: Politics, Scholarship, and Democracy. New Haven: Yale University Press, 1984.

Robbins 1975 – Robbins R. G., Jr. Famine in Russia, 1891–1892: The Imperial Government Responds to a Crisis. New York: Columbia University Press, 1975.

Robin 2001 – Robin R. The Making of the Cold War Enemy: Culture and Politics in the Military-Intellectual Complex. Princeton: Princeton University Press, 2001.

Robinson 1919a – Robinson G. T. Collective Bargaining in Politics // Dial. 1919. Vol. 67.

Robinson 1919b – Robinson G. T. The Abyss of the People // Dial. 1919. Vol. 67. P. 435–438.

Robinson 1919c – Robinson G. T. Trade Unionism and the Control of Industry // Dial. 1919. Vol. 67.

Robinson 1920a – Robinson G. T. Russia Re-Examined // Freeman. 1920. Vol. 1.

Robinson 1920b – Robinson G. T. The New Negro // Freeman. 1920. Vol. 1. P. 278–280.

Robinson 1921a – Robinson G. T. Sweatshop or Soviet? // Freeman. 1921. Vol. 1. P. 443–445.

Robinson 1921b – Robinson G. T. The Decentralization of Russian History // PSQ. 1921. Vol. 36, № 3. P. 454–468.

Robinson 1922 – Robinson G. T. Racial Minorities // Civilization in the United States: An Inquiry by Thirty Americans / ed. by H. E. Stearns. New York: Harcourt, Brace, 1922.

Robinson 1924 – Robinson G. T. The Russian Peasant as Revolutionist // Freeman. 1924. Vol. 8.

Robinson 1949 – Robinson G. T. The Ideological Combat // FA. 1949. Vol. 27. P. 525–539.

Robinson 1955 – Robinson G. T. Part IV Review // Continuity and Change in Russian and Soviet Thought / ed. by E. J. Simmons. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1955.

Robinson 1969 – Robinson G. T. Rural Russia under the Old Regime: A History of the Landlord-Peasant World and a Prologue to the Peasant Revolution of 1917. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1969.

Robinson J. 1912 – Robinson J. H. The New History. New York: Macmillan, 1912.

Roche 1932 – Roche J. F. Uninterpreted News of Russia Puzzles Prejudiced World, Says Duranty // Editor and Publisher. 1932. Vol. 65.

Rodgers 1998 – Rodgers D. T. Atlantic Crossings: Social Politics in a Progressive Age. Cambridge, Mass.: Belknap Press, 1998.

Rogger 1981 – Rogger H. Amerikanizm and the Economic Development of Russia // Comparative Studies in Society and History. 1981. Vol. 23, № 3. P. 383–420.

Rogger 1983 – Rogger H. Russia in the Age of Modernisation and Revolution, 1881–1917. New York: Longman, 1983.

Romer 1990 – Romer Ch. D. The Great Crash and the Great Depression // QJE. 1990. Vol. 105, № 3. P. 597–624.

Rorty 1998 – Rorty R. Achieving Our Country: Leftist Thought in Twentieth-Century America. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1998.

Rosenberg 1962 – Rosenberg R. P. Eugene Schuyler’s Doctor of Philosophy Degree // Journal of Higher Education. 1962. Vol. 33, № 7. P. 381–386.

Rosenberg, Siegelbaum 1993 – Social Dimensions of Soviet Industrialization / ed. by W. G. Rosenberg, L. H. Siegelbaum. Bloomington: Indiana University Press, 1993.

Rosenstone 1975 – Rosenstone R. A. Romantic Revolutionary: A Biography of John Reed. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1975.

Rosenthal 1991 – Rosenthal J. H. Righteous Realists: Political Realism, Responsible Power, and American Culture in the Nuclear Age. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1991.

Ross 1901 – Ross E. A., Social Control: A Survey of the Foundations of Order. New York: Macmillan, 1901.

Ross 1914 – Ross E. A. The Old World in the New: The Significance of Past and Present Immigration to the American People. New York: Century, 1914.

Ross 1918a – Ross E. A. Russian Character in Transition // Asia. 1918. Vol. 18.

Ross 1918b – Ross E. A. In Darkest Russia // Independent. 1918. Vol. 94.

Ross 1921 – Ross E. A. The Russian Bolshevik Revolution. New York: Century, 1921.

Ross 1936 – Ross E. A. Seventy Years of It: An Autobiography of Edward Alsworth Ross. D. Appleton-Century, 1936.

Ross 1984 – Ross D. Historical Consciousness in Nineteenth-Century America // AHR. 1984. Vol. 89, № 4. P. 909–928.

Ross 1991 – Ross D. The Origins of American Social Science. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Rostow 1954 – Rostow W. W. The Dynamics of Soviet Society. New York: Mentor, 1954.

Rostow 1984 – Rostow W. W. Development: The Political Economy of the Marshallian Long Period // Pioneers in Development / ed. by G. M. Meier, D. Seers. Oxford: Oxford University Press, 1984.

Rostow 2003 – Rostow W. W. Concept and Controversy: Sixty Years of Taking Ideas to Market. Austin: University of Texas Press, 2003.

Salisbury 1980 – Salisbury H. Without Fear or Favor: The New York Times and Its Times. New York: Times Books, 1980.

Salvatore 1983 – Salvatore N. Eugene V. Debs: Citizen and Socialist. Urbana: University of Illinois Press, 1983.

Sandeen 1995 – Sandeen E. J. Picturing an Exhibition: The Family of Man and 1950s America. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1995.

Santis 1979 – Santis H. De. The Diplomacy of Silence: The American Foreign Service, the Soviet Union, and the Cold War, 1933–1947. Chicago:

University of Chicago Press, 1979.

Saul 1996 – Saul N. E. Concord and Conflict: The United States and Russia, 1867–1914. Lawrence: University Press of Kansas, 1996.

Saul 2001 – Saul N. E. War and Revolution: The United States and Russia, 1914–1921. Lawrence: University of Kansas Press, 2001.

Saunders 1966 – Saunders C. B., Jr. The Brookings Institution: A Fifty-Year History. Washington: Brookings Institution, 1966.

Schiller 1933 – Schiller O. Die Krise der sozialistischen Landwirtschaft in der Sowjetunion // Berichte über Landwirstchaft. 1933. Bd. 79.

Scholz 1933 – Scholz K. Industry and the Second Five-Year Plan // The New Russia: Between the First and Second Five-Year Plans / ed. by J. Davis. New York: John Day, 1933.

Schorske 1989 – Schorske K. A Life of Learning // Recasting America: Culture and Politics in the Age of the Cold War / ed. by L. May. Chicago:

University of Chicago Press, 1989.

Schorske 1997 – Schorske C. E. The New Rigorism in the Human Sciences, 1940–1960 // American Academic Culture in Transition: Fifty Years, Four Disciplines / ed. by Th. Bender, C. E. Schorske. Princeton: Princeton University Press, 1997.

Schrecker 1998 – Schrecker E. Many Are the Crimes: McCarthyism in America. Boston: Little, Brown, 1998.

Schudson 1978 – Schudson M. Discovering the News: A Social History of American Newspapers. New York: Basic, 1978.

Schulzinger 1975 – Schulzinger R. D. The Making of the Diplomatic Mind: The Training, Outlook, and Style of United States Foreign Service Officers, 1908–1931. Middletown, Conn.: Wesleyan University Press, 1975.

Schuyler 1869a – Schuyler E. On the Steppe // Hours at Home. 1869. Vol. 9.

Schuyler 1869b – Schuyler E. The Russian Peasant // Hours at Home. 1869. Vol. 9. P. 14–22.

Schuyler 1877 – Schuyler E. Turkistan: Notes of a Journey in Russian Turkistan, Khokand, Bokhara, and Kuldja: 2 vols. New York: Scribner, Armstrong, and Co., 1877.

Schuyler 1884 – Schuyler E. Peter the Great, Emperor of Russia: A Study of Historical Biography: 2 vols. London: Sampson, Low, Marston, Searle, and Rivington, 1884.

Schuyler 1901 – Schuyler E. Count Leo Tolstoy Twenty Years Ago // Schuyler E. Selected Essays, with a Memoir by Evelyn Schuyler Schaeffer. New York: Charles Scribner’s Sons, 1901.

Schuyler Schaeffer 1901 – Schuyler Schaeffer E. Eugene Schuyler: A Memoir // Schuyler E. Selected Essays, with a Memoir by Evelyn Schuyler Schaeffer. New York: Charles Scribner’s Sons, 1901.

Seldes 1935 – Seldes G. Freedom of the Press. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1935.

Sen 1981 – Sen A. Poverty and Famines: An Essay on Entitlement and Deprivation. Oxford: Clarendon, 1981.

Seymour 1928 – The Intimate Papers of Colonel House / ed. by Ch. Seymour. Boston: Houghton Mifflin, 1928.

Shanin 1983 – Late Marx and the Russian Road: Marx and the «Peripheries of Capitalism» / ed. by T. Shanin. London: Routledge and Kegan Paul, 1983.

Shearer 1996 – Shearer D. R. Industry, State, and Society in Stalin’s Russia, 1928–1934. Ithaca: Cornell University Press, 1996.

Sheean 1937 – Sheean V. Personal History. Garden City, N.J.: Doubleday Doran, 1937.

Shiller et al. 1991 – Shiller R. J., Boycko M., Korobov V. Popular Attitudes towards Free Markets: The Soviet Union and the United States Compared // AER. 1991. Vol. 81, № 3. P. 385–400.

Shiller et al. 1992 – Shiller R. J., Boycko M., Korobov V. Hunting for Homo Sovieticus: Situational versus Attitudinal Factors in Economic Behavior // Brookings Papers on Economic Activity. 1992. № 1. P. 127–194.

Shils 1972 – Shils E. The Intellectuals and the Future // The Intellectuals and the Powers and Other Essays. Chicago: University of Chicago Press, 1972.

Simkhowitsch 1897 – Simkhowitsch W. G. Die sozial-ökonomischen Lehren der russischen Narodniki // Jahrbücher für Nationalökonomie und Statistik. 1897. Bd. 3.

Simkhowitsch 1898 – Simkhowitsch W. Gr. Die Feldgemeinschaftin Russland: Eine Beitrag zur Sozialgeschichte und zur Kenntnis der gegenwärtigen wirtschaftlichen Lage des russischen Bauernstandes. Jena: Verlag von Gustav Fischer, 1898.

Simkhovitch 1900 – Simkhowitsch W. G. Recent Works on Russian Economic Conditions // Yale Review. 1900. Vol. 8.

Simkhovitch 1905 – Simkhovitch W. G. Russian Autocracy: An Interpretation // The Case of Russia: A Composite View. New York: Fox, Duffield, 1905.

Simkhovitch 1906 – Simkhovitch W. Gr. The Russian Peasant and the Autocracy // PSQ. 1906. Vol. 21.

Simkhovitch 1913a – Simkhovitch W. Marxism versus Socialism. New York: Henry Holt, 1913.

Simkhovitch 1913b – Simkhowitsch W. G. Hay and History // PSQ. 1913. Vol. 28.

Simkhovitch 1938 – Simkhovitch M. K. Neighborhood: My Story of Greenwich House. New York: W. W. Norton, 1938.

Simms 1976 – Simms J. Y., Jr. The Impact of the Russian Famine of 1891–1892: A New Perspective. Ph.D. diss., University of Michigan, 1976.

Simpson 1953 – Simpson R. Pitirim Sorokin and His Sociology // SF. 1953. Vol. 32, № 2. P. 120–131.

Sisson 1931 – Sisson E. One Hundred Red Days: A Personal Chronicle of the Bolshevik Revolution, 25 November 1917 – 4 March 1918. New Haven: Yale University Press, 1931.

Smith 1892 – Smith C. E. The Famine in Russia // North American Review. 1892. Vol. 154, № 426. P. 541–551.

Smith 1951 – Smith W. B. Introduction // Journey for Our Time: The Russian Journals of Marquis de Custine / ed. and transl. by Ph. Penn Kohler. Chicago: Henry Regnery, 1951.

Smith 1985 – Smith J. D. An Old Creed for the New South: Proslavery Ideology and Historiography, 1865–1918. Westport, Conn.: Greenwood, 1985.

Smith 1994 – Smith S. L. The Politics of Progress and the American-Russian Relationship, 1867–1917. Ph.D. diss., Cornell University, 1994.

Sombart 1976 – Sombart W. Why Is There No Socialism in the United States? / transl. by P. M. Hocking, C. T. Husbands. White Plains, N.Y.: M. E. Sharpe, 1976.

Sorokin 1944 – Sorokin P. A. Russia and the United States. New York: E. P. Dutton, 1944.

Soule 1929 – Soule G. The Useful Art of Economics. New York: Macmillan, 1929.

Soule 1932 – Soule G. A Planned Society. New York: Macmillan, 1932.

Soule 1934 – Soule G. The Coming American Revolution. New York: Macmillan, 1934.

Soule 1936a – Soule G. Does Socialism Work? New York: New Republic, 1936.

Soule 1936b – Soule G. The Future of Liberty. New York: Macmillan, 1936.

Soule 1939 – Soule G. The New Economic Constitution. New Haven: Yale University Press, 1939.

Soule 1976 – Soule G. Beard and the Concept of Planning // Beard Ch. A.: An Appraisal. New York: Octagon Books, 1976.

Soyer 2000 – Soyer D. Back to the Future: American Jews Visit the Soviet Union in the 1920s and 1930s // Jewish Social Studies. 2000. Vol. 6, № 3. P. 124–159.

Spetter 1974 – Spetter A. The United States, the Russian Jews, and the Russian Famine of 1891–1892 // American Jewish Historical Quarterly. 1974. Vol. 64, № 3. P. 236–244.

Stansell 2000 – Stansell Ch. American Moderns: Bohemian New York and the Creation of a New Century. New York: Metropolitan Books, 2000.

Starr 1968 – Starr S. F. August von Haxthausen and Russia // Slavonic and East European. 1968. Vol. 46, № 107. P. 462–478.

Stead 1892 – Stead W. T. The Czar and Russia of Today // Review of Reviews (New York) 1892. Vol. 4.

Steel 1980 – Steel R. Walter Lippmann and the American Century. Boston: Little, Brown, 1980.

Stepniak 1891 – Stepniak S. The Impending Famine // Free Russia. 1891. Vol. 2.

Steveni 1892 – Steveni W. B. Through Famine-Stricken Russia. London: Low, 1892.

Stevens 1892 – Stevens T. Russia’s Famine: The Moujik’s Evil Genius // Frank Leslie’s Weekly. 1892. Vol. 74. P. 198–199.

Stieg 1986 – Stieg M. F. The Origin and Development of Scholarly Historical Periodicals. Birmingham: University of Alabama Press, 1986.

Stocking 1968 – Stocking G. W., Jr. Race, Culture and Evolution: Essays in the History of Anthropology. New York: Free Press, 1968.

Stoddard 1920 – Stoddard L. The Rising Tide of Color against White World-Supremacy. New York: Charles Scribner’s Sons, 1920.

Stone 1921 – Stone M. E. Fifty Years a Journalist. Garden City, N.Y.: Doubleday Page, 1921.

Strakhovsky 1961 – Strakhovsky L. I. American Opinion about Soviet Russia, 1917–1920. Toronto: University of Toronto Press, 1961.

Stuart 1968 – Stuart J. M. William English Walling: A Study in Politics and Ideas. Unpublished Ph.D. diss., Columbia University, 1968.

Suny 1988a – Suny R. G. Maurice Hindus and Red Bread // Hindus M. Red Bread. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

Suny 1998b – Suny R. G. The Soviet Experiment: Russia, the USSR, and the Successor States. Oxford: Oxford University Press, 1998.

Surface, Bland 1931 – Surface F. M., Bland R. L. American Food in the World War and Reconstruction Period. Stanford: Stanford University Press, 1931.

Susman 1984 – Susman W. I. «Personality» and the Making of Twentieth-Century Culture // Culture as History: The Transformation of Russian Society in the Twentieth Century. New York: Pantheon, 1984.

Sylla, Toniolo 1991 – Patterns of European Industrialization: The Nineteenth Century / ed. by R. Sylla, G. Toniolo. New York: Routledge, 1991.

Taggart 2000 – Taggart P. Populism. Buckingham: Open University Press, 2000.

Taylor 1921 – Taylor G. The Evolution of the Distribution of Race, Culture, and Language // Geographical Review. 1921. Vol. 11. P. 54–119.

Taylor 1990 – Taylor S. J. Stalin’s Apologist: Walter Duranty, The New York Times’s Man in Moscow. Oxford: Oxford University Press, 1990.

Thayer 1951 – Thayer Ch. W. Bears in the Caviar. Philadelphia: J. B. Lippincott, 1951.

Thompson, Hart 1970 – Thompson A. W., Hart R. A. The Uncertain Crusade: America and the Russian Revolution of 1905. Amherst: University of Massachusetts Press, 1970.

Tillman 1994 – Tillman S. P. Georgetown’s School of Foreign Service: The First 75 Years. Washington: Georgetown University, 1994.

Tolstoy 1902–1904 – Tolstoy L. The Complete Works of Count Tolstoy / transl. and ed. by L. Wiener: 24 vols. Boston: D. Estes and Company, 1902–1904.

Tourgeneff1869 – TourgeneffN. Economic Results of the Emancipation of Serfs in Russia [letter] // JSS. 1869. Vol. 1. P. 141–149.

Travis 1990 – Travis F. F. George Kennan and the American-Russian Relationship, 1865–1924. Athens: Ohio University Press, 1990.

Tuckerman 1934 – Duranty Reports Russia / ed. by G. Tuckerman, Jr. London: Victor Gollancz, 1934.

Tugwell 1928 – Tugwell R. G. Russian Agriculture // Soviet Russia in the Second Decade: A Joint Survey by the Technical Staffof the First American Trade Union Delegation / ed. by S. Chase, R. Dunn, R. G. Tugwell. New York: John Day, 1928.

Ulam 1960 – Ulam A. The Unfinished Revolution: An Essay on the Sources of Influence of Marxism and Communism. New York: Random House, 1960.

Unser 1975 – Unser J. Osteuropa – Biographie einer Zeitschrift// Osteuropa. 1975. Bd. 25.

Veblen 1920 – Veblen T. B. The Vested Interests and the Common Man. New York: B. W. Huebsch, 1920.

Veblen 1921 – Veblen T. B. Between Bolshevism and War // Freeman. 1921. Vol. 3.

Veblen 1923 – Veblen T. B. Absentee Ownership and Business Enterprise in Modern Times: The Case of America. New York: B. W. Huebsch, 1923.

Veblen 1934a – Veblen T. B. A Policy of Reconstruction // Veblen T. B. Essays in Our Changing Order / ed. by L. Ardzrooni. New York: Viking, 1934.

Veblen 1934b – Veblen T. B. Between Bolshevism and War // Veblen T. B. Essays in Our Changing Order / ed. L. Ardzrooni. New York: Viking, 1934.

Venturi 1960 – Venturi F. Roots of Revolution: A History of the Populist and Socialist Movements in Nineteenth Century Russia / transl. by F. Haskell. London: Weidenfeld and Nicolson, 1960.

Verner 1990 – Verner A. M. The Crisis of Russian Autocracy: Nicholas II and the 1905 Revolution. Princeton: Princeton University Press, 1990.

Viola 1987 – Viola L. The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Soviet Collectivization. Oxford: Oxford University Press, 1987.

Violette 1986 – Violette A. J. William Dudley Foulke and Russia // Indiana Magazine of History. 1986. March. Vol. 82, № 1. P. 69–96.

Volin 1937 – Volin L. Agrarian Collectivism in the Soviet Union // JPE. 1937. Vol. 45, № 5. P. 606–633.

Walicki 1989 – Walicki A. The Controversy over Capitalism: Studies in the Social Philosophy of the Russian Populists. Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 1989.

Walling 1906 – Walling W. Will the Peasants Act? // Independent. 1906. Vol. 61. P. 1315–1323.

Walling 1908 – Walling W. Russia’s Message: The True Import of the Revolution. New York: Doubleday and Page, 1908.

Walling 1912 – Walling W. Socialism As It Is: A Survey of the World-Wide Revolutionary Movement. New York: Macmillan, 1912.

Walling 1914 – Walling W. Progressivism – And After. New York: Macmillan, 1914.

Walling 1917 – Walling W. Russia’s Message: The People against the Czar. New York: Knopf, 1917.

Walling 1920 – Walling W. Sovietism: The ABC of Russian Bolshevism – According to the Bolsheviks. New York: E. P. Dutton, 1920.

Walling 1938 – William English Walling: A Symposium. New York: Stackpole Sons, 1938.

Walsh 1928 – Walsh E. The Fall of the Russian Empire. Boston: Little, Brown, 1928.

Walsh 1931 – Walsh E. The Last Stand: An Interpretation of the Soviet Five-Year Plan. Boston: Little, Brown, 1931.

Walsh 1932 – Walsh E. Some Observations of the Soviet Problem // Annals. 1932. Vol. 132.

Walter 1932 – Walter E. Russia’s Decisive Year. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1932.

Warren 1966 – Warren F. A. Liberals and Communism: The «Red Decade» Revisited. New York: Columbia University Press, 1966.

Watson 1937 – Watson E. S. The Return to Personal Journalism // Interpretations of Journalism. A Book of Readings / ed. by F. Luther Mott, R. Carey. New York: F. S. Crofts, 1937.

Watters 1968 – Watters F. M. The Peasant and the Village Commune // The Peasant in Nineteenth-Century Russia / ed. by W. C. Vucinich. Stanford: Stanford University Press, 1968.

Weber 1929 – Weber E. A. The Duk-Duks: Primitive and Historical Types of Citizenship. Chicago: University of Chicago Press, 1929.

Weil 1978 – Weil M. A Pretty Good Club: The Founding Fathers of the U.S. Foreign Service. New York: Norton, 1978.

Weinstein 1967 – Weinstein J. The Decline of American Socialism, 1900–1925. New York: Monthly Review Press, 1967.

Weissman 1974 – Weissman B. M. Herbert Hoover and Famine Relief to Soviet Russia, 1921–1923. Stanford: Hoover Institution Press, 1974.

Westad 2000 – Westad O. A. The New International History of the Cold War: Three (Possible) Paradigms // Diplomatic History. 2000. Vol. 24, № 4. P. 551–565.

Westbrook 1980 – Westbrook R. The Tribune of the Technostructure: The Popular Economics of Stuart Chase // American Quarterly. 1980. Vol. 32, № 4. P. 387–408.

Westbrook 1989 – Westbrook R. John Dewey and American Democracy. Ithaca: Cornell University Press, 1989.

Wheatcroft1991 – WheatcroftS. G. Crises and the Condition of the Peasantry in Late Imperial Russia // Peasant Economy, Culture, and Politics of European Russia, 1800–1921 / ed. by E. Kingston-Mann, T. Mixter. Princeton: Princeton University Press, 1991. P. 128–172.

Wheatcroft1992 – WheatcroftS. G. The 1891–92 Famine in Russia: Towards a More Detailed Analysis of Its Scale and Demographic Significance // Economy and Society in Russia and the Soviet Union, 1860–1930: Essays for Olga Crisp / ed. Linda Edmondson and Peter Waldron. New York: St.Martin’s, 1992. P. 44–64.

Wheatcroft, Davies 1994 – WheatcroftS. G., Davies R. W. Population // Economic Transformation of the Soviet Union, 1913–1945 / ed. R. W. Davies, M. Harrison, S. G. Wheatcroft. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

White 1862 – White A. D. The Development and Overthrow of the Russian Serf System // Atlantic. 1862. № 10. P. 538–552.

White 1896 – White. A. D. The Autobiography of Andrew Dickson White: 2 vols. New York: Century, 1896.

White 1905a – A Day with Andrew D. White at His Home in Ithaca // Craftsman. 1905. Vol. 8, № 6. P. 715–734.

White 1905b – White A. D. The Situation and Prospect in Russia // Collier’s Weekly. 1905. Vol. 34.

White 1917 – White. A. D. Russia // Cornell Era. 1917. Vol. 50.

White 1957 – White M. Social Thought in America: The Revolt against Formalism. Boston: Beacon, 1957.

White 1983 – White J. D. Marx and the Russians: The Romantic Heritage // Scottish Slavonic Review. 1983. Vol. 2. P. 51–81.

White 1992 – White C. A. British and American Commercial Relations with Soviet Russia, 1918–1924. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1992.

Whitfield 1989 – Whitfield S. J. Into the Dark: Hannah Arendt and Totalitarianism. Philadelphia: Temple University Press, 1989.

Wiegand 1988 – Wiegand W. A. Patrician in a Progressive Era: A Biography of George von Lengerke Meyer. New York: Garland, 1988.

Wiener 1902 – Wiener L. Anthology of Russian Literature from the Earliest Period to the Present Time: 2 vols. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1902.

Wiener 1915 – Wiener L. An Interpretation of the Russian People. New York: McBride, Nast, 1915.

Williams 1952 – Williams W. A. American-Russian Relations, 1781–1947. New York: Rinehart, 1952.

Willrich 2003 – Willrich M. City of Courts: Socializing Justice in Progressive Era Chicago. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Wilson 1932 – Wilson E. What Do the Liberals Hope for? // New Republic. 1932. Vol. 69.

Wilson 1974 – Wilson J. H. Ideology and Economics: U.S. Relations with the Soviet Union, 1918–1933. Columbia: University of Missouri Press, 1974.

Wilson 1975 – Wilson J. H. Herbert Hoover: Forgotten Progressive. Boston: Little, Brown, 1975.

Wittfogel 1957 – Wittfogel K. Oriental Despotism: A Comparative Study in Total Power. New Haven: Yale University Press, 1957.

Woody 1932 – Woody T. New Minds, New Men? The Emergence of the Soviet Citizen. New York: Macmillan, 1932.

Woody 1935 – Woody T. Towards a Classless Society under the Hammer and Sickle // Annals. 1935. Vol. 182, № 1. P. 140–152.

Wortman 1967 – Wortman R. The Crisis of Russian Populism. Cambridge: Cambridge University Press, 1967.

Wright 1972 – Wright C. B. George F. Kennan: Scholar-Diplomat, 1926–1946. Ph.D.diss., University of Wisconsin, 1972.

Wright 1976 – Wright C. B. Mr. «X» and Containment // Slavic Review. 1976. Vol. 35, № 1. P. 1–31.

Wyman 1892 – Wyman L. B. C. Peasant Life in Russia // The Chautauquan. 1892. № 15.

Yaney 1982 – Yaney G. L. The Urge to Mobilize: Agrarian Reform in Russia, 1861–1930. Urbana: University of Illinois Press, 1982.

Yergin 1977 – Yergin D. Shattered Peace: The Origins of the Cold War and the National Security State. Boston: Houghton Mifflin, 1977.

Yew 1992 – Yew L. K. The East Asian Way // New Perspectives Quarterly. 1992. Vol. 9. P. 4–13.

Zlepko 1988 – Der ukrainischer Hunger-Holocaust: Stalins verschwiegener Völkermord 1932/33 an 7 Millionen ukrainischer Bauern im Spiegel geheimgehaltener Akten des deutschen Auswärtigen Amtes / hg von D. Zlepko. Sonnenbühl: Helmut Wild, 1988.

Список сокращений

Рядом с названиями журналов указаны периоды, которые были использованы при исследовании.

АВП РФ – Архив внешней политики Российской Федерации

АВПР – Архив внешней политики России

АРА – Американская администрация помощи (ARA, American Relief Administration)

ВОКС – Всесоюзное общество культурной связи с заграницей

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

ДВП – Документы внешней политики: 21 том. Москва: Министерство иностранных дел, 1957–1977.

НКИД – Народный комиссариат по иностранным делам

НЭП – новая экономическая политика

РГАЭ – Российский государственный архив экономики

РГИА – Российский государственный исторический архив

РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

ТАСС – Телеграфное агентство Советского Союза

AER – American Economic Review (1911–1940)

AHR – American Historical Review (1894–1940)

AJS – American Journal of Sociology (1895–1940)

Annals – Annals of the American Academy of Political and Social Science (1890–1940)

APSR – American Political Science Review (1906–1940)

CDN – Chicago Daily News

CSM – Christian Science Monitor

EE – Eastern European [восточноевропейский отдел Госдепартамента США]

EJ – Economic Journal – U.K. (1891–1940)

FA – Foreign Affairs (1922–1940)

FPA – Foreign Policy Association

FRUS – Papers Relating to the Foreign Relations of the United States (Washington: Government Printing Office, 1870–)

FRUS: RL – Papers Relating to the Foreign Relations of the United States: The Lansing Papers, 1914–1920 (Washington: Government Printing Office, 1939)

FRUS: SU – Foreign Relations of the United States: Diplomatic Papers: The Soviet Union, 1933–1939 (Washington: Government Printing Office, 1952)

HBR – Harvard Business Review (1922–1940)

JPE – Journal of Political Economy (1892–1940)

JSS – Journal of Social Science, первоначально American Journal of Social Science (1869–1909)

NEA – National Education Association

NYHT – New York Herald Tribune

NYPL – New York Public Library

NYT – New York Times

OF – Office Files, Franklin Delano Roosevelt Presidential Library

PSF – President’s Secretary’s Files, Herbert Hoover and Franklin Delano Roosevelt Presidential Libraries

PSQ – Political Science Quarterly (1886–1940)

PWW – Papers of Woodrow Wilson / ed. Arthur Link et al., 69 vols. Princeton: Princeton University Press, 1966–1994

QJE – Quarterly Journal of Economics (1886–1940)

RR – Russian Review – U.K. (1912–1914)

SDDF – State Department Decimal Files

SDR – State Department Records (general)

SEER – Slavonic and East European Review, originally Slavonic Review – U.K. (1922–1940)

SF – Social Forces (1922–1940)

SSR – Sociology and Social Research (1927–1940)

UP – United Press syndicate

WRP – Golder F. A. War, Revolution, and Peace in Russia: The Passages of Frank Golder, 1914–1927 / ed. by T. Emmons, B. M. Patenaude. Stanford: Hoover Institution Press, 1992

Примечания

1

Общую информацию о Герцене см. в [Берлин 2017; Малиа 2010; Venturi 1960; Gleason 1980].

2

Эта фраза была использована до голода. См. письмо Брюса Хоппера Гамильтону Фишу Армстронгу от 18 января 1930 года (Hamilton Fish Armstrong Papers, box 35).

3

Из того, что следует далее, должно быть очевидно, что то, что я пишу о тех или иных стереотипах относительно национального характера, заключая или не заключая написанное в кавычки, не означает, что я их одобряю.

4

См. [Вульф 2003; Malia 1999; Lowe 1966; Wittfogel 1957].

5

Кеннан Дж. Ф. Телеграмма министру от 19 августа 1932 года. SDDF 861.5017 Living Conditions/510.

6

См. [Rogger 1981; Hughes 1989, ch. 6; Brooks 1991].

7

Основные работы по профессионализации в общественных науках: [Haskell 1977; Ross 1991]. В дипломатической службе: [Schulzinger 1975; De Santis 1979]. В журналистике: [Schudson 1978].

8

См. [Sombart 1976]. Работы, посвященные западноевропейским взглядам на современную Россию: [Malia 1999; Зашихин 1995; Graubard 1956; Paddock 1994; Burleigh 1988; Cooley 1971]. Вдохновляющие на размышления сравнения, написанные авторами за пределами Европы, приведены в [Anno 1999; Anno 2000; Вада 1999, глава 12]. Интересное сопоставление понятий культурных и экономических различий в пределах другой империи на границах Европы см. в [Makdisi 2002].

9

За основу этих абзацев взят материал из [Frierson 1993: 45, 159]. О народничестве см. также [Wortman 1967; Walicki 1989]. Тема растущей пропасти внутри российского общества исследуется в [Riasanovsky 1976] и в имевшей большой резонанс статье [Haimson 1964].

10

См. [Саид 2006; Слезкин 2008, эпилог; Adas 1993; Prakash 1995].

11

Здесь важной отправной точкой все также остается [Lyons 1971]. См. также [Margulies 1968; Hollander 1981; O’Neill 1982]. Более лояльные авторы по-прежнему интерпретируют этот эпизод в первую очередь с политической точки зрения: [Pells 1973; Kutulas 1995]. Шире вопрос рассматривается в [Caute 1973].

12

Подробнее об инженерах см. в [Shearer 1996; Bailes 1978]. Подробнее об экономистах см. в [Kingston-Mann 1999]. Идеи о сельской России выражены в [Yaney 1982; Frierson 1993; Коцонис 2006; Lih 2001].

13

См. [Kausikan 1998: 20; Mahbubani 1998; Yew 1992]. Важные проблемы затронуты в [Сен 2001; de Bary 1998].

14

См. также [Shiller et al. 1991: 399; Shiller et al. 1992: 179; Boycko 1991: 42].

15

См. [Pipes 1996: 35] и статью: Pipes R. A Nation with One Foot Stuck in the Past // Sunday Times. 1996. October 20. Сравните с [Desai 2000].

16

Этот довод едва ли можно назвать новым; в совершенно разных контекстах он появляется в сочинениях двух самых влиятельных мыслителей в американских университетах: [Rorty 1998; Андерсон 2001].

17

Недавно антропологи стали утверждать обратное: что рассматривать некоторые общества как отсталые – то, что называют «аллохронизмом», – это форма остранения. См. [Fabian 1983].

18

Для написания этих абзацев использован материал из [Suny 1998, chap 2; Riasanovsky 1993].

19

Цит. по: [Poe 2000: 164].

20

См. [Poe 2000: 165; Вульф 2003: 45].

21

См. [Lewis, Wigen 1997, ch. 1–2; Бассин 2005].

22

В [Gong 1984: 100–106] предполагалось, что термин «цивилизация» в ранее время не включал Россию.

23

См. [Кеннан 2006, глава 2].

24

См. [Haxthausen 1856, 1: 66; 2: 233; Starr 1968: 477].

25

Здесь Герцен соглашается с историком Жюлем Мишле [Герцен 1956: 335–336].

26

См. [Blum 1961, chap. 24]. Несмотря на то что существуют важные различия между миром и общиной (сходная форма крестьянского коллективного быта), здесь они оставлены в стороне – до Второй мировой войны лишь немногие иностранные специалисты наблюдали эти различия. См. [Grant 1976; Watters 1968].

27

Цит. по: [Walicki 1989: 187].

28

Литературы о соприкосновениях Маркса с Россией огромное количество. В основном я руководствовался [Walicki 1989: 179–194; Kingston-Mann 1999, ch. 6; White 1983; Naarden 1990; Shanin 1983].

29

См. [Rambaud 1886, 2: 265; Cooley 1971: 204].

30

См. [Leroy-Beaulieu 1902; Cooley 1971: 290–291].

31

Книга [Gay 2002] представляет собой серьезную попытку описать уникальную викторианскую культуру по ту сторону (северной части) Атлантического бассейна, но и этот автор сталкивается с национальными различиями; см., например, [Gay 2002: XXV note 4, 21].

32

См. [Paddock 1994, ch. 7]. См. также [Зашихин 1995: 15–18; Desmarais 1969: 264–266].

33

Этот материал основан на полной и достоверной биографии [Travis 1990: 17–18].

34

Рецензия появилась в «The New York Tribune» от 27 июля 1878 года и 2 августа 1878 года, а также в «The Nation», № 29 от 29 июля 1878 года, с. 134–135. Письмо Кеннана отцу цитируется в [Fowler 1972: 123].

35

См. [Hubbard 1890: 190; Rosenberg 1962].

36

Все цитаты взяты из [Schuyler 1869b].

37

Скайлер в Государственной департамент, 17 февраля 1873 года, в SDR, «Депеши послов США в России, 1808–1906 годы». № 61. Его самые острые критические замечания появились в туркестанской депеше Скайлера, опубликованной в: Маршалл Джуэлл Хамильтону Фишу, 10 марта 1874 года. FRUS 1874, 823–824. См. также: Скайлер Хамильтону Фишу, 21 декабря 1872 года. FRUS 1873, 766. См. также [Schuyler 1877, 2: 388].

38

См. [Schuyler 1877, 1: 38, 147–148, 172, 271; 2: 118; Schuyler 1869a: 327]; Скайлер Хамильтону Фишу, 21 декабря 1872 года. FRUS 1873, 766.

39

См. [Brown 1971: 38; Riasanovsky 1985: 192–195; Saul 1996: 122].

40

Первый выпуск появился в «Scribner’s Monthly» от 19 января 1880 года (с. 545–564); последующие части выходили примерно раз в месяц в течение еще двух лет.

41

См. [Schuyler 1884, 1: 26, 175, 186, 264, 329–330, 336; Schuyler 1877, 1: 153].

42

См.: J. B. A. (James B. Angell). Book review // AHR. 1901 (July). Vol. 6. P. 839. Однако анонимный рецензент выразил желание, чтобы Скайлер вышел за рамки «журналистской» работы. См.: Sewanee Review. 1901. Vol. 9. P. 372–374.

43

См. обмен мнениями в «New York Tribune» – 27 июля 1878 года и 2 августа 1878 года.

44

Джордж Кеннан Чарльзу А. Дану. Дата не указана (1881?). George Kennan Papers (NYPL), box 1.

45

Кеннан Розуэллу Смиту, 26 августа 1885 года. Цит. по: [Kennan 1891, 1: 350–351].

46

См. также [Willrich 2003, ch. 3].

47

Ссылки на французских историков см. в [Foulke 1887: III, 28, 29].

48

См. также письмо Фоулка Кеннану от 1887 года, цитата из которого приводится в [Violette 1986: 80]. Я признателен Дэвиду Фоглсону за то, что он обратил мое внимание на эту статью.

49

См. [Adams 1947: 177–179; Adams 1902: 181–182]. Адамс подробно описывает азиатское происхождение Российского государства в письмах своему брату Генри, цитата приводится в [Anderson 1951: 73–74].

50

Джордж Кеннан Фоулку, 4 февраля 1888 года, и Степняк Фоулку, 9 марта 1888 года. Оба письма в: William Dudley Foulke Papers, box 3. Анонимная рецензия: North American Review. 1888. February. Vol. 146. P. 233–234.

51

Подробнее о Шатокуа см.: Makers of Recent Russian Literature // The Chautauquan. 1902. July. Vol. 3. P. 327.

52

О либеральных экономистах и голоде см. [Simms 1976: 115–130].

53

Один из работников службы помощи оценил поставки в Россию в 100 000 долларов и пять кораблей с мукой. См. отчет Джона Хойта от 25 декабря 1892 года в [Журавлева 1993: 207–208]. См. также [Hoyt 1893: III–IV]. По вопросу дискуссий Имперского комитета об иностранной помощи см.: Н. К. Гирс к П. Н. Дурново от 19 декабря 1891 года. РГИА. Ф. 1204. Оп. 1. Д. 548. Л. 1–1об.

54

См. [Захарова и др. 1992; Зайончковский 1968; Wheatcroft1991].

55

Подобные мысли он высказывает в своей учебной программе «Великие государства континентальной Европы» (1874). Andrew Dickson White Papers, box 198, p. 44.

56

Смит госсекретарю Джеймсу Блейну, 28 ноября 1891 года. SDR. Подобные заявления из дипломатической переписки цит. в [Queen 1955: 140, 149].

57

The Famine in Russia // NYT. 1892. 3 January.

58

Уайт госсекретарю, 21 июля 1894 года. Цит. в [Altschuler 1979: 198–199]. См. также [White 1896, 2: 30, 54].

59

Этот аргумент согласуется с [Queen 1955].

60

Northwestern Miller. 1891. 18 December. Цитата приводится в [Edgar 1893: 7].

61

См. [Edgar 1893: 47–48; Edgar 1892b: 579]. Хотя на первый взгляд, если судить по названию, эта статья призвана обвинять в голоде общинное землевладение (которое «не выдержит испытания практического опыта»), в ней более продолжительно и подробно обсуждается крестьянский характер (особенно его недостатки) как препятствие для перемен.

62

Информационное письмо Бартон от 29 января 1892 года. АВПР. Ф. 170. Оп. 512/1. Д. 737. Л. 130–131.

63

Вуртс госсекретарю Джеймсу Блейну, 16 мая 1892 года. FRUS 1892, 384; Вуртс Уортону, 7 августа 1890 года. SDR, Депеши послов США в России, № 27. См. также [Spetter 1974: 237–238].

64

Рецензия на книгу Уильяма Харбутта Доусона опубликована в: Annals. 1894. July. Vol. 5. P. 118–120. См. также [Edgar 1893: 579–581; Edgar 1892а: 698]. О структурном сходстве освобождения рабов и крепостных в 1860-х годах см. в [Колчин 2016].

65

Вполне предсказуемо, что в тяжелом положении крестьян Кеннан обвинил российское правительство.

66

См. редакционные статьи: What Is to Be Done? // Free Russia. 1891. December. Vol. 2. P. 5; The Famine in Russia // Review of Reviews. 1891. October. Vol. 4. P. 378.

67

См. редакционную статью: The Precautions against Famine in Russia and India // Nation. 1891. 20 August. Vol. 53. P. 137–138.

68

Цит. по: [Smith 1994: 131]. См. также [Edgar 1893: 6, 4].

69

Редакционная статья: Russia’s Scourge // Review of Reviews (New York). 1892. 5 February. P. 1.

70

По поводу американских популистов см. [Goodwyn 1976]. При изучении русского народничества стоит обратить особое внимание на работу [Wortman 1967]. Сравнительный анализ см. в [Taggart 2000, ch. 2–3; Pollock 1962, ch. 5].

71

О том, как Ленин использовал эту книгу, см. в [Гурвич 1941: 4–6; Ленин 1947: 185–186; Dossick 1960].

72

Некоторые аспекты его биографии взяты из [Epstein 1965, ch. 8; Кеннан 1906].

73

Письмо Энгельса Даниельсону от 15 марта 1892 года [Энгельс 1965: 266]. См. также [Энгельс 1962: 261].

74

Это тема многих статей Гурвича в «Прогрессе». Например, см.: Крестьянский вопрос в полицейском государстве // Прогресс (Нью-Йорк). 1892. 19 февраля. № 11; Голод в России // Прогресс (Нью-Йорк). 1891. 20 декабря. № 3.

75

См. [Simkhowitsch 1898: 12]; рецензия на книгу в: PSQ. 1903. Декабрь. № 18. С. 703; [Simkhovitch 1900: 384; Simkhovitch 1913b: 398].

76

Гурвич, рецензия на книгу. PSQ. 1899. Сентябрь. № 14. С. 541–544; Симхович Гурвичу, 24 ноября 1897 года. Isaac A. Hourwich Papers, folder 113.

77

Основоположником русистики называл Кулиджа его ученик Роберт Кернер, а посол Временного правительства в Вашингтоне Б. А. Бахметев назвал Кулиджа деканом этой области. Цитата Кернера приводится в письме Харпера к Сайрусу Маккормику от 14 мая 1917 года. См. в Cyrus McCormick Papers, box 117; письмо Бахметева Кулиджу от 9 января 1925 года см. в Archibald Cary Coolidge Papers, series HUG 1299.5, box 1.

78

См. [Novick 1988, ch. 2; Ross 1991, ch. 3].

79

Посол Эндрю Диксон Уайт также надеялся взять на работу Кулиджа вместо Вуртса. См.: White to John Foster, 24 August 1892, SDR, «Despatches from U.S. Ministers to Russia», № 230; письмо Кулиджа отцу от 11 апреля 1891 года, цит. по: [Coolidge, Lord 1932: 30].

80

См. [Byrnes 1982: 52–53; Coolidge, Lord 1932: 20–38 (цитата приводится в письме Кулиджа своему отцу от 18 марта 1891 года, с. 26); Coolidge 1892].

81

Кулидж Чарльзу Р. Крейну, 8 марта 1893 года и 18 июня 1893 года. Оба письма см. в Charles R. Crane Papers, reel 2. См. также [Byrnes 1982: 26].

82

Конспекты лекций см. в History 19, Coolidge Papers, series HUG 1299.10, box 2. Статья Кулиджа и учебный план идут вразрез с утверждением о том, что разделение Европы на северную и южную части было в XVIII веке вытеснено линией раздела на восток/запад. См. [Вульф 2003: 36].

83

Подробнее о немецкой модели см. в [Palme 1914].

84

См. [Винер 2001а: 32; Parry 1967: 51].

85

См. [Wiener 1915: 1–3, 12, 37]. Выделенный им список черт похож на список британского журналиста Э. Джей Диллона в [Lanin 1892].

86

См. [Wiener 1902; Tolstoy 1902–1904; Винер 2001b: 10–13; Винер 2001a: 208].

87

См. [Byrnes 1982].

88

Статья Кулиджа от 5 мая конца 1890-х (?) [New York?]. Evening Post, Scrapbook, Coolidge Papers, series HUG 1299.17.

89

Coolidge A. The Expansion of Russia. Coolidge Papers, series HUG 1299.15, box 1, ch. 2, p. 26; ch. 3, p. 1.

90

Ibid. Ch. 8, p. 35, 34, 39–40.

91

Письмо Кулиджа отцу, 11 апреля 1891 года, в [Coolidge, Lord 1932: 31].

92

См.: Coolidge A. Expansion of Russia. Ch. 11–14; [Coolidge 1901: 63, 64, 70].

93

Coolidge A. Expansion of Russia. Ch. 1, p. 1–2, 23–25; Письмо Кулиджа брату Джулиану от 6 сентября 1890 года в [Coolidge, Lord 1932: 21–22].

94

Coolidge A. Expansion of Russia. Ch. 3, p. 14–15; ch. 12, p. 37; [Coolidge 1927: 223–224].

95

Coolidge A. Expansion of Russia. Ch. 1, p. 3. См. также: Coolidge A. Russia and the Present War. Лекция в Коммерческом клубе и Алгонкинском клубе, 4 марта 1904 года. Coolidge Papers, series HUG 1299.10, box 1.

96

См. [Haslam 2002; Rosenthal 1991; Carr 1940].

97

См. список в [Coolidge, Lord 1932: 139 note 1]. См. также [Byrnes 1982: 263–264].

98

См. [Byrnes 1982: 161–162, 263–264; Emerton, Morison 1930: 166 note]; Брюс Хоппер, отчет по случаю 50-летия класса 1918 года выпуска. Hamilton Fish Armstrong Papers, box 35. Только двое из студентов Кулиджа, Генри Шипман и Фрэнк Голдер, сосредоточились в первую очередь на России. См. [Emmons 1995].

99

Мелех Эпштейн настаивает на политическом мотиве, хотя неточность приведенных им дат снижает доверие к нему. См. [Epstein 1965: 258]. О назначении Гурвича см.: University of Chicago Board of Trustees Minutes. Vol. 1, p. 102, 191, 248, 302. О возможной борьбе за влияние см. письма Дж. Лоуренса Лафлина, заведующего кафедрой политической экономии, Уильяму Рейни Харперу, 5 января 1894 года и 22 декабря 1894 года. См.: University of Chicago Presidents’ Papers, box 17, folder 14. По делу Бемиса в 1895 году см. [Furner 1975, ch. 8].

100

Мемуары Крейна: Crane Memoirs, ed. Walter S. Rogers. Crane Papers, reel 3, p. 18.

101

Арчибальд Кэри Кулидж Крейну, 18 июня 1893 года. Crane Papers, reel 2; Джордж Харрис (Knickerbocker Press) Эндрю Диксону Уайту, 23 марта 1894 года. Andrew DicksonWhite Papers, reel 61; Кулидж Чарльзу Крейну, 7 апреля 1896 года. Crane Papers, reel 2.

102

Crane Memoirs, p. 54, 63, 64, 74; [Saul 1996: 462].

103

Цитата Крейна приведена в [Chalberg 1974: 288].

104

См. переписку в Crane-Lillie Family Papers, box 2, folder 9.

105

См. предисловие Бернарда Пареса к [Harper 1945: VIII].

106

Информация Пэрри о Харпере, по-видимому, в основном была взята из личных бесед.

107

Копию официальной программы обучения см. в Samuel Northrop Harper Papers, box 1, folder 2.

108

«Уэл Харпер напишет историю», вырезка без даты (1906?) и подписанное соглашение по финансированию Крейном преподавания русского языка. См. Harper Papers, box 1, folder 8.

109

Харпер Гертруде, 30 апреля 1903 года, в Harper Papers, box 1.

110

Например, см.: Элбион Смолл Эдварду Элсуорту Россу, 28 апреля 1917 года. Edward Alsworth Ross Papers, box 9, folder 2.

111

Пэрс Харперу, 14 марта 1910 года и 18 марта 1910 года, оба письма в Harper Papers, box 1. См. также [Harper 1945: 67–81].

112

См. [Harper 1945: 61–66], Д. П. Кеппел Харперу, 20 апреля 1909 года. Harper Papers, box 1; Харпер Крейну, 13 октября 1909 года. Crane Papers, reel 2.

113

Упоминается в письме от Чарльза Бирда, 23 ноября 1910 года. Harper Papers, box 1.

114

См. лекции Харпера о России, прочитанные в 1906 и 1907 годах. Harper Papers, box 32, folders 20–22. См. также [Harper 1945: 12].

115

В лекциях без названий 1907, 1910 и 1915 годов. См. Harper Papers, box 31, folders 8, 23, and 45. О пессимизме см. письмо Харпера Крейну от 23 мая 1906 года. Harper Papers, box 1. См. также [Harper 1912: 103].

116

Все цитаты в этом абзаце взяты из неозаглавленной лекции в Harper Papers, box 32, folder 22.

117

В основном использован материал из [Ascher 1988–1992; Verner 1990].

118

Дневники Джорджа фон Ленгерке Мейера, 14 мая и 15 июля 1906 года. Подробнее о Рузвельте см. [Thompson, Hart 1970: 54–63].

119

Обратите особенное внимание на переписанное заключение чикагских лекций Милюкова, первоначально прочитанных в 1903 году (George von Lengerke Meyer papers, The Library of Congress).

120

White A. D. Prospects of Freedom in Russia. Lecture given 11 January 1906. Andrew Dickson White Papers, reel 147, pp. 3, 8–9.

121

Мейер написал одному другу, что считает Уайта «человеком сильно переоцененным и не обладающим особым тактом» (письмо судье Фрэнсису С. Лоуэллу от 19 февраля 1906 года). См. в [DeWolfe Howe 1920: 258].

122

О его общении с Кулиджем см. в [Byrnes 1982: 129; Wiegand 1988: 6].

123

Мейер Генри Кэботу Лоджу, 9 июля 1906 года. Цит. в [Wiegand 1988: 114].

124

Meyer Diary, 15 July 1906.

125

Ibid. 15 July 1906 and 30 May 1905.

126

Цит. по: [Travis 1990: 178].

127

См. [Kennan 1899a: 962; Kennan 1899b: 1016; Kennan 1905: 411, 413].

128

Кеннан Рузвельту, 1 апреля 1905 года. George Kennan Papers (LC), box 5.

129

Характеристики природы русских кажутся относительно неизменными в этот период карьеры Кеннана, что показано в его переписке: Кеннан Дрейку, 2 июня 1885 года. Kennan Papers (LC), box 6; Кеннан к миссис Джексон, 20 февраля 1905 года. Kennan Papers (LC), box 7; Кеннан Лаймону Эбботу, 8 мая 1914 года. Kennan Papers (LC), box 8. См. также [Kennan 1897: 496]. Тематические папки по русскому характеру, с примечаниями Кеннана, см. в Kennan Papers (LC), box 95. Цитируются материалы от 6 мая 1911 года, 2 марта 1901 года и 27 ноября 1893 года. В этих папках также содержатся заметки Кеннана о Леруа-Больё.

130

О других встречах в посольстве см.: Харпер дорогому народу, 5/19 января 1905 года. Samuel Northrup Harper Papers, box 1; Meyer Diary, 21 April 1906.

131

Харпер Итону, 24 июля 1906 года. Harper Papers, box 1.

132

Письмо Уолинга своим родителям от 29 января 1906 года. Цит. по: [Stuart 1968: 36].

133

Н. И. Стоун в [Walling 1938: 61, 64–65]; также статья Струнски в [Walling 1938: 7–8, 10–11]. См. также [Boylan 1998, chap. 22].

134

См. также [Walling 1914: 276–277].

135

Рецензии (все анонимные) в: Independent. 1908. 10 September. Vol. 65. P. 611; Russia in Revolution // NYT Saturday Review of Books. 1908. 25 July; Outlook. 1908. 1 August. Vol. 89. P. 765; Nation. 1908. 8 August. Vol. 87. P. 121.

136

Говард Брубейкер в [Walling 1938: 35]. См. также [Bullard 1907: 196–198]; Письмо Уоллинга отцу от 24 ноября 1906 года. William English Walling Papers, box 1.

137

См. [Poole 1940: 85, 103, 113, 124; Keefer 1966: 33–34]. См. также Э. Пула в [Walling 1938: 27–28].

138

См., например, [Poole 1905b; Poole 1905c].

139

Среди авторов «Дела России» были Альфред Рамбо, Ж. Новиков, Питер Робертс, Гурвич и Симхович. Все работы, кроме эссе Рамбо, ранее вышли в «International Monthly» или его преемнике «International Quarterly».

140

См., например, письмо Харпера Джону Р. Мотту от 1 мая 1917 года. Harper Papers, box 4.

141

Крейн Вильсону, 1 августа 1918 года. См. в PWW, 49:154.

142

В этой главе невозможно настолько детально рассказать об американо-российских отношениях, как они описаны в других исторических трудах. Среди недавних работ по этой теме: [Saul 2001; Foglesong 1995; McFadden 1993]. По-прежнему имеет непреходящую ценность [Kennan 1956–1958]. При рассмотрении представлений американских интеллектуалов о революционной России обратите особое внимание на [Lasch 1962].

143

Крейн Вильсону, 18 мая 1914 года. См. PWW, 30: 46.

144

Ученые из «The Inquiry» открыто признали отсутствие у себя знаний в этой области: Slosson P. W. Historical Note on the Russian Cessions in Asia Demanded by Germany. 8 March 1918. Inquiry Papers (Yale), series III, box 20, folder 296, p. 1; Golder F. The Don Province. 2 April 1918. American Peace Commission to Versailles Papers, box 29, p. 51; [Gelfand 1963: 54–57].

145

Другие примеры см. в [Filene 1966: 15]. Из-за того, что календарь в России отставал от западного на 13 дней, русские назвали революцию Февральской, хотя по западным справочникам она случилась в марте 1917 года; также Великая Октябрьская социалистическая революция произошла 7 ноября.

146

Обращение Вильсона на совместном заседании Конгресса от 2 апреля 1917 года. PWW, 41: 524. См. также: Харпер Ричарду Крейну, 4 апреля 1917 года. Samuel Northrup Harper Papers, box 3.

147

В окончательный состав вошли Крейн, Рут, Джон Мотт (ИМКА), Сайрус Маккормик («International Harvester»), Джеймс Дункан (АФТ), генерал Хью Скотт и банкир Сэмюэл Бертрон. См. переписку в PWW, vol. 42; также: Харпер Роджеру Вильямсу, апрель 1917 года. Harper Papers, box 3; [Kennan 1956–1958, 1: 20; 2: 331].

148

Вильсон Временному правительству, 22 мая 1917 года. PWW, 43: 365–367. Подробнее о Голдере см. WRP, 70 note 73. Обращение Рута от 15 июня 1917 года см. в [Cumming, Pettit 1920: 28–31].

149

Рут Лэнсингу, 17 июня 1917 года. FRUS 1918, 1: 120–122. О лоббировании см., например: Мотт Лэнсингу, 22 августа 1917 года. PWW, 44: 66–69; Крейн Вильсону 23 июля 1917 года; Мотт Вильсону, 24 июля 1917 года. Оба письма см. в PWW, 49: 62–63, 77–79. См. также [Saul 2001: 132–133].

150

Заявление Рута о работе миссии от 10 июля 1917 года в [Cumming, Pettit 1920: 32].

151

Доклад Специальной дипломатической миссии, август 1917 года, в FRUS 1918, 1: 143; PWW, 43: 416 note 1.

152

Рассел Вильсону, 7 ноября 1917 года; Вильсон Крилу, 10 ноября 1917 года; Вильсон Расселу, 10 ноября 1917 года. Все письма см. в PWW, 44: 557–558.

153

Чарльз Крейн Ричарду Крейну, 21 июля 1917 года. Richard T. Crane Papers, series II, box 1, folder 5; Заметки Харпера, июль-август 1917 года, см. в [Harper 1945: 102]. Письмо Харпера Ричарду Крэйну от 5 сентября 1917 года. Richard Crane Papers, series II, box 1, folder 13; [Chalberg 1974: 163].

154

Письмо Вильсона Лансингу от 14 августа 1917 года, в PWW, 43: 460 note 1.

155

Первые советы появились во время Революции 1905 года. Я использую термин «Совет» (с заглавной буквы) для обозначения центрального элемента большевистской системы, особенно Петроградского Совета, в котором сосредоточилось руководство. Без первой заглавной буквы «советы» относятся органам местного самоуправления после 1917 года.

156

См. [Рид 1959; Rosenstone 1975; Stansell 2000: 318–323; Lasch 1962]. О Социалистической партии см. в [Weinstein 1967; Draper 1960].

157

См., например, [Huntington 1919a: 95]. В [Lasch 1962: 57] цитируется исправление в газете «Post-Dispatch» (Сент-Луис), что «большевик» означает «наиболее требовательный» и уж точно не «большинство», как заявил один неразумный читатель.

158

Робинс, речь в Union Club, март 1919 года. Raymond Robins Papers, box 43, folder 3, p. 8. Среди других, пишущих в том же духе, Линкольн Колкорд и Альберт Риз Уильямс. Эта тенденция преувеличена в исторической литературе; см. [Lasch 1962: 3, 135; Davis 1990: 82–83]. Но утверждения Лэша о том, что Харпер, Уоллинг и Росс делали подобные заявления, необоснованны; см.: Harper S. N. The Bolsheviks and the Land Question (December 1919). Harper Papers, box 63, folder 3, p. 17; [Walling 1920: 6–7; Ross 1918a: 762–764]. Тщательный анализ этих связей см. в [Atkinson 1985: 196–205].

159

Харпер Уильяму Филипсу, 14 декабря 1917 года. Harper Papers, box 4; [Harper.] Russian Delay Explained. CSM, 15 December 1917; эта не получившая широкой огласки статья фигурирует в файле со статями Харпера в архивах CSM.

160

Голдер Дж. Франклину Джеймсону, 23 марта 1917 года. WRP, 53–54.

161

Фрэнсис Ричарду Крейну, 29 августа 1918 года. Harper Papers, box 5.

162

Джером Лэндфилд цит. в [Foglesong 1995: 177]. См. также [Saul 2001: 346–347].

163

Дж. Батлер Райт Харперу, 20 июня 1918 года. Harper Papers, box 5.

164

Крейн Вильсону, 1 августа 1918 года. PWW, 49: 154; Кэннан Лансингу, 26 мая 1918 года. PWW, 48: 184; Крейн Вильсону, 21 июня 1917 года. PWW, 43: 13–14; Джон Колдуэлл Лансингу, декабрь 1917 года. SDDF, 861.77/281; [Gardner 1984; Hunt 1987, chap 4].

165

Bullard A. Memo on the Bolshevik Movement in Russia (January 1918). Edward M. House Papers, series III, folder 1/131, p. 3.

166

Ibid. P. 4, 7.

167

Address by George Kennan // Art World. 1917. June. Vol. 2. P. 258. Ранее Кеннан выступал против американских забастовок в 1877 и 1919 годах. См. [Travis 1990: 298–299] и письмо Кеннана Тоунсенду, 5 октября 1919 года. George Kennan Papers (LC), box 8.

168

См. [Lansing 1935: 340–341]; Лансинг Кеннану, 3 января 1918 года. Robert Lansing Papers, vol. 33.

169

См. [Ross 1901; Ross 1914, chap. 6; Ross 1991: 240–242; Ross 1918b: 249].

170

Крейн Вильсону, 27 июня 1918 года. PWW, 48: 459; Натаниэль Прэтт Элиу Руту, 1 мая 1917 года. SDDF, 63.72/4832.

171

Notes by Professor Harper (7 February 1918). Harper Papers, box 4.

172

Huntington E. Memorandum on the Russian Situation. Приложен к письму Уильяма Кокса Рэдфилда Вильсону, 22 ноября 1918 года. PWW, 53: 169–180. См. также: [Harper.] How Russia Can Be Helped by the U.S. CSM, 15 April 1918.

173

См. [Huntington 1919a; Huntington 1919b]; Письмо Харпера Хантингтону от 4 января 1918 года и письмо Филлипса Харперу от 14 января 1918 года. Оба письма см. в Harper Papers, box 5.

174

Собственный экземпляр Уайта этой статьи содержит его заметки, в которых он обвиняет журнал в ошибках транскрипции; неясно, имел ли он в виду цитируемый раздел. См. Andrew Dickson White Papers, box 199.

175

Отчет Харпера, 25 марта 1918 года. Harper Papers, box 62, folder 17; Мозер Лансингу, 23 мая 1918 года, и Райт Лансингу, 26 марта 1918 года. Оба письма см. в FRUS 1918, 2: 179; 2: 91.

176

См. [Harper 1917: 507, 535]; Харпер Генри Джадсону, 14 декабря 1917 года. Harper Papers, box 4.

177

Лансинг Вильсону, начало декабря 1917 года, в [Lansing 1935: 341]. Саммерс Дэвиду Фрэнсису, 14 января 1918 года. FRUS 1918, 1: 338.

178

Переиздание, видимо, вышло до отречения царя.

179

[Harper.] Russian Soviets and Bolsheviki. CSM, 12 July 1918; Crane. Present Conditions in Russia (speech to the Army War College, 2 February 1922). Charles R. Crane Papers, reel 4.

180

[Harper.] German Intrigue upon U.S. CSM, 17 April 1917; New Russian Rule Is Upheld. CSM, 22 May 1917; Playing German Game. CSM, 19 November 1917. Первоначально в комитет экспертов для оценки этих документов был назначен Кулидж, но участия не принимал. О документах Сиссона см. в [Kennan 1956–1958, 1: 441–457; Harper 1945: 123].

181

Меморандум Уоллинга приложен к письму Сэмюэля Гомперса Вильсону, 9 февраля 1918 года. См. также: Вильсон Лансингу, 13 февраля 1918 года; Лансинг Вильсону, 15 февраля 1918 года. Все в: PWW, 46: 310–313, 334, 349–350. См. также [Lasch 1962: 83–84].

182

Harper. Russia and «Intervention». CSM, 5 July 1918; см. также цитату из Харпера в [Foglesong 1995: 159].

183

Письмо Харпера Крейну от 8 июля 1917 года. Harper Papers, box 4.

184

Письмо Лансинга Вильсону от 10 декабря 1917 года. FRUS: RL, 2: 343–345.

185

Взгляды Фрэнсиса претерпели ряд изменений между 1917 годом и публикацией этих замечаний в 1922 году; см. [Foglesong 1992: 39–40]. Благодарю Дэвида С. Фоглсонга за то, что предоставил мне копию этой статьи.

186

Письмо Булларда полковнику Хаусу от 12 декабря 1917 года в [Seymour 1928, 3: 388].

187

Walling W. The Parting of the Ways // NYT. 1919. 19 April.

188

Хантингтон Ричарду Крейну, 28 апреля 1918 года. Richard Crane Papers, box 2. Другие примеры в том же духе см. в: Major General William Crozier. Trusteeship for Russia Proposed // NYT. 1919. 12 January; [Filene 1966: 17].

189

Сэр Уильям Уайзман сэру Эрику Драммонду, 30 мая 1918 года. Черновик памятной записки Вильсона, 16 июля 1918 года. Оба документа см. в PWW, 48: 204, 626. Фраза была выпущена из запланированного пресс-релиза 3 августа 1918 года, PWW, 49: 172.

190

Особое внимание обратите на [Bacino 1999].

191

Кеннан Лансингу, 26 мая 1918 года; Лансинг Вильсону, 28 мая 1918 года. PWW, 48: 183–187; Кеннан Лансингу 18 августа 1918 года; Лансинг Вильсону, 22 августа 1918 года; Вильсон Лансингу, 24 августа 1918 года. PWW, 49: 320–323, 346–347.

192

Крейн Вильсону, 9 июля 1918 года, и Вильсон Крейну, 11 июля 1918 года. PWW, 48: 573, 590; [Ross 1936].

193

Coolidge A. The Expansion of Russia. Archibald Cary Coolidge Papers, series HUG 1299.15, box 1, ch. 15, p. 9; Dixon. The Kirgiz-Kazak and the Steppe Region of Western Siberia (8 August 1918). Inquiry Papers (Yale), box 21, folder 303.

194

Саммерс Фрэнсису, 14 января 1918 года. FRUS 1918, 2: 28; также меморандум Дж. Батлера Райта, 3 июня 1918 года. J. Butler Wright Papers, box 17.

195

Крейн Вильсону, 23 июля 1918 года. PWW, 49: 122.

196

Лансинг стал доверять Харперу только через несколько дней после Февральской революции. См. письмо Лансинга Вильсону, 16 марта 1917 года. SDR, «Personal and Confidential Letters from Secretary of State Lansing to President Wilson, 1915–1918», № 331; [Harper 1945: 126].

197

См. [Harper 1945: 112]; Кулидж Руту, 29 апреля 1918 года; Кулидж Харперу, 3 июня 1918 года; Coolidge A. Archangel and Murmansk. Все в: Coolidge Papers, series HUG 1299.5, box 2, folders 12, 15.

198

Статистика взята из: Fisher H. H. The History of Relief (June 1926). Harold H. Fisher Papers, box 30. См. также: [Hoover 1959–1964, 3: 448–462; Surface, Bland 1931: 243–264]. Общую информацию об этом голоде см. в [Fisher 1927; Weissman 1974; Цихелашвили 1997; Patenaude 2002].

199

Walling W. The Parting of the Ways // NYT. 1919. 19 April. Письмо Гувера Вильсону от 30 августа 1919 года. Цитата приводится в [Foglesong 1995: 232, ch. 8]; Письмо Гувера Вильсону от 28 марта 1919 года, выдержки в [Fisher 1927: 10–14].

200

См.: Crozier W., Major General. Trusteeship for Russia Proposed // NYT. 1919. 12 January. Другие примеры см. в [Filene 1966: 17].

201

См. [Lih 1990: 263; Kingston-Mann 1983, ch. 8–10; Lih 1986].

202

См. также материалы из [Davies 1991].

203

См. также циркуляр Ленина и Молотова от 30 июля 1921 года в [Pipes 1996b: 130–131]. Протокол Политбюро от 7 июля 1921 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 184. П. 3.

204

Протокол Политбюро от 25 июня 1921 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 179. П. 3.

205

Протокол Политбюро от 29 июня 1921 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 181. П. 4. Список членов комитета указан в его недолговечной официальной газете «Помощь», 16 августа 1921 года. Циркуляр Горького, 21 июля 1921 года, в [Eudin, Fisher 1957: 73–74]. О роспуске комитета см. протокол Политбюро от 20 октября 1921 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 219. П. 21. См. также [Максимов 1979; Finkel 2001, ch. 3–4].

206

Письмо Гувера Горькому от 23 июля 1921 года, см. в [Eudin, Fisher 1957: 74–75]. О доходах АРА см. [Hoover 1959–1964, 3: 448–451].

207

Выступление Гувера перед Конгрессом. ARA Papers, box 325, folder 4; Р. А. Джексон Кларенсу Стетсону, 10 января 1922 года. ARA Papers, box 325, folder 1; [Surface, Bland 1931: 245].

208

Письмо Чичерина Ленину от 7 июня 1921 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 4. П. 102. Д. 18. Л. 1; письмо Красина Чичерину и Ленину, 19 октября 1921 года. ДВП, 4: 432–433; [Gregory 1921a; Gregory 1921b]; письмо Чичерина Каменеву от 29 июля 1921 года. ГАРФ. Ф. 1235 с. ч. Оп. 140. Д. 39. Л. 2.

209

Ленин Молотову, 23 августа 1921 года, в [Pipes 1996b: 144 145]; [Волкогонов 1994, 1: 421]; протокол Политбюро от 25 августа 1921 года, РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 194. П. 3; доклад о работе Американской администрации помощи за период с 10 до 25 IX [1921 г.]. РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2559. Л. 31; Ленин Чичерину, 5 сентября 1921 года. в [Ленин 1965–1975, 53: 177–178].

210

См. [Hoover 1959–1964, 3: 434; Barton 1930: 124–127]; письмо Гувера Кулиджу от 9 августа 1921 года. ARA Papers, box 336, folder 9; [Byrnes 1982: 156].

211

Предварительный отчет Гудрича, 1 ноября 1921 года. ARA Papers, box 95, folder 3. Хатчинсон сделал аналогичное заявление в письме Уолтеру Лайма-ну Брауну (глава лондонского офиса АРА). ARA Papers, box 325, folder 10.

212

Отчет без указания даты в James P. Goodrich Papers, box 15, folder 1; дневник 1921 года. Goodrich Papers, box 18.

213

Haskell. A Russian Panorama. ARA Papers – Bakhmeteff, box 1, folder 3, p. 8; Гувер Хаскеллу, 18 ноября 1922 года. ARA – Europe Papers, box 64, folder 2; [Crosby 1923: 8].

214

Цитата Гудрича приводится в письме Чичерина Молотову от 11 марта 1922 года. РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 316. Л. 64–66.

215

Стратегия Гувера наиболее лаконично изложена в [Hoover 1942; Bane, Lutz 1943: 11–12]. По поводу прежних американских взглядов на помощь при голоде см. [Devine 1904, esp. 457–470]. В одной библиографии, связанной с помощью, не предлагается почти ничего, за исключением работы по улучшению – «Срочной помощи». См.: Bulletin of the Russell Sage Foundation Library. 1914. December. Vol. 8.

216

Замечания Каменева были перефразированы сотрудником организации Near East Relief, чей отчет был предоставлен Гуверу без запроса. Дневник поездки 1921 года. Alvin Aaron Johnson Papers, box 3, folder 22.

217

Цитата Эйдука приводится в ARA Bulletin. 1921. December. Vol. 19. P. 7–8.

218

Клишко Чичерину, 24 августа 1921 года. ГАРФ. Ф. 1064. Оп. 6. Д. 48. Л. 17–18; Work Accomplished by the International Committee of Russian Relief Funds, under the Superintendence of Dr. Nansen, from September 1921 to September 1923. Annex to: Report on Economic Conditions in Russia with Special Reference to the Famine of 1921–1922 and the State of Agriculture. Geneva: League of Nations, 1922. P. 103–106.

219

Соглашение между РСФСР и Американской меннонитской помощью от 1 октября 1921 года. ARA Papers, box 86, folder 3. Подробнее о «Джойнте» см. переписку в Joseph A. Rosen Papers, folder 10; и в ARA Papers, box 89, folder 1; box 327, folder 4; box 327, folder 6; box 344, folder 7. Подробнее о помощи квакеров см. в [Forbes 1962: 161–166].

220

Интервью Сирила Куинна, 2 мая 1966 года, цит. в [Weissman 1974: 113]; ARA Papers, box 318, folder 20.

221

См., например, [Fisher 1927, ch. 7–8].

222

Coolidge A. Our Relations with Mr. Eiduk. 26 November 1921, ARA Papers, box 94, folder 11; Coolidge A. Liaison Work with the ARA in Russia, September 1921 to February 1922. ARA Papers, box 52, folder 1, pp. 7–8; Haskell. Russian Panorama. folder 3, p. 7. Контраргумент Кулиджу: Эйдук был по происхождению латышом, а не русским.

223

Куортон госсекретарю, 15 декабря 1921 года. SDDF, 861.48/1811; Lekes J. C. Interview between A. C. Coolidge and L. B. Kamenev, 15 February 1922. ARA Papers, box 96, folder 3; Леонид Красин Максиму Литвинову, 7 января 1922 года. РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2177. Л. 5.

224

Также см. [Fisher 1927, ch. 12]; речь Ленина, 23 декабря 1921 года. ДВП, 4: 584–585; протокол Политбюро от 31 декабря 1921 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 247. П. 24; Ленин к Политбюро, 22 декабря 1921 года, в [Ленин 1965–1975, 54: 585, примечание 154].

225

О других перехваченных телеграммах см.: РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 220. Л. 21–22. Поручение Дзержинскому разобраться с политическими делами АРА было дано в начале марта, но вступило в силу не сразу. См. протокол Политбюро от 9 марта 1922 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 279. П. 6.

226

Кристиан Хертер Д. Пулу. 10 апреля 1922 года. SDDF, 861.48/1925; Уолтер Лайман Браун Эдгару Рикарду, 13 апреля 1922 года, цит. в [Weissman 1974: 132].

227

См. [Fisher 1927: 300–307]; Хаскелл Гуверу, 24 июня 1922 года. SDDF, 861.48/1991; Documents of the ARA Russian Unit (Hoover Institution), 1: 559–590.

228

Департамент юстиции Лоуренсу Ричи (помощнику Гувера), 21 марта 1922 года; У. Дж. Вернс к Ричи, 12 июня 1922 года; Дж. Эдгар Гувер к Ричи, 9 января 1923 года; Бернс к Ричи, 15 февраля 1923 года. См. в ARA Papers, box 324, folder 16.

229

Протокол Политбюро от 7 сентября 1922 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 311. П. 6; Резолюция о целях Последгола. ГАРФ. Ф. 1065. Оп. 1. Д. 6. Л. 1–2; Калинин в «Известиях», 8 октября 1922 года, см. в ARA Papers, box 123, folder 5; A. А. Винокуров. Наши вопросы. ГАРФ. Ф. 1058. Оп. 1. Д. 181. Л. 31–32; [Столыпин 1923: 12].

230

Речь Калинина в Самарском уезде 16 августа 1921 года, отрывок в ARA Papers, box 327, folder 8. Этот документ представляет собой очень вольную интерпретацию речи Калинина. См. [Калинин 1926: 85–86].

231

Письма опубликованы в [Fisher 1927: 334–342]. Подробнее о внутренней переписке см.: Хаскел Уолтеру Брауну. ARA-Europe Papers, box 67, folder 1; циркулярная записка от 2 октября 1922 года. ГАРФ. Ф. 1058. Оп. 1. Д. 181. Л. 9.

232

Ландер Хаскеллу, 24 октября 1922 года. ARA Papers, box 328, folder 3.

233

Урожай: урожай и его экономические последствия // Известия. 1922. 2 августа; [Fisher 1927: 309–312, 324 note 1]; Каменев Джону Горвину, 30 сентября 1922 года. ARA Papers, box 319, folder 12; Хаскелл Хертеру, 18 октября 1922 года. ARA Papers, box 21, folder 3.

234

Протокол Политбюро от 30 ноября 1922 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 324. П. 16; протокол Политбюро от 27 декабря 1922 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 327. П. 15.

235

Литвинов Керженцеву, 17 января 1923 года. ГАРФ. Ф. 1235 с. ч. Оп. 140. Д. 104. Л. 4.

236

With Grain to Sell, Russia Asks Help // NYT. 1922. 30 November.

237

Гувер Хаскеллу, 18 ноября 1922 года. ARA Papers, box 21, folder 3.

238

Заголовок без даты из «Brooklyn Daily Eagl» [March 1923?]. Allen Wardwell Papers, box 8, folder 2.

239

По поводу вывоза из пределов РСФСР хлеба // Известия. 1923. 8 февраля.

240

Каменева О. Д. Итоги работы Помгола // Известия 1922. 31 октября; Каменева // После голода. 1923. № 2. Перевод см. в ARA Papers, box 123, folder 4; [Каменева 1923: 32].

241

Ландер К. И. О работе иностранных организаций помощи. 1 февраля 1923 года. ГАРФ. Ф. 1058. Оп. 1. Д. 71. Л. 23; Беляков А. Нужен второй шаг // Известия. 1922. 4 января.

242

Ellingston J. Supplementary Memorandum to Mr. Quinn re Russian Grain Export. 2 March 1923. ARA Papers, box 21, folder 3.

243

Голдер Хертеру, 2 декабря 1922 года. WRP, 244–245; Подробнее см. [Engerman 1997].

244

О военной службе см. переписку с Исайей Боуменом в Lincoln Hutchinson Papers, box 1.

245

Хатчинсон Гуверу, 3 августа 1922 года. ARA Papers, box 325, folder 10. Ответа не последовало. О Фишере и Куинне см.: Сэмюэл Харпер Д. Пулу, 15 января 1923. Samuel Northrop Harper Papers, box 10.

246

См. [Hutchinson 1923: 256; Hutchinson 1925: 4–5, 12, 24; Hutchinson 1926: 190–192].

247

Голдер Х. Х. Фишеру, 7 октября 1922 года. ARA Papers, box 95, folder 2; Голдер Хертеру, 16 октября 1922 года. WRP, 233–234; Д. С. Пул Чарльзу Эвану Хьюзу, 26 октября 1922 года. SDDF, 861.01/512; Джон Эллингтон Х. Фишеру, 26 декабря 1922 года. HH-Commerce Papers, box 30, folder 511.

248

Письма Голдера опубликованы в WRP, 89–303. Копии писем Голдера и Кулиджа в файлах Госдепартамента находятся в: SDDF, 861.00/9320, 861.00/9423, 861.00/9736, 861.00/9781, 861.00/9851. См. также: Д. С. Пул Хертеру, 16 декабря 1922 года. Frank A. Golder Papers, box 12, folder 51.

249

Рецензируя эту книгу, Сэмюэл Харпер «мало что мог сказать, кроме того, что русские очень любят задавать вопросы». См.: AJS. 1927. November. Vol. 33. P. 476. Frank Alfred Golder. Siberia // Inquiry Documents: Special Reports and Studies. Vol. 187. P. 121. Рассуждение Голдера об «азиатских» характеристиках Поволжья, кажется, в большей степени коренится в восприятии культуры, чем в демографии. Согласно данным переписи 1903 года, в большом и разнообразном городе Самаре более 85 % населения было европейского происхождения. См. [Figes 1989: 23].

250

См. также: Голдер Гертеру, 17 июля 1922 года и 6 августа 1922 года. WRP, 191, 204; Голдер Лутцу, 5 ноября 1922 года. WRP, 235.

251

Гудрич цит. по: [Griffith 1989: 63, 153].

252

Поездки комиссии задокументированы в дневнике Уордвелла. См. Wardwell Papers, Catalogued Materials. О встрече АРА и НИБ см.: Memorandum of a Conference on the Policies of Russian Relief. 19 January 1923. George Vincent Diary; любопытно, что копия этого доклада была получена МИД СССР. См.: АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 6. П. 104. Д. 48. Л. 10–11. См. также: Memorandum of a Meeting at Secretary Hoover’s House. 23 January 1923. ARA Papers, box 21, folder 2.

253

Фрэнк Пейдж Гуверу, 26 января 1923 года; Пейдж Уордвеллу, 3 февраля 1923 года. ARA Papers, box 97, folder 1; National Information Bureau, Commission on Russian Relief, The Russian Famines, 1921–1922, 1922–1923 (New York: N. I. B., 1923), 19–21, 38–39.

254

Хаскелл Хертеру, 6 марта 1923 года. ARA Papers, box 340, folder 3.

255

Хаскелл Гуверу, 7 марта 1923 года. ARA Papers, box 95, folder 4.

256

Там же; пресс-релиз АРА, 8 марта 1923 года. Hoover «Bible». 12: 292. Мое подозрение по поводу участия Гамберга подтверждается его тесными связями с персоналом АРА, ориентированным на реконструкцию, особенно с Робинсоном. У него тоже были связи с обоими затронутыми изданиями. Копии оригинала и отредактированной телеграммы, кроме того, появляются в файлах Гамберга: Alexander Gumberg Papers, box 3, folder 1. См. также: Московский представитель АРА о положении в России // Известия. 1923. 11 марта; Mr. Hoover Stabs Russia [editorial] // Nation. 1923. 21 March. Vol. 116. P. 327; Хатчинсон Гуверу, 3 августа 1922 года. Raymond Robins Papers, box 2, folder 3.

257

Пресс-релиз от 11 августа 1921 года, цит. в [Weissman 1974: 57]; Гувер Чарльзу Эвану Хьюзу, 6 декабря 1921 года. FRUS 1921, 2: 787–788; Гувер К. В. Хиббарду, 22 марта 1923 года. Перепечатано в: Current History. 1923. December. Vol. 18. P. 289.

258

Цит. по: [Wilson 1975: 198]; аналогичное заявление приводится в [Kennan 1961: 180].

259

Восстановление сельского хозяйства в России (1923?). РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 383. Л. 21–22об; Джордж Воше А. Д. Цюрупе, 20 января 1923 года. РГАСПИ. Ф. 158. Оп. 1. Д. 33. Л. 6–7об; договор между РСФСР и Миссией Нансена об организации опытных станций для восстановления сельского хозяйства России. 10 февраля 1923 года. РГАСПИ. Ф. 158. Оп. 1. Д. 33. Л. 23–27.

260

Соглашение периода после АРА находится в: ГАРФ. Ф. 5283 с. ч. Оп. 1а. Д. 2. Л. 11–14. Подробнее о переходе к «Агро-Джойнт» см. [Dekel-Chen 2001, ch. 2–3].

261

Гувер Фрэнку Биллингсу от 17 апреля 1923 года. ARA Papers, box 351, folder 10.

262

Поправки Каменева к Троцкому. Тезисы т. Троцкого о госпроме. 8 марта 1923 года. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 342. Л. 7–9.

263

Речь Гувера в Американской секции Международной торговой палаты. 15 мая 1922 года. Сокращенная версия в: Nation’s Business. 1922. 5 June. Vol. 10. P. 14–16.

264

Хатчинсон Л. Наблюдения за текущей ситуацией в России. 7 декабря 1927 года. Hoover-Commerce Papers, box 288; [Golder 1924: 780, 778, 783].

265

Примечательно, что после Первой мировой войны не было проведено монографического исследования «красной угрозы», как это произошло после следующей (Второй мировой) войны; см. [Murray 1955]. Тематическое исследование организованного самоуправства в эту эпоху см. [Capozzola 2002].

266

Hourwich I. Bolshevism (1918?). Isaac A. Hourwich Papers, folder 123; [Epstein 1965: 259–260; Draper 1957, ch. 9–10].

267

Цитата Дебса приводится в [Salvatore 1983: 291]. О радикалах Гринвич-Виллидж см. в [Stansell 2000: 314–326]. Обзор американского восприятия революционной России см. в [Filene 1966, ch. 1–2; Lasch 1962, ch. 6–7; Saul 2001, ch. 6–7].

268

Эти тенденции рассматриваются в [Ross 1991, ch. 10; Bannister 1987, ch. 12–14; Bernstein 2001, ch. 1–2]. Также актуальны дискуссии о взаимосвязи между личными пристрастиями и наукой в конце XIX века; см. [Furner 1975].

269

Харпер Роберту Ф. Келли, 7 декабря 1925 года. Samuel Northrup Harper Papers, box 12.

270

См. [Karl 1974: 82, 170, ch. 9; Weber 1929; Ricci 1984, ch. 2].

271

См. [Merriam 1931: 222; Ross 1991: 458; Green 1973, ch. 8–9].

272

Harper S. N. Sovs Benefit Russ Peasantry // CDN. 1927. 16 April; Harper S. N. Red Schools Put to Political Use // CDN. 1927. 20 April.

273

Harper S. N. Sovs Benefit Russ Peasantry; Harper S. N. Reds Need Fresh Economic Ideas // CDN. 1927. 21 April; [Harper 1929: 1].

274

Престон Камлер Харперу, 23 апреля 1927 года и 27 апреля 1927 года. Harper Papers, box 12.

275

Лучший источник информации о ранней карьере Дэвиса – краткая автобиография (1928?) в Luther Bernard Papers, далее цитируемая как «Автобиография Дэвиса». (Здесь со с. 4). См. также [McGuire King 1981: 436–439].

276

См. автобиографию Дэвиса, с. 4–5. См. также: [Davis 1922d; Davis 1922c: 121].

277

См. автобиографию Дэвиса, с. 5. См. также [Davis 1967: 52; Bannister 1987: 207–210].

278

Цит. по: [Lipset 1955: 286–287; Гиддингс 2012: 19; Ross 1991: 127–130].

279

Основано на [Antonelli 1920: 72–74].

280

См. также автобиографию Дэвиса, с. 7.

281

См. [Harper 1945: 157]; проект научного исследования советского хозяйства и политического опыта. ГАРФ. Ф. 5283 с. ч. Оп. 1а. Д. 104. Л. 72–79об; Литвинов в Политбюро 22 августа 1928 года и 23 августа 1928 года. АВПРФ. Ф. 04. Оп. 3. П. 5. Д. 217. Л. 8–11. Подробнее об этом предложении см. [Engerman 1999b].

282

См. [Douglas 1972: 29; Douglas 1932: 205, 220–221; Bicha 1966].

283

См. в особенности [Hewes 1923b].

284

Пэрс Кулиджу, 11 мая 1924 года. Archibald Cary Coolidge Papers, series HUG 1299.5, box 1; [Pares 1948: 303–305].

285

Сотрудником Кернера по планированию был Артур Эндрюс, студент Кулиджа, преподававший в университете имени Тафтса. См.: Program Adopted at the Boston Luncheon… April 1924. Вложено в письмо Эндрюса Кернеру, 22 мая 1924 года. Coolidge Papers, series HUG 1299.5, box 1. См. также [Stieg 1986: 141].

286

Эта диссертация в конечном итоге появилась в виде [Kerner 1932]. Об активной прочешской позиции Кернера во время работы в «The Inquiry» см. письмо Кернера Вудро Вильсону, 26 апреля 1919 года. PWW, 58: 156. См. также [Gelfand 1963: 57–58; Kerner 1919: 171].

287

The Slavonic Conference at Richmond (Va.) // SEER. 1925. March. Vol. 3. P. 692.

288

Kerner R. J. Racial Foundations of World Politics. Robert J. Kerner Papers, carton 20; Kerner R. J. Racial History of Man. Kerner Papers, carton 24.

289

Kerner R. J. The Importance of Eastern European History. Lecture at the University of Michigan, 3 April 1924. Kerner Papers, carton 16, pp. 2, 10–11.

290

Возможно, Кернер имел доступ к работам Боаса благодаря трудам австралийского географа Гриффита Тейлора, которого он часто цитировал; см. [Taylor 1921].

291

Кернер Харперу, апрель 1917 года. Harper Papers, box 3; [Nielson 1994:68].

292

Джордж Фрост Кеннан, вероятно, имел в виду Кернера, когда писал, что «научный мир в районе Сан-Франциско» полон людей, «имеющих вполне понятное стремление быть ближе к реальным дипломатическим операциям и подозрение, что если бы они в этом сами участвовали, то смогли бы сделать все намного лучше». Кеннан Фрэнсису Расселлу, 23 августа 1946 года. George Frost Kennan Papers, box 16, folder 11. Кернер также предложил свои услуги ЦРУ; см.: Аллен Даллес Кернеру, 14 сентября 1954 года. Kerner Papers, carton 8.

293

См. также: Kerner R. J. The Importance of Eastern European History. Kerner Papers, carton 16, p. 8.

294

Рэймонд Фишер Роберту Бернсу, 15 ноября 1977 года. Raymond H. Fisher Papers.

295

J. F. J. [J. Franklin Jameson]. The Meeting of the American Historical Association at Ann Arbor // AHR. 1926. April. Vol. 31. P. 427.

296

Kerner R. J. Recent Changes in Russian Land Tenure (1925). Kerner Papers, carton 16; [Kerner 1931; Kerner 1942; Kerner 1929: 45].

297

См. [Kerner 1916: 39]; Кернер Харперу, 27 января 1916 года, 28 февраля 1917 года и 22 марта 1917 года. Harper Papers, box 3; [Kerner 1926].

298

Robinson G. T. Karl Marx and His Theories (Phoenix Union High School, 1913). Geroid Tanquary Robinson Papers, box 17.

299

Robinson G. T. Russia’s Double Experiment (8 May [1919?]). Robinson Papers, box 16.

300

См.: Dewey J. Internal Social Reorganization after the War (1918) в [Dewey 1976–1983, 11: 83–86].

301

Обратите особое внимание на [Veblen 1923, ch. 8–9; Veblen 1921], где Веблен формирует свой взгляд на большевиков в связи с вопросом о абсентеистской собственности.

302

Робинсон Джозефу Барнсу, 15 августа 1941 года. Joseph Barnes Papers, Catalogued Correspondence.

303

См. [Robinson 1920b; Robinson 1921a; Robinson 1922; Joost 1967: 242].

304

См. [Robinson 1955: 229, 241, 244; Hendricks 1946: 13, 23; Robinson 1969: VIII; Robinson J. 1912, ch. 1].

305

См. также: The Slavonic Conference at Richmond. P. 693.

306

Это предположение высказал его первый аспирант – Джон Шелтон Кертисс в [Curtiss 1963: XI–XII].

307

Доклад о работе ВОКС по культурной связи с Америкой. АВПРФ. Ф. 04. Оп. 3. П. 15. Д. 215. Л. 36; Рапорт О. Д. Каменевой, 19 марта 1927 года. ГАРФ. Ф. 5283 с. ч. Оп. 1а. Д. 97. Л. 9. О SSRC см. в [Robinson 1969: VIII].

308

См. заметки о его поездке в Robinson Papers, box 65.

309

Лой Хендерсон Томасу Р. Мэддаксу, 19 января 1968 года. Loy W. Henderson Papers, Special Correspondence, box 1; [Critchlow 1985: 74].

310

Он подготовил эту брошюру в 1916 году, но она вышла только в середине 1917 года.

311

Пасвольский Л. Национальная программа // Русское слово. 1917. 23 ноября; Пасвольский Л. Большевики // Русское слово. 1918. 14 января; Пасвольский сенатору Роберту Оуэну, 4 марта 1918 года, цит. в [Foglesong 1995: 192]. См. также [Sisson 1931: 370].

312

Пасвольский Брекенриджу Лонгу, 22 марта 1920 года, в письме Пасвольского Харперу, 22 марта 1920 года. Harper Papers, box 7; [Pasvolsky 1921: 65, 246; Pasvolsky 1922: 161; Pasvolsky 1916a: 102].

313

См. [Pasvolsky 1922: 144; Pasvolsky 1921: VII, 307; Pasvolsky 1917c: 9; Pasvolsky 1917b: 17–18].

314

См. [Pasvolsky, Moulton 1924, ch. 7; Pasvolsky 1924: 59–60]. См. обзор Хатчинсона на книгу «Russian Debts and Russian Reconstruction» в SEER. 1925. June. Vol. 4. См. также [Pasvolsky 1917c: 9].

315

Биографическая информация о Дин в основном взята из неопубликованных материалов семинара Эндрю Джуэтта: Vera Micheles Dean and American Foreign Policy. University of California-Berkeley, 1997.

316

См. [Dean 1930: 63]; Dean V. M. The Political Structure of the Soviet State [Dean et al. 1935: 315, 318, 341]; Рецензия Дин на книгу «Скрытые корни русской революции» К. Брешко-Брешковской: APSR. 1931. November. Vol. 25. P. 1073; Dean V. M. The Attack on Democracy [Dean et al. 1935: 26].

317

Dean V. M. Soviet Russia, 1917–1933 // FPA World Affairs Pamphlet. 1933. № 2. P. 4; Dean V. M. Вступление к статье «Present Trends in Russia» // FPA World Affairs Pamphlet. 1930. 29 March. № 66. P. 5, 9; Стенограмма заседания АВП, 24 октября 1933 года. Vera Micheles Dean Papers, box 3, folder 32, pp. 4–5.

318

См. [Dean 1935: 341–342]; Dean V. M. Soviet Russia. P. 13.

319

Рецензия Дин на «Soviet Russia in the Second Decade»: APSR. 1929. February. Vol. 23. P. 216; [Dean 1930: 63].

320

Dean V. M. Rome and Moscow // FPA Pamphlet. 1931. 29 April. № 75. P. 18.

321

Об экономическом росте и переменах см. в [Davies et al. 1994].

322

Подробное описание экономической ситуации см. в [Davies 1980–1996]. О самом значительном новом городе см. в [Kotkin 1995]. О социальном воздействии планов см. работы в [Rosenberg, Siegelbaum 1993]. О влиянии на сельскую Россию см. в [Данилов и др. 1999–2006].

323

О материальных условиях см. в [Осокина 1993]. О различных типах изгоев см. в [Фицпатрик 2008, глава 5].

324

Исторические источники о советских органах, занимающихся иностранцами, несколько ограниченны и излишне пристрастны; см. [Margulies 1968; Киселева 1991]. Незавершенная работа Майкла Дэвида-Фокса и Чоя Чаттерджи обещает исправить эту ситуацию. О недовольстве «Интуристом» можно прочитать практически у любого западного гостя; также см.: Уманский Астахову, 20 октября 1936 года. АВПРФ. Ф. 05. Оп. 16. П. 122. Д. 107. Л. 35; Любченко Оконешникову, 13 апреля 1933 года. ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 1. Д. 173. Л. 10.

325

Количество посетителей взято из [Лельчук 1993: 75; Куликова 2001]. Такие же подсчеты приведены в [Soyer 2000: 127].

326

Кеннан. Меморандум для министра. Вложен в письмо Роберта Скиннера госсекретарю, 19 августа 1932 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/510. Кеннан предлагает свой анализ этого документа в: Memorandum for the Minister // New York Review of Books. 2001. 26 April. Vol. 48. P. 23.

327

Об отчуждении пишет Пол Холландер в [Hollander 1981]. Уильям О’Нил рассматривает только политические мотивы в [O’Neill 1982]. Наивность – одна из тем Юджина Лайонса в [Lyons 1971]. А Эдвард Шилс описывает советские «фантазии» интеллектуалов в [Shils 1972].

328

Однако, вопреки мысли Льюиса Фойера, эти интеллектуалы не заимствовали «Новый курс» из Москвы; см. [Feuer 1962].

329

См. [Romer 1990]. Один эксперт по России подтвердил свое мнение об этом отставании [Lyons 1937a: 399].

330

См. [Lewin 1975, ch. 9; Fitzpatrick 1989: 390–397; Brooks 2000: 23–25].

331

Именно «совет» по-русски, термин был позаимствован из русской революционной лексики.

332

См. [Dorfman 1934: 426; Veblen 1934b: 439, 441; Veblen 1934a: 396]. Доклады Веблена были собраны в [Veblen 1920] и включены в более поздние сборники. См. также [Joost 1964: 8–16].

333

См. [Chase 1925: 563; Chase 1924: 303; Westbrook 1980: 391–392; Chase 1934: XI].

334

Другими авторами этой серии были адвокат Моррис Эрнст, редакторы Уильям Аллен Уайт («Emporia Gazette»), Гленн Франк («Asia») и Освальд Гаррисон Виллард («Nation») и два британца: политолог Гарольд Ласки и эрудит Г. Лоус Дикинсон.

335

Чейс С. Небывалый в истории эксперимент // Правда. 1931. 7 ноября.

336

Подробности биографии Соула см. в [Lawson 1971; Jordan 1994: 209–211].

337

См. [Soule 1929, ch. 10; Soule 1932: 205, 228, 210, 229; Soule 1936b: 150].

338

Chase et al. Soviet Russia after Ten Years // FPA Pamphlet. 1928. № 47. P. 15; [Chase 1928a: 368; Chase 1928b: 50].

339

Chase S. Poor Old Competition // League for Industrial Democracy Pamphlets. 1931. Vol. 1, № 3. P. 36; [Chase, Tyler 1931: 325].

340

Например, см. [Counts 1932: 39; Scholz 1933: 68; Huntington 1933: 49–50].

341

Чейз утверждал, что придумал этот термин. См.: Чейз к Рут Вудрафф, 2 марта 1954 года. Stuart Chase Papers, box 1. Это утверждение подтверждается в статье: Bremer A. The Conning Tower // NYHT. 1933. 30 August.

342

«Проект программы Первой конференции Экономического института…» и соответствующая переписка (июнь 1932 – февраль 1933 года). РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 30. Д. 15. Л. 126, 115–113, 96–94; Отчет англо-американского сектора, 15–31 марта 1932 г. ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 1. Д. 219. Л. 42.

343

Can We Have National Planning without a Revolution? // FPA Pamphlet. 1932. May. № 81; Annals. 1932. July. Vol. 162; [Beard 1932; Soule 1976: 64–71; Hill, Tugwell 1934, ch. 28–29].

344

Чейз Тагвеллу, 19 сентября 1978 года. Rexford Guy Tugwell Papers, box 5.

345

См. также интервью с Марком Перлманом, 25 июля 2001 года.

346

Что касается взглядов Плеханова на крестьянство, см. его яростную критику русского народничества в [Плеханов 1923]. См. также [Baron 1966: 105–106; Kingston-Mann 1999, ch. 6].

347

Эти размышления были записаны его учеником и основаны на лекциях, прочитанных во время Второй мировой войны. См. [Owen 1976: 110–111, ch. 2].

348

Он упомянул о проблемах с приобретением кофе не менее чем в семи письмах жене. См.: Calvin Bryce Hoover Papers – Addition. О переводчиках и гидах см. настольные дневники в ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 8. Д. 60. Л. 50, 56; Оп. 9. Д. 83. Л. 23, 25; ГАРФ. Ф. 5283 с. ч. Оп. 1а. Д. 131. Л. 19.

349

См. [Hoover 1930b: 193; Hoover 1930a: 423, 435, 425]; Кейнс Гуверу, 29 апреля 1930 года. Hoover Papers, box 21.

350

См. [Hoover 1931a: 329, 334, 331, 324]; Haensel P. Book review // AER. 1931. June. Vol. 21. P. 295–297; [Hindus 1931b: 659; Lyons 1937b: 15].

351

См. [Tugwell 1928: 57; Borders 1929: 419; Fischer 1935b: 132; Hoover 1931a: 85, 329]; Harper S. N. Notes on Five-Year Plan (1930). Samuel Northrop Harper Papers, box 27; [Harper 1931c: 415–416, 420].

352

Хотя один рецензент посчитал акцент на «азиатских характеристиках» недостаточно «рабочей гипотезой», Гувер настаивал на них, даже подробно цитируя эти замечания в своих мемуарах 1965 года. См. рецензию Э. Мейендорфа: EJ. 1931. September Vol. 41. P. 455. См. также [Hoover 1965: 123].

353

См. [Chamberlin 1931b: 436]. См. также рецензию на книгу Гувера: PSQ. 1931. December. Vol. 46. P. 635. См. также [Hoover 1931a: 335; Pares 1931: 517]. По поводу контактов Гувера с Чемберлином см. переписку в Hoover Papers – Addition.

354

Гувер Харперу, без даты (весна 1931 года?). Hoover Papers, box 16; [Hoover 1930c: 597–598; Hoover 1931a: 346–347].

355

Kelley R. F. The Bolshevik Regime in Russia. Lecture to the National War College, 3 December 1931. Robert F. Kelley Papers, box 2; Келли Филлипсу, 5 апреля 1933 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/595.

356

См. [Hoover 1933, ch. 9; Hoover 1934: 10–11; Hoover 1935: 13–20].

357

См. [Counts 1971: 157]; Интервью Каунтса с Уорреном Сейфертом, 21 сентября 1964 года. George S. Counts Papers (SIU), 2.

358

См. [Counts 1971: 171; Jay 1982, ch. 10]; Интервью Каунтса с Уорреном Сей-фертом, 21 сентября 1964 года. George S. Counts Papers (Columbia), box 1.

359

См. эссе Дьюи, позже опубликованные как [Дьюи 2000].

360

Письмо Каунтса Чарльзу Джадду, 30 ноября 1929 года. Цит. по: [Dennis 1989: 38].

361

Об этом приглашении см. [Луначарский 1976: 470]. Подробнее об участниках см.: John Dewey in Russia // Survey. 1928. 15 December. Vol. 61. P. 348–349.

362

См. [Dewey 1981–1990, 6: 144; Dewey 1981–1990, 5: 409; Dewey 1981–1990, 9: 91–95; Westbrook 1989, ch. 12].

363

См. [Counts 1930а: 147; Huntington 1915: 287–288; Huntington 1918: 80–86]. Этот географ применил свои идеи относительно России более последовательно в [Huntington 1933; Brebner 1928: 4]. См. также [Jolly 1931: 410].

364

См., например, обзор научных исследований о русском крестьянине в [Eklof 1988]. Заметным исключением является [Hoch 1986].

365

Фейлер был финансовым редактором «Frankfurter Allgemeine Zeitung», бежавшим из Германии в Новую школу социальных исследований; см. [Krohn 1993: 65–66]. См. также [Colton 1931: 163; Walter 1932: 266].

366

В оригинале Дьюи использовал игру слов (rugged – ragged), чтобы подчеркнуть, что идея абсолютного (грубого) индивидуализма устарела – Прим. перев.

367

См. также рецензию Джорджа Вернадски в: SEER. 1932. April. Vol. 10. P. 722.

368

См. [Woody 1932: XI, ch. 10]. См. также письмо Гувера Фейту, 29 ноября 1929 года. Hoover Papers – Addition; [Woody 1935: 152].

369

Ross E. A. Book review // AJS. 1934. January. Vol. 39. P. 562–563; [Counts 1931b: 288].

370

Comstock A. Book review // AER. 1936. September. Vol. 26. P. 556; [Abrahamson 1929: 399].

371

См. также [Hoover 1931a: 337; Hoover 1930c: 598].

372

См. [Counts 1931a: IX]. Клуб «Книга месяца» назвал ее своим ежемесячным выбором; см.: Book-of-the-Month Club News, April 1931. См. также [Counts 1929a: XI–XII].

373

Counts G. S. Dare the School Build a New Social Order? // John Day Pamphlet. 1932. № 11. P. 7, 28, 30–31, 37.

374

Гарольд Келлок Г. Паркеру Уиллису, без даты (1928?). АВПРФ. Ф. 508. Оп. 5. Пор. 9. Пап. 21. Л. 94–94 об.; Джн В. А., Макмарри Рэймонду Фосдику, 16 октября 1931 года. Harper Papers, box 16; Каунтс Толоконскому. ГАРФ. Ф. 5283 с. ч. Оп. 1а. Д. 238. Л. 23.

375

Джордж Экерсон действующему госсекретарю Джозефу Коттону, 17 февраля 1930 года; Роберт Келли Каунтсу, 21 февраля 1930 года; Каунтс Келли, 21 марта 1930 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/122, 123, 134.

376

Подробнее об АФУ см. в [Murphy 1990: 162–172; Lagemann 1992: 158–159].

377

См. [Gutek 1984, chaps 4, 9; Dennis, Eaton 1980; Callahan 1971].

378

Ulam A. Memorial Minute, 17 February 1976. Bruce Campbell Hopper Papers, series HUG(B) H655.5; [Hopper 1930]. Об усилиях по продвижению см. письма в Walter Lippmann Papers, box 78, folder 1076; см. также: Reference letter, 30 November 1959. Hamilton Fish Armstrong Papers, box 35; Армстронг Липпману, 25 марта 1937 года. Armstrong Papers, box 41.

379

Hopper B. Book review // APSR. 1933. April. Vol. 27. P. 292; Мод Расселл к Мэри Бентли, 20 июля 1932 года. Maud Russell Papers, box 3. Рассел был частым гостем у Чемберлинов; Хоппер Кникербокеру, 4 января 1929 года. H. R. Knickerbocker Papers, Uncatalogued Correspondence; [Sheean 1937: 296].

380

Хоппер Джону Уайли, 28 июля 1943 года. John X. Wiley Papers, box 2; Лой Хендерсон Сэмюэлу Харперу, 18 сентября 1940 года. Harper Papers, box 22; Хоппер к Келли, 18 июля 1932 года и 24 июля 1932 года. SDR, Records of the Division of Eastern European Affairs, box 5; дневниковая запись от 7 февраля 1934 года в: Mr. Kennan’s Russian Diary. George Frost Kennan Papers, box 23; меморандум беседы Кеннана, 8 января 1938 года. SDDF, 861.00/11747.

381

Харпер Джеройду Робинсону, 9 октября 1933 года. Harper Papers, box 18; см. также: Hoover C. B. Book review / SF. 1932. December. Vol. 10. P. 282.

382

Hopper B. Book review // APSR. 1934. February. Vol. 28. P. 147; [Hopper 1931: 288]. Другие предполагающие потенциальную актуальность советской модернизации стратегии включают [Kohn 1937: 264; Pares 1933: 490].

383

См. [Kohn 1964; Kohn 1937: 259–260; Kohn 1934: V; Kohn 1944].

384

Биографические данные взяты из [Gallagher 1962; Tillman 1994].

385

Также ищите «peasants, dreamy idealism of» в указателе; Walsh E. A. Ten Years after the Russian Revolution (1927?). Edmund Aloysius Walsh Papers, box 10, folder 300; [Walsh 1932: 11].

386

В других сочинениях о России того времени подчеркивалась дешевизна человеческой жизни: [Eddy 1934: 14; Durant 1933: 47; Friedman 1932: 7]; Edwards L. Book review // AJS. 1928. May. Vol. 33. P. 1016.

387

Об этом исключении см. письмо Джона Макмарри Роланду Моррису, 5 августа 1931 года. John van Antwerp MacMurray Papers, box 119.

388

Книга Уайта посвящена, в частности, Дьюи и Веблену [White 1957].

389

Хотя его труд посвящен другим личностям, Дэвид Кот также объясняет западный интерес к СССР с точки зрения более широких тем общественной мысли; см. [Caute 1973]. Джон Патрик Диггинс соединяет точные наблюдения относительно западных взглядов со знакомой политической полемикой в [Diggins 1990].

390

Последние оценки оказанного влияния на демографию см. в [Осокина 1991; Ивницкий 1995: 64–65; Wheatcroft, Davies 1994: 67–69; Уиткрофт 2001].

391

Вопросы об экспорте зерна изредка доходили до Политбюро в течение 1932–1933 годов; см. протоколы Политбюро от 8 января 1932 года, 23 октября 1932 года и 5 декабря 1933 года в: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 867. П. 24; Ф. 17. Оп. 3. Д. 904. Л. 10; Ф. 17. Оп. 3. Д. 935. Л. 25. Я сделал акцент на экономических вопросах, особенно после ознакомления с [Merl 1993]. См. также [Зеленин и др. 1994]. Противоположные аргументы см. в [Конквест 1988]; Tauger M. B. Natural Disaster and Human Actions in the Soviet Famine of 1931–1933. Carl Beck Papers, № 1506 (2001).

392

Куйбышев В. В. Стенограмма хлебного совещания, 11 мая 1932 года. РГАЭ. Ф. 8040. Оп. 1. Д. 16. Л. 290.

393

Сталин Молотову, 6 мая 1933 года. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3459. Л. 2–6.

394

Дневник Подольского, 3 ноября 1930 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 13. П. 127. Д. 319. Л. 6–7; Уманский в Коллегию НКИД, 1 января 1933 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 16. П. 128а. Д. 335. Л. 21–22; [Morris 1957: 189].

395

Отсутствие доказательств не помешало намекам на подкуп со стороны советских властей; см. [Mace 1992: 121; Morris 1994: 94–95; Crowl 1982: 142, 158].

396

Особенно с учетом преобладания этнических интерпретаций этого голода стоит отметить, что западные наблюдатели 1920-х и 1930-х годов не всегда различали русские и украинские черты.

397

The Russian Press Censorship // Outlook. 1904. 27 February. Vol. 76. P. 481–483; [Чолдин 2002].

398

См. [Stone 1921: 261–278]; Charles R. Crane memoirs, ed. Walter S. Rogers. Charles R. Crane Papers, reel 3, p. 74.

399

Сводки из Самары, 6 сентября 1921 года, в [Tuckerman 1934: 28–30].

400

Александр Гумберг Уолтеру Дюранти, без даты [начало 1927 года]. Alexander Gumberg Papers, box 3; [Salisbury 1980: 463; Desmond 1982: 37]. «Daily Worker» – газета Коммунистической партии США. «Uptown» означает географическое место (северная часть Манхэттена), но также подразумевает принадлежность к высшему классу.

401

См. [Taylor 1990: 130]; Дюранти Адольфу Оксу, 27 декабря 1924 года. Adolph Ochs Papers, Duranty file; Лекция Дюранти (1932) цит. в [Seldes 1935: 200].

402

Freeman A. C. [William Henry Chamberlin] // Soviet Russia. 1921. 21 April. Vol. 4. P. 368.

403

Гумберг Чемберлину, 11 ноября 1923 года. Gumberg Papers, box 2; Эрвин Д. Кэнэм в Попечительский совет, 26 августа 1940 года. Christian Science Publishing Society (CSPS), series ME1, shelf A56045.

404

Soviet Aims Given by Leon Trotzky // CSM. 28 1922. September; Karl Radek Voices Views on Cooperation with America // CSM. 1922. 7 November; Lenine [sic] Depicted as Devoted to the Cause of the Common People // CSM. 1924. 21 February. Я также полагался на [Meyers 1973] – некоторые ранние работы Чемберлина см. на с. 134, 141, 22. 40. См. также: Трилиссер Вайнштейну, май 1923 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 6. П. 105. Д. 59. Л. 5.

405

См. также: Протокол правления, 25 февраля 1927 года, 17 марта 1927 года. CSPS, series ME1, shelf A49037.

406

См. [Fischer 2001; Fischer 1940: 5–6, 240–242; Crowl 1982: 23–25]. См. также интервью с Джорджем Фишером, 17 июня 1996 года.

407

См. также: Фишер Троцкому, 22 апреля 1924 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 6. П. 108. Д. 6. Л. 69–70.

408

Cм. также переписку Фишера с Чичериным: Louis Fischer Papers (Yale), box 1, folders 2, 4.

409

Контакты Лайонса также обсуждаются в интервью Генри Шапиро, 30 июля 1983 года. Whitman Bassow Papers, box 2, folder Shapiro, p. 10–15; а также Робину Кинкейду, 18 февраля 1985 года. Bassow Papers, unnumbered box, folder Kincaid, p. 1–11.

410

Введение, написанное Лайонсом к [Chamberlin 1937b: 3]. См. также [Abbe 1933: 28, 30].

411

Оригиналы депеш находятся в: Eugene Lyons Papers (Hoover), box 6, folder 21. Сквирский Литвинову, 11 декабря 1930 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 13. П. 126. Д. 318. Л. 152–153; [Bassow 1988: 74–75].

412

См. также письмо Хиндуса Освальду Гаррисону Вилларду, 8 июля 1931 года. Oswald Garrison Villard Papers, folder 1705; интервью с Евой Хиндус, 14 августа 2001 года.

413

См. также работу Хиндуса: Social Conditions in Soviet Russia // FPA Pamphlet. 1931. March. № 72. P. 16–17.

414

Это подтверждается в одной из классических работ по истории журналистики: [Mott 1950: 688–689].

415

Фишер Х. Р. Никербокеру, 29 марта 1929 года. H. R. Knickerbocker Papers, box 1.

416

См. также письмо Джозефа Флэка секретарю, 12 января 1932 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/404.

417

См. [Chamberlin 1934b: 15; Chamberlin 1930c; Chamberlin 1933e: 555; Chamberlin 1931c: 7–8; Chamberlin 1930b].

418

Duranty W. Russia’s Ledger: Gain and Loss // Duranty Reports Russia. 1933. 1 October. Vol. 331; Джон Уайли секретарю, 29 января 1930 года. SDDF, 861.00/11414.

419

Duranty Reports Russia. 1930. 30 November. Vol. 178; [Горький 1922].

420

«Американская печать» об СССР, ноябрь 1936 года. АВПРФ. Ф. 05. Оп. 17. П. 134. Д. 107. Л. 112; Wire Break Balks Trotsky as 6,500 Await Speech Here // NYT. 1937. 10 February.

421

Цитата Харпера приводится в письме Клайфота секретарю, 12 августа 1930 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/168. См. также Fischer L. The Case of Paul Scheffer // Nation. 1932. 31 August. Vol. 135. P. 195–196.

422

Hopper B. All Against One // NYHT Books. 1931. 3 May. Vol. 1; John E. Nordskog review // SSR. 1931. September-October. Vol. 16. P. 87.

423

Duranty W. Soviet at Crisis over 5-Year Plan // NYT. 1930. 5 October.

424

Дюранти Артуру Сульцбергеру, 26 сентября 1936 года. Arthur Hays Sulzberger Papers.

425

Подробнее об Уильяме Генри Чемберлине см. в [Engerman 1999a].

426

См. [Schudson 1978: 144–145, 214–215; Watson 1937: 254; Heald 1988, ch. 6].

427

Эдгар Рикард президенту, 8 июня 1932 года. HH-PSF, box 539; Гумберг к Дюранти, 22 июля 1932 года. Gumberg Papers, box 6.

428

См. также: Планы обеда, 6 июня 1932 года. Gumberg Papers, box 6.

429

См. [Seldes 1935: 200–201]; Ральф Барнс Джозефу Барнсу (не родственники), 4 июня 1932 года. Joseph Barnes Papers, box 6; Виллард Гумбергу, 7 июня 1932 года. Gumberg Papers, box 6; Липпман к Дюранти, 6 июля 1932 года. Walter Lippmann Papers, box 68, folder 672; Дьюи упоминается в письме Дюранти Бирчаллу, 19 апреля 1930 года. Edwin L. James Papers, roll 32; Роберт Ф. Келли Сэмюэлю Харперу, 15 марта 1926 года и 10 июня 1928 года. Samuel Northrop Papers, boxes 11 and 13; также пометки Келли в письме Джона Уайли к Келли, 22 декабря 1931 года. SDR, Papers of the Division of Eastern Europe (далее EE Papers), box 5.

430

Введение, написанное Александром Уолкоттом к [Tuckerman 1934: V].

431

Дюранти к миссис Окс, 9 июня 1932 года. Adolph Ochs Papers, Duranty file.

432

Duranty W. Europe: War or Peace? // World Affairs Pamphlet. 1935. № 7. P. 32.

433

Эта фраза впервые появилась в [Duranty 1932].

434

Хиндус Сэмюэлю Харперу, 3 февраля 1930 года. Harper Papers, box 14.

435

Дневник Подольского, 20 августа 1930 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 13. П. 127. Д. 319. Л. 11.

436

Хиндус Вилларду, 1 февраля 1930 года. Villard Papers, folder 1705.

437

См. [Dewey 1930c]; Хиндус Эдварду Деуссу, 28 октября 1929 года. Maurice Hindus Papers, box 13; [Hindus 1931a: 1, 149, 372].

438

См. [Hindus 1933b: 189, 204, 326, 315]; Берлин секретарю, 15 сентября 1928 года, SDDF, 861.00/11284.

439

Брюс К. Хоппер Роберту Ф. Келли, 24 июля 1932 года. SDR, EE Papers, box 5.

440

Американский «пост прослушки» в Риге сообщил об этой статье в Вашингтон: Скиннер секретарю, 15 ноября 1932 года. SDDF, 861.6131/261. Аухаген – бывший советник по сельскохозяйственным вопросам посольства Германии в Москве, уехавший руководить Институтом Восточной Европы в Вроцлаве, под эгидой которого выходил журнал «Osteuropa»; см. [Unser 1975: 562–563].

441

Советы рассматривали сочинения Шиллера и Аухагена как «наглый и неприкрытый шпионаж»: Виноград к Д. Г. Штерну, н. д. АВПРФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 90. Д. 14. Л. 87–87 об. Отчеты Кэрнса перепечатаны полностью как [Cairns 1989]. Полученная немцами информация также была доступна в консульствах в Киеве и Харькове – см. отчеты, поданные в [Zlepko 1988].

442

Разговор Уильяма Стрэнга с Уолтером Дюранти, 31 октября 1932 года, см. в [Carynnyk et al. 1988: 204]. Duranty W. Soviet in 16th Year; Calm and Hopeful // NYT. 1932. 13 November; Duranty W. Fifteen Stern Years of Soviet Rule // NYT Magazine. 1932. 6 November.

443

Duranty W. All Russia Suffers Shortage of Food // NYT. 1932. 25 November. Duranty W. Food Shortage Laid to Soviet Peasants // NYT. 1932. 26 November; Duranty W. Soviet Not Alarmed Over Food Shortage // NYT. 1932. 28 November; Duranty W. Soviet Industries Hurt Agriculture // NYT. 1932. 29 November; Duranty W. Bolsheviki United on Socialist Goal // NYT. 1932. 30 November.

444

Маркел Эдвину Л. Джеймсу, 18 ноября 1932 года и 22 ноября 1932 года. James Papers, reel 32; Уильям Стрэнг Лоуренсу Кольеру, 6 декабря 1932 года, в [Carynnyk et al. 1988: 209–210].

445

Приложение 1 к письму Уолтера Эджа секретарю, 10 декабря 1932 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/572. Услышав об этом выступлении, советский пресс-атташе в Париже сообщил о своем глубоком разочаровании в пресс-службу НКИД: Подольский Розенбергу, 29 ноября 1932 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 15. П. 128. Д. 328. Л. 82. Позже латвийский дипломат в Москве сообщил, что к зиме 1932 года Дюранти «уже не считался другом большевиков»; Феликс Коул секретарю, 8 апреля 1933 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/671.

446

Запись в дневнике от 4 октября 1932 года. Malcolm Muggeridge Diary. Чемберлин, возможно, услышал об этом от немецкого атташе Отто Шиллера, которого он назвал в интервью 1968 года одним из четырех ближайших друзей в Москве; см. [Meyers 1973: 54–55]. О турне с выступлениями см. в [Chamberlin 1940a: 154].

447

Доклад Королевского института вышел как [Chamberlin 1933f]. Советские впечатления от доклада кажутся слегка оптимистичными по сравнению с опубликованной версией: Выписка из дневника пресс-атташе полпредства СССР в Англии Толоконского, 23 ноября 1932 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 15. П. 128. Д. 328. Л. 11–12; и Толоконский – Отделу печати, 3 декабря 1932 года. АВПРФ. Ф. 05. Оп. 12. П. 82. Д. 15. Л. 99–103. См. также [Chamberlin 1933c: 10].

448

Improvement – telegram 24142. Henry Shapiro Papers, box 28, folder 4; drama – telegram 10120. Shapiro Papers, box 28, folder 7; not hopeless – telegram 15134. Shapiro Papers, box 28, folder 7; apathy – telegram 12152, Shapiro Papers, box 28, folder 7. Шапиро был преемником Лайонса в «United Press» в Москве. К сожалению, ни одна из этих телеграмм не датирована.

449

Эта история реконструирована из главы 5 автобиографии Стоунмана (от 1 марта 1967 года). William Stoneman Papers, box 1. См. также интервью Стоунмана с Уитманом Бэссоу. Bassow Papers, 10 November 1984, box 2. См. также [Lyons 1937a: 545–546]. Уильям Стоунман Харрисону Солсбери, 16 мая 1979 года, цит. по: [Taylor 1990: 202, 235]. Стоунман всегда интересовался продовольственным снабжением деревни и закончил свое первое турне по России (в 1932 году) размышлениями о дефиците на местах; см.: Эдвард Броуди секретарю, 24 февраля 1932 года. SDDF, 761.00/221.

450

Stoneman W. Russia Clamps Merciless Rule on Peasantry // CDN (dispatch filed 6 February 1933), обнаружено после с. 16 «Автобиографии» Стоунмана. Stoneman Papers, box 1. Также см.: Stoneman W. Little Liberty Permitted Foreigner in Kuban Area // CDN, 28 March 1933; Stoneman W. Communists Find It Easy to Justify Peasant Exile. CDN, 30 March 1933; Barnes R. Soviet Terrorizes Famine Region by Night Raids for Hidden Grain // NYHT. 1933. February 6; Ральф Барнс Джозефу Барнсу (не родственники), 4 июня 1932 года. Joseph Barnes Papers, box 6.

451

Записка отдела печати, посланная т. Молотову, 25 февраля 1933 года. АВПРФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 90. Д. 13. Л. 46–47.

452

Conversation with Comrade Podolskii, Chief Censor of Moscow Foreign Office – Tuesday, February 23rd, 1933. Stoneman Papers, box 1.

453

Отчет от 29 января 1933 года в [Tuckerman 1934: 295]; Duranty W. Russia’s Peasant: The Hub of a Vast Drama [Tuckerman 1934: 265, 274, 304, 306].

454

Russia Offers Inducements to Increase Farmer Output // CSM. 1932. 21 December.

455

Записи в дневнике от 16 сентября 1932 года и 28 сентября 1932 года. Дневник Маггериджа; [Bright-Holmes 1981: 13].

456

Записи в дневнике от 1 декабря 1932 года, 4 января 1933 года и 11 января 1933 года. Дневник Маггериджа. Маггеридж к Крозье (его редактору в «Manchester Guardian»), во время его поездки в сельскую местность, 14 января 1933 года, цит. в [Ingrams 1995: 64]. Статьи были опубликованы в «Manchester Guardian»: Famine in North Caucasus // Manchester Guardian. 1933. 25 March; Hunger in the Ukraine // Manchester Guardian. 1933. 27 March; Poor Prospects for Harvest // Manchester Guardian. 1933. 28 March. Его отчеты, по-видимому, задержались и были смягчены (он использовал слово «искалечены») его редакторами. См. [Ingrams 1995: 62–69; Ayerst 1971: 511–513].

457

О политотделах см. в [Зеленин 1992].

458

Famine in Russia – Englishman’s Story – What He Saw on a Walking Tour // Manchester Guardian. 1933. 30 March; Mowrer E. A. Russian Famine Now as Great as Starvation of 1921, Says Secretary to Lloyd George // CDN. 1933. 29 March. Джонс работал с ведущим британским исследователем Советского Союза Бернардом Пэрсом; см. [Pares 1948: 309–311].

459

Сэр Эсмонд Овив Форин-офис, 5 марта 1933 года, в [Carynnyk et al. 1988: 215]; Сэкетт секретарю, 1 марта 1933 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/595; записка отдела печати, посланная т. Молотову, 25 февраля 1933 года. АВПРФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 90. Д. 13. Л. 46–47.

460

Застолье не упоминается ни в «Автобиографии» Стоунмана (Stoneman Papers, box 1), ни в воспоминаниях Робина Кинкейда (интервью 18 февраля 1985 года. Bassow Papers, unnumbered box). Более поздние воспоминания Лайонса цит. в [Crowl 1982: 161], со ссылками на письма от Лайонса (20 июня 1977 года) и от Армана Пола Гинзберга Лайонсу (2 июля 1977 года). Биограф Дюранти С. Дж. Тейлор разделяет мои сомнения по поводу истории Лайонса [Taylor 1990: 207, 235–236].

461

Duranty W. Russians Hungry, but Not Starving // NYT. 1933. 31 March.

462

См. [Fischer 1940: 206–209]; отчеты о лекциях Фишера фигурируют в статье: «New Deal» Needed for Entire World, Says Visiting Author // Denver Post. 1933. 1 April. Статья цит. в [Crowl 1982: 157]. См. также: Too Much Freedom Given to Russia’s Women, Says Writer // San Francisco News. 1933. 11 April; New Economic Society Coming out of Russia // Milwaukee Leader. 1933. March 14. Обе статьи в: Louis Fischer Papers (Princeton), box 60; [Fischer 1933a: 154].

463

Отчеты от 6 апреля 1933 года в [Tuckerman 1934: 313]; Duranty W. Soviet Peasants Are More Hopeful // NYT. 1933. 14 May (написано в Одессе, отправлено по почте в Париж 26 апреля 1933 года). О маршруте поездки см.: Дюранти Эдвину Джеймсу, без даты [середина апреля 1933 года?]; Эдвин Джеймс к Дюранти, 21 апреля 1933 года. James Papers, reel 32; [Duranty 1935: 61].

464

Mr. Jones Replies [letter to the editor] // NYT. 1933. 13 May.

465

Дюранти в NYT, 17 июня 1933 года, и Эдвин Джеймс Артуру Сульцбергеру, 17 июня 1933 года. James Papers, reel 33; Дюранти Х. Р. Никербокеру 27 июня 1933 года. Knickerbocker Papers, Catalogued Correspondence; Duranty W. Russian Suffering Justified by Reds // NYT. 1933. 9 July.

466

Duranty W. Russian Emigres Push Fight on Reds // NYT. 1933. 12 August; Дюранти Эдвину Джеймсу, 19 августа 1933 года, 20 августа 1933 года и 22 августа 1933 года; Эдвин Джеймс к Дюранти, 22 августа 1933 года – все в: James Papers, reel 33; Moscow Doubles Price of Bread [AP] // NYT. 1933. 21 August; Duranty W. Famine Report Scorned // NYT. 1933. 27 August.

467

Дюранти Фредерику Берчаллу, 23 августа 1933 года. James Papers, reel 63; Cardinal Asks Aid in Russian Famine // NYT. 1933. 20 August; Birchall F. T. Famine in Russia Held Equal of 1921 // NYT. 1933. 25 August 1933.

468

О неудовлетворенности см.: Дюранти Эдвину Джеймсу, 15 августа 1933 года. Ochs Papers. О жалобах его редакторов см., например: Эдвин Джеймс Артуру Хейзу Сульцбергеру, 2 августа 1933 года. James Papers, reel 63. Пресс-служба НКИД была хорошо осведомлена об этой напряженности; см. дневник Подольского, 31 декабря 1933 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 15. П. 128а. Д. 336. Л. 16.

469

Эдвард Кут сэру Джону Саймону, 12 сентября 1933 года, в [Carynnyk et al. 1988: 307].

470

Duranty W. Soviet Is Winning Faith of Peasants // NYT. 11 September 1933; Duranty W. Abundance Found in North Caucasus // NYT. 1933. 14 September; Duranty W. Big Soviet Crop Follows Famine // NYT. 1933. 16 September; Duranty W. Soviet’s Progress Marked in a Year // NYT. 1933. 21 September.

471

Энн О’Хара Маккормик была выдающимся иностранным корреспондентом «New York Times», она тогда посещала Лайонсов. См. также: Уильям Стрэнг сэру Джону Саймону, 26 сентября 1933 года, в [Carynnyk et al. 1988: 310–313].

472

Дюранти Эдвину Джеймсу, 28 августа 1933 года; Эдвин Джеймс к Дюранти, 29 августа 1933 года; Фредерик Берчалл Эдвину Джеймсу, 31 августа 1933 года – все в: James Papers, reel 33. Литвинов Ягоде, 13 сентября 1933 года. АВПРФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 90. Д. 14. Л. 73.

473

См. [Chamberlin 1940a: 154–155]; Soviet Restricts Alien Reports as Food Wanes // CSM. 1933. 21 August.

474

Чемберлин Кэлвину Гуверу, 25 сентября 1933 года. Calvin Hoover Papers – Addition; Chamberlin W. H. Diary of an Onlooker in Moscow // CSM. 1933. 17 August.

475

Уильям Стоунман Сэмюэлю Харперу, 12 октября 1933 года. Harper Papers, box 18; Сэр Уильям Стрэнг сэру Джону Саймону, 14 октября 1933 года, в [Carynnyk et al. 1988: 334]. О дружбе Чемберлена и Стрэнга (упомянутой в интервью 1968 года) сообщается в [Myers 1973: 54–55].

476

Все статьи в «Manchester Guardian»: Second Agrarian Revolution // Manchester Guardian. 1933. 17 October; Some Cossack Villages // Manchester Guardian. 1933. 18 October; Ukrainian District’s Good Harvest // Manchester Guardian. 1933. 19 October; New Russian Agriculture – Two Main Types // Manchester Guardian. 1933. 20 October; Villages Around Kiev – Final Impressions // Manchester Guardian. 1933. 21 October.

477

Russia’s Ledger: Gain and Cost (1 October 1933) [Tuckerman 1934: 329–341].

478

Чемберлин обсуждал этот голод в [Chamberlin 1934e: 76–77; Chamberlin 1959: 11]. Благодарю Д’Энн Пеннер за то, что она указала на природу поздних взглядов Чемберлина.

479

См. [Chamberlin 1934f: 503, 505; Chamberlin 1931a: 458, 466; Chamberlin 1934a]; Mott F. L. Book review // Journalism Quarterly. 1934. June. Vol. 11. P. 221. Хотя многие критики Дюранти и Фишера процитировали главу под названием «Мытарство русского крестьянства» из книги Чемберлина «Российский железный век», они намного реже цитировали его статью с тем же названием в «Foreign Affairs». Хотя эти материалы, по всей видимости, были написаны в течение одного месяца и многие абзацы появляются в обоих местах, они существенно различаются по тональности. Статья в журнале посвящена таким чертам русского характера, как апатия и упорство, в гораздо большей степени, чем книга.

480

Фишер Гумбергу, 5 ноября 1933 года. Gumberg Papers, box 7, folder 2; [Fischer 1934a: 437; Fischer 1934b: 667, 668; Fischer 1934c].

481

Это путешествие на Украину описано в [Fischer 1932b].

482

Статьи появились под подписью Томаса Уокера в «New York Evening Journal», 18, 19, 21, 25 и 27 февраля 1935 года, как указано в [Dalrymple 1964: 256]. См. также [Fischer 1935a: 296–297].

483

Chamberlin W. H. The Ukrainian Famine [letter to the editor] // Nation. 1935. 29 May. Vol. 140. P. 629; Fischer L. Louis Fischer’s Interpretation [reply] // Nation. 1935. 29 May. Vol. 140. P. 629–630; [Lyons 1971: 141]. См. также переписку между Фишером и редактором «Nation»: Керчуэй Фишеру, 14 и 22 марта 1935 года, июнь 1935 года. Freda Kirchwey Papers, box 10, folder 168. В этом последнем письме отмечалась обширная полемика по поводу обмена мнениями между Чемберлином и Фишером и радость оттого, что в результате в газетных киосках увеличились продажи.

484

Hindus M. Pieces of a Man’s Life. Milton Hindus Papers, box 17.

485

Дневник Неймана, 17 декабря 1936 года. АВПРФ. Ф. 04. Оп. 16. П. 122. Д. 105. Л. 22–23.

486

Виктор Голланц Хиндусу, 14 сентября 1937 года; Хиндус Голланцу, 29 октября 1937 года – оба письма в: Maurice Hindus Papers, box 15.

487

См. также переписку Джессики Смит и Хиндуса до осени 1937 года в Maurice Hindus Papers, box 13.

488

См. переписку пресс-службы осенью 1937 года в: АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 20. П. 133а. Д. 392. Л. 5, 24–24 об, 32.

489

Дюранти вольно переводит речь Сталина от 11 января 1933 года «О работе в деревне» [Сталин 1951а, 13: 233].

490

См. [Chamberlin 1940b, chap. 4], цитата на с. 106.

491

См., например, [Chamberlin 1937a: 242–245].

492

Уманский в Коллегию НКИД, 1 января 1933 года. АВПРФ. Ф. 0129. Оп. 15. П. 128а. Д. 335. Л. 21–22; [Lyons 1937a: 591–599].

493

См. [Lyons 1934: 3]; Лайонс Льюису Гэннетту, 6 марта 1935 года. Eugene Lyons Papers (Oregon), part 2; [Lyons 1936: 178].

494

На странице 326 Лайонс включает себя в список «перебежчиков», но не указывает прямо на свою былую привязанность к идеям и институтам, которые он критикует.

495

Более поздние работы об этой эпохе проливают дополнительный свет на бурные события в левом политическом крыле: [Aaron 1961; Klehr 1984; Warren 1966; Kutulas 1995].

496

Lyons E. Everyday Life under the Soviet System // Catholic Information Society Pamphlet. 1947. № 1; Chamberlin W. H. Communism Means Slavery // Catholic Information Society Pamphlet. 1947. № 5. См. также [Crosby 1978: 19; Schrecker 1998, ch. 1–2].

497

См., например, введение в [Chamberlin 1946], а также Chamberlin W. H. Communism Means Slavery // Catholic Information Society Pamphlet. 1947. № 5.

498

Цитата Фишера приводится в [Jones 1932: 85]. См. также [Knickerbocker 1931: 21; Chamberlin 1933d: 8; Hopper 1931: 179; Brutzkus 1935: 226].

499

Chamberlin W. H. Some Cossack Villages // Manchester Guardian. 1933. 18 October; [Duranty 1935: 288].

500

Kelley R. F. Outline of Russian History (21 December 1925). Robert F. Kelley Papers, box 2, folder 10; Цитата Бернадота Шмитта приводится в [Schulzinger 1975: 91]. См. также [Schulzinger 1975: 81; Ilchman 1961: 240; Lay 1925, chap. 12].

501

См., например, [Huntington 1915]. Гарвард, Принстон и Йель подготовили две трети работников Зарубежной службы в 1920-е годы; см. [Ilchman 1961: 171].

502

См. [Henderson 1986: 123]; [Kelley R. F.] The Division of Eastern European Affairs: History and Personnel // American Foreign Service Journal. 1933. February. Vol. 10. P. 54–61. Хранится в: Kelley Papers, box 1, folder 9.

503

Kelley R. F. Autobiographical Sketch (n.d.). Kelley Papers, box 1, folder 9; Кулидж просил Келли писать; см. Кулидж Кернеру, 12 сентября 1924 года. Robert J. Kerner Papers, carton 4. Среди статей Келли: [Kelley 1924a; Kelley 1924b].

504

Также разговор с Джорджем Фростом Кеннаном 21 февраля 2001 года.

505

Дж. В. А. Макмарри Артуру Блиссу Лейну, 7 ноября 1936 года. Цит. по: [Santis 1979: 15–16].

506

Келли назвал своих сотрудников «мои мальчики» в письме 1947 года. Цит. по: [Yergin 1977: 21]. См. также [Herwath, Starr 1981: 70–73]. Тесные личные и профессиональные отношения очевидны в их интервью, воспоминаниях, письмах. См., например, воспоминания, собранные в [Kohler, Harvey 1975: 157–177].

507

Хоппер к Келли, 18 июля 1932 года, 24 июля 1932 года. SDR, Papers of the Division of Eastern Europe (далее EE Papers), box 5; запись Кеннана о беседе, 8 января 1937 года. SDDF, 861.00/11747. См. переписку в John X. Wiley Papers, box 6.

508

Переписку Хендерсона и Харпера см. в Samuel Northrup Harper Papers, boxes 21–22; см. также: Хендерсон Роберту Розенталю, 23 марта 1976 года. Loy W. Henderson Papers, Special Correspondence, box 1. Келли множество раз писал Харперу, чтобы спросить его совета. См., например, письма от 6 июня 1926 года и 11 января 1927 года в Harper Papers, box 12.

509

The Slavonic Conference in Richmond, Va. // SEER. 1925. March. Vol. 3. P. 684; List of Members // AHR. 1940. January, supp. № 45. P. 43.

510

Келли Харперу, 11 декабря 1929 года. Harper Papers, box 14.

511

Все отчеты см. в: Скиннер секретарю, 24 марта 1932 года. SDDF, 861.01/1742; только Феликс Коул не питал с надежд на улучшение.

512

Packer E. The Five-Year Plan and Reconstruction in Russia. 25 June 1931. EE Papers, box 11, folder 24B, pp. 11–12 (далее цитируется автором только по имени и названию).

513

Цитата Келли приводится в: Пэкер Уильяму Р. Каслу, 18 августа 1932 года. Kelley Papers, box 3, folder 5.

514

Lehrs J. A. Notes on a Conversation with Professor Samuel Northrup Harper. Приложено к: Скинер секретарю, 27 октября 1930 года., SDDF, 861.5017 Living Conditions/550.

515

Джордж Гордон секретарю, 10 ноября 1932 года; Чарльз Кочаровски Герберту Гуверу, 20 июня 1932 года – оба в SDDF, 861.48/2428, 2431.

516

Уолтер Эдж секретарю, 10 декабря 1932 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/572.

517

Артур Кэппер Рузвельту, 10 апреля 1933 года. FDR-OF-220; П. К. Хайберт Корделлу Халлу, 27 марта 1933 года; Келли Хайберту, 5 апреля 1933 года; Халл сенатору Артуру Кэпперу, 26 апреля 1933 года – все в SDDF, 861.48/2433.

518

Келли республиканцу Гамильтону Фишу, 19 октября 1929 года. Цит. по: [Morris 1994: 110].

519

Э. Л. Пэкер Люку Миуше, 6 ноября 1934 года. EE Papers, box 28.

520

См. [Maddux 1980, chap. 2], цитата Рузвельта приводится на с. 11.

521

Kelley R. F. Problems Pertaining to Russian-American Relations. 27 July 1933. FRUS: SU, 6–11.

522

American Foreign Service Journal. 1933. December. Vol. 10. См. также [De Santis 1979: 29].

523

См. [Kennan 1967, 1: 34]; Kennan J. F. Fair Day Adieu. George Frost Kennan Papers, box 25, folder 2, p. 5 (далее указываются только автор и название). Позднее автор написал следующее пояснение к этому документу: «Это автобиографический материал, написанный в 1937 году и не опубликованный. При его использовании для публикации необходимо указать, что он был написан ранее, а также то, что он был переработан в “Мемуарах”, изданных примерно 30 лет спустя – Дж. Кеннан».

524

Mr. Kennan’s Russian Diary, 1934. Kennan Papers, box 23, folder 1, entries for 15 January – 2 February; Kennan J. F. Fair Day Adieu. P. 18; [Thayer 1951: 59–60].

525

Первое всесоюзное совещание рабочих и работниц-стахановцев, 14–17 ноября 1935 года. Стенографический отчет. М., 1935.

526

Lehrs J. A. The Russian Peasant Policy, 1932–1934, в: Феликс Коул госсекретарю, 15 июня 1934 года. EE Papers, box 10.

527

Хендерсон секретарю, 8 октября 1935 года. SDDF, 861.48/2478.

528

Kennan J. F. Memorandum for the Minister. 19 August 1932, в: Роберт Скиннер секретарю, 19 августа 1932 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/510; [Mehnert 1932: 34–39].

529

Уайли к Келли, 7 ноября 1930 года. EE Papers, box 5.

530

Джордж Гордон секретарю, 15 октября 1932 года, и Роберт Скиннер секретарю, 27 октября 1932 года – оба в SDDF, 861.5017 Living Conditions/544, 550.

531

Боулен матери, 23 октября 1934 года. Charles E. Bohlen Papers, box 36.

532

Хендерсон Артуру Блиссу Лейну, 29 апреля 1937 года, в [Brands 1991: 81].

533

Kennan J. F. Fair Day Adieu. P. 5, 20–21; [Wright 1972: 95].

534

Чипман, в: Джозеф Дэвис секретарю, 27 октября 1937 года. SDDF, 861.60/291.

535

Буллит секретарю, 2 октября 1934 года. FDR-PSF, box 49.

536

Кеннан, в: Скиннер секретарю, 15 апреля 1933 года. SDDF, 861.50/810.

537

Durbrow. Memorandum on the Difficulties in Soviet Industry № 14. Вложен в: Хендерсон секретарю, 2 октября 1937 года. SDDF, 861.60/290.

538

Хендерсон Харперу, 13 февраля 1939 года. Harper Papers, box 21. Хендерсон также назвал чистки фактором советских промышленных проблем.

539

Интервью Боулена Питу Лисагору, 2 декабря 1968 года. Bohlen Papers, box 26.

540

Александр Керк секретарю, 27 октября 1938 года. SDDF, 861.60/318; Буллит секретарю, 20 апреля 1936 года, в [Bullitt 1972: 155].

541

Allen C. L. Digest of Two Weeks in Russia. Вложено в: Рузвельт Халлу, апрель 1933 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/646.

542

Kennan J. F. Fair Day Adieu. P. 45.

543

Kennan. Lecture to Foreign Service School, 20 May 1938 (далее FSS Lecture). Kennan Papers, box 16, folder 2, p. 6; [Bohlen 1973: 27].

544

Kennan J. F. FSS Lecture. P. 13; Kelley R. F. Political Structure of the Soviet Union. 30 April 1935. Kelley Papers, box 2, folder 1, p. 34; Дэвис [написано Чипманом] секретарю, 27 октября 1937 года. SDDF, 861.60/291; Packer E. The Five-Year Plan. P. 4.

545

Kelley R. F. The Bolshevik Regime in Russia. 16 April 1931. Kelley Papers, box 2, folder 9, p. 19.

546

Меморандум Кеннана. 13 февраля 1937 года. FRUS: SU, 369.

547

Уайли Хендерсону, 29 августа 1935 года. Wiley Papers, box 7.

548

Хендерсон госсекретарю, 17 июля 1936 года. Moscow Post Files, vol. 379, file 840.1.

549

Kennan J. F. FSS Lecture. P. 4, 6–8; Kennan J. F. Russia and the Postwar Settlement (summer 1942). Kennan Papers, box 25, folder 4; Стейнхардт секретарю, 17 июня 1941 года. FRUS 1941, 1: 765.

550

Kennan J. F. Some Fundamentals of Russian-American Relations (1938). Kennan Papers, box 16, folder 1, pp. 1, 5–6.

551

Буллит секретарю, 3 марта 1936 года. FRUS: SU, 289–291. В конце 1940-х годов Кеннан сообщает об этой своей выходке в многочисленных речах, с некоторыми вариациями в деталях; см., например: Kennan J. F. Soviet Diplomacy. 6 October 1947. Kennan Papers, box 16, folder 38, p. 15.

552

Kennan J. F. Fair Day Adieu. P. 23; Буллит секретарю, 20 апреля 1936 года. FDR-PSF, box 49. См. также: Уайли Буллиту, 26 ноября 1934 года. Wiley Papers, box 2.

553

Буллит секретарю, 20 апреля 1936 года. FDR-PSF, box 49.

554

Kennan J. F. FSS Lecture. P. 8, 15; [Kennan 1967, 1: 73].

555

Уайли Буллиту, 5 марта 1935 года. Wiley Papers, box 2; Packer E. The Five-Year Plan. P. 4.

556

Packer E. The Five-Year Plan. P. 4; Фредерик Сакетт секретарю, 3 февраля 1931 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/216. Хотя Сакетт цитирует американца, вернувшегося из России, он называет доклад «самым умным и точным анализом», какой он когда-либо встречал.

557

Рузвельт цитирует слова своего друга Джерома Дэвиса; Элеонора Рузвельт в FDR, апрель 1939 года. FDR-PSF, box 49.

558

Хендерсон секретарю, 18 июня 1937 года. Цит. по: [De Santis 1979].

559

Фредерик Сакетт секретарю, 26 марта 1930 года. SDDF, 861.5017 Living Conditions/141; Лекция Келли, 30 апреля 1935 года. Kelley Papers, box 2; Боулен матери, 23 октября 1934 года. Bohlen Papers, box 36; Стейнхардт Унтермейеру, 5 марта 1940 года. Цит. по: [Hanson 1966: 303–304].

560

Буллит секретарю, 20 апреля 1936 года. FDR-PSF, box 49.

561

Kennan J. F. Russia’s Middle Age. Kennan Papers, box 16, folder 4, pp. 1, 4–5, 9.

562

Kennan J. F. Notes for Bad Neuheim lectures. Kennan Papers, box 16, folder 8, pp. 3–4. По неизвестным причинам его лекции закончились XVIII веком.

563

Перепечатан в [Кеннан 2002]. Все цитаты в данном абзаце взяты из этого документа.

564

Kennan J. F. Russia’s International Position at the Close of the War with Germany (May 1945). FRUS 1945, 5: 853–854.

565

Kennan J. F. The United States and Russia (winter/spring 1946). Kennan Papers, box 23, folder 49. Эти директивы также содержатся в [Кеннан 2002].

566

Эта и последующие цитаты взяты из: Кеннан секретарю, 22 февраля 1946 года. FRUS 1946, 6: 696–709. Они также опубликованы в [Кеннан 2002].

567

Тема патологии представлена в [Costigliola 1997].

568

Лекции Кеннана: «Trust as a Factor in Human Relations» (Yale, 1 October 1946). Hamilton Fish Armstrong Papers, box 38; «Russian National Objectives» (Air War College, 10 April 1947). Kennan Papers, box 16, folder 29.

569

The Soviet Way of Thought and Its Effect on Soviet Foreign Policy (7 January 1947). Kennan Papers, box 16, folder 20, quoted at p. 2.

570

Kennan J. F. The Soviet Way of Thought and Its Effect on Foreign Policy (National War College, 24 January 1947). Kennan Papers, box 16, folder 22, quoted at pp. 6, 10–11.

571

Ibid, p. 29; Kennan J. F. Russian-American Relations (University of Virginia, 20 February 1947). Kennan Papers, box 1, folder 25, pp. 12–14.

572

Этот абзац основан на переписке между Армстронгом, его помощником Байроном Декстером и Кеннаном в период с февраля по апрель 1947 года. Armstrong Papers, box 38; Kennan Papers, box 28, folder 8.

573

Эти два абзаца основаны на следующих исторических описаниях: [Wright 1976; Mayers 1989: 98–99, 109–116; Gardner 1970: 299, ch. 10; Кеннан 2002; Hoopes, Brinkley 1992: 266–281; Harrington 1978: 436].

574

Следующие абзацы основаны на [Kennan 1947].

575

См. [Kennan 1967, 1: 356; Atkinson 1947]; The Story behind Our Russian Policy // Newsweek. 1947. 21 July. P. 15–17; Soviet Conduct // Life Magazine. 1947. 28 July. P. 53–54.

576

См. [Kennan 1951, chap. 6]; зачатки этого аргумента также видны в «Предпосылках» Кеннана, прологе к так и не завершенной книге о недостатках демократии. Учитывая, что написанной в 1938 году работы больше нет в бумагах Кеннана, лучшее описание находится в [Wright 1972: 129–133].

577

Эти абзацы основаны на [Lippmann 1947: 30–31]. См. также [Steel 1980: 441–449].

578

Kennan J. F. Formulation of Policy in the USSR (National War College, 18 September 1947). Kennan Papers, box 16, folder 36.

579

Некоторые из этих критических замечаний рассматриваются в [Gaddis 1982, ch. 2–3].

580

См. также: [Schorske 1997; Kluckhohn 1959; Lerner 1959; Purcell 1973, ch. 13–14].

581

О патологии см. [Gabriel 1954; Leites 1953: 22, 137, 401–404; Barron 1959: 82–84; Robin 2001: 131–134].

582

См. [Inkeles, Levinson 1954] и цитируемую там литературу.

583

В оригинале игра слов: «Mission to Moscow» («Миссия в Москву») – «Submission to Moscow» («Подчинение Москве»). – Прим. перев.

584

Robinson G. T. Communism (Army War College, 1955). Geroid Tanquary Robinson Papers, box 16; Robinson G. T. Factors in Soviet Intentions Abroad (Council on Foreign Relations, 1945). Robinson Papers, box 18.

585

Выделение присутствует в оригинале.

586

См., например, [Gleason 1995: 127–128].

587

К Герберштейну он вернулся в [Chamberlin 1957: 5–6].

588

Whitman W. One Thought Ever at the Fore (1891). Цитата приводится в [Millikan, Rostow 1958: 151].

589

См., например, неудачную попытку заставить Ростоу задуматься о своем еврейском воспитании: Теодор Фридман к Ростоу, 13 июля 1961 года. W. W. Rostow Papers, box 3. Подробнее о его ранних годах см. предисловие и главу 1 в [Rostow 2003].

590

Подробнее об этой выставке см. в [Sandeen 1995; Hollinger 1993: 317–319].

591

О финансировании ЦРУ см. [Rostow 1984: 241].

592

Гершенкрон Сирилу Блэку, 13 декабря 1955 года. Alexander Gerschenkron Papers, HUG (FP) 45.10, box 2. В конечном итоге название было по настоянию Гершенкрона изменено на «Преобразование русского общества».

593

Примеры настороженности Кеннана в отношении индустриализации см. в [Lasky 1960: 56; Kennan 1993]. В его недавней книге содержится намек на ностальгию по сельскохозяйственной жизни [Kennan 2000].

594

См., например, [Mosely 1965].

595

См., например: Kennan G. F. Russia and the Community of Nations (Harvard Faculty Club, n.d.). George Frost Kennan Papers, box 17, folder 9.

596

Vucinich A. Book review // ASR. 1951. August. Vol. 16. P. 588; Kohn H. Eternal Russia // New Republic. 1951. 21 May. Vol. 124. P. 19; Walsh W. B. Fanfare Misplaced // Nation. 1951. 29 September. Vol. 173. P. 264; Fischer G. Russian Visit —1839 // Saturday Review of Literature. 1951. 14 April. Vol. 32. P. 56; Chamberlin W. H. The Land Where Time Has Stood Still // Chicago Tribune Books. 1951. 15 April. P. 3.

597

Penner D. The Agrarian «Strike» of 1932–1933. Kennan Institute for Advanced Russian Studies, Occasional Paper № 269 (1998).

Content

Дэвид Энгерман
Модернизация с того берега. Американские интеллектуалы и романтика развития России

Благодарности

Введение С того берега

Часть I САМОДЕРЖАВНАЯ РОССИЯ, СПЯЩИЕ РУССКИЕ

Глава 1 Власть климата

Глава 2 Терпение без границ

Глава 3 Изучая ближайшего восточного соседа

Часть II РЕВОЛЮЦИОННАЯ РОССИЯ, СТИХИЙНЫЕ РУССКИЕ

Глава 4 «Немногим лучше животных»

Глава 5 Овцы без пастуха

Глава 6 Накормить миллионы молчаливых мужиков

Часть III МОДЕРНИЗИРУЮЩАЯСЯ РОССИЯ, ОТСТАЛЫЕ РУССКИЕ

Глава 7 Новое общество, новые ученые

Глава 8 Романтика экономического развития

Глава 9 Голодая ради величия

Глава 10 Поскреби советского – и найдешь русского

Эпилог Русистика в эпоху общественных наук

Источники

Библиография

Список сокращений

Примечания