Олег Григорьев

Эпоха роста. Лекции по неокономике. Расцвет и упадок мировой экономической системы.

М.: Карьера Пресс, 2014. – 448 с.

2־026־00074־5־978

Почему одни страны являются богатыми, а другие остаются бедными, несмотря на все усилия? Какими факторами определяется экономический рост? Отвечая на эти вопросы, автор приходит к неожиданному выводу: в основе волны экономического роста последних двух с лишним столетий лежит уникальное стечение обстоятельств в мировой экономической системе XVIII столетия. Однако первоначальный импульс роста уже давно исчерпан.

В состоянии ли мы взять под контроль экономическое развитие или нам придется смириться с медленным упадком, грозящим в любой момент обернуться катастрофой? Ответа на этот вопрос сегодня нет, однако представленное в книге понимание реальных механизмов экономического развития может послужить основой для выработки необходимых решений.

Олег Григорьев опирается на оригинальную концепцию о решающей роли разделения труда.

Книга будет интересна для специалистов, а также для широкого круга читателей, интересующихся экономикой.

Олег Григорьев окончил экономический факультет МГУ, был научным сотрудником ЦЭМИ АН СССР. Работал в Верховном Совете, Государственной Думе, в Экономическом управлении Президента РФ. Государственный советник первого класса. С 2012 года – учредитель и научный руководитель Научно-исследовательского центра Олега Григорьева «Неокономика».

© О.В. Григорьев, 2014

© «Карьера Пресс», 2014 Все права защищены

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

За последние 10 лет я неоднократно брался за написание книги, в которой бы нашли воплощение результаты моих рассуждений о принципиально важной роли разделения труда в экономике, но каждый раз сталкивался с непреодолимыми препятствиями.

Каждое продвижение в анализе требовало пересмотра, подчас радикального, ранее написанного. Что-то требовалось уточнить, что-то – переработать. И с каждым новым шагом процедуру приходилось повторять. Начиная с некоторого момента, я понял, что единственным способом работы над изложением новой теории является последовательное чтение курсов лекций по широкому кругу проблем экономики.

При таком итеративном подходе появлялась возможность последовательно уточнять содержание новой экономической теории, ее систему понятий и внутренние взаимосвязи. По результатам курсов лекций появилась возможность посмотреть на весь наработанный материал целиком, критически оценить его состояние, отделить важное от второстепенного, выделить направления, требующие дальнейшей проработки и наметить пути дальнейших исследований.

Первый большой курс лекций был организован по заказу Группы компаний «ЭФКО» для ее корпоративного университета. Этот еще очень «сырой» курс лекций позволил мне в полной мере оценить и значение нового подхода к экономической теории, его принципиальное отличие от традиционных подходов, а также определить основные направления развития теории.

Дальнейшая проработка теории шла в рамках чтения более ограниченных курсов лекций, а также работы организованного мной теоретического семинара.

В 2012 году по инициативе П. Щедровицкого был организован еще один большой курс лекций в Московской высшей школе социальных и экономических наук (Шанинка). В ходе этого курса удалось выработать целостную концепцию нового подхода к экономической теории, создать, если можно так сказать, ее скелет.

Следующий большой курс лекций был прочитан в рамках Научно-исследовательского центра «Неокономика». В его ходе и в ходе многочисленных семинарских занятий были проработаны некоторые важные темы, ранее остававшиеся за пределами исследования, а также сформирована система внутренних взаимосвязей теории.

В основу настоящей книги положены материалы второго и третьего курсов лекций. Основной материал базируется на курсе лекций, прочитанном в Шанинке, однако он существенно дополнен и уточнен в соответствии с более поздними исследованиями, нашедшими свое отражение в следующем курсе. Этим обстоятельством объясняется некоторая стилистическая неоднородность книги, однако ею пришлось пожертвовать ради содержательного единства материала.

Благодарности

Особую благодарность выражаю Петру Щедровицкому, который с самого начала с интересом отнесся к новому подходу к экономике и постоянно поддерживал мою работу, в том числе и материально. Его инициатива по организации курса лекций в Шанинке во многом способствовала тому, что настоящая книга вообще была написана и выходит именно сейчас, а не спустя несколько лет.

Я очень благодарен Георгию Шкурко, который также с самого начала всячески поддерживал мои исследования и способствовал организации теоретических семинаров по разработке новой теории.

Филипп Покровский был и остается активным и полезным участником теоретических семинаров. Он взял на себя огромный труд по редактированию материалов первого и второго курсов лекций.

Дмитрий Рыбалка подготовил по моей просьбе ряд прекрасных обзоров экономической литературы, которые были использованы при чтении лекций и написании этой книги.

Александр Мазур финансировал работу по расшифровке и редактированию лекций.

Я очень признателен за предоставленную возможность прочесть все три курса лекций:

Валерию Кустову, председателю совета директоров ОАО «ЭФКО. Продукты питания»;

Сергею Зуеву, ректору Московской высшей школы социальных и экономических наук;

Ирине Кавериной, руководителю центра изучения валютно-биржевой торговли «ФЕНИКС».

Написанию этой книги в той или иной мере содействовало огромное количество людей, и всех их упомянуть невозможно. Особую благодарность я выражаю всем участникам теоретических семинаров, а также сотрудникам НИЦ «Неокономика», которые самыми разными способами помогали мне в моей работе.

И конечно же, моя огромная благодарность всем многочисленным слушателям курсов лекций, которые по непонятным мне причинам не только соглашались все это терпеть, но и активно участвовали в учебном процессе. Их вопросы, замечания, суждения были очень полезными и часто подсказывали мне верное направление дальнейшей работы.

Если бы я делал ссылки на все источники, которыми пользовался в ходе работы, то объем ссылок был бы сопоставим с объемом основного текста. Это, наверное, нормально для академического издания, но в книге, предназначенной для широкого круга читателей, это явно излишне. В конце книги дан список упомянутой в тексте литературы, хотя полный перечень использованных книг и статей гораздо шире.

ЛЕКЦИИ ПО НЕОКОНОМИКЕ

ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ

О РАЗДЕЛЕНИИ ТРУДА

Речь в курсе лекций пойдет о новом теоретическом подходе в экономике, который достаточно долго вынашивался и вызревал. В рамках данного подхода был предсказан экономический кризис наших дней, было заранее хорошо описано, что и как именно будет происходить. Те оценки и прогнозы, которые я делал в ходе кризиса относительно его глубины, длительности, перспектив, полностью подтвердились. Так что сегодня я с определенной долей уверенности могу говорить о том, что предлагаемый подход работает и дает хорошее приближение к реальности.

В конце курса, когда все лекции будут прочитаны, вы сможете судить сами: является ли неокономика принципиально новой или разновидностью старой теории. Я буду обосновывать ее новизну, а вы можете сделать собственные оценки. Начнем мы с короткого отчета о проделанной работе: откуда все началось, как развивалось, что было сделано для того, чтобы сейчас иметь возможность выступать перед вами и набраться храбрости прочитать такой курс.

Все началось в Советском Союзе. Мне повезло: я учился на экономическом факультете МГУ и попал в хорошие руки. Хорошие руки – это Виктор Иванович Данилов-Данильян, известный экономист, сейчас академик РАН, директор Института водных проблем.

Он давно уже отошел от экономики, что, на мой взгляд, достойно всяческого сожаления.

На теоретическом семинаре, который организовали Виктор Иванович Данилов-Данильян и ныне покойный Альберт Анатольевич Рывкин, в центре рассмотрения находилась проблема, не утратившая актуальности и по сегодняшний день.

Сегодня все говорят о сырьевой зависимости экономики России и о том, как от нее избавиться. Но она началась не в девяностые годы XX столетия. Сырьевая зависимость была замечена еще в конце семидесятых – в восьмидесятые годы.

В то время было государственное планирование, была централизованная система распределения капитальных вложений. И наблюдалось следующее: все большая и большая доля капитальных инвестиций направлялась в нефтегазовый сектор. При этом уже тогда было очевидно, что во-первых, оставшаяся доля инвестиций, которые направляются на всю остальную экономику, сокращается, а во-вторых, это вызывает крайне негативные явления во всей остальной экономике. Иными словами, экономика за пределами нефтегазового комплекса деградировала. Все шло к тому, что скоро в Советском Союзе останется один нефтегазовый сектор, а все остальные сектора будут отмирать, поскольку из-за недостатка инвестиций нормальный цикл воспроизводства в них был нарушен.

Как выглядела ситуация и как тогда формулировалась проблема?

Как в СССР принимались решения об инвестициях? На основе методик эффективности капитальных вложений. В основу методики эффективности капитальных вложений уже тогда в Советском Союзе был положен подход соизмерения затрат и результатов, в некотором смысле имитирующий принятие решений в рыночной экономике.

Было понятно, что деградация всей остальной экономики диктуется нам именно рыночными принципами: инвестиции направлялись туда, где они приносили наибольший доход [1]. Когда наступила перестройка и все заговорили о том, что сейчас мы будем переходить прямо к рынку, то наша группа пришла от этого в ужас. Если при плановой экономике были смутные надежды на то, что сложившиеся тенденции можно будет каким-то образом изменить, то при переходе к рыночной экономике, когда решения точно будут приниматься на рыночных принципах без всяких ограничений, получится то, что и получилось в итоге. То, о чем мы все говорим как о гигантской проблеме для нашей страны сегодня. В общем, все это было известно и обсуждалось достаточно давно.

Перейдем к научной стороне вопроса.

Итак, применение рыночных принципов – мы это наблюдали и просчитывали – вело к таким последствиям. Однако на Западе действовали те же самые рыночные принципы и примерно в тех же условиях. В то время, о котором шла речь, Америка не была, подобно нам, нефтяной страной (хотя отчасти и становится ею сейчас). Но за десятилетия до этого она была ведущей нефтедобывающей державой мира. Почему же рыночные принципы не привели к тому, что Соединенные Штаты стали чьим-то сырьевым придатком? Почему там решения, принимаемые на основании рыночных принципов, приводили к тому, что развивался не только нефтяной сектор, но и другие отрасли, причем достаточно бурно, что и позволило США сократить производство нефти и перейти к ее закупкам в обмен на продукцию более высокого технологического уровня? Получалось, что рыночные принципы применительно к разным странам давали разные результаты.

На эту проблему могло быть два ответа.

Первая версия, которую мы тщательно анализировали и продумывали: на Западе, в Соединенных Штатах, глобальные стратегические решения на самом деле принимаются не на основе рыночных принципов. Конечно, это своеобразная разновидность конспирологии. Известно, что на Западе существуют различные think tanks (аналитические центры). Можно было предположить, что они думают о чем-то стратегическом, выходящем за рамки текущей рыночной конъюнктуры, разрабатывают рекомендации, которым следует правительство. Государство ведь может принимать решения, ориентируясь на какие- то другие, не рыночные принципы. Примеров таких нерыночных решений в Соединенных Штатах Америки и в европейских странах много, мы их тщательно анализировали.

Гипотеза выглядела правдоподобно, фактов для ее подтверждения можно было привести достаточно, поэтому в рамках нашей группы

она никогда не отвергалась полностью. Хотя при этом мы всегда помнили, что конспирология – опасная штука, с которой надо обращаться крайне осторожно. Она может объяснить все, что угодно, и ее невозможно фальсифицировать.

Но были и аргументы против. Какие бы ни были think tanks, какое бы ни было правительство Соединенных Штатов, как бы оно ни влияло на экономику, сравнительно с советским правительством это все была ничтожная сила. Ведь в советском правительстве, в советском руководстве видное положение занимали специальные органы: Госкомитет по науке и технике, Академия наук (не сегодняшняя, а тех времен), девятка оборонных отраслей, космическая отрасль. Эти органы были очень влиятельны, выходцы из этих структур составляли основу элиты тогдашнего СССР. Однако все эти люди не могли противиться обычной рыночной логике.

Потом, когда закончилась перестройка, я достаточно долгое время работал на госслужбе, и эти вопросы для меня из теоретических превратились в практические: в девяностые годы в государственной власти на эту тему велись бурные дискуссии и пробовались разные варианты. Ведь опасность превращения в сырьевой придаток осознавалась всегда, и большинство людей, составлявших управляющий класс в девяностые годы (включая парламент, который тогда еще был «местом для дискуссий»), считало, что надо двигаться в каком-то другом направлении. Предпринимались разнообразные попытки поиска другого направления, все они заканчивались неудачно, это фиксировалось и одновременно требовало теоретического осмысления.

Но есть и другая версия ответа.

Мы рассматривали не только опыт развитых стран Запада, но и самый разнообразный опыт развивающихся государств, многие из которых пытались различными способами преодолеть свою сырьевую зависимость (создавать промышленность и т.д.). Некоторые эксперименты такого рода в восьмидесятые годы еще продолжались, но те, которые закончились, закончились в основном крахом. И поэтому те эксперименты, которые еще шли, скорее всего тоже должны были закончиться крахом. Так и произошло: мексиканский, аргентинский, бразильский эксперименты ни к чему не привели (бразильский сейчас перезапущен, и посмотрим, к чему это приведет, – думаю, что ничего хорошего и сейчас ждать не следует).

Поэтому второй ответ на вопрос (он был смелым, но как гипотезу его можно было выдвинуть), почему рыночные принципы в одних случаях дают такие результаты, а в других случаях дают другие результаты, заключался в том, что экономики разные.

Не с точки зрения институционального устройства, а с точки зрения каких-то других, назовем их структурными, факторов. Есть какие-то факторы, которые нам не видны, но которые делают возможным то, что в одних экономиках рыночные принципы приводят к одним результатам, а в других экономиках те же самые рыночные принципы приводят совсем к другим результатам.

Это был вызов традиционной экономической теории, которая нам говорит, что все экономики одинаковые. Традиционно считается, что условной «Румынии» ничто не мешает, кроме лени и жадности ее элит (и, может быть, простого народа, что маскируется политкорректным термином «менталитет»), достичь уровня развития условных «США». Вся теория модернизации (по которой написаны тысячи томов) утверждает, что с точки зрения экономики, кроме препятствий, исходящих от населения и властей развивающихся государств, никаких других не существует. Экономическая теория, с которой мы имеем дело, говорит, что все экономики устроены одинаково. Конечно, есть некоторые различия, которые могут по-разному влиять на динамику, но высокий уровень благосостояния всегда достижим. Поэтому, если не получается, то виноваты румыны, аргентинцы, мексиканцы, индонезийцы (список можно продолжить), а скоро будут виноваты и китайцы. Посмотрите на прессу: приближается крах китайской экономики, и западные СМИ уже заранее готовят объяснение, что китайцы, конечно, сами виноваты, иного и ждать было нельзя. Все сами виноваты [2].

Если экономики различаются, то чем; как уловить это различие? Какой фактор различает экономики, в силу чего у них такое разное поведение и такая разная судьба? Я долго над этим думал. И вот, в сентябре 2002 года, во время одного из обычных совещаний по развитию строительного комплекса в России мне пришло в голову, какой фактор мы должны взять, чтобы понять, чем различаются экономики. Звучит он очень просто. Давайте его запишем, чтобы он был перед глазами, потому что вся лекция, да и весь курс, будет про это:

УРОВЕНЬ РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА

Дело не совсем в разделении труда, разделение труда – некий маркер, указывающий на большую целостную конструкцию, ее обозначение. Эта конструкция (с учетом того, над чем я начал работать в восьмидесятые годы) мгновенно высветила все разом: на эту проблему есть ответ, на эту проблему тоже есть ответ, на эту – пока что непонятно, но что и где надо искать, уже ясно.

Поскольку речь о разделении труда, то сразу возникает несколько проблем.

Первая. Получилось как в детективе: 20 лет ломал себе голову, а потом вдруг выяснилось, что все многочисленные факты, про которые я думал, укладываются в очень простую схему; сразу понятно, кто убийца. И как в хорошем герметичном детективе, когда сыщик говорит: вот убийца, вот система доказательств, начинаешь удивляться, как же ты раньше не догадался, все же было на поверхности.

Вначале был страх: может быть, я придумал велосипед? Раз это так все понятно, раз все многочисленные факты укладываются в достаточно простую схему (потом я понял, что схема не так уж и проста). Я испытал самый настоящий ужас. Сейчас он, конечно, уже ушел, я еще раз хорошо ознакомился с историей экономической мысли. Но тогда я думал: вдруг все про это знают?! На госслужбе же не можешь глубоко погружаться в науку, далеко не все читаешь, может быть, что- то упустил. Но выяснилось, что нет, не упустил.

Да, были отдельные попытки, иногда весьма яркие, что-то сделать в том же направлении. Я о них по ходу дела буду рассказывать. Но все они так и остались эпизодами в истории экономической жизни.

Второе. Страх не отпускал и по другой причине. Если бы я привел какой-то новый фактор, новый термин, новое слово, но нет! Разделение труда – это вещь, известная любому экономисту, это начало начал. Открываем Адама Смита, с которого начинается любое изучение экономической истории мысли, название первой главы: «О разделении труда». Разбуди ночью любого экономиста и спроси, он ответит: «Я знаю, что такое разделение труда. Россия должна найти свое место в международном разделении труда». Все банально, про это все говорят.

Вставал вопрос, почему и у меня, и у них «разделение труда», но я вижу эту простую конструкцию, а они не видят? У Адама Смита про разделение труда всего три главки, 13 страниц. И там написано в подробностях все, что мне было необходимо, для того чтобы сделать свои выводы. Более того, я эти 13 страниц с тех пор еще 20 раз прочитал и многое дополнительно для себя открыл; у Смита очень богатое содержание. Поэтому непонятно: все говорят про разделение труда, все знают про разделение труда, все начинают говорить об экономике с разделения труда, но почему же в теории такие разные результаты, почему другие не видят того, что вижу я?

Пришлось провести большую работу, чтобы понять, чем различается мое понимание разделения труда от понимания других экономистов, кроме Адама Смита, да и с этим последним пришлось хорошенько поспорить. Как бы то ни было, но после Смита что-то произошло с понятиями и со структурой теории, и разделение труда, о котором все говорят, стало из инструмента анализа фигурой речи. Это была первая проблема, и я потратил много времени, чтобы все вспомнить, все снова перечитать, проанализировать, как устроена экономическая теория, как она эволюционировала, и что происходило с ней на протяжении 200 лет. Сейчас я с этим разобрался. С этим еще долго можно разбираться, но это должен делать не один человек, а уже, естественно, целый коллектив. И это будет очень интересная работа.

Третье. Когда стало ясно, что я, с высокой степенью вероятности, имею дело не с велосипедом, мне об этом захотелось поговорить. В конце 2003-го к одному из первых я пришел к Петру Щедровицкому. А у нас все воспитаны примерно одинаковым образом, в традициях галилеевской науки. И он сразу спросил: «Как его (разделение труда) измерить?» И действительно: как? Если мы говорим: фактор влияет существенным образом на одно, на другое, на пятое, на десятое, на поведение стран, на принятие решений, то мы должны его уметь измерять. Я тоже об этом думал.

Самый элементарный, хотя и совершенно недостаточный ответ лежит на поверхности, и идеи приходят не только мне. Эрику С. Райнерту (автору книги «Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными») тоже пришел в голову тот же самый фактор: уровень разделения труда можно измерить количеством профессий.

Уже в советские времена было понятно, что в Советском Союзе по сравнению с Западом уровень разделения труда был меньше [3]. И когда произошла интеграция, первым делом появилась куча новых профессий: все стали учиться на брокера, дилера, сомелье, мерчендайзера и т. д. Мерчендайзер до сих пор за пределами Москвы вызывает кривую усмешку, но и в Москве еще некоторые люди вздрагивают, когда слышат это слово.

Но понятно, что это только первая прикидка. Проблема оказалась гораздо более серьезной, и потребовалось еще несколько лет, чтобы понять, как к ней вообще можно подступиться.

Четвертое. Меня гораздо больше волновало не столько то, как измерять уровень разделения труда, а то, применительно к чему мы собираемся его мерить?

Было понятно, что не применительно к национальной экономике. Если посмотреть на ту же американскую систему разделения труда, то было видно, что она не замкнута в рамках Соединенных Штатов, это глобальная система, которая давно выползла за пределы собственно США. И вообще системы разделения труда по мере своего роста очень быстро выползают за пределы своих национальных границ. В самих Соединенных Штатах в какой-то момент чуть было не исчезла профессия металлурга и все, что с ней было связано, но металл они потреблять не перестали.

К фирме понятия уровня разделения труда применить можно, но это не тот уровень, о котором мы говорим.

Так к чему мы применяем этот фактор разделения труда? В грубых примерах все просто, мы еще рассмотрим их специально, и будем разбираться, в чем они грубые. Может быть, поначалу это даже не будет заметно. Но примеры примерами, а необходимо общее и однозначное понятие.

Потребовалось восемь лет, чтобы ответить на этот вопрос. Получалось так. Вроде бы есть новый подход, есть результаты, о которых можно говорить. Прогнозы, которые сбываются, есть. А вот то, на основании чего мы делаем прогнозы и достигаем результатов, долгое время представляло собой лишь смутный образ.

В 2010-м объект применения понятия разделения труда был определен, и стало ясно, вокруг чего необходимо строить теорию. Тогда я и решил, что раз в центре теории находится новый объект, то и наука должна получить новое имя.

Сначала объектом была национальная экономика, и наука называлась политэкономия.

Потом в центре внимания оказался индивидуум, и наука стала называться economics.

У нас другой объект, тот, к которому может применяться понятие разделения труда. Мы его сформулируем в другой лекции, но я дам вам понятие, о чем идет речь, уже сегодня. Если появился новый объект или даже система объектов, то наступил и новый этап в развитии экономической науки. Конечно, она заслуживает нового названия. Ну, не мудрствуя лукаво, я ее назвал «неокономика».

Поэтому то, что вы сейчас будете слушать, – курс неокономики.

Когда мы сменили объект, то за этим пошла целая цепная реакция пересмотров всего, что сказано в экономической теории, достаточно долго мы добирались до глубин и процесс этот еще далек от завершения. Тем не менее общие контуры подхода уже ясны. Вы – первые, кто это слушает в таком объеме, который уже можно считать целостным.

Итак, я вам дал отчет и рассказал, о чем пойдет речь.

Теперь о структуре курса: как он построен.

В неокономике – новый объект, который для своего представления требует достаточно высокого уровня абстрагирования. Его можно проиллюстрировать с помощью примеров, но это все будут достаточно сложные примеры. Поэтому, если бы я начал вводить базовые понятия, исходные абстрактного уровня, вы бы достаточно быстро выпали из процесса, не понимая, зачем я это делаю и к чему веду. И потом, когда я начну строить целостную картину, все пришлось бы повторять по второму разу. Поэтому сегодня я нечетко дам основные понятия для ознакомления.

Следующие две лекции мы будем рассматривать кейс: конкретный пример того, как фактор разделения труда работает для объяснения неких явлений реальной экономики. Причем таких явлений, по которым даже ортодоксальная экономическая наука на сегодняшний день не имеет никаких решений (хотя они сами считают, что не имеют пока удовлетворительных решений, но вот-вот их найдут). Речь пойдет о взаимодействии развитых и развивающихся государств и проблеме экономического роста в целом (с которой мы и начали). Этот кейс был изначально разобран и разработан наиболее тщательно, он показательный.

Поэтому далее, когда мы будем уже переходить к достаточно абстрактному введению понятия, работе с абстрактными понятиями, у нас будет все время перед глазами пример, я все время буду говорить, что мы с этим уже сталкивались, в другом виде, в ходе разбора этого конкретного примера. Ну а потом, когда мы эти понятия уже введем, там мы уже будем работать с ними, наращивать мясо и все остальные необходимые вещи – кожу, волосы, ногти и мозоли. Вот такая будет у нас структура курса.

Необходимо различать естественное и технологическое разделение труда.

Экономисты-классики описывали оба типа, но часто их путали.

Сегодня под разделением труда обычно понимают только естественное, а неокономика понимает еще и технологическое.

Давайте перейдем к введению понятий и рассмотрению разделения труда.

Первое понимание (различение), почему я одним образом понимаю разделение труда, а все остальные по-другому, было сформулировано практически сразу, оно входило в состав общей картины, которая мне с самого начала открылась. На самом деле, одним термином разделения труда мы называем два разных явления (хотя они иногда очень похожи и взаимосвязаны): естественное разделение труда и технологическое разделение труда.

Про естественное разделение труда мы все с вами хорошо знаем из стандартного учебника экономики: на севере производят пушнину, на юге – виноград, меха обменивают на вино. Естественное разделение труда – это разделение труда, вызванное естественным преимуществом или недостатком. У кого-то есть некое естественное (как правило, природное) преимущество, V кого-то есть естественный природный недостаток. В рамках этой системы преимуществ и недостатков осуществляется обмен, торговля, и с этого обычно начинается рассказ про экономику.

Когда говорят, что какая-то страна должна встроиться в международное разделение труда, имеется в виду именно естественное разделение труда. Обычно добавляют: чтобы использовать свои естественные преимущества в той или иной области. Причем список естественных преимуществ далеко не ограничивается природными, туда что только не записывают, и мы с этим будем еще разбираться.

А что такое технологическое разделение труда?

Вернемся к Адаму Смиту, с чего он начинает повествование? С булавочной фабрики. Труд разбит на восемнадцать операций. Работают 10 человек, так что некоторые по нескольку операций делают. Для каждой из этих операций никаких естественных преимуществ не требуется. Требуется только аккуратность в выполнении достаточно простой операции.

В естественном разделении труда естественные преимущества индивида развиваются, кузнец становится все более мускулистым, все более умелым. Пока не заболеет. Тот, кто занимается вышиванием, должен тренировать глаза различать цвета. И с точки зрения естественного разделения труда женщины лучшие колористы, чем мужчины. Есть и половозрастные преимущества, они и у животных есть. Молодые делают одно, старые – другое, женщины – третье, мужчины – четвертое. Все используют свои естественные преимущества. А на булавочной фабрике – никаких естественных преимуществ.

Основная идея технологического разделения труда в его предельном развитии: человек – существо, способное выполнять две функции: следить за показаниями приборов и вовремя нажимать на кнопки. Практически любой может с этим справиться. Большинство видов сегодняшней деятельности примерно в этом и заключается. Даже в торговле на бирже сегодня люди вытесняются автоматом: автомат тоже может следить за показаниями приборов и вовремя нажимать на кнопку, и делает это гораздо лучше и быстрее человека. Конечно, у автоматов регулярно бывают сбои, но и у людей они тоже бывают.

Нам говорят: профессии надо учиться, а в принципе вся профессия сводится к тому, что человек следит за показаниями приборов и вовремя нажимает на кнопку. Поэтому в отличие от естественного разделения труда, технологическое разделение труда ведет к упрощению и ликвидации различий между людьми. Еще Форд говорил, что у него на заводе любой калека может найти себе работу (у Форда была своя социальная программа для инвалидов). Потому что следить за показаниями приборов может любой. Нет у него глаз – поставят звуковой прибор. Нет рук – может нажимать ногой. На хорошо продуманном заводе может работать любой калека, в этом у него нет различий со здоровым человеком. И все зарабатывают себе на жизнь. С какой-то точки зрения это даже гуманно. Технологическое разделение труда – совсем другое, чем естественное.

Конечно, когда я сказал себе в 2002 году о разделении труда, то мне, конечно, пришло в голову именно технологическое разделение труда со всеми его последствиями, в том числе макроэкономическими, а любой другой экономист, когда ему говоришь «разделение труда», в основном подразумевает естественное разделение труда.

Конечно, Адам Смит, которого я вам все время хвалю, тоже немало запутал этот вопрос. В первой главе он пишет все верно, про технологическое разделение труда (включая макроэкономические последствия, о которых мы поговорим чуть позже).

А вот вторая глава – ни к селу, ни к городу. Начинается с того, что разделение труда возникает вследствие того, что человеку свойственна склонность к обмену.

Это выглядит невероятно!

Он только что описал фабрику и разделение труда внутри фабрики: подробно, со знанием дела, описав все детали. Это технологическое разделение труда и там нет никакого обмена. Лишь очень изощренный метафизический ум может там искать какие-то формы обмена. Я видел такие попытки, когда в советское время вводился внутризаводской хозрасчет. Вроде бы единая технологическая линия, но каждый будет друг другу что-то продавать. Заканчивалось обычно это все не очень хорошо.

И вся вторая глава – сплошные фантазии, к тому же он сам себе противоречит. Смит говорит: наверное, где-то в первобытном обществе был кто-то, у кого лучше других или существенно лучше других получалось не стрелять дичь, а делать луки и стрелы. И со временем он перестроился, а дичь стал получать от своих сородичей, у которых обменивал ее на лук и стрелы.

И неожиданный вывод: природные различия естественных способностей людей невелики, а те различия в способностях людей, которые мы сейчас наблюдаем, – это есть следствие разделения труда. Получается классическая история про курицу и яйцо и что было раньше. То ли сначала различия, а потом разделение труда, то ли наоборот. И пасторальная история про первобытного охотника, решившего на своей шкуре проверить, как на самом деле обстоит дело.

Исторически и политически ясно, зачем Адаму Смиту понадобилась именно такая конструкция. Своей книгой он решал политическую проблему. У него был двуединый враг: земельная аристократия и система экономических привилегий (которые эта аристократия и получала, потому что она имела политическое лидерство в Англии того времени). Для низведения земельных собственников ему потребовалась трудовая теория стоимости и весь блок, связанный с разделением труда. Для борьбы с торговыми привилегиями ему надо было провозгласить свободу торговли. Смиту показалось, что он одним выстрелом – разделением труда – убивает двух зайцев. Он объяснил, что земельные собственники – это паразитический класс, потому что земля не несет в себе никакой производительной функции, а ее продуктивность зависит от систем разделения труда, которые применяются к уже имеющимся природным ресурсам.

А с другой стороны, разделение труда связано с обменом. Препятствия обмену будут, по его мнению, препятствиями и для развития разделения труда, и, следовательно, для роста общественной производительности (со всеми негативными последствиями для государственной казны).

А в результате Смит заложил основы понимания разделения труда только как естественного. Действительно, раз разделение труда связано с обменом, то легче всего представить себе естественное разделение труда – пример с булавочной фабрикой сюда никак не вписывается.

Ну, и пошло-поехало. Маркс, с одной стороны, гордился тем, что он придумал и ввел понятие «абстрактный труд», самым непосредственным образом связанное с технологическим разделением труда. Те самые прибор и кнопка; я могу даже не знать, что у меня производится, что получается в конце; покупка ли фьючерса или выскакивает iPad в результате моих действий. Зачем мне это знать? Я свою операцию выполняю, и мне за нее платят деньги. Именно это и есть абстрактный труд.

Маркс считал это самым важным своим открытием. И в то же время он хвалил Рикардо за то, что тот более тесно, чем это делал Смит, связывал разделение труда с природным фактором, то есть с конкретным трудом по производству конкретных вещей. Но Маркс еще удерживал в голове оба вида разделения труда. Последующим поколениям экономистов это показалось сложным, и они решили, что и одного достаточно.

Запомним: все время, когда мы говорим о разделении труда, мы должны понимать, о каком именно идет речь. Я все время, когда не подчеркиваю специально, говорю про технологическое разделение труда.

Тут есть проблема с термином. Термин занят. Есть понятие «технологическое разделение труда», однако этот термин применяется только к экономике предприятия. Однако Адам Смит имел в виду под технологическим разделением труда макрофактор: технологическое разделение труда пронизывает всю экономику в целом. В неокономике технологическое разделение труда адамсмитовское, то есть оно относится к экономике в целом.

В основе спора о том, чем определяется стоимость (ценность) товаров, лежит различие в понимании типа разделения труда, с которым мы имеем дело.

Мы рассмотрели два типа разделения труда, теперь рассмотрим две теории стоимости, конкурировавшие между собой на протяжении многих лет. В рамках неокономики это понятие какого-то особого значения не имеет; я им пользуюсь, но не зацикливаюсь.

Что является фактором, определяющим пропорции обмена? Затраты труда либо полезность обмениваемых продуктов – вот две концепции.

Если мы придем на бартерный рынок (у нас такие были в 1990-е годы, сейчас такие появились в Испании: кризис, все возвращается к своим архаичным формам), то ситуация обмена по полезности кажется естественной. А трудовая теория стоимости предстает как странная, глупая и непонятно откуда взявшаяся.

Но давайте скажем пару слов в защиту трудовой теории стоимости. Откуда она появилась? Я долго в свое время над этим думал, пока наконец не нашел прямого указания у Маркса, где он буквально в одном примечании очень четко все разъяснил. К сожалению, не могу до сих пор найти, в какой работе это примечание. Все пересмотрел. Бывает так: показалось, разрешило загадку и пропало.

Сторонники трудовой теории стоимости не проговаривали, но все время подразумевали, что V предметов есть разная полезность и разная нужность. Однако они исходили из ситуации исходного пункта развития экономики, связанного как раз с разделением труда. Исходный пункт – человек (семья) сам все производит, что ему необходимо: хлеб, одежду, словом, ведет натуральное хозяйство.

Внутри натурального хозяйства, конечно, он производит то, что считает для себя наиболее полезным, но представление о полезности находится исключительно внутри его головы. И вот происходит акт разделения труда. Принимается решение, что это мы не будем производить, потому что можно это получить со стороны, произведя чего-то другое, что у меня хорошо получается, и обменяв. При принятии решений здесь полезность не имеет никакого значения. Полезность определена заранее. Мы знаем, ради чего мы все это делаем. Это решение принимается на основании только соизмерения затрат труда. Теперь мы можем меньше затратить труда на то, чтобы получить ту же самую полезность. Или увеличить получаемую полезность при тех же затратах рабочего времени. Вот основа теории стоимости. Вот какую ситуацию рассматривает трудовая теория стоимости.

А теория обмена, основанного на полезности, не предусматривает никаких затрат труда. У меня есть вещь: неизвестно, откуда она взялась. Просто есть. У тебя есть вещь: тоже неизвестно, откуда она взялась. Мы не собираемся их ни производить, ни воспроизводить, вообще даже об этом не думаем. Есть термин, в марксистской литературе он употреблялся: «экономика блошиного рынка» (или «экономика рантье», Николай Бухарин написал такую книгу). Мне откуда-то что-то досталось – от бабушки, от папы, просто нашел на чердаке, на улице. Оно мне не очень полезно – так я пошел и обменял на что-то более полезное. В этой ситуации сравнение идет по полезности.

Здесь нет регулярного производства, а только разовые сделки, и это серьезное возражение против теории обмена по полезности. Рыночную ситуацию мы себе представили. Давайте теперь все же включим туда производство. Гробовщик делает гробы и продает на рынке. Какая полезность гроба для гробовщика, вот того количества гробов, которое он производит? Ну, вообще ему нужен один, и желательно как можно позже. А он их производит десятками и сотнями. Какая полезность? С чем он может сравнивать полезность этого самого гроба? А с другой стороны ему противостоит булочник, который выпекает тоннами булки; какая полезность для булочника этих тонн булок, которые он производит?

Конечно, все не так глупо, как я вам сейчас описал. Хотя я встречался с людьми, получившими высшее экономическое образование, которые не понимали и таких вещей.

Предполагается, что гробовщик (у которого есть ресурсы – труд, материалы и т. д.) каждый раз, практически ежесекундно или при начале каждого нового производственного цикла, то есть при начале изготовления своего продукта, все время рассматривает альтернативные возможности. Вроде как «а не начать ли мне печь булки?».

Реальную ценность для него имеют только исходные ресурсы, и он все время рассматривает альтернативные пути использования этих ресурсов. Например, пустить ресурсы на то, чтобы все необходимое (булки, одежду) производить самому. И только сравнив все варианты, принимает решение, что в настоящий момент легче произвести гробы. На самом деле, это возврат примерно к той же самой схеме, которую я вам описал для теории стоимости. То есть решение принимается также на основе соизмерения затрат [4].

Поэтому: у обеих концепций есть своя сфера применения. Мы в дальнейшем в примерах увидим, что можно пользоваться и той и той, если понимать, в каких случаях надо пользоваться одной, а в каких случаях надо пользоваться другой. В этом смысле никакого противоречия или войны между ними нет. Есть разные ситуации, которые неправомерно обобщаются на всю экономику в целом.

К природно-географическим факторам, определяющим возможность разделения труда, относятся численность населения и его плотность.

Инфраструктура может компенсировать низкую плотность населения.

Плотность деятельности определяет эффективность кластеров.

Рассмотрим факторы, которые определяют масштаб технологического разделения труда. Уже Адам Смит достаточно четко их описал, а детализировал, конкретизировал и расписал по пунктикам Маркс. Мы можем оставаться в рамках Адама Смита, в его тринадцать замечательных страниц уместилось очень много интересного, можно сказать – гениального; в том числе там, где он даже не довел размышление до конца, но оставил важные догадки и привел правильные примеры. Единственное, что все это портит, – путаница безудержной фантазии на тему обмена.

Что необходимо для разделения труда?

(1) Для разделения труда нужны люди. Смит смотрел на экономику и видел в ней множество профессий, которые должны находиться в каком-то соотношении между собой, он понимал, что в системе разделения труда, в которой он жил, участвуют два или три миллиона человек. Он думал в рамках национальной экономики, и в этих рамках эти три миллиона должны были быть физически.

Если вернуться к примеру о Румынии и Соединенных Штатах, то Румыния не может построить такую систему разделения труда, какую могут гипотетически себе построить Соединенные Штаты. В Румынии 20 миллионов человек, а в США 315 миллионов. Румыния может построить систему разделения труда только на 20 миллионов человек с учетом соблюдения необходимых пропорций (о чем ниже). К тому же собственно американская система, конечно, включает в себя не 315 миллионов, а, может быть, миллиард или 2 миллиарда человек. Румынии до этого очень далеко.

(2) Тоже важный фактор – плотность населения. Население Советского Союза на его пике составляло 270 миллионов человек. Больше, чем у Соединенных Штатов Америки в то время. Но это население жило на настолько большой территории, что транзакции между людьми были затруднены. Адам Смит все время сравнивает: город,

в котором можно построить высокий уровень разделения труда, и сельскую местность. Не имеет значения, какая численность населения в сельской местности. Она может быть в 10 раз больше, чем в городе. Но в сельской местности уровень разделения труда будет ниже, чем в городе, где плотность населения выше.

(3) Стоит обратить внимание на один важный момент, модную сегодня тему кластеров. То, что сегодня пишут и говорят по этому поводу, меня, честно говоря, удручает.

Чтобы понять роль и значение кластеров, необходимо учитывать, что с точки зрения разделения труда важна не только плотность населения, но и плотность деятельности.

Кластеры открыл Майкл Портер. Он их описал. Портеру было непонятно, что он изучает, но феноменологию он всю описал правильно. Портер видел, что кластер – это в основном производство в одной и той же отрасли. Тогда откуда может взяться синергетический эффект, про который любят говорить применительно к кластерам, если мы рядом поместили производство одной и той же отрасли – ни Портеру не понятно, ни всем остальным. Портер начинает фантазировать, строит разного рода комбинации и все запутывает. Все тоже начинают думать, что, наверное, можно построить какие-то комбинации и подобрать отрасли специальным образом.

Кластер однородных производств и выделение отдельной операции

Откуда берется синергетический эффект в кластерах, в которых производство одной и той же направленности?

Вот у нас несколько одинаковых предприятий рядышком расположено (рис. 1). Вот у них разделение труда, мы это изобразили в виде конвейера, на котором осуществляется последовательная переработка исходного сырья. Конечно, производственный процесс сложнее устроен, но для наших целей это несущественно.

Это разные производства: посложнее и попроще, продукция одних более качественная, других – менее. Поэтому длина цепочек различна. Но в общем это сходные производства, многие производственные операции у них одни и те же, хотя и могут находиться на разных позициях.

Вот заштрихованная на рисунке операция у всех одинаковая. Она либо (1) делается не специализированно, совмещенно с другими операциями, либо (2) люди, которые заняты этой операцией, имеют переменную загрузку. То загружен, то не загружен, то снова загружен, то опять не загружен. То же самое может относиться и к используемому оборудованию.

Если кто-то это звено увидел, он может его взять и вытащить на аутсорсинг. Тогда эта операция станет специализированной, и сделавший это воспользуется всеми благами разделения труда, всеми эффектами специализации. В этом случае можно будет загрузку от- нормировать так, что здесь все будут заняты полное рабочее время, не будет простоев, и за ту же зарплату мы получим рост производительности.

Но если у нас таких предприятий, которые теперь начнут пользоваться услугами специализированной фирмы, много, что будет дальше? Может выясниться, что эту операцию стоит разбить на несколько других, внутри этой операции произвести разделение труда и повысить ее эффективность. Уровень разделения труда в кластере вырастет, и вырастет его эффективность.

Возьмем пример: датский животноводческий кластер. Предположим, что на рисунке у нас штрихованием выделена позиция ветеринара. Только здесь ветеринар един во многих лицах: он и анализы берет, и за лаборанта работает, да и своими прямыми обязанностями занимается: ставит диагнозы, выписывает рецепты. Ну, а потом сам идет и делает уколы или что там еще надо сделать. А в свободное время сидит в Одноклассниках.

Животноводческий кластер.

Выделение специализированной фирмы, предоставляющей ветеринарные услуги

А теперь ветеринарное дело выделилось в отдельную фирму (рис. 2).

Тут уже могут быть разные люди. Причем тот, кто, например, берет анализы и анализирует, может не иметь квалификации ветеринара, ему платить можно меньше. А ветеринар теперь будет отвечать только за то, что требует его квалификация. Поэтому здесь можно увеличить разделение труда, и за счет этого фактора вся система получает синергетический эффект.

Вот откуда в кластерах получается синергия. В первую очередь – из разделения труда. Эффективность кластера связана с тем, что в нем обеспечивается более высокий уровень разделения труда, чем в среднем по данной отрасли в окружающей экономической среде. Все остальное не более чем фантазии и случайности – невозможно заранее подобрать отрасли в кластер и сказать: вот тут будет максимальный синергетический эффект. Этот процесс нельзя делать сознательно, он должен делаться бессознательно. И – но об этом в следующих лекциях – при выполнении ряда внешних условий.

Кто создает эту специализированную фирму? Скорее всего кто-то, кто работает здесь и имеет предпринимательскую жилку, кто увидел все изнутри, почувствовал на своей шкуре, искал, как все сделать лучше. Таких событий происходит не одно, а много.

Почему они должны быть в одном месте? Во-первых, рынок обозрим, все видно, можно увидеть узкие места. Во-вторых, логистические издержки минимальны. Будь фирмы разбросаны на далекие расстояния, вынос вовне одной из операций мог бы оказаться неэффективным из-за транспортных расходов, и тогда о дальнейшем разделении труда не могло бы быть и речи. А если они в одном месте, то все это видно, все это легче просчитывать. Портер иногда очень близко подходит к пониманию того, как это работает. Но фантазия у него, увы, все время перевешивает.

(4) Компенсирующим фактором при низкой плотности деятельности является инфраструктура. Мы не можем плотность доводить до беспредельности, все производство и потребление сконцентрировать в одной точке [5]. Адам Смит ставит развитие инфраструктуры на одно из первых мест в ряде факторов, способствующих развитию разделения труда. Смит призывает строить дороги, каналы и главное, что он призывает развивать, – морской транспорт. Когда он переходит к стране, которую называет Тартарией, а мы – Россией, то говорит: вот хорошая, богатая страна, но ей жутко не повезло. Реки если есть, то текут не туда, замерзают, к морю нет удобных выходов: ничего там не получится.

А вот Англия – остров, тут все замечательно!

Когда мы говорим о технологическом разделении труда, мы должны принимать во внимание размеры рынка.

Технологическое разделение труда предполагает наличие жестких пропорций в экономической системе, которую оно охватывает.

Следующее условие разделения труда по Адаму Смиту – размеры рынка. Это очень долгое время было для меня камнем преткновения, потому что этот вопрос связан с тем объектом, к которому применим термин «разделение труда» и который я долго не мог правильно определить. Это условие Смитом сформулировано четко, глава так и называется: «Развитие разделения труда ограничивается размерами рынка».

Эта фраза не прошла мимо ортодоксальной науки. Как она ее интерпретирует?

Предположим, что есть ремесленник, который производит, например, столы. Один ремесленник за одну единицу времени производит один стол.

А вот фабрика по производству столов. Допустим, на ней работают 10 человек; один делает ножки, другой их шлифует, третий собирает, четвертый красит, вместе 10 человек. И они в одну единицу времени, благодаря специализации, производят 15 столов. Сравним результаты работы 10 ремесленников и фабрики с 10 работниками (табл. 1).

Таблица 1. Ремесленники и фабрика

На этом примере видно, говорят ортодоксы, что требуется расширение рынка, потому что 10 ремесленников в единицу времени произведут 10 столов, а фабрика – 15. Для того чтобы реализовать дополнительный доход, связанный с разделением труда, рынок должен вырасти на 50%. Впрочем, 50% – это максимум, потому что в принципе даже если они 11 столов продадут, то все равно какой-то эффект получат. Почему рынок расширяется? Потому, что они могут снизить стоимость стола и те, кто уже покупал столы, станут покупать больше столов. Ну и те, кто их раньше вообще не покупал, начнут это делать. Где-то существует точка равновесия, при которой производители столов смогут одновременно и снизить цену, и получить прибыль благодаря расширению рынка. Вроде бы все логично и соответствует словам А. Смита.

Но мне всегда было понятно: то, что тут один, а тут 10 – это имеет значение; причем значение именно в 10 раз, а не на 50%, как в ортодоксальном примере.

Поэтому рассмотрим сейчас этот же пример немножко по-другому (рис. 3).

Один ремесленник кому-то продает свои столы. Он может существовать, пока существуют, положим, 10 фермеров, которые регулярно бьют кулаками по столам, столы ломаются, и они с некоей частотой  бегают к нему заказывать их вновь, а за заказанные столы кормят ремесленника разной вкусной и полезной едой.

Один ремесленник существует, пока есть 10 фермеров. А фабрике требуется от 100 до 150 фермеров; если их будет хотя бы 99, то фабрика существовать не будет, поскольку она будет убыточна. Мир будет жить, будут существовать ремесленники, но фабрик не будет.

Что здесь имеется в виду под рынком? Это не просто покупатели. Это целая замкнутая система обмена. Фермеры что-то производят, значит, друг с другом обмениваются, и с ремесленником обмениваются, то есть это целая производственная система. В производственной системе, в которой стол делается фабричным способом, минимум 110 человек (включая 10 заводских рабочих). А для производственной системы, в которой существует ремесленник, достаточно 11 человек [6]. Я сейчас покажу, о чем на самом деле думал Адам Смит, когда говорил о размере рынка. Он это написал, но немножко мысль недожал.

Второй пример: кейс про куртку поденщика. В конце первой главы у Смита идет достаточно большой текст. Поскольку он немножко не доведен до конца, не очень понятно, зачем он написан. Ну, Марк Блауг, известный историк экономической мысли, считал, что этот текст написан исключительно для того, чтобы дать нам образец великолепной прозы XVIII столетия, и только тем и ценен. Я почти дословно цитирую, не шучу.

Адам Смит говорит: вот шерстяная куртка поденщика, поденного рабочего. Посмотрите, сколько людей работает для того, чтобы сделать эту куртку: пастух, сортировщик, чесальщик, красильщик, прядильщик, ткач, ворсировщик, аппретурщик – не знаю что такое (это только непосредственно в шерстяной промышленности). Дальше он говорит: но сколько еще купцов и грузчиков должны там из конца в конец страны возить, передвигать все, что связано с производством этой куртки. Потом говорит: не только купцы и грузчики, а если надо возить морем, нужны судостроители, матросы, делатели парусов, канатов. А еще сколькими инструментами должны все эти люди пользоваться, и эти инструменты надо произвести. Инструменты – судно, валяльная мельница, станок ткача. Говорит: возьмем такую простую вещь маленькую – ножницы, которыми стригут овец. Для их производства требуются рудокоп, строитель печи для руды, дровосек, угольщик, изготовитель кирпича, каменщик, рабочий при плавильной печи, строитель завода, купец. Ну, и собственно ножовщик. Вот сколько людей делают простую куртку поденщика.

Тут два момента.

Первый. Возьмем производство ножниц, вернее того металлурга, предприятие, которое занимается металлом для производства ножниц, для того, чтобы поденщик имел свою куртку. Глупо построить печь для того, чтобы выплавить металл для одних ножниц, которыми кто-то острижет пол-овцы для этой крутки и перевезет морем этот маленький клочочек шерсти. Такая куртка будет стоить неимоверно дорого.

Напрашивается первый вывод. Если уж мы построили плавильную печь и будем выплавлять железо, то курток поденщика должно быть много. Но даже если мы возьмем в качестве критической точки ножницы, для того чтобы настричь шерсти для всех поденщиков, надо всего 100 пар ножниц. А плавильная печь выплавляет очень много железа. И этот избыток железа должен быть использован на что-то другое. Таким образом, чтобы у нас была шерстяная, самая простая куртка поденщика, необходимо не только чтобы курток было много, но и чтобы была произведена тысяча других различных товаров, для которых используется избыток железа.

Куртка по такой цене и такого качества, которую может себе позволить любой поденщик, появляется только в системе, в которой работает, условно говоря, миллион человек.

Для куртки поденщика нужна система в миллион человек. А если мы в бытовой обиход работника сельского хозяйства, уже не поденщика, в другое время включим, например, автомобиль (который сегодня является обычным явлением), то речь идет уже не о миллионе, а о системе в сотни миллионов или несколько миллиардов человек. Эта система все время растет.

(2) Второе важное условие, которое имеет непосредственное отношение к сегодняшнему кризису. Надо не только произвести все это, но и продать. В противном случае где-то в этой огромной системе произойдет сбой (причем мы не знаем, где именно, она необъятна: охватывает десятки миллионов, сотни миллионов, миллиарды людей). Предположим, в Австралии не продали партию диванов. А какой-нибудь предприниматель в Красноярске, производящий что-то совсем не связанное с ними, какие-нибудь железные профили, сидит и думает: «Почему я разорился, почему я банкрот?» И начинает смотреть вокруг себя, кто виноват. Но искать врагов вокруг бессмысленно: он банкрот, потому что в Австралии не продали партию диванов. А он занимается металлоизделиями. В Австралии не продали партию диванов, а ты разорился в Красноярске со своими металлоизделиями. Вот как работает эта система.

На этом я заканчиваю первую лекцию. Наш подход заставляет мыслить об экономике и об экономических процессах в целом. К сожалению, это очень трудоемкий процесс. Я не мыслю отдельно национальной экономикой, или отраслью, или фирмой. Я понимаю, что все неким образом взаимосвязано. Конечно, разработаны (в основном вручную, пока это не доведено до автоматизма) методы, упрощающие осмысление экономики в целом и процессов, в ней происходящих.

Но если мы хотим понимать происходящие в экономике процессы, то мыслить о них можно только так. Бессмысленно красноярскому предпринимателю думать, что можно посмотреть вокруг и что-то понять. У России сейчас такая же ситуация – бессмысленно смотреть, что мы можем сделать. Ну, что-то мы, конечно, можем сделать, но тенденции глобальны: «в Австралии не продали диваны». К сожалению, это сегодня проблема для руководства всех стран.

В Австралии не продали диваны. Мы про это даже не знаем. Нам плохо, а мы даже не знаем, куда поехать, где пропихивать диваны и почему именно диваны. Это же никогда не известно в данный момент. Но только так о всей этой системе и можно мыслить. Есть и некоторые промежуточные формы, мы их тоже рассмотрим в будущем, но мыслить можно только целостно.

ЛЕКЦИЯ ВТОРАЯ

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ РАЗВИТЫХ И РАЗВИВАЮЩИХСЯ ГОСУДАРСТВ. МОНОКУЛЬТУРНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

В этой и следующей лекции мы рассмотрим, как с помощью неоконо- мики решаются некоторые сложные и не решенные до сих пор практические проблемы. Эти проблемы все видят, они известны, и каждый может их себе представить. При этом мы их решим не полностью, поскольку до самых глубин мы доберемся только потом, и уже оттуда начнем некоторые проблемы решать еще раз и более точно. Но многое будет понятно уже сейчас.

Ортодоксальная экономическая теория считает, что проблемы развивающихся стран можно легко решить, но реальная практика показывает иное.

Начну с описания проблемы. Проблема развития отсталых государств в рамках традиционных подходов считается на сегодняшний момент неразрешимой. Есть очень большая литература на эту тему. Есть очень хорошая книга, очень легко написана, понятна, правильна и хорошо переведена: «В поисках роста» Уильяма Истерли (не знаю, сумеете ли вы найти эту книжку в магазинах, она 2006 года издания). Она очень хорошо вводит в проблематику. Есть и другие книги, смотрите список литературы. Примеры, доводы, описания патологий – они кочуют из книжки в книжку, но вот у Истерли изложено наиболее хорошо, сразу многое становится понятно.

Итог, который подводит Истерли в своей книжке: сразу после Второй мировой войны экономическая наука озаботилась по разным причинам (в том числе в силу противостояния двух социально-экономических систем) проблемами роста отсталых государств. С тех пор были опробованы самые разные рецепты, выдвинуты различные теории, и все они оказались на практике недееспособными.

Истерли приводит пример: модель Харрода – Домара, экономического роста, связывающая объемы выпуска в краткосрочном периоде с объемами инвестиций. Сам Евсей Домар, который к тому времени остался единственным живым из пары, разработавшей модель, отказался от нее в 1959 году. Он счел ее неправильной, непродуктивной и не соответствующей реальности. При этом модель до сих пор используется в рассуждениях, в размышлениях, в практике международных финансовых организаций, в практике прогнозирования. Потому что все равно ничего другого нет.

Я отчасти представляю себе, какие модели использует российский Минэкономразвития. Эти модели построены на модифицированной модели Харрода – Домара. Многие наши прогнозы, и не только прогнозы, но и практические действия, построены на модели, от которой сам автор отказался в 1959 году. Более того, Истерли говорит: в какой-то момент про эту модель теоретики полностью забыли и перестали обсуждать, но в практике она осталась. Не было никакого другого подхода, который бы как-то решал проблему. Поэтому мы до сих пор действуем в соответствии с моделью Харрода – Домара.

Почитайте, что пишут про нашу экономику, чего мы добиваемся. Мы все время ищем инвестиции. «Приток инвестиций – это благо, отток капитала – это плохо» – так говорят наши руководители и наши экономисты. Главный предлог нашего вступления в ВТО – это привлечет в нашу страну инвестиции. Появятся инвестиции – начнется рост. Есть модель, которая это обещает; она давно дискредитирована, автор от нее отказался сам, но в мире ничего другого нет.

Модель не работает как в краткосрочном периоде (в варианте Харрода – Домара), так и в долгосрочном (в варианте Роберта Солоу). С 1945 года по сегодняшний день прошло 69 лет. Многие страны пытались развиваться с помощью инвестиций. В развивающиеся страны были вбуханы огромные инвестиции. Моделью предсказано, что там должен наблюдаться рост; более того, модель предсказывала не только рост, а сближение уровней дохода на душу населения в бедных и богатых странах (модель Солоу). Фактически же (это отмечено во всех книгах) разрыв в уровне подушевого дохода между бедными и богатыми странами увеличивается. Причем если в 1950- 1960-е годы можно было выделить три группы стран – бедные, средние и богатые, то на сегодняшний день большинство стран со средним доходом оказалось в бедных. Некоторые страны со средним доходом смогли прорваться в богатые, но это единичные случаи. И сегодня у нас есть либо бедные, либо богатые страны, серединки почти нет. Никакой конвергенции, на которую рассчитывали, не произошло и не происходит.

Есть много интересных примеров. Почему была такая вера в инвестиции? Все знают, что такое производственная функция?

Y = F (К, L)

Выпуск Y зависит от двух факторов производства – от капитала К и труда L. Функции так устроены, что если у вас мало капитала, то добавление капитала, даже небольшого, должно вызывать очень бурный рост выпуска У. Отсюда и речь об инвестициях. В бедных странах мало капитала, туда надо его добавлять, тогда там начнется быстрый рост, а потом, когда структура подойдет к структуре богатых стран, бедные страны превратятся в богатые. Простые и незамысловатые рассуждения.

В 1990-е годы Роберт Лукас посчитал (это широко известный пример): если при использовании такого подхода мы возьмем Индию с ее уровнем капиталовооруженности труда, с ее объемом выпуска, то она должна была бы в 1980-е годы обеспечивать прибыль на капитал в 58 раз больше, чем в развитых странах. Инвестиции в Индию делались, достаточно высокие нормы прибыли кое-где есть, но искомой прибыльности не наблюдалось: ни в 58, ни в 30, ни в 20 раз. Вполне нормальные уровни прибыли, немножко, может быть, превышающие общемировые, но не в разы. И главное, никакого потока инвестиций. Наоборот, большинство инвестиций из развитых стран направляется в развитые же страны.

Точно так же это было посчитано по странам на разных временных промежутках. Взяли ретроспективно данные, скажем, по США, проверили их на истории США. По модели получается, что, скажем, в середине XIX века в Соединенных Штатах уровень дохода на капитал должен был составлять 100%, соответственно и ставка процента должна быть где-то в этом районе, что никогда не наблюдалось фактически.

На помощь модели было брошено мощное оружие: понятие человеческого капитала. Стали говорить: важен не просто физический капитал, важен совокупный капитал, в том числе и человеческий. В развивающихся странах мы делаем инвестиции в физический капитал. Там не хватает инвестиций в человеческий капитал, и поэтому это все не работает.

Когда в число факторов включается человеческий капитал, все пересчитывается и получаются более гладкие выводы. Но тут есть два аспекта.

Первый. У того же Истерли приведена куча исследований, когда мы считаем человеческий капитал не абстрактно, в деньгах, чтобы его вставить в производственную функцию, а в натуральном виде (в годах обучения, например) и соотносим эти данные с данными по экономическому росту. И тогда выясняется, что влияние человеческого капитала на экономический рост не существует, либо оно в некоторых случаях отрицательно, причем статистически значимо отрицательно. Мы никогда не знаем, страна стала богатой, потому что она вкладывает вот в эти сферы (образование, медицину), в человеческий капитал, или просто богатая страна может себе позволить больше средств вкладывать в эти сферы. Многие исследования по странам мира говорят о том, что вторая гипотеза скорее более верна, чем первая.

Вспомним прошлую лекцию. Мы можем говорить сколько угодно про человеческий капитал, но тенденция разделения труда ведет к тому, что человек должен обладать всего двумя свойствами: следить за показаниями приборов и нажимать на кнопки. Для этого не нужно никакого образования, что подтверждается китайским опытом: берут простого крестьянина, ставят его к станку, станок имеет все виды «защиты от дурака» (ты не можешь никуда влезть и ничего сломать), стоишь и жмешь кнопки, и не надо тебя ничему учить. Это работает: в период бума ежегодно по десятку миллионов человек без всякого образования включались в число рабочей силы. Эти люди работали и обеспечивали достаточно высокий рост. Это первое, что связано с человеческим капиталом.

Второй аспект. Теория человеческого капитала относится не к макроэкономике, а к микроэкономике. Она была разработана на микроуровне. Более того, Гари Стэнли Беккер, собственно автор теории человеческого капитала[8], предвидел и неоднократно предупреждал: «Ребята, моя теория – микроэкономическая, максимум, на что она претендует: в условиях американского, достаточно свободного рынка образования предсказывать, сколько людей захочет получить высшее образование и по каким специальностям». Макроуровня в этой теории не было, и он не предполагался. И Беккер, и Марк Блауг, который, помимо того, что пишет учебники, специализируется в вопросах экономики образования, подозревали, что кто-то захочет придать этому понятию макроэкономическое измерение, и предостерегали от этого. Но понятие человеческого капитала все-таки перетащили на макроуровень, чтобы хоть как-то спасти традиционные подходы к пониманию того, как осуществляется экономический рост.

Тем не менее все говорят про вложения в человеческий капитал. Почитайте Программу-2020, послушайте, что говорит президент, что говорит премьер, и наоборот, что говорили бывший президент и бывший премьер по этому поводу, что говорят министры. Нужны вложения в человеческий капитал, только на этой основе мы будем расти и развиваться. Вещь, которую придумали для того чтобы заткнуть дыру в теории, получила совершенно странное воплощение.

Если брать пример России, куда еще повышать человеческий капитал?! У нас высшее образование получает 80% выпускников школ на сегодняшний день.

Экономикам с разным уровнем разделения труда нечем торговать друг с другом…

Прейдем теперь к тому, как смотрит на проблему неокономика. В прошлой лекции я сказал: страны различаются уровнем разделения труда. Давайте изобразим это наглядно.

Кружочки у нас одинаковы, так что масштабы экономики одни и те же. Частота сеточки показывает нам различие в уровне разделения труда. В Стране 1 более высокий уровень разделения труда, больше профессий, больше всяких узлов взаимодействий, чем в менее развитой Стране 2.

Что это означает на практике? Страна 1 экономически эффективнее Страны 2. Давайте запишем: в чем выражается, что она более эффективная? Все, что производится в Стране 2, производится с большими затратами труда на единицу, чем в Стране 1.

Развитые и развивающиеся страны различаются уровнем разделения труда

Рис. 4

Мы предполагаем, что никаких естественных преимуществ или недостатков у обеих экономик нет (хотя в реальности часто бывает иначе). То есть в Стране 2 нет залежей каких-нибудь металлов, которых нет в богатой стране, и наоборот. Если речь идет о бананах, то бананы одинаково хорошо растут и в той, и в другой стране. Различие только в уровне разделения труда. Тогда в бедной экономике на любой продукт тратится больше труда, чем в Стране 1 (табл. 2)

Таблица 2. Затраты труда (в человеко-часах) на производство различных видов продукции в развитой и развивающейся экономиках

В чем мы измеряем затраты? В полных человеко-часах, подсчитанных по всей цепочке производства продукции. Конечно, в реальности так подсчитать практически невозможно, но у нас же условная модель.

Кроме того, мы предполагаем, что чем выше, скажем так, технологический уровень производимой продукции, тем больше разрыв в затратах. Интуитивно это понятно. Вот, например, автомобили – Страна 2 в принципе их не может производить (ну не в деревенской же кузнице). Поэтому в соответствующем месте таблицы стоит знак бесконечности. Ну и многое другое тоже. То есть различие в уровне разделения труда выражается в том, что разнообразие товаров в менее развитой стране меньше. Таковы исходные данные. А теперь давайте расскажем историю.

Жили-были две полностью изолированные экономики, ничего друг о друге не знали и считали, что у них все нормально. И вот приплыл кораблик, и они начали друг о друге узнавать. И встал вопрос, что делать? Взаимодействовать или не взаимодействовать? Чем торговать и на каких основаниях? Конечно, бедная Страна 2 хочет и желает торговать, потому что ее жители видят автомобили, радиоприемники, магнитофоны, которых у них нет, но очень хочется, глаза горят. Как это все получить? Надо ведь что-то продать. А что продать, если у нас все в человеко-часах получается дороже?

…но при определенных условиях они все-таки будут торговать.

Час труда в развивающейся экономике будет оцениваться дешевле, чем в развитой.

Первое условие того, что эти две экономики будут взаимодействовать, заключается в том, что в Стране 2 наблюдается достаточно большая дифференциация доходов. Чем больше дифференциация доходов, тем выше вероятность того, что эти две экономики будут взаимодействовать.

Если в бедной стране есть богатые люди, то у них есть много зерна, много ткани, много утвари. Мы уже говорили о двух определениях стоимости. Так вот, в данном случае богатые ведут себя в соответствии с теорией полезности. Полезность большого количества одного и того же для них маленькая, а полезность автомобиля, которого у них нет, огромная. Поэтому они готовы обменять много зерна, ткани и утвари – всего, что у них есть, – на автомобиль. Поэтому если у нас во второй экономике есть богатые, то торговля возможна.

Может быть и другое условие взаимодействия. Первое относится к XIX веку и к более ранним временам, а это современное. Помимо того, что есть бедные и богатые, есть еще и правительство, которое может захотеть на автомобили, на танки, на что-нибудь еще полезное для него получить кредит. Второе условие, которое открывает взаимодействие, – это разного рода межправительственные кредиты. Взяли кредит, купили пулеметы и танки, повоевали с соседями, расширились, но кредит надо отдавать.

Иногда, конечно, кредиты списывают. Вот Россия до сих пор что ни год, то списывает кредиты слаборазвитым странам, которые были предоставлены еще в советские времена. То Северной Корее, то Кубе.

Итак, кредиты иногда списывают, но вообще-то их надо отдавать. Это могут быть кредиты на вооружение, на инфраструктуру, на образование, на человеческий капитал: сейчас мы вам дадим кредиты, постройте у себя университет и работайте, у вас начнется экономический рост, и все будет хорошо. Идей о том, что полезно развивающимся странам, много, и в рамках всех этих идей современная страна всегда может получить какой-нибудь кредит.

Как бы то ни было, но решение о том, что страны будут взаимодействовать, торговать, принято. Если мы посмотрим на таблицу, то нам станет понятно, что самое эффективное – это продавать зерно и на вырученные деньги покупать автомобили. В какой пропорции они это будут делать?

То, о чем мы ведем речь, похоже на теорию сравнительных преимуществ Давида Рикардо [9]. Рикардо рассматривал задачку: могут ли торговать две страны, в одной из которых все обходится дороже, чем в другой, и сказал: «Да, могут, потому что то, что относительно менее дорого обходится по сравнению с другой страной, можно продавать (в данном случае зерно) и покупать все остальное». Посмотрите седьмую главу его «Основ политэкономии» (она есть в литературе): он понимал все условия, но они разбросаны по книжке, и только в моем описании все собраны вместе.

Что значит – мы продаем зерно? Это значит, что рабочий человеко-час в бедной Стране 2 должен оцениваться как минимум в четыре раза дешевле, чем человеко-час в Стране 1 (табл. 3). Только в таком случае мы при этих условиях сможем продавать зерно. Рикардо об этом знал, он говорит: «Мы не можем обменять труд 80 англичан на труд 100 англичан, а вот обменять труд 80 португальцев на труд 100 англичан можем» (в его примере Португалия выглядит более развитой страной). Он понимал, что если труд будет оценен таким образом, то торговля возможна.

Таблица 3. Номинальные и эквивалентные (обеспечивающие эквивалентность в производстве зерна) затраты труда в обеих экономиках

Итак, в каждой из рассматриваемых нами стран есть своя валюта [10]. В Стране 1, что было бы естественно, доллар, а в Стране 2, например, вполне уважаемая валюта, тугрик. Соотношение между двумя валютами (курс тугрика к доллару) должно быть установлено таким образом, чтобы человеко-час в бедной Стране 2 оценивался как минимум в четыре раза дешевле, чем в богатой (табл. 3). Тогда можно будет торговать.

Торговля с развитой страной приводит к обострению политических противоречий в элите развивающейся страны, которая разделяется на компрадорскую и национальную.

Если курс будет таким, что соотношение один к четырем по затратам труда выполняется в точности, то вскоре выяснится, что развивающейся стране больше невыгодно производить ткань и утварь, потому что теперь, чтобы купить две единицы ткани, ей надо затратить 8 человеко-часов: сделать зерно, продать и купить эквивалент. А внутреннее производство обходится в 10 (табл. 4). То же самое с утварью, только здесь невыгодность собственного производства еще более заметна.

Таблица 4. Страна 2. Сравнение затрат на производство единицы продукции собственными силами и на покупку в обмен на зерно

Собственное производство Обмен на зерно Разница Страна 2 Страна 1

Итак, если началась торговля, первыми сворачиваются самые развитые отрасли. Если у Страны 2 есть металлургия, то она свернется первой. И по мере расширения торговли будут сворачиваться все остальные менее развитые отрасли.

У этого явления есть два названия, возникшие независимо.

Более раннее – это так называемый эффект Ванека – Райнерта. В списке литературы есть книга экономиста Эрика Райнерта, где этот эффект описан. Я тоже ему дал свое название в свое время, а потом прочел у Райнерта, что этот эффект уже открыт. Но на примере Советского Союза для меня был очевиден другой аспект этого явления, поэтому я назвал его «инверсия элит».

Есть развивающаяся страна на каком-то уровне развития. Есть отсталые сферы, а есть передовые, более технологически развитые сферы. Люди, которые развивают передовые технологические сферы, в развивающейся стране имеют больший вес и значение. Но когда вы начинаете взаимодействовать с развитой страной, они первые попадают под удар. Элита переворачивается, и те, кто были первыми, становятся последними.

На примере Советского Союза это было хорошо видно. Кто в СССР считался элитой? Оборонный комплекс, космос, ученые в разных ипостасях: Академия наук, Госкомитет по науке и технике. Высоко ценилось станкостроение. Высоко стояло машиностроение в широком смысле. Именно оттуда в основном брались кадры высших чиновников, не из сельского хозяйства. М. Горбачев в данном случае исключение. Люди вокруг него были для Горбачева проблемой: он из сельского хозяйства, а они все из других, более продвинутых сфер.

После начала взаимодействия с развитой страной по инерции эти люди остаются верхушкой элиты, но экономически они находятся уже в подвешенном состоянии. И чем дальше развивается процесс взаимодействия, тем сильнее и сильнее они теряются. Кто у нас сегодня главный человек после президента? Игорь Сечин, руководитель «Роснефти». В Советском Союзе нефтяникам говорили: «Молодцы, хорошо работаете, спасибо!» Но решали все поначалу другие люди [11]. А потом все стало меняться очень быстро.

В нашем примере экономически значимые позиции приобретают производители зерна – региональные помещики и латифундисты, а не жители городов с их ремеслами и зачатками промышленности.

Почему я считаю, что это важно – говорить именно об инверсии элит? Потому что это предопределяет политические процессы, которые происходят в любой развивающейся стране по мере того, как она расширяет взаимодействие с развитой. Люди ощущают себя элитами, но начинают терять свои экономические позиции. Их естественная реакция – остановить процесс. Эти элиты выступают противниками взаимодействия, противниками перемен, а так как они в общественном сознании все еще элиты, то могут поднять и повести за собой народные массы.

Поэтому процесс инверсии элит все время приводит к политической нестабильности. Всегда находятся слои, которые теряют свое привилегированное положение и готовы бросить клич и профинансировать восстание за возврат к «старым добрым временам».

В советской науке, именуемой «научный коммунизм», этот момент был отражен очень точно. Там говорилось, что в развивающихся странах буржуазия состоит из двух частей. Одна часть – национальная буржуазия, вторая часть – компрадорская буржуазия. Компрадорская – это те, кто организует взаимодействие с развитыми странами и живет с этого, получает свои доходы, а национальная буржуазия – это местные производители, которые от процесса взаимодействия доходы теряют. И поэтому научный коммунизм говорил, что временным (не в целях мировой революции, конечно) союзником коммунистов может выступать национальная буржуазия; политика СССР была направлена на то, чтобы национальную буржуазию в развивающихся странах поддерживать и спонсировать.

Если мы посмотрим на большинство якобы революционных движений в развивающихся странах, то увидим, что большинство революционеров, те кого поддерживал Советский Союз, – это образованные люди, выходцы из правящих классов, которые вот попали в такую ситуацию и возглавили национальные революции.

Но если национальные революции побеждают, сразу возникают проблемы.

Лозунг у национальной революции хороший: борьба с несправедливостью. Несправедливость очевидна. Человеко-час в дождь, в жару, с киркой, под палящим солнцем, в поту и крови оценивается дешевле в четыре раза, чем в офисе с кондиционером, где перекладывают бумажки слева направо. Если отвлечься от теории человеческого капитала, традиционная экономическая наука всегда утверждала: человеко-час – везде один и тот же. Лозунг такого рода революции всегда выглядит по форме правильно: «Хватит нас грабить’». Когда перестанут грабить, вот тогда мы и заживем по-настоящему.

И вот революция победила, взаимодействие прекращается.

Но зажить по-настоящему не получается. Допустим, восстановили старую полуразрушенную систему разделения труда, что само по себе требует значительных жертв и усилий. И вдруг выясняется, что ткань обходится дороже, утварь обходится дороже, и все остальное обходится дороже. И поэтому результатом революции являются обычно «марши пустых кастрюль», когда народ посмотрел в свои кастрюли, понял, что наполнить их нечем, взял их, вышел и начал в них стучать. Да и элита недовольна: она привыкла уже к автомобилям и прочим роскошным товарам, и как их теперь доставать, непонятно.

У таких революций бывает несколько сценариев.

Вариант А. Когда был Советский Союз, революционеры объявляли, что они строят социализм, и СССР старался в разных формах приходить на помощь. Советский Союз тратил ресурсы, пока в Афганистане не оказался в ловушке и не загнулся сам. Сегодня чем-то подобным занимается Китай, но сложно понять, чего он добивается. Китайцы живут тысячелетними циклами, через тысячу лет посмотрим, зачем это все им сегодня нужно (это ирония, если кто не понял).

Вариант Б. Режим рушится. Сам ли, при внешнем ли вмешательстве (особенно, если не отдают долги), неважно. И получается очередное несостоявшееся государство (failed state).

Вариант В. Режим может переродиться. Становится понятно, что ситуация только ухудшилась, лидеры революции, обычно из второго эшелона, начинают корректировать курс и происходит смена одних персоналий компрадорской буржуазии на другие персоналии компрадорской буржуазии – и весь смысл революции сводится к этому. А дальше все возвращается на круги своя.

Практически все страны, которые участвуют в таком процессе много лет (в первую очередь это страны Латинской Америки с их двухсотлетней историей такого взаимодействия), прошли через три, четыре, пять политических циклов такого рода. Поэтому когда мы говорим «эффект Ванека – Райнерта», то он чисто технический, а когда – «инверсия элит», то подчеркиваем, что она определяет политический тренд развития в странах периферии.

В развивающихся странах разрушение собственной системы разделения труда воспринимается как зависимость. Развивающиеся страны вынуждены вести конкуренцию между собой за понижение стоимости труда.

Таким образом, на первый взгляд, развивающейся стране альтернатива самостоятельного развития невыгодна. Балансы мы позже посчитаем, на самом деле все далеко не просто. Но вот несколько моментов.

Почему элитам развивающихся стран не нравится взаимодействие, по поводу чего все время идет спор? Они говорят: «Мы попадаем в зависимость». А развитые страны и ортодоксальные экономисты им отвечают, что «вы ни в какую зависимость не попадаете, вы таким образом двигаетесь по столбовой дороге прогресса».

Главная зависимость в этой модели: будут или не будут покупать зерно. В чем тут негатив? Мы взяли инфраструктурные кредиты и перестроили экономику. Давайте еще один рисунок посмотрим, он касается инфраструктуры (рис. 5).

Здесь круг – это территория страны, а линии – дороги.

Когда страна ни с кем не взаимодействует, у нее инфраструктура скорее всего равномерно распределена по территории, связывает разные ее части, обеспечивает функционирование собственной сеточки разделения труда. Эта ситуация изображена в левой части рисунка.

Когда начинается взаимодействие, то происходит и перестройка всей инфраструктуры. Появляются новые точки, обычно порты, если граница сухопутная – то таможенный пост, совмещенный с логистическим центром. И вся инфраструктура перестраивается на то, чтобы (1) обеспечить доставку зерна со всей территории страны в эти выделенные точки и (2) развоз получаемых тканей, утвари и прочего по территории страны. Вот смысл инфраструктурных кредитов, которые получают развивающиеся страны. Мы перестроили уже инфраструктуру.

Мы перестали вообще производить ткань, утварь и всю остальную продукцию. Люди сосредоточились вдоль дорог, обслуживающих экспортно-импортные потоки. А в какой-то момент у нас перестают покупать зерно. Что делать?

А почему перестают покупать зерно? Может быть, в Стране 1 что- то произошло и они вообще отказались от зерна. Предположим, что речь идет о пшенице, а теперь они переключились на кукурузу и все делают из кукурузы. Если мы возьмем СССР, то с холодильниками было именно так. Во Франции, как мне говорили, в отдельные годы до 80% продаваемых холодильников были советского производства, пока не запретили фреон. И все наши заводы по производству холодильников оказались невостребованными, это произошло в 1990- 1991 годы.

Переход на кукурузу, отмена фреона, требования к шуму самолетов и другие похожие решения. Хотя, как правило, тут дело касается технических товаров. Почему реально могут перестать покупать зерно V Страны 2? У нас здесь нарисовано всего две страны, а ведь в мире существует еще множество других стран, и большинство из них бедные.

Вот Страна 2 начала взаимодействовать, какая-то другая страна посмотрела, и ее элита решает, что ей тоже хочется автомобилей, приемников и прочих благ цивилизации. Для этого она должна начать торговать, но что делать, если рынок уже занят? И начинается конкуренция среди развивающихся стран за понижение курса своей валюты, за девальвацию, за снижение уровня оценки рабочей силы по отношению к рабочей силе развитой страны и других развивающихся стран. Для того чтобы оценку привести в соответствие, надо девальвировать свою валюту. Мы постоянно наблюдаем этот процесс постоянной девальвации валюты в развивающемся мире за исключением последних предкризисных лет, когда такая практика была ограничена Международным валютным фондом (в следующей лекции я объясню почему).

Если кто-то у нас перестал покупать зерно, мы вынуждены девальвировать нашу валюту. Если мы девальвировали ее до пяти, то это может выглядеть даже как некий прогресс. У нас стали покупать зерно, заодно мы можем начать производить и ткань, завести у себя легкую промышленность. Если мы еще больше снизим у себя оценку труда, то мы, может быть, под это дело получим возможность завести у себя уже металлургию. По мере девальвации у нас повышается технический уровень, однако жить от этого не становится лучше. Статистика будет демонстрировать переход от производства зерна к производству ткани, приток инвестиций, постройку заводов, закупку оборудования. А жить мы при этом станем беднее.

Вот она вам, модель Харрода – Домара во всем своем блеске. Инвестиции сделаны, а жить стали хуже.

Монокультурное взаимодействие порождает дисбалансы в общей системе, состоящей из двух экономик.

При этом образуется прибыль, которую присваивает себе агент, находящийся вне производственного сектора обеих экономик.

Давайте рассмотрим еще один эффект, который возникает, когда мы рассматриваем взаимодействие развитой и развивающейся экономик. Давайте посчитаем баланс прибылей и убытков разных стран в результате такого взаимодействия. Для этого нам понадобятся еще данные.

Предположим, что вот в развивающейся стране у нас есть один миллиард человеко-часов (за какой-то период, за год или за месяц – неважно). Производится только три продукта: зерно, ткань и домашняя утварь. Также мы предполагаем, что этот миллиард человеко-часов до взаимодействия распределяется следующим образом (табл. 5):

Таблица 5. Страна 2. Распределение фонда рабочего времени и объемы потребления до начала взаимодействия

В табл. 6 показано, как изменяется использование общего фонда рабочего времени и объемы выпуска в результате взаимодействия. Потребление не меняется, а разрывы между производством и потреблением закрываются внешней торговлей.

Таблица 6. Страна 2. Производство, потребление и внешнеторговые потоки в результате взаимодействия

Посмотрим теперь, как меняется структура использования рабочего времени в развитой стране в связи с установлением взаимодействия с развивающейся страной (табл. 7).

Таблица 7 Страна 1. Изменение структуры валовых затрат рабочего времени

Баланс -35 (минус) миллионов человеко-часов – столько у нас высвободилось в развитой стране. Это показывает, что для развитой страны такое взаимодействие не очень полезно. У них высвободилось 35 миллионов человеко-часов, с которыми неизвестно что делать (см. Приложение 2). В любом случае, в данный момент у них выросла безработица.

Это мы как раз можем наблюдать в реальной экономике. В чем проблема развитых экономик, как многие сегодня говорят? В том, что рабочие места ушли в «Китай» (это другая модель, мы ее рассмотрим в следующей лекции, но эффект тот же самый). А ранее, несколько десятилетий назад, фермеры в развитых странах крайне раздраженно реагировали на то, что зерно начинают поставлять из развивающихся стран. И развитые государства для поддержки своих фермеров вынуждены были создавать мощную систему субсидий, тарифной защиты и т. д.

35 миллионов человеко-часов. Мы их пока завесим, но запомним, что они есть. Но это еще не все, что я хочу показать. Для развивающейся страны ничего не изменилось. Она сколько потребляла, столько и потребляет, в ней лишь перестроилась структура производства, потому что производит она только зерно.

Давайте посчитаем это все в деньгах. В развитой стране, как мы помним, у нас используется доллар, в развивающейся стране – тугрик. Предположим, что валовой выпуск в развивающейся стране равен десяти триллионам тугриков, то есть один рабочий час выражается в товаре стоимостью в 10 тугриков. Что касается развитой страны, то пусть там один рабочий час выражается в товаре стоимостью в 1 доллар.

Начинаем взаимодействие: чтобы приравнять четыре человеко-часа в развивающейся экономике к одному часу в развитой, надо, чтобы один доллар равнялся 40 тугрикам. При этом у нас произойдет выравнивание условий по зерну и будет возможна торговля (табл. 8).

Таблица 8. 1 доллар = 40 тугриков. Структура цен

Теперь, когда у нас есть цены, мы можем нарисовать схему торговли (рис. 6).

Начинается все с развитой страны.

Мы закупаем ткань за 2 доллара, везем ее в развивающуюся страну. Продаем за 2,5 доллара, закупаем зерно на вырученные деньги и продаем его в Стране 1. Смотрите: если мы все правильно посчитаем, то увидим, что такая схема по балансу означает, что в расчете на период времени, который мы взяли, образовалось 35 миллионов долларов прибыли.

Операция продажи зерна не приносит нам ничего. Вся прибыль получается с того, что мы в развивающейся стране ткань и утварь продаем в долларах дороже.

И еще один момент. В этой торговле, если считать в долларах по внутренним ценам развитой страны, у развитой страны образуется дефицит торговли с развивающейся страной – те же 35 миллионов долларов (табл. 9).

Таблица 9. Баланс внешней торговли

Мы наблюдаем это применительно к любой развитой стране. Англия конца XIX века начинала с того, что якобы была мастерской мира, а потом застряла в дефиците торгового баланса. Мы видим то же самое на примере Соединенных Штатов сегодня, посмотрим на отношения Китая и Соединенных Штатов. Там мы наблюдаем дефицит. Что говорят Соединенные Штаты Китаю в ответ на это? «Ребята! – говорят они. – Ревальвируйте ваш юань, допустим, до 30 тугриков! Тогда мы будем вам больше вывозить, вы нам будете меньше ввозить, и тогда у нас пропадет дефицит в торговле».

Но Китай, наша развивающаяся страна не может ревальвировать свою валюту! Обратная сделка с вывозом зерна не приносит никакой прибыли никому. Она нужна только для того, чтобы в Стране 2 появились доллары. Если доллары не появятся, как только я ревальвирую свою валюту, эта сделка станет убыточной и она не будет осуществляться. Я заработаю, я продам, но продам за тугрики. Эти тугрики внутри страны надо будет преобразовать в доллары, а доллары сюда не поступают, потому что сделка по вывозу зерна невыгодна. Долларов нет, я хочу репатриировать тугрики из развивающейся страны, и тугрик, наоборот, будет девальвироваться. То есть 40 тугриков за 1 доллар – это верхняя планка, выше которой ревальвировать нельзя. Если будут колебания, то они будут осуществляться ниже этой отметки.

Это тоже наблюдаемое явление. Ни одна ревальвация валют в развивающихся странах не приводит, как правило, к изменению баланса (только в долгосрочном плане, там другие факторы работают). Дисбаланс уменьшается, а там начинаются финансовые и прочие проблемы.

Самый типичный пример финансовых и иных проблем такого рода, связанных с ревальвацией – Япония, которая в середине 1980-х годов ревальвировала иену. У Японии улучшились взаимоотношения с США, потому что сначала ничего не произошло, так все и продолжалось, но на этой ревальвированной йене нарастился пузырь, после чего японская экономика просто рухнула, и это сработало в пользу торгового баланса Соединенных Штатов. Такие вещи возможны. Мы в рамках этой модели не можем их рассматривать, это просто иллюстрация из реальной жизни.

У нас получилось – балансы потерь и выгод. Значит: минус 35 миллионов человеко-часов в развитой стране, рост безработицы. Дефицит – 35 миллионов долларов в торговле с развивающейся страной. А кто получил прибыль, которая, как мы видели, тоже составила 35 миллионов?

И вот неожиданный вывод. Эту прибыль получила какая-то третья сила.

Это те люди или организации, которые наладили взаимодействие между двумя экономиками и получили прибыль. Но откуда они сами, из какой страны? Они могут быть резидентами развитой страны, могут быть резидентами развивающейся страны. А могут быть и из какой-нибудь третьей, не нарисованной у нас страны. И тогда полученная прибыль будет записана в доход этой неизвестной нам страны: то ли Швейцарии, то ли Сингапура, то ли Гонконга.

Мы получили важный результат, касающийся всего процесса взаимодействия. Мы вычислили третью силу (в следующих лекциях мы с этой силой познакомимся поближе, увидим, что это за сила, как она работает и какую роль выполняет).

Казалось бы, теория сравнительных преимуществ Рикардо – старая добрая и хорошо известная. Однако почему-то никто никогда не просчитывал ее до конца.

Ну и в заключение давайте поговорим про эти 35 миллионов человеко-часов, о которых мы на время позабыли. Человеко-часы в раз-

витой стране высвободились, появились свободные работники. В модели Рикардо это оценивается как выгода от внешней торговли для совокупного производства обеих стран. На самом деле, реализовать эту выгоду можно только в том случае, если в новой системе, состоящей из двух экономик, удастся повысить уровень разделения труда. А такая возможность существует далеко не всегда.

Если есть возможность повысить уровень разделения труда в развитой стране, то можно ли ее использовать? Будут проблемы, эти безработные в нашем примере – фермеры, а фермеры больше не нужны; чтобы повысить уровень разделения труда, нужны программисты или хотя бы металлурги. Это сложная социальная проблема. Если мы напряжем свою память, то поймем, что развитые страны регулярно с ней сталкивались, иногда она принимала достаточно острый характер, но до какого-то времени в целом более-менее в среднесрочной перспективе все-таки решалась.

Повышение уровня разделения труда в расширенной системе, слитой из двух экономик, – это единственный возможный эффект внешней торговли для реального сектора. Никаких дополнительных эффектов мы пока что не получили. Единственный эффект – высвобождение 35 миллионов человеко-часов и потенциальная возможность повышения уровня разделения труда в развитой стране, которую еще надо уметь реализовать [12].

Приложение 1

Наша схема монокультурного взаимодействия двух стран похожа на теорию сравнительных преимуществ Д. Рикардо, но в действительности между ними есть принципиальные различия.

Если сравнивать нашу модель и известную модель Д. Рикардо с точки зрения чисто математической (скорее арифметической), то создается впечатление, что речь идет об одной и той же модели. Однако и у нас, и у Рикардо модели экономические, а вот с экономической точки зрения различия весьма существенны.

С экономической точки зрения важны не цифры, а точное описание ситуации, к которой они относятся. Мы и Рикардо рассматриваем разные ситуации – соответственно и ход рассуждений, и выводы у нас различаются.

Самое главное отличие заключается в следующем. Мы рассматриваем взаимодействие двух стран при предположении о том, что они различаются уровнем технологического разделения труда. Что касается Рикардо, то у него рассуждения базируются на естественном разделении труда, основанном на природных или благоприобретенных преимуществах. При этом некоторые замечания Рикардо дают основания предположить, что он знает про технологическое разделение труда, однако и в этих случаях остаются сомнения: действительно ли речь идет о технологическом разделении труда, или о естественном, основанном на благоприобретенных преимуществах.

Это очень существенная разница. Выводы, которые делаются при предпосылке о естественном разделении труда, сильно отличаются от выводов, которые мы можем сделать при предположении о том, что имеем дело с технологическим разделением труда. И мы это еще увидим.

Теория сравнительных преимуществ основана на простом соображении. Возьмем две экономики, в одной из которых затраты ресурсов (у Рикардо труда и земли, у нас – только труда) на производство различных продуктов больше, чем в другой. Но если есть эти различия в величине затрат, то возникает возможность так перераспределить затраты ресурсов в двух системах, что в результате в системе, состоящей из двух экономик, можно добиться экономии ресурсов.

Это взгляд, так сказать, с высоты птичьего полета. Из этой позиции мы видим возможность экономии, но это ничего не говорит нам о том, будет ли эта возможность реализована.

Дело в том, что, как видно из приведенных нами расчетов, экономия затрат действительно происходит, но только в одной из участвующих во взаимодействии стран. В бедной стране уровень потребления остается неизменным.

Рикардо не просчитал этого до конца, да, наверное, и не мог, поскольку четко не сформулировал предпосылки, в рамках которых он рассматривал проблему.

Итак, для развивающейся страны никаких резонов участвовать в обмене нет. Общее знание, полученное с высоты птичьего полета, что так будет лучше для «глобализованной» экономики, для нее не может служить аргументом [14]. На практике же, как мы видели, результаты участия в обмене многими воспринимаются как зависимость.

Итак, то обстоятельство, что мы решили простенькую арифметическую задачку и получили интересный ответ, с точки зрения экономического анализа крайне не значимо.

Мы должны понять, какие еще условия, выходящие за пределы заданных арифметических параметров, должны выполняться, чтобы потенциальная возможность взаимодействия превратилась в реальность. В конце концов мы ведь видим, что развитые и развивающиеся страны торгуют друг с другом, несмотря на все связанные с этим сложности, и не всегда речь идет о товарах, производство которых опирается на некоторые естественные преимущества.

1. Одно из таких условий было сформулировано в лекции. Мы показали, что условием начала торговли может быть дифференциация доходов населения в развивающейся стране.

Тут необходимо оговориться. На самом деле, эта предпосылка противоречит другим нашим предпосылкам, на которых строится рассмотрение проблемы. Читатель этого сейчас может не понимать (в ходе последующего чтения поймет), но для нас это очевидно. В то же время эта предпосылка вполне адекватна наблюдаемой реальности. Возникшее противоречие мы оценили как нейтральное для понимания общих закономерностей происходящих процессов (и мы старались за эти рамки не выходить). Однако надо иметь в виду, что реальные процессы в рамках этих общих закономерностей гораздо сложнее. Но их описание – отдельная задача, требующая более глубокого развития теории.

Но, как мы видели в лекции, одной только дифференциации доходов недостаточно для того, чтобы экономики начали взаимодействовать. Если две экономики производят один и тот же набор товаров, то ничего не получится. Важно, чтобы более развитая экономика производила товары, которые в бедной экономике не могут быть произведены в принципе (мы специально включили в таблицу производимых товаров автомобиль, который в Стране 2 произвести невозможно). Только наличие таких товаров может послужить импульсом для начала торговли.

Рикардо, наверное, подозревал это, поскольку несколько раз упоминал о выгодах, связанных с разнообразием товаров, которые становятся доступны при осуществлении внешней торговли. Но у него разнообразие является, скорее, следствием естественного разделения труда – это ясно из того, что он распространяет эти выгоды и на развитую страну. Но в его примерах разнообразие товаров не рассматривается, поэтому неясно, в какой мере он понимал значение этого условия.

Кто действительно понимал значение этого условия, так это А.С. Пушкин, оставивший нам классическое и научно точное описание монокультурного взаимодействия двух экономик:

Все, чем для прихоти обильной

Торгует Лондон щепетильный

И по Балтическим волнам

За лес и сало возит нам…

Гребенки, пилочки стальные,

Прямые ножницы, кривые

И щетки тридцати родов

И для ногтей и для зубов.

В общем, здесь мы видим все, о чем я говорил в лекции. И дифференциацию по доходам (вспомним, что отец Евгения Онегина был помещиком), и разнообразие поставляемых товаров, и систему потребительских предпочтений элиты, и даже выгоды именно морской торговли. Так что история монокультурного взаимодействия России с остальным миром не сегодня началась.

2. Другим условием, которое мы в лекции не рассматривали, может являться различие функций полезности жителей развивающейся страны. То есть среди жителей развивающейся страны есть такие, которые готовы недоедать и ходить в лохмотьях ради обладания, например, автомобилем. Дополнительным условием здесь, как и в предыдущем случае, является более богатая номенклатура товаров, которую развитая страна может предложить развивающейся.

С одной стороны, это условие с точки зрения наших предпосылок о наличии единого уровня разделения труда в развивающейся стране более приемлемое, поскольку не требуется предполагать дифференциацию доходов. Но с ним связаны другие проблемы. Например, такая: должны ли мы предполагать, что автомобиль входит в функцию полезности жителя развивающейся страны до того, как он узнает, что такая штука в принципе может быть произведена? И если нет, что было бы естественно предположить (реальный автомобиль отличается от сапог-скороходов и самодвижущейся печки, о которых можно узнать из сказок), то надо описать, в результате каких процессов он туда (в функцию полезности) попадает и как будет оцениваться. Все-таки дифференциацию доходов предположить более естественно. Хотя мы понимаем, что в реальной жизни, когда автомобиль станет привычным товаром потребления д.ля богатой верхушки, он попадет и в функцию полезности более бедных жителей, и этот факт будет влиять на их потребительское поведение.

В общем, как мы видим, за простой арифметической задачкой, которую под силу решить любому школьнику, стоит множество содержательных экономических проблем, и то, как они разрешаются или вообще не разрешаются и почему, собственно, и определяетразличие экономических теорий.

Рикардо разрабатывал свою теорию в условиях всеобщей убежденности, что деньги = золото.

Он сумел с честью выпутаться из этой ситуации, но ценой потери важных аналитических результатов.

Еще одно существенное различие нашего подхода и подхода Рикардо к проблеме взаимодействие развитых и отсталых экономик заключается в том, как определяется роль денег.

Напомним, что мы были вынуждены ввести деньги в наш анализ, так как было ясно, что, пользуясь только исходными условиями, в первую очередь затратами труда в человеко-часах на производство различных товаров в каждой из экономик, процесс взаимодействия двух стран описать невозможно. Необходимо было ввести какой-то инструмент, позволяющий соизмерять человеко-часы, затрачиваемые в различных условиях. Мы предположили, что таким инструментом могут быть деньги, и показали не только как они исполняют эту роль, но и что одновременно они могут еще и обслуживать процесс торговли [15].

Что делает Рикардо? Это, на самом деле, очень интересно, хотя и чрезвычайно запутанно.

Дело в том, что если различия в производительности обусловлены естественными условиями, то модель торговли можно описать вообще без денег, только предположив бартерный обмен. Но тогда речь шла бы не о модели внешней, а о модели внутренней торговли. Эта модель выглядит следующим образом: в единой экономике действуют эффективные и неэффективные предприятия. Казалось бы, эффективные предприятия должны вытеснить неэффективные – и дело с концом. Эффект экономии ресурсов будет гораздо большим, нежели тот, который получается в модели сравнительных преимуществ. Кстати, он будет сосредоточен в тех предприятиях, которые «играют» за отсталую страну. То есть безработными останутся работники неэффективных предприятий, а не эффективных, как в примере с раздельными экономиками.

Чтобы этого не получилось, необходимо вводить дополнительные условия. Одно из них хорошо известно: Рикардо запрещает переток капиталов между эффективными и неэффективными предприятиями [16]. А кроме того, он вводит деньги.

С одной стороны, это одни и те же деньги (золото), что естественно, раз базовая модель – это модель единой экономики. Но это и разные деньги, поскольку напрямую во взаимоотношениях между различными частями экономики их использовать нельзя, а только опосредованно – через некоторые запасы денег, которыми наделены эти самые разные части единой экономики.

Сделки, совершаемые между различными частями экономики, по-разному влияют на запасы денег, изменения запасов влияют на условия торговли в разных частях экономики, а также на условия сделок между частями. А в результате взаимодействия всех этих факторов установится какое-то равновесие, которое совпадет с ожидаемым результатом: перераспределением затрат труда в соответствии с теорией сравнительных преимуществ. Правда, все это иллюстрируется на примере единичных сделок и до конца никогда не просчитывается.

Непонятно? Ну так и сам Рикардо, по-видимому, не очень понимал свою модель, поскольку вынужден был пуститься в путаные рассуждения о деньгах, о том, как формируются запасы, что на них влияет. Ну и завершает он эти рассуждения известным пассажем о том, что «народы мира должны были бы уже давно убедиться в том, что в природе не существует образца стоимости, на который они могли бы безошибочно полагаться».

Следует отдать Рикардо должное. Сооруженная им сложная картина внешней торговли, во-первых, позволяет ему получить тот результат, которого он добивался (и который совпадает с тем результатом, который получили мы), во-вторых, отражает реальные практики делового оборота, что делает ее узнаваемой. Вот только аналитической ее назвать никак нельзя.

Из этой картины невозможно увидеть той простой и ясной зависимости, согласно которой при внешней торговле ориентиром для курсов валют является пропорция, уравнивающая затраты ресурсов ^в нашем случае затрат труда) на производство единицы товара, по которому происходит разделение ранжированной по соотношению затрат номенклатуры товаров (табл. 2) на те, которые экспортируются менее развитой страной, и те, которые ею импортируются.

Конечно, сегодня экономисты эту зависимость видят. Они знают, что девальвация национальной валюты повышает конкурентоспособность страны, и даже признают, что происходит это за счет удешевления рабочей силы. В условиях сегодняшнего кризиса это знание весьма актуально, поскольку многие страны в поисках выхода из тяжелой ситуации стремятся снизить курсы своих валют (а те, кто, как Греция, не может это сделать, проводят «внутреннюю девальвацию»). Но аналитических инструментов для того, чтобы проанализировать полную картину внешней торговли в ее взаимосвязи с внутренней структурой экономики, у сегодняшних экономистов нет [17].

Надо, однако, понимать, что Рикардо находился в крайне сложной ситуации. Он жил в период, когда считалось, что деньги и золото – это одно и то же. Условность использования золота он понимал, отсюда и его сетования. Нам в этом отношении легче: мы знаем, что деньгами может быть просто раскрашенная резаная бумага, и это обстоятельство сильно облегчает нам анализ.

В сущности, ничто не мешает нам дополнить наш анализ, введя в рассмотрение золото. Пусть в обеих странах производится золото (как предмет потребления и как денежный материал). Поскольку ни одна из участвующих в обмене стран, как мы предположили, не обладает естественными преимуществами, то затраты труда на производство единицы золота будут зависеть только от уровня разделения труда.

Дополним ранее составленную нами табл. 2 товаром «золото» (табл. 10).

Таблица 10. Затраты труда (в человеко-часах) на производство различных видов продукции в развитой и развивающейся экономиках (расширенный вариант)

Соотношение затрат труда в развивающейся и развитой экономики на производство единицы золота составляет 1:10. Если в обеих экономиках все цены, включая и оценку затрат труда, выражаются в золоте и торговля ведется в нем же, то именно соотношение удельных затрат на производство золота и будет задавать линию отсечения товаров, поставляемых на экспорт и импортируемых. Развивающейся стране будет выгодно вывозить товары, расположенные в табл. 10 выше золота, и ввозить те, которые расположены ниже.

Ничего принципиально нового в наш анализ это включение золота не вносит, разве что:

1. При использовании золота в качестве внутренних и международных денег торговые условия развивающейся страны будут хуже. По сути дела, речь идет о вынужденной сверхдевальвации ее валюты.

2. Выявленные нами диспропорции во внешней торговле усилятся: торговый дефицит развитой страны вырастет, равно как и количество высвобождаемых в ней человеко-часов. Также вырастет и прибыль торговых посредников.

3. При использовании золота товары развивающейся страны продаются в развитые действительно «по дешевке». Раз в Стране 2 оценка человеко-часа составит 1/100 единицы золота, то внутренние цены на зерно будут составлять 0,04 единицы золота, в то время как в развитой стране – 0,1 единицы (при оценке человеко-часа в 1/10 единицы золота).

4. При этом будет существовать двойственная ситуация в отношении товаров, расположенных между зерном и золотом. При их импорте они будут продаваться на рынке развивающейся страны дороже, чем она могла бы произвести их сама, но производить их будет все равно невыгодно, поскольку в денежной оценке труд предпочтительнее использовать для производства зерна.

Для Рикардо проблема анализа заключалась в следующем: ни Англия, ни Португалия, которые он рассматривал в качестве примера, золота вообще не производили, однако де-факто использовали его в качестве денежного материала как во внутренней, так и во внешней торговле.

Надо было объяснить, как золото вообще попадало в эти страны, в результате каких именно торговых операций. А как это сделать, раз в этих странах не существует никакого ориентира для соизмерения затрат на производство золота?

Рассматриваемый Рикардо пример обмена вина на сукно через золото, если его проанализировать с помощью нашего подхода, возможен только в том случае, если в двух странах соотношение затрат на «добывание» золота находится в промежутке между соотношением затрат на производство вина и сукна.

Но это означает, что «стоимость» золота в обеих странах должна различаться. Вот и получается, что у Рикардо золото вроде бы и одно и то же, и одновременно разное. Отсюда все его невнятные рассуждения, которые не столько проясняют ситуацию, сколько запутывают еще больше, и которые завершаются сетованиями на отсутствие «образца стоимости».

Уже из этого беглого анализа мы видим, что проблема денег в экономической теории вовсе не так проста и очевидна, как это пытаются внушить классики и неоклассики. Или очень проста, если избавиться от ряда предрассудков относительно денег. Этим мы займемся в одной из следующих лекций.

Приложение 2

Международная торговля совсем необязательно приведет к росту объемов производства в системе, состоящей из двух экономик.

Наиболее вероятным результатом будет появление безработицы и снижение заработной платы наемных работников в развитой стране.

Что делать с 35 миллионами человеко-часов, высвобождаемыми в развитой экономике? Рикардо полагал, что они могут быть использованы для производства дополнительного количества товаров, так что в результате эффект внешней торговли проявится в повышении совокупного объема производства товаров.

С нашей точки зрения, такой вывод является слишком поспешным. Разберем ситуацию более подробно.

Что означает, когда мы говорим, что в развитой стране существует развитая система разделения труда? Посмотрим еще раз на рис. 3 в первой лекции. Предположим, что структура развитой экономики напоминает ту, где есть фабрика и 150 фермеров. И вот в результате взаимодействия с развивающейся страной несколько фермеров разорились, поскольку их продукция была замещена импортом.

Чтобы потом не возвращаться, сначала рассмотрим, что будет с фабрикой. Она утратила часть своих покупателей, но компенсировала это (хотя и не в полной мере) поставками за рубеж. В результате эффект от разделения труда на фабрике уменьшится. Но если общие потери покупателей (в переводе на фермеров) составят менее 50 человек, то фабрика существовать будет. А вот если более 50, то уровень разделения труда внутри Страны 1 может снизиться. На место системы из фабрики и 100-150 фермеров придут несколько ремесленников с десятком потребителей каждый, а производительность экономики упадет.

Предположим, однако, что такого не случилось и что общее число оставшихся не у дел фермеров составляет ровно 11 человек [18].

Десять из них могут продолжить заниматься фермерством, а один – стать ремесленником и начать производить столы. Казалось бы, все прекрасно! Производимые в этой маленькой системе зерно и столы будут дополнительными к тем, которые производились в обеих экономиках вместе до начала взаимодействия. Вот он, искомый эффект!

Вот только одна загвоздка. Те, кто составит такую систему, будут вынуждены смириться со снижением своего уровня потребления по сравнению с теми, кто работает в системе, состоящей из фабрики и соответствующего количества фермеров. По сути дела, на территории развитой страны мы будем иметь две экономики с разными параметрами: развитую и более отсталую.

Тот, на чью долю выпадет работать ремесленником, скорее предпочтет устроиться на фабрику – предложив скидку к оплате своего труда по сравнению с действующими ставками. Оставшиеся 10 фермеров вынуждены будут производить столы для себя сами, то есть их уровень потребления еще больше снизится. Тогда они тоже могут начать оказывать давление на рынок труда.

В общем, в результате мы получим безработицу и снижение заработной платы наемных работников с сопутствующим букетом проблем (в рамках статической модели, которую мы сконструировали в иллюстративных целях, рассматривать их нецелесообразно), а вовсе не ожидаемый рост производства.

Ортодоксальный экономист будет скорее всего рассуждать по-другому. Он попробует раскидать 11 человек в какой-то пропорции между фабрикой и фермерами. Добавив, скажем, % человека к занятым на фабрике, он рассчитает, на сколько в этом случае увеличится производство, раскидает этот прирост производства на 10 % фермера, увидит, что задачка сошлась, и этим удовлетворится.

Да вот только добавление % человека (да ладно, и одного, и даже пятерых) никакого прироста производства не даст. Им просто нечего будет делать в рамках сложившейся системы фабричного разделения труда. Представим себе цепочку разделения труда на фабрике, состоящую из 15 ячеек (рис. 7), где действия каждого работника согласованы с общим ритмом работы. В какую ячейку мы этих людей поместим?

Куда пойти работать?

Вот если бы их было 15, то да, тогда фабрика сможет удвоить объем производства, но чтобы он был реализован, необходимо еще 100- 150 фермеров, а столько у нас нет.

ЛЕКЦИЯ ТРЕТЬЯ

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ РАЗВИТЫХ И РАЗВИВАЮЩИХСЯ ГОСУДАРСТВ. ИНВЕСТИЦИОННОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

В предыдущей лекции мы рассмотрели модель монокультурного взаимодействия. Краткие выводы по этой теме.

Первое. Стало понятно, почему в развивающихся странах (хотя им все время запрещают так думать и уверяют, что дело обстоит совсем иным образом) субъективно процесс взаимодействия с развитой страной воспринимается как зависимость. До начала взаимодействия есть своя какая-никакая, но целостная экономика, есть свой уровень разделения труда (и он на данной территории под контролем), с которым работают власти, работают бизнесмены, про который они всё понимают. Как только начинается взаимодействие, система разделения труда начинает разрушаться. Происходит сосредоточение на производстве ограниченного количества культур, чаще одной культуры. Зависимость проявляется в том, что спрос в развитой стране начинает играть доминирующую роль в судьбе страны развивающейся. Вот в этом проявляется зависимость.

Субъективно она все время ощущается в развивающихся странах, хотя экономическая теория утверждает, что никакой зависимости нет: возрастают риски, но это все плата за вхождение в глобальное разделение труда, а потом все будет нормально. Учитывая рассмотренный материал, непонятно, что именно может стать нормальным (к этому мы еще вернемся).

Второе. Торговое взаимодействие между развитой и развивающейся страной не сбалансировано и не может быть сбалансировано никакими способами, про которые традиционные экономисты думают, что этого можно добиться. Дефицит в торговле развитой страны с развивающейся страной в нашем примере составлял 35 миллионов долларов, если мерить в долларах. (Обращу внимание: если туже торговлю мерить в тугриках – валюте развивающейся страны, – то все будет сбалансировано.) Итак, в системе из двух экономик возникает хронический дисбаланс, несбалансированность.

Третье. Насчет взаимовыгодности торговли. Без специальных дополнительных предположений для обеих стран от обмена товарами никакой выгоды не происходит. Происходит перераспределение. При этом мы математически доказали существование некоего третьего игрока, можно называть его торговой или финансовой олигархией. Страны выгод не получают, но в процессе их взаимодействия образуется прибыль (в размере тех же самых 35 миллионов долларов).

Можно считать, что это и есть искомая выгода, но эту выгоду, как мы видели, извлекает какая-то третья сторона. И выгода эта только денежная, поскольку количество товаров в системе не изменилось.

Давайте более четко определим, откуда берется эта прибыль. Вопреки распространенному мнению, что прибыль образуется оттого, что развивающаяся страна по дешевке продает свои ресурсы в развитую, мы показали, что как раз в этих сделках теоретически обмен может идти по эквиваленту [20]. Развитая страна, сколько платила за зерно, когда оно производилось внутри нее, столько же платит и теперь; отдачи продукта по дешевке не происходит. Прибыль получается, поскольку в развивающейся стране потребители переплачивают за импортные товары, потому что в рамках своей системы разделения труда не в состоянии дешево произвести этот товар либо вообще не в состоянии его произвести.

Перейдем к теме сегодняшней лекции.

Переход к инвестиционному взаимодействию может способствовать повышению устойчивости развивающейся экономики.

Чтобы такой переход был возможен, должны наличествовать определенные условия.

Монокультурное взаимодействие, как правило, – обязательный этап взаимодействия развитых и развивающихся государств, но (особенно в последние несколько десятилетий) за ним следует второй этап взаимодействия, мы будем называть его инвестиционным взаимодействием.

Монокультурное взаимодействие двух стран предполагает, что час труда в развивающейся стране оценивается (в нашем примере) в четыре раза дешевле, чем час труда в развитой стране.

Естественно, на каком-то этапе в развитой стране у кого-то может возникнуть немудреная мысль: если таковы различия в уровне оплаты труда, то почему бы не взять рабочее место, находящееся в развитой экономике, и не перенести его в развивающуюся (рис. 8).

Был период, когда это сделать было трудно. Работа на оборудовании, например, XIX века требовала определенного уровня образования, определенного уровня мастерства, определенной тренировки, определенной предварительной подготовки.

Инвестиционное взаимодействие

Рис. 8

Развивающаяся страна не всегда могла предоставить персонал, который бы мог работать на оборудовании XIX века. Тенденция разделения труда заключается в том, что все рабочие места унифицируются по принципу: следить за показаниями приборов и нажимать на кнопку. В XIX веке, эта тенденция еще не в полной мере проявилась, но в послевоенное время, после Второй мировой войны, развитие техники далеко продвинулось, и значительная часть оборудования превратилась именно в такое, когда достаточно следить за показаниями приборов и вовремя нажимать на кнопки. Этому уже можно обучить кого угодно.

Когда качество рабочих мест достигает такого уровня, то никаких технических препятствий для переноса рабочего места не существует. Берем и на протяжении нескольких дней обучаем любого человека. В некоторых странах дисциплина и послушание – важные добродетели, которые вбиваются в население всем образом жизни, и можно надеяться, что перенос произойдет без проблем.

В качестве исторической иллюстрации. Царская Россия в какой-то период своей истории взаимодействовала с развитым миром по инвестиционному пути. Был «миф о пролетариате», который можно увидеть у Ленина и у Максима Горького. В отличие от народников, они не видели революционного потенциала у неграмотного, косного крестьянства.

Почему они делали ставку на пролетариат, считая его передовым классом? А потому, что тогда это был другой тип людей. Завозилось сложное оборудование, которое требовало мастерства, длительного обучения, не всякий мог с ним справиться. Формировался класс людей (и он описывается в литературе) независимых, самостоятельно мыслящих. Людей, которые могли (Горький особенно это неоднократно подчеркивал) послать куда подальше свое начальство, хозяина, потому что никто другой с этой сложной машиной не сможет справиться. Попробуй поставить к ней неподготовленного крестьянина – все будет сломано. Класс ответственных, умелых, креативных работников – вот что такое пролетариат. Казалось, что с этим слоем – совершенно новым, по-другому развитым – можно попробовать сделать революцию [21].

Независимость, ответственность и при этом (очень важное свойство!) дисциплинированность, которая требуется в обращении со сложными устройствами. Был такой обобщающий термин: сознательность. Вот миф рабочего класса в России того времени. Сейчас такого мифа нет, в общем, невозможно такие вещи во многих случаях даже предположить. Поставили станок с «защитой от дурака», стой, нажимай на рычаг, хватай, отволакивай, пакуй. Ни креативности, ни ответственности, одна только дисциплина осталась.

Но вернемся к основной теме. Если первые опыты переноса рабочих мест оказываются удачными, то процесс можно расширить (рис. 9).

Расширение инвестиционного взаимодействия

Рис. 9

Для развивающейся страны все начинает выглядеть совсем по-другому. Прежде всего преодолевается зависимость от монокультуры. Нормальные, хорошо управляемые страны вполне могут регулировать разнообразие развиваемых отраслей, и они это делают, можно посмотреть на примере Сингапура, даже на примерах Китая, Вьетнама и Таиланда. Разные отрасли, каждая из них по-разному реагирует на изменения цикла конъюнктуры, поэтому, когда спрос в одной сокращается, другие вполне в состоянии продолжать нормально работать.

ВОПРОС: А что, если увеличить масштаб времени? Ведь тогда эти рабочие места устареют, а они спроектированы в рамках данной системы, и все вернется на круги своя.

ОТВЕТ: Ну, во-первых, не все сразу. Система разделения труда меняется не сразу вся целиком. Во-вторых, это было бы замечательно, это означало бы, что мировая экономика развивается. Раньше, гораздо раньше в истории так и было. Типичный пример, как это было, – Аргентина. До Второй мировой войны она входила в пятерку самых развитых государств, показывала самые быстрые темпы роста в мире. Аргентина развивалась по данной модели. Но когда мировая система разделения труда изменилась, а это произошло в связи с переходом лидерства от Англии, и вообще Европы, на которые Аргентина и ориентировалась, к США, ранее сделанные инвестиции обесценились. Аргентина не смогла угнаться за изменениями, в ней установился популистский перонистский режим, и она прочно застряла на периферии мировой системы.

Но с конца 1960-х годов система разделения труда практически не меняется. В этом смысле эти места и были, и остаются. Их можно модернизировать, можно даже заменить, но в процессе обычной смены оборудования. Ничего принципиально нового в мировой экономике не происходит, а поэтому все остается относительно устойчивым.

Сейчас угроза другая – конкуренция со стороны других развивающихся государств за стоимость рабочей силы. Рабочие места из некоторых развивающихся стран уходят в другие развивающиеся страны. Мы сейчас видим: они даже из Китая уходят во Вьетнам и другие страны. Но только по той простой причине, что вьетнамцы решили свой рабочий час оценить еще дешевле, чем китайцы. Если мы посмотрим успешные примеры, из которых чаще всего приводился пример Сингапура, там государственная политика направлена на то, чтобы пригласить широкий спектр транснациональных корпораций делать инвестиции. При этом если что-то происходит с одним рынком, то с другим рынком ничего не происходит, и поэтому устойчивость экономики повышается.

Возникает несколько вопросов.

Начнем с самого простого. Монокультурный этап взаимодействия обычно (исключения рассмотрим позже) предшествует инвестиционному. Это очень важный момент. В прошлой лекции мы смотрели, как развивается монокультурное взаимодействие.

Во-первых, приплыл кораблик (рис. 4), и вначале никто не знает, как взаимодействовать, как оценить рабочий час, какая должна быть равновесная пропорция между оценкой рабочего часа в развивающейся стране и оценкой рабочего часа в развитой. Пока не начали торговать и пока эта торговля не зашла далеко, оценки могут быть самыми разными. Должно пройти какое-то время, прежде чем оценка «один к четырем» сформируется и станет устойчивой и признанной.

Вспомните, что я говорил про модель Рикардо – что она строится из позиции «с высоты птичьего полета». В реальности же участники взаимодействия смотрят из других позиций, и им до поры до времени общие параметры картины не видны.

Во-вторых, установление монокультурного взаимодействия сопряжено с гигантскими политическими трудностями, с тем, что развивающаяся страна, ее элита, ее население долгое время не соглашаются с тем, что сложившаяся оценка является справедливой. Она выглядит предельно несправедливой. И нужен очень длительный период «воспитания развивающейся страны». Она должна пройти несколько циклов: вступить во взаимодействие, взбунтоваться, убедиться, что ничего не получается, опять продолжить взаимодействие, опять взбунтоваться, опять убедиться, что ничего не получается, и так до тех пор, пока по крайней мере элита не поймет, что плетью обуха не перешибешь [22].

В послевоенные времена были установлены экзамены, правила для элиты развивающихся государств, в которых элиту заставляли подписывать и выполнять некоторые документы и всячески демонстрировать, что она признала факт, готова, смирилась и будет внушать населению, что такой уровень оценки труда его – справедлив.

Эти механизмы всем хорошо известны. Самый известный, который мы только что пережили сами, – вступление в ВТО.

Страна вступила в ВТО – значит она признала правила игры. Все говорят: «Вступите в ВТО – и к вам пойдут инвестиции!» Это действительно так, потому что так всегда было раньше, но вовсе не потому, что самой ВТО присуща некоторая магическая сила. Страна вступала в ВТО, признавала торговые условия такими, какие они есть, говорила: «Мы больше не будем пытаться выскочить за пределы того, что нам дано», – и тогда на этих условиях всегда шел поток инвестиций. Нам сейчас говорят то же самое: «Вступите в ВТО – пойдет поток инвестиций», – не потому, что это чем-то обусловлено. Просто это распространение на нас наблюдаемой закономерности [23]. Это такое условие для элиты, она должна признать реалии. С Россией, конечно, все сложно, мы в ВТО вступили, но реалии признавать не собираемся. Это всех немножко тревожит. Но для остальных стран это работает.

Другие механизмы. Вступление по полной программе в МВФ. Некий период успешного взаимодействия с международными финансовыми организациями, с Мировым банком, с Международным валютным фондом – это все условие того, что вы переходите к инвестиционному взаимодействию.

Исключения, которые вообще наблюдались в истории. Я знаю всего два с половиной исключения.

Первые два. Вы, может быть, сильно удивитесь: Япония и Германия в 1945 году.

Хотя ничего удивительного нет. Япония и Германия в 1945 году были с точки зрения экономики по отношению к Соединенным Штатам развивающимися странами с разрушенной, неработающей промышленностью, с отсутствующими денежными системами, с голодом (в Германии до 1948 года, в Японии примерно до 1950 года). Но население было согласно с любой оценкой своего часа труда, лишь бы не дали умереть с голоду, и вообще спасибо, что не застрелили, потому что обе страны были оккупированы.

Если мы сейчас посмотрим на последние события, то увидим, что и до сих пор экономики Германии и Японии несут на себе родовые пятна своего происхождения. Из стран С8 в кризис 20082009-годов больше всего упала Россия: минус 8,2%. Экспортная страна: экспорт зашатался, потребление снизилось, лопнул пузырь, и Россия упала. А кто на втором месте среди стран С8? Япония с не очень большим отставанием от России. Цифры разнятся, но в пике провал японский был где-то порядка 7%. А на третьем месте среди стран С8 стоит Германия со своими 5,6% (там тоже с цифрами неразбериха). Рабочее место перенесли, но спрос-то остался за границей.

Если в развитой стране вдруг упал спрос из-за ипотечного финансового кризиса, то первыми страдают те, чья модель настроена на инвестиционное взаимодействие. И вот сильнее всего пострадали, помимо нас, из крупных стран Япония и Германия. Они по модели своего функционирования до сих пор развивающиеся страны, хотя их и принято считать развитыми.

Когда мы говорим о системах разделения труда, нельзя говорить о национальной принадлежности. Дело не в США, американская система разделения труда гораздо шире. Все говорят: Германия не сильно зависит от экспорта в Соединенные Штаты, но она все равно очень сильно зависит от экспорта в американскую систему разделения труда, включая всю Европу и остальной мир. Если в остальном мире не будет американских долларов, то и экспортировать будет некуда. Это происхождение Германии и то, как она перенесла свое происхождение на Евросоюз, и вызывает сегодня все внутренние конфликты в зоне евро.

Немцы говорят: «Мы не будем платить за страны периферии, потому что они бездельники, они только потребляют». Что отвечают страны периферии Германии? Они говорят: «Германия, но ведь это все было создано под немецкую экономическую модель. Еврозона была создана исключительно под стимулирование германского экспорта. Ты нас стимулировала к этому, понуждала к тому, чтобы мы ничего сами не производили, а только получали по экспорту от тебя. И мы это исправно делали. Ты заработала значительные суммы и деньги, а теперь не хочешь делиться, когда наша собственная промышленность разрушена и мы оказались в бедственном положении». Почитайте: эти аргументы в спорах постоянно существуют. В основном СМИ доводят точку зрения Германии: «Бездельники с периферии». Но бездельники с периферии тоже отвечают, и отвечают вполне аргументированно, что Германия, ориентированная на экспорт, создала Евросоюз под свою модель, а теперь не хочет за это расплачиваться. Много заработала и не хочет теперь ничего платить. Вот о чем сейчас там идут споры.

Еще один важный момент по Германии и Японии. Многие этого не понимают. Часто спрашивают, почему России не пойти по пути Южной Кореи?

Да, Германия, Япония, Южная Корея на сегодняшний день выглядят более развитыми странами, нежели Россия. Но начало было другое: оккупация, готовность работать за любые деньги. Потом, конечно, появляются выгоды. В развивающуюся страну переносятся производства. Через какое-то время у вас формируется нечто вроде своего внутреннего рынка (рис. 10). США делают в вас инвестиции, а вы продукцию на экспорт отправляете в другие страны, в остальную Европу, например, или в Юго-Восточную Азию.

Формирование внутреннего рынка и экспансия

Переход к инвестиционному взаимодействию повлиял на изменение направлений научно- технического прогресса.

Вот очень важный момент. Когда все начиналось, в пятидесятые годы XX века, то промышленность имела совсем другой облик, нежели сейчас. Можно назвать его индустриальным: огромные здания, наполненные сложным оборудованием, приспособленным для работы в них. Построить все это стоило очень дорого.

Поэтому была возможность торговаться за повышение уровня оплаты труда. Потому что перенести эти рабочие места в какое-то другое место было бы слишком накладно. Да особо и некуда: процесс воспитания только что образованных многочисленных новых государств еще только начинался и шел крайне медленно.

И Германия, и Япония, и Южная Корея захватили тот период, когда за повышение уровня доходов еще можно было успешно бороться. Но с тех пор произошли очень большие изменения, в том числе и в технологии.

Тут я расскажу две известные мне истории. Специалисты в области техники, возможно, смогут привести и другие примеры.

1. Цех

Когда я еще в советское время работал в Центральном экономико-математическом институте (ЦЭМИ РАН), мы делали хоздоговорные работы по разработке методик и расчетам экономической эффективности. И вот где-то в 1987-1988 годах к нам обратились за консультацией наши проектировщики промышленных предприятий. Что их заинтересовало? Они говорят: «Мы изучаем иностранный опыт. В последнее время на Западе изменился дизайн промышленных предприятий и меняется дальше: новая мода, новый тренд уже несколько лет. Мы смотрим за этим трендом. Они же не дураки на Западе, умеют считать деньги. Но мы, как ни бьемся, никак не можем понять: по-нашему получается, что очень неэффективно то, что они делают».

Каким было традиционное устройство промышленного предприятия до восьмидесятых годов? Что такое цех? Это в первую очередь мостовой кран. Такое устройство, балка, которая движется по потолку, и если нужно грузы по цеху передвигать, то все цепляется к ней. Она бывает простая, бывает сложная, иногда бывают совершенно умопомрачительные конструкции. Цех строится вокруг мостового крана.

Мостовой кран сам по себе – фундаментальное сооружение: мощные колонны, мощные фундаменты.

И вот проектировщики говорят: «А на Западе разрабатывают новый дизайн цехов. Мостовых кранов нет, они ликвидированы. Все переведено на напольный транспорт. Либо рельсы тянут, либо погрузчики используют». Сейчас погрузчик – это вещь для нас всех привычная, а тогда это была довольно-таки дорогая экзотика. Мы сели, что-то посчитали, прикинули, говорим: «Мы не можем понять, в чем дело, это неэффективно».

Тогда напольный транспорт только развивался. Конечно, сейчас он сильно подешевел, росли объемы выпуска, производство рационализировалось. Но по тем ценам, которые тогда были (что по мировым, что по нашим внутренним), это все было крайне невыгодно.

А с точки зрения инвестиционной модели взаимодействия – очень эффективно! Цех можно демонтировать в течение ночи. Вывез весь напольный транспорт. (При желании оставил рельсы.) Стены в теплой стране – это просто дешевый легкий сборный ангар. Если у вас возникли проблемы с оплатой труда и с требованиями оплаты

труда, вы можете в пять минут сняться и перевезти все хозяйство в другое место, где условия будут лучше.

2. Станки

Вторую историю в девяностые годы мне рассказали наши специалисты в области станкостроения, в котором наша страна утратила значительную долю экспорта. У нас были хорошие станки на экспорт, и значительную долю экспорта станочного мы потеряли. (Он до сих пор есть, наш станочный экспорт, но очень специфический.)

В станкостроении тоже произошла революция. Раньше упор делался, особенно когда нужна большая точность, на тяжелые металлоемкие станки, стоящие на «фундаментальном фундаменте», прошу прощения за тавтологию. Это, как и цех, тоже капитальное сооружение. И уж если такой станок куда-то поставили, то выковырять его оттуда уже практически невозможно.

Им на смену пришли менее металлоемкие станки с ячеистыми основаниями, которые гасят колебания сами. Эти станки более трудоемкие (и наукоемкие) и поначалу были очень дорогими, пока тоже не были поставлены на поток. Но такому станку не нужен «фундаментальный фундамент». Его легко демонтировать и перевезти в какое- нибудь другое место.

Так под модель инвестиционного взаимодействия перестраивалась модель научно-технического прогресса. Все стали делать по-другому. Я не говорю уже о росте доли литья и штамповки в металлообработке, широком использовании пластмасс и т. д. С точки зрения применения всех этих новшеств в развитых странах все это было (по крайней мере на начальном этапе), наверное, крайне неэффективно. Но с точки зрения модели инвестиционного взаимодействия – максимально эффективно.

Есть прекрасный пример, он достаточно хорошо описан.

В 1994 году было подписано соглашение НАФТА, североамериканский договор об Ассоциации свободной торговли: Канада, США, Мексика. (Такие договоры еще лучше, чем упоминавшиеся выше механизмы ВТО.) И вот, начиная с 1995 года, в северной Мексике начался самый настоящий бум. Огромное количество сборочных, и не только сборочных, производств выводилось сюда из Соединенных Штатов. Началась эпоха процветания, ожили старые города и стали строиться новые.

Все происходило достаточно быстро: уже к нулевому году американцев перестала беспокоить давняя проблема нелегального пересечения границы между США и Мексикой. Бегали, конечно, но далеко не в таком количестве, как раньше, потому что уже у себя на севере мексиканцы находили вполне приличную работу.

И вот как сами мексиканцы описывают 2002 год.

«Мы проснулись, и вдруг увидели: города есть, жилье есть, люди есть – заводов нет! Они все снялись и уехали».

Интересный вопрос: куда уехали заводы и почему? Они все снялись и уехали в Китай, потому что в 2002 году Китай вступил в ВТО. В Китае рабочая сила дешевле. После этого в Мексике разразился очередной, уже не знаю какой по счету кризис.

Любопытно, что сейчас в Мексике наблюдается что-то вроде очередного экономического подъема. Неудивительно. Требования к заработной плате в результате кризиса снизились, а в Китае они, наоборот, возросли. И вот станки совершают обратное путешествие через Тихий океан.

Вот как это происходит в жизни.

Вернемся к исключениям. Вторым с половиной исключением, помимо Германии и Японии, является Китай, который практически сразу начал с инвестиционного пути развития. Пример с Мексикой показывает: 2002 год, год вступления в ВТО, был переломным. И до этого шли инвестиции, но после 2002 года они пошли массовым потоком, так, что даже опрокинули Мексику. Китай избежал монокультурной модели, потому что в Китае есть Коммунистическая партия, у которой достаточно сил и полномочий, чтобы объяснить любому рабочему, сколько стоит его рабочая сила, а стоит она ровно столько, сколько нужно для торжества мировой революции. И со своими сомнениями рабочий может в лучшем случае обращаться в ближайший партийный комитет, где ему все очень доходчиво разъяснят. Под влиянием развития картина меняется, но изначально это было именно так.

Мировая научная мысль бьется до сих пор (об этом можно почитать и у Истерли, и в других книгах по развивающимся странам) над вопросом, какой строй и на каких этапах нужен для модернизации страны. Многие сходятся на том, что на начальном этапе нужен и полезен авторитарный строй. Известная журналистка Юлия Латынина все время пропагандирует Сингапур: «Раз у нас в России авторитаризм, пусть он работает так, как сингапурский авторитаризм».

При инвестиционном типе взаимодействия диспропорции в мировой экономике резко возрастают.

Но и доходы посредников значительно увеличиваются.

Рассмотрим еще раз финансовый баланс. Поскольку в прошлый раз вся предварительная работа была сделана, не будем ее повторять.

Мы приняли за условие, что в развивающейся стране есть один миллиард человеко-часов. И все расчеты строили, исходя из миллиарда человеко-часов. В развитой стране один рабочий час оценивается в 1 доллар, в развивающейся он исходно оценивается в 40 тугриков, что равно по курсу 0,025 доллара. По этим условиям мы рассчитывали торговлю. С инвестициями все просто. В принципе ничто не мешает нам в конечном итоге полностью заполнить весь миллиард человеко-часов развивающейся страны перенесенными сюда рабочими часами (рис. 11).

Если мы посчитаем прибыль от этой операции, то увидим: при монокультурной модели у нас от внешней торговли при наших условиях прибыль составляла 35 миллионов долларов. В новом, инвестиционном, варианте прибыль будет составить (в предельном значении) 750 миллионов долларов, более чем в 20 раз больше того, что дает торговля. Понятно, что ради перехода к инвестиционному пути развития можно потратиться на то, чтобы поддерживать международные организации, и на содержание всей системы правильного воспитания развивающихся государств, включая расходы на вооруженные силы.

Итак, рабочие места перенесены в развивающуюся страну, которая теперь вырабатывает на миллиард долларов (вспомним бешеные темпы роста Китая), потому что у них теперь производительность такая же, как в развитой стране. Потребляют они на 250 миллионов. Получается прибыль в 750 миллионов долларов. Дефицит торговли развитой страны с развивающейся у нас тоже вырастет до 750 миллионов долларов. Это устойчивый дефицит, мы его все время наблюдаем.

Такого рода операции (правда, за счет потери части прибыли, иногда с этим приходится мириться), могут приводить к тому, что будет происходить удешевление товаров для развитой экономики. В развитой экономике может при этом наблюдаться либо дефляция, либо по крайней мере существенное снижение инфляции.

Это то, что мы наблюдали и что составляло одну из загадок экономического развития в 2000-е годы, накануне кризиса. По всем расчетам, которые делались, по всем моделям, инфляция в Соединенных Штатах должна была быть выше. И все говорили: по расчетам инфляция должна быть выше. При такой низкой учетной ставке не может быть такой низкой инфляции. Все подозревали (может быть, отчасти справедливо), что происходит манипулирование с показателем инфляции, что такого не может быть. Но если мы возьмем китайский фактор, то увидим, что такое быть может.

Конечно, надо понимать масштабы. Положим, какая-то вещь здесь, в развитой экономике, стоит 10 долларов. Конечную сборку мы перенесли в развивающуюся. Если, скажем, на конечную сборку приходится всего половина рабочего часа, то экономия составит 34%. Тем не менее и это ощутимо.

Если говорить о конкретных причинах кризиса, то сегодня некоторые говорят: ФРС держал слишком долго низкую ставку процента и манипулировал инфляцией. ФРС на это отвечал: «Мы ничем не манипулировали, так оно и было». А так оно было, потому что с 2002 года ускорился перенос производства в Китай, хотя он и до этого был достаточно мощным. Значит, отметим для себя, что при инвестиционном типе взаимодействия в развитой стране возможно снижение инфляции.

Теперь посмотрим на развивающуюся страну. Она имеет профицит во внешней торговле в 750 миллионов. Поступает миллиард долларов, а на потребление идет только 250 миллионов. Эти 750 миллионов для развивающейся страны – лишние деньги. Что с ними делать?

Инвестировать их нельзя – все уже проинвестировано, свободной рабочей силы нет. Пустить эти деньги на повышение доходов населения? Но тогда вырастет стоимость рабочей силы, и рабочие места уйдут в другие развивающиеся страны.

То же самое произойдет, если тугрик укрепится сверх меры. Значит, чтобы тугрик не укреплялся, необходимо эти доллары стерилизовать. То есть центральный банк должен печатать тугрики и выкупать доллары с рынка.

Но тогда в развивающейся стране мы будем наблюдать высокую инфляцию в тугриках и образование финансовых пузырей. Опять несбалансированность, с которой все время пытаются бороться разными способами, но которая является постоянным спутником инвестиционной модели взаимодействия.

Теперь посмотрим на обе страны вместе: мы увидим хорошо известное на практике с восьмидесятых годов явление: экспорт инфляции из развитых стран в развивающиеся.

Чтобы перейти к инвестиционному взаимодействию, развивающиеся страны должны обеспечить устойчивость своей валюты.

Вернемся к условиям инвестиционного взаимодействия. Здесь есть один очень характерный момент, который можно пронаблюдать при историческом анализе. Когда у нас есть монокультурное взаимодействие, то инструмент регулирования взаимоотношений развитой и развивающейся страны – девальвация валюты развивающейся страны. В 1950-1960-е, отчасти даже 1970-е годы, мы увидим постоянно прокатывающиеся по развивающимся странам регулярные волны девальвации валют: итальянская лира, турецкая лира, другие валюты.

Почему я говорил про МВФ, подписание устава, выполнение условий и соблюдение прочих правил как условие инвестиционного взаимодействия? Вообще говоря, главное условие того, что называется вашингтонским консенсусом, – никаких девальваций. Есть разные интерпретации вашингтонского консенсуса, а на самом деле основная его идея заключается в этом требовании! Как только события разворачиваются по инвестиционной модели взаимодействия, любая девальвация негативно сказывается на доходах инвесторов. Она может увеличивать прибыль от будущих инвестиций, но те, кто уже вложился, начинают терять свои деньги.

А что делать развивающейся стране, если она начинает проигрывать в конкуренции со своими товарищами по несчастью? Для этого существует специальный термин, он до последнего времени не был широко распространенным, но теперь его часто можно услышать. Речь идет о понятии «внутренняя девальвация».

Широко известен этот термин стал применительно к Греции. Сейчас обсуждают проблему Греции и говорят, что проблема Греции в том, что она неконкурентоспособна ни по одной модели взаимодействия с мировой экономикой. Но говорят, будь у Греции драхма, она могла бы повысить свою конкурентоспособность, девальвировав драхму. Но у Греции нет драхмы. У Греции есть евро, который Германия пока не собирается девальвировать. Поэтому Греции надо провести «внутреннюю девальвацию». Термин применяется сейчас, он относительно новый и в основном как бы связан с Грецией, но если мы возьмем Россию, то, конечно, все эти «новые» рецепты – это традиционные рецепты МВФ конца 1980-х и 1990-х годов.

Как проводить внутреннюю девальвацию?

Никакого роста социальных пособий, в первую очередь по безработице. Никаких мер, направленных на борьбу с безработицей. Пусть безработица растет, пусть безработные не имеют никаких альтернатив получения средств, тогда они согласятся работать за меньшую зарплату, тогда они будут согласны работать за 0,25 «доллара», а если надо – за 0,20-0,15 «доллара». Урезание социальных расходов, никакой государственной поддержки экономики с целью противодействия ее спаду, никаких препятствий росту безработицы. Это и есть внутренняя девальвация. Вот вся программа по отношению к Греции, которая сейчас пропагандируется и которую пытаются применить.

Повторим: эта программа была разработана не для Греции. Она была разработана и применялась активно в конце 1980-х, в 1990-е годы. И я, будучи чиновником на постах, которые имели к этому отношение (в том числе к участию в переговорах с Международным валютным фондом), хорошо видел набор обязательных требований, который предъявлялся нам в ходе переговоров по зарубежным займам. Они были точно такие же, в этом смысле Греция сейчас движется по нашему пути.

Вопрос в другом. Джозеф Стиглиц с Полом Кругманом подняли достаточно большую статистику и утверждают, что политика внутренней девальвации в реальности до сих пор никому еще не помогла. Она в худшем случае приводит к распаду государства, в лучшем случае она не дает экономического эффекта. Идут споры, так ли это.

ВОПРОС: Правильно ли я понимаю, что по этой модели инвестиции к нам не придут, даже если бы мы приняли правила игры, потому что в Юго-Восточной Азии стоимость труда, человеко-часа – сильно меньше?

ОТВЕТ: Конечно. Мы еще будем вести об этом речь. Забегая вперед, просто иллюстрация. В России был период инвестиционного развития. Он начался в 1891 году – политика Витте. Тогда МВФ еще не существовал. Часто вспоминают, что был период, когда в России был золотой рубль, крепкая твердая валюта, и это сопровождалось бурным экономическим развитием. Это верно: приходили иностранные инвестиции; значительная часть инвестиций, которая была внутри страны, – это все были иностранные инвестиции. Это политика МВФ, когда никакого МВФ еще не было, она применялась и приносила свои плоды, однако кратковременные, потому что при этом для поддержания стабильности российской валюты приходилось брать за рубежом гигантские займы, по которым советская власть не стала расплачиваться. Спасибо ей – после какого-то момента расплатиться было уже невозможно в принципе. Горбачев что-то заплатил спустя 70 лет, но это были, конечно, уже совсем не те деньги.

Инвестиции и их значение для экономического развития необходимо рассматривать только в контексте разделения труда.

Следующий вопрос – «работа над ошибками». На первой лекции я выразился несколько невнятно, когда говорил о двух моделях стоимости, о том, что определяет обмен, пропорции обмена по труду или по полезности. Я говорил, что когда происходит сравнение по труду, то все время предполагается сравнение с другим уровнем разделения труда (а когда с одним и тем же, то эта модель работает плохо или вообще не работает).

Сейчас я сформулирую точно. Концепция, при которой стоимость определяется полезностью, тоже предусматривает альтернативы. Но когда мы сравниваем стоимости по полезности, то все альтернативы, которые рассматриваются теоретически, существуют в рамках сложившейся системы разделения труда. Я могу быть гробовщиком, могу быть булочником. Не предполагается, что я сравниваю свое нынешнее состояние с тем, что я и гробовщик, и булочник, и фермер, и ткач в одном лице. Предпосылка такая, система разделения труда уже дана, и вся альтернатива – это возможный выбор, какую позицию в заданной системе разделения труда можно занять.

Почему я предпочитаю трудовую теорию? Она предполагает динамику. В ней изначально заложено, что мы сравниваем разные уровни разделения труда и должны работать с этим.

А в традиционной парадигме система разделения труда задана. Все выводы и предположения делаются в рамках существующей системы разделения труда при допущении, что она не движется, не изменяется. Динамический потенциал трудовой теории стоимости доказан в лучших работах классиков. Самые блестящие: 23-я и 24-я главы первого тома «Капитала» Маркса, «историческая тенденция накопления» и так называемое первоначальное накопление, особенно последний, 7-й раздел. У Маркса есть образцы великолепного динамического описания. И развитие этих идей у Розы Люксембург в ее работе «Накопление капитала». А ныне господствующая ортодоксальная теория статична, и проблемы экономического роста, когда они встают практически, в ее рамках не решены до сих пор и не могут быть решены. В лучшем случае вы оперируете двумя факторами: трудом и капиталом. Роберт Солоу объясняет: эти факторы, может быть, и играют какую-то роль, но есть и научно-технический прогресс, а он лежит за пределами экономической теории. В общем, экономический рост есть, но он в основном определяется вне экономики.

И на вопрос, как развивать развивающуюся страну, возможен только один ответ: больше инвестиций. Хотя этот ответ неоднократно был проверен на практике и ни к чему хорошему в подавляющем большинстве случаев не привел.

Зачем мы вернулись к этой теме? Фактор разделения труда нам как все объясняет: и труд, и инвестиции – не просто самостоятельные факторы, которые обладают не зависящей ни от чего продуктивностью или производительностью. Они обладают ими только в рамках системы разделения труда. Если система разделения труда есть – вы в нее закачиваете инвестиции; а если она разрушена, то начинают работать совсем другие закономерности.

Традиционная теория не может дать ответа на нужный вопрос. Развитую экономику мы можем рассматривать так, будто уже есть устоявшаяся и неизменная система разделения труда. А что делать с развивающейся экономикой? Что это? Такая же неизменная система, только не хватает капитала? Насытим эту систему разделения труда капиталом, и две экономики могут сравняться. Вот что говорит ортодоксальная экономическая теория.

Я вынужден вернуться к этому вопросу, поскольку он важен для следующей темы, а именно, существуют ли альтернативы монокультурной и инвестиционной моделям взаимодействия между развитыми и развивающимися странами. Потому что если этот вопрос рассматривать вне контекста разделения труда, то можно нафантазировать все, что угодно. А если мы будем учитывать этот контекст, то увидим, что возможностей не так уж и много.

У развивающихся стран есть два способа избежать предначертанной им роли мировой периферии, но в современном мире для них нет условий.

Теперь по поводу альтернативных моделей развития и возможностей: есть две модели.

Первая альтернативная модель называется «догоняющее развитие». В истории было четыре случая успешного догоняющего развития: США, Япония, Германия, Советский Союз.

ВОПРОС: Франция?

ОТВЕТ: Франция сначала – часть английской системы, потом – американской.

ВОПРОС: Южная Корея? Тайвань?

ОТВЕТ: Нет. Там чисто инвестиционный тип развития.

ВОПРОС: А Англия по отношению к Голландии?

ОТВЕТ: Там речь о другом – об изменении фокуса внимания финансового сектора, третьей силы, а не о системе разделения труда.

США – особый случай. О нем я подробно расскажу уже в конце курса. С Германией и Японией проще.

К моменту, когда они начали догонять Великобританию, Германия и Япония по численности населения превосходили Великобританию, а с совокупностью рынков, которые они контролировали или могли контролировать, вполне были сравнимы с британскими промышленными зонами.

Посмотрим художественную литературу, откроем Диккенса: Англия 1840-х годов описывается как патриархальная страна, нет пролетариата, нет заводов. Конечно, где-то они есть, даже были луддиты, но это не составляет основу существования Англии и ее духа того времени, это все периферийные явления.

Описания Англии в литературе как промышленной страны – где-то 1860-1870-е годы. А Германия начала догонять Англию с 1848 года, с момента запуска процесса объединения (Пруссия даже раньше), то есть с тех времен, когда Англия еще не была в полной мере промышленной страной. При этом уже был некий задел, и когда произошло объединение, то сразу возник огромный рынок, начали развитие с таможенного союза.

Было два фактора догоняющего развития на том этапе, когда это еще было легко.

(1) Самый простой способ – высокие таможенные тарифы. Классическая английская политэкономия говорила, что торговля должна быть свободной, а таможенный тариф должен быть как можно меньше (идеология ВТО сегодня). Германия создала свою альтернативную экономическую школу (не теорию, именно школу). В некотором смысле начало положил Фридрих Лист, хотя он – волк-одиночка и находится за пределами любых школ, но у него многие черпали и до сих пор черпают. Вначале возникла немецкая историческая школа, потом новая историческая школа; они активно доказывали необходимость высоких таможенных тарифов.

Мы говорили о Витте с его крепким рублем, но поскольку во времена Витте не было ВТО, он одновременно с этим был сторонником высоких таможенных тарифов, предполагая, что иностранные инвестиции хороши для страны в сочетании с высокими таможенными тарифами.

Эта теория оправдалась и в Германии, и в США. В США средний таможенный тариф начала XX века составлял едва ли не 100% – самый высокий в мире на тот период. У американцев было свое оправдание: США были созданы на основе конституционного соглашения, по которому федерация могла получать доходы только от внешней торговли, только на границах страны. Все внутренние налоги на внутренние источники были налогами штатов. Задачи правительства росли, круг обязанностей увеличивался, а финансировать можно было только повышением тарифов, потому что других источников не было. Только 1913 году США внесли поправку в конституцию, разрешившую федерации брать подоходный налог.

В СССР вообще действовала государственная монополия на внешнюю торговлю.

(2) Второй фактор – численность населения во всех этих странах. Мы уже говорили, что маленькое государство не в состоянии пойти этим путем, что бы оно ни делало со своим таможенным тарифом. Будут только проблемы. Ну и есть еще дополнительные условия вроде наличия инфраструктуры, уровня городского развития, но тут жесткость не такая большая.

Первые три удачных случая догоняющего развития пришлись на XIX век. В XX веке есть только один случай – это Россия, Советский Союз. Во-первых, само население – 160 миллионов человек – все-таки было достаточно большим. Во-вторых, все делалось совсем другими методами, полагаться на тарифы и чисто рыночные последствия их применения было уже нельзя. Слишком большой был разрыв, гигантский разрыв, надо было идти от аграрной экономики к уже высокому индустриальному уровню. В этом была суть спора между бухаринцами и сталинцами: повторять традиционный путь постепенного наращивания уровня разделения труда и при этом все время оставаться позади развитых стран, которые продолжают идти вперед, или сразу прыгать на нужный уровень? Прыжок на этот уровень и есть индустриализация.

Что такое планирование? Мы смотрим на развитую страну: на человека производится столько-то стали. Значит, у нас задача – произвести на человека столько-то стали. Для производства стали и д\я других нужд нужно произвести столько-то угля, столько-то нефти, столько-то тяжелой техники. Все пропорции нам известны – мы просто смотрим на развитые страны. Все это записывается в план. У нас поначалу будут гигантские диспропорции, что-то построили, но нет сырья, для других нет потребителей, но если есть достаточно ресурсов, то в конце концов все нормализуется.

Следующий вопрос: за счет чего будет осуществляться финансирование? Это главный вопрос для всех развивающихся государств. Только за счет внутренних источников. Потому что внешние источники – это инвестиционное взаимодействие, мы будем производить то, что нужно для развитых стран, но не то, что нужно нам самим.

Итак, нужен источник внутренних инвестиций, причем чем больший скачок нам предстоит совершить, тем больше их нужно. Встает вопрос: кого будем грабить? В Советском Союзе для этого годилось только крестьянство. Ну и немногочисленные нэпманы.

Давайте посмотрим на то, что будет, если вместо внутренних источников использовать внешние (Э. Райнерт приводит пример Перу, который он почему-то считает положительным).

Повысим у себя за счет внешних источников уровень разделения труда. Не до уровня развитых стран: и денег нам столько не дадут, и населения у нас недостаточно. Казалось бы, что плохого для страны, если мы за счет внешних инвестиций перейдем к более развитой системе разделения труда (рис. 12). Взяли инвестиции, кредиты: доходы повысились, все стало лучше. И Райнерт так и пишет: зарплаты в промышленности выросли, поднялся уровень доходов.

Однако наша новая, более развитая система разделения труда все равно остается неконкурентоспособной по сравнению с той, которая существует в развитом мире, а полученные инвестиции и кредиты надо отдавать. А ваши товары никому невозможно продать. Райнерт очень эмоционально описывает то, что произошло потом. Мол, пришли Международный валютный фонд и Мировой банк и замечательную модель Перу, которая очень нравится Райнерту, сломали.

Надо только не забывать об одном важном моменте: МВФ никогда сам не приходит, пока вы его не попросите. А обращаетесь вы к МВФ только в одном случае: вам надо отдавать деньги, кредиторы стоят у дверей, а занять больше негде, никто не дает ни цента. Поэтому у Перу ситуация, конечно, улучшилась, но ничего отдать они не могут и обращаются к МВФ. Международный валютный фонд посмотрел, говорит: у вас есть только один конкурентоспособный товар – сырье, переключайтесь на сырье. И Перу возвращается к монокультурному типу взаимодействия. Построенная система с более глубоким уровнем разделения труда разрушается, и мы возвращаемся на круги своя, только нам еще и долги отдавать надо. Так что обращение к внешним источникам – не альтернатива [24].

Если говорить о реальной альтернативе, то единственно возможная задача для развивающейся страны – только самостоятельным рывком подняться до уровня развитых стран. Но кто сейчас имеет возможности и готов к такому рывку?

Сейчас многие говорят: надо восстанавливать промышленность. Но она в любом случае будет неконкурентоспособна, потому что у вас в системе разделения труда участвуют в лучшем случае десятки миллионов человек, а в развитой – более миллиарда. Boeing летают по всему миру, а нам предлагают аналог Boeing строить у нас в стране на 140 миллионов не очень богатых людей и ждать, что наш Boeing или Superjet будут эффективнее их Boeing. Да, конечно, Superjet договорился с Boeing, что ему якобы откроют мировые рынки. Но это все равно практически инвестиционный тип взаимодействия, потому что мы знаем, насколько Superjet сделан из иностранных изделий, что он у нас в основном только собирается. Все это инвестиционный гип плюс какие-то остатки нашей школы, плюс остатки оборудования, которые помогли все немножко удешевить. В любом случае для внутреннего рынка Superjet не нужен, только для мирового, только на экспорт, иначе не окупится. И так мы можем рассматривать любые примеры.

Когда я работал в Верховном Совете в 1992 году, там проходила инвестиционная конференция, а после нее состоялись закрытые переговоры. Приехали вице-президенты крупнейших автомобильных концернов: General Motors, Ford. У них был интерес, они приехали, вели переговоры, разговаривали, и вот эти ребята тогда совершенно недвусмысленно все сказали нам про инвестиции. Россия уже тогда собралась в ВТО (начал-то переговоры еще Советский Союз). «Какие инвестиции?! – сказал представитель General Motors. – Вы же собираетесь вступать в ВТО. Нет, вот если v вас был бы таможенный тариф, процентов сорок на новые иномарки, мы к вам, конечно, пришли бы, построили бы завод, и все было бы замечательно. Но вы же собираетесь вступать в ВТО. Даже не ждите нас». И обратите внимание: все наши существующие сборочные заводы сделаны за рамками ВТО по специальным соглашениям, которые ВТО в конце концов вынуждена была признать.

На сегодняшний день Советский Союз был последним, кто ценой гигантских усилий вскочил в поезд догоняющего развития. Никто другой скорее всего уже не сможет это сделать.

Китай упустил свою возможность, потому что Китай пошел по чисто инвестиционному пути и в нем застрял. Он много производит, но не того, что нужно ему, а того, что нужно богатым потребителям в США и Европе.

Остается Индия, у которой тоже есть инвестиционный путь, но локально очень ограничен, поэтому с ней можно что-то попробовать. В Индии 1 миллиард 200 миллионов с лишним населения, это значительно. Однако тут тоже встанет вопрос, куда и зачем двигаться, до какого уровня. Ведь надо построить все сразу, одним рывком: всю металлургию, цветную металлургию, машиностроение, станкостроение. Все самое сложное в сегодняшнем мире. А за чей счет, за счет каких инвестиций это все делать?

Повторим: даже небольшое увеличение уровня разделения труда для самой развивающейся страны – это хорошо с точки зрения населения, но этот путь закрыт. Мерилом эффективности является самая развитая из систем разделения труда, она задает норму эффективности. Поэтому вы должны работать в этой норме эффективности. А в этой норме эффективности вы можете работать либо по монокультурному пути, либо по инвестиционному.

Есть еще одна интересная стратегия, которую развивающиеся страны, насколько мне известно, не применяли. Несколько развитых стран (тут проблема с терминологией: официально они считаются развитыми, но реально вели себя как развивающиеся) показали образец того, что можно делать, еще один альтернативный путь. Они признали, что не могут воспроизвести всю систему разделения труда, потому что они маленькие. Но можно взять некий фрагмент существующей системы. Предположим, что у нас страна – чистое поле (рис. 13).

Высокотехнологичная специализаци

Рис. 13

Конечно, она в реальности не чистое поле, но мы будем ее рассматривать как чистое поле. Возьмем в развитой экономике какой-то фрагмент системы разделения труда и перенесем к себе. А теперь сделаем более высокий уровень разделения труда в этом фрагменте, чтобы он у нас занял все поле. Организуем кластер, как я в первой лекции рассказывал.

Наша продукция тогда будет самой дешевой – мы ее и в развитые, и в развивающиеся страны будем продавать. А поскольку мы при этом занимаем значительную долю мирового рынка, то практически у нас получается что-то вроде естественной монополии. Вот еще одна альтернативная модель.

Конечно, не во всяких условиях ее можно реализовать. Надо, во-первых, рассчитать потенциальный рынок, сможем ли мы его захватить, и достаточен ли он, чтобы окупить именно такой уровень разделения труда. Поэтому, конечно, такого рода проекты оказываются успешными на некоей волне изменений мирового рынка.

Самый удачный пример: страна, которая поймала последнюю технологическую волну на потребительском рынке, – Финляндия, мобильная связь. Есть анализ по ВВП Финляндии с выделением участия в рынке мобильной связи, мобильная связь на протяжении 10 лет.

Проблема только в ־ом. Финляндии не получилось естественной монополии.

Другой хороший пример – Италия, которая поймала волну появления массовой моды. Им повезло. В свое время итальянцам сегмент сбыли, потому что у него был узкий рынок, он был неприбыльный, а у итальянцев есть врожденный (благоприобретенный) вкус, им легко было в нем специализироваться. Но вот в 1950-1960-е годы на фоне резкого роста доходов в развитом мире появилась собственно массовая мода – в одежде, в жилище, в мебели, в отделке – и ее захватили итальянцы. У них это было сконцентрировано в беднейших районах, это был немассовый продукт с незначительной добавленной стоимостью. Вдруг пошла волна, а у них уже все есть. И вот в Италии образовался кластер. Сейчас, правда, все производство находится, как мы знаем, в Китае, а Италии принадлежат только бренды. Но и это хоть какой-то доход.

Я также приводил пример Дании. Была большая мясомолочная общеевропейская ферма. Доходов это дело никогда больших не приносило, но в какой-то момент, опять-таки по мере роста, вдруг выяснилось, что повышение уровня разделения труда дает и то, что называют «зеленой революцией», хотя она и в животноводстве тоже была. Разработки всех новинок: препаратов, лекарств, вторичных, третичных, четверичных продуктов высокой переработки этой продукции – все это оказалось сконцентрировано в Дании, и ситуация тоже изменилась в ее пользу. Можно посмотреть Портера и поискать примеры в других местах, где это удавалось.

Но мы знаем и обратную сторону явления: Финляндия уловила волну, но волна сошла, вытеснить конкурентов и стать единственным эксклюзивным поставщиком ей не удалось, поэтому Nokia испытывает трудности, а вместе с ней и вся Финляндия. Тут риск, конечно, огромный: все яйца сложили в одну корзину. Но, с другой стороны, у них еще на один такой проект людей бы не хватило.

Подведем итог: если мы сознательно хотим следовать такой стратегии, то должны провести гигантский объем счетной работы с анализом всего рынка и с прогнозом на перспективу. И самое главное – понять, ловим мы волну или нет. В нынешних условиях никаких волн, таких, чтобы, их оседлав, получить эффект на макроуровне, в мире нет, и пока не предвидится.

Последний вопрос: сырьевое проклятье. Напомню, что было сказано в начале предыдущей лекции. Мы предполагали, что взаимодействие осуществляется, когда нет никаких естественных преимуществ (в первую очередь у развивающейся страны). Если в развитой стране есть бананы, то они есть и в развивающейся стране, и условия климатические одни и те же, поэтому в развитой стране бананы производятся дешевле, чем в развивающейся: и с паразитами борются лучше, и удобряют лучше, и собирают бананы, наверное, тоже с помощью роботов.

А что происходит, если естественные преимущества есть? Монокультурное взаимодействие устанавливается, но при этом оценка единицы труда выше (за счет рентной составляющей, которая неизбежно частично перераспределяется в пользу рынка рабочей силы). Поэтому переход к инвестиционному типу взаимодействия закрыт. Он возможен лишь в одной ситуации – если мы просто накапливаем деньги и не делимся рентой, но это практически невозможно. Это и есть сырьевое проклятье.

Выражается оно в форме «голландской болезни». Курс национальной валюты относительно высок, собственное производство исчезает, потому что все выгодно вкладывать в добычу, инвестиции не идут, потому что уровень оплаты труда выше, чем в тех странах, в которых нет естественного преимущества. Вот и вся схема. С этим сырьевым проклятьем мы в России сейчас и живем, а началось все, как я уже сказал, еще в Советском Союзе.

Кратко рассмотрим еще одну тему. Все, что происходит с развивающимися странами, мы объяснили последовательно и логично, введя только один фактор – разделение труда. Вот две сеточки – и что может быть между двумя сеточками, мы посмотрели. Если мы посмотрим на реальные события прошлого и настоящего, вооружившись вот этой простой моделью в виде двух сеточек, то увидим, что ничего такого загадочного не происходит.

А что нам по этому поводу говорит ортодоксальная экономическая теория, которой неведом фактор разделения труда? Западная мысль тоже не дремлет. Мы уже говорили, что впервые проблему развивающихся стран подняли в 1950-е годы, появились модели Харрода – Домара, Солоу, Ростоу. С конца 1980-х – начала 1990-х годов идет новая волна попыток описать рассмотренный круг явлений.

Вводится новый фактор – знания, капитал знаний. Почитайте литературу, может быть, вы поймете, что это такое. Я не понял, да и сами авторы еще на этот счет дискутируют. Главное в этом факторе то, что это нечто, что может расти только постепенно, в зависимости от ранее достигнутого уровня. Это попытка каким-то образом найти основания для применения любимой институционалистами концепции path depending (зависимость от пройденного пути).

Ученые говорят: две страны различаются уровнем знаний. Развитая страна раньше начала накапливать капитал знаний, а развивающаяся вступила в процесс накопления знаний только сейчас. Возможно, что она будет накапливать капитал знаний немного быстрее, но все равно разрыв может оставаться долго. Каковы рекомендации? Накапливать знания. Не надо ждать быстрых результатов, это постепенный процесс, но его можно ускорять. Это на сегодняшний день является трендом и мейнстримом рассуждений мировой экономической мысли. Звучит довольно оптимистично.

Проведем мысленный эксперимент. Поставим в рассуждения вместо малопонятного термина «знание» выражение «уровень разделения труда». Уровень разделения труда невозможно изменить одним махом (за исключением, как я уже говорил, особых случаев догоняющего развития). Он может меняться только в зависимости от ранее достигнутого уровня. Только вывод не такой оптимистичный. Потому что, наращивая уровень разделения труда, мы никуда не продвигаемся. Экономика как была, так и остается неконкурентоспособной. А поскольку в отличие от «капитала знаний» (наверное) увеличение уровня разделения труда обходится не бесплатно, то получается, что страна приговорена долгое время выбрасывать ресурсы впустую.

В следующей лекции мы подробно начнем заниматься системами разделения труда и определим параметры, от которых все зависит.

Приложение

- Вот какая польза от этой картины на стене? – От этой картины на стене, – говорит мама, – очень большая польза. Она дырку на обоях загораживает.

Успенский. Дядя Федор, пес и кот

Понятие «инновация» не несет никакого содержания. Его единственное научное предназначение – заткнуть дыру в неоклассической теории и сделать ее более пригодной для описания реальных явлений.

Такого рода вопросы постоянно возникали и в ходе лекций, и при обсуждениях после их окончания:

ВОПРОС: Возникает интересный момент. Есть эмпирика, из которой следует вопрос: могут ли в открытом пространстве быть две конкурирующие системы разделения труда? Boeing и Airbus.

ОТВЕТ: Нет! Boeing и Airbus – это одна система разделения труда и конкуренция внутри одной системы.

ВОПРОС: Подождите, чисто эмпирически. Они совершенно по-разному отстроили композиты. Одни лучше умеют с композитами, другие – хуже.

ОТВЕТ: И какая разница?

ВОПРОС: Boeing конвейерно собирает самолеты, a Airbus не умеет.

ОТВЕТ: Да нет, поймите, пожалуйста, что нужно для того, чтобы существовал Boeing как таковой? Нужны не люди, которые работают в Boeing. И не технологии, которые они применяют. Нужны миллионы людей, которые готовы летать на дальние расстояния с определенным уровнем комфорта. В этом смысле система разделения труда задается в первую очередь этими людьми, которые летают туда-сюда. Вот условие существования Boeing. При этом эти люди зарабатывают достаточно для того, чтобы летать каким-то образом, и далеко не все работают в Boeing или в Airbus, а во многих других сферах. И в этом смысле и Boeing, и Airbus вырастают из роста системы разделения труда [25]. Их просто два. А Билл Гейтс вообще один. Кто-нибудь кого-нибудь мог бы и «съесть» в конце концов, но время еще не пришло и, может быть, никогда уже не придет.

Я уже говорил, что неоклассика предполагает наличие раз и навсегда заданной системы разделения труда, относительно которой и делаются все основные выводы.

Естественно, экономисты всегда понимали, что здесь что-то не так, особенно если перед ними вставали задачи, в которых требовалось рассмотреть экономическую структуру на длительных промежутках времени. Ясное дело, что количество производимых сегодня товаров и выпускающих их производственных единиц несравнимо с тем, которое было 50 или 100 лет назад [26].

Для того чтобы совместить представление о неизменной системе разделения труда с реально наблюдаемыми явлениями, используется понятие инновации. Инновация – это товар, который изначально не входит в систему разделения труда (находящуюся в равновесии), появляющийся по непонятным причинам откуда-то извне (экзогенный научно-технический прогресс).

На микроуровне решение о принятии или непринятии инновации остается за производителем, который исходит из локальных критериев эффективности, при этом, поскольку цены и другие экономические параметры задаются рынком, считается, что такое решение также способствует повышению и общей эффективности экономики.

Ортодоксальная неоклассика не видит смысла рассматривать задачу специальной интеграции инновации в систему разделения труда, поскольку рассматривает инновацию как малое изменение, к которому рыночная система приспосабливается точно так же, как и к любому другому изменению во внешних параметрах. Поэтому, когда речь идет о влиянии инноваций на экономику, то обычно говорят о «потоке инноваций», каждая из которых не оказывает заметного воздействия на эффективность, но все вместе способны сильно ее изменить в лучшую сторону.

Исключением является неоклассическая теория цикла, которая оперирует понятием «шока роста производительности», который, по-видимому, происходит под влиянием инноваций. Впрочем, эта теория содержательным анализом инноваций не занимается и, вполне вероятно, просто предполагает, что такого рода шок может быть вызван концентрацией на коротком промежутке времени потока инноваций, не обсуждая причины, по которым это происходит [27].

Современное неоклассическое понимание инновации расходится с пониманием, которое вкладывал в это понятие Шумпетер, первым включивший инновации в число существенных факторов экономического роста. Шумпетер рассматривал инновации как большое изменение, способное нарушить рыночное равновесие, и даже требующее предварительного нарушения равновесия (в финансовой сфере) для своего воплощения.

В своей теории цикла Шумпетер тоже оперировал понятием потока инноваций, однако к достоинствам его концепции следует отнести то, что у него проблема концентрации инноваций во времени объясняется тем, что восприимчивость экономики к инновациям меняется в зависимости от того, на какой стадии цикла находится экономическая система (то есть научно-технический прогресс частично эндогенизирован) [28].

Шумпетеровская традиция в определенной степени сохранилась и входит в современный «инновационный» дискурс. Дело в том, что она прекрасно подходит для обоснования запросов на выделение общественных средств на научные исследования и поддержку инноваций. Поэтому она пользуется популярностью у прикладных специалистов, в том числе и экономистов, работающих в научно-технической сфере.

Само собой разумеется, что вокруг понятия инновации за многие десятилетия создалась обширная литература, рассматривающая самые различные аспекты этого явления. Понятие инновации, созданное исключительно для того, чтобы сделать теорию более адекватной реальности (это был основной мотив Шумпетера, понимавшего, что наблюдаемые в реальной экономике явления не могут быть адекватно описаны в рамках предпосылок и понятий австрийской теории), зажило собственной жизнью. Причем не столько научной, сколько социальной.

В этой ипостаси социального явления понятие обросло разного рода мифами. Да, в основе этих мифов лежат конкретные примеры, но только примеры эти никогда детально не анализировались. Они подбирались, чтобы подтвердить уже сложившийся большой миф. При этом ортодоксальная экономическая теория, переложившая ответственность за экономическое развитие на экзогенный научно-технический прогресс, дала этому мифу прочное «научное» обоснование. Хотя сам миф она и не одобряет.

Моя точка зрения заключается в том, что зависимость между экономическим развитием и инновациями прямо противоположная. Не инновации влекут за собой экономический рост, а экономический рост создает возможности для внедрения инноваций и стимулы для их разработки. Поэтому главная задача – понять механизмы экономического роста. Собственно, этому и посвящено основное содержание курса лекций.

Не надо думать, что я отрицаю саму возможность того, что некоторые открытия и сделанные на их основе инновации способны повлиять на ход экономического развития. Наверняка такие были в истории (и скорее всего большинство из них – в период до промышленной революции). Однако подавляющее большинство инноваций имеет другую природу и играет совсем другую роль.

ЛЕКЦИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

ВОСПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ КОНТУР

Актуальный комментарий.

ВТО выяснила, что рост в развивающихся странах зависит от развитых, как и было сказано в предыдущих лекциях.

Жизнь подбросила нам комментарий к предыдущей лекции по принципу «утром в куплете – вечером в газете». На третьей лекции мы говорили о взаимодействии развитых и развивающихся стран, о том, какие существуют зависимости, а четыре дня спустя (1 октября 2012 года) был опубликован доклад Всемирной торговой организации, посвященный замедлению мировой торговли; можно посмотреть его в газетах. В докладе приводятся цифры, касающиеся разных регионов и проблем развивающихся стран. Какой вывод на основе этого доклада делает TheWallStreetJournals «Такая ситуация опровергает популярные в последние годы рассуждения о том, что развивающиеся экономики – китайская, индийская и другие – могут не подчиняться общим тенденциям развитых рынков». Именно об этом мы говорили на предыдущей лекции.

Немного подробнее об этом. В последние годы появился термин, к которому очень часто апеллировали те, кто писал про глобальнуюэкономику: термин «расхождение» [29]. Имелось в виду, что развитые страны замедляются, но в этом нет ничего страшного, поскольку развивающиеся страны, в свою очередь, демонстрируют устойчивый рост и не собираются снижать показатели. На этой основе выстраивались разнообразные прогнозы и схемы на ближайшие десятилетия. Считалось даже, что Китай станет самой крупной экономикой в мире и скинет США с роли экономического лидера. Эти рассуждения последних лет базируются на вполне твердой «научной» основе.

Вот что пишет Д. М. Кейнс в «Общей теории занятости, процента и денег»: «Отсюда следует, что из двух одинаковых обществ с одним и тем же техническим уровнем производства, но различными фондами капитала (на лекции мы говорили, что традиционная экономика предполагает, что системы разделения труда одинаковы в обеих экономиках, что у Кейнса находит выражение в «с одним и тем же техническим уровнем производства». Единственное, чем они различаются, это наличием капитала, вот традиционный экономический подход, он выражен точно. – О.Г.), то, которое обладает меньшим фондом капитала, может в течение известного времени пользоваться более высоким уровнем жизни [30], чем общество, обладающее большим уровнем капитала. Однако, если бедное общество догонит богатое, что, видимо, и должно произойти в конечном счете…» – ну, дальше уже фантазии. Кейнс – классик и авторитет [31]

Эта лекция трудная в целом ряде отношений. Сейчас мы воспарим к очень абстрактным вещам; к сожалению, без этого не обойтись. Для того чтобы мыслить об экономике конкретно, сначала надо мыслить об очень абстрактных вещах, а потом уже на этой основе переходить к конкретике. Подход, который продемонстрировал Кейнс, – чисто прагматический: не будем мыслить ни о чем абстрактном, возьмем то, что можно измерить. Можем измерить капитал? Можем. Измерили, сравнили, подсчитали зависимости, сделали из этого выводы. Что такое капитал, мы не задумываемся, это просто цифра. Зато ее можно посчитать для каждого периода времени. Однако выводы, которые делают в рамках этих теорий, на практике неожиданно оказываются неверными, а что оказывается верным, то не очень понятно.

Национальную экономику нельзя описывать как систему с единым уровнем разделения труда.

В первой лекции шла речь о том, в чем измерять разделение труда, как его сравнивать? Основная проблема не в том, что измерять и как это делать, вопрос вообще, к какому, собственно, объекту мы применяем понятие «разделение труда».

Во второй и третьей лекции мы применили понятие «разделение труда» к двум национальным экономикам, которые различаются уровнем разделения труда. Но возможно ли национальную экономику представать как объект, к которому применимо понятие «разделение труда»? Мы для удобства изначально предположили, что каждой их взаимодействующих экономик присущ единый уровень разделения труда, а потом этот уровень разделения труда перепутался между этими двумя. В развивающейся экономике образовалась двухъядерность, получилось сочетание двух разных систем разделения труда. То же самое получилось и в развитой экономике, она тоже стала частью системы разделения труда развивающейся страны. Все оказалось перепутано.

Сразу возникает несколько вопросов. В некоторой национальной экономике мы можем зафиксировать определенный уровень разделения труда. Вопрос: 10 лет назад эта система разделения труда была такой же? А 50 лет назад? Ведь разделение труда росло. Неразумно предполагать, что система разделения труда в США сегодня такая же, как и в конце XIX века.

Можно, конечно, сказать, что за это время выросло население. Но численность населения – это условие, а не показатель уровня разделения труда. Ведь мы же не будем утверждать, что в Индии уровень разделения труда выше, чем в США, просто потому, что там больше населения.

Что с ними происходит, с этими системами, как они растут? И в каком соотношении находится национальная экономика и системы разделения труда?

Возьмем пример из первой лекции про фермеров и ремесленника, который производит столы. Мы говорили, что для существования такого ремесленника необходимо 10 фермеров, которые производимые им столы покупают. В пределах границ национального государства у нас могут существовать тысячи, сотни тысяч таких систем, состоящих из десятка фермеров и столяра. Кстати, может быть еще и неучтенное число фермеров, которые столы вынуждены делать себе сами. Неучтенные они потому, что не выходят на рынок и тем самым никак не проявляют себя в рыночной экономике.

Далее мы предположили, что где-то появляется фабрика по производству столов. То есть у нас внутри национальной экономики продолжают функционировать сотни тысяч старых систем разделения труда с ремесленником-одиночкой и одна новая система, в которой есть более сотни фермеров и обслуживающая их фабрика. Совершенно очевидно, что мы не можем считать, что вся национальная экономика сразу же перестраивается по единой модели: фабрика плюс соответствующее число фермеров. Забегая немного вперед, скажем, что хотя бы потому, что не везде дополнительный эффект фабрики может компенсировать логистические издержки на доставку столов живущим на большом расстоянии фермерам [32].

Итак, у нас внутри национальной экономики могут сосуществовать разные системы разделения труда, они могут не взаимодействовать, а могут и взаимодействовать, и тогда мы будем наблюдать процессы, похожие на те, которые мы видели, когда изучали взаимодействие экономик с разным уровнем разделения труда.

В общем, национальная экономика в любой момент времени представляет собой «смесь» систем разделения труда. И когда мы рассматриваем взаимодействие двух реальных экономик, мы должны понимать, что речь идет о взаимодействии двух смешанных систем разделения труда. Абстракция национальной экономики как единой системы разделения труда использовалась нами в предыдущих лекциях исключительно в целях удобства изложения.

Причем использовалась она некорректно – сейчас об этом можно сказать. Потому что, предположив в развивающейся стране наличие

единого уровня разделения труда, мы одновременно предположили, что в ней доходы населения дифференцированы.

Давайте посмотрим внимательно. Есть группа богатых людей с одним уровнем дохода; под этот доход существует своя система разделения труда, которая обеспечивает соответствующее потребление. Для бедных же существует другая система разделения труда, многие товары для них просто не существуют. Это нетрудно себе представить. Аналогичная картина наблюдается применительно к бедной и богатой странам из нашего примера про взаимодействие.

Говоря о развивающейся стране, мы изначально предполагали (не оговаривая это), что существует смесь систем разделения труда, и только благодаря этому вообще возможно взаимодействие двух экономик.

В одной же системе разделения труда нет богатых и бедных, все доходы распределяются равномерно, существует равновесие [33].

Что такое воспроизводственный контур.

Чем он отличается от замкнутой экономики.

Модель замкнутой экономики неявно предполагает существование денег.

Так к какому объекту мы применяем понятие «система разделения труда»? Дадим ему формальное определение, а потом будем конструировать его и разбираться, что это определение означает.

Формальное определение звучит очень просто: «Воспроизводственный контур – это замкнутая экономическая система, сбалансированная по производству и потреблению, и характеризующаяся полным использованием имеющихся ресурсов».

Что значит «замкнутая» и «сбалансированная по производству и потреблению»? Все, что в ней производится, в ней и потребляется. Все, что в ней потребуется, в ней и производится. Нет никаких внешних связей. Полное использование ресурсов, это значит, что если есть какой-то ресурс, то он используется полностью.

Я всегда был противником формальных определений, и это как раз тот случай, когда вред формалистики очевиден. Дело не в том, что это определение неверно. Дело в том, что оно вызывает неправильные ассоциации. Поэтому оно недостаточно, в нем нет тех элементов, которые бы исключили неправильные ассоциации. То обстоятельство, что эти неправильные ассоциации являются следствием длительного заблуждения, служит незначительным утешением.

Почему я говорю, что это определение вызывает неправильные ассоциации? Потому что те, у кого есть хотя бы основы базового экономического образования, кто его не забыл, сразу возразят, что любой курс экономики начинается с описания того, что такое замкнутая экономика. Национальную экономику обычно представляют как замкнутую экономику, в которой все, что производится, то и потребляется, более того, там ресурсы, как предполагается, используются полностью [34].

Получается, что экономическая теория, по крайней мере в своем начальном курсе, ведет размышления о замкнутой экономике, которая подпадает под вышеприведенное определение. В чем тут разница?

Вся национальная экономика описывается как замкнутая. Мы же говорим, что национальная экономика и воспроизводственный контур – это разные вещи. Национальная экономика есть смесь воспроизводственных контуров (вернее даже систем разделения труда), она из них состоит, они как-то взаимодействуют. Трудно себе представить национальную экономику как замкнутую в смысле нашего определения, с учетом того, что было сказано.

Проблема здесь заключается в том, что в ортодоксальной экономической теории (и в классической политэкономии тоже) тождественность национальной экономики воспроизводственному контуру носит характер аксиомы, однако эта аксиома никогда не формулируется в явном виде. Или, если хотите, это следствие аксиомы о том, что уровень разделения труда является для любой экономики раз и навсегда заданным. Неважно. Эта аксиома тоже не эксплицируется.

Тут дело вот в чем. Почему мы можем любую реальную национальную экономику описать как замкнутую? Потому что в реальных экономиках применяются деньги. Все, что есть в национальной экономике: товары (услуги), ресурсы, потребление, технологии, описываемые как нечто, что переводит ресурсы в товары (услуги), все имеет единый измеритель. Пользуясь этим измерителем можно любую экономику описать как относительно замкнутую. Элементы различных систем разделения труда соизмеряются в деньгах и получаются усредненные величины. Конечно, в реальных экономиках мы увидим, что некоторые товары производятся, но не все потребляются, а другие товары потребляются, но не производятся.

Но большая часть оборота проходит внутри экономики, и эту часть мы можем описать как замкнутую, а дисбалансы описать моделью внешней торговли, которая просто механически присоединяется к базовой модели. Опять-таки для теоретических целей кажется естественным всю экономику первоначально описать как замкнутую.

Да, но откуда у нас берутся деньги? А все очень просто, говорят нам. Предположим, что у нас есть замкнутая экономика. Мы же можем реальную экономику описать как замкнутую (на секундочку забыв, что для этого мы уже должны ввести деньги). Тогда в ней мы можем выделить один товар, присвоить ему значение единицы, и все соотношения мерить в этом товаре. Он и будет деньгами.

Смотрите – элементарный логический круг. Реальную экономику мы можем описать как замкнутую (потому что в ней есть деньги, но мы об этом не говорим), значит и безденежную экономику можно описать как замкнутую. Для нее мы определим деньги – и эти-то деньги и действуют в реальной экономике.

Есть и другие отличия в том, как определяется замкнутая экономика и как мы определяем воспроизводственный контур.

Давайте дополним определение специальным образом. Когда мы говорим о ресурсах, используемых полностью, то мы в нашей замкнутой экономике подразумеваем, что ресурс только один – это рабочее время. Когда нам описывают национальную экономику начальных курсов, всегда предполагается, что ресурс не один. Мы рисовали производственную функцию – ресурса как минимум два: труд и капитал.

При этом капитал – это такая штука, которую, с одной стороны, мы можем посчитать, и нам кажется, что нам все понятно, с другой стороны, все проблемы экономического развития есть в этом факторе

в свернутом виде. Есть проблемы – виноват капитал. В общем, ортодоксальные экономисты сильно упрощают себе жизнь.

В общественных науках сейчас очень модно понятие «культура» – это такого же рода фактор. Есть общие закономерности, но есть и различия применения в разных странах. Почему различия? Разные культуры. Сказали слово «культура» – и всем все ясно, все говорят: «Все замечательно, все понятно». Также в экономике понятие «капитал» выступает такой свалкой факторов, которые не поддаются объяснению. В рекомендованных книгах, в первую очередь в книге У. Истерли «В поисках роста», есть наблюдения по этому поводу.

Мы себе жизнь облегчать не будем. В нашей модели только один ресурс (трудовой), и это сильно меняет дело. Причем этот трудовой ресурс каким-то образом организован. И эта организованность трудового ресурса и рабочего времени во времени и в пространстве, вообще говоря, и есть система разделения труда.

Еще одно различие.

Когда моделируют замкнутую экономику, то, не задумываясь, в качестве исходного условия пишут: есть N продуктов и технологии их производства, которые в самом общем случае представляют собой некоторую комбинацию труда, капитала и производимых экономикой продуктов.

Я в свое время попросил своих сотрудников внимательно, с карандашом перечитать знаменитую книгу Дефо «Приключения Робинзона Крузо». Получилось очень интересно, они сделали большие таблицы, касающиеся самых разных аспектов. Робинзон Крузо попал на необитаемый остров, он хочет иметь некий уровень потребления, N продуктов производить в некотором количестве.

Он знает, что это за продукты, знает, что сделать их можно, и даже имеет представление о том, как некоторые из них можно было бы сделать.

Но он один ничего не может сделать, даже лопату. Несколько раз Крузо предпринимает попытку сделать лопату, однако она все время ломается, и он бросает это гиблое дело. Ружье он тоже не может сделать, естественно.

Можно сказать, что это потому, что у него нет, например, железа. Но, вообще-то говоря, мы этого не знаем. Вполне возможно, что на острове богатое железорудное месторождение. Робинзону в голову не приходит его искать. И не потому, что он не владеет соответствующими технологиями – об этом мы опять-таки ничего не знаем.

Вы представляете, сколько ему всего надо сделать, чтобы начать производить железо и сложные изделия вроде ружья? Кстати, для начала все-таки сделать эту чертову лопату. А ему кушать каждый день хочется, и большая часть времени у него уходит на то, чтобы удовлетворять эту потребность.

В наших терминах это означает, что он один представляет собой весьма неразвитую систему разделения труда, которая может произвести лишь очень ограниченный набор продуктов. Смотрите: есть, и ему это известно, большой набор продуктов К, который может быть произведен, поскольку есть соответствующие технологии. Но один он может произвести только гораздо меньший набор N1.

Вспомним пример Адама Смита про куртку поденщика из первой лекции. Мы говорили, что куртка определенного вида и качества может быть предметом производства и потребления только при условии, что в самой системе есть миллион человек, потому что у Адама Смита написано, что нужно построить корабли, однако корабли нужно построить не для того, чтобы одному человеку сделать эту куртку, а многим поденщикам. Наверное, одного корабля или верфи будет даже много (верфь нужна, чтобы делать много кораблей). Это не для куртки поденщика, должны быть еще тысячи других товаров, и они все должны продаваться. И в этой системе возникнет куртка поденщика. А автомобиль возникает в экономической системе, где работают и потребляют десятки миллионов людей.

Когда мы рассматриваем воспроизводственный контур, то количество товаров у нас не начальное условие, а зависимая переменная.

С Робинзоном связана еще одна интересная история. Вернемся к вопросу о капитале.

Когда Робинзона прижимает, в дело вмешивается Провидение, случается очередное кораблекрушение, и он получает то, в чем испытывает нужду: ружья, порох и прочее. Провидение могло бы и лопату подкинуть, но почему-то не стало – наверное, чтобы мы могли извлечь нужные уроки.

Ортодоксальный экономист интерпретировал бы это следующим образом. Мол, есть богатая экономика, в которой есть много капитала – тех же ружей. И бедная экономика – Робинзон, у которого капитала мало.

Но если ему капитала подкинуть, пусть и таким специфическим образом, он сможет повысить уровень своего благосостояния. Потому что, не будь у него ружья и пороха, он бы скорее всего долго не протянул. А так у него появляется шанс если не достичь уровня потребления развитой страны, то по крайней мере к нему приблизиться. Вот и вся ортодоксальная идея помощи развивающимся странам наглядно перед нами явлена – и не надо сложных моделей строить.

Да, но что такое в данном случае «богатая экономика»? Другой Робинзон? А чем он таким отличается от нашего Робинзона, который даже лопату не может сделать, хотя и знает, что это такое и какая от нее польза?

Или это все-таки экономика, в которой есть множество людей, с развитой системой разделения труда, которая производит и ружья, и порох, и различное количество других предметов, и корабли, которые эту систему разделения труда обслуживают? И которые (корабли) в нужный момент терпят крушение, чтобы помочь нашему одинокому Робинзону.

Как мы видим, ситуацию можно интерпретировать двояко. Но интерпретация в терминах разделения труда мне больше по душе.

Когда мы говорили о замкнутой экономике, мы все время подразумевали некоторую обычно используемую модель замкнутой экономики. Нам теперь надо построить модель воспроизводственного контура с учетом сделанных нами замечаний. К сожалению, мы сами себе усложнили жизнь, отказавшись от немудреных приемов, применяемых неоклассиками при моделировании замкнутой экономики.

Но что поделаешь – эти приемы, как мы видели, способны сильно исказить реальные процессы.

Потребительское поведение.

Новые продукты начинают потребляться по мере роста производительности.

Экономика производит не абы что, а то, что люди собираются потреблять. В случае с Робинзоном это особенно очевидно.

Чтобы смоделировать воспроизводственный контур, нам необходимо задать модель потребительского поведения.

В ортодоксальной экономике потребительское поведение моделируется с помощью функций полезности. Чем меня не устраивает такой подход?

Функция полезности задается на некотором наборе И предметов потребления. Если кто заглядывал в учебник Самуэльсона, то помнит пример выбора: пушки или масло. А мы с вами уже видели, что И – это не исходное условие, а переменная, которую еще следует опре- лелить. Робинзон, хотя он и знает, что существуют пушки, но когда решает, что производить, выбирает только масло. Вот когда он будет в достаточном количестве потреблять масло, он, возможно, задумается о пушках. Но этот момент вряд ли когда-нибудь настанет. А если мы предположим, что он о существовании пушек (железа, пороха) не знает, то его эта проблема вообще никогда не будет занимать.

Более адекватным мне представляется подход Торнквиста. Рассматривая зависимость потребления некоторого продукта от дохода, он допускал, что потребление некоторых (на самом деле, большинства) товаров начинается только после того, как доход достигает некоторого уровня.

Он разделил массу продуктов на три категории: товары первой необходимости, товары не первой необходимости и товары престижного потребления.

Функции Торнквиста потребления различных категорий продуктов выглядят следующим образом (рис. 14).

Формально функции Торнквиста задаются формулами: для продуктов первой необходимости

для продуктов не первой необходимости

для продуктов престижного потребления

Здесь Q – объем потребления соответствующего продукта, D – величина дохода, a, b и D – параметры. Для случаев (1) и (2) существует горизонтальная асимптота, к которой стремятся значения потребления при росте дохода. В случае (3) асимптота наклонная, то есть с бесконечным ростом дохода потребление тоже может возрастать бесконечно. Нас интересуют случаи (1) и (2). В то же время функции Торнквиста напрямую мы использовать не можем. Во-первых, потому, что они представляют собой функции потребления для единичного товара. Собственно, рисовать их на од- ном графике, как мы это сделали на рис. 14, формально мы не имеем права. Во-вторых, они предполагают зависимость потребления от дохода, то есть предполагают, что деньги уже существуют (а у нас их еще нет). В-третьих (впрочем, это недостаток и с точки зрения ортодоксии), эти функции предполагают неизменные цены товаров. Тут важен не конкретный вид функций, а сам подход, который позволяет нам построить правила потребительского поведения. Делаем мы это следующим образом. Возьмем опять-таки Робинзона. Предположим, что он, как и литературный Робинзон, знает о возможности производства самых различных потребительских продуктов. Но когда он попадает на необитаемый остров, его, само собой разумеется, интересует продукт первой необходимости (предположим, что он один – пища или, что- бы сохранить единство изложения, зерно). Поначалу он еще не очень умелый производитель зерна. Все его рабочее время тратится на производство зерна, которого ему постоянно не хватает. По мере накопления опыта его производительность растет, но до некоторого момента он все еще полностью тратит свое рабочее время на самое необходимое – на зерно. Когда его производительность достигает некоторого достаточно высокого уровня, он задумывается о менее насущных вещах – об одежде (ткани). По мере роста его умений и эффективности он продолжает наращивать потребление зерна (но уже менее интенсивно, чем прежде), а все больше времени уделяет выделке ткани. Продолжая совершенствоваться в производстве зерна, а теперь уже и ткани, он повышает свою производительность и, начиная с некоторого уровня, переходит к производству домашней утвари (рис. 15).

Получается такой вот совмещенный график со множеством осей ординат, на которых откладываются значения потребления в натуральном выражении, которые в дальнейшем мы будем обозначать Q.

А о том, что откладывается по оси абсцисс, мы скажем позже. Вообще говоря, чтобы задать потребительское поведение, мы пользуемся формулами Торнквиста, где a, b и D. – специально подбираемые переменные параметры, разные для каждого товара, а D – постоянный параметр для всех товаров. Так что пока по оси абсцисс откладывается этот постоянный и единый для всех товаров параметр.

Каждый из нас потребляет гораздо больше, чем может самостоятельно произвести.

Ортодоксальная теория и неокономика объясняют это явление по-разному.

Когда мы говорили о потребительском поведении, то несколько раз упоминали фактор производительности. Это понятно: Робинзон (да и воспроизводственный контур – см. определение) может потребить только то, что он может произвести. Поэтому модель воспроизводственного контура включает не только правила потребительского поведения, но и показатели производительности.

В предыдущем разделе мы предполагали, что изменения в производительности связаны исключительно с накоплением опыта и ростом искусности индивида. Однако, как ни растет умелость индивида, возможности роста его производительности ограничены. Существует некий предел как производительности, так и потребления.

Предположим, что этот предел следующий: при максимальной производительности Робинзон может произвести только два продукта – зерно и ткань и достичь на нашем графике потребительского поведения точки D* (рис. 16).

При этом совершенно неважно, какова может быть производительность Робинзона относительно следующего – третьего продукта. Его умения, если он ими обладает, ему не понадобятся. Если сегодня высококвалифицированный программист попадет на необитаемый остров, то все его умения ничего не будут стоить. Про экономистов, даже посвященных в тайны неокономики, я скромно умолчу.

Мы с вами отлично понимаем, что то, что каждый из нас потребует в течение жизни, мы никак не можем произвести сами. С этой проблемой столкнулся уже Робинзон, который знал, что в мире существует множество полезных вещей, но он не знает, как их произвести, да и времени у него на это нет.

Вообще говоря, если мы серьезно задумаемся над этой проблемой, то поймем всю ее нетривиальность.

Как она разрешается в ортодоксальной экономической теории? Здесь мы опять сталкиваемся с вопросом о капитале.

Ортодоксальная экономика говорит нам, что производительность человека зависит от величины капитала, которым он оперирует. Технологическое пространство задается возрастающей по каждой из переменных производственной функцией вида Y = f(L;K), где конкретная комбинация труда L и капитала K задает технологию производства. Никакого предела потребления при таком представлении не возникает. Увеличивая K, мы всегда можем добиться сколь угодно большого значения Y.

Если мы посмотрим вокруг, то вроде бы должны будем согласиться с этим утверждением. Но, впрочем, у нас возникает вопрос: а что это за материя такая, капитал. Не марсиане же нам его присылают. Робинзону, напомню, присылает Провидение, но ведь и оно его откуда-то берет. В конце концов, капитал тоже продукт труда.

И если у нас только один параметр труд, то как правильно описать, что такое технология?

Если мы говорим о разделении труда, то это предполагает, что некоторый продукт производится не одним человеком, а многими. Это значит, что 100 человек каким-то образом причастны к производству.

Не все разом столпились над одной булавкой и что-то с ней делают. А скорее всего выстроились в некую последовательность. Возьмем того же Адама Смита, потому что он нам описывает булавочную фабрику (10 человек): «Они очень бедны машинами, но при этом у них высокая производительность». Машины ведь не они производят, кто-то другой производил эти машины. Но этот другой делает эти машины не одномоментно с использованием этих машин в производстве булавок. То есть люди выстроены вдоль некоторой оси времени [38].

Есть проблема. Если мы смотрим на экономику, то видим, что различные операции осуществляются одновременно. И требуется определенное усилие, чтобы увидеть, как эти операции складываются в длительные цепочки.

Если мы читаем, что «каждые три минуты с конвейера АвтоВАЗа сходит по одному автомобилю», означает ли это, что каждый конкретный автомобиль производится за три минуты?

Операция первичной обработки сырья осуществляется одновременно, синхронно с операцией по окончательной доводке некоторого продукта. Но сырье готовится не для этого продукта, а для того, который будет готов только спустя некоторое, возможно, весьма длительное время [39].

Если речь идет о миллионе человек, то это время может быть очень большим – 3 года, 5 лет. Адам Смит это видел, но при описании этого явления слегка ошибся, и это породило многочисленные недоразумения. Адама Смита поправили в маленькой ошибке, которую он сделал, но при этом породили несравненно большую ошибку, которая и осталась в истории в виде понятия капитала как самостоятельного фактора производства.

Как экономисты исправили маленькую ошибку А. Смита и в результате все окончательно запутали.

Есть такое выражение, его часто употребляет Маркс: «догма Смита». Смит говорил, что стоимость любого продукта можно разложить на сумму заработной платы и ренты. Возьмем некий продукт, заработная плата там есть, рента тоже там есть, но в цену этого продукта входят ведь еще и цены продуктов, использованных при производстве. На то, чтобы пошить костюм, нужна ткань, и цена ткани входит в цену костюма. Но цена ткани тоже делится на зарплату, ренту и цену пряжи. Но пряжа тоже распадается на заработную плату и ренту. В конце концов это доходит до каких-то продуктов, где есть только заработная плата и рента, и никаких затрат прошлого труда.

В чем была ошибка Адама Смита? Он говорил, что все это разложение стоимости происходит в рамках одного года (это все относится к годовому продукту общества). Была целая литература по этому поводу, пытались найти эти первичные виды деятельности. Если мне память не изменяет, сбор галек на пляже – первичный вид деятельности, в котором есть только зарплата и рента, также и плетение корзин из прутьев (тоже природный ресурс). И предпринимались попытки показать, как в течение одного года формируется полная производственная система.

Конечно, это была ошибка, потому что такие процессы могут быть весьма длительными и выходить далеко за пределы одного года. Для производства автомобиля 20 лет назад построили домну, а чтобы построить эту домну, надо было сделать еще что-то. Если мы будем раскладывать всю цепочку, то в зависимости от религиозной принадлежности дойдем либо до австралопитека, либо до Адама.

За эту ошибку Смита и критиковали. Что такое год? На временной оси это вот одна граница, начало года, и вот другая – конец. Если мы считаем годовой ВВП для какой-то экономики, то мы считаем не все, что в течение года было произведено. Потому что часть произведенного внутри года было производственно потреблено. Это так называемый промежуточный продукт, который мы из расчета ВВП исключаем, чтобы не было двойного счета.

Догма Смита говорит, что в границы года ничего не входит, и за границы ничего не выходит. Хотя на самом деле это не так, и не надо было прилагать особых усилий, чтобы это увидеть [40]. А как назвать то, что входит в границы года и выходит из них? Назвали капиталом. А раз появилось понятие, вокруг него стали накручиваться теоретические концепции («Капитал» К. Маркса, приложившего много усилий для разоблачения догмы Смита – одна из них).

Если же мы посмотрим с точки зрения того, что на самом деле у нас есть только один ресурс – труд, то увидим, что то, что мы называем капиталом, есть не что иное, как совокупность незавершенных к началу года сложно организованных трудовых процессов (на входе), и процессов труда, незавершенных к концу года (на выходе). И если мы хотим действительно понять, как функционирует экономика, мы должны принимать во внимание только труд.

Собственно, введение понятия капитала позволило «выдавить» из экономической теории проблематику разделения труда, оставив от него только риторические упоминания.

Как Бем-Баверк попытался разобраться в понятии капитала и как у него это не получилось.

Итак, что мы имеем в итоге. Адам Смит говорил, что индивидуальный предел потребления преодолевается за счет разделения труда, и описал, почему так происходит – за счет специализации производителей и связанного с этим роста их производительности. Ортодоксальная экономическая наука заменила это представление понятием капитала.

Но тогда надо объяснить, почему капитал позволяет преодолеть тот самый «порог Робинзона Крузо». Мы-то с вами знаем: потому что это величина, косвенно отражающая уровень разделения труда, но для всех остальных это загадка.

В свое время эту проблему попытался решить выдающийся австрийский экономист Бем-Баверк. Он придумал концепцию окольных способов производства.

Возьмем того же самого Робинзона Крузо, который попал с голыми руками на необитаемый остров. На острове есть речка, в которой есть рыба. У Крузо два варианта действий.

Первый вариант: лезть в эту речку ловить рыбу голыми руками. При достаточной сноровке, возможно, он эту рыбу будет в каком-то количестве ловить и даже выживет. Но у него есть и второй вариант: потратить некоторое время (10 дней) на то, чтобы найти ресурсы и сделать себе удочку. С удочкой дальше у него все пойдет проще: копай червяка, насаживай червяка и получай рыбы, сколько тебе надо. Это и есть окольный способ производства.

Тут важно только перетерпеть эти 10 дней без пищи [41], а потом все будет хорошо.

Таким образом, в распоряжении Робинзона имеется не одна, а множество технологий производства различных продуктов, различающихся длительностью времени производства (окольностью). Если Робинзон найдет в себе силы запустить достаточно длительные производственные процессы [42], то теоретически он может продвинуться по шкале потребления сколь угодно далеко вправо.

То есть нас пытаются убедить, что Робинзону под силу не только создать удочку, но и рыболовецкий сейнер, заодно запустив в космос спутник, чтобы он подсказывал, где искать косяки рыб.

На чем сломался Бем-Баверк? В основе его подхода лежал методологический индивидуализм. То есть он на полном серьезе считал, что Робинзону все это под силу – важно только проявить силу воли и не пытаться насытиться сразу. Но Бем-Баверк не мог не понимать, что реальные производственные цепочки, те которые он наблюдал в конце XIX – начале XX века, выходят не только за пределы одного года, но и за пределы человеческой жизни.

Нельзя сразу построить домну для выплавки железа – ведь для ее постройки уже потребуется железо, а домны у нас еще нет. Значит надо пройти длительный предварительный путь. И так во всем. Воздержание от немедленного потребления получается уж очень длительным и нереалистичным.

Бем-Баверк считал, что он сможет обойти это затруднение, если рассчитает «среднее» время производства, то есть каким-то образом «свернет» совокупность длинных цепочек производства в несколько лет, что уже будет вполне приемлемо. И вот он пишет толстенные тома, где эту задачку пытается разрешить и где безнадежно запутывается.

Не он один. Многие экономисты пытались с этой концепцией, которая выглядит вполне логичной и в своих исходных примерах простой, что-то сделать. Я сам с коллегами, когда работал в ЦЭМИ, немало времени потратил на решение этой задачки. Но там уже на второй-третьей итерации возникают такие трудности, что руки опускаются.

Хикс в своей книге «Стоимость и капитал» по этому поводу высказался примерно следующим образом: «Почему мы говорим «капитал»? Мы знаем, что хотел сделать Бем-Баверк. Его подход понятен и, наверное, в нем есть истина. Но поскольку ему самому ничего не удалось, а он лишь все запутал, и распутать это никто не может, и этим мы никак не можем оперировать, будем использовать понятие капитала. Капитал – это цифра, которую легко можно подставить в уравнение и получить хоть какой-то ответ» [43]

В неокономике технология есть цепочка людей, последовательно осуществляющих отдельные операции.

Итак, когда мы говорим о технологии, то подразумеваем, что технология – это люди, некоторым образом расставленные вдоль технологической цепочки. Естественно, речь идет не столько о цепочке, сколько об ориентированном графе, даже точнее – дереве (рис. 17). Кстати говоря, представление технологии в таком виде задает нам еще одну задачку: о том, как координируется осуществление параллельных операций в различных ветвях графа-дерева.

С нашей точки зрения, технология производства каждого продукта характеризуется двумя параметрами: производительностью на единицу затрат рабочего времени (мы в дальнейшем будем обозначать ее А, где i – номер продукта) и количеством звеньев в полной системе производства (рис. 17).

Если у нас есть две технологии, различающиеся тем, сколько производится i-го продукта в расчете на единицу затраченного времени, то мы всегда предполагаем, что это связано с разницей в количестве звеньев в полной системе производства: более высокая производительность связана с увеличением количества звеньев. Естественно, не всякое вообще увеличение звеньев приводит к росту производительности.

Сразу скажу, в этом месте у меня возникает большая проблема. Дело в том, что все, что до этого я сказал про технологию, правильно, но наверняка будет неправильно воспринято.

Чего я опасаюсь? Я с самого начала сказал, что воспроизводственный контур – объект абстрактный. А сейчас мы находимся в таком месте, где каждому захочется воспринять его конкретно. И мы тогда окажемся в ловушке.

Здесь каждому хочется взять какой-нибудь современный товар и мысленно начать выстраивать что-то подобное тому, что изображено у нас на рисунке. То есть в некотором модифицированном виде попытаться сделать то, в чем потерпел поражение Бем-Баверк. Следует сразу предупредить – не пытайтесь. Рисунок у нас очень условный.

Во-первых, вы столкнетесь с проблемой, откуда растут ветви дерева (у нас они растут не от ствола, а сливаются в ствол). Я не случайно слева нарисовал большой вопросительный знак.

Сегодня для того, чтобы произвести сталь, надо иметь сталь (чтобы построить металлургический завод). Значит, если мы хотим правильно построить наше дерево, мы должны будем дойти до такого исторического момента, когда, чтобы произвести сталь, не надо было иметь стали. Ну, и так далее, как я уже говорил, до первого человека, взявшего в руки палку. Я уж не говорю о том, что в реальности такую четкую структуру дерева, как я нарисовал, мы не встретим. Продукт одной операции может использоваться как материал в нескольких других операциях, необязательно расположенных на одном уровне.

Ну, и стоит ли та задача, которую вы хотите решить, любая, таких усилий?

Во-вторых, мы опять столкнемся с проблемой куртки поденщика, которую я затронул в первой лекции и уже упоминал в этой.

Предположим, вам удалось построить дерево. Естественно, в сильно обрезанном виде, но вы решили, что для ваших целей этого достаточно. Но тогда посмотрим, что у нас получится. Возьмем одно из звеньев цепочки, достаточно далеких от завершающего.

В завершающем звене все рабочее время работника идет на производство конечного продукта. А матрос, который везет хлопок для куртки? Каков вклад его времени в единицу готовой продукции? Одна минута? Это при том, что корабль идет два месяца и матрос все это время находится при деле. Или банковский клерк, который подписывает бумажку. Его труд необходим, он входит в производственный процесс. Но там доля затрат на производство единицы продукции составляет вообще миллисекунды.

Итак, для производства куртки нам нужны и матрос, и банковский клерк. Но откуда они возьмутся? Как нам удастся уговорить их поработать необходимое нам время за соответствующую смехотворную плату? Сколько можно получить за миллисекунду труда? Нанодоллар?

В общем, мы быстро поймем, что разложить даже один производственный процесс на его составляющие нам не удастся: надо рассматривать совокупность производственных процессов, поскольку только их совокупность обеспечивает условие, что мы для нашего производственного процесса найдем и клерка, и матроса.

ВОПРОС: Я правильно понимаю, что пока ваша линия заключается в том, что объект выделить не удается? И в связи с этим все эти тонкости.

ОТВЕТ: Объект будет очень абстрактным, выделить его в реальности невозможно. Но если мы его абстрактно выделим и поймем, как с ним работать абстрактно, мы сможем более конкретно говорить об экономике. Я уже привел пример с производственной функцией: якобы конкретное говорение об экономике приводит к неправильным выводам, неправильным концепциям, неправильным прогнозам. А результат абстрактного мышления я вам продемонстрировал. Я исходил из абстрактных положений и получил конкретный вывод, который совпадает с реальностью, озвученной в докладе ВТО. Но абстрактно мыслить надо, конечно, более организованно, чем, так сказать, конкретно. Это вам не надергать отдельные наблюдения и пытаться увязать их друг с другом только на том основании, что нам кажется, что они взаимосвязаны.

Как видим, идти «от конца» не получится. Значит, надо идти «от начала». Ну, не непосредственно от Адама. От человека или группы людей, которые изначально производят сами все для собственного потребления. А потом между ними организуется разделение труда, оно углубляется и постепенно доходит до сегодняшнего уровня.

Мне могут возразить, что я ничуть не упростил задачу, а, скорее, только еще больше усложнил. Чтобы что-то понять в сегодняшнем дне, нам надо вернуться к Адаму (не Смиту). Но сегодня еще как-то себе представляем, а вот что было века и тысячелетия назад, весьма смутно.

На это я отвечу следующее. А нам и не надо знать, что именно конкретно происходило в далекой древности. Наш предмет – разделение труда. Разделение труда осуществляется во вполне определенных формах, и их не так уж и много. При этом разделению труда свойственны определенные закономерности (условия и последствия), которые работают одинаково, независимо от того, рассматриваем ли мы простые или сложные случаи.

Выявив эти закономерности и поняв, как они действуют, мы можем делать вполне обоснованные выводы относительно сегодняшних процессов. Это, конечно, тоже непростая задача, но давайте об этом сейчас не думать. Начнем потихоньку, а потом увидим, что принципиальных проблем у нас нет.

Но прежде чем мы покажем на простом примере, как это делается, давайте завершим сейчас описание воспроизводственного контура.

В системах с попродуктовым разделением труда потребление зависит не от индивидуальной производительности, а от того, в каком контуре находится производитель.

Во-первых, у нас есть график потребительского поведения (рис. 15).

Во-вторых, предположим, что у нас есть технологии производства отдельных продуктов, которые характеризуются показателями производительности: (А1 А2,…,Аi)

По определению воспроизводственного контура у нас должно выполняться условие:

Напомню, что А у нас есть объем производства продукции за единицу рабочего времени (день, месяц, год). Q мы тоже считаем применительно к этой единице времени. То есть мы потребляем только то, что можем произвести.

Если у нас заданы А, то мы с помощью функций потребительского поведения можем определить единственный набор Q, удовлетворяющий наши потребительские предпочтения.

Если какие-то из А у нас растут, то и потребление всех, а не только i-го продукта, растет, и мы на графике функции потребительского поведения сдвигаемся вправо. Обратим внимание на это обстоятельство. Если мыслить в терминах воспроизводственного контура, то это означает, что мое потребление, если я произвожу только отдельный продукт, определяется не моей индивидуальной производительностью, а совокупной производительностью всех участников воспроизводственного контура.

Это явление мы вполне можем наблюдать на практике. Э. Райнерт в своей книге это обстоятельство отмечает, но у него нет инструментария, чтобы это объяснить.

Сравним два контура, в которых все А одинаковы, кроме какого-то одного, например первого. То есть один из контуров богаче, на графике потребительского поведения он находится правее, чем бедный (рис. 18). Но в этой точке находятся все участники богатого контура (мы предполагаем, что в этом контуре есть хотя бы попродуктовое разделение труда) вне зависимости от того, какой товар они производят.

Рис. 18

Дело не в том, какова моя личная производительность, мой доход от нее не зависит. Мой доход зависит от того, в каком контуре я нахожусь. С одной и той же производительностью труда мой доход в разных контурах будет различаться. Райнерт пишет: у парикмахеров в бедной и в богатой стране нет никакой разницы в производительности, а получают они разные доходы.

Можно объяснить, почему так происходит. Смотрите, у меня высокая производительность и я произвожу много определенного товара. И я хотел бы за счет этого повысить свой уровень потребления.

Но тот товар, который я произвожу, мне в таком количестве не нужен. Мне нужны другие товары.

Я должен свой товар продать другим, и купить у них необходимые мне товары. Но чтобы они могли купить мой товар, у них должен быть соответствующий доход. Или я должен продать им свой товар дешевле, то есть, по сути дела, «поделиться» своей высокой производительностью со всеми остальными производителями.

В обычных равновесных моделях замкнутой экономики мы могли бы на этом и остановиться. Но с точки зрения нашего подхода мы должны рассмотреть и еще одну возможность.

Я хочу больше потреблять, но не хочу делиться своей высокой производительностью с другими участниками экономической системы. Поэтому я трачу меньше рабочего времени на производство продукции, в которой я специализируюсь, высвободившееся время использую для производства товаров (услуг) для собственного потребления.

То есть, по сути дела, я формирую свой собственный индивидуальный воспроизводственный контур – потреблю то, что произвожу. Я должен сравнить два контура: тот, в котором я делился с другими, и индивидуальный. Здесь возможны различные ситуации. Если эффект разделения труда незначителен, то при определенных условиях может оказаться, что выход из воспроизводственного контура оправдан. Конечно, если я смогу сохранить свою высокую производительность по исходному продукту, занявшись заодно и чем-то другим. Но если эффект специализации значителен, делиться придется. И тогда описанный нами эффект будет наблюдаться.

Мы уже сталкивались с этим эффектом, когда рассматривали взаимодействие развитых и развивающихся государств и то, почему в ходе такого взаимодействия формируется устойчивое представление о несправедливости.

В качестве иллюстрации: казус Советского Союза и советского инженера.

Во времена перестройки общение с Западом шло достаточно активно: торговали, ездили, был обмен. О чем разговаривали в среде советских инженеров? Советский инженер, встретившись с американским коллегой, считал, что тот тупой. (Михаил Задорнов нам это до сих пор рассказывает – американцы, мол, все тупые.)

«Фундаментальных знаний у него нет вообще никаких, что-то умеет, конечно, что я не умею, но мне этому легко научиться, потому что у меня хорошие фундаментальные знания. А так он тупой – знает только свое дело. Я же продвинутый, читаю Хемингуэя в подлиннике, ношу свитер, курю трубку, а он даже не знает, кто такой Хемингуэй. Результаты: они в космос летают, и мы в космос летаем, мы не хуже, а даже лучше, потому что раньше. По некоторым показателям все одинаково, в этом смысле я точно умнее, делаем мы примерно одно и то же, почему я получаю в 34-раза меньше?»

Так или примерно так думал советский инженер. Я это знаю, много таких разговоров довелось послушать. И вывод: «Наверное, меня грабят. Кто меня может грабить? Коммунистическая партия и режим. Если у нас будет рынок, как у них, то я буду получать ровно столько же, сколько они, и даже больше, потому что опять-таки я про Хемингуэя знаю, а они – нет».

Вот обычное рассуждение тех лет. В те времена я интуитивно понимал, что что-то в этих рассуждениях не так. Но как на эти вопросы отвечать, было совершенно непонятно. Только сегодня стало ясно, что вопрос не в том, что ты умеешь, кого читаешь и какую трубку куришь, а в том, в какой системе ты находишься. Но тогда этого никто не знал, инженеры свергли советскую власть, которая их якобы грабила, после чего поехали челноками в Турцию.

Чтобы организовать разделение труда по двум продуктам, может потребоваться гораздо больше человек, чем два.

Но мы отвлекись. Давайте посмотрим на простом примере, как работает модель воспроизводственного контура. Какие задачи мы можем ставить и какими могут быть результаты. Пойдем, как я и обещал, «от начала».

Вернемся к нашему Робинзону Крузо. У него есть функция потребительского поведения, а также набор известных ему технологий, характеризующихся производительностью А. Величина этих показателей определяется тем, что он вынужден все продукты производить сам. В результате накопления опыта он, наверное, каким-то образом оптимизировал свою деятельность. И он убедился, что увеличить свою производительность сверх этих показателей невозможно. Он достиг своего предела потребления (см. рис. 16), при котором он производит два продукта в необходимой для себя пропорции.

Предположим, что есть другой набор технологий, где они все больше (>) либо равны (=), но которые предусматривают, что люди специализируются, что существует разделение труда по производству этих двух продуктов.

Да, но если Робинзон один, знание об этой альтернативной возможности, даже если оно у него есть, бесполезно. А сколько должно быть Робинзонов, чтобы можно было реализовать такой набор технологий?

Казалось бы, правильный ответ – два. Но это ответ неправильный.

Допустим, Робинзон тратит на производство второго товара (ткани) одну пятую часть своего рабочего времени. Он находит Пятницу и предлагает ему заняться производством ткани, а сам он при этом будет специализироваться на зерне. Он ожидает, что благодаря переходу на новый набор технологий им обоим удастся улучшить свое потребление.

Но у них ничего не выйдет. Пятница, занятый производством только ткани, произведет ее в пять раз больше, и даже еще больше, раз он специализируется. Робинзон же произведет зерна на 20% больше (пусть даже на 50%), раз он теперь специализируется. В воспроизводственном контуре, состоящем из Робинзона и Пятницы, мы получим перепроизводство ткани (столько им обоим не надо), и дефицит зерна (в расчете на каждого получится меньше, чем если бы оба работали отдельно).

Чтобы перейти к производительности, свойственной специализированному производству, в нашем примере требуется, чтобы на одного Пятницу, специализирующегося на производстве ткани, приходилось несколько Робинзонов, которые будут производить только зерно. Собственно, это количество можно рассчитать, равно как и рассчитать минимальное количество людей, которое необходимо для того, чтобы переход к технологическому набору [А1, А2], произошел.

Пусть N – общее число людей в воспроизводственном контуре, n1 – число производителей зерна, n2 – ткани, N= n1+ n2. Поскольку нас интересует минимальное число людей, одной из переменных, либо n1, либо п2 – мы должны присвоить значение 1.

Чтобы определить, какой именно, мы должны сравнить значения

То из них, которое меньше, и покажет нам индекс при том из n, которое мы возьмем за единицу. Пусть это будет n2.

Значение для N мы можем получить из уравнения:

откуда, с учетом, что N=n1+1, получим

Конечно, у нас совершенно нет гарантий, что мы получим целое число, но это уже вопрос технический. Оно при крайне специфических условиях

может быть равно 2, но в общем случае будет больше: 3, 5, 10.

По сути дела, здесь мы, используя построенную нами модель воспроизводственного контура, проиллюстрировали относящиеся к разделению труда положения, о которых я говорил в первой лекции: о размере рынка (хотя в данном случае речь о рынке и не идет), и о жесткой пропорциональности внутри систем разделения труда.

Когда А. Смит приводил свой пример с появлением профессии носильщика, он имел в виду именно описанную нами выше ситуацию. Он говорил, что профессия носильщика может появиться в городе, а в сельской местности не может.

С нашей точки зрения, он сказал следующее: есть два воспроизводственных контура с разным количеством участников. Так вот, выделение определенной деятельности в качестве самостоятельного ремесла возможно только в том контуре, в котором больше участников (здесь, естественно, надо сделать еще и поправку на логистику, на плотность населения).

Конечно, Смит не говорил, что «город» и «село» – воспроизводственные контуры, но подразумевал именно это. У него была хорошая аналогия. Другое дело, чего не учел Смит: город не сам по себе воспроизводственный контур, а с сельской округой, с которой он взаимодействует. Сам он был родом из Шотландии и имел в виду, конечно, шотландскую глубинку, которая никак с Лондоном не взаимодействовала, и Лондон с его гигантской сельской округой (и международными связями), которая позволяет этому большому контуру существовать.

Собственно, на этом можно и закончить. Моей задачей было показать, как можно анализировать системы разделения труда «с начала» и какие выводы при этом можно получать. На самом деле, мы можем рассмотреть еще много разных комбинаций: когда один продукт используется в производстве другого, когда используются машины и так далее. Нетрудно понять, что аналогичным образом мы можем проанализировать приведенный в первой лекции пример с фабрикой по производству столов. Там я рассматривал ситуацию приблизительно – но ее можно полностью просчитать.

Я не буду этого делать, поскольку никаких новых содержательных результатов мы не получим. Количественные – да, но такая задача в этом курсе лекций не стоит. Опять-таки, если кого-то это интересует, он может провести расчеты самостоятельно. Тут достаточно только аккуратности.

Приложение

Есть ли противоречие между первым и третьим томами «Капитала» К. Маркса.

Развитие экономической теории шло очень запутанными путями, и многое из того, что признано истиной, при ближайшем рассмотрении оказывается весьма сомнительным.

Мы рассмотрим один пример, имеющий отношение к вопросу, рассмотренному в данной лекции. Речь пойдет опять-таки о догме Смита, которая породила множество недоразумений.

С догмой Смита связаны и споры о так называемом противоречии между первым и третьим томами «Капитала» К. Маркса.

Это противоречие выявил уже упоминавшийся здесь Бем-Баверк (по крайней мере сейчас все ссылаются именно на него). Сегодня все считают, что вопрос Бем-Баверком решен окончательно и доказано, что теория Маркса содержит противоречие, которое делает ее ненаучной. На самом деле, этот вывод является следствием наложения друг на друга ряда недоразумений, авторами которых выступали и Смит, и сам Маркс, и Бем-Баверк.

В чем противоречие между первым и третьим томами «Капитала»? В первом томе Маркс дает чистую теорию стоимости и все считает в единицах труда как источника стоимости. В третьем томе он говорит (на первый том были возражения), что в реальности в основе цен лежат не стоимости, а цены производства: живой труд плюс прошлый труд плюс прибыль, рассчитываемая как одинаковая для всех производителей доля от применяемого капитала.

То, что реальные цены формируются именно таким образом, было известно давно из наблюдаемых данных. Это обстоятельство сильно досаждало Давиду Рикардо. Тот вроде бы был сторонником трудовой теории стоимости, но говорил: «В стоимости приходится прибыль на капитал, но это небольшая сумма, 57%, можно ее игнорировать». А в остальном, за вычетом этих 7%, это чистая трудовая теория стоимости. Поэтому появилась популярная шутка, не знаю, кто первый ее произнес, что Рикардо был сторонником 93-процентной трудовой теории стоимости. Это выражение экономисты часто повторяют и всячески обыгрывают.

Итак, стоимость или цены производства.

Формула стоимости выглядит следующим образом: с + V + m, где с – постоянный капитал (прошлый труд), V – переменный капитал (заработная плата), m – прибавочная стоимость, пропорциональная V. Это первый том. Формула цены производства: с + V + р, где р – прибыль, пропорциональная (с + v). Это том третий.

Маркс доказывал, что превращение стоимости в цену производства – это только акт перераспределения, связанный с межотраслевой конкуренцией, и ничего принципиально нового с содержательной точки зрения не несет. Сумма цен производства равна сумме стоимостей, а сумма прибылей равна сумме прибавочных стоимостей.

Вот тут его Бем-Баверк и подловил. Когда Маркс доказывал свои тождества, он предполагал, что прошлый труд (с) в формуле цены производства оценивается по его стоимости. На это он получил возражение: раз счет ведется в ценах производства, то тогда и прошлый труд должен измеряться в ценах производства. А если так, то что-нибудь одно неверно: или сумма стоимостей не равна сумме цен производства, и тогда неверна трудовая теория стоимости, или сумма прибавочных стоимостей не равна сумме прибылей, и тогда неверна теория эксплуатации.

На самом деле, для ценителей тонкого юмора ситуация сложилась очень смешная.

Бем-Баверк заставляет Маркса измерять прошлый труд в ценах производства. Но что это значит? Прошлый труд (с) разлагается нате же самые компоненты: прошлый труд, заработная плата и прибыль. Этот новый прошлый труд разлагается также, и так далее. До тех пор, пока прошлого труда не останется вовсе, а будет только заработная плата и прибыль, пропорциональная заработной плате (ведь прошлого труда нет), то есть равная прибавочной стоимости по определению Маркса.

Мы здесь провели ту же самую операцию, которую провел А. Смит, когда формулировал, что весь доход нации сводится к сумме заработной платы и ренты (а прошлого труда нет). Рассуждение, которое лежало в основе догмы Смита.

А как раз Маркс потратил огромное количество времени на то, чтобы опровергнуть догму Смита и доказать, что в произведенной в течение года стоимости прошлый труд присутствует. В этом отношении он был прав, но был неправ в том отношении, что рассматривал все экономические процессы только в рамках одного года.

Бем-Баверк не стал поправлять Маркса: раз хочешь все рассматривать в рамках одного года, то тогда твои основные положения неправильны. Но при этом сам-то Бем-Баверк знал, что экономические процессы нельзя рассматривать в рамках одного года. Он понимал, в чем догма Смита неверна, а в чем его подход верен, и много времени потратил, чтобы, исходя из своих представлений, построить «пра- вильную» теорию капитала. Другое дело, что ему это не удалось, но это вовсе не основание для того, чтобы нападать на Маркса за то, что ему тоже это не удалось, тем более что ошибка Маркса была скорее технической, чем сущностной.

Как бы то ни было, критикуя Маркса, он предпочел свой правильный подход к догме Смита не использовать, в чем я усматриваю научную недобросовестность.

Честно говоря, я не проверял, что получится, если выкладки Маркса исправить с помощью того подхода, который я описал. У меня и других дел достаточно. Желающие могут проверить. Я просто констатирую методологическую неосновательность критики Маркса в этом вопросе (за многое другое Маркса я и сам критикую).

Тем не менее мне представляется, что, если кто-то возьмется проверить мою гипотезу, он получит весьма любопытные результаты. Думаю, что в своих утверждениях о равенстве сумм стоимостей сумме цен производства и сумме прибавочных стоимостей он был прав, а вот неправ он был в том, что считал, что это равенство можно наблюдать в рамках одного года (собственно, это, и только это, Бем-Баверк и показал).

ЛЕКЦИЯ ПЯТАЯ

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ВОСПРОИЗВОДСТВЕННЫХ КОНТУРОВ: ДЕНЬГИ

В предыдущей лекции я уже говорил, что воспроизводственный контур – это абстрактное понятие. В сегодняшней экономике мы не можем в явном виде выделить какой-либо воспроизводственный контур. В прошлом – возможно. Я об этом уже говорил. Это хозяйство племени, феодальное хозяйство, рабовладельческое. В теории часто фигурирует уже известный нам литературный персонаж – Робинзон.

Однако то, что мы не можем в реальности выделить интересующий нас объект, вовсе не означает, что понимание о нем нам не нужно.

У истоков современной экономической системы лежит совокупность воспроизводственных контуров, которые друг с другом начали взаимодействовать. Чтобы изучить последствия этого взаимодействия, мы должны начать с самого начала.

Взаимодействие воспроизводственных контуров осуществляется при посредстве денег. Так что сейчас мы будем говорить о деньгах.

В ортодоксальной экономической теории «деньги не имеют значения».

В реальной экономике роль денег отрицать нельзя.

В результате экономическая наука раздвоилась на собственно экономику и финансы.

В традиционной теории денег есть ярко выраженное явление: мозаичность; ее отмечал еще Кейнс. Он писал об этом в «Общей теории занятости, процента и денег» сразу в двух местах – настолько эта проблема Кейнса занимала. Он иронизировал: существуют две теории денег, одна для первого тома учебника экономики, а другая – для второго тома, и никого не волнует, что это разные теории денег, мало связанные между собой. Эта картина двух томов сохраняется по сию пору, выйдя за рамки двух томов одного учебника в две науки. Произошло разделение профессии: есть экономисты, а есть финансисты.

Как в экономической теории (если мы возьмем последние модели динамического стохастического равновесия) описан финансовый сектор? Это некий посредник с нулевой (обязательно!) прибылью, который переводит короткие деньги в длинные деньги, вклады в инвестиции. Никакой прибыли от этой деятельности нет, а есть только комиссионный доход за потраченное рабочее время.

В финансовых же вузах было бы глупо учить такой чуши людей, они рассматривают совсем другие процессы: финансовый сектор может и должен много зарабатывать, может получать прибыль. По факту мы знаем, что финансовый сектор существует и получает вполне приличную прибыль. Но что делать с экономической теорией, которая говорит, что это просто посредник с нулевой прибылью, выполняющий чисто техническую работу, необходимую для того, чтобы в модели равновесия существовало это самое равновесие? На этот вопрос нет ответа.

Все множество теорий денег сводится к двум.

Первая заключается в том, что каким-то образом деньги связаны с реальным производством. Они являются его выражением и отражением; в основе всего лежит реальное производство, а деньги – это «денежная вуаль». Для того, чтобы понять, что происходит, надо эту вуаль снять и смотреть на конкретные пропорции реальных обменов.

Эта концепция была господствующей в эпоху, когда деньги однозначно отождествлялись с драгоценными металлами, золотом и серебром. С чем-то, что является само по себе товаром, и по прихоти людей одновременно выполняет роль денег. Уже в XVIII и XIX веках такая концепция вызывала сомнения, поскольку уже был развит финансовый сектор, были бумажные деньги и квазиденьги. Но никаких выводов не последовало.

Второй подход рассматривает деньги как относительно самостоятельный феномен. Собственно, это пришлось сделать, когда реально обращающиеся деньги де-факто начали утрачивать связь с золотым содержанием.

Возникла проблема. Когда считалось, что деньги тождественны драгоценным металлам, то вопрос о том, как насытить экономику достаточным количеством денег, не стоял. Считалось, что спрос на деньги удовлетворяли владельцы рудников драгоценных металлов на рыночных принципах.

А теперь механизм снабжения экономики изменился – кстати, потребовалось время, чтобы понять, что это за механизм, и его описать. Тут экономическая наука долгое время плелась вслед за практикой, не поспевая за ней. Появилась новая задача: как понять, сколько денег нужно экономике. И как должен быть устроен механизм снабжения экономики деньгами, чтобы он «правильно» выполнял свою функцию.

В общем, денежная сфера выделилась в отдельный предмет анализа.

Конечно, связь с первым подходом сохранялась, поскольку было принято в качестве аксиомы, что новый механизм снабжения денег с точки зрения последствий должен работать аналогично тому, как работают «товарные» деньги.

Так что портал связи между финансовым сектором и реальным производством сохранился – в виде уравнения количественной теории денег.

Но по сию (финансовую) сторону от портала деньги описываются как относительно самостоятельный феномен. Есть такое понятие, как скорость обращения денег. С ним и в теории не все очень ясно, а что касается практического использования этого понятия, то тут дело обстоит вообще плохо.

Откуда берется концепция «денежной вуали»? Или, как обычно говорят, нейтральности денег. Осмысленно только то, что происходит в реальном производстве. Об этом мы и говорили в прошлый раз. Мы построили общую модель воспроизводственного контура, поняли, что в воспроизводственном контуре существуют какие-то свои пропорции обмена.

Когда экономика описывается как воспроизводственный контур, а так описывается любая замкнутая экономика, то, когда пишут систему уравнений равновесного обмена одних товаров на другие, получается, что система недоопределена. То есть число уравнений на единицу меньше, чем число независимых переменных.

Тогда можно цену какого-нибудь одного товара считать равной единице: будь то зерно, золото или (как сейчас модно) нефть. Сегодня часто можно услышать рассуждения: доллар плох, он не имеет никакого товарного обеспечения, надо вернуться к каким-то реальным деньгам, которые бы выражали что-то в каком-то реальном товаре, были бы привязаны к реальному товару. Россияне, естественно, голосуют при этом за нефть.

Мы можем назначить любой товар денежным, а все остальные цены отсчитывать от него. Вот теория товарных денег.

Нам рассказывают историю про происхождение денег: сначала был бартерный обмен одних товаров на другие, потом установились какие-то пропорции, потом почему-то выделился какой-то товар. (Это, кстати, тоже вопрос, какой товар и почему в ходе этого обмена выделился в качестве денег, а этим товаром почему-то оказалось золото, и золотой стандарт существовал долгое время.) Когда мы отказались от золотого стандарта (я излагаю рассказ австрийской школы), начались неприятности и произошел мировой кризис. Если мы вернемся к золотому стандарту, то экономика вернется к равновесию, и все будет хорошо. Вот история, которую нам рассказывают экономисты, которые считают, что деньги не имеют никакого значения. Любой товар в их роли может выступать, лишь бы они были привязаны к какому-то одному конкретному товару – тогда все будет хорошо, тогда все вернется на круги своя и капитализм будет работать как по маслу.

На чем основаны эти рассуждения? Когда национальная или мировая экономика представляется в виде одного целостного, сбалансированного и соответственно равновесного воспроизводственного контура (в нашей терминологии), то такое представление логично. Однако очень трудно представить себе экономику как такой единый контур, если мы понимаем воспроизводственный контур так, как мы

его описали в предыдущей лекции. Скорее ее следует представлять как смесь контуров, которые взаимодействуют каким-то образом. И загадка как раз заключается в том, как организовано это взаимодействие. Но обо всем по порядку.

Я начну с того, что покажу, как можно было бы описать построенный нами в предыдущей лекции воспроизводственный контур в «денежных» терминах. Мы это все проанализируем и попробуем выдвинуть собственное видение денежных отношений.

Но прежде одно замечание общего характера, которое задаст контекст рассмотрения проблемы денег с точки зрения неокономики.

Ортодоксия рассматривает экономику как замкнутую и структурно неизменную систему. В последнем случае я имею в виду, что уровень разделения труда в ней как задан изначально, так и остается неизменным, даже если мы рассматриваем динамическую модель с большим временным горизонтом. При таком представлении можно считать, что деньги не имеют значения.

В центре же внимания неокономики находится вопрос о том, как меняется уровень разделения труда. Мой подход к проблеме денег связан с таким видением проблемы. Я исхожу из того, что деньги играют важную роль в развитии разделения труда. Собственно, этим и определяется роль денег в реальной экономике.

Однако при изложении я сталкиваюсь с одним затруднением. Я-то над неокономикой работаю давно, и у меня в голове общая картина взаимосвязи денег и развития разделения труда уже существует. Это сложная и многофакторная картина, которая долго вырабатывалась. У вас этой картины нет.

Для вас я вынужден эту картину последовательно собирать из отдельных фрагментов. Сначала одно, потом другое. Доказательство того, что каждый из этих фрагментов вписывается в общую картину, вы получите только тогда, когда она будет нарисована в целом хотя бы в общих чертах.

И тогда вы сможете сделать выбор: если вы считаете эту картину адекватной, то должны будете признать адекватными и отдельные составляющие ее элементы. Если нет, то нет.

Я начинаю с анализа денег, хотя мы еще не описали сколько-нибудь подробно, как происходит процесс разделения труда. Но когда я буду описывать процесс разделения труда, я не смогу обойтись без денег. Для меня это все уже продумано и соединено. Если я делаю какие-то утверждения, то они не просто так, а потому, что без них общая картина не сложится.

С учетом всего сказанного давайте приступим.

В воспроизводственном контуре продукты не обмениваются, а распределяются.

Предположим, что у нас есть воспроизводственный контур с попродуктовым разделением труда, то есть каждый участник такого контура специализируется на производстве одного определенного продукта, а все остальное получает от других участников контура.

Мы можем подсчитать пропорции, в которых внутри такого производственного контура происходит «обмен» продуктов. Мы здесь слово «обмен» ставим в кавычки, поскольку в реальности никакого обмена не происходит. Но об этом немного ниже.

Рассчитаем внутренние цены воспроизводственного контура (Р) следующим образом: стоимость (ценность) [45] произведенного участником контура продукта равна стоимости (ценности) потребленного им продукта:

где m – количество производимых и потребляемых продуктов.

Учитывая, что Q и А у нас не произвольные, а связаны уже известным нам соотношением:

нетрудно показать, что решением этой системы уравнений будет:

В качестве константы мы можем взять любое целое положительное число. Если мы возьмем const = А, то P будет равно единице, то есть все внутренние цены будут выражены в первом продукте. На самом деле, мы в качестве константы можем взять любое из А, и тогда в качестве единицы у нас будет выступать любой товар.

В общем, мы получили результат, который получается в любой модели замкнутой экономики, когда рассматривается состояние равновесия. Цены всех товаров могут быть выражены в каком-нибудь одном из товаров, участвующих в обмене, и мы можем выбрать тот из них, который наиболее удобен.

Все замечательно, за исключением одного. Результат, который мы получили, чисто умозрительный. С количественной точки зрения здесь все правильно, а вот с содержательной интерпретацией есть проблемы. Дело в том, что в модели воспроизводственного контура говорить об обмене, о рынке, о деньгах нельзя. В отличие от модели замкнутой экономики, в которой это делать можно, но только с большой осторожностью.

Здесь следует сказать еще об одном важном отличии понятия воспроизводственного контура от замкнутой экономики, которую в качестве исходного объекта исследует ортодоксия. Оно является следствием ранее отмеченных нами особенностей, но я считаю нужным специально акцентировать на них именно сейчас.

О чем идет речь?

Мы об этом говорили еще в первой лекции, а в предыдущей показали пример расчета (уравнение (6)): внутри воспроизводственного контура существует жесткая пропорциональность. То есть если существует контур с определенной системой разделения труда и определенным количеством участников, то мы не можем просто так добавить в этот контур еще несколько человек и считать, что объем производства вырастет пропорционально приросту числа участников.

Пусть у нас есть контур с численностью 100 человек, в котором производится определенное количество продуктов (зерна, ткани, утвари). Если к этому контуру присоединится один человек, то есть численность вырастет на 1%, то вырастет ли производство указанных продуктов на 1 %?

Ортодоксальные экономисты скажут нам, что да.

Неокономика же спешить с ответом не будет. Этот дополнительный человек – он что будет производить? Зерно? Для своего пропитания он его произведет. А все, что он произведет сверх того, будет никому не нужно. Ему не на что будет получившиеся излишки поменять, так как лишней ткани и утвари в контуре нет.

Или он будет сам производить и зерно, и ткань, и утварь для собственного потребления? Но мы-то с вами понимаем, что тогда его производительность будет совсем иной, чем в исходном воспроизводственном контуре, где есть специализация. На самом деле, речь будет идти о двух воспроизводственных контурах: одном, состоящем из 100 человек, и другом, состоящем из одного Робинзона [46].

Нам могут сказать, что пусть этот дополнительный человек производит зерно, зерна будет избыток, цены на него немного снизятся, пропорции, в которых обмениваются продукты внутри контура, немного изменятся, получится новый баланс, и все будет благополучно.

Но нет – структура равновесных цен у нас задана (8), и любое отклонение от нее повлечет несбалансированность системы. Мы не можем рассчитать сбалансированную систему цен, которая бы позволила нам органично включить дополнительного человека в воспроизводственный контур.

К чему я все это говорю? Когда мы говорим о воспроизводственном контуре, то речь идет об очень жесткой структуре, о строго определенном количестве людей, которые строго распределены между видами деятельности. Можно предположить, конечно, что в рамках этой структуры существует рынок, раз между продуктами существуют какие-то пропорции.

Но это очень странный рынок. Есть 100 человек – и рынок работает вполне удовлетворительно, обеспечивая равновесие, справедливое распределение и эффективную аллокацию ресурсов. А добавилось несколько человек – и рынок с этими задачами не справляется. Потом, когда количество людей доросло до 200 человек, то есть мы имеем дело с удвоенным исходным воспроизводственным контуром, рынок опять будет работать. И так далее.

Когда мы говорим о воспроизводственном контуре, то правильнее говорить о распределении и перераспределении, нежели об обмене. Кто, как и почему организует это перераспределение – это отдельный вопрос. В общине это происходит одним образом, в племени – другим, в рабовладельческом или феодальном хозяйстве – третьим. Воспроизводственный контур в нашем понимании является не рыночной, а управленческой единицей.

Подходить к его описанию с точки зрения рыночных понятий нельзя. Именно поэтому я в самом начале поставил слово «обмен» в кавычки. Собственно, поэтому мы не говорим о стоимости или ценности продуктов.

Внутренние цены – это категория не обмена, а распределения.

Возьмем индивидуальный воспроизводственный контур, контур Робинзона. Робинзон распределяет свое рабочее время между видами деятельности. У него есть пропорции, в которых он это делает. Но Робинзон ничем внутри себя не обменивается (обмен веществ, который происходит в его организме, – это из другой науки).

Здесь хотелось бы напомнить о начавшейся в тридцатые годы дискуссии о социализме и планировании, инициированной Оскаром Ланге. В ходе этой дискуссии было показано, что планирование вполне может решать те же задачи, что и рынок. И как представлялось сторонникам планирования, с меньшими общественными издержками.

Р. Коуз, нобелевский лауреат, приводит такой любопытный эпизод, относящийся к тридцатым годам. Один его молодой коллега (Коуз и сам был молод), восхищавшийся успехами советской индустриализации, порывался ехать к Троцкому в Мексику (!), чтобы объяснить ему, что если коммунисты будут устанавливать цены на основе предельных издержек, то дела у них будут идти еще лучше.

Само собой разумеется, что участники дискуссии оперировали моделями замкнутой экономики (воспроизводственного контура) [47].

Представителям австрийской школы пришлось изрядно потрудиться, чтобы, оставаясь в рамках такого представления, доказать, как они считают, логическую невозможность социализма. Впрочем, если их подход развивать последовательно, то можно доказать и логическую невозможность рынка, что я впоследствии и сделаю.

Продуктивность воспроизводственного контура.

Итак, воспроизводственный контур, взятый сам по себе, мы описали с «ценностной» («стоимостной») точки зрения. Еще раз подчеркну, что термины «ценность» и «стоимость» мы используем условно, поскольку речь идет не об обмене, а о распределении.

Но нас на самом деле интересует другой вопрос: могут ли воспроизводственные контуры взаимодействовать друг с другом, и каким образом. И какое отношение к этому взаимодействию могут иметь вычисленные нами «стоимостные» пропорции.

Возьмем два воспроизводственных контура с как минимум попродуктовым разделением труда, бедный и богатый (рис. 19). Мы берем различающиеся контуры – если два контура одинаковы, то их можно рассматривать как один большой контур. Похожий рисунок мы уже видели в предыдущей лекции (рис. 18), но тогда мы предполагали, что различие в уровнях потребления у нас определяется различием производительности по первому товару (A2i > A1i)

Два воспроизводственных контура

Рис. 19

Сейчас мы рассматриваем общий случай. Производительность внутри более богатого контура по одним продуктам может быть и ниже, чем в бедном. Но по другим продуктам – обязательно выше, а в целом набор производительностей обеспечивает ему на оси 0D место правее, чем место бедного контура.

Здесь, наверное, уместно восполнить некоторый пробел, который надо было закрыть в предыдущей лекции, но я этого не сделал, увлекшись другими вопросами.

Нам надо определить, что именно мы откладываем по оси ОQ. У Торнквиста, напомню, это был доход, причем денежный доход. В нашей модели денег еще нет, поэтому говорить о доходе нельзя.

Вспомним, как мы строили наши функции потребительского поведения. Мы определяли зависимость потребления каждого отдельного продукта (Q) от параметров а, b, D, а также от D, общего для всех продуктов.

Точка на графике функции потребительского поведения, характеризующая количество потребляемых продуктов, получается в результате решения системы уравнений:

где неизвестными являются Q и D, при этом а, b и D – заданные параметры функций потребительского поведения по i-му продукту.

Так вот, давайте это полученное нами как решение системы уравнений В называть продуктивностью воспроизводственного контура. Это, в общем, логично. Во-первых, потому, что значение В определяется совокупностью показателей производительности А. Если производительность по одному из продуктов растет при фиксированной производительности по другим, то будет расти и продуктивность. Во-вторых, потому, что более высокому уровню потребления продуктов соответствует более высокий уровень продуктивности.

Так что теперь мы будем говорить не о бедном и богатом контурах, а о более и менее продуктивных.

Какой смысл имеет показатель продуктивности? До сих пор мы предполагали, что длительность рабочего времени неизменна. Откажемся от этого предположения и зададимся следующим вопросом: во сколько раз длиннее должен быть рабочий день в менее продуктивном контуре (D), чтобы его участники смогли обеспечить себе такой же уровень потребления, как и в более продуктивном (D).

Ответ будет вполне очевиден: отношение длительности рабочего времени в обоих контурах должно быть равно D'/D.

Таким образом, продуктивность – это безразмерная величина, показывающая нам относительную эффективность использования одного часа рабочего времени с точки зрения возможности достижения определенного уровня потребления.

Напомню вам, что мы с подобной задачкой уже сталкивались, хотя и в другой формулировке. Во второй лекции мы задавались вопросом об относительной оценке рабочего времени в развитой и развивающейся странах. Там мы тоже имели дело с двумя воспроизводственными контурами (со всеми сделанными нами позже оговорками относительно корректности такой интерпретации) с различной продуктивностью.

Рыночный обмен между участниками воспроизводственных контуров – это, как правило, игра с отрицательной суммой.

Итак, у нас два контура, более продуктивный и менее продуктивный. В каждом из них мы можем рассчитать внутренние пропорции обмена, внутренние цены. Могут ли контуры взаимодействовать, используя эти цены? И по каким ценам они вообще могут взаимодействовать?

Давайте встанем на некоторое время на точку зрения ортодоксальной экономической теории и предположим, что понятия «обмен» и «цены» используются в их прямом смысле. В этой связи неоклассики будут трактовать воспроизводственные контуры как рынки, на которых действуют товарные, то есть выраженные каким-то выбранным товаром, цены. Мы уже говорили, что, с нашей точки зрения, это очень странные рынки, но согласимся. Предположим, также, что два контура используют один и тот же продукт в качестве денежной единицы, например зерно (продукт с индексом 1), а цены всех остальных продуктов выражают через него.

Тогда относительные цены в каждом из двух контуров будут выражаться как:

для менее продуктивного контура и

для более продуктивного.

Скорее всего, мы столкнемся с ситуацией, когда некоторые из величин (10)-(11) в различных контурах будут различаться. Неоклассики увидят здесь возможность для торговли: продукт, произведенный в одном контуре, может быть с прибылью продан в другой, и наоборот. Соответственно кто-то из участников контуров сможет повысить свое благосостояние.

Следовательно, скажут нам, общее благосостояние повысится. Но этот вывод абсурден, если мы вспомним, что такое воспроизводственные контуры.

Это производственные системы, в основе которых лежит некоторый ограниченный комплекс природных ресурсов, и в котором единственным ресурсом является труд. В рамках двух воспроизводственных контуров объемы производства максимальны, а структура производства соответствует функциям потребительского поведения, которые отражают предпочтения участников.

Если в результате взаимодействия производителей из двух контуров кто-то может получить какие-то выгоды, то это значит, что он сделал это за счет других участников. Причем с точки зрения неокономики потери остальных участников будут больше, чем выгоды, которые получат удачливые «торговцы». Потому что обязательно возникнут излишки никому не нужной продукции. Это игра даже не с нулевой суммой, а с отрицательной.

Мы уже говорили, что воспроизводственному контуру с определенным уровнем разделения труда присуща жесткая внутренняя пропорциональность. Получение некоторыми участниками обоих контуров выгод означает, что пропорции воспроизводственных контуров будут разрушены, и произойдет переход на более низкий и, следовательно, менее производительный уровень разделения труда.

Цены товаров не содержат всей необходимой информации, чтобы регулировать взаимодействие воспроизводственных контуров.

С точки зрения неокономики проблема взаимодействия двух воспроизводственных контуров выглядит следующим образом.

У нас есть два воспроизводственных контура с разной продуктивностью. В каком случае мы можем признать, что взаимодействие двух контуров может принести выгоду участникам обоих.

Условие следующее: по итогам взаимодействия должен сформироваться контур, более продуктивный, нежели наиболее продуктивный из участвующих во взаимодействии.

Может ли такой контур образоваться?

Более продуктивный воспроизводственный контур по своему размеру (численности участников) больше, чем менее продуктивный, причем в разы. Мы об этом неоднократно говорили, начиная с первой лекции. Добавление к более продуктивному контуру менее продуктивного нам скорее всего ничего не даст – новый еще более продуктивный контур должен быть в разы больше, чем наиболее продуктивный из участвующих во взаимодействии.

Мы можем, конечно, предположить, что в случае менее продуктивного контура речь идет не об одном контуре с минимальной для данного уровня разделения труда численностью участников, а о большой совокупности таких контуров. Тогда общая численность взаимодействующих людей может быть достаточной для того, чтобы построить новый более продуктивный контур.

Но это схоластическое рассуждение.

Все это возможно только в предположении, что в экономике все процессы происходят мгновенно: вот у нас есть два отдельных контура, а в следующий момент раз – и появился новый целостный контур.

Такого рода преобразования мы можем легко провести на бумаге в тиши кабинета. В реальности ничего подобного произойти не может. Непонятен сам механизм. Мы уже видели, что если мы допускаем возможность взаимодействия, то в результате первых же сделок начнется распад исходных воспроизводственных контуров. Каким образом в результате такого распада появится новый более продуктивный контур, мы вряд ли сможем описать, даже если сделаем множество дополнительных предположений [48].

Хотелось бы обратить внимание на еще один интересный случай.

Опять-таки предположим, что у нас есть два воспроизводственных контура, в одном из которых производительность изготовления всех продуктов, скажем, в полтора раза выше, чем в другом. Опять-таки предположим, что в обоих контурах в качестве денежной единицы используется один и тот же продукт. Ну, пусть зерно или, если кому-то угодно, золото.

Тогда согласно формуле (8), когда мы в качестве константы берем производительность по этому продукту, цены в обоих контурах будут одинаковыми. Казалось бы, прекрасно. Два контура могут без проблем обмениваться друг с другом. Цены-то ведь одинаковые.

Но смотрите, взятая за единицу одна и та же мера зерна в разных контурах не равна друг другу. В более продуктивном контуре она «дороже», за нее можно приобрести больше других товаров, чем в менее продуктивном [49]. Я не говорю уже о том, что в более продуктивном контуре могут быть такие товары, которые в менее продуктивном не производятся (или они не являются предметом торговли).

Ортодоксальная экономическая теория говорит нам, что в экономике цены содержат в себе всю необходимую информацию. Вот пример, когда становится очевидным, что информация, содержащаяся в ценах, недостаточна. Я бы даже сказал, она полностью бесполезна. Ибо в ней нет самого главного, что в данном контексте имеет значение, – а именно информации о том, в каком воспроизводственном контуре цена сгенерирована.

В общем, экономисты это понимают, хотя, конечно, по-своему. Не случайно есть два подхода к межстрановым сравнениям – один с использованием прямого пересчета цен в одну валюту, другой – по паритету покупательной способности.

Само собой разумеется, экономисты не очень хорошо понимают, почему они вынуждены это делать, и что именно показывают результаты, которые они получают. Вообще-то, они не показывают ничего. Не буду останавливаться на этой проблеме – она должна быть предметом специального анализа.

Замечу только, что с точки зрения неокономики речь идет о следующем: в двух воспроизводственных контурах отношение номинальных доходов (то есть доходов, измеренных в каком-то товаре, принятом за единицу) в общем случае не равно отношению продуктивностей. Другое дело, что попытка подсчитать необходимый поправочный коэффициент, используя денежные показатели, бессмысленна. Деньги – это вообще про другое. Про них мы сейчас и будем говорить.

В деньгах нет и не может быть ничего объективного.

Но именно поэтому они дают воспроизводственным контурам взаимодействовать друг с другом.

Итак, как же все-таки взаимодействуют воспроизводственные контуры? А то, что они взаимодействуют, в этом сомнений нет.

Сразу скажу, для меня и участников организованного мной семинара это был непростой вопрос. Поначалу мы пытались манипулировать внутренними ценами и строить разные ситуации, в которых контуры могли бы взаимодействовать. Однако ничего не получалось. Мы провели несколько теоретических семинаров, чтобы понять, как от понятия воспроизводственного контура перейти к реальным экономическим процессам.

Тут в чем дело? У экономистов, особенно таких опытных, как я, некоторые экономические предрассудки буквально перешли на уровень инстинктов. Мало придумать новый подход в экономике, надо еще по капле выдавить из себя эти предрассудки, что, как выяснилось, очень непросто. Спасибо Филиппу Покровскому. Он, апеллируя к чистой логике, свободной от каких-либо предрассудков, поскольку у него, к счастью, экономического образования нет, заставил меня и всех остальных взглянуть на проблему с принципиально другой стороны.

Случилось это 20 января 2012 года. Я специально попросил всех запомнить эту дату, потому что именно в этот день стало ясно, что неокономика – это не поправки к ортодоксальной концепции, а совершенно самостоятельная теория. Это не день рождения, но все равно очень важный день. Теория стала взрослой.

В чем была суть спора? Экономистов, особенно получивших образование в марксистском духе, то есть в духе классической политэкономии, с самого начала учат мыслить экономику в системе категорий: производство – обмен – распределение – потребление. В неоклассике все еще примитивнее, там есть только обмен и потребление (производство описывается как разновидность обмена). Распределение там тоже есть, если говорить о распределении факторов производства, но оно задается экзогенно, и предметом анализа не является, а является предметом спекулятивных рассуждений о справедливости устройства капиталистической экономики.

Денег в этой цепочке нет, но они, согласно общему экономическому подходу, никакого самостоятельного значения не имеют. Они появляются из обмена и только технически обслуживают его.

Так вот, Филипп заставил нас признать, что в рамках воспроизводственного контура нельзя мыслить категорией обмена, а только категорией распределения. Я об этом выше уже говорил. И второе: что не деньги получаются из обмена, а обмен может получиться только из денег. Значит, деньги должны появиться до обмена.

А как ввести деньги? У нас нет никаких объективных предпосылок для того, чтобы это сделать. Мы уже говорили: у нас есть два произвольных воспроизводственных контура. Предположим, что мы смотрим на них из позиции Бога, то есть знаем о них и об их внутреннем устройстве все. Но даже в этом случае мы не сможем придумать такую систему цен, которая обеспечила бы в экономической системе, состоящей из этих контуров, равновесие. Любые цены, которые мы зададим, породят неравновесие, где-то у нас обязательно будет дисбаланс.

Какой отсюда следует вывод? Все равно, какие цены мы зададим. Установим их произвольно и будем изучать свойства получившегося неравновесия.

Этот воспроизводственный контур может существовать в равновесии. А если мы предполагаем взаимодействие нескольких воспроизводственных контуров, то неизбежно столкнемся с неравновесием. Это я уже показал.

Нас интересует не равновесие, а развитие. И если мы увидим, что деньги способствуют развитию и как именно, то мы смело можем забыть о равновесии.

Модельная гипотеза происхождения денег.

Но это мы здесь с вами сейчас для себя решили, что мы деньги вводим произвольно. А кто их вводит в реальной экономике?

Вообще-то, история эта хорошо известна, только интерпретируется она, на мой взгляд, неправильно. Как известно, первые деньги из драгоценных металлов – это деньги, которое выпускало малоазиатское государство Лидия. Они были сделаны из электрума, естественного сплава серебра и золота. Известно, где они выпускались, там и только там есть месторождения электрума. Известно также, насколько быстро и широко эти деньги распространились по всему Средиземноморью. Давайте попробуем эту известную историю более корректно описать.

Итак, гипотеза. Есть государство. Оно собирает налоги в натуральной форме и помещает собранные продукты на склад. Есть монеты, но они изначально не предназначаются для обмена. Монеты – своего рода складская расписка.

У государства есть наемная армия, а у армии есть армейские склады, которые снабжают каждого солдата по потребностям. Предположим, что эти потребности определены для каждого солдата – буханка хлеба, кувшин вина в сутки или в какой-то другой пропорции – две буханки хлеба и кувшин вина. Мы должны как-то контролировать, чтобы солдат не брал со склада лишнего. Мы выдаем ему две монеты, на каждую из которых он может получить либо две буханки хлеба, либо кувшин вина, можешь взять четыре буханки, если непьющий, или наоборот, если сильно пьющий, или как-то там еще в рамках дня или месяца скорректировать свое потребление.

Есть склад, выдали монеты, на складе установлена пропорция выдачи продуктов. С монетами солдат может все время обращаться на склад. Предположим, что он оказался далеко от склада и зашел к какому-то гражданскому лицу, которое либо само является воспроизводственным контуром, либо его частью, и говорит: «Дайте мне кувшин вина, а я вам дам за это монету. С дисконтом – кувшин вина без одного глотка» [50].

Тот, кто берет у солдата монету, может пойти на склад и «восстановить» кувшин вина, а может получить хлеб (в заданной пропорции). У этого воспроизводственного контура появилась внешняя пропорция между вином и хлебом, которой раньше не было, появилась монета, с помощью которой можно взаимодействовать со складом и пытаться что-то выиграть (рис. 20).

Взаимодействие воспроизводственного контура со складом

Рис. 20

Посмотрим на рис. 21.

Взаимодействие воспроизводственных контуров. Образование рынков

Вот разные воспроизводственные контуры: замкнутые, внешние. Монеты начинают друг с другом взаимодействовать сначала через склад (это место, в котором вы всегда можете обменять необходимое). А в какой-то момент воспроизводственные контуры начинают взаимодействовать друг с другом.

Здесь мы должны ввести в рассмотрение еще один фактор, который, на мой взгляд, является одним из самых важных для неокономики.

Что подразумевают экономисты, когда говорят слово «рынок»? Очень часто кажется, что это некая надмирная сущность, и все мы – и производители, и потребители – автоматически подпадаем под ее влияние. Где бы мы ни находились, мы находимся в некоей однородной среде, именуемой «рынком». Ну, или как альтернатива, все – и производители, и потребители – сосредоточены в одной точке (по-видимому, на кончике иглы, вместе с чертями), которая и именуется рынком.

Мы сейчас будем рассматривать рынок как конкретное место, где происходит торговля товарами.

Нетрудно понять, что первый рынок появляется рядом со складом, там, куда сходятся владельцы монет, чтобы получить возмещение за ранее отпущенные продукты. А рядом находится производитель, который понимает, что, если он за свой хлеб получит монету, он сможет с выгодой обменять ее на вино. Но так получилось, ему монеты не досталось. Но он может ее получить, предложив свое зерно тем, кто в нем нуждается и владеет монетами. Те, чтобы не стоять в очереди на склад – а там, как мы знаем из собственного опыта, то санитарный день, то учет, то еще какая заминка, – охотно поменяются.

Другие будут предлагать вино – и пошло-поехало, вот уже и рынок образовался, где обмен товарами при посредничестве монет происходит помимо склада. А если мы учтем, что склад – это не просто склад, а крепость или замок (чтобы никто не растащил государственные запасы), то вот вам уже и вполне полноценный город образуется. Город-государство.

Ремесленники, производство которых не связано с землей, переселяются поближе к рынку (и к крепостным стенам). И вся система начинает бурно развиваться. В последнем случае нам, правда, придется выйти за пределы товарной пары зерно-вино, но что нам мешает это сделать?

Продолжим фантазировать. Пока владельцы монет, пришедшие из отдаленных мест, стоят в очереди и ждут, когда закончится санитарный час, они, само собой разумеется, разговаривают. Ищут земляков, интересуются, кто и зачем пришел, с какими трудностями столкнулся, как отбивался от разбойников.

И понимают, что им вовсе не надо было тащиться в такую даль, поскольку выгодную сделку они могли бы совершить, не уходя далеко от своих мест. Тогда они договариваются, что в следующий раз, когда им в руки попадется монета, они будут искать партнеров поблизости. Тем более что в таком случае они получат еще и дополнительную выгоду.

Монета-то досталась им с дисконтом. Но теперь на склад идти не надо, а можно все сделать на месте. Так начинает формироваться первый пояс локальных рынков. Эти рынки втягивают в свою сферу новых производителей, и ойкумена денежного обращения постепенно расширяется. На рис. 21 я этот процесс расширения товарной ойкумены тоже отобразил.

Обращу ваше внимание, что мы ввели монету и связанные с нею ценовые пропорции совершенно произвольно, не опираясь ни какие «фундаментальные» факторы. И процесс пошел. Участники процесса не обращают внимания на это обстоятельство и охотно обмениваются по предложенным им непонятно почему ценам.

Как долго может это продолжаться? Ну, теоретически, пока деньги, постепенно распространяясь, не расползутся по всему обитаемому миру. Государство может неограниченно печатать деньги, и они будут сохранять свою изначально заданную ценность, а цены будут неизменными [51].

Конечно, на первом этапе введения монет система может столкнуться с угрозами. Собственно, единственная реальная угроза следующая. Никто не знает, во-первых, как распоряжаются своими монетами солдаты, что именно они покупают на стороне, вне склада. Во-вторых, в какие конкретно воспроизводственные контуры эти монеты попадают.

Может случиться так, что все или подавляющее большинство производителей захотят обменять свои монеты только на вино, или только на зерно. Склад имеет запасы и того и другого, исходя из норм снабжения, и величина этих запасов определяется без учета факторов, относящихся к производственной сфере и характеру распределения монет в ней.

Так что в один прекрасный момент может оказаться, что какой-то продукт на складе закончился, а желающих его приобрести за монету еще много. В этих условиях единственный способ, который есть у государства, чтобы избежать коллапса склада и сохранить доверие к денежной системе, – это оперативно увеличить налоги на дефицитный продукт (что сопряжено с трудностями, которые не являются предметом нашего рассмотрения).

Любые другие меры – введение рационирования или изменение ценовых пропорций – повлекут за собой утрату доверия к монете: агенты правительства утратят возможность приобретать необходимое им V частных производителей. А воспроизводственные контуры перестанут взаимодействовать друг с другом.

Угроза коллапса склада уменьшается по мере того, как складывается и расширяется система рынков. Чем больше доля сделок, осуществляемых помимо склада, тем меньше вероятность наступления кризиса.

В конечном счете склад может вообще исчезнуть, и этого никто не заметит. Агенты государства будут получать монеты и покупать все им необходимое на ближайшем рынке. Новые порции монет будут способствовать дальнейшему расширению рынков и так далее.

Ну действительно, возьмем те же самые лидийские монеты. Известно, где располагалось государство Лидия и где находят выпущенные в нем монеты. Имело ли какое-нибудь значение для людей, живших, например, на Сицилии и торгующих за монеты на местном рынке, существует ли в далекой Лидии, о которой они, быть может, никогда не слышали, какой-то там склад? Не только склад может перестать существовать, но само государство Лидия может кануть в Лету. На привычку людей пользоваться деньгами это обстоятельство нисколько не повлияет.

Отступление.

Золотые запасы представляют собой накопленные за тысячелетия издержки организации денежного обращения.

Сегодня в большой моде разговоры о том, что нынешняя мировая валюта, доллар, ничем не обеспечена. Иногда это утверждение конкретизируется: люди горячо обсуждают ситуацию с золотым запасом США. Мол, никакого золота там уже давно нет, что там пусто или настоящее золото заменено фальшивками.

Смотрите – люди требуют, чтобы был склад. С учетом того, что мы сказали выше, это выглядит очень смешно. Доллар обеспечен не тем, что где-то в не известном никому месте есть склад неизвестно чего. А я даже уточню чего – склад издержек на обеспечение функционирования денежной системы за всю историю ее функционирования.

Если непонятно, я поясню. В России полтора десятилетия назад была проведена деноминация рубля. Старые деньги обменяли на новые. А теперь представьте себе, что Центральный банк, вместо того чтобы уничтожить старые деньги, сложил их в своих подвалах и объявил, что этот запас является обеспечением ценности новых денег.

Формально вроде бы все правильно – ведь новые купюры каждый из нас получил только потому, что владел каким-то количеством старых. В момент обмена старые деньги для каждого из нас выступали обеспечением новых. Но мы понимаем, что старые бумажки никаким реальным обеспечением не являются, и нам мало дела до того, что они давным-давно уничтожены. На наше доверие к рублю, пока торговля исправно функционирует, это обстоятельство никак не влияет.

С золотом все получилось несколько иначе. В свое время деньги из золотого материала были заменены бумажными. Процедура, по своему смыслу ничем не отличающаяся от той, которая была проведена в период деноминации. Старые деньги никаким обеспечением новых не являются. Обеспечением денег является система рынков, на которых мы можем обменять деньги на товары.

Да, но что делать с золотом, которое центральные банки забрали в обмен на бумажные деньги. По идее, его надо было бы уничтожить, но это даже физически сделать трудно. Опять-таки жалко. У бумажных денег себестоимость их производства гораздо меньше, чем номинал. А у золотых денег себестоимость высокая. И она отражена в балансе банка.

Кроме того, бумажные деньги ни на что, кроме как быть деньгами, не пригодны. Ну разве что в качестве макулатуры для производства бумаги. Не знаю и не интересно, действительно ли так. А золото используется на многие производственные нужды. Так что отказ от его использования в качестве денег не повлечет за собой полного прекращения его добычи с достаточно высокими издержками.

В общем, центральные банки сложили золото в своих подвалах, и до сих пор не очень представляют, что с ним делать. Продать для производственных нужд сразу нельзя – цены рухнут. Хранить тоже накладно.

Еще раз повторю свою мысль. Сегодня обеспечением денег является не склад, а развитая система рынков, на которых за эти конкретные деньги можно купить необходимый товар. Для глобальной

валюты никакого склада не нужно, а когда она начнет утрачивать свой статус, никакого склада не будет достаточно для того, чтобы этому препятствовать. И на этом гипотетическом складе не золото должно храниться, а зерно, ткани, бензин, металлы, автомобили, станки, компьютеры и, прости Господи, айфоны.

Начав пользоваться деньгами, от этой привычки трудно отказаться.

Легче сочинить миф и поверить в него.

Вернемся к основной теме. Итак, чтобы запустить деньги в обращение, нужен склад. Это логично.

Мы видели, что если контуры начинают торговать друг с другом непосредственно, то это игра с отрицательной суммой. Чтобы взаимодействие началось, необходимо дополнить систему еще одним элементом, имеющим другую природу, что мы и сделали.

Сначала контуры взаимодействуют только со складом. Но потом они начинают взаимодействовать друг с другом. Негативные последствия такого взаимодействия будут – об этом мы будем говорить в других лекциях. Но сейчас для нас важно то, что денежный механизм запущен.

Еще раз напомню, в реальной истории никто специально запуском денег в обращение не занимался. А начиная с некоторого момента исчезновение склада не повлечет за собой отказа от пользования деньгами.

Почему?

Да потому, что старые воспроизводственные контуры с их системой управления и распределения продукции распадаются, восстановить эту систему невозможно и денежный обмен становится безальтернативным. Никто не заинтересован в том, чтобы отказаться от использования денег. И то обстоятельство, что они ничем не обеспечены, не имеет никакого значения.

Поясню сказанное с помощью простенькой модели. Представим себе, что исходные воспроизводственные контуры – это индивиды, Робинзоны, которые сами производят для себя все необходимое. И зерно, и вино, если время остается – еще что-то. И вот появляется склад и начинается хождение денег. Сначала сделки носят разовый, случайный характер. Потом они происходят все чаще и чаще.

Что делает Робинзон, который понимает, что при заданных параметрах денежной системы ему выгодно обменивать зерно на монету и потом за нее брать на складе или у своих соседей вино? Правильно! Потихоньку он поймет, что незачем ему производить вино, а надо сосредоточиться на производстве зерна. И спустя какое-то время он начнет производить только зерно.

Конечно, это произойдет не сразу. Человек должен убедиться, что он всегда, когда ему захочется, может обменять монету на вино и получить ту выгоду, которую он ожидает. Поэтому я и говорил, что государству не следует менять установленные пропорции обмена. Должен накопиться опыт.

Таким образом, Робинзон начнет специализироваться на производстве только одного продукта. В ойкумене Робинзонов возникает попродуктовое разделение труда. Повышается его производительность [52].

Следующий шаг – это монетизация запасов. Робинзон должен иметь запасы. Потому что так устроен цикл производства, потому что он хочет быть застрахованным от разного рода случайностей. Запасы он хранит в натуральной форме – в виде зерна и вина. Хранение запасов – тоже вещь затратная.

По мере того как у него крепнет доверие к деньгам, он начинает замещать натуральные запасы денежными. Это тоже происходит далеко не сразу. Кстати, тут откаты происходят до сих пор: вспомним, что мы делаем, когда сталкиваемся с какими-нибудь сбоями на рынке. То мы соль закупаем, то гречку. Обратно замещаем денежные запасы натуральными.

И вот теперь представьте себе. Большинство людей разделено на тех, кто производит только зерно или только вино. Тот, кто производит зерно, уже не помнит, как производить вино. И наоборот. Запасы у всех преимущественно денежные. И вдруг мы узнаем, что, оказывается, деньги ничем не обеспечены. Склад, который изначально обеспечивал деньги, исчез. И государства, которое этот склад содержало, уже нет.

Будут ли люди на этом основании отказываться от использования денег? Смогут ли? Или они предпочтут поверить в то, что деньги обеспечены своим золотым или серебряным содержанием?

Ведь смотрите, что к тому времени произошло.

Драгоценные металлы были выбраны в качестве денег исходя из транзакционных соображений. Что там написано в любом учебнике экономики? Компактность, делимость, защита от подделок. Да, еще сохранность во времени. Ну, в общем, всем это известно.

Но потом возникли разнообразные мифы. Прежде всего в австрийской школе, ну и в рамках такого явления, которое я называю «народной экономической теорией». У Мюррея Ротбарта (автора книги «Государство и деньги») есть соображение, что золото – специальный продукт, который Богом предназначен быть деньгами; что-то вроде того, о чем думали древние алхимики, которые считали, что есть только один металл в мире – золото, а все остальные металлы – это испортившееся золото. Поэтому если железо или что-то еще правильным образом «воспитать», то оно превратится в золото и все будет хорошо. Вот такие мифы стали нарастать на простом соображении транзакционности.

Я не хочу сказать, что изделия из драгоценных металлов никого не интересовали до того, как из этих металлов стали делать монеты. Все возможно. Судя по всему, драгоценные металлы во многих цивилизациях имели культовое значение, что придает мифам про золото дополнительную глубину. Но вот чего ни я и никто не знает, это какова была «цена» драгоценных металлов. «Обменивались» ли они на другие продукты и в каких пропорциях.

А вот когда из драгоценных металлов стали изготавливать монеты, вот тогда всем стало понятно, сколько продуктов можно получить за определенное количество серебра или золота.

Моя мысль заключается в следующем. Ценность драгоценных метанов определяется ценностью товаров, на которые они обмениваются. А не наоборот.

Мне могут возразить, что, мол, есть же рынок ювелирных изделий. Золото и серебро являются предметами потребления, следовательно, они имеют полезность. Но я не знаю, потребляют их потому, что они просто блестят [53], или потому, что они исторически являются денежным материалом. Мне кажется, что последнее гораздо более вероятно.

Итак, мы поняли, что, привыкнув к использованию денег, люди уже не могут от них отказаться. В этом им помогает уверенность в том, что деньги обеспечены не чем-то внешним, а своим внутренним содержанием. Это заблуждение. Но, не будь его, человечество, наверное, не смогло бы развиваться.

Как только люди поверили в то, что ценность денег определяется количеством золота и серебра, в них содержащихся, владение месторождениями драгоценных металлов стало важным фактором политической и экономической жизни. И фактор издержек на добычу драгоценных металлов стал играть значимую роль.

Немного истории. Нам рассказывают замечательную историю про свободолюбивые Древние Афины. Великая культура, великая цивилизация. Мы ее наследники. Это нам рассказывают историки, которые пишут учебники и книги для простых граждан. Что пишут профессиональные историки?

Афины – это прежде всего серебряные рудники, это очень дешевое серебро, которое добывали рабы. Благодаря наличию рудников и добывавших его за гроши рабов, серебряные дешевые афинские деньги начали вытеснять по всему Средиземноморью другие деньги, и Афины получали эмиссионный доход, на который построили самый сильный в регионе флот. Вот истинное начало нашей цивилизации. Не культура, философия и демократия, а серебряные рудники. А имея их, почему бы и не завести у себя философию, литературу, театр и Олимпийские игры.

Начиная с какого-то момента издержки производства денег могут стать тормозом экономического развития.

Как мы понимаем, издержки на производство монет являются весьма серьезным фактором, ограничивающим возможности развития денежного обращения. Речь идет о природных ресурсах, а они, как известно, имеют способность исчерпываться. Открывая новые земли, мы можем открыть и новые месторождения. Здесь самыми яркими примерами являются открытие серебряных рудников в Перу или золотая лихорадка в Америке. Но в любом случае рано или поздно добыча драгоценных металлов обходится все дороже.

Есть в истории экономики такое явление, как Великая ценовая депрессия [54]- Временные рамки ее устанавливают по-разному, лично я считаю правильным считать, что она продолжалась с 1873 года по начало Первой мировой войны. Подробнее я расскажу в конце курса. Суть не в этом.

Распространено мнение, что причиной депрессии являлся физический недостаток золота. Смотрите, бурный расцвет промышленности во всем мире, в том числе и масштабное железнодорожное строительство, совпали по времени с Калифорнийской золотой лихорадкой (4 тыс. тонн золота). А потом поток нового золота иссяк, созданная инфраструктура и промышленные мощности не могли окупиться. В результате падение цен, недостаток инвестиций и депрессия. В Америке того времени стала популярной идея биметаллизма. Это все хорошо известно.

Не буду сейчас обсуждать эту гипотезу, мы к ней вернемся позднее, но сам факт ее появления показателен. С точки зрения нашей концепции здесь есть здравое зерно. Увеличение денежного предложения способствует росту разделения труда, а когда приток денег останавливается, развитие прекращается и даже может произойти отскок [55].

Есть другой, противоположный пример.

В свое время был поставлен гигантский социальный эксперимент, который современниками оценивался скорее положительно (сегодня – неоднозначно): «афера Джона Лоу».

Лидия выпускала монеты из электрума, которые что-то стоили. Джон Лоу ввел бумажные деньги (практически нулевая стоимость производства) и создал пирамиду. В конечном счете она лопнула. Однако до этого во Франции наблюдалась невиданная активизация экономической жизни. Выпускались бумажные деньги, которые организовывали взаимодействие воспроизводственных контуров.

Тут вот какая проблема. Взаимодействие воспроизводственных контуров приносит экономический эффект (более эффективное использование ресурсов, углубление разделения труда). Но эффект, связанный с добавкой одной монеты в обращение, должен превышать издержки на производство монеты.

Бумажные деньги, практически бесплатные, не ограничивали возможность появления эффекта. Контуры начали взаимодействовать друг с другом. Французская экономика – а это была эпоха преимущественно натурального хозяйства – монетизировалась. У всех завелись деньги, все начали торговать друг с другом, резко вырос рынок, резко выросли поступления в казну (со сделок брались налоги).

Другое дело, что при этом возникает риск финансового пузыря. Тогда об этом никто не думал. Дело было новое, опыта еще не накопилось.

Чтобы поддержать пирамиду, Джон Лоу вложил все свои личные сбережения. Он был честный человек, в отличие от последующих поколений банкиров, и не заработал на этом ничего (наоборот, разорился). Лоу бежал в Австрию и принимал там посольства зарубежных государств, которые просили его повторить в их странах этот эксперимент. В частности, Джона Лоу приглашал к себе на службу Петр I.

Вот другая модель денег. Мы взяли ни с чем не связанные деньги, вбросили их, и процесс пошел! Вот доказательство того, что экономика действительно состоит из разных контуров. Как работают деньги? Они просто дают возможность эти контурам взаимодействовать. Чем дешевле деньги, тем более активное взаимодействие. Этот процесс, конечно, имеет свои границы. Мы уже сказали, что все подходит к границам, дальше мы пока не знаем, что происходит.

Собственно, с этим явлением достижения границы в глобальном смысле мы столкнулись только сегодня: мировая валюта охватила весь мир.

Процент – реальный или чисто денежный феномен.

Двинемся дальше. Для воспроизводственного контура существует набор внутренних пропорций «обмена» одних товаров на другие. И есть заданная извне пропорция, по которой один товар на другой можно обменять, хотя бы через склад, если есть монета. Мы также видели, что если P1/P2 > n1/n2, то нам выгодно продавать второй товар и покупать первый. В результате мы сможем повысить свой уровень благосостояния.

Чем больше соотношение Р1/Р2, тем больше мы заинтересованы в том, чтобы кто-то купил у нас второй товар за монету, потому что тем в большей мере мы можем повысить наше благосостояние.

Как только появляется монета, среди воспроизводственных контуров начинается дифференциация. Одни, у которых внутренние пропорции совпадают с внешними, ничего выиграть от использования денег не могут. Другие могут выиграть, еще кто-то выигрывает очень сильно. Настолько сильно, что он готов предоставить тому, кто предложит ему монету за его товар, премию за нее. Эта премия за монету и является процентом.

В экономической теории идет долгий и бесплодный спор о том, является ли процент чисто денежным феноменом или же он каким-то образом связан с реальным производством. В общем, мы видим, что правы и те, и другие, надо только отказаться от традиционных представлений об устройстве экономики.

Традиционное представление – что существует только реальный сектор, а деньги самостоятельного значения не имеют. Мы видим, что деньги появляются совершенно независимо от того, что мы называем реальным, производственным сектором. За появлением денег стоят свои мотивы. Реальный сектор начинает использовать деньги в своих интересах, никак не связанных с теми задачами, которые преследовало государство.

Денежная сфера и реальный сектор начинают взаимодействовать через общий предмет – монету, и в результате этого взаимодействия появляется процент. При этом мотивы развития денежного и реального секторов остаются различными, хотя между ними появляется все больше и больше взаимосвязей.

Вот на пересечении денежного и реального секторов и появляется процент.

Посмотрим на некоторые зависимости.

Когда денег в реальном секторе немного, то процент высок, потому что за деньгами охотятся те, кто может получить наибольшую выгоду от использования денег. Когда количество денег растет, и потребности высокоэффективных пользователей удовлетворены, в игру включаются менее эффективные. Но премия, которую они могут предложить за деньги, будет меньше. То есть процент будет падать. И так далее.

Итак, мы видим хорошо известную зависимость – с ростом денежного предложения процент снижается.

Эта зависимость описывает процент как денежный феномен.

Но на процент можно посмотреть и с другой стороны.

Вернемся к примеру индивидуальных производителей, которые делают и вино, и зерно. Кто из них наиболее заинтересован в том, чтобы участвовать в денежном обмене? Те, у кого производительность по одному из продуктов значительно выше, чем по другому (сравнительно с общими условиями). Что они делают, когда получают возможность обменивать свою продукцию на деньги и покупать все необходимое? Они начинают больше производить того продукта, по которому их производительность выше.

То есть общий объем производства в системе растет. Рабочее время участников обмена используется более производительно. Так вот, величина процента показывает, насколько может вырасти общий объем производства (измеренный в ценах, заложенных в монету) в результате того, что данный производитель будет иметь возможность продавать свою продукцию за деньги.

Как видим, здесь величина процента определяется ситуацией в реальном секторе, и процент выступает как феномен реального сектора.

Как работает финансовая система.

Почему торговля относится к финансовой системе.

Мы пока определили процент абстрактно, просто как премию за монету. А каков механизм образования процента?

Что означает, что производитель готов за монету заплатить премию? Это значит, что он готов обменять свой продукт на меньшее количество монет по сравнению с установленным номиналом. То есть продать дешевле.

А тот, у кого есть монета, может продать купленный за нее товар в соответствии с номиналом, то есть дороже. Разница между ценой покупки и ценой продажи как раз составляет премию за монету, которую уплачивает производитель.

Если у кого-то есть «свободная» монета, с которой он не знает, что делать, то он может вложить эту монету в покупку товара и, продав его, заработать некоторый прибавок к вложенной монете.

Все участники сделки получают выгоду или по крайней мере не несут никаких потерь. Покупатель приобретает товар по той цене, по которой он и так бы его приобрел. Продавец получает возможность продать свой товар за деньги и, благодаря этому, повысить свой уровень благосостояния. Теоретически, конечно, он может повысить свой уровень благосостояния еще выше, если найдется кто-то другой, кто будет согласен купить его продукцию в соответствии с номиналом монеты. Но это если такой покупатель найдется в приемлемое время.

Что касается владельца монеты, то для него выгода ясна и очевидна – она выражается в приросте количества монет.

Может показаться странным, что я связываю понятие процента с торговлей. С торговлей мы сейчас связываем совсем другие понятия, а процент у нас связан исключительно с банковской деятельностью. Но в древности купцов и ростовщиков всегда относили к одной категории – и, на мой взгляд, это правильный взгляд на вещи.

А неправильный взгляд на вещи демонстрирует как раз традиционная экономическая теория. Разберемся с этим.

В экономической теории есть убеждение, что торговля не может приносить систематическую прибыль. Для объяснения этого положения используется один и тот же пример. Предположим, говорят нам, что сложилась такая ситуация, что в разных местностях один и тот же товар стоит по-разному.

Тогда какой-нибудь купец сможет купить товар там, где он дешев, и перепродать его там, где он дорог, заработав прибыль. Но эта прибыль будет носить разовый характер, потому что другие купцы, узнав об этом, начнут делать то же самое. В результате их деятельности цены в указанных местностях будут выравниваться и прибыль исчезнет. Нам даже уточнят, что произойдет это тогда, когда разница цен в обеих местностях сравняется с транспортными издержками на доставку товара из одной местности в другую.

Казалось бы, все ясно, прозрачно и логично. А вот мне кажется, что это полный бред, ненаучная фантастика.

Что такое эти самые пресловутые купцы? Что это за специальные люди, которые сидят с деньгами наготове, чтобы в нужный момент, когда какому-нибудь очередному экономисту понадобится сделать умное суждение, ринуться толпой на рынок, чтобы скупить по дешевке товар и перепродать его на другом рынке? И куда они потом исчезают? На Марс, откуда и прилетели? Складывается впечатление, что весь купеческий бизнес заключается в том, чтобы затыкать дырки в экономической теории.

Смотрите, тут мы имеем дело с очень ловко сконструированной фальсификацией. В обычных условиях, условиях равновесия, никаких оснований для существования купцов как отдельной профессиональной группы нет. Но в реальности-то они существуют. И вот когда в теории при рассмотрении какой-то ситуации возникает надобность в купцах, их берут не из теории, а из реальности [56]. На поверхностный взгляд кажется, что все нормально. На самом же деле мы имеем дело с постоянным изменением фокуса зрения с теории на реальность и обратно.

С точки зрения правильной методологии мы должны все время оставаться в одном месте: либо в реальности, либо в теории. Но тогда в последнем случае, если уж нам понадобились купцы, мы должны показать, как купеческий бизнес систематически существует в рамках нашей теории. А не бегать в реальность, чтобы поймать там первого подвернувшегося купца и за ручку втащить его в теорию.

На эту тему можно было бы еще много порассуждать. Я бы мог попробовать определить купеческий бизнес в рамках ортодоксальных представлений и показать, с какими трудностями мы столкнемся при этом.

В нашей модели купеческая торговля, как мы видели, имеет возможность регулярно получать доход и поэтому существует как постоянный вид деятельности.

Каков механизм функционирования торговли в этом случае? Тем, кто получал образование в советское время или читал «Капитал» Маркса, эта формула хорошо известна:

Д-Т-Д’.

Давайте обсудим ее. Маркс считал, что эта формула применима только в том случае, если в ней Т – это особый товар, рабочая сила. Источником дополнительного дохода является только эксплуатация рабочих, а все остальные сектора – торговля и банковское дело - лишь перераспределяют прибавочную стоимость, которая создается исключительно в производстве.

Впрочем, при этом у Маркса возникали проблемы, связанные с определением понятия капитала. У него капиталом является и то, что производит прибавочную стоимость, и то, что позволяет участвовать в ее перераспределении. Он, конечно, вводит деление капитала на переменный и постоянный – в соответствии с функциями, которые разные части капитала выполняют. Но это деление является техническим. По идее, Марксу следовало бы назвать свою книгу «Переменный капитал». Такое название в большей степени отвечало бы логике этой работы.

В свое время, когда я еще в университете изучал марксистскую политэкономию, меня сильно смущал один момент. Нам много и подробно рассказывали про инверсию исторического и логического в теории капитала. О чем шла речь. С логической точки зрения торговый и банковский (финансовый) капитал являются производными от промышленного капитала. Как я уже сказал выше, они обеспечивают только перераспределение создаваемой промышленным капиталом прибавочной стоимости.

А вот с точки зрения исторической торговый и финансовый капиталы появляются раньше, чем, согласно Марксу, появляется промышленный капитал. Но тогда возникает вопрос – а в перераспределении чего они участвовали, если того, что можно было перераспределить, еще не было.

Я уж не помню, как нам это объясняли. Там все время ссылались на диалектику, хотя, на мой вкус, употребление слова «диалектика» обычную логику отменить не может. В общем, от тех времен у меня осталось недоумение и большой вопрос. На который, как мне кажется, я теперь могу ответить.

Товар «рабочая сила» в приведенной нами формуле – лишь одна из разновидностей товаров, для которых эта формула применима. Маркс был прав – этот товар особенный, его появление в этой формуле действительно означает новый этап в развитии экономической системы. Об этом мы будем говорить в одной из последующих лекций.

Но этот товар не уникальный. Когда мы рассматриваем экономическую систему как совокупность взаимодействующих друг с другом воспроизводственных контуров, мы понимаем, что, по крайней мере пока происходит распространение денег по все более обширной территории, продажа и покупка любого товара может приносить прибыль.

То есть и до появления промышленного капитала по Марксу торговый капитал имел прочный фундамент для своего функционирования. Вообще говоря, загадкой является то, почему в определенный момент времени и в определенной части мира рабочая сила стала одним из товаров.

К этому вопросу мы еще вернемся, а пока вспомним, с чего мы начали нынешнее рассуждение.

Итак, почему мы все-таки относим торговлю к финансовому сектору? Мы показали, что, во-первых, торговля в рамках нашей модели приносит устойчивую прибыль и, во-вторых, что эта прибыль связана с тем, что контрагенты готовы платить премию за монету, за деньги. А премия за деньги – это, собственно, и есть признак, по которому мы выделяем обычно финансовый сектор. То обстоятельство, что здесь прибыль носит форму не процента, а торговой прибыли, является несущественным.

Более того, я утверждаю, что торговый капитал – это исторически первая форма существования финансового капитала. И уже после появления торговли возникает кредит, причем ориентиром для процента при этом служит величина прибыли в торговле.

Как процент связан со временем.

Итак, мы с вами поняли, в чем суть процента. Это премия за монету. Однако мы с вами знаем, что процент каким-то образом связан со временем. В общем, это и логично. Трудно представить себе ситуацию, при которой в одно и то же время, а следовательно, в одном и том же месте можно определенную сумму денег обменять на большую.

Я не случайно сказал «в одном и том же месте». Потому что именно место играет важную роль. Еще раз давайте вспомним пример, который мы рассматривали, когда определяли, откуда взялся процент. Мы говорили, что есть некий производитель, который заинтересован в получении монеты за свой продукт и готов ради получения монеты продать свой товар дешевле. Дешевле по сравнению с ценами, установленными централизованно.

И я говорил, что вот тут появляется купец, который обладает монетами, и оказывает производителю требуемую ему услугу.

Но ведь это может быть не только купец. Сосед, другой производитель, которому каким-то образом попала монета, тоже может предоставить такую же точно услугу. И все другие соседи, у которых есть монеты, будут с удовольствием покупать продукцию дешевле (если она им, конечно, нужна).

Таким образом, купец, если он купил товар по дешевке, не сможет продать его дорого в той же самой местности. Потому что тут одно из трех.

Первое. У соседей нет денег, и поэтому продать им товар за деньги и получить прибыль невозможно.

Второе. У соседей деньги есть, но данный товар им не нужен.

Третье. У соседей есть деньги, и товар им нужен. Но тогда они сами смогут купить нужный им продукт по низкой цене, и купец в качестве посредника им не нужен.

Значит, купец должен отвезти товар на какое-то расстояние. А это не делается мгновенно. Если мы предположим, что это делается мгновенно, то тогда непонятно, почему владельцы денег в отдаленной местности не могут сами купить товар у нашего производителя по дешевке.

Почему время тут важно? И какое именно? Возьмем производителя, который находится на отдалении и у которого есть деньги для покупок. Предположим даже, что он знает, что есть некто, кто готов продать нужный ему товар дешевле. Но он знает также и то, что пока он будет ходить туда-сюда, он не будет заниматься своим собственным производством и, следовательно, потеряет доход, который мог бы получить.

Это ведь только в неоклассике действуют сплошь одни только потребители, которым их время ничего не стоит, и они готовы его безоглядно тратить на то, чтобы искать, где бы что купить подешевле.

В неокономике действуют не одни только рантье [57]. Их у нас вообще пока нет, они появятся только после следующей лекции, посвященной ренте. Персонажи нашего рассказа живут тем, что производят продукцию, и они соизмеряют выгоду, которую получают от покупки товара по дешевке, с потерями, которые они понесут, если потратят время на покупку.

Так вот, именно это время, то есть рабочее время производителей, которые одновременно являются и покупателями, и лежит в основе механизма образования процента.

Об этом пока все. А пока я бы хотел привлечь ваше внимание к одной очень любопытной статье профессора П. Ореховского [58]. Он рассматривает очень интересный вопрос о свойственных современной российской экономике аномалиях в ценообразовании.

О каких аномалиях идет речь? Ортодоксия утверждает, что цены должны приближаться к издержкам производства товара, включая и транспортные издержки. Это означает, что в рамках одной страны цены, если и будут различаться, то не более чем на величину транспортных издержек.

Достаточно сравнить цены на помидоры в каком-нибудь Волгодонске и Москве (личное наблюдение) и прикинуть транспортные издержки (на самом деле, не очень большие), чтобы понять, что с этим утверждением что-то не так.

Феномен этот, как вы понимаете, не только российский, и не только сегодняшний. Экономистам он достаточно давно известен, и на этот счет у них существует множество объяснений. Упомянутая мною статья интересна тем, что она дает достаточно подробный обзор разработанных по этому поводу концепций.

Среди них и такая – что никакого национального рынка не существует, а есть лишь совокупность локальных рынков с различными условиями. Не правда ли, очень напоминает наши рассуждения о том, что любая национальная экономика представляет собой, грубо говоря, совокупность воспроизводственных контуров. Правда, в ортодоксии считается, что такое явление есть аномалия, нуждающаяся в объяснениях (объяснения эти обычно сводятся к институциональным различиям), в то время как мы утверждаем, что это нормальное состояние.

Если национальный рынок в понимании ортодоксов существует, то финансовому сектору в такой экономике делать нечего.

В общем, я рекомендую почитать эту статью и посмотреть, как автор выкручивается, пытаясь втиснуть проблему в прокрустово ложе мейнстрима. Достаточно сказать, что при постановке задачи он приводит одни примеры, а когда, как ему кажется, он решение нашел, иллюстрирует его другим, достаточно искусственно сконструированным примером.

Но, с другой стороны, в статье достаточно материала для иллюстрации основных положений неокономики, если ее читать под этим углом зрения.

Еще одно теоретическое соображение. Я сказал, что если существует национальный рынок в его ортодоксальном понимании, то финансовому сектору в нем делать нечего. Можно сформулировать и по-другому: в такой экономике процент будет равен нулю.

Отсюда можно сделать вывод: цены в разных географических точках будут различаться на величину транспортных издержек только в ситуации нулевого процента, или отсутствия процента. Если же процент положителен, то различия цен будут тем больше отличаться от равновесных, чем выше процент.

Такова неокономическая точка зрения на данный вопрос.

Моральное осуждение финансового сектора проистекает из отсутствия понимания того, как на самом деле устроена экономика.

Еще о банковском капитале. Если мы вспомним Маркса, то увидим, что он считал, что схема его деятельности описывается формулой Д – Д’. Казалось бы, она отличается от общей формулы финансового капитала Д – Т – Д’ согласно моему определению. Но все, кто имеет представление о банковском деле, понимают, что в подавляющем большинстве кредитных сделок промежуточное звено Т существует, только в скрытом виде. Речь идет о залогах. Собственно, беззалоговое кредитование получило распространение не так давно с ростом объема доступной банкам информации о заемщиках и демонстрируемом ими поведении.

Обычно же когда мы видим сделку вида Д – Д’, то на самом деле это сделка вида:

Д- _-Д’

(Т)

Собственно, в период кризиса мы часто имели возможность наблюдать кредитные сделки, которые завершались не получением денег, а переходом залогов в собственность кредиторов, которые уже потом пытались, и далеко не всегда удачно, превратить доставшийся им Т в Д’, или вообще хоть в какие-то деньги.

В кредитной сделке Т часто выступает в виде самого человека. Раньше все было грубо и просто – человека можно было продать на невольничьем рынке. Ну или более сложные операции: вспомним, зачем Чичиков покупал мертвые души. Он ведь под них собирался получить кредит. Но и сегодня, когда банк требует от человека оформить полис страхования жизни, выглядит это вполне цивилизованно, но суть дела от этого не меняется.

Еще одно замечание, касающееся позиционирования финансового сектора в экономической системе. С моей точки зрения, роль финансового сектора заключается в организации взаимодействия между воспроизводственными контурами. Все участники такого взаимодействия получают выгоды. Да и экономика в целом получает импульс к росту и развитию.

Казалось бы, что все должны быть довольны. В то же время существует тысячелетняя традиция морального осуждения финансового сектора. Почему?

Проблема распадается на две части.

Первое. Действительно, участники взаимодействия получают выгоду. Но мы при этом ничего не говорили про тех, кто во взаимодействии не участвует. На самом деле, многие из них несут потери. Мы об этом еще не говорили и более подробно поговорим позже в этой и следующих лекциях. Пока лишь зафиксируем, что те, кто несет потери, могут путем непосредственного наблюдения связать ухудшение своего положения с деятельностью финансового сектора.

Они могут не понимать механизма, почему так происходит. Вообще говоря, до появления неокономики понять этот механизм было и невозможно. Связь между явлениями можно было наблюдать, но объяснить, в чем она заключается, никто не мог. Отсюда многочисленные мифы относительно того, что делает финансовый сектор – в основном конспирологического характера.

Мы рассмотрим все это немного позже, хотя, возможно, и не так тщательно, как следовало бы.

Второе. Любой процесс производства и реализации продукции связан с разного рода случайностями. Кроме того, многие производства носят неравномерный характер. Самый простой пример – сельское хозяйство. Учтем при этом, что до совсем еще недавнего по историческим меркам времени подавляющее большинство населения было занято именно в сельском хозяйстве.

Вообще говоря, при должных осмотрительности и осторожности (термины юридические) нормальное ведение хозяйства можно организовать и в этих обстоятельствах. Неравномерность и случайности можно учесть, запланировав поддержание необходимого уровня запасов, натуральных или денежных. Форс-мажор предусмотреть нельзя, но он потому так и называется.

Однако люди обычно не проявляют должной осмотрительности и осторожности, не создают страховых запасов и не в полной мере учитывают неравномерность получаемых доходов. В результате они регулярно попадают в ситуацию, когда у них возникает острая потребность в деньгах. И они обращаются за помощью к представителям финансового сектора, у которых «свободные» деньги всегда есть, и которые постоянно думают, куда их вложить.

«Ростовщическая» составляющая финансового сектора занимает в нем очень незначительную долю, особенно если мы вспомним, что мы к финансовому сектору относим и торговлю. Но она, конечно, наиболее чувствительна для тех, кто с ней сталкивается. Человек и так попал с тяжелую жизненную ситуацию – и тут совсем неважно, в силу непредсказуемого стечения обстоятельств или по своей собственной вине. Очень мало людей в такой ситуации готово свою вину признавать. И вдобавок попадают в руки жестоких ростовщиков, которые к тому же устанавливают повышенные проценты, поскольку достаточного свободного обеспечения займа нет.

С точки зрения того, как устроен финансовый бизнес, это вполне естественно. Но попробуйте это объяснить тем, кто попал в тяжелую ситуацию.

Еще раз повторю. Доля «ростовщических» сделок в сделках финансового сектора ничтожна. Но количество людей, которые сталкиваются с этой его стороной, велико. И это обстоятельство накладывает свой отпечаток на восприятие этого вида экономической деятельности.

Замечу попутно, что в экономической теории существование финансового бизнеса иногда связывалось исключительно с наличием временных неравномерностей денежных потоков. Такова была, в частности, точка зрения Маркса. То есть теория, по сути дела, воспроизводила «народные» представления о том, что собой представляет финансовый сектор.

Вообще, тема морального осуждения финансового сектора глубока и необъятна. Про нее можно рассуждать очень долго, но мне это представляется неинтересным. Финансовый сектор играет важную роль в экономике и в экономическом развитии. Это я, кажется, показал. Финансовый сектор устроен сложно и в нем есть разные виды деятельности – это отдельная большая тема, которая выходит за пределы моего замысла на этот цикл лекций. Я в данном случае придерживаюсь позиции, что моральные суждения, сколь бы справедливыми они многим ни казались, не самые лучшие помощники в научном анализе.

Все, что мы рассмотрели в данной лекции применительно к якобы глубокому прошлому, происходит и сегодня во взаимоотношениях развитых и развивающихся государств.

Сейчас я предлагаю нам всем вернуться назад и вспомнить уже известный материал, а именно вторую лекцию. Когда мы рассматривали торговые взаимоотношения между развитыми и развивающимися странами.

Вспомнили? На самом деле, в этой лекции я только пересказал то, что было сказано тогда. Только на той лекции мы рассматривали конкретный пример «из жизни». А сейчас мы поняли, что все те особенности, которые мы тогда увидели, являются разновидностью более общих закономерностей, свойственных экономике в целом. Если, конечно, рассматривать ее с точки зрения неокономики.

О чем шла речь во второй лекции? Мы теперь много нового поняли и можем по-другому на нее взглянуть. Речь шла о взаимодействии двух воспроизводственных контуров – возможно ли оно и каким образом. Мы говорили, что контурам нечем торговать друг с другом. То есть взаимодействовать они не могут.

Нам пришлось прибегнуть к ряду допущений, чтобы они все-таки начали торговлю. И тогда мы «на кончике пера» открыли всемирный Гонконг, лежащий за пределами обоих контуров, благодаря которому они и могут взаимодействовать. Сейчас мы говорим о том, что это и есть финансовый сектор.

Что мы еще сделали? Нам потребовалось ввести деньги. Мы тогда про деньги ничего не знали и ввели их наобум. И считали все в долларах, то есть в деньгах развитой страны. Но на самом деле было ясно, что в широких пределах нам все равно, в каких деньгах считать.

Собственно, в этой лекции мы и показали, что деньги мы можем ввести произвольно и контуры начнут взаимодействовать.

Очень важное положение, касающееся оценки труда. Во второй лекции мы показали, что контуры будут взаимодействовать, если в двух странах будет различаться денежная оценка труда. Об этом мы тоже с вами говорили, когда вводили понятие продуктивности воспроизводственного контура. Мы говорили, что для двух контуров отношение продуктивностей равно отношению длительностей рабочего времени, необходимого для производства одного и того же набора потребительских продуктов.

То есть отношение продуктивностей показывает нам относительную ценность единицы рабочего времени, например одного часа. Час работы в одном контуре менее ценен, чем в другом, более продуктивном.

Но пока два контура не взаимодействуют, это соотношение носит исключительно абстрактный характер. Мы с вами здесь на доске придумываем примеры, и нам все кажется ясным и очевидным. А как увидеть это в реальности?

Еще раз напомню про советского инженера. Пока существовал «железный занавес», этот инженер и ведать не ведал, как живет инженер на Западе. Для него точкой отсчета служила ситуация внутри страны. Он сравнивал свое положение с положением других категорий советского населения и на этой основе принимал решение: учиться на инженера или идти в рабочие. Напомню, что к концу существования СССР наблюдалось массовое явление, когда инженеры переходили в рабочие, у которых заработки и льготы быстро росли.

Но даже когда инженер понял, что он живет хуже, чем его коллега на Западе, он что, понял, почему так происходит? Он это понял, когда занялся челночным бизнесом. Оказалось, что внутри советского воспроизводственного контура ему не недоплачивали, как ему казалось, а переплачивали. Нефтяная рента перераспределялась внутри контура. Эффективные производители из топливно-энергетического сектора вынуждены были делиться со всеми остальными участниками контура, поддерживая убыточные производства и неэффективные виды деятельности. Я об этом уже говорил.

А с приходом рынка эффективные производители поняли, что они могут не делиться внутри своего контура, а взаимодействовать с другими контурами, включиться в другой, более богатый контур и соответственно получать доходы, присущие этому богатому контуру.

Не буду говорить о том, какая политическая возня шла и идет до сих пор по поводу перераспределения доходов топливно-энергетического сектора внутри страны. Вы об этом знаете.

К чему я это все говорю? На теоретическом уровне мы с вами теперь понимаем, что оценка часа труда зависит от того, в каком контуре вы находитесь. Когда в экономике появляются деньги, мы можем час труда оценить в деньгах. Но отсюда до формирования рынка труда и появления такого явления, как стоимость рабочей силы, еще далеко.

Мы рассмотрим, как все это происходит, в следующих лекциях.

Приложение

Проблема процента в неоклассике.

Противоречие между статикой экономических моделей и динамикой моделей финансовых.

Как Бем-Баверк пытался разрешить это противоречие, но у него ничего не получилось.

В чем проблема процента в неоклассике? Дело в том, что модели неоклассики принципиально статичные – это модели воспроизводственного контура. Они другими быть не могут.

Когда неоклассики представляют нам так называемые динамические модели, то речь идет исключительно о последовательности разных статичных состояний, которые получаются вследствие изменения какого-либо экзогенного фактора. Само собой разумеется, что в продвинутых «динамических» моделях этот фактор тщательно спрятан внутри модели. Но при наличии достаточного опыта его всегда можно найти. Если, конечно, захотеть искать.

Итак, модели неоклассики всегда статичные. А вот процент – явление принципиально динамичное. Цена денег имеет размерность денег же, именно поэтому мы и можем эту цену выражать безразмерной величиной, а именно процентом. Но это значит, что понятие цены денег относится к другому моменту времени. То есть речь идет о динамике.

Если феномен процента обуславливается динамикой экзогенного по отношению к экономической системе фактора, то никаких противоречий нет. Собственно, именно так и трактует ситуацию неоконо- мика. Есть внешний по отношению к изначально статичной экономической системе фактор – деньги. Или, как я говорил во второй лекции, глобальный Гонконг, финансовый сектор. И с этим внешним фактором и связано понятие процента. Правда, этот внешний фактор меняет исходную систему более радикально, чем это предполагается в неоклассических моделях. Не просто количественно, но качественно.

Неоклассики предполагают, что исходный воспроизводственный контур остается структурно неизменным, а изменения происходят постепенно. Правда, неоклассическая теория цикла рассматривает возможность шоковых изменений экзогенных параметров, последствия которых, впрочем, смягчаются кейнсианским фильтром – негибкой реакцией рынков труда (иначе не получатся последующие автоколебания, ради чего модель и создана). Но опять-таки и в этом случае структура контура не меняется.

В неокономике внешний фактор: сами деньги. Они разрушают структуру исходных воспроизводственных контуров и запускают длительные динамичные процессы изменений (мы их будем рассматривать в дальнейшем), в которых продолжают активно участвовать.

Опять-таки, поскольку деньги и являются тем самым экзогенным фактором, который задает динамику системы, то процент, стоимость денег, появляется в нашей модели естественным образом.

В неоклассической теории проблема процента гораздо сложнее. Эта теория настаивает, что деньги не являются экзогенным фактором, а являются эндогенным элементом экономической системы. При этом весьма странным элементом – вообще говоря, он не является обязательным. Как иногда говорят, деньги – это вуаль, прикрывающая реальные экономические процессы. При этих словах можно было бы заподозрить, что деньги все-таки являются экзогенным фактором, но нет. Хотя они и вуаль, но неоклассики настаивают на том, что они объективны и не могут рассматриваться как самостоятельный фактор.

Да, но тогда откуда берется процент? Процент может появиться только в том случае, если воспроизводственный контур меняется. В неоклассике он меняется под воздействием экзогенных факторов. Значит, процент должен быть проявлением этих внешних факторов. Но тогда мы имеем дело с тонким парадоксом: сами деньги являются эндогенным фактором, а вот цена денег (выраженная в деньгах же) – экзогенным.

Разрешить этот парадокс попытался известный австрийский экономист О. Бем-Баверк. Он правильно почувствовал природу этого парадокса и наметил путь его разрешения. Надо найти внутри воспроизводственного контура внутренний источник изменений и связать процент с этим источником.

Раз процент существует во времени, то и внутренний источник должен быть как-то связан со временем. Бем-Баверк решил, что это может быть время производства. В предыдущей лекции я уже рассказывал по другому поводу про концепцию окольных способов производства, разработанную Бем-Баверком, поэтому не буду повторяться.

Каким образом эта концепция решает проблему процента?

В принципе Бем-Баверк построил производственную функцию следующего вида (рис. 22).

У самого Бем-Баверка вы этого рисунка не найдете, это мое собственное творчество. Поэтому я тут для удобства частично использую терминологию неокономики. Но это неважно, суть дела отражена точно. По оси абсцисс у меня отложено время производства (длительность производственного процесса), по оси ординат – продуктивность.

Более длительный производственный процесс является более продуктивным, но вторая производная функции отрицательна.

Проведем в точке А касательную к построенной нами функции. Тангенс угла наклона этой касательной к оси абсцисс будет означать норму процента для избранной нами технологии производства. Возьмем точку В, правее и выше точки А. Тоже проведем касательную (рис. 23).

Поскольку вторая производная отрицательна, угол наклона будет меньше и меньше будет тангенс угла наклона. То есть при переходе к более продуктивной технологии величина процента снижается.

При таком построении процент – это предельная производительность времени. Казалось бы, все логично, а кроме того, отражает наблюдаемую тенденцию снижения процента по мере роста промышленности и связанного с этим роста производительности (эта тенденция свойственна индустриальному периоду развития экономики).

Казалось бы, задача решена. Процент связан со временем, и продуктивность в модели Бем-Баверка связана со временем, и вроде бы одно соответствует другому.

На самом деле, ничего подобного. Это не более чем игра словами.

Оттого, что в модели Бем-Баверка фигурирует фактор, именуемый «время», сама эта модель не становится динамической. Это все та же самая статическая модель, а рассуждения про то, что творится в точках А и В относятся не к динамике, а к сравнительной статике.

Да, мы можем сравнить два воспроизводственных контура с различными по длительности технологиями и сказать, что один из них более продуктивен, чем другой. Но это рассуждение никак не помогает нам понять механизм перехода, а главное, его связь с процентом.

В свое время видный советский ученый В. Новожилов сформулировал такое понятие, как порог синхронных затрат. Я сейчас не буду отвлекаться на то, чтобы объяснять, почему это явление получило именно такое название. У него речь шла о конкретной модели, разработанной для решения определенной частной задачи. Я же изложу общий взгляд на описанное им явление. Главное здесь то, что Новожилов попробовал рассмотреть подход Бем-Баверка в реальной динамической ситуации.

Опишем явление порога синхронных затрат в уже известных нам терминах. Речь идет об очень простой вещи.

Пусть в точке А на рис. 23 длительность производственного цикла составляет Т1, а в точке В – Т2, Т2>Т1> Как будет выглядеть картина перехода от точки А к точке В? Изобразим это на рисунке (рис. 24) следующим образом:

Здесь по оси абсцисс отложено реальное время. Изначально потребление находится на уровне А. В какой-то момент мы принимаем решение перейти к технологии, обеспечивающей нам уровень потребления В. Поскольку в этот момент начатые ранее производственные процессы продолжаются, то в течение времени Т1 уровень потребления остается неизменным.

Однако, начиная с момента принятия решения о переходе к новой технологии, мы запускаем процессы длительностью Т2. Когда старые процессы заканчиваются, то результаты этих процессов еще не готовы, поэтому на протяжении отрезка времени Т2 – Т1 у нас будет провал потребления. Оно будет находиться на нуле. Впрочем, затем оно подскочит до уровня В [59]. Этот провал потребления и называется порогом синхронных затрат. Просто в модели Новожилова речь шла не о провале потребления, а о росте издержек.

Чем можно заместить этот провал в потреблении? Кажется, что кредитом. Если речь идет об одной фабрике, то все выглядит логично. Владелец фабрики взял кредит, чтобы на протяжении времени, когда фабрика не выпускает продукцию, выплачивать зарплату работникам, занятым в производстве. А потом, за счет более высокой производительности и прибыльности, выплачивать кредит и проценты по нему.

Но ведь речь идет не об отдельной фабрике, а о целом воспроизводственном контуре. Это большая разница. Здесь уместно вспомнить известное рассуждение Т. Веблена примерно следующего содержания.

Предположим, что у нас в некоей отрасли действуют 10 предприятий одинакового размера с долей рынка 10% каждое. Пусть владелец одного из них решит взять кредит в банке на модернизацию и расширение производства с тем, чтобы увеличить свою долю рынка. Но другие владельцы, прознав об этом, чтобы удержать свое положение, тоже берут кредиты и пытаются модернизировать оборудование и увеличить объем производства. Итогом будет та же самая ситуация: 10 фабрик с долей 10% рынка каждая.

Но только в новой ситуации все предприятия будут в долгах, и не будут знать, за счет чего их отдать. Чем-то напоминает известный анекдот про двух ковбоев. Тот, в котором в конце один говорит другому: «Тебе не кажется, что мы с тобой забесплатно наелись… гм… навоза?»

Возможно, что в результате модернизации себестоимость производства продукции снизится, но внутриотраслевая конкуренция заставит производителей снизить цены. Общий рынок при этом немного расширится, но доля каждого их производителей останется той же самой. В общем, в этом примере хорошо одно: потребители окажутся в выигрыше. Но это только до тех пор, пока банки, устав реструктурировать долги, не потребуют от владельцев предприятий безоговорочно вернуть кредиты.

Аналогично и когда мы говорим о воспроизводственном контуре. Да, получившийся новый контур более продуктивен, но откуда в нем возьмутся деньги для того, чтобы расплатиться с полученным кредитом? Контур находится в равновесии, и никаких лишних денег в нем нет.

Чтобы было более понятно, давайте посмотрим на такую картинку (рис. 25).

Здесь, как и в предыдущем примере, мы сначала находимся на уровне производительности А, затем преодолеваем порог синхронных затрат. Потом кредитор напоминает нам о долге, и мы начинаем думать, как его отдавать. И находим простое и изящное решение.

Если мы, начиная с какого-то момента, вместо того чтобы запускать процессы производства длительностью Т2, начнем запускать процессы производства длительностью Т1, то через время Т2 мы начнем получать избыток продукции. Некоторое время, а именно на протяжении периода длительностью Т2 – Т1 у нас будет производиться продукция, к производству которой мы приступили Т2 времени назад и Т1 времени назад. Продав получившийся излишек продукции, мы полностью сможем расплатиться за полученный кредит.

Величина излишка, измеренная в деньгах, будет полностью покрывать величину кредита. Правда, после этого мы вернемся обратно на линию производительности А, с которой все и начиналось. Не кажется ли вам, что мы забесплатно наелись навоза и вдобавок сильно подорвали здоровье? Потому что нам еще и проценты надо отдавать.

Для этого нам понадобится даже опуститься ниже линии А, то есть еще больше потерять в производительности.

Уже ученик Бем-Баверка Й. Шумпетер понял, что его учитель никакой проблемы не решил. Включение якобы фактора времени в модель не сделало ее динамической. Получилась та же самая статика, только более хитроумная, дающая простор для словесных манипуляций, создающих впечатление, что проблема решена.

Это понимание и побудило Шумпетера разработать собственную теорию экономического развития и собственную теорию процента. Но это уже совсем другая история.

ЛЕКЦИЯ ШЕСТАЯ

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ВОСПРОИЗВОДСТВЕННЫХ КОНТУРОВ: РЕНТА

Классическая теория ренты.

Казалось бы, никаких подвохов.

Давайте перейдем к проблеме ренты. До настоящего времени при рассмотрении экономических процессов мы намеренно игнорировали фактор природных ресурсов. Сейчас его необходимо будет учесть. Хотя до следующей лекции мы не сможем разобраться в этом вопросе так подробно, как нам хотелось бы.

Начнем с традиционной теории ренты.

Что говорит традиционная экономическая теория про то, как осуществляется экономическое развитие? Сначала вовлекаются наиболее эффективные ресурсы, но они ограниченны. Если потребление продукции увеличивается, то в оборот вовлекаются все менее эффективные ресурсы. Пусть эффективность ресурсов у нас определяется издержками труда на производство единицы потребительского продукта. Построим график (рис. 26).

Рис. 26

По оси X у нас откладывается объем потребления, по оси У – издержки. Если объем потребления маленький, то мы можем удовлетворить его за счет наиболее эффективных ресурсов при низких издержках, если он больше, то мы должны вовлечь природные ресурсы, на которых издержки выше.

И так далее. При этом сами ресурсы разбиты на маленькие участки, на каждом из которых хозяйствуют индивидуальные производители.

Пусть объем потребления у нас равен Q.

Ортодоксальная экономическая теория говорит нам, что в состоянии равновесия цена должна стремиться к издержкам. Но вот в данном случае, когда издержки у разных производителей разные и с этим ничего нельзя поделать, – к каким именно? Цена-то должна быть одна.

Поскольку никто из производителей не будет производить продукцию себе в убыток, то логично, если цена будет устанавливаться на уровне наибольших издержек. Тогда производитель, хозяйствующий на наименее эффективном из ресурсов, но производящий продукцию, пользующуюся спросом, сможет покрыть свои издержки.

Остальные же производители будут получать доход тем больший, чем меньше их издержки. Этот доход и есть рента. На рисунке валовая рента показана заштрихованной частью графика.

Такова концепция ренты в экономической теории сегодня. В свое время она сыграла очень большую роль в переходе экономической науки от политэкономии к маржинализму и неоклассике.

Классическая теория ренты и трудовая теория стоимости несовместимы.

Кризис классической политической экономии.

Рассмотрим этот переход более подробно.

Классическая политэкономия исходила из того, что богатство создается только трудом. У нее для этого были вполне весомые основания. Предметом ее анализа была национальная экономика в целом («богатство народов»). Для национальной экономики совокупность природных ресурсов есть нечто изначально данное. Поэтому любое увеличение национального богатства следует рассматривать как результат труда. А продуктивность труда определяется уровнем его разделения.

Однако в реальной экономике есть явление ренты. То есть часть дохода общества распределяется не по результатам труда, а по тому, как распределены природные ресурсы между различными собственниками.

Но почему так происходит? Ведь природные богатства не являются источником богатства. Ответ был следующий. Владение природными ресурсами является основанием для перераспределения того, что создано исключительно трудом. Используя выражение А. Смита, можно сказать, что земельные собственники имеют возможность «жать, где не сеяли».

Что это означает для экономики? А. Смит считал, что интересы землевладельцев и интересы промышленников (развития промышленности) конфликтуют. Земельные собственники перераспределяют в свою пользу те ресурсы общества, которые могли бы быть использованы на промышленное развитие. Для ускорения роста богатства нации было бы желательно, чтобы доля созданного богатства, достающаяся земельным собственникам, была меньше.

А. Смит видел выход в свободной торговле, в первую очередь продовольствием. Приток более дешевого импортного продовольствия уменьшил бы долю ренты внутри Англии и способствовал бы ускорению экономического роста. Снижение цен на хлеб, который был главной статьей расходов простого люда, привело бы к снижению относительной заработной платы, что повысило бы конкурентоспособность английских товаров как на внутреннем рынке, так и на международном.

Результат – ускорение экономического роста.

Как мы с вами понимаем, в рамках данной схемы рассуждений есть и более радикальное решение. А именно: ликвидация вообще частной собственности на землю и другие природные ресурсы, национализация. Сам Смит радикалом не был, но на основе разработанной им схемы идея национализации на протяжении всего XIX века разрабатывалась как теоретическая, пока в XX веке не превратилась в широко применяемую практику.

У этой концепции ренты с точки зрения теории был один очень существенный недостаток. Проблема, аналогичная микро-макро проблеме в современной экономической теории. На макроуровне все было вроде бы ясно и понятно.

Но как выглядит процесс на микроуровне? Условно говоря, есть большой склад, на который в конце года свозится «богатство народа», то есть произведенная за год продукция. На этот склад приходят рабочие, землевладельцы, капиталисты (с последними вопрос сложный, но если говорить о марксистской версии, то тоже все понятно) с талончиками на получение своей доли «богатства», в просторечии называемыми деньгами.

Откуда у них эти талончики? А экономисты в своих кабинетах рассчитали и каждому выдали, сколько причитается, в соответствии со своими моделями. Потому что в рамках обычного рыночного обмена непонятно, как может сформироваться доля земельных собственников.

Посмотрим еще раз на рис. 26.

Сельскохозяйственная продукция продается по ценам, обеспечивающим возмещение издержек на самом худшем из востребованных рынком участке земли. Но тогда получается, что сумма цен в экономике должна быть больше, чем сумма стоимостей, которые определяются количеством затраченного труда. А это противоречит исходной предпосылке классической политэкономии.

Чтобы сохранить макробаланс, мы должны предположить, что товары, производимые без участия природного фактора, продаются ниже стоимости. Что-то подобное, по-видимому, и предполагал А. Смит. Но, обращу ваше внимание, Смиту для иллюстрации его подхода потребовалось «разомкнуть» систему, обратиться к внешним рынкам. Следы этого подхода мы видим и у Маркса в его концепции абсолютной ренты. Следует отдать Марксу должное, тут он пытается оставаться в рамках исходных предпосылок, в замкнутой экономике.

Сегодня мы об этом уже вряд ли можем судить достоверно. У меня есть впечатление, что замысел Маркса заключался в том, что существует только абсолютная рента, то есть часть валовой стоимости, перераспределяемая в пользу владельцев природных ресурсов вследствие систематического отклонения реальных цен от цен производства в сельском хозяйстве. А вот уже распределение этого общего куска пирога между отдельными собственниками происходит в соответствии с механизмом дифференциальной ренты.

С точки зрения методологии Маркса это было бы логично и естественно. Это мое мнение, никому не навязываю. Но либо он не успел, либо различные элементы не сложились в целостный пазл. В результате получилось не перераспределение абсолютной ренты на отдельные кусочки в соответствии с дифференциацией земель по качеству, а то, что абсолютная и дифференциальная рента стали существовать параллельно.

Желающие могут поразмыслить над тем, как могла бы выглядеть теория ренты в таком случае, сошлись бы там концы с концами. Лично я не уверен.

Хотя эта задача с некоторой точки зрения представляет интерес, она явно находится за пределами основной линии неокономики.

Но вот на что обращу ваше внимание. Картинка, которую мы с вами нарисовали на рис. 26, политэкономам была известна. Маркс ее знал, он численные примеры на ее основе строил. Но когда ему надо описать, что такое дифференциальная рента и как она появляется, он приводит совсем другой пример.

В концепции Маркса важную роль играют общественно необходимые затраты труда, которые он определяет как такие затраты труда, которые наблюдаются на большинстве предприятий, работающих в отрасли. Но на рис. 26 индивидуальные затраты все разные, и мы не можем указать такие, которые наблюдались бы на большинстве предприятий.

Что в этом случае общественно необходимые затраты? Можно было бы сказать, что средние, но если цены будут стремиться к этому уровню, то многие производители окажутся в убытке.

Так вот, чтобы и сохранить понятие общественно необходимых затрат, и показать, что такое рента, Маркс рассматривает следующую ситуацию (рис. 27).

Рис. 27

Он рассматривает отрасль, в которой индивидуальные затраты действительно совпадают с общественно необходимыми у всех производителей, кроме одного. Ну, например, все производители вынуждены строить и обслуживать паровые машины, а один использует естественную силу водопада.

Ему повезло. Он получает дополнительный доход, который и есть дифференциальная рента.

Вот таким немудреным приемом Маркс обошел вопрос о том, что такое общественно необходимые затраты в отраслях, связанных с природным фактором. Потом все это вылилось в острую дискуссию в советской экономической науке по поводу того, что же таковыми считать: средние или, как тогда говорили, замыкающие.

Словом, классическая политэкономия в рамках своих предпосылок не смогла справиться с проблемой ренты. Приходилось либо заниматься манипуляциями, как я показал на примере Маркса; либо незаметно подменять предмет исследования (закрытую экономику на открытую); либо просто, забыв о теоретических предпосылках, описывать ситуацию «как есть», отказавшись от идеи дать целостную модель экономики.

Чтобы совместить трудовую теорию стоимости и теорию ренты, необходимо отказаться от представления об объективной природе ренты.

Классическая политэкономия, неоклассика и неокономика: сравнительный анализ.

Я хочу, чтобы мы как можно более тщательно разобрались в этом вопросе. Потому что здесь лежит узловой пункт не только для классической политэкономии и неоклассики, но и для неокономики.

Представим себе замкнутую экономику, в которой действуют только индивидуальные производители. Между ними существует по- продуктовое разделение труда, то есть каждый производитель делает какой-нибудь один продукт и обменивает его на рынке на совокупность нужных ему для производительного или личного потребления товаров.

Предположим также, что каждый продукт производится множеством конкурирующих производителей, при этом производители могут свободно переключаться на производство других продуктов, если увидят в этом выгоду. То есть у нас нет монополии. А также у нас труд во всех производствах однороден (собственно, мы это уже сказали, предположив возможность свободного переключения производителей с одного вида деятельности на другой).

Отвлечемся мы также от фактора капитала. Предположим, что капитала либо нет вообще, либо затраты труда на его создание «размазаны» в затратах труда на производство каждого конкретного товара.

В такой экономике товары будут обмениваться пропорционально затратам труда на их производство. Мы можем предполагать, что обмен осуществляется на основе бартера. Но поскольку реальный обмен осуществляется на основе денег, то мы должны как-то их ввести. Поскольку речь идет о спорах XIX века, то деньги – это золото.

Здесь мы сразу сталкиваемся с проблемой. Добыча золота связана с природным фактором. Это и реально так, но и в теории должно быть так же. Нельзя допустить, чтобы каждый из индивидуальных производителей обладал способностью производить деньги. Иначе при отклонениях от равновесия мы можем получить вырожденную ситуацию, когда все производители оказываются заинтересованными в том, чтобы производить не реальные товары, а именно деньги. Как можно быстрее и в как можно большем количестве.

Значит, способность производить деньги должна быть ограниченной, и эта ограниченность обеспечивается ограничениями, связанными с природным фактором. Но мы не можем взять природный фактор в одной его ипостаси: что он обеспечивает ограниченность денежного предложения – и игнорировать другую: что с ним связана рента.

Классическая политэкономия старательно обходила этот вопрос, хотя он регулярно всплывал (например, в рассуждениях Рикардо о внешней торговле [63]). В общем, считалось, что в основе цены золота лежат те же самые чистые трудовые издержки. Никакой ренты в цене золота нет. В неоклассике ситуация выглядит примерно так же. Здесь ситуация описывается немного сложнее, но я не буду на этом останавливаться, поскольку мы слишком уж отвлечемся.

Итак, если цена золота определяется издержками его добычи, то в нашей модели счет что в деньгах, что в труде – это один и тот же счет. Количество денег, с учетом их оборачиваемости, равно количеству труда. Классическая политэкономия так и считала.

Но есть рента. И есть реальный рыночный механизм, в ходе которого владельцы природных ресурсов реализуют свое право на получение этого дополнительного дохода. Функционирование этого механизма требует, чтобы сумма денежных цен была больше, нежели сумма трудовых затрат.

Еще раз напомню: можно считать, что рента получается как вычет из вознаграждения за труд, но тогда нам нужен централизованный, а не рыночный механизм перераспределения: склад, куча экономистов, рассчитывающих, кому сколько причитается, выдача талонов, которые, кстати говоря, в этом случае вовсе не должны быть привязаны к золоту. Вспомните, что Ленин собирался сделать с золотом при коммунизме [64].

Итак, чтобы одновременно существовали и рента, и рынок, в экономике должны быть «лишние» с точки зрения трудовой теории стоимости деньги.

То есть либо неверна теория стоимости, либо деньги – это не то, что о них думают. Классическая политэкономия пыталась сохранить одновременно и то и другое. Неудивительно, что эта концепция, начиная с некоторого момента, а именно когда стало ясно, что возникающие противоречия невозможно устранить, находилась в глубоком научном кризисе.

Неоклассика была более решительной. Она сохранила представление о деньгах как о чем-то объективном и отказалась от трудовой теории стоимости. «Лишние» деньги оказались вовсе не лишними, а выражением «производительного вклада» природных ресурсов. Богатство народов создается не только трудом, но и природой.

Природа создает богатство, потому что ее ресурсы ограничены. Это свойство природы неоклассики вменили и всем остальным ресурсам, которые могут являться источником богатства: в первую очередь капиталу и труду, и разработали универсальную модель формирования и распределения богатства.

Заметим, что при этом неоклассика в ее изначальном виде утратила возможность работать с макроэкономическими проблемами. Да даже и в современном состоянии неоклассика испытывает тут большие трудности.

Напомню, что на макроуровне, на уровне национальной экономики, наличие ренты никак себя не проявляет. Чтобы ее увидеть, надо, как и А. Смиту, разомкнуть экономическую систему [65]. Но это предмет теории международной торговли, которая, хотя и пользуется большим вниманием, особенно в последние десятилетия, все-таки стоит несколько особняком от

Неокономика, как вы понимаете после предыдущей лекции, сохранила, если так можно выразиться, трудовую теорию стоимости, но зато отказалась от объективной природы денег.

Таким образом, мы можем составить простую классификацию экономических подходов всего по двум параметрам. Она представлена в табл. 11.

Таблица 11. Классическая политэкономия, неоклассика и неокономика: сравнительный анализ

Это, конечно, очень простое представление, но, вообще говоря, все принципиальные различия между подходами вытекают из него.

Подчеркну следующее. Набор предпосылок как классической политэкономии, так и неоклассики создает для каждой из теоретических конструкций свои трудности. В случае политэкономии это несовместимость исходных предпосылок. В случае неоклассики это невозможность анализа макроэкономических процессов и экономического развития.

В неокономике таких проблем нет. Это не значит, что когда-нибудь в ходе развития научных представлений проблем не появится. Но в рамках традиционных тем экономической науки, которыми занимаются и классическая политэкономия, и неоклассика, неокономика не испытывает трудностей, связанных с исходными предпосылками.

Само собой разумеется, это рассуждение появилось в ходе развития неокономики, а не было ее исходным пунктом. Каков был исходный пункт, я уже говорил. Но в итоге получилось докопаться до базовых предпосылок различных теорий и наглядно показать отличие неокономики от них.

Изучая процесс освоения человечеством природных ресурсов, необходимо отделять историческое от экономического.

Первый этап освоения: племена.

Итак, мы теперь понимаем, как выглядит теория ренты в классической политэкономии и неоклассике.

Нам необходимо теперь описать, как она выглядит в неокономике.

А в неокономике нет никакой потребности в разработке теории ренты. Все явления могут быть вполне описаны в рамках уже разработанного нами инструментария.

С чисто экономической точки зрения отношения по поводу ренты могут быть описаны как один из видов деятельности финансового сектора.

Пока это предельно абстрактное суждение. Давайте еще раз обратимся к табл. 11 и вспомним, что я говорил по поводу проблем классической политэкономии в теории ренты. Там всплывала проблема «лишних» денег, и было неясно, как ее решить. В неокономике мы с вами уже неоднократно видели, где находятся эти «лишние» деньги: в финансовом секторе. Так что предварительный вывод о том, что с экономической точки зрения рента есть проявление деятельности финансового сектора, не лишено смысла.

Собственно, проблема заключается в том, что отношения по поводу природных ресурсов не сводятся к отношениям ренты и вообще к экономическим отношениям. Есть реальный исторический процесс, в котором много чего понамешано, а о многом мы вообще не знаем. При этом часто ренту пытаются увидеть в реальных исторических процессах, которые не имеют никакого отношения к экономическому понятию ренты.

Помимо экономических деятельность людей движется многими другими мотивами. Конечно, многие действия, какими бы мотивами они ни были вызваны, имеют экономические последствия. Иногда – очень существенные.

В предыдущей лекции я рассказал версию появления монет исходя из одних мотивов и показал, какие непредвиденные следствия для экономики и для формирования совершенно новых, собственно экономических мотивов это имело. Ну а потом экономические (денежные) мотивы появились и у самого государства. При анализе ренты мы тоже должны уметь отделять одно от другого.

Я попробую сейчас бегло наметить линии этого разделения.

Начнем с полюбившегося не только нам, но и многим другим экономистам персонажа – Робинзона.

Итак, Робинзон в результате несчастного стечения обстоятельств получил в свое распоряжение целый остров, или, как мы говорили, когда определяли воспроизводственный контур, природный комплекс.

Что в этом событии интересного?

Прежде всего, отметим, что остров оказался неплохим. Робинзон мог бы попасть на голую пустынную скалу, где бы спустя некоторое время и умер с голода. Но нигде не сказано, что это был лучший из островов. Какой попался, такой и попался.

К чему я это говорю? Что в классической, что в неоклассической теории ренты нам говорят про вовлечение в оборот сначала наиболее эффективных ресурсов, а потом про переход ко все менее эффективным и т. д.

Так и видится первый человек на Земле, который с помощью гугл-карты и Википедии подбирает себе местечко, где бы ему поселиться. И отправляется туда, за тысячи километров от того места, где находится. А потом, когда его потомство размножилось, таким же образом пытается определить следующее по эффективности место. Ну, где-нибудь еще за тысячи километров и через три моря.

Не надо думать, что речь идет о совсем уж давних временах. От просто Адама перенесемся к Адаму Смиту и проанализируем, что он пишет в своей книге. А пишет он следующее.

Нам, англичанам, достался не самый лучший из возможных островов. Есть за пределами нашего острова местности, в которых хлеб производить гораздо дешевле. Мы вовлекли в экономический оборот наши относительно бедные земли (и хорошие, и совсем уж малопригодные), а теперь перед нами стоит задача вовлечь в этот оборот более благоприятные территории. Запомним это рассуждение, мы к нему еще вернемся позднее.

Второе, на что надо обратить внимание, анализируя историю Робинзона, – это на то, что наш герой использует лишь незначительную часть природных ресурсов острова. И мы даже не знаем, лучшую ли часть. Собственно, и Робинзон этого тоже не знает и не очень интересуется.

Воспроизводственный контур – а Робинзон и есть воспроизводственный контур – опирается на некоторый природный комплекс, пригодный для его существования. Но мы никогда не говорили, что этот природный комплекс используется полностью. А также максимально эффективно.

Нет проблем с тем, чтобы сформулировать критерий эффективности для воспроизводственного контура. Это продуктивность, как я ее определил в предыдущей лекции. Понятно, что участники воспроизводственного контура и те, кто организует его функционирование, заинтересованы в повышении продуктивности контура.

Здесь можно было бы очень плодотворно подискутировать на тему о том, насколько совпадают критерии максимизации продуктивности и выживания сообщества. Если прибегнуть к случаю Робинзона, то ситуация выглядит следующим образом.

Возможно, Робинзону было бы лучше поселиться и вести хозяйство где-нибудь в глубине острова. Но он этого не делает, потому что боится пропустить корабль, который может подойти (а может и не подойти) к острову. Если корабль не подойдет, то мы вынуждены будем признать, что Робинзон всю свою жизнь хозяйствовал неэффективно. Но если Робинзон будет хозяйствовать эффективно, и при этом пропустит корабль, то вряд ли он сам сочтет это хорошей стратегией.

Конечно, если речь идет о тысячах и десятках тысяч Робинзонов, за которыми мы наблюдаем из безопасного далека наших уютных кабинетов, то мы можем выработать для них что-то вроде оптимальной стратегии поведения с учетом наблюдаемой частоты прихода кораблей, появления дикарей и прочих случайностей.

Реальный же Робинзон не осведомлен о результатах наших высоконаучных штудий, и решение должен каждый раз принимать самостоятельно, и его решение не может быть вероятностным. Мол, я с вероятностью 0,3 селюсь на берегу, с вероятностью 0,2 селюсь там, где лучше хозяйствовать, и с вероятностью 0,5 селюсь так, чтобы никогда не попасть на глаза дикарям. Он же не электрон, чтобы постоянно размазываться по острову! А любое конкретное решение, которое он примет, будет оценено как неэффективное.

Если мы возьмем какое-нибудь племя, которое, как мы говорили, тоже представляет собой воспроизводственный контур, то для него ситуация будет выглядеть примерно так же. Только количество параметров, влияющих на принятие решения, будет гораздо больше.

Довольно об этом.

Если речь идет о племени, опирающемся на благоприятный природный комплекс, то оно, вследствие роста своей численности, может столкнуться с ситуацией перенаселения. Исходный природный комплекс может стать актуально ограниченным. Тогда часть племени будет переселяться на другие территории, осваивая новые природные комплексы. При этом племена будут теснить друг друга. Более сильные будут выдавливать более слабые.

Кстати, вовсе не обязательно выдавливаемые племена будут переходить на менее продуктивные комплексы. Возможно, что и более

продуктивные [66]. Проблема в том, что поначалу люди не знают, как с ними обращаться. Требуется выработка новых навыков и технологий.

Ну и конечно, мальтузианский демографический цикл, который в долгосрочной перспективе регулирует равновесие между численностью популяции и природным комплексом. Голод, болезни, войны. Мальтузианская модель перестала работать совсем недавно, при этом она до сих пор применяется для описания и прогнозирования ситуации в некоторых развивающихся странах. И кстати, мы еще не знаем, не начнет ли она когда-нибудь работать вновь.

Освоение природных ресурсов: территориальные империи и города-государства.

Следующий этап – формирование государств. Я сейчас не буду сильно углубляться в этот вопрос. Я считаю, что все государства – это результат захвата. Более точно: применять этот термин к некоторой общности людей можно только в том случае, если формированию этой общности способствовал силовой захват некоторой территории. В зависимости от обстоятельств известные нам государства могут быть поделены на два вида.

Первый – это территориальные империи. Они образуются, когда кочевые народы захватывают территории с оседлым населением, специализирующимся на земледелии. Само собой разумеется, что кочевники захватывают земли не для того, чтобы самим вести на них хозяйство. И вообще, собственно территория их интересует лишь постольку поскольку.

Им нужны подданные, которые будут продолжать вести привычное хозяйство, уплачивая налоги в пользу захватчиков.

Все мы знаем проблематику так называемого Юрьева дня и установления крепостного права. В какой-то момент в Московском царстве сложилась такая ситуация, что с землями все было хорошо – некому было только их обрабатывать. И за работников шла ожесточенная конкуренция. И отмена Юрьева дня эту конкуренцию остановила.

Можно ли применительно хотя бы к этому периоду говорить о ренте? И в каком смысле? На мой взгляд, тут речь идет о совсем других отношениях, не являющихся экономическими. Еще раз повторю: земля в этот период не проблема. Но просто земля, без тех, кто мог бы ее обрабатывать, никакого смысла не имеет.

Конечно, если рентой называть все подряд, то и эти отношения можно описать как рентные. Только я не вижу в этом никаких признаков научного анализа.

Вторая форма государств для меня более загадочна, в том числе и потому, что здесь царит большое разнообразие, а исходные ситуации теряются в глубине дописьменной истории. Речь идет о городах-государствах.

Они, как мне представляется, возникают как раз в результате интенсификации процесса вытеснения одних племен другими, при этом в условиях, когда хозяйственные структуры племен сходны. В этом случае речь идет о захвате территорий именно как территорий для ведения хозяйства.

В этом случае местное население либо уничтожается, либо обращается в рабство. Здесь тоже запускаются свои механизмы развития ситуации. Здесь тоже формируются империи, обладающие своеобразием сравнительно с территориальными империями и на пике своего могущества носящие смешанный характер (например, Римская империя или империя Александра Великого). При этом изначальный мотив – захват природных ресурсов для организации хозяйства – уже на ранних стадиях либо вовсе исчезает, либо тонет во множестве других мотивов и интересов.

Как бы то ни было, я предпочитаю и эти события описывать в терминах, более адекватных реальным процессам и мотивам, и не прибегать к понятию ренты.

К чему я это все рассказываю?

Посмотрим еще раз на рис. 26. Я вовсе не хочу сказать, что ситуация, которая описывается этим графиком, не является реалистичной. Хотя, конечно, всегда требуется тщательно изучить, может ли конкретная ситуация, которую мы рассматриваем, описываться таким образом. Но в любом случае этот способ описания реальных ситуаций сложился не так давно.

Второе, что надо иметь в виду: появление денег никоим образом не связано с возможностью представления ситуации таким образом, как это изображено на рис. 26. Сначала появляются деньги, а потом

уже, в ходе длительной исторической эволюции, природные ресурсы «экономизируются». И мы можем начать в некоторых случаях изображать их таким образом.

Итак, мы должны прежде всего описать, как происходит эта экономизация отношений по поводу природных ресурсов.

Как появление денег влияет на процесс освоения природных ресурсов.

Экономическая модель.

Итак, есть реальный исторический процесс, и есть явление ренты. Они очень сильно переплетены. Чтобы отделить одно от другого, мы вынуждены будем построить достаточно абстрактную, внеисторическую модель. Впрочем, когда мы ее построим, мы увидим, что у нас прибавится возможностей для понимания реальных исторических событий.

Представим себе совокупность индивидуальных производителей, каждый из которых представляет собой отдельный воспроизводственный контур (модель множества Робинзонов). Собственно, в этом и есть антиисторичность нашей модели, хотя с точки зрения ортодоксии здесь все в порядке.

Каждый Робинзон владеет однородным по качеству участком земли, на котором может выращивать зерно и виноград (с целью производства вина). Пока каждый Робинзон действует изолированно, он на части земли выращивает зерно, на части – виноград, в пропорции, задаваемой функцией потребительского поведения, которая одинакова для всех. Мы не предполагаем, что Робинзоны используют свои участки полностью.

Участки земли (напомню, однородные), находящиеся в распоряжении каждого из производителей, различаются по качеству, а следовательно, по количеству труда, которое требуется на производство единицы того или иного продукта. На одних участках и зерно, и виноград растут хорошо, на других – и то и другое растет плохо. На некоторых участках хорошо растет зерно, а виноград – плохо. Другие хороши для выращивания винограда, а зерно на них растет плохо.

Воспроизводственные контуры, в основе которых лежат эти участки, различаются, во-первых, по продуктивности (высокая – низкая) [67]' а во-вторых, по распределению рабочего времени между производством зерна и вина.

Пусть А1 (выход зерна на единицу затрат труда) у всех производителей находится на отрезке [1;2], а А2 (выход вина на единицу затрат труда) – на отрезке [1;3]. Тогда все участки земли будут обозначаться точками внутри прямоугольника на рис. 28.

Предположим, что государство запустило в обращение монету и установило правило, согласно которому одна единица зерна (X1) приравнивается к двум единицам вина (X2):

X1 =2 * X2

Нарисуем на графике соответствующую прямую. Отрезок [М;N] представляет собой пересечение прямоугольника производственных возможностей с прямой, задающей пропорции обмена.

Если некий Робинзон владеет участком земли, описывающимся точкой, лежащей на отрезке [М;N], то он не будет получать никаких выгод от торговли за деньги [68]. За пределами этого отрезка производители могут получить выгоду от денежной торговли. Те, чьи участки описываются точками, лежащими северо-западнее отрезка [М;N], будут получать выгоду от обмена вина на зерно. Если юго-восточнее, то, наоборот, будут заинтересованы в обмене зерна на вино.

Наибольшую выгоду от обмена будут получать те производители, чьи участки будут описываться точками, наиболее удаленными от отрезка [М;N]. Это участки, описываемые точками с координатами (1;2) и (1;3). Заметим, что владелец наиболее продуктивного участка с координатами (2;3) не настолько сильно заинтересован в обмене. Кстати, если бы монетные пропорции были установлены на уровне 1,5 единицы вина за одну единицу зерна, то владельцы наиболее продуктивного участка вообще были бы нейтральны к денежной торговле.

Пойдем далее. Предположим, что обмен между производителями с самого начала организуется финансовым сектором (купцами) [69]. Понятно, что в этом случае в денежный обмен будут вовлекаться те, кто получает максимальную выгоду от обмена. То есть распространение денежных отношений будет идти двумя «волнами» навстречу друг другу. Одна от северо-западного угла прямоугольника, другая – от юго-восточного (рис. 29).

При этом величина процента будет снижаться. Что касается реальных цен на зерно и вино, то есть цен, по которым производители продают свою продукцию купцам, то они будут расти. Примерная динамика процента и цен также приведена на рис. 29. Я сейчас не буду обсуждать, какой уровень цен и при каких условиях установится в конечном итоге, – это не предмет данной лекции.

Эти рассуждения еще не касаются ренты, мы пока только задали общие условия. Какие решения в отношении использования находящихся в их распоряжении природных ресурсов будут в этих условиях принимать индивидуальные производители? Речь, конечно, идет о тех производителях, которые оказались под воздействием «волн монетизации».

Специализация производства

Производители начнут менять структуру своего рабочего времени. Они сосредоточатся на производстве наиболее эффективных с точки зрения затрат труда продуктов, предпочитая покупать другой продукт на рынке. В конечном счете производители из северо-западного угла сосредоточатся исключительно на производстве вина. Те, кто находится в юго-восточном углу, будут производить зерно.

Часть производителей так и будет продолжать производить и тот, и другой продукт. При этом некоторые из них будут участвовать в обмене небольшой частью производимой ими продукции, а часть вообще не будет участвовать в обмене. Еще раз повторю, я не хочу сейчас говорить о конечной точке процесса, потому что для того, чтобы о ней рассуждать, нам придется сильно расширить рамки модели.

Появление денежной оценки земли

В предыдущей лекции я уже говорил о том, как возникает денежная оценка часа труда. Тогда мы природный фактор не брали во внимание. Сейчас мы его учитываем. Что происходит? У нашего индивидуального производителя помимо оценки труда появляется еще одна оценка – природного ресурса.

Это одна и та же оценка. Можно считать, что единица рабочего времени приносит определенный денежный доход. А можно считать, что участок земли определенного размера приносит точно такой же по величине денежный доход.

Если мой земельный участок увеличится на 10%, то и денежный доход вырастет аналогичным образом. Впрочем, тогда я должен буду и работать на 10% больше.

Обеспечение рабочей силой

Однако появление денежной оценки земельного участка привносит кое-что новое. Рабочее время физически ограничено. Больше 24 часов в сутки не поработаешь. Ограничено оно и физиологически. Надо спать, есть и т. д. Ну и вообще излишне напрягаться человек обычно не хочет.

А земельный участок расширить можно. Помните, в исходной постановке задачи мы не предполагали, что находящийся в распоряжении земельный участок используется полностью. Только для этого надо решить проблему, кто на нем будет работать.

Исторически эта проблема решалась по-разному, как нам известно. Тут и рабовладение, и крепостное право. Но у нас модель. Если мы рассуждаем в рамках модели, то нам надо обратить внимание на юго-западный угол прямоугольника производственных возможностей.

Там у нас находятся участки, владельцы которых в состоянии обеспечить себе крайне низкий уровень потребления. Если они участвуют в денежном обмене (что не исключено – см. рис. 28), то это позволяет им немного повысить уровень потребления. Но денежная оценка их труда в любом случае будет существенно ниже, чем денежная оценка труда работающих на более продуктивных земельных участках.

Предложив владельцам менее продуктивных участков поработать на более продуктивных и дав работникам возможность немного повысить уровень потребления, владельцы продуктивных участков получат возможность получать дополнительный денежный доход.

Причем этот доход будет «чистым», поскольку его получение не будет обусловлено необходимостью увеличивать свое рабочее время. Если имеющийся изначально участок достаточно велик, то его владелец может вообще не работать и обеспечивать себе уровень потребления не меньший, чем когда он работал. Владение еще более крупным участком земли позволяет получать и более высокий доход.

Полное использование наиболее эффективных участков

В результате описанных выше процессов происходит переход к полному использованию наиболее эффективных участков (при этом менее эффективные участки перестают использоваться), что способствует росту производства в рамках описываемой нами экономической системы.

Самый известный, наверное, в истории пример, иллюстрирующий одновременно и специализацию земель под влиянием рыночной конъюнктуры, и стремление наиболее полно использовать специализированные участки, – это английские «огораживания». Те самые, когда «овцы съели людей».

Как формируется цена земли

Итак, некий участок земли позволяет получать определенную величину денежного дохода – чистого денежного дохода. А сколько стоит сам участок земли? Оценку мы найдем внутри финансового сектора: какова должна быть величина капитала, чтобы он приносил за сравнимое время аналогичный доход. Ровно столько и стоит участок земли.

И получим формулу для расчета стоимости участка:

Стоимость участка земли = Чистый доход / Процент. (12)

Собственно, ничего нового в этой формуле нет – именно так и считали стоимость земли во все времена. Все вполне традиционно, а главное, понятно. И полностью укладывается в схему работы финансового сектора, которая, как мы помним, описывается формулой д-т-д׳

Новое внесли неоклассики со своей теорией ренты. И об этом следует поговорить чуть более подробно.

В основе классических моделей ренты лежит неявная предпосылка об отсутствии найма рабочей силы.

Сравним две модели. Ту, которую я сейчас описал, и ту, которую описали неоклассики (рис. 26).

И мы и неоклассики в одинаковой мере полагаем, что продуктивность зависит от качества природного ресурса. Неоклассики, быть может, выражаются иначе, но суть от этого не меняется.

Неоклассики (и тут они не отстают от классиков) сразу пытаются придать этому утверждению экономический смысл. Но что у них получается?

Посмотрим на формулу 12. Ее используют и неоклассики, и я. Но это как раз тот случай, когда количественное выражение, взятое вне контекста, не имеет никакого значения. Что подразумевается в этой формуле под чистым доходом?

С учетом того, что мы видим на рис. 26, речь идет о разнице между денежным доходом, получаемым с данного участка земли, сравнительно с доходом с худшего из находящихся в эксплуатации участков (стоимость этого последнего естественно положить равной нулю). Очень хорошо.

А об участке какого размера в данном случае идет речь? Если мы немного подумаем, то только об участке, который может обработать один человек (ну, или семья, если мы все будем считать в семейном доходе). Участок большего размера будет стоить столько же. Владение таким участком никакого дополнительного дохода не принесет, поскольку дополнительные площади некому будет обрабатывать.

Так что нам хотят сказать неоклассики? Что цена существует только для участков не более определенного размера? Или что в реальной экономике на рынке продаются-покупаются только такие участки? Кстати, если мы начнем рассматривать ситуацию с участками меньшего размера, то тут тоже начнутся сложности. Не буду рассматривать, чтобы не тратить ваше время. По-моему, и так достаточно, чтобы понять, что в традиционной концепции классиков что-то не так.

Я не буду вспоминать уже обсужденный ранее вопрос о том, как и когда происходил первоначальный раздел земли начиная с лучших участков и заканчивая худшими. Только заметим, что величина участка, который может обработать один человек, – величина, со временем меняющаяся. И как происходило приспособление картинки на рис. 26 к этим меняющимся условиям?

К какой реальности имеет отношение неоклассическая теория ренты?

Я понимаю, какую историю нам хотят рассказать неоклассики. Звучит она примерно следующим образом. Допустим, у нас есть два индивида, каждый из которых владеет участком земли, который в состоянии обработать за одно и то же время. Один участок более продуктивен, чем другой, что вызывает у владельца менее продуктивного участка страстное желание более продуктивный участок приобрести.

И вот он недоедает, недопотребляет, копит деньги. Наконец, он набирает требуемую сумму, чтобы выкупить участок земли у его владельца. Желания этого несчастного нам понятны.

А вот все остальное непонятно. В чем смысл сделки для продавца? Он имеет постоянный гарантированный доход, от которого отказывается, получая взамен некую сумму денег. Ну да, теперь он может некоторое время не работать, проживая эти деньги. А что он или его дети будут делать после того, как деньги закончатся?

Нам ответят, что он может обратить полученные деньги в капитал и получать ежегодный доход. Бессмыслица. Во-первых, покупатель участка, вместо того чтобы участок покупать, может сделать то же самое и с тем же результатом.

Во-вторых, доход, который будет получать продавец, будет меньше, чем тот доход, который он получал, когда был владельцем участка. Ну да, он теперь не работает. А если бы ему захотелось получать такой же доход, как и прежде, то что ему надо было бы сделать? Взять худший участок земли и начать его обрабатывать. Тогда он, работая, как и прежде, будет получать и прежний доход. Поменял шило на мыло [70].

Да, кстати, а почему бы владельцу более продуктивного участка, раз уж он не хочет работать, не договориться с каким-либо неамбициозным владельцем самого непродуктивного участка и не предложить ему поработать на своем участке, взимая с него плату в размере разницы продуктивностей? Ну да, чтобы привлечь этого арендатора, ему надо обеспечить некоторый прирост благосостояния, то есть допустить небольшое падение своего регулярного дохода. Но все равно получится почти то же самое.

Так почему все-таки нет? Ведь в неоклассике наем рабочей силы не запрещен. То есть неоклассики, а особенно австрийская школа, стараются употреблять само выражение пореже, но при этом отношение, как его ни называй, существует. Так почему бы его не рассматривать в качестве возможности в этом случае? Тем более что в реальной истории земельных отношений примеров сколько угодно.

Не существует способа абсолютно справедливого распределения природных ресурсов.

И не стоит тратить время и силы, чтобы его найти.

Я попробую рассмотреть этот тезис, как его понимаю.

Неоклассика исходит из того, что природные ресурсы могут быть распределены «справедливо», по заслугам. Конечно, отрицать, что большую часть истории человечества ресурсы были распределены несправедливо, они не могут. Но у них есть неявное предположение, что рыночный механизм, если его применить к как-то распределенным ресурсам, в конечном счете обеспечит их справедливое распределение. Кстати, такой аргумент применяется и для оценки российской приватизации: мол, не важно, кому достались активы, рано или поздно они перейдут в руки «эффективных» собственников. Понятно, что применительно к природным ресурсам возможность найма работников сильно мешает такому представлению.

Доказывать это утверждение никто не собирается, равно как и изучать реальные исторические процессы. Вместо этого неоклассика в качестве исходного пункта своей теории ренты сразу берет конечный пункт: что ресурсы уже распределены справедливо, каждый владеет тем, что может сам обработать.

И показывает, что рынок не допускает несправедливости в перераспределении ресурсов. Никто не может улучшить своего положения за счет других, каждый может получить только то, что заслужил.

И самое главное: раз ресурсы перераспределяются в результате купли-продажи, то это значит, что все владельцы ресурсов их когда-то у кого-то купили. У меня богатое воображение. Я так прямо и вижу, как первые люди на Земле покупают у Бога планету в пользование за полновесную монету [71], а потом делят ее на участки, вроде как в «Вишневом саде», и на протяжении тысячелетий перепродают друг другу и своим потомкам.

Можно было над этим и посмеяться. Но дело в том, что описанная мною картина мира неоклассики имеет и вполне себе значимую политическую составляющую. Есть такая вполне популярная концепция, что это несправедливо, что Россия владеет значительной частью мировых нефтегазовых запасов. Как можно исправить эту несправедливость? А очень просто: с помощью ускоренного перевода отношений по поводу этих запасов на рыночные рельсы с обеспечением возможности участвовать в покупке запасов всем желающим.

Человек, воспитанный в русле неоклассики, не увидит никаких изъянов в этой идее. А если увидит – то, значит, плохо неоклассику изучал. А главное, что и классическая политэкономия, в том числе и марксистская ее версия, не найдут аргументов против. Они тоже искали рецепт справедливого распределения природных ресурсов.

С точки зрения неокономики, никакой справедливости в распределении природных ресурсов быть не может, и не стоит тратить время на то, чтобы ее искать.

А сэкономленное время лучше потратить на то, чтобы понять, как фактор природных ресурсов влияет на ход экономических процессов.

Связь между экономическим развитием и качеством природных ресурсов неоднозначна.

Несколько соображений по поводу того, как влияют природные ресурсы на ход экономических процессов.

До того как мы ввели фактор природных ресурсов, мы говорили, что уровень экономического развития связан с уровнем разделения труда. А также что размер воспроизводственного контура определяет возможности для развития разделения труда.

Сейчас фактор природных ресурсов мы учитываем. Должны ли мы внести какие-то коррективы в наши рассуждения?

Давайте попробуем. Раньше мы считали, что контур большего размера может быть и более продуктивным. Если же мы принимаем в расчет природные ресурсы и понимаем, что они разнокачественные, то далеко не всегда размер контура будет определять его продуктивность. Маленький контур с очень эффективным природным ресурсом может быть продуктивен не менее крупного контура, опирающегося на менее эффективные природные ресурсы. Возьмем ту же Норвегию.

Однако эффективных природных ресурсов в мире не очень много, и они ограниченны. Большой контур на них построить нельзя. Этот контур может быть очень богатым на зависть соседям. Но начиная с какого-то момента времени его развитие остановится. Это произойдет, когда контур столкнется с ограниченностью природного комплекса. Все, население больше расти не может, а если растет, то беднеет, и начинается упадок. Контур уже не может поддерживать ранее достигнутый уровень разделения труда.

А вот другой контур, опирающийся на менее качественный, но массовый природный ресурс. Поначалу он будет сильно проигрывать. Однако рост населения ничем не сдерживается, оно продолжает расти. Население все еще остается бедным, но его много, и с какого-то момента в контуре начинает расти уровень разделения труда.

Продуктивность растет, и исходно более бедный, но более многочисленный контур начинает опережать богатый. На рис. 30 показана динамика развития двух контуров (здесь по оси абсцисс откладывается численность населения, но этот показатель относится не к одному и тому же моменту времени, а отражает динамику роста населения во времени).

В общем, здесь мы видим то, что наблюдаем в истории. Промышленное развитие начинается там, где в основе экономики лежат не наилучшие ресурсы, а массовые ресурсы среднего качества. Я сказал среднего. Определить это достаточно трудно, тут лучше ориентироваться на реальную историю. Совсем некачественные ресурсы могут быть сколь угодно массовыми, но они, во-первых, не обеспечивают достаточно высокого темпа роста населения, а во-вторых, развитие разделения труда сталкивается с логистическими проблемами.

Пример плохих ресурсов – дореволюционная Россия. Очень много земли, но относительно малоплодородной.

Тут уже вступают в действие «мальтузианские циклы». Не надо думать, что все происходит сразу и автоматически: население размножилось, и сразу создало новый уровень разделения труда. Так не бывает. Размножилось, начинает беднеть и искать способы решения нарастающих проблем. Если оно изначально бедное, на грани выживания, то излишнее размножение, согласно Мальтусу, сразу же включает демографический цикл. Голод, болезни, население сокращается, и цикл повторяется.

А вот когда население беднеет, но жить еще какое-то время можно, цикл сокращения населения не включился – вот тут и появляются возможности.

Второй фактор, который тоже очень важен, как я показывал еще в первой лекции, – плотность населения. Если с гектара получаем 50, то на одном гектаре могут кормиться много людей. А если 10, то только несколько человек, и эти гектары надо положить рядышком, и вот плотность населения получается меньше, а следовательно – транспортные проблемы.

Бессмысленно сравнивать Великобританию и Соединенные Штаты даже в далекие, еще доиндустриальные времена с Россией. В них продуктивность земли была в два, в три, в четыре раза выше, чем в среднем на территории России, особенно в средней полосе. В России бурный рост населения начался только после екатерининского завоевания Крыма, когда присоединились черноземные области.

До этого в черноземных областях из-за набегов крымского хана селилось мало людей, да и те – особенные. Завоевание Крыма улучшило средние показатели, но все равно не так, как в Англии или в Соединенных Штатах. Достаточно для размножения, для того, чтобы контур рос; достаточно высокая плотность, что снимает логистические проблемы.

Вот так получаются центры развития капитализма. Можно высчитать факторы, которые это создают, и понять, почему другие наборы факторов не создают аналогичные структуры. В России, например, практически никогда не существовало городов, которые были бы центрами сельской местности и составляли вместе с ней единый воспроизводственный контур.

Почему не существовали? Город должна обслуживать сельская округа. Если округа продуктивная, то расстояние будет, скажем, десять километров. Если непродуктивная, то 30-40 километров. Тогда довезти продовольствие до города слишком дорого, город как центр сельской округи не складывается. Все это хорошо описывается моделью «изолированного государства» Иоганна фон Тюнена.

В России все города искусственно созданные: либо торговые поселения, либо военные заставы – всегда с поддержкой государственной власти. Единственное исключение – Украина, тут порог существования воспроизводственного контура «город плюс окружающая сельская местность» был перейден; впрочем, тоже не сильно.

Андрей Паршев упоминает этот фактор в своей книге «Почему Россия не Америка?» (один из самых тиражных и знаменитых бестселлеров начала этого века). Там много не то чтобы неправильного, не знаю, как сказать… слишком однобокий взгляд, некомплексный. Но вот этот аспект Паршев отметил правильно.

Еще одно следствие низкой продуктивности природного комплекса – низкая относительная численность элиты, что создает серьезные управленческие проблемы.

Как на самом деле выглядит «ресурсное проклятие».

Вернемся опять к начальным лекциям нашего цикла, а именно ко второй и третьей, где мы рассматривали взаимодействие развитых и развивающихся экономик.

Боюсь показаться занудой, но на самом деле все, что мы рассмотрели в этой лекции, мы уже видели в этих более ранних лекциях.

Мы видели взаимодействие двух контуров с разной продуктивностью. Тогда мы, чтобы быть ближе к реальности, считали, что разница в продуктивности обусловлена различием в уровне разделения труда. Но теоретически, конечно, она может быть связана и с различием качества используемых природных ресурсов.

Но и в этом случае будут работать одни и те же принципы. Посмотрите на ту модель, которую мы построили в этой лекции (рис. 28,29). Это ведь не что иное, как обобщенная модель сравнительных преимуществ Рикардо для многих стран (воспроизводственных контуров). Разве что во второй лекции мы финансовый сектор вычислили, а в этой лекции исходили из его существования как предпосылки.

Рассмотрели мы и инвестиционный тип взаимодействия. В несколько другом виде, в виде прямого найма работников владельцами наиболее эффективного ресурса. Ну да, если продуктивность нашей экономики определяется природными ресурсами, которые невозможно передвинуть, то получить доход можно только путем переноса рабочей силы из менее развитой страны в более развитую. Даже если мы не хотим, она сама поедет – про всеобщие проблемы с мигрантами мы хорошо знаем, в том числе и на примере нашей страны.

Говорили мы в начальных лекциях и про ресурсное проклятие. В этой лекции мы об этом тоже говорили (рис. 30).

Давайте поговорим об этой теме чуть более детально. Ресурсное проклятие – слишком общее выражение. Одни страны живут с ним столетиями, и вполне благополучны. Другие же мучаются.

В экономике смотреть на вещи с одной только стороны непродуктивно. Мы всегда должны пытаться охватить ситуацию в целом.

Рассмотрим для начала страны, которые живут с ресурсным проклятием и не жалуются. Это Канада и Австралия. Сбалансированные сырьевые государства, как я их называю.

Как устроена экономика Австралии и Канады? Там хороший природный ресурс. Обратим внимание: обе страны – иммигрантские. Австралия и Канада сидят на хорошем природном ресурсе, но их население расширяется по мере того, как расширяется и использование этого ресурса.

Да, в Австралии (и Канаде) есть своя промышленность, но какая? Горнодобывающая промышленность. Тяжелые, металлоемкие, сложные машины трудно везти издалека, поэтому и Австралия и Канада производят их сами. К тому же сырье тут же, под рукой. То же самое происходит в ЮАР. А больше практически ничего нет. Есть «неторгуемые сектора»: то, что невозможно завезти из-за границы (скоропортящиеся продукты; строительство; сектор услуг). Вот два контура, в основании которых лежат хорошие ресурсы.

В этом смысле Австралия более показательный пример, она еще и логистически отделена от всего мира, совсем чистый случай.

Это сбалансированные сырьевые экономики, рабочая сила идет вслед за освоением ресурсов, причем иногда даже отставая. Именно в Австралии впервые был официально введен восьмичасовой рабочий день. Спрос на ресурсы был большой, людей не хватало, люди могли бороться за свою зарплату и за условия труда, были очень сильные профсоюзы. Лейбористская партия находится у власти с незапамятных лет. Одно из самых развитых и щадящих трудовых законодательств в мире.

А теперь посмотрим на нашу страну. У нас богатые природные ресурсы, но они оказались востребованы, когда страна уже была населена. Это во-первых. Во-вторых, до этого наша страна уже пошла по пути углубления разделения труда. Но успела столкнуться с ограничениями по населению и остановилась в своем развитии. Но тут открылась возможность развития по ресурсному пути – и мы начали переключаться на него.

Собственно, с этого я и начал цикл лекций. По сути дела, наша экономика на протяжении уже трех десятилетий перестраивается на австрало-канадскую модель. Но тут проблема. Сколько народа живет в Австралии и Канаде, и сколько у нас?

Что делать тем, кто не может встроиться в сырьевую модель? А их десятки миллионов. Эффективный воспроизводственный контур они создать не могут – их слишком мало для этого. Встраиваться в международную систему разделения труда по инвестиционному типу? Но речь идет о населении, разбросанном по огромной территории. У нас и так низкая плотность населения, а если говорить о людях, оказавшихся вне сырьевого контура, то их плотность гораздо ниже. Москву не будем учитывать, и плотность населения страны сразу снижается.

Можно сказать, что и в Москве есть те, кто в сырьевой контур не встроился. Так это еще одна проблема. Как отделить одних от других и понять кто где. Это не только для Москвы проблема, но и для других регионов.

Не буду сейчас об этом подробно рассуждать. Пока что я хотел только более четко обозначить проблему.

Распространение денежных механизмов обычно имеет большее значение для экономического развития, чем качество природных ресурсов.

И все-таки вернемся к вопросу о том, в какой последовательности происходит освоение земельных ресурсов. Мы уже говорили, что предлагаемая нам сказка про то, как люди осваивали наиболее эффективные ресурсы, а потом переходили ко все менее качественным, представляется нам именно что сказкой.

На самом деле, в экономическом развитии роль играет не столько то, в какой последовательности шло распределение ресурсов, сколько то, из какой точки и каким образом шло распространение денег и торговли.

Допустим на секундочку, что неоклассики с их сказкой правы, и ресурсы осваиваются именно в той последовательности, как они говорят.

Но появление денег и денежной экономики никак не связано с качеством используемых земель.

Давайте с этой точки зрения еще раз внимательно посмотрим на «Богатство народов» А. Смита. Я предупреждал, что к этому вопросу мы еще вернемся. По сути дела, он говорит следующее. Земельные ресурсы в Англии – не самые лучшие в Европе. Но зато в Англии более развита денежная (финансовая система). Развитие Англии и ее денежной системы сдерживается исчерпанием природного комплекса, в результате чего в оборот втягиваются все менее и менее продуктивные земли.

Но за пределами Англии есть гораздо лучшие земли, которые используются неэффективно, поскольку в соответствующих регионах не развито денежное обращение (это последнее соображение уже не столько Смита, сколько мое). Если мы позволим нашей денежной системе, говорит Смит, выйти за пределы нашего природного комплекса, то это позволит вовлечь в денежный оборот более продуктивные земли, и Англия, как инициатор этого процесса, сможет получить свою долю глобального прироста производства в виде дешевого продовольствия для наших рабочих.

Надеюсь, моя мысль понятна. Динамику экономических процессов следует искать в развитии денежного сектора и денежных отношений. А природные ресурсы здесь выступают в роли пусть и значимого, но пассивного объекта.

Что такое феодализм.

Последнее, о чем я бы хотел сказать в этой лекции. Но это очень важно для понимания экономической истории.

Вернемся к построенной нами ранее модели (рис. 28, 29). Там мы предполагали, что основными субъектами выступают индивидуальные производители и что производятся и потребляются только два продукта. Изменим исходные условия задачи.

Пусть воспроизводственные контуры – это сообщества людей, между которыми существует попродуктовое разделение труда, причем производятся и потребляются не только сельскохозяйственные, но и ремесленные товары [72].

И вот теперь эти контуры включаются в денежный обмен. Что касается земельных ресурсов, то здесь процессы будут такими же, как мы описали выше. Земли будут специализироваться, наиболее эффективные земли будут использоваться полностью.

А вот что будет происходить с ремесленниками?

До начала торговли их потребление определялось уровнем продуктивности контура, в состав которого они входили. Но теперь те, кто работает на земле, получили возможность обмениваться своей продукцией с теми, кто работает в других контурах, и могут уже не «делиться» продуктивностью земель с ремесленниками.

В реальной жизни, наверное, будут происходить сложные процессы. Ремесленники захотят занять свободные продуктивные участки земли, земледельцы будут этому препятствовать. Но в любом случае, поскольку V тех сельскохозяйственных производителей, кто участвует в обмене, уровень благосостояния будет расти, желание потреблять ремесленные изделия у них будет сохраняться.

Так что, может быть, какая-то часть ремесленников и перейдет на землю. Но, с другой стороны, те земледельцы, кому хороших земель не достанется, начнут переквалифицироваться в ремесленников. В общем, в новой экономической системе ремесленники будут, хотя в какой-то период уровень ремесленного производства может и упасть.

Вопрос в следующем – чем будет определяться уровень доходов ремесленников в сложившейся экономической системе? Он будет определяться уровнем потребления земледельцев, работающих на худших землях. Иными словами, неквалифицированный ремесленник, не требующий обучения своему ремеслу, будет получать доход, обеспечивающий ему уровень потребления такой же, как и земледелец на худшей земле (не важно, участвует он в денежном обмене или нет). Конечно, более квалифицированные ремесленники, занятия которых требуют обучения и опыта, будут получать более высокие доходы. Но уровнем, от которого будут отталкиваться эти доходы конкретных профессий, будет определенный нами выше.

Таким образом, владельцы эффективных участков земли будут получать дополнительный доход, связанный со снижением уровня доходов ремесленников. Если мы рассмотрим ситуацию в динамике: численность населения растет, новые люди занимают еще менее эффективные участки, – то увидим, что оплата ремесленников будет иметь тенденцию к снижению.

Нас поэтому не должны удивлять те меры, которые в реальной истории применяли ремесленники для защиты своих доходов. Речь идет о создании цехов и гильдий, жестко регулирующих как численность ремесленников, так и конкуренцию между ними.

Но я хотел бы особо обратить внимание на следующее.

На протяжении долгого исторического времени фактор разделения труда действовал практически исключительно через специализацию используемых земель (плюс более полное использование наиболее эффективных участков).

Организация торговли между территориями с различной продуктивностью земель, сопровождаемая захватом эффективных природных ресурсов, определяла динамику экономического развития в частности и исторические процессы в целом на протяжении многих веков и даже тысячелетий.

Некая конкретная временная форма такой стратегии на определенной территории обычно называется феодализмом. Мы можем поступить с этим термином как хотим. Можем совсем отказаться от него, определив этот этап мирового развития каким-нибудь другим термином, применимым ко всей ойкумене. Можем оставить термин в его конкретном значении, понимая, что это специфическое проявление одной всемирной тенденции, которая в других местах в разное время принимала свои особые формы. В любом случае я попробовал немного повысить уровень понимания ситуации.

В следующей лекции мы перейдем к рассмотрению разделения труда в ремесленном (промышленном) секторе.

ЛЕКЦИЯ СЕДЬМАЯ

ТЕХНОЛОГИЧЕСКОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА. ФИРМА

Посвятим нашу сегодняшнюю лекцию детальному анализу разделения труда.

А то я все говорю «разделение труда, разделение труда», но ничего, кроме интуитивного понимания, за этим пока не стоит. Давайте, наконец, пощупаем, что это такое.

Мы можем оценить выгоды разделения труда только после того, как оно произошло.

Почему существует разделение труда? Обычный ответ на этот вопрос заключается в следующем. Разделение труда существует потому, что работник, выполняющий отдельную производственную операцию, работает лучше, чем когда он выполняет ее как часть производственного процесса в целом. Мол, это известно еще со времен А. Смита и является чуть ли не аксиомой.

Действительно, если мы сравним производительность ремесленника, изготавливающего продукт от начала до конца, и группу работников, делающих то же самое изделие, когда каждый из них постоянно выполняет только одну операцию, то часто мы увидим значительную разницу в производительности. С этого наблюдения и начинается «Богатство народов» Смита. Это тот самый пример булавочной фабрики, о котором я говорил в первой лекции.

Отсюда делается простой вывод. Раз известно, что разделение труда выгодно, то и объяснять, почему оно происходит, не надо. Достаточно сформулировать как аксиому и двигаться дальше [63]. Вот и получается, что о разделении труда все говорят, но никто из современных экономистов не занимается изучением, а что же это такое.

Зададимся вопросом: а кому известно, что разделение труда выгодно. Человеку, который со стороны наблюдает за двумя производственными процессами: с разделением труда и без оного, то есть после того, как разделение труда произошло, – ему, да, известно. Он может даже подсчитать, насколько выше производительность при разделении труда, как увеличилась прибыль и прочие показатели в этой ситуации. Он может нарисовать убедительные таблицы и графики.

А предположим, что разделение труда пока еще не произошло. И наш сторонний наблюдатель видит только один производственный процесс без разделения труда. И нет никакого другого реально существующего процесса, с которым он мог бы сравнивать. Откуда он возьмет свои убедительные таблицы и графики, на которых будет показывать благотворность разделения труда?

Вообще говоря, реальные производители, которые, согласно предпосылкам неоклассики, знают только то, что относится к ним лично, да плюс рыночные цены и «не вступают в тайные сговоры», находятся в таком же положении. Может быть, разделение труда и выгодно, да только откуда они об этом узнают?

В одной из предыдущих лекций я уже сказал, что если неоклассики будут применять свои принципы последовательно, то они могут доказать не только невозможность плановой экономики, но и рынка. Я имел в виду именно этот случай. Австрийская школа доказывает невозможность плановой экономики, анализируя структуру общественного знания. Если бы она с такой же тщательностью проанализировала структуру индивидуального знания, то ей ничего другого не оставалось бы, как признать и невозможность возникновения разделения труда, а следовательно, и рынка.

И все-таки разделение труда существует. Давайте разбираться почему.

Разделение труда не обязательно вводится с целью повышения его производительности.

Даже вовсе не с этой целью.

Адам Смит рассказывает нам сказку о том, как в некоем древнем племени один человек замечает, что он выделывает луки и стрелы быстрее и лучше своих соплеменников. После этого он начинает обменивать свою продукцию на дичь, становится оружейником, и все начинают жить лучше.

Я уже говорил, что у А. Смита в его небольшом тексте про разделение труда гениальные догадки тесно соседствуют с совершенно нелепыми утверждениями. Тут мы сталкиваемся как раз с таким случаем.

При всей наивности этой сказки в ней есть один важный момент, на который я бы хотел обратить особое внимание. Воображаемый дикарь А. Смита имеет возможность непосредственно сравнивать производительность своей деятельности с производительностью других членов племени. Такая осведомленность о делах других людей формально, быть может, и не попадает под определение «тайного сговора», но явно противоречит базовым предпосылкам неоклассики. Напомню – в ней вся необходимая для принятия индивидуумом решений информация содержится в рыночных ценах, и только в них.

Итак, важным условием возникновения разделения труда является то, что люди работают на глазах друг у друга. Вот о чем на самом деле говорит нам А. Смит. Добавлю от себя – или на глазах у кого-то одного, под чьим контролем их деятельность находится.

Раз уж А. Смит говорит о племени, то в нем, то есть в племени, наверное, должен быть вождь, который присматривает затем, кто что делает и как работает. И вот вождь как раз вполне может выделить одного из членов племени как лучшего изготовителя стрел и луков. И принять решение, что вот этот молодой человек делает только стрелы и луки, а остальные должны делиться с ним охотничьей добычей.

А так ли обязательно вождю, чтобы назначенный им на роль оружейника человек изначально показывал успехи в изготовлении луков и стрел? Конечно, это было бы желательно, но вовсе не обязательно.

Давайте разберемся, каким мотивом руководствуется вождь, когда принимает такое решение.

Его мотив – повышение управляемости. Если все члены племени изготавливают луки и стрелы когда им заблагорассудится, племя может регулярно сталкиваться с-ситуацией, когда надо идти на охоту, а идти не с чем. Что делать вождю? Бегать и уговаривать соплеменников, чтобы они не забывали заняться изготовлением оружия? Или поручить эту критически важную сферу деятельности какому-нибудь одному члену племени, обеспечив его всем необходимым?

В этом последнем случае вождь точно знает, с кого спрашивать за то, чтобы оружие было готово вовремя и в нужном количестве. Появляется реальная ответственность и повышается способность вождя управлять делами племени.

Еще раз подчеркну: для того, чтобы принять такое решение, совершенно необязательно, чтобы назначенный человек был изначально искусен именно в оружейном деле. Скорее всего, будет выбран не самый искусный, а самый надежный, ответственный человек.

А вот дальше, скорее всего, и случится чудо повышения производительности вследствие разделения труда. Человек, постоянно сосредоточенный на изготовлении одного и того же изделия, будет совершенствоваться в своей профессии. И в итоге вождь и все племя в целом получат неожиданный приятный бонус в виде увеличения количества производимого оружия и улучшения его качества.

Я тоже не удержался и рассказал вам сказку. Но мне кажется, что эта сказка более убедительна, нежели та, которую рассказал нам А. Смит.

Давайте двинемся немного дальше. Играет ли в этой истории какую-нибудь роль численность племени? Да, и двоякую. С одной стороны, чем больше племя, тем сложнее им управлять и тем больше заинтересованность в наведении порядка путем разделения труда.

С другой стороны, решение управленческой проблемы путем разделения труда имеет смысл, опять-таки, если племя достаточно большое и его потребности в определенной продукции таковы, что ее изготовлением можно занять одного (а может быть, и не одного) человека полностью [64]. В маленьком племени оружейник будет либо бездельничать часть времени, вызывая недовольство других, либо его потребуется регулярно загружать какой-то другой деятельностью.

В первом случае в дополнение к недовольству членов племени общая производительность сообщества может даже уменьшиться (если она не будет в достаточной мере компенсирована ростом индивидуальной производительности оружейника). В последнем же случае перед вождем встает сложная управленческая задача: полностью определить схему загрузки оружейника различными видами деятельности, так чтобы они не вступали в противоречие друг с другом. Тут важно, чтобы не произошло размывания ответственности – ради чего, собственно, все и затевалось.

К тому же скорость совершенствования оружейника будет меньше, чем в случае полной занятости одним видом деятельности. Но это уже соображение «извне» ситуации. «Внутри» ее оно не работает, поскольку возможность роста производительности изначально не принимается во внимание.

Не существует удовлетворительных объяснений, как в рамках рыночной экономики может происходить углубление разделения труда.

Я сейчас сделаю, наверное, очень революционное утверждение. Рынок не имеет никакого отношения к созданию разделения труда. Разделение труда может происходить только в нерыночно организованных социально-управленческих структурах.

Именно поэтому неоклассике, полностью сосредоточившейся на изучении рынка, приходится просто констатировать существование разделения труда, никак не объясняя, откуда оно взялось. То есть, конечно, полностью обойти этот вопрос не удается. Поэтому какие-то слова говорятся. И возможно, кто-то что-то по этому поводу слышал, так что мне придется уделить этому вопросу немного внимания.

Первая версия заключается в том, что разделение труда формируется как результат многочисленных проб и ошибок. Это, как мы понимаем, чисто риторическое утверждение. Чтобы оно было хоть сколько-нибудь реальным, надо объяснить, что именно пробуется. А самое главное, исходя из каких ожиданий. Какой результат хочет получить человек, пробуя что-то?

В этом объяснении человек представляется каким-то совершенно бессмысленным существом, которое пробует что попало, просто чтобы попробовать, ради самого процесса – а нам при этом твердят о рациональности. Рациональный человек, прежде чем что-то попробовать, должен выдвинуть какую-то гипотезу, желательно простую.

У человека, который решит специализироваться на чем-то одном, гипотез должна быть целая куча. Тут не только гипотеза о том, что его труд станет производительнее. Но и что его труд станет производительнее, чем у других, про которых он ничего не знает. А вдруг так окажется, что другие этот продукт все равно делают быстрее и лучше, просто он сам изначально такой неумеха. Да, и еще гипотеза, что если у него все-таки все получится в соответствии с его предыдущими гипотезами, то он сможет уговорить других людей обменяться.

Конечно, человек много чего делает методом проб и ошибок. Например, с помощью этого метода он отделил съедобные растения от несъедобных, и на этом пути пострадало огромное количество людей. Но мы с вами понимаем, какие побуждения заставляли человека пробовать неизвестные плоды. А вот какие побуждения заставляли его организовывать разделение труда в условиях, когда они ничего не могли знать о его возможных последствиях, – этого нам не объясняют.

Ну и еще одно соображение. Допустим, что в глубокой древности разделение труда в действительности появилось в результате проб и ошибок. В конце концов, никто там не был, и что было на самом деле, не знает. Но означает ли это, что и вся современная индустриальная система с ее глубочайшим разделением труда – создана в результате проб и ошибок?

Тут как раз уместно перейти к еще одному объяснению появления разделения труда. В современной экономике мы, на самом деле, часто можем наблюдать, как идет процесс проб и ошибок. Речь идет о новых продуктах. Действительно, фирмы регулярно пытаются выйти на рынок с какими-нибудь новыми продуктами. При этом обычно расчеты владельцев этих фирм оказываются ошибочными [65]. Но некоторые из продуктов становятся успешными и закрепляются на рынке. Таким образом, количество товаров в экономике растет, каждый новый товар производится или, по крайней мере, мог бы производиться новым производителем – и вроде бы углубление разделения труда получает свое объяснение.

Но это совершенно не так. Здесь мы оказываемся в сфере маркетинга, а не экономической теории. С точки зрения экономической теории главным эффектом разделения труда, почему о нем и следует говорить как о важном явлении, даже в неоклассике, является увеличение производительности. Обычно при производстве одного и того же продукта – здесь уместно еще раз вспомнить А. Смита с его примером про булавки. Инновационное объяснение увеличения разделения труда, приправленное концепцией проб и ошибок, к росту производительности не имеет никакого отношения. Оно в какой-то мере может объяснить рост разнообразия продуктов, но не рост разнообразия профессий. А мы должны объяснить именно его.

Рынок не создает разделение труда, но может помочь его сохранить.

Или разрушить.

Вернемся теперь к основной теме. Как связаны между собой разделение труда и рынок? Я уже сказал, что рынок не имеет никакого отношения к появлению разделения труда. Но рынок существует, и существует именно потому, что существует разделение труда. В чем тут фокус?

Вернемся обратно к нашему племени с его вождем и внутриплеменным разделением труда. Предположим, что племя большое, и многие виды деятельности выделены в отдельные профессии. В нем есть несколько оружейников, заготовщики дров, водоносы, гончары, выделыватели шкур и т. д. Что произойдет, если вождь племени, который организовал это разделение труда и установил внутренние правила, согласно которым представители отдельных профессий снабжаются всем необходимым, внезапно исчезнет? Ну, или все члены племени перестанут ему подчиняться.

Тут возможны несколько вариантов. Первый, самый хороший и наименее вероятный. Члены племени продолжат производить то же самое, что и производили, только теперь они будут обмениваться произведенными продуктами добровольно, в пропорциях, близких к тем, которые были установлены ранее. Рынок не рынок, но что-то похожее на него у нас установится.

Я бы хотел напомнить наше рассуждение из пятой лекции: мы отлично можем смоделировать рынок на основе воспроизводственного контура с жесткими пропорциями, а вот как будет работать рынок, если эти пропорции нарушатся, нам неизвестно. Я не буду развивать эту тему, просто замечу, что все не так просто, как может показаться.

Второй вариант, самый плохой и, к сожалению, наиболее вероятный. Племя, скорее всего, утратит достигнутый уровень разделения труда. Каждый начнет производить все необходимое для выживания самостоятельно. Уровень жизни всех участников племени упадет, кто-то, а именно те, кто занимается ремеслами и не производит продовольствие, не смогут приспособиться к новой ситуации со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Почему я считаю этот вариант наиболее вероятным? А потому что у меня на глазах происходил распад СССР. Аналогия между Советским Союзом и доисторическим племенем может поначалу показаться неуместной, но на самом деле в рамках нашего рассуждения она абсолютно точна.

В СССР был «вождь», который организовывал систему разделения труда. В какой-то момент власть этого «вождя» стала слабеть, а потом он и вообще пропал. Но даже когда вождь еще существовал, члены племени, союзные республики (а также и некоторые российские регионы) начали возмущаться. Сколько было разговоров: почему нас заставляют делиться с другими тем, что мы производим. Вот если бы мы не делились, то зажили бы прекрасно. Вся страна несколько лет была погружена в разговоры на тему «кто кого кормит». ЦСУ СССР даже начало выпускать отчетность по балансам межрегиональных связей – кстати, очень интересный материал. Там фактически предсказаны все процессы, которые потом происходили, и даже до сих пор происходят на постсоветском пространстве. Впрочем, тогда все это мало кого интересовало.

А что произошло, когда «вождь» исчез? Тогда было в моде выражение «разрыв хозяйственных связей». Этим разрывом объяснялась львиная доля кризисного спада экономик постсоветских государств. Между прочим, все это произошло в условиях, когда экономические отношения изначально строились на денежной основе, то есть первому варианту – переходу к рыночным отношениям, казалось бы, ничто не препятствовало. Не надо было изобретать деньги, создавать необходимые институты и инфраструктуру.

В результате уровень разделения труда советского времени был потерян [66]. Впоследствии хозяйственные связи стали потихоньку налаживаться. Но, обращу ваше внимание, на основе доллара. То есть по соседству с племенем оказался мощный рынок, члены племени стали с ним взаимодействовать, а потом уже на этой основе стали взаимодействовать друг с другом, и какой-то рынок в конце концов все-таки получился.

Собственно, это и есть еще один вариант развития событий в том примере с древним племенем, который мы рассматриваем. Переход к рынку возможен только тогда, когда рядом уже существует другой рынок. Тогда некоторые члены племени начинают выходить на него, а потом они начинают взаимодействовать и друг с другом, восстанавливая ранее разорванные «хозяйственные связи». Хотя уже с учетом структуры и потребностей внешнего рынка.

Кстати говоря, исчезновение «вождя» или снижение его авторитета может быть объяснено как раз этим наличием рынка «по соседству». Пример СССР, в котором развалу хозяйственных связей предшествовала гонка «за валютой», когда каждый «член племени» начинал сравнивать условия внутреннего обмена с условиями внешней торговли, вполне наглядно это показывает.

Подведу итог.

Технологическое разделение труда и рынок – явления из разных реальностей, у них совершенно разные основы и мотивы возникновения. Как появляются деньги и рынок – мы с вами видели в пятой лекции. В ней, а также в шестой лекции мы видели, что в этом случае появляется разделение труда, основанное на специализации природных ресурсов. То есть естественное разделение труда. Как появляется технологическое разделение труда, мы рассмотрим в этой.

Рынок, как я уже сказал, создать технологическое разделение труда не может [67]. А вот если разделение труда уже существует, то рынок, если он тоже уже существует, может помочь системе разделения труда, утратившей руководящее начало, сохраниться, хотя, возможно, и с потерями.

Оба рассмотренные нами явления, рынок и разделение труда, существуют одновременно и затрагивают одних и тех же людей. И в результате получается некая третья реальность: рынок, обеспечивающий поддержание разделения труда.

Неоклассика берет эту третью реальность как единственную и пытается объяснить ее происхождение из нее самой. Неудивительно, что при этом она сталкивается с огромным количеством проблем, о которых я, по возможности, пытался вам рассказать. По сути дела, у неоклассики для доказательства ее построений есть всего лишь один аргумент. Это – реальное бытование рынка. Но тогда рынок как он есть превращается в самодовлеющую сущность, не подлежащую научному анализу.

Сначала происходит технологическое разделение труда.

На этой основе появляется естественное разделение труда, которое и увеличивает производительность.

В первой лекции я сказал, что следует отличать естественное разделение труда и технологическое, иначе само понятие разделения труда будет только декларативным, как это в большинстве случаев и бывает.

Не знаю, удовлетворили ли кого-то данные тогда объяснения, меня они точно не удовлетворяют. Но тут обычная проблема: все сразу рассказать нельзя. Это вам не неоклассика.

Давайте уточним, что в неокономике имеется в виду под естественным и технологическим разделением труда и как они взаимосвязаны. Будем при этом опираться на наши предыдущие рассуждения.

Когда я говорю, что разделение труда повышает производительность производства, то в виду имеется естественное разделение труда. Действительно, о чем идет речь? О том, что работник, производящий определенный продукт или выполняющий определенную операцию, приобретает опыт и совершенствует свое умение, в результате чего его производительность повышается. Умения и опыт работника – его естественное преимущество, которое позволяет ему работать лучше, чем те, кто такими качествами не обладает.

В данном случае речь идет о естественном благоприобретенном преимуществе. Некоторые виды деятельности требуют от исполнителей обладания и естественными природными преимуществами, например, когда речь идет о необходимости физической силы для выполнения определенных операций.

Я вполне понимаю ваше недоумение. Я все время подчеркивал, что разделение труда является главным фактором роста производительности. Теперь выясняется, что я имел в виду естественное разделение труда. Тогда чем же мой подход отличается от традиционного? Особенно с учетом того, что я говорил, что недостаток этого последнего заключается в том, что он видит только естественное разделение труда. И вот теперь оказывается, что видит он правильно и что никаких отличий нет.

И при чем здесь технологическое разделение труда?

Я хорошо понимаю это недоумение. Я с ним прожил более десяти лет, прежде чем окончательно (окончательно ли?) разобрался, что к чему. Давайте мы теперь с вами и будем разбираться.

Не было бы никаких проблем, если бы мы могли объяснить, почему возникает естественное разделение труда (вне связи с использованием разнокачественных природных ресурсов и их специализацией). Но я начал эту лекцию с того, что естественное разделение труда невозможно рационально обосновать. Когда оно есть, выгоды от него очевидны, но когда его еще нет, то мы не имеем никаких данных для того, чтобы понять, какими эти выгоды могут быть.

Давайте попробуем представить это себе наглядно. Предположим, что некий ремесленник, прочитавший труд А. Смита [68], предполагает, что он может получить выгоду, если не будет изготавливать некое изделие от начала до конца, а сосредоточится на производстве какой-то одной детали. Он будет продавать эту деталь другим ремесленникам, которые охотно будут ее покупать, чтобы не возиться, и в результате все окажутся в выигрыше.

Очень хорошо. Перед ним встает вопрос: по какой цене эту деталь продавать? Уже тут он столкнется с непреодолимым препятствием. Он знает, сколько рабочего времени он тратит на деталь сейчас, после того, как стал изготавливать ее одну. Он знает, сколько он тратил на производство этой детали раньше. Но достаточно ли ему этих данных для того, чтобы назначить цену и быть уверенным в том, что его затея будет успешной?

Ведь он не знает главного – сколько времени тратят на изготовление этой детали другие ремесленники. Он знает, как был устроен его собственный производственный процесс, когда он производил изделие целиком, но не знает, как он устроен у других. Быть может, другие ремесленники уделяют больше внимания, чем это делал он, изготовлению именно этой детали, быть может, у них есть какие-то неизвестные способы, облегчающие работу.

Наш ремесленник может, конечно, попробовать. Может пойти на демпинг. Может вступать в переговоры с каждым возможным партнером, заключая сделки в индивидуальном порядке (и тратя на это драгоценное рабочее время). Может заняться промышленным шпионажем: в то время как другие ремесленники наслаждаются крепкими напитками после тяжелого рабочего дня где-нибудь в харчевне, подслушивать их разговоры, угощать их выпивкой и выуживать инсайдерскую информацию.

По сути дела, наш ремесленник должен в одиночку за счет своих усилий создать новый рынок. И потратить на это, а вовсе не на производство, львиную долю своих усилий. Это не транзакционные издержки по Коузу (для тех, кто не знает, что это такое, я позже объясню). Это гораздо более высокие издержки. И все это для того, чтобы, когда он этот рынок создаст и на него придут другие ремесленники, получать обычный средний доход.

Еще одна трудность, с которой столкнется наш инноватор. Он должен знать, сколько существует ремесленников, которым он мог бы продать свою деталь, и сколько продукции они выпускают. Иначе выяснится, что за год он делает столько деталей, сколько не потребуется всем ремесленникам за пять лет.

Сейчас, в эпоху статистики, это не представляется особым препятствием. Но мы-то говорим о совсем других временах.

Я не хочу сказать, что все это невозможно в принципе. Но тут мы имеем дело явно не с рациональным человеком – иконой неоклассики. Тут у нас фанатик абстрактной идеи, человек, за свой счет решивший облагодетельствовать человечество. Опять-таки, в этом нет ничего такого, что мы не можем наблюдать в реальном мире. И мы знаем, что такие иррациональные люди [69] иногда достигают успеха (но все-таки обычно предлагая новые разновидности потребительских товаров).

Каждый может думать все, что угодно, но моя позиция следующая: я не представляю себе, как усилиями энтузиастов-одиночек могла быть создана современная индустриальная система. А то, что она не могла быть создана рациональными «экономическими человеками», мне тем более очевидно.

Итак, разделение труда, имеющее целью повысить производительность за счет появления благоприобретенных преимуществ, в общем случае не может быть осуществлено, поскольку для этого не существует никаких оснований. А кто и зачем осуществляет разделение труда?

Вспомним нашего вождя племени. Он осуществляет разделение труда изначально не для того, чтобы повысить его производительность., а чтобы повысить управляемость объекта управления. У него нет никаких экономических мотивов. А повышение производительности, вызванное его решением, является для него приятной неожиданностью.

Не хотите вождя племени, хорошо. Возьмем, к примеру, феодала. Или, что нам ближе, русского помещика. У него есть два варианта действий. Что покушать – у него есть, крестьяне обеспечивают. Но кто будет ему готовить еду?

Он может обложить своих крепостных «кулинарной» повинностью. Ну, чтобы из каждого семейства кто-то приходил и по очереди готовил. Но это неудобно, да и результаты могут быть весьма неожиданными. А может поступить проще: разделить труд, назначить кого-нибудь одного поваром или поварихой. А остальные пусть занимаются своим делом, несут обычные повинности, а за их счет пусть повар кормится. И если барину повезет, через некоторое время он сможет получать более качественные услуги. Особенно если проведет предварительный кастинг.

Если же барин богат, содержит кучу родственников и приживалов, регулярно закатывает обеды для гостей, можно повару в помощь еще нескольких людей назначить. Картошку чистить, лук резать. Глядишь, кто-то поварскому делу научится, так и пойдет воспроизводство профессии дальше.

Вспомним, что я говорил в первой лекции про технологическое разделение труда. Оно не связано с намерением использовать какие бы то ни было естественные преимущества. Оно направлено на упрощение. Субъект, который осуществляет технологическое разделение труда, пытается упростить задачу, которая перед ним стоит.

Если хотите, это определение. Технологическое разделение труда – это единовременный акт, не имеющий в виду последующий рост производительности.

Так вот, сначала осуществляется технологическое разделение труда, а потом, в качестве неожиданного результата, могут появиться последствия благоприобретенных естественных преимуществ.

Надеюсь, дальше, когда мы рассмотрим все это подробнее, станет более ясно.

С точки зрения основных предпосылок ортодоксии фирмы существовать не могут. Но они существуют, поэтому их приходится постулировать.

Рынок не создает разделения труда, оно осуществляется в рамках нерыночных социальных структур, причем как технологическое разделение труда. Примеры таких структур я уже приводил – племя, феодальное (помещичье) хозяйство. Но это все в прошлом.

А где сегодня происходит технологическое разделение труда? В каких нерыночных структурах? Они хорошо известны и, между прочим, их существование является загадкой для ортодоксальной экономической теории.

Это фирмы.

Почему я говорю, что существование фирм является загадкой?

С. Уинтер, известный экономист-эволюционист, однажды сформулировал это следующим образом: «Если мы спросим, «что может сказать экономическая наука о роли коммерческих фирм в рыночной экономике», то ответом будет молчание, вслед за которым мы услышим взволнованный лепет – поток ответов, в значительной мере противоречащих друг другу. Лепет этот сам по себе интересен, но тем не менее остается лепетом».

Любопытно, что эти слова были опубликованы в материалах конференции, посвященной 50-летию выхода в свет статьи Р. Коуза «Природа фирмы», которая, как многим кажется, давно расставила все точки над Ё. Мы об этой статье, которая с тех пор стала священным текстом для многих экономистов, еще поговорим ниже.

Было это в 1987 году, но с тех пор ситуация изменилась не очень сильно. Перефразируя Уинтера, можно было бы сказать, что «лепета стало еще больше, он стал еще более интересным и разнообразным – но тем не менее остается лепетом».

В чем загадочность явления фирмы для ортодоксальной экономической теории?

Основной предпосылкой неоклассики является методологический индивидуализм: экономическими агентами выступают действующие в своих собственных интересах и наделенные некоторыми ресурсами (земля, капитал, труд) индивидуумы, которые могут взаимодействовать друг с другом только путем рыночного обмена.

Каждый индивидуум стремится наиболее эффективно (в соответствии со своей функцией полезности) использовать имеющиеся у него ресурсы, что, согласно неоклассической теории благосостояния, обеспечивает и наиболее эффективное распределение ресурсов в масштабах общества (оптимальность по Парето).

Существование фирмы предполагает, что некоторые индивидуумы действуют не в своих собственных интересах, а в соответствии с приказами и указаниями [70]. Это означает, что принадлежащие этим индивидуумам ресурсы, в первую очередь труд, используются, скорее всего, неэффективно, как с точки зрения самих индивидуумов, так и с точки зрения общественной. А неэффективность использования ресурсов отразится на рыночных результатах фирмы – она будет нести убытки. При условии, естественно, что параллельно будет существовать производящая ту же продукцию рыночно организованная сеть индивидуальных производителей, где каждый свободно максимизирует свою полезность.

Итак, фирмы согласно неоклассической теории существовать не могут, что вступает в противоречие с наблюдаемыми фактами. В реальной экономике фирмы не только есть, но и чувствуют себя вполне неплохо, становятся крупнее и регулярно вытесняют с рынка мелких производителей.

В рамках неоклассики единственным способом учесть реальное положение дел является просто постулирование существования фирм, да и то только номинально. По сути дела, то, что называется фирмой, – это некоторая производственная функция. Причем совершенно неясно, почему той или иной производственной функцией описывается именно фирма, а не индивидуальный производитель. То есть в экономике действуют производственные функции, а уж как их называть – это дело вкуса. Австрийская школа в своих построениях старается избегать самого слова «фирма», другие экономисты менее щепетильны. В конце концов, чего стесняться, ведь в реальности фирмы же существуют.

Тут та же история, что и описанная нами раньше – с купцами и банкирами.

Обращу ваше внимание на одно любопытное обстоятельство, которое, на мой взгляд, выглядит весьма забавно.

Существует целая огромная отрасль знаний, именуемая «менеджмент». В ней многочисленные специалисты пытаются разрабатывать эффективные методы управления фирмами: объектами, про которые никто не знает, зачем и почему они существуют. Я не хочу сказать, что в этой отрасли знаний нет полезных наблюдений и обобщений. Но все они на самом деле витают в воздухе.

Почему могут существовать фирмы: неопределенность, риск или эффект масштаба.

Конечно, некоторые экономисты испытывали неудобство из-за того, что используемая ими теория как-то не очень согласуется с практикой.

Поэтому попытки объяснить существование фирм предпринимались.

Фрэнк Найт, основатель небезызвестной Чикагской экономической школы, в своей книге «Риск, неопределенность и прибыль» связывает существование фирм с различным отношением людей к риску. Любая хозяйственная деятельность связана с неопределенностью. Некоторые люди не любят неопределенности, теряются, когда им надо принимать решения, последствия которых неоднозначны. Они скорее согласятся с некоторым снижением уровня своего потенциального дохода, лишь бы он был им гарантирован. Эти люди потенциально готовы выступить продавцами своей способности к труду.

Другие, наоборот, готовы рисковать. Они выступают в качестве предпринимателей и по отношению к первой категории людей являются потенциальными нанимателями. А более высокий уровень дохода, получаемый предпринимателями (теми, кто не разоряется), является вознаграждением за принятие ими риска.

В сущности, Найт не сказал ничего принципиально нового. Аналогичные соображения о роли капиталистов высказывал еще А. Смит, который в экономической науке такое же «наше все», как и Пушкин в русской литературе.

Я сейчас не буду специально останавливаться на этой концепции. С моей точки зрения, в ней много слабых мест. Она очень хорошо прижилась в сфере финансов, где соотнесение уровня риска и вознаграждения является одним из основных инструментов анализа. Но в рамках чисто экономической теории ее, насколько мне известно, никто не пытался последовательно развивать. Скажу лишь, что критика Найта Коузом в его статье «Природа фирмы» представляется мне весьма слабой и малообоснованной.

Что говорит Коуз? Мол, ему известно, что квалифицированные и высокооплачиваемые рабочие мечтают завести свой собственный бизнес, какую-нибудь торговлю, и поэтому концепция Найта неверна. Но это аргумент не против Найта, а в целом против неоклассической картины экономического устройства, которой сам Коуз придерживается. Найта можно было бы опровергнуть, если бы Коуз привел данные, согласно которым высококвалифицированные рабочие мечтали завести свой бизнес, базирующийся на их профессиональных навыках. То есть, скажем, фрезеровщик покупал себе свой собственный станок и работал бы в собственной мастерской.

Но ведь нет. Рабочие не мечтают работать по своей профессии самостоятельно, они хотят перейти совсем в другой бизнес, в другой сектор экономики – финансовый сектор. Но тогда Коуз должен был бы нам объяснить, почему эти рабочие не занялись этим бизнесом с самого начала, а тратили время на приобретение квалификации совсем в другой области. Если бы Коуз это сделал, то столкнулся бы с проблемами в самих основаниях неоклассики.

Решение Найта вполне укладывается в общую схему неоклассики, а возражение Коуза, который тоже находится в этой схеме, сделано из совсем другой позиции.

Тут, по-видимому, получилась такая история. Коуз придумал свою концепцию фирмы, связанную с транзакционными издержками, будучи еще совсем молодым человеком, вчерашним студентом. И, судя по всему, очень гордился тем, что решил задачу, которой, по его мнению, никто раньше не занимался. В общем, обычная история молодого самонадеянного человека. Книгу Найта, впервые вышедшую более 10 лет назад, он тогда еще не читал.

А вот когда спустя несколько лет он решил написать статью, он эту книгу уже прочел (он дает ссылку не на первое, а на более позднее издание). И выяснил, что ту же проблему уже кто-то решил, да еще намного раньше, чем он. И пришлось придумывать хоть какие-то аргументы, чтобы показать несостоятельность конкурента. Молодого задора и ущемленного самолюбия тут было больше, чем рациональных доводов. Получилось, на мой взгляд, слабо и неубедительно.

К подходу Коуза мы еще вернемся. А пока рассмотрим гораздо более интересного, чем Найт и Коуз, автора, сегодня практически забытого. Если рассматривать во времени, то его работы появились как раз в промежутке между работами вышеназванных экономистов.

Речь идет об американском экономисте Эллине Янге (18761929־).

Если КТО-ТО из экономистов-неоклассиков и был близок к тому, чтобы создать то, что я сегодня называю неокономикой, то это именно он. В центр своего анализа он поставил идею А. Смита о том, что уровень разделения труда определяется масштабами рынка. Янг признается, что эту идею он долгое время считал самой общей и абстрактной тавтологией, не имеющей практического смысла, но в ходе последующих рассуждений пришел к выводу, что она дает возможность решить многочисленные затруднения, которые возникают в ходе изучения реальной экономики.

Янг сильно продвинулся в разработке этого положения А. Смита, в частности он практически дал описание воспроизводственного контура [71]. И на этой основе он, во-первых, сформулировал положение о существовании эффекта масштаба, в том числе и как основания для существования фирм, и, во-вторых, связал этот эффект с разделением труда (через размер рынка)-[72].

Сегодня в стандартных учебниках экономики, где описывается эффект масштаба, наряду с другими факторами, его определяющими, можно найти и упоминание о разделении труда. Правда, боюсь, мало кто знает, откуда оно взялось и как обосновано.

К сожалению, Э. Янг умер вскоре после того, как начал разрабатывать свой подход, так что сейчас трудно судить, к каким выводам он бы пришел в конечном счете. Быть может, мне бы не пришлось трудиться, а история экономической мысли, возможно, пошла бы другим путем. Но что случилось, то случилось.

На том этапе, на котором он остановился, он находился еще под влиянием концепции окольных способов производства Бем-Баверка, о которой я уже говорил ранее. Я его хорошо понимаю. Мне самому потребовалось достаточно много времени для того, чтобы понять, какой подвох таится в этой идее.

Пока же мы говорим о фирме. На вопрос «почему существуют фирмы» мы теперь можем дать ответ: потому, что существует эффект масштаба. Чем больше фирма, тем ниже в ней издержки на производство единицы продукции (но она должна работать и на более широком рынке).

Для иллюстрации эффекта масштаба экономисты рисуют нам кривую производственных издержек в зависимости от масштабов производства (рис. 31).

Сначала при росте масштаба производства издержки падают, потом начинают расти. Кстати говоря, если возможность снижения издержек вполне хорошо аргументирована, то объяснения того, почему они начиная с какого-то момента повышаются, малоубедительны, а порой и просто смехотворны.

Рис. 31

Но без этого предположения ортодоксальная экономическая теория оказывается в крайне неприятном положении. Получается, что с точки зрения эффективности использования ограниченных ресурсов наиболее выгодным является, чтобы производство какого-либо товара было сосредоточено в одной фирме, то есть в монополии. Но предпосылкой неоклассики является совершенная конкуренция, которая, как объявлено, как раз и является механизмом, обеспечивающим наилучшее использование ресурсов. Монополия же рассматривается как нечто, несовместимое с эффективностью (это представление опять-таки восходит к А. Смиту).

Как мы понимаем, предположение о том, что удельные издержки начиная с какого-то момента повышаются, помогает не очень. Нигде не сказано, что это повышение издержек не происходит после того, как фирма уже заняла весь рынок и стала монополистом. Или, скажем, график удельных издержек допускает существование в отрасли двух-трех фирм, то есть олигополии – тут говорить о свободной конкуренции тоже не приходится. Формальным условием, позволяющим определять конкуренцию как свободную, является то, что ни один из экономических агентов не является настолько крупным, чтобы его решение могло повлиять на уровень рыночных цен.

В случае двух-трех фирм это условие явно не выполняется. Да даже и четырех-пяти. Но не будем отвлекаться на решение крайне интересной, но побочной для нас задачи, сколько надо песчинок, чтобы получилась «куча».

Эта проблема стала предметом особой ветви исследований в рамках ортодоксальной экономической теории. Э. Чемберлин, разработавший теорию монополистической конкуренции, стоял на позиции, что эта конкуренция, хотя и не похожа на совершенную, но в общем и целом неплохо справляется с задачей оптимального использования ресурсов. Дж. Робинсон подчеркивала именно несовершенный характер конкуренции (теория несовершенной конкуренции) и считала, что наличие эффекта масштаба полностью отменяет все основные положения неоклассики и их можно выбросить в корзину.

Тут есть своя длительная и интересная история, включающая идею «революции менеджеров», теорию конвергенции и т. д.

Но хватит отвлекаться. Вернемся к нашему основному вопросу: почему существуют фирмы. Казалось бы, ответ на него получен: потому что существует эффект масштаба.

Но этот ответ неудовлетворителен. Это просто другая формулировка той же самой проблемы, с которой я начал свою лекцию.

Откуда мы знаем, что существует эффект масштаба? Из данных статистики. Если в отрасли существуют фирмы разного размера, то мы можем собрать данные об их удельных издержках, построить график, изображенный на рис. 31, и найти оптимальный размер фирмы. То же самое мы можем проделать, проанализировав не одномоментные данные, а относящиеся к разным историческим периодам.

Но эти данные мы можем получить только после того, как были созданы фирмы разного размера. Здесь ситуация та же самая, что и с разделением труда. Мы можем оценить эффект чего-то только после того, как это нечто произошло. Но у нас нет никаких данных для того, чтобы принять решение о том, что это нечто должно произойти.

Так что, как видите, перед нами одна и та же проблема, только с разных сторон. Так или иначе, но мы должны понять, почему происходит разделение труда и почему существуют фирмы.

Если в теории транзакционных издержек Р. Коуза выделить рациональное зерно, то мы опять вернемся к необходимости объяснить разделение труда.

Но прежде всего давайте разберемся с тем, как объясняет феномен фирмы Р. Коуз, тем более что сегодня это очень популярная концепция как в мире, так и в нашей стране.

Коуз объясняет появление фирмы наличием так называемых транзакционных издержек. Что такое транзакционные издержки, никто не знает, но, наверное, именно поэтому эта концепция так популярна: в ее рамках можно говорить все что угодно, и все будет открытием’ [73]. При этом каждый может оспорить любое утверждение – и это тоже хорошо, поскольку потенциальное количество диссертаций, которые на эту тему можно защитить, безгранично.

Можете считать это шуткой, но я не виноват, что ситуация в экономической науке напоминает скверный анекдот.

Ну а если хотите серьезно, то извольте. В качестве исходного пункта своих рассуждений Коуз берет традиционное для неоклассики представление об устройстве экономики при заданном уровне разделения труда. В ней действуют исключительно индивиды, максимизирующие свою полезность. Производственную деятельность осуществляют владельцы ресурса «труд», а владельцы ресурсов «капитал» и «земля» предоставляют их производителям, за плату естественно.

Выглядит это примерно следующим образом, наверное. Вот у нас, скажем, фрезеровщик. Он взял в аренду фрезерный станок. Также он арендует место в производственном помещении (вместе с земельным участком под ним). Он покупает на рынке заготовки, обрабатывает их, а готовые изделия продает другим рабочим, которые, скажем, шлифуют их (и перепродают дальше) или используют как деталь при сборке какого-нибудь изделия. Разница между ценой покупки заготовки и продажи детали за вычетом прочих расходов (электроэнергия, инструмент, оплата услуг ремонтников и т. д.) составляет доход фрезеровщика.

Он сам определяет, какие заготовки покупать и какие детали производить, ориентируясь на рыночные цены на то и на другое и пытаясь максимизировать величину своего дохода на единицу рабочего времени-[74].

Итак, на что расходуется рабочее время нашего условного фрезеровщика? Понятно, не только на то, чтобы работать на станке. Оно включает в себя также время на то, чтобы, скажем, «походить по рынку» и узнать текущий уровень цен на заготовки и детали, договориться с продавцом заготовок, проверить купленный товар, потом договориться с покупателем и подождать, пока он проверит качество детали, прежде чем оплатит ее. Ну и там: взаимоотношения с ремонтниками (их надо найти, причем самых дешевых, проверить, не схалтурили ли), с арендодателями, с производителями инструмента.

Вот все эти затраты времени, кроме тех, которые связаны со стоянием за станком и непосредственной его эксплуатацией, Р. Коуз и называет транзакционными издержками, или издержками, связанными с использованием рыночного механизма.

Далее он говорит, что институт фирмы позволяет осуществить экономию на транзакционных издержках за счет их централизации.

Условно говоря, зачем фрезеровщику самому ходить по рынку и выяснять, какие сегодня цены. Внутри фирмы этим может заниматься один специально выделенный человек, который может обслуживать сразу много фрезеровщиков. Также и закупщик деталей: он может закупать детали (если получит на это сигнал от исследователя цен) также сразу для многих рабочих.

Тут возникает один тонкий момент. Как это обычно и случается с представителями ортодоксальной науки, мы имеем дело с коктейлем из теоретических предпосылок и реалий практики. Почему лучше, чтобы один человек закупал заготовки? Потому что, говорят нам, вместо множества договоров можно заключить один договор на большую партию товара.

А у кого мы можем закупить сразу большую партию товара? Согласно нашему предположению, на рынке действует масса индивидуальных производителей заготовок. Мы, конечно, не знаем, как устроены пропорции. Можно ли купить у одного производителя заготовки сразу для многих фрезеровщиков? Или, если посмотреть с другого конца: можно ли сбыть всю изготовленную фрезеровщиками продукцию одному индивидуальному производителю? И как будет выглядеть переговорный процесс, когда партнер, привыкший к тому, что у него закупают продукцию в определенных количествах, встанет перед необходимостью в разы увеличить поставки? Не изменятся ли при этом цены?

Рассуждений на эту тему мы не услышим, поскольку неявно предполагается, что наши фрезеровщики на самом деле уже находятся в среде, в которой действуют фирмы. Те, с кем можно заключить один контракт взамен множества индивидуальных контрактов, уже существуют (и в некоторых версиях проводят такую ценовую политику, согласно которой при закупке большой партии можно получать скидки).

То есть подход с точки зрения транзакционных издержек говорит нам не о том, почему вообще существуют фирмы, а только о том, что если на рынке индивидуальные производители определенной профессии оказались в ситуации «между фирмами», то, возможно, рано или поздно они тоже будут объединены в фирму.

Если нам хотят сказать, что существование фирм изменяет структуру рыночной среды, то в общем-то ничего принципиально нового нам не сказали. Мы и сами могли бы догадаться. Но это не тот вопрос, на который нам был обещан ответ.

Остальные как хотят, а мы давайте будем все-таки оставаться в пространстве заданных предпосылок. А там никто не может заранее знать, существует ли на рынке субъект, с которым можно заключить договор на поставку большой партии продукции. Ну, или на продажу партии готовых изделий. Поэтому никто не может заранее рассчитывать, что, создав фирму, он сможет сэкономить на транзакционных издержках за счет замены множества индивидуальных соглашений одним общим договором.

Вся информация, которой мы владеем, – это информация о ценах. Коуз специально это подчеркивает, когда говорит, что транзакционные издержки – это издержки, связанные с использованием ценового механизма. Хорошо бы он придерживался этой точки зрения последовательно.

Что останется от концепции транзакционных издержек, если мы избавимся от прокравшихся в рассуждения допущений, не соответствующих исходным предпосылкам? Кое-что останется.

Если мы предположим, что исследователь цен, закупщик заготовок и продавец готовых изделий выполняют свою работу, в силу специализации деятельности, лучше, чем это делают фрезеровщики, для которых эта деятельность является побочной, непрофессиональной, то в существовании фирмы может быть смысл.

Фрезеровщик не может тратить много времени на то, чтобы обойти весь или хотя бы значительную часть «рынка» в поисках наилучших цен. Фрезеровать-то ему когда-то тоже надо. Если он не будет этого делать, то толку от того, что он в конце концов нашел самые дешевые заготовки или место, куда можно сбыть изделия по самой высокой цене, будет мало. А вот человек, в профессиональные обязанности которого входит постоянный мониторинг рынка, с гораздо большей вероятностью будет покупать и продавать по ценам, близким к наилучшим.

Стоп! Да я же просто-напросто описываю выгоды разделения труда. То есть возвращаюсь к тому, что нам уже известно: от А. Смита, от Дж. Ст. Милля, от Э.Э. Янга. Разделение труда эффективно, но оно может быть осуществлено только в рамках крупного рынка. Совокупность фрезеровщиков и представляет собой тот самый широкий рынок, по отношению к которому могут выделиться самостоятельные «обслуживающие» профессии.

Тут только не очень понятно, при чем здесь фирма. Если эти профессии в принципе могут выделиться, то почему бы не в рамках рынка. Возьмем приводимый Максом Вебером пример предпринимателя эпохи рассеянной мануфактуры. Того, который занимается централизованной закупкой пряжи, развозом ее по ткачам с последующим сбором готовой продукции и ее реализацией. Почему бы кому-то не заняться тем же самым в отношении фрезеровщиков?

Коузу эта мысль тоже приходит в голову, но он ее без объяснений отбрасывает.

Как бы то ни было, но мы оказываемся перед той же самой проблемой: как объяснить механизм разделения труда и связать его с существованием фирм.

Управленческие издержки по своему экономическому смыслу являются теми же самыми транзакционными издержками, только уменьшенными за счет разделения труда.

Остановимся еще на одном аспекте, связанном с объяснением существования фирм с помощью транзакционных издержек. Р. Коуз говорит нам, что существуют транзакционные и организационные (управленческие) издержки. В рамках фирмы транзакционные издержки (не все) замещаются управленческими, которые изначально более низкие в расчете на единицу продукции. Но затем управленческие издержки растут, и начиная с некоторого момента их прирост превышает экономию на транзакционных издержках.

Коуз не скрывал, зачем ему предположение о росте удельных управленческих издержек: чтобы не иметь дело с абсолютной монополией, которая в конечном счете вытеснит всю остальную экономическую активность. Об этом мы говорили выше применительно к концепции экономии на масштабах. Кстати говоря, идея о росте удельных управленческих издержек тоже используется для объяснения, почему эффект масштаба не приводит к появлению абсолютных монополий.

Поскольку Коуз точно не определяет суть транзакционных, а особенно управленческих издержек, то многие готовы согласиться с таким представлением. Тем более что факты говорят нам об отсутствии абсолютной монополии не только в экономике в целом, но даже и в подавляющем большинстве отраслей и видов производств.

На самом деле проблема разбивается на две.

Первая проблема. Что такое организационные (управленческие) издержки? Для Коуза это просто цифра в отчетности фирм. Но что стоит за этими издержками? Если мы воспользуемся результатами разбора теории Коуза, который мы провели, то речь идет об издержках на содержание специалистов, которые обслуживают фрезеровщиков. Тут, правда, возникает проблема определения: это все равно издержки, связанные с использованием ценового механизма, то есть по экономическому характеру суть транзакционные издержки.

Просто эти издержки в бухгалтерии теперь проходят по графе управленческих расходов. А раньше они вообще нигде никак не проходили, поскольку входили в рабочее время фрезеровщика и специально не выделялись, пока Р. Коуз не велел это сделать. Честно говоря, основания для различения видов издержек весьма сомнительные, недаром по этому поводу идут нескончаемые споры.

С моей точки зрения, организационные (управленческие) издержки – это просто те же самые транзакционные издержки, только теперь они формируются в рамках другой, более эффективной системы разделения труда.

Но тогда с ростом масштаба фирмы и объемов производства удельные управленческие издержки должны сокращаться, поскольку появляются новые возможности для разделения «управленческого» труда и роста его производительности. Управленческие издержки ничем не отличаются в этом смысле от других издержек (немного позже мы покажем это). Выделять их в отдельную категорию и предполагать, что относительно них действуют другие правила, нет никаких оснований.

Но если мы согласимся с этим утверждением, то тогда перед нами встает…

Вторая проблема. Управленческие издержки действительно обычно растут, начиная с какого-то момента, быстрее, чем растет масштаб деятельности фирмы. Почему?

Нам могут сказать, что помимо транзакционных издержек, превратившихся в управленческие, добавляются еще какие-то издержки. Например, требуется контролировать работу фрезеровщиков. Раньше, когда они действовали самостоятельно, они сами старались работать максимально эффективно. Теперь, когда они работают по найму, их мотивация меняется, и за ними нужен постоянный надзор.

Но это не решение проблемы. Деятельность по надзору подчиняется тем же законам, что и любая другая деятельность. Чем больше масштаб деятельности, тем больше возможностей для разделения труда и повышения эффективности. Это все описано давным-давно, например, Бэббиджем" [75]. Если дополнение рационально выстроенного надзора в систему организации производства было изначально выгодно, то оно не будет влиять на совокупную эффективность и в дальнейшем.

Моя гипотеза заключается в том, что управленческие издержки в реальной экономике растут потому, что они подчиняются небезызвестному закону Паркинсона.

Это явление – рост удельных управленческих издержек – не имеет никакого отношения к чистой экономической теории, а имеет отношение к конкретным социально-управленческим практикам.

Не знаю, как так сложилось, но почему-то закон Паркинсона, равно как и принцип Питера, многие числят по разряду юмора. С моей точки зрения, и то и другое относится к числу самых выдающихся научных обобщений, сделанных в XX веке, а может быть, и во всей истории социальных наук. И если подойти к ним с этой точки зрения, мы можем сделать множество важных открытий.

Я не буду здесь останавливаться на этой теме подробно. Еще раз повторю – к чистой экономической теории, которой мы сейчас занимаемся, это не имеет отношения.

Если удельные управленческие издержки с ростом фирмы начинают расти, то это есть свидетельство того, что фирмы управляются нерационально. Почему это возможно, как это устроено, какие выводы из этого факта можно сделать – все это интересные и слишком обширные вопросы, далеко выходящие за пределы нашего нынешнего курса.

Скажу лишь, что ортодоксальная экономическая теория, у которой в сердцевине находится рациональность, просто не имеет права предполагать рост удельных управленческих издержек, даже если она наблюдает его в реальной жизни. Она должна рассматривать результаты этого наблюдения как проблему, но не как решение каких-то других проблем.

Понятие транзакционных издержек зависит от того, как мы определяем границы профессии, а потому является условным.

У концепции транзакционных издержек есть еще один весьма существенный недостаток, на котором нельзя не остановиться. Он опять-таки связан с определением исходного понятия.

Можно предположить, но только предположить, поскольку никаких специальных указаний нам не дано, что отделение транзакционных издержек от «основных» происходит по границе профессии. Грубо говоря, фрезеровщик должен заниматься своей основной деятельностью, той, которой он обучен. А вот бродить по рынку и искать выгодные ценовые предложения, закупать заготовки, торговаться с покупателями – это не его дело. Тут он ничем не отличается от представителя любой другой профессии: токаря, инструментальщика, ткача, которым тоже приходится заниматься делами, не входящими в круг их профессиональной подготовки.

Тут хотелось бы сделать два замечания.

Первое. Откуда у экономиста-рыночника такое, скажем, снисходительное отношение к тому, что составляет суть рыночной экономики? Я понимаю, почему, например, в России, долгое время существовавшей в условиях плановой экономики и даже уголовных репрессий за так называемую спекуляцию, многие руководители предприятий, относящихся к «реальному» сектору, до сих пор считают, что единственная стоящая внимания задача – это произвести как можно больше продукции. А кто, как, почему доставит эту продукцию конечному потребителю, совершенно не важно.

В рыночной экономике полный цикл производства продукции: от исходного сырья до конечного потребителя. И в этом цикле нет важных и не важных этапов. В рамках нашего примера умение работать на рынке является такой же составляющей профессии фрезеровщика, как и умение работать на фрезерном станке. Все издержки фрезеровщика являются основными.

Идея о том, что фрезеровщик должен только фрезеровать, а все остальное не имеет значения, может появиться только в том случае, если разделение труда избавляет фрезеровщика от необходимости заниматься видами деятельности, связанными с использованием ценового механизма, изолирует его от рынка.

То есть разделение издержек на производственные и транзакционные может быть уместно только после того, как разделение труда уже случилось [76]. Но его-то как раз и надо объяснить.

Второе. Где вообще пролегает граница профессии? Что включает в себя профессия «фрезеровщик»? Допустим, мы согласились, что участие в рыночных транзакциях не является составной частью профессии. А такая операция, как перенос со склада (или где они там лежат) заготовок или перенос на склад готовых изделий, – она входит? Или, допустим, подметание стружки?

Это вроде бы не транзакционные издержки, согласно определению Коуза. Никакого использования ценового механизма здесь нет. Но на крупном предприятии человек, работающий на станке, может быть избавлен от выполнения этих операций. А в маленькой фирме он вынужден делать это сам. И как прикажете трактовать это явление с точки зрения теории транзакционных издержек?

Давайте подведем итог.

Я специально подробно остановился на разборе концепции Коуза. Она сегодня необычайно популярна, и многим кажется, что проблема существования фирм решена, и это решение открывает новые горизонты в развитии экономической теории.

Насчет новых горизонтов согласиться, пожалуй, можно. Небрежность, с которой сформулированы исходные предпосылки этой теории и которую я попытался вам проиллюстрировать, создает широкий простор для разного рода интерпретаций, глубокомысленных наблюдений и наукообразного лепета, используя приведенное выше высказывание С. Уинтера.

Если выделить в этой теории рациональное зерно, то мы увидим, что все содержание может быть сведено к концепции эффекта масштаба, а вместе с этим – к традиционным представлениям классической политэкономии по поводу того, почему существуют фирмы.

Сделано это, повторю еще раз, в крайне причудливой форме, с опорой на неэксплицированные дополнительные предпосылки. Причем если бы они хоть что-то проясняли – но нет, они дополнительно все запутывают.

Итак, в настоящее время практикуется два подхода к ответу на вопрос, почему существуют фирмы.

Первый – это подход с точки зрения неопределенности и различия в поведении людей по поводу принятия/непринятия на себя рисков. Но если применительно к финансовому сектору эта концепция достаточно хорошо проработана: разработаны классификация рисков и методы их количественной оценки, то применительно к нефинансовому сектору ничего этого нет.

Но даже и для финансового сектора не сформулировано общего понятия риска. Все оценки опираются на предшествующий опыт и, как показал кризис 2007-2009 годов, этого недостаточно для того, чтобы эффективно рисками управлять как на локальном, так и на глобальном уровне.

На бытовом уровне каждый из нас понимает, что такое риск, но бытового понимания мало для построения научной теории. Научной же разработки этого понятия не было – и не исключено, что, когда это будет сделано, нас ожидают многочисленные сюрпризы. Подозреваю, что понятие риска окажется тесно связано с разделением труда. Но это задача для будущих исследований.

Второй подход к понятию фирмы, так или иначе, связывает ее существование с разделением труда. Однако, как я показал, здесь необходимо еще объяснить механизм возникновения разделения труда в связи с созданием фирм.

Решением этой задачи мы сейчас и займемся.

Производственный процесс, и как его разделить в условиях рыночного равновесия.

Как я уже показал, нечеткая формулировка исходных предпосылок способна очень сильно все запутать. Я постараюсь этого избежать и по возможности максимально четко задать условия и границы моих размышлений. Боюсь показаться занудным, но это вынужденная необходимость.

Для начала нам надо описать, как я понимаю производственный процесс. Я понимаю его иначе, чем он понимается сейчас, причем как людьми, имеющими экономическое образование, так его и не имеющими, но сталкивающимися с экономическими вопросами в своей деятельности. Мое понимание вовсе не оригинально – именно так и представляли себе производственный процесс (процесс труда, процесс производства) представители классической политэкономии. Просто сегодня об этом мало кто помнит.

В начале производственного процесса находится некоторый объект (совокупность объектов), подлежащий преобразованию в конечный продукт. Этот объект может быть некоторым материалом, находящимся в своем природном состоянии либо уже подвергнутым предварительной обработке. В любом случае для определенного производственного процесса этот объект является сырьем.

Далее. Это сырье должно быть преобразовано в нечто другое в результате процесса труда. Однако тут следует понимать следующее. Согласно Дж.Ст. Миллю, человек своими действиями, с помощью своих телесных сил (за исключением редких экзотических случаев) не может преобразовать исходный материал во что-то другое. Он может только перемещать сырой материал и промежуточную продукцию туда, где на них действуют силы природы, которые и осуществляют такое преобразование.

Тут следует расширить это понимание, во-первых, пояснив, что силы природы могут быть как естественными (как при выработке вина или других продуктов брожения), так и предварительно организованными (станок, да и вообще любой инструмент есть организованные силы природы), а во-вторых, что человек может перемещать не только сырье, но и организованные силы природы.

Итак, производственный процесс есть некоторая последовательность осуществляемых работником перемещений сырья (промежуточной продукции) и/или организованных сил природы и завершается получением готового продукта.

Этот процесс происходит в реальном времени. Давайте изобразим его на картинке, с которой мы потом будем работать (рис. 32). Я уже рисовал похожие рисунки в первой лекции, только тогда производственный процесс уже был разбит на операции, а сейчас нам еще только предстоит понять, как это происходит.

Я понимаю, что это достаточно примитивное представление производственного процесса, здесь надо было бы многое еще учесть, но лишние подробности нисколько не изменят дальнейших выводов, а только осложнят изложение.

Давайте тут же определим, что такое знание. Этот термин все напропалую используют, есть даже модное выражение «экономика знаний», при этом обычно никто не дает себе труда объяснить, что имеется в виду [77]. В нашем случае под «знанием» я буду понимать знание правильной последовательности движений относительно сырья, промежуточной продукции и природных сил (организованных и неорганизованных), с учетом характера действия этих сил, которые (движения) позволяют преобразовать сырой материал в конечный продукт.

Работник, осуществляющий производственный процесс, должен обладать знанием в том смысле, как мы его определили. Получение этого знания осуществляется в ходе обучения, которое также требует определенного времени.

В общем случае, чем больше требуется времени на овладение знаниями о некоем производственном процессе, тем больше величина дохода, получаемого работниками, в расчете на единицу усредненного по всем работникам рабочего времени (при условии баланса спроса и предложения на рынке). Это обычное предположение, используемое в концепции «человеческого капитала» в его неизвращенной микроэкономической форме, восходящей все к тому же А. Смиту.

Как ясно из предыдущего, мы предполагаем, что в экономике существует попродуктовое разделение труда. Сложилось оно в рамках «докапиталистических» социально-управленческих единиц, а потом его участники включились в рынок. Понятие профессии связано с осуществлением полного производственного процесса изготовления (и реализации) определенного товара («булочник» и «башмачник» А. Смита).

Разделение труда предполагает раздробление производственного процесса на отдельные операции, выполняемые различными работниками.

Посмотрим на рис. 32. Дает ли он нам какие-то указания, по какому принципу можно осуществить такое раздробление? В том виде, как он сейчас нарисован, – нет.

Может быть, внешние факторы подскажут нам, как это сделать? Но если на рынке существует равновесие, то никаких сигналов от внешней среды мы не получим. Цены выглядят справедливыми и обеспечивают каждому работнику доход, учитывающий его издержки, связанные с обучением соответствующей профессии.

Мы, конечно, можем формально нарезать время, в течение которого осуществляется производственный процесс, на какие-то равные промежутки времени. Да, но на сколько и какой длины? Чем это обусловлено? Почему процесс производства булавок надо разделить именно на 18 операций, как это нам описывает А. Смит? Почему не на 3? Или не на 100?

Конечно, каждый из ремесленников, наверное, делит время своей работы на какие-то смысловые отрезки. Вот в этот период я делаю одно, в следующий – другое. При этом разные ремесленники могут делить производственный процесс совершенно по-разному, в соответствии со своими субъективными предпочтениями. Если, конечно, они не обучались профессии где-то в одном месте: вообще-то, дробление на такие смысловые отрезки происходит обычно в ходе обучения и таким образом облегчается усвоение знания. Хотя потом каждый работник может вносить что-то свое в соответствии со своим личным опытом.

Здесь опять-таки можно много и полезно порассуждать о многих вещах, но я этого делать не буду. Кое-что мы обсудим позже, когда у нас картинка станет более ясной.

Пока лишь сформулируем следующее.

Когда на рынке существует равновесие, а производственный процесс в широком смысле осуществляется как ежедневная рутина: заготовил (купил) сырье, переработал, продал готовое изделие, – у производителя не существует никаких объективных оснований для выделения отдельных операций и придания им какого-то особого значения.

Что происходит в случае неравновесия с точки зрения ортодоксальной теории.

Значит, мы должны предположить наличие неравновесия.

Допустим, на рынке сложилась ситуация неравновесия: спрос на определенное изделие устойчиво превышает предложение. Что происходит в этом случае? Учебники экономики говорят нам следующее.

Сначала повысятся цены на данный товар, и баланс спроса и предложения быстро восстановятся. Но восстановится ли при этом равновесие? Нет, поскольку в этом случае работники соответствующей профессии начнут получать «излишний» доход по сравнению с работниками других профессий. То есть такой доход, который не обусловлен издержками на получение необходимых навыков.

Тогда на следующем этапе часть занятых в других профессиях начнут переквалифицироваться. Молодые люди, еще не имеющие профессии, будут стараться приобрести именно эту профессию. В результате количество людей, работающих в соответствующей отрасли, вырастет, объем производства увеличится, цены начнут снижаться, излишек дохода постепенно сократится до нуля, и установится новое равновесие.

В этом рассуждении есть свои слабые места. Они давно и хорошо известны и часто используются для критики в адрес традиционной теории. А что, если все захотят переквалифицироваться в производителей, скажем, зубных щеток? Тогда в какой-то момент производство щеток вырастет многократно. Цены не просто снизятся, а рухнут. При этом цены на все остальные товары бодро взлетят ввысь, толпы ремесленников опять бросятся переквалифицироваться с теми же последствиями. И рынок, вместо того чтобы прийти в новое состояние равновесия, перейдет в состояние хаоса.

В математических моделях, где оперируют абстрактными «бесконечно малыми» отклонениями, может быть, все и выглядит гладко [78]. Но когда начинаешь описывать процессы в терминах экономической реальности, да еще с учетом временных лагов, то все выглядит несколько иначе. Те соображения, которые я привел, лежат в основе большинства существующих вербальных теорий экономического цикла и кризисов. Различаются они только характером принимаемых во внимание «шоков» и механизмов «запаздывания» реакции.

Но моя задача сейчас заключается в другом. Я должен показать, каким образом нарушение рыночного равновесия приводит к появлению фирм.

Что происходит в случае неравновесия с точки зрения неокономики.

Разделение труда.

Рассмотрим достаточно простой и наглядный пример. Предположим, что ремесленник в ходе производственного процесса использует некоторое дорогостоящее оборудование, например станок. Предположим также, что уровень разделения труда в системе таков, что производство станков является отдельной профессией [79]. То есть станок является товаром и приобретается на рынке.

Давайте выделим в нашем производственном процессе тот промежуток времени, когда используется станок (рис. 33).

Производственный процесс с использованием станка

Рис. 33

Последовательность движений работника, связанную с использованием станка, выделим в отдельную операцию. У нас получается, что эта операция занимает 1/8 часть общего рабочего времени.

В условиях равновесия выделение этой операции не имеет никакого особого смысла. Почему она приобретает особый смысл в условиях неравновесия?

Что мешает ремесленникам из других отраслей быстро переключиться на производство пресловутых зубных щеток? Мы уже говорили – отсутствие знаний и необходимость потратить время на их получение. Хорошо! Допустим, что этот фактор не играет существенной роли. Правильная последовательность действий настолько проста, что любой может овладеть ею за несколько дней.

Но тогда людей будет останавливать отсутствие необходимого оборудования, станков. Ведь станочное производство изначально тоже находилось в равновесии: станков производилось столько, сколько надо было для возмещения выбывающих и обеспечения небольшого прироста в связи с ростом населения. А тут вдруг всем понадобились станки.

Цены на них, само собой, вырастут, но быстро увеличить их производство вряд ли удастся. Станки – это узкое место, не позволяющее отрасли быстро среагировать на рост спроса.

Действующий ремесленник, у которого станок уже есть, если он поймет, что обладает ключевым для своей отрасли ресурсом, получает возможность использовать это обстоятельство к своей пользе.

Что для этого надо? Сделать так, чтобы станок работал не 1/8 часть рабочего времени, а на протяжении всего рабочего времени. То есть увеличить масштаб производства в 8 раз. Но сделать это можно только в том случае, если количество работников увеличится в 8 раз. Кто- то же должен делать остальные необходимые операции.

Конечно, можно по-разному организовать работу 8 человек. Например, так, чтобы каждый из них осуществлял полный производственный процесс, но только с таким сдвигом во времени, чтобы, как только кому-то потребуется станок, предыдущий работник как раз закончил бы им пользоваться и т. д. (рис. 34).

Можно, конечно, и так…

Рис. 34

и так далее

Но, как нетрудно понять, управлять так организованным процессом крайне сложно. Тут всегда будет случаться, что либо станок простаивает, поскольку кто-то что-то не успел (а как за ним проследить на протяжении всего производственного процесса?), либо несколько работников ждут в очереди, пока освободится станок.

Гораздо проще поступить по-другому. Разбить все рабочее время на отрезки равной длины в 1/8 производственного процесса, сгруппировать делаемые в ходе этих отрезков движения в операции и поручить выполнять каждую отдельному работнику (рис. 35).

Здесь, конечно, есть свои проблемы. Операции, формально выделенные по времени, не могут иметь ни логического начала, ни логического завершения. Возможно, потребуется перекроить весь производственный процесс. Но с точки зрения организации текущего управления этот подход более целесообразен. Всегда известно, кто чем занимается, и если происходит сбой, виновного легко определить и наказать (вспомним наши рассуждения о племенном вожде).

…но удобнее так! Технологичекое разделение труда

Рис. 35

Возникает вопрос – а откуда возьмутся работники и сколько им надо платить? Что касается работников, то мы ведь предположили, что у нас есть большое количество желающих работать в данной отрасли – поскольку она приносит сверхдоходы. Единственное, что мешает этим людям осуществить их желание, – это отсутствие на рынке станков и/или высокая цена на них.

Тот, кто уже владеет станком, может предоставить желающим возможность работать в отрасли, не дожидаясь, пока они смогут приобрести необходимое средство производства. Конечно, он не будет делиться со своими работниками всей получаемой им сверхприбылью, но ее частью поделиться сможет.

Смотрите: его, скажем, ежемесячный сверхдоход в результате создания фирмы вырастает в 8 раз. Не знаю, половину или четверть этого прироста, но что-то он вполне может распределить среди своих работников, и все равно остается в гигантском плюсе.

Я в данном случае предполагаю самые мягкие условия для работников. Ниже мы увидим, что даже если вначале для наемных работников ситуация выглядит вполне комфортной, то по мере ее развития условия найма как внутри отрасли, так и в экономике в целом будут ухудшаться.

Равновесие восстановится.

Но система разделения труда станет принципиально иной.

Создание фирмы есть поистине революционный акт, который меняет всю структуру экономики. Не сразу, но очень быстро. Маленький камушек вызывает сход лавины, ее масштаб и энергия постоянно растут. И только совсем недавно по историческим меркам этот процесс начал выдыхаться, и сегодня уже практически остановился.

Казалось бы, ничего особенного не случилось. В технологии производства продукции ничего не изменилось. Ничего такого, что мы привыкли именовать научно-техническим прогрессом, нет и в помине. Издержки на производство продукции не снизились, а при сделанных мной предположениях о том, как устанавливается заработная плата наемных работников, они даже слегка подросли. Но при этом в какой-то одной точке экономического пространства производство ни с того ни с сего выросло в 8 раз. В несколько раз выросли и сверхдоходы бывшего ремесленника, который стал теперь предпринимателем.

Но ведь это только начало. Могут ли эти доходы быть увеличены? Да, только для этого надо нанять еще 8 рабочих и купить еще один станок. С первым особых проблем не будет, но мы предположили, что станков на рынке дефицит и цена на них высока. Но нашего предпринимателя это обстоятельство вряд ли остановит.

Во-первых, сколько бы ни стоил станок, предприниматель легко сможет накопить нужную сумму. Гораздо быстрее, чем это может сделать кто-то другой. Во-вторых, на самом деле цены на станки вовсе не запредельные, по крайней мере с точки зрения нашего предпринимателя. Ограничением для роста цены на станок является величина сверхдохода, который может получить индивидуальный ремесленник при сложившейся конъюнктуре. Если повышение цен на станки «съест» весь сверхдоход, то спрос на них вернется к нормальному уровню, дисбаланса на рынке не будет, и не будет повода повышать цену.

Но для нашего предпринимателя даже эта «невозможная» с точки зрения рыночной ситуации цена на станки не будет препятствием для его приобретения. Его сверхдоход существенно выше. Станок в его руках эксплуатируется в 8 раз интенсивнее, чем у кого бы то ни было. Он может покупать станки дороже, чем кто-либо еще. Начиная с какого-то момента он один будет покупать все станки. Если, конечно, другие не догадаются сделать то же самое, что и он.

Конечно, создание фирмы – не такой простой акт, как я только что описал. Хотя бы с точки зрения расходов. Первоначальную восьмерку работников вместе со станком надо где-то разместить, то есть построить или нанять подходящее помещение. Надо резко, в 8 раз увеличить закупки сырья и других материалов. Надо выплатить аванс работникам, чтобы оплатить их труд до того, как первая произведенная ими продукция будет реализована. И при этом быть уверенным, что есть каналы, по которым продукцию удастся сбыть.

На все это надо найти деньги. Что-то, возможно, есть у самого предпринимателя. Что-то он может получить в кредит под залог станка, благо станки на рынке дорожают. Понятно, что первый предприниматель должен будет скорее рассчитывать на свои собственные ресурсы. Его последователи могут уже рассчитывать на более благосклонное отношение финансового сектора: они могут указать на уже работающие фирмы и с цифрами на руках подтвердить разработанные ими бизнес-планы. Пока волна спроса сохраняется и потенциальная доходность велика, среди кредиторов и инвесторов даже может возникнуть что-то вроде ажиотажа. При этом, скорее всего, вновь создаваемые фирмы сразу будут становиться все крупнее и крупнее.

Понятно, что рано или поздно волна спроса, подтолкнувшая нашего предпринимателя и его последователей создавать фирмы, пойдет вниз, и их способность быстро, в разы наращивать производство, будет весьма этому способствовать. Спрос и предложение начнут выравниваться, сверхдоходы, наличие которых и спровоцировало изменения, будут сокращаться. В конце концов цены на какой-то период времени упадут ниже равновесного уровня.

Последние из тех, кто решил создать фирму (или увеличить ее размер за счет привлечения кредитов), скорее всего потерпят крах, поскольку в условиях сокращающихся сверхдоходов должны будут обслуживать недавно полученные кредиты. Вместе с ними понесут убытки их инвесторы и кредиторы.

Когда цены снизятся ниже равновесного уровня, и если такое снижение будет длительным, а оно, скорее всего, будет таковым, с рынка будут вытеснены индивидуальные ремесленники. Выживут фирмы, имеющие на момент перелома конъюнктуры низкую задолженность и успевшие накопить достаточный денежный запас, который позволит им выдержать период снижения цен. К тому же при ухудшении конъюнктуры фирмы начнут сокращать надбавку наемным работникам, которую, как я предполагал, они были готовы платить в условиях бума.

Допустим, как нам и говорит эта традиционная экономическая теория, что равновесие восстановится. Но это новое равновесие будет качественно отличаться от того равновесия, которое существовало до появления волны спроса. По крайней мере, в одной из отраслей индивидуальные производители [80] будут замещены фирмами – структурами с внутренним разделением труда.

Разделение труда в фирме выстраивается вокруг наиболее редкого ресурса с целью обеспечить его максимальную загрузку.

Итак, мы рассмотрели пример, в какой ситуации и каким образом, не прибегая к экзотическим предположениям, мы можем объяснить появление фирмы. Пример со станком я выбрал исключительно из соображений наглядности и простоты изложения. Давайте попробуем обобщить.

Посмотрим еще раз на наш рисунок, на котором мы изобразили производственный процесс. Я говорил, что у ремесленника нет никаких оснований для выделения каких-либо операций как особенных.

Но внешний наблюдатель вполне может это сделать. Мы можем заметить, что для каких-то операций требуется, чтобы ремесленник обладал физической силой или какими-то другими естественными, природными качествами: зоркостью, быстротой реакции и т. д.

Мы, особенно если мы знаем, как устроены другие производственные процессы, можем выделить операции, свойственные только этому процессу. Мы можем все операции классифицировать. Есть простые операции, такие, которые может выполнить любой человек, стоит ему один раз сказать, что надо делать. Что-то вроде подай-принеси-отнеси и т. д. И сложные, которые может выполнить только человек, потративший время на то, чтобы натренироваться правильно их делать. Речь идет о таких операциях, в которых надо постоянно контролировать свои движения, соотнося их с положением и состоянием исходного материала, инструментов и т. д. Человек с улицы выполнить эти операции не может, что-нибудь обязательно сломает или не то сделает. Умение выполнять такие операции и составляет суть профессии ремесленника. Иными словами, здесь мы имеем дело с благоприобретенными различиями.

Еще раз повторю, для самого ремесленника все операции одинаково важны. Если он не поместит сырье в нужное место, пусть это и элементарное действие, то все его умение выполнять сложные операции с этим сырьем ему не поможет произвести готовый продукт.

И в случае с природными, и в случае с благоприобретенными качествами речь идет о редких качествах, или, если хотите, о редких ресурсах. В приведенном мной развернутом примере создания фирмы редким ресурсом является станок.

По аналогии с приведенным примером мы теперь можем сказать, что фирма создается в результате акта технологического разделения труда с целью интенсификации использования редких ресурсов. Если мы в качестве редкого ресурса определяем обладание физической силой, то разделение труда выстраивается вокруг «силача». В центре разделения труда оказывается операция, требующая для своего выполнения физической силы.

Если в качестве редкого ресурса мы определяем обладание определенными благоприобретенными качествами, то разделение труда будет выстроено вокруг операции, которая требует этих качеств, вокруг «мастера». Про станок я уже подробно рассказал. А что нам подскажет, какой ресурс действительно является редким? Рыночные цены. Те ресурсы, которые дорожают сильнее всего в условиях волны спроса, те и являются самыми редкими. Дорожают станки – значит, станки. Возник спрос на силачей, у них повысилась заработная плата – значит, редким является природное естественное преимущество. Растет плата за обучение какой-либо специальности – значит, именно это благоприобретенное естественное преимущество ограничивает возможности расширения производства в связи с волной спроса [81].

Давайте остановимся на редкости подробнее. Редкость ресурсов – исходная предпосылка неоклассики. Но если у меня из редкости ресурса при увеличении спроса получается фирма, то в неоклассике ничего, кроме роста цен, не выходит. В чем тут разница?

У неоклассиков понятие редкости относится непосредственно к единице существующего разделения труда. Они считают, что если в ходе производственного процесса требуется редкий ресурс, то это требование распространяется на весь процесс. Потому что у них нет производственного процесса как такового. Он свернут в одну точку – я всегда подчеркивал статичность моделей, которыми пользуется ортодоксальная экономика.

Здесь как раз и проходит одна из наиболее значимых разделительных черт между неокономикой и традиционной экономической теорией. Я рассматриваю производственный процесс именно как процесс и предполагаю, что понятие редкости может относиться только к отдельным фрагментам этого процесса. И тогда у нас появляется возможность разделения труда «внутри» производственного процесса.

А до какого предела можно делить труд? Я, вслед за Дж. Ст. Миллем описываю производственный процесс как последовательность движений, что-то перемещающих. Помните, в первой лекции я сказал, что технологическое разделение труда имеет своим пределом слежение за индикаторами и нажатие кнопки в нужный момент. То есть совершение простейшего движения, которое только можно придумать.

Разделение труда позволяет заместить редкие ресурсы менее редкими.

Неоклассика для описания производства (не процесса) использует такое представление, как производственная функция.

Есть факторы производства: сырье, капитал (машины и оборудование), труд. Надо взять все это в определенных пропорциях, смешать – и в результате получается некоторый конечный продукт. Количество этого продукта зависит от того, в каком количестве и в каких пропорциях мы возьмем исходные ингредиенты.

Это представление кажется очень ясным и простым. До тех пор, пока мы немного не задумаемся.

С сырьем все ясно. Можно вполне представить себе склад, на котором хранятся мешки с необходимыми веществами или деталями.

А вот как себе представить труд в этой модели (про капитал говорить не будем)? Сырье входит в состав конечного продукта (за исключением, быть может, отходов). А что входит в состав конечного продукта со стороны фактора труд? Люди в своем натуральном виде? Опять-таки, за исключением отходов. Вообще говоря, форма производственной функции не исключает такой интерпретации.

Не будем столь кровожадными. Предположим, что речь идет о рабочем времени. Тогда на складе у нас должен храниться еще и мешок, наполненный днями, минутами и секундами «рабочего» времени.

Ну а как еще себе представить реальность, представляемую нам производственной функцией?

Некто (владелец фирмы) берет несколько горстей содержимого из мешка с сырьем, добавляет горсть из мешка с рабочим временем, перемешивает и получает конечный продукт.

Нетрудно понять, откуда берется такой образ в неоклассике. На самом деле неявно предполагается, что на складе хранятся мешки не с натуральными ингредиентами, а деньги. На одном мешке написано: «деньги на закупку сырья». На другом – «деньги на закупку рабочей силы», то есть действительно на оплату часов, минут и секунд рабочего времени. Эти деньги в некоторой пропорции соединяются вместе, и получается конечный продукт, который, опять-таки, продается за деньги. Прибавка денег, если ее удастся получить, идет хозяину фирмы за то, что он все это перемешал в правильной пропорции, аккуратно и тщательно.

Тут все понятно и логично, но вот только попытка переноса такого видения на реальный процесс производства, в котором все факторы участвуют в натуральном виде, представляется нелепой. Деньги абсолютно ликвидны, а факторы производства – нет, но поскольку они покупаются за деньги, то свойство ликвидности по предположению переносится и на них. А самое главное, деньги в этой модели, по идее, должны появляться не до, а после перемешивания факторов производства. Но неоклассики умело заметают следы и вводят в заблуждение добропорядочных граждан.

С точки зрения неокономики такое описание производственного процесса страдает еще и тем недостатком, что непонятно, как труд, хранящийся в мешках, в виде ли часов и минут, в виде ли денег, не важно, можно разделить. С одной стороны, он может быть разделен: у нас могут быть разные мешки, в которых хранится разный, разделенный по профессиям труд, вернее, рабочие часы и минуты разного по качеству труда. Еще вернее – деньги на приобретение различных видов труда.

Но это все имеет смысл, когда труд уже почему-то разделен. А вот если у нас на складе мешок с неразделенным трудом, то труд таковым и будет оставаться.

Нельзя сказать, что представление производства в виде производственной функции совсем не отражает каких-то реальных явлений. Только происходит это в какой-то очень своеобразной форме.

Возьмем такое явление, как замещение ресурсов. Собственно, основное предназначение производственной функции в общей структуре неоклассики как раз и заключается в том, чтобы описать предпосылку о возможности замещения ресурсов, в результате чего появляются альтернативные способы использования одних и тех же ресурсов, между которыми (способами) можно делать «наилучший» выбор.

Но как понять замещение ресурсов? Можем ли мы считать, что, если для какого-то вида деятельности требуется человек с острым зрением, его вполне можно заменить десятком человек с нормальным зрением или сотней вообще слепых?

Нам скажут: не нужно понимать все буквально. А как еще понимать?

Ведь на самом деле заместить можно. Если у нас есть производственный процесс, в котором острое зрение требуется только в течение небольшого промежутка времени, мы можем организовать разделение труда таким образом, чтобы человек, обладающий этим качеством, постоянно выполнял только соответствующую операцию, а все остальные операции выполняли работники, таким качеством не обладающие, хоть бы и слепые.

Если мы теперь подсчитаем и сравним, то увидим следующее. До разделения труда вся стоимость единицы изготовленной продукции приходилась на работника, обладающего острым зрением. А в условиях разделения труда на его долю приходится лишь незначительная часть стоимости единицы готовой продукции.

Формально получается, что произошло замещение редкого ресурса менее редкими ресурсами. Но в реальности у нас индивидуальный ремесленник вытеснен фирмой, которая производит в разы больше продукции. И чем больше фирма, чем больше она производит продукции в единицу времени, тем в большей степени редкий ресурс может быть замещен менее редкими. То есть разные точки на кривой, описывающей производственную функцию, относятся к совершенно разным ситуациям с точки зрения разделения труда.

Теперь мы можем дать еще одно определение для технологического разделения труда: с его помощью в ходе расширения производства осуществляется замещение редкого ресурса менее редкими.

Существует ли эксплуатация труда?

Неоклассика против марксизма.

Появление института фирмы влечет за собой важнейшие социальные изменения в структуре общества. Речь идет о формировании рынка рабочей силы.

Но прежде, чем мы этот вопрос рассмотрим, я бы хотел сформулировать проблему, как она традиционно существует в экономической науке.

Проблему эту создал Маркс, поэтому начнем с него.

В основе марксистской концепции лежит понятие прибавочной стоимости, которая образуется в результате того, что фактор труда не получает полного вознаграждения за свой вклад в производство стоимости (ценности) конечного продукта. Оплата труда осуществляется в соответствии со стоимостью рабочей силы, которая ниже, чем вклад труда в производимую продукцию.

Почему труд вынужден соглашаться с недооценкой своего вклада? Маркс отвечает на это следующее: потому что работник лишен средств производства. И он рассказывает нам многочисленные истории про то, как индивидуальные производители лишались своих средств производства, в частности, в ходе так называемых огораживаний. А потом уже, когда рынок труда сложился, ремесленники стали лишаться своих средств производства, обесценивающихся в результате конкуренции с крупной промышленностью, имеющей возможность получать прибавочную стоимость.

Самым слабым местом теории Маркса является неопределенность с количественным пониманием стоимости рабочей силы. Чем определяется ее величина? С одной стороны, все вроде бы ясно. Речь идет о сумме жизненных средств, необходимых для физического выживания работника. Но этого недостаточно.

Необходимо, чтобы получаемых рабочими средств хватало на воспроизводство рабочих как класса. Здесь Маркс тесно сближается с Мальтусом, которого не сильно жаловал. То, что у Мальтуса отдавалось на откуп демографическим процессам и закону спроса и предложения на рынке труда, Маркс пытается вместить в явление стоимости рабочей силы. Получается, что капиталисты как бы добровольно облагают себя налогом, то ли коллективно, то ли в индивидуальном порядке, на поддержание условий своего существования.

Но тут уже появляется весьма сильная неопределенность, поскольку механизм такого самообложения и его величина совершенно непонятны. Дальше неопределенность только возрастает. Оказывается, что согласно Марксу стоимость рабочей силы зависит также от исторических и национальных особенностей. Понятно, зачем ему это было надо – чтобы объяснить тот факт, что в Англии уровень доходов наемных работников был выше, чем в других странах. Тут у нас получается самый широкий простор для разнообразных интерпретаций. То есть любые конкретные значения стоимости рабочей силы могут быть объяснены за счет весьма расплывчатых категорий. Примерно как ортодоксальная экономическая теория, когда сталкивается с неожиданными для нее явлениями, прибегает к историческим и культурным объяснениям.

При этом Маркс допускает, что реальная заработная плата (цена труда) может изменяться под влиянием конъюнктуры. То, что она колеблется именно вокруг стоимости рабочей силы, никак не обосновывается, а просто постулируется.

Категория стоимости рабочей силы – одно из слабых мест в марксистской теории, и поэтому она всегда была объектом критики со стороны противников марксизма.

В неоклассической теории проблема величины оценки труда решается просто. Рабочая сила – ограниченный ресурс, точно такой же, как необходимые для производства природные ресурсы и капитал. В результате решения задачи на оптимальное использование ограниченных ресурсов при различных способах их использования (напомню здесь мои замечания по поводу производственной функции) каждый из упомянутых факторов получает свою «справедливую» оценку. Так что никакой эксплуатации труда капиталом не существует и существовать не может.

Впрочем, у противников ортодоксальной теории есть свои возражения по поводу этой схемы. Речь идет о безработице. То есть, говорят они, труд не является ограниченным фактором производства, его всегда избыток. У Маркса по этому поводу введена категория «промышленной резервной армии труда», существование которой он обосновывает в своей теории накопления [82].

А если избыток рабочей силы существует – а он действительно существует, то и формирование оценки рабочей силы происходит по другим правилам.

Впрочем, ортодоксальная теория разработала эшелонированную линию защиты от этого возражения. Предполагается, что существует добровольная безработица. Выдерется естественный уровень безработицы, признается возможность существования структурной безработицы. Указывается на искажения, которые привносят на рынок труда социальная политика государства и деятельность профсоюзов.

В общем, если мы непредвзято посмотрим, то увидим своеобразную симметрию. В марксизме слабым звеном является стоимость рабочей силы, и вокруг этого понятия наворочено множество рассуждений. В неоклассике такая же картина с ограниченностью предложения труда. А все потому, что структурно обе теории сходны, различаясь лишь в деталях, хотя и существенных.

Разделение труда в фирме обесценивает знания работников, что и создает возможность их эксплуатации.

Так все-таки, существует эксплуатация в капиталистической экономике или нет? Кто более прав: Маркс или неоклассики?

Что является основным средством производства ремесленника? Если мы вспомним, что я говорил выше о производственном процессе, это знание правильной последовательности движений, в результате которой сырье превращается в продукт, который можно реализовать на рынке. Ну, или человеческий капитал, то есть те затраты времени, а возможно, и других ресурсов, которые понадобились, чтобы это знание получить.

Тут мы сталкиваемся с тем, что Маркс называл двойственным характером труда и что он считал главным своим открытием в политической экономии. На мой взгляд, эта самооценка во многом справедлива, хотя сам он эту концепцию не доработал.

С одной стороны, ремесленник выполняет простые операции, простые движения, ибо любое сложное движение можно представить как последовательность простых, и в этом своем качестве не отличается от представителей всех других профессий и производств (это то, что Маркс выразил категорией «абстрактный труд»).

С другой стороны, он контролирует последовательность выполняемых операций с помощью благоприобретенного знания, что позволяет ему производить конкретный полезный товар, потребительную стоимость («конкретный труд» в терминологии Маркса).

Для индивидуального производителя в рамках его повседневной деятельности ведущую роль играет, несомненно, абстрактный труд. Он устает оттого, что в течение дня выполняет движения, а не оттого, что он знает их правильную последовательность. И получаемый им доход, с его точки зрения, компенсирует ему эту усталость, затрату физической энергии. Опять-таки если он хочет повысить свой доход, то он должен совершить больше движений. А вот «увеличивать количество знаний» ему вовсе не нужно.

Теперь вспомним, как устроено разделение труда в фирме. Производственный процесс делится на отдельные операции. Некоторые из этих операций являются сложными и требуют, чтобы выполняющий их человек обладал знаниями. Другие операции являются простыми: никаких особых знаний они не требуют. Достаточно один раз показать человеку, откуда, куда и что он должен таскать, – и он будет это делать постоянно.

Когда я описывал случай создания фирмы, я специально не останавливался на вопросе об оплате труда работников. Просто предположил, что в наемные работники идут те, кто желает работать в данной отрасли, но не может претендовать на прирост доходов, связанный с неравновесием на рынке.

На самом же деле ситуация сложнее. Представим себе, что у нас производственные процессы, профессии или виды продукции про- ранжированы по доходности на час рабочего времени сверху вниз. То есть вверху находятся профессии, требующие наибольшего человеческого капитала. Внизу расположены профессии, которые производят продукты особых знаний не требующих.

Предположим, что образование фирмы произошло в отрасли, находящейся где-то в середине нашего списка. Тогда владелец такой фирмы может сделать выгодное предложение ремесленникам, находящимся в самом низу списка. Вернее даже, не тем, кто уже овладел профессией, а «юношам, обдумывающим житье» и желающим поскорее начать зарабатывать. Не надо тратить время на учебу, скажет он им. Идите ко мне на фабрику, я быстренько покажу, что делать, – и работайте, а получать будете столько же. Ну, или немного меньше, но зато сразу.

Смотрите – сделка с обеих сторон честная и взаимовыгодная. Рабочий получает возможность сразу же начать зарабатывать и не тратить время на приобретение человеческого капитала. Доход он получает за то, что «устает», но он и так считал, что его доход обусловлен количеством совершаемой физической работы.

А хозяин фирмы получает возможность нанять работников по дешевке. «По дешевке» означает следующее. В отрасли, в которой действует фирма, существует определенный уровень доходов индивидуальных производителей, обусловленный величиной их человеческого капитала. Если нанимать на работу их, им придется обеспечивать заработок, не меньший, чем средний по отрасли, даже в том случае, если они выполняют простую работу (иначе никто не пойдет). Выгода в этом случае будет заключаться только в том, что с работниками не надо будет делиться сверхдоходами, образующимися в условиях дисбаланса на рынке.

Тут же мы предполагаем, что у владельца фирмы появляется дополнительная возможность нанимать работников из других отраслей, где отраслевой уровень доходов ниже.

Вообще говоря, это рассуждение приводит нас к выводу, что фирмы могут образовываться и приносить своим владельцам прибыль и без сделанного мной предположения о наличии дисбаланса на рынке. Но я, в отличие от неоклассиков, стараюсь всегда рассуждать в тех жестких рамках, которые сами неоклассики и установили. Сказал Ф. Найт, что не должно быть никаких тайных сговоров, то есть никто не может пользоваться никакой дополнительной информацией, кроме той, которая содержится в ценах, – ну вот я и пытаюсь честно выполнить это требование. Хотя, конечно, я понимаю, что в реальности это жесткое ограничение может не выполняться и даже точно не выполняется.

Но я отвлекся. Смотрите, что у нас происходит. Раньше, согласно сделанным предположениям, условием для получения дохода любого участника экономической системы было предварительное овладение некоторым знанием. С возникновением фирмы появляется возможность получать доход, не пользуясь знанием, а просто выполняя указания хозяина фирмы.

Итак, в фирме двойственность процесса труда, открытая Марксом, реализуется в своем чистом виде. Знание (конкретный труд) становится достоянием владельца фирмы, предпринимателя, а потом и самой фирмы [83] Работники же сосредотачиваются на выполнении простых операций, смысл которых им неведом, да и не очень-то и интересует. Их труд является абстрактным. И вот это расщепление труда и является предпосылкой того, что Маркс называл эксплуатацией.

Доход предпринимателя определяется конкретным трудом – здесь ничего не меняется, доход индивидуального производителя, как мы и предположили, тоже определяется конкретным трудом. Доход же рабочих определяется ситуацией на рынке абстрактного труда. Как это происходит, мы увидим ниже.

Итак, Маркс был прав! Эксплуатация в капиталистическом обществе, если мы под этим выражением будем понимать общество, в котором ведущую роль играют фирмы, действительно существует. И в основе этой эксплуатации действительно лежит лишение рабочих средств производства, если под средствами производства мы понимаем знания.

Создание фирм разрушает систему мотивации к приобретению знаний, оставляя на долю наемных рабочих выполнение только простых операций.

Как совокупность индивидуальных производителей трансформируется в рынок рабочей силы.

Чем определяется стоимость рабочей силы?

Еще раз напомню предпосылки нашего анализа. У нас есть ранжированный по доходу на единицу рабочего времени перечень профессий. Фирма создается в отрасли, в которой заняты ремесленники из середины данного перечня, а рабочие нанимаются из числа представителей наименее доходных профессий.

Мне могут возразить: переход ремесленников из одной отрасли в другую приведет к падению предложения в первой из этих отраслей, цены на соответствующую продукцию вырастут, и рабочие быстро вернутся к своей прежней профессии.

На это я отвечу следующее. В первую очередь, работать по найму пойдет молодежь, те, кто еще только собирается обучиться ремеслу.

И только если спрос на рабочую силу будет высоким, к ним могут присоединиться действующие ремесленники.

Да, сокращение числа желающих обучаться малодоходному ремеслу приведет к снижению предложения. Но не сразу, а спустя некоторое время. Да, люди, владеющие профессией, начнут уходить с фабрики. Но те, кто профессией не владеет, вряд ли это сделают. Для них это будет означать на время отказ от уже получаемого верного заработка.

Опять-таки, владелец фирмы в случае угрозы оттока рабочих может повысить уровень заработной платы. Для него это будет означать снижение прибыли, но не полное ее исчезновение. При этом, если заработная плата повысится настолько, что станет привлекательной для представителей профессии, стоящей второй снизу в нашем списке, то на фабрику пойдут сначала те, кто собирался овладевать этой профессией, а потом и уже занятые в отрасли.

Теперь будет нарушена и мотивация к получению знаний в этой отрасли. Если продолжить наши рассуждения дальше, то мы увидим, что мотивация к получению знаний будет разрушена во всех производствах, находящихся в нашем рейтинге ниже той, в которой происходит образование фирм.

Опять-таки, посмотрим на отрасли, находящиеся внизу списка. Отток работников, как мы уже видели, через некоторое время приведет к нарушению баланса между спросом и предложением и росту цен. То есть возникнет мощная волна спроса, быстро удовлетворить который будет невозможно.

Таким образом, условия для создания фирм появятся и в этих отраслях. Если фирмы в них будут созданы, то в этих отраслях мотивация к получению знаний будет окончательно разрушена: индивидуальный производитель будет неконкурентоспособен с фирмой. Давайте не будем забывать о естественном разделении труда, о том, что говорил нам А. Смит про рост производительности. Чуть позже мы к этому вопросу вернемся.

Итак, мы увидели, что появление фирм запускает процесс, в ходе которого совокупность индивидуальных производителей превращается в рабочую силу. Сначала этот процесс затрагивает молодых, тех, кто еще только планирует, какой профессией овладеть. Они выясняют вдруг, что, чтобы зарабатывать на жизнь, вовсе не требуется тратить время на приобретение профессии.

Этот процесс затрагивает также и работников, уже имеющих профессию. В отрасли, в которой созданы фирмы, это происходит почти сразу же. Индивидуальные производители не в состоянии конкурировать на равных с капиталистическим предприятием. Пока отрасль находится под влиянием волны спроса, они могут как-то выживать. Когда же волна спроса идет на спад, они вынуждены оставлять свою профессию и либо осваивать новую, либо идти работать на фабрику, смирившись со снижением доходов.

На первом этапе перехода к фабричному производству, когда изменения охватывают лишь малую часть производственной системы, а доминируют индивидуальные производители, чей доход определяется их знаниями и умениями, заработная плата наемных работников может в отдельные периоды расти.

Однако этот рост заработной платы «отравлен». Его последствием является рост числа участников экономической системы, отказавшихся от овладения знаниями и навыками, необходимыми для ремесленного производства, и усиление конкуренции между носителями рабочей силы.

Кроме того, не будем забывать, что этот рост заработной платы вызван ростом доходов в производствах, не совершивших переход к фабричной системе. А это значит, что в таких производствах появляются условия (в смысле стимулы) для перехода к такой системе, где знания сосредотачиваются в фирмах, а работники начинают выполнять простые операции.

Когда численность работников, не владеющих никакой профессией, или тех, чьи профессиональные знания стали ненужными, достигает критического уровня, заработная плата начинает снижаться. Я здесь не буду говорить о переходе к широкому использованию женского и детского труда. В моей модели этого нет, но в реальности, как мы все хорошо знаем, это было.

Итак, первоначально величина стоимости рабочей силы (будем пользоваться этим термином, хотя, как мы видим, речь не идет о чем- то однозначно определенном) действительно определяется исторически сложившимся уровнем доходов ремесленников на данной территории. И наверное, этот уровень доходов был вполне достаточен для того, чтобы обеспечить ремесленникам выживание и демографическое воспроизводство. Однако дальнейшая динамика заработной платы определяется конкретными параметрами процесса формирования фирм в экономике, то есть все больше и больше определяется рыночной конъюнктурой.

Не будем забывать при этом, что мы, когда описываем экономические процессы, никогда не привязываем их к какой-либо «замкнутой» экономике, так что мы должны учитывать значительное количество факторов. Я вовсе не хочу сказать, что учесть их все нельзя – просто на это нам сейчас потребуется слишком много времени. Так что пока ограничимся лишь сказанным.

Акт технологического разделения труда создает условия для формирования новой структуры естественного разделения труда и появления новых редких ресурсов.

Итак, надеюсь, мы поняли, как и почему может происходить технологическое разделение труда. Теперь пора вернуться к естественному разделению труда.

Выполняет ли ремесленник все операции, составляющие производственный процесс, наилучшим образом? Скорее всего, нет. Некоторые операции, а именно те, которые в наибольшей степени определяют результат производственного процесса, он, наверное, старается выполнить как можно лучше. Он относится к ним с максимальным вниманием, тщательностью, старается придумывать новые способы действий, ускоряющие работу и обеспечивающие повышение качества получаемого продукта.

На остальные операции его ресурсов внимания и тщательности просто-напросто не хватает. Он выполняет их автоматически, не особо задумываясь.

Рабочий, который занят только выполнением отдельной операции, сосредоточен на том, чтобы сделать ее с наименьшими затратами усилий и быстрее. В этом случае он получает дополнительное время для отдыха, а если в фирме для данной операции установлена какая-нибудь разновидность сдельной оплаты труда, то и возможность дополнительно заработать.

Выполнение различных операций может требовать от исполнителя различных проявлений «ловкости», как это называет А. Смит. Ремесленник может, конечно, тренировать у себя эти различные виды ловкости, но, опять-таки, скорее всего он предпочитает сосредоточиться на ключевых, с его точки зрения, операциях. Частичный работник самим фактом того, что он постоянно занят одной операцией, будет тренировать у себя ловкость, необходимую именно для этого вида операций.

Кроме того, владелец фирмы будет поручать выполнение тех или иных отдельных операций тем работникам, которые обладают подходящими физическими данными и изначально обладают необходимыми задатками.

У работников, занятых одной операцией, формируется и новое знание. О чем идет речь?

Производственный процесс всегда связан с неопределенностью. Качество сырого материала может быть разным, состояние инструмента, оборудования и других условий производства тоже может различаться в зависимости от множества сопутствующих обстоятельств. Очень редко ход производственного процесса однозначно определен во всех его деталях. Его следует рассматривать как вероятностный. Ремесленник должен постоянно оценивать всю совокупность случайных обстоятельств и корректировать свои действия в соответствии с ними. Ситуации, с которыми сталкивается работник как в ходе самого производственного процесса, так и в ходе выполнения отдельных операций, могут быть бесконечно разнообразными.

Поэтому знание никогда не может быть абсолютным. Оно всегда недостаточно. Всегда могут встретиться ситуации, которым никто заранее не учил, и ремесленнику приходится самому придумывать, как скорректировать свои действия. Если какие-то ситуации встречаются достаточно часто, то путем проб и ошибок вырабатывается наилучший способ действий, который запоминается и входит в состав знания ремесленника.

Работник, постоянно выполняющий одну и ту же операцию, за одно и то же время сталкивается с различными ситуациями в несколько раз чаще, чем ремесленник, выполняющий весь производственный цикл. Соответственно он быстрее вырабатывает новое знание, и оно у него шире, чем у ремесленника, так как относится к более широкому спектру возможных ситуаций.

Все это – повышение уровня внимательности и тщательности, развитие ловкости и использование работников, обладающих необходимыми исходными физическими данными для выполнения определенных операций, формирование нового знания (в более узкой сфере, но и более глубокого) – приводит к тому, что выполнение отдельной операции во многих случаях превращается в самостоятельную профессию, требующую от работника обладания определенными природными, естественными качествами и/или предварительного обучения.

Итак, что мы видим? Возьмем исходный пункт наших рассуждений. Работник (ремесленник) может участвовать в производственном процессе только в том случае, если он обладает определенной профессией. Таким образом, мы имеем дело с некоторой структурой потенциально редких ресурсов.

Почему потенциально? В условиях равновесия эта «редкость» никак себя не проявляет. Она становится актуальной только в том случае, если мы сталкиваемся с ситуацией резкого роста спроса на какой-то товар. Тогда в соответствующей отрасли появляются фирмы, в рамках которых за счет технологического разделения труда происходит «замещение» редких ресурсов менее редкими (вернее, совсем не редкими).

Однако в дальнейшем на базе операций, на которые разделен производственный процесс, формируется новая структура профессий [84]. То есть у нас опять возникает проблема потенциально редких ресурсов. Если эта редкость ресурсов вновь становится актуальной, актуальным становится и новый акт технологического разделения труда – и цикл повторяется снова.

С нашей точки зрения, постоянное повторение таких циклов перехода от технологического разделения труда к естественному и вновь к технологическому и составляет стержень экономического развития на протяжении последних 250 лет.

Откуда он берется? В первом приближении ответ на него у нас уже есть. Он появляется в результате взаимодействия между различными воспроизводственными контурами или рынками. То есть его порождает деятельность финансового сектора.

Собственно, это пока все, что мы можем сказать по этому поводу. Более развернутый ответ потребует рассмотрения многих дополнительных аспектов экономического развития, как теоретических, так и фактических, что увеличило бы объем изложения в несколько раз. Поэтому остановимся пока на этом.

ЛЕКЦИЯ ВОСЬМАЯ

НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС

Понятие научно-технического прогресса настолько широкое, что рассмотреть его со всех сторон в рамках одной лекции просто невозможно. Поэтому я ограничусь лишь несколькими очерками, которые скорее лишь обозначат некоторые важные, на мой взгляд, проблемы.

В неоклассике к научно-техническому прогрессу относят только те технологии, которые повышают производительность труда без роста капиталоемкости.

При этом подавляющая часть реальных инноваций оказывается за бортом неоклассического определения научно-технического прогресса.

Основная проблема лежит на поверхности. Я утверждаю, что основным двигателем экономического роста является разделение труда. Всеобщая же точка зрения заключается в том, что двигателем является научно-технический прогресс, инновации.

Вот тут можно было бы поспорить, сопоставить две позиции и предоставить всем желающим возможность сделать вывод, кто прав. Но я просто не знаю, с чем спорить. Я не понимаю, что такое научно-технический прогресс.

Многие думают, что они понимают. Но если начать спрашивать подробно, выяснится, что понимают очень по-разному. Точек зрения будет очень много, большинство из них страдает расплывчатостью. Это какие-то наборы фактов, картинок, отрывочных суждений. Споришь с одним, по ходу дела выясняется, что оппонент имел в виду совсем другое, потом третье. И все это подкреплено какими-то примерами, вроде бы и имеющими отношение к делу, хотя если начнешь разбираться…

Давайте посмотрим, как это выглядит в экономической теории. Еще раз вернемся к теории окольных способов производства Бем-Баверка. Я понимаю, что, наверное, вам уже это надоело, но ничего не могу поделать. Все, что по этому поводу говорит ортодоксальная экономическая наука, – это вариации на тему Бем-Баверка.

Вспомним пример, который мы уже рассматривали. Вот Робинзон. У него есть выбор: ловить рыбу голыми руками или потерпеть некоторое время, сделать себе удочку и начать ловить больше рыбы.

Но подождите… Ведь удочку еще надо изобрести. Это научно-технический прогресс или нет? Я уже не говорю о траулере, который ловит рыбу сетями и наводится на косяки с помощью спутника. Это еще более окольный способ производства – он что, не имеет никакого отношения к научно-техническому прогрессу?

Я почему задаю эти вопросы? Потому что согласно современным трактовкам это никакой не научно-технический прогресс.

Попробую это пояснить. Есть неоклассическая модель экономического роста, которую еще называют моделью Солоу или моделью Солоу – Свана. В основе ее лежит функция Кобба – Дугласа, в которой предполагается, что существует взаимосвязь между выпуском, количеством используемого труда и капитала. Одно и то же количество продукции может быть произведено при разных пропорциях труда и капитала. Как я уже говорил, это та же самая производственная функция Бем-Баверка с ростом производительности вследствие удлинения времени производства (рис. 22). Только вместо времени производства стоит капитал.

У этой модели роста есть одно неприятное свойство. Если мы зададим некоторую «оптимальную» норму накопления (она определяется при ряде дополнительных экзогенных допущений), то никакого роста у нас не будет. Вернее, рост будет, если у нас увеличивается население и численность работников. Но производительность труда будет постоянной. То есть доход на одного работника расти не будет.

Рост производительности мы будем наблюдать, только если предположим, что мы начинаем с некоторого неоптимального (более низкого) уровня накопления и постепенно повышаем его до оптимального. При этом темпы роста производительности у нас будут все время снижаться, пока не станут нулевыми.

Так вот, все эти свойства неоклассической модели роста не соответствуют реальным данным, идет ли речь о динамике развития отдельной страны либо о межстрановых исследованиях. Темпы роста производительности изменяются по-разному, но не так, как предсказывает модель. Иногда они замедляются, потом ускоряются, и все это не совпадает с динамикой капитала.

В общем, реальные данные всегда демонстрируют отклонение от модельных расчетов, обычно в сторону повышения. И это положительное отклонение принято относить на счет влияния научно-технического прогресса. То, что описывается функцией Кобба – Дугласа, то есть основной процесс производства, никакого отношения к научно-техническому прогрессу не имеет. А научно-технический прогресс – это фактор, который формируется вне экономической системы, за ее пределами.

Это представление в общем-то совпадает с точкой зрения многих людей, не являющихся специалистами в экономике. Для них научно-технический прогресс – это изобретения. Откуда они берутся, как они получаются – не очень важно [101]. Есть какие-то там изобретатели, вот и изобретают. Куча же историй существует про то, как кто- то что-то изобрел, и мы теперь этим пользуемся.

Вот это изгнание понятия научно-технического прогресса (НТП) из функции Кобба – Дугласа меня, если честно, сильно удивляет. Давайте рассмотрим этот вопрос подробнее. Предположим, что у нас есть один работник. Чем большим количеством капитала он будет управлять, тем больше продукции будет производить (хотя по мере роста количества капитала на каждую дополнительную его единицу будет приходиться меньший прирост выпуска).

Вот уже тут возникает вопрос. Что значит, что один работник управляет большим количеством капитала? Я как-то встречал, уже не помню у кого, рассуждение насчет того, имеет ли смысл ситуация, когда работник управляет сотней станков. Выглядит бессмысленно, но тот, кто так рассуждал, с формальной точки зрения был прав.

Тут ведь как? Реалистично предположить, что рабочий все время управляется с одним станком. Просто в одном случае станок дешевый и малопроизводительный, а в другом – дорогой и, соответственно, более производительный. Это предположение вполне укладывается в идеологию функции Кобба – Дугласа. И даже можно согласиться с тем, что по мере роста производительности станка каждое следующее приращение будет обходиться дороже.

Но если мы так будем думать, то НТП у нас окажется внутри производственной функции. И мы этой функцией не можем пользоваться так, как это принято в неоклассике. Вся система рассуждений будет выглядеть по-другому. С идеей экзогенного НТП, который непонятно откуда берется и за который экономисты не отвечают, придется расстаться. Не буду сейчас рассуждать, как именно должна выглядеть неоклассическая модель экономического развития – я не нанимался делать за неоклассиков их работу.

А поскольку неоклассики ее не хотят делать, то им и приходится рассуждать про работника, управляющего сотней станков, или, если хотите, Робинзона, управляющего сотней удочек. Хотя, как я уже говорил, даже удочку надо было в свое время изобрести, не говоря о станке.

Я понимаю, какую мысль до нас хотят донести неоклассики, определяя НТП так, как они это делают. Есть технологии, которые одновременно повышают производительность труда и увеличивают время производства (капиталоемкость). А есть технологии, которые повышают производительность труда, не увеличивая время производства.

Если бы у нас были только технологии первого типа, то рост экономики в какой-то момент стал бы невозможен. Экономика вернулась бы к состоянию «мрачной науки», каковой она была во времена Мальтуса и Рикардо. Те, правда, видели пределы роста в снижении производительности земли по мере расширения масштабов ее эксплуатации. В какой-то момент показалось, что развитие промышленности позволит преодолеть пределы роста. Но получилось, что пределы роста существуют и здесь.

А вот технологии, которые повышают производительность без увеличения капиталоемкости, дают возможность экономике расти безгранично. Очень полезное свойство.

Но зачем надо было одни технологии называть научно-техническим прогрессом, а другим отказывать в этом праве – мне непонятно. И как классифицировать эти другие технологии?

В общем, практически на пустом месте возникла путаница. Впрочем, это с моей точки зрения на пустом месте. У неоклассиков для этого были весомые основания – очень не хотелось отказываться от простой и красивой модели, которая, с их точки зрения, решала множество проблем (и не только связанных с НТП).

Эффект инновации определяется не только ее техническими параметрами, но и характером производственной системы (системы разделения труда), в которой она будет применяться.

В общем, никаких полезных ориентиров от неоклассики мы не получили, поэтому будем искать их сами.

Давайте рассмотрим несколько примеров, опираясь на рассуждения, которые мы сделали в предыдущей лекции про природу фирмы.

Рассмотрим производственный процесс, в котором используется станок (или какое-то другое ценное оборудование). Пусть операция, связанная с использованием станка, занимает, скажем, 1/8 часть всего производственного процесса, который в целом занимает 8 часов.

Предположим, что изобретен более совершенный станок, в три раза более производительный, чем тот, который используется сейчас. Но и стоит он в два раза дороже.

Будет ли заинтересован ремесленник в том, чтобы приобрести этот более производительный станок? Не задав всех начальных условий, ответить на этот вопрос мы не можем, но давайте прикинем.

Если станок в три раза более производителен, то одна из операций, длительностью в час, будет выполняться теперь за 20 минут. Тогда общая длительность производственного цикла теперь будет составлять 7 часов 20 минут. То есть за один и тот же календарный период ремесленник будет производить на 8 с небольшим процентов больше продукции при тех же затратах рабочего времени. То есть срок окупаемости при прочих равных условиях составит около 12 лет.

Это, конечно, при условии, что ремесленник выбирает, чем ему заменить пришедший в негодность старый станок: таким же станком или усовершенствованным. Если он будет заменять еще работоспособный станок, то реальный срок окупаемости будет выше.

Принятие решений зависит от множества внешних факторов, в частности от величины процента. Если на рынке есть или предвидится волна спроса, то покупка нового станка может оказаться целесообразной. Если равновесие или спад – то нет. И хорошо бы при этом еще понимать, как поступят другие ремесленники – будут они покупать новый станок или нет. Потому что это повлияет на общий объем производства в отрасли и на уровень цен. В общем, ситуация неоднозначная.

А теперь – то же самое, только относительно фирмы, где станок используется постоянно в течение всего рабочего времени, да еще и в три смены, и владелец которой задумывается над дальнейшим расширением производства. Тут никакой неоднозначности нет. По сути дела, он имеет возможность купить три станка по цене двух. Я не говорю тут о такой мелочи, как возможность отказаться от услуг двух станочников в смену (и от выплаты им заработной платы). Сделка однозначно выгодная, если, конечно, рынок сумеет поглотить резко возросшее количество производимой продукции (но мы исходим из того, что может).

Сделка будет выгодной, даже если утроенная производительность станка будет обеспечена и его утроенной ценой. Станки-то все равно покупать, а три по цене трех или один по цене трех – не важно: не забудем про высвобожденных станочников и экономию заработной платы. То есть, как мы видим, эффективность станка (и любой инновации) определяется не только его техническими характеристиками, но и характером производственной системы (системы разделения труда), в которой он будет применяться.

Вот теперь, когда мы имеем перед глазами конкретный пример, я попробую сформулировать суждение о закономерностях научно-технического прогресса. Оно далеко не исчерпывающее, но я и не обещал полностью закрыть тему.

Конечно, люди всегда что-то придумывают и изобретают, и будут делать это всегда. Но, во-первых, практическая применимость изобретений очень часто зависит от того, как организовано разделение труда. При ремесленном производстве наш гипотетический инновационный высокопроизводительный станок мог бы и не найти себе покупателя. Или покупался бы крайне вяло – по мере того, как выбывало из строя старое оборудование. А владелец фирмы, в которой определенным образом организовано разделение труда, оторвет такой станок с руками, и даже будет готов переплачивать.

Изобретатель может обращать внимание на такие вещи, может не обращать. Он решает технические задачи, и будет считать успехом, если ему удалось повысить производительность оборудования. Если же при этом удается снизить удельную стоимость оборудования на единицу мощности – вообще прекрасно. Особенно если он знает, что его коллеги тоже ломают головы над этой задачей, но у них ничего не получается.

Однако в реальной жизни он столкнется с тем, что эффективность изобретения определяется состоянием экономической среды, для характеристики которой важны два параметра: это наличие волны спроса и то, как под ее влиянием трансформируется уровень разделения труда.

При этом экономическая среда, если она меняется, начинает формулировать запросы к изобретателям [102]. Я предположил изначально, что более производительный станок уже изобретен. Давайте теперь представим себе, что это не так. Изобретатели есть, но они занимаются совсем другими вещами.

И вот в какой-то отрасли вдруг происходит переход от ремесленного производства к производству фабричному. И в центре этого перехода стоит вопрос о максимальной загрузке станков. В глазах владельцев фирм, да и в глазах постороннего наблюдателя станок предстает основным (и даже единственным) источником доходов и прибыли.

Станок характеризуется производительностью (мощностью) – следовательно, повышение мощности станка начинает рассматриваться как источник повышения доходов и прибыли. Этого достаточно, чтобы хотя бы некоторые из изобретателей заинтересовались этой отраслью и начали работать над тем, как повысить мощность станка. Здесь и перспективы внедрения вполне прозрачны, и вознаграждение за свой труд можно получить.

Но этим запросы к изобретателям не исчерпываются.

Усложним чуть-чуть наш пример. Пусть в рамках исходного производственного процесса есть операция, требующая от исполнителя наличия физической силы. То есть не каждый может работать в этой отрасли, даже если у него есть знания, что и как производить, а только физически крепкий человек. Конечно, изобретатели могли предлагать какие-то технические приспособления, которые могли бы облегчить исполнение этой операции. Но не будет кустарь-одиночка покупать, скажем, паровую машину, чтобы она большую часть времени простаивала.

При создании фирмы эта операция выделится в самостоятельную. Ее исполнитель может не обладать знанием всего производственного процесса, но вот физической силой обладать должен, и применять ее постоянно, а не время от времени. Уже на этом этапе у владельца фирмы может появиться мысль о том, чтобы заменить силача каким-нибудь устройством. Силач – это редкий ресурс, ему и платить надо соответственно, и замену ему, если что, найти непросто.

А уж когда фирма расширяется, ей потребуется много работников, обладающих физической силой. И вот тогда вопрос о замене их всех каким-нибудь устройством станет весьма актуальным. Особенно если на рынке возникает дефицит работников, обладающих естественным (в данном случае – природным) преимуществом, их заработная плата растет и приходится перераспределять часть доходов владельца фирмы в их пользу. Так или иначе, запрос на паровую машину появится. Не на паровую машину как таковую – на решение проблемы. А уж как изобретатели с ней справятся и что предложат – не важно. Предложили, как мы знаем, именно паровую машину.

Я вовсе не собираюсь отрицать значение изобретательской деятельности как таковой и роли изобретений в экономическом развитии. Я просто призываю посмотреть на научно-технический прогресс комплексно: не только на одну его часть, но и на другую. А именно на то, что углубление разделения труда (технологическое разделение труда) расчищает дорогу инновациям и порождает потребность в них.

Вот сейчас в мейнстримовской литературе появилось такое выражение: «инновационная пауза». Некоторые экономисты пытаются показать, что именно она и является фундаментальной причиной современного экономического кризиса. Ну и, соответственно, выводы: во-первых, надо активизировать усилия в научно-технической сфере, а во-вторых, когда инновационная пауза закончится, то мировую экономику ждет очередной период бурного роста, так что не о чем и беспокоиться.

Я не знаю, что имеется в виду под этим интригующим выражением: «инновационная пауза» – про проблемы с определением НТП я уже говорил, а способность неоклассиков постоянно генерировать новые «идеи» и «понятия» такова, что со всем этим разбираться времени катастрофически не хватает. Их много, а я один.

Не думаю, что люди массово перестали стараться изобретать что-то новое. Если смотреть за научно-техническими новостями, то складывается совсем другое впечатление. А вот то, что динамика экономической среды стала другой, что уровень разделения труда перестал расти – для меня уже давно очевидно. И если уж говорить об инновационной паузе – то я скорее отнес бы ее на действие этого фактора. Заодно я бы обратил внимание на такую тенденцию, как массовый перенос производств в развивающиеся страны с гораздо более низкой стоимостью рабочей силы. Такая стратегия является конкурентной по отношению к научно-техническому прогрессу и внедрению его достижений.

Существует множество потенциальных направлений НТП.

То, которое реализовалось в действительности, в определенном смысле случайно.

Мы не знаем, самое ли оно эффективное из возможных и в каком смысле.

Мы сейчас посмотрели на научно-технический прогресс скорее с микроэкономической точки зрения. Давайте теперь посмотрим более широко.

Для начала я расскажу вам сказку. Это именно сказка, к ней именно так и надо относиться, однако в ней есть очень полезный намек.

Жил-был один ремесленник. Днем он производил товары, да продавал их на рынке. А по вечерам он, вместо того чтобы расслабляться и отдыхать, думал. И вот в какой-то момент придумал какое-то устройство, используя которое можно производить за то же время гораздо больше продукции. Наверное, это было изобретение из разряда тех, которые ортодоксальная экономическая теория относит к научно-техническому прогрессу. То есть и производительность выше, и цена не очень высокая, так что выгода очевидна.

Наш ремесленник мог бы, наверное, использовать это устройство (пусть будет устройство А) в своем производстве и потихоньку богатеть. Но это был очень умный ремесленник. Он прикинул, сколько ремесленников работает в его отрасли, и решил, что гораздо выгоднее будет запатентовать [103] свое изобретение, самому производить устройство А и продавать его другим ремесленникам [104].

В общем, начал он новое производство, товар пошел, так что спустя некоторое время он организовал фабрику по производству устройств А, договорился с торговцами, и те стали этим изделием широко торговать.

Увидели устройство А ремесленники из другой, может быть, смежной отрасли, прикинули – получается, что и у них производительность повысится, если его применять. Наш изобретатель-то об этом не знал. Он все понимал в своей отрасли, а про другие ему невдомек было думать.

Да вот только проблема. Выигрыш в производительности есть, но цена великовата (там ведь условия похожие, но все-таки не такие). Но это не беда – у изобретателя уже фабрика, себестоимость там меньше. Цену можно снизить, а фабрику расширить. Там уже и другие изобретатели появились, которые думают, как производство устройств увеличить и удешевить.

Тут другой толковый человек из совсем другой отрасли сообразил: если устройство А немного модифицировать, что-то привинтить или как-то еще переделать, то оно и в этой новой отрасли может применяться. В общем, придумывает устройство А1.

Тут что главное – что устройство есть на рынке, его можно увидеть и мысленно представить себе, как оно могло бы работать в некотором производственном процессе.

Само собой разумеется, этот новый изобретатель вряд ли будет делать устройство А1 целиком с начала до конца. Если он будет его сам делать, то оно будет дорого обходиться, по крайней мере поначалу. Он либо пойдет на фабрику, производящую изделие А, с предложением наладить выпуск необходимой модификации, либо будет покупать устройство А и его доделывать. В любом случае у устройства А появляется новый рынок, его производство опять расширяется, оно становится еще дешевле.

Ну а там пошло-поехало. Оказалось, что на базе устройства А1 можно создать устройство А11 еще для одной отрасли. А если соединить устройство А1 с не имеющим названия устройством, применяемым еще в одной отрасли, то и там можно получить эффект (и у нас получится изделие А12).

Ну и так далее. Устройство А потихоньку обрастает дополнительными индексами, масштабы его использования, непосредственно или как основы для модификаций, растут, а затраты на его производство снижаются, что открывает для него новые ниши. Да и появление новых модификаций тоже расширяет возможности для дальнейших комбинаций.

Кстати, изделие А уже может не производиться. Последовательность модификаций привела к тому, что появилось устройство А324, применяемое в какой-то отрасли и которое, как кто-то сообразил, при некоторой доработке в устройство А324-прим будет гораздо более эффективным в той самой, изначальной отрасли, где применялось устройство А.

Но устройство А свою историческую роль уже сыграло. Оно легло в основу целого семейства устройств, обозначаемых А с набором индексов – я бы назвал это технологической платформой, если бы этот термин не применяли непонятно к чему.

Но моя сказка вовсе не про устройство А. Она про устройство Б.

Смотрите, какая ситуация. Вот есть некоторая отрасль со своим производственным процессом, со своими проблемами, узкими местами. Те, кто имеет дело с этой отраслью, ломают себе голову, как эти проблемы решить. Но ничего не получается – а в это время по рынку распространяются изделия серии А. Наконец, кто-то, бросив ломать себе голову, придумывает, как применить найденный в другой отрасли технологический прием к интересующему его производству. В общем, получается устройство А2147, и все начинают его применять.

Это устройство серии А как-то повышает эффективность производственного процесса. Это повышение не очень большое, но и цены изделия серии А невелики, так что оно вполне себе окупается. Впрочем, трудности и узкие места в отрасли все равно остаются.

Но, наконец-то, кому-то из тех, кто продолжает ломать себе голову над совершенствованием производственного процесса, приходит в голову замечательная идея, и он делает устройство Б, способное значительно повысить производительность и решить проблемы отрасли.

Казалось бы, все прекрасно. Но это только на первый взгляд. Тут сразу же возникает множество проблем.

Первая – это издержки. Как делать устройство Б? На коленке, в мастерской изобретателя. Оно будет очень дорогим, и это резко снижает эффективность его применения. При массовом производстве оно, конечно, может существенно подешеветь. Но массовое производство еще надо организовать, найти на его организацию кредиты, договориться с торговлей.

И тут мы сталкиваемся со второй проблемой. Не будь пресловутого устройства А2147, которое немного повысило эффективность в отрасли, возможно, все это и удалось бы сделать – удалось же изобретателю продвинуть изделие А. Но поскольку конкурирующее устройство уже используется, то выгоды от устройства Б не так велики, даже если и удастся снизить затраты на его производство. К тому же работники уже умеют работать с устройством А2147, и им потребуется переучиваться. Ну и много еще препятствий, не буду их перечислять.

При этом производители устройств серии А имеют возможность снизить цену на свое изделие. А кроме того, уже анонсировали выход на рынок новой модификации А2147-прим, которая позволит еще немного повысить производительность.

В общем, устройство Б при всех его достоинствах выйти на рынок не может и остается в истории техники красивой, но тупиковой идеей, о которой все быстро забывают.

Из этой сказки мы можем извлечь несколько полезных выводов, сейчас же давайте остановимся на самых очевидных.

Первый интересный и важный вывод: направление научно-технического прогресса, которое мы имеем на сегодняшний день, случайно: оно зависит от того, кто появился первым. На самом деле, нам трудно себе представить, что бы было, если бы устройство Б появилось раньше устройства А.

Оно вполне могло бы проделать похожий путь: широкое использование в исходной отрасли, потом в смежных, потом разного рода модификации для других отраслей. И когда было бы изобретено устройство А, оно оказалось бы никому не нужным. Но могло бы случиться и так, что устройство Б не имело потенциала развития и так и осталось бы узкоотраслевым феноменом. Мы про это ничего сказать не можем, потому что в реальности выбрали А и попали в колею, из которой очень трудно выбраться.

Второй вывод: существует бесконечно много закрытых и вообще никогда не реализовывавшихся направлений научно-технического прогресса. Были изобретатели, которые что-то сделали, были потенциально возможные изобретения, которые можно было бы придумать; все они оказались отброшенными. Быть может, реализуйся они в какой-то момент, и развитие человечества пошло бы совсем иначе. Не знаю, лучше или хуже, мы этого никогда не узнаем.

Я бы хотел тем не менее особо подчеркнуть этот вывод. Из него следует, что в принципе у нас есть гигантский резерв научно-технического развития. Мы этот резерв не видим, поскольку увязли в колее по самые верхушки окон. Но он есть, и имеет смысл думать о том, как его разглядеть.

Третий вывод заключается вот в чем. Начиная с какого-то момента эффективность изобретения задается не столько тем, каково оно по своей сути, а тем, может быть оно встроено в существующую систему разделения труда или нет. Те изобретения и инновации, которые используются сейчас, соответствуют сложившейся системе разделения труда. Они эффективны не вообще, абстрактно, а в рамках существующей системы разделения труда. Именно система разделения труда задает критерии эффективности. В другой системе, которая случайно не сложилась, эти технологии могли бы выглядеть нелепо.

Предметно-технологическое множество.

Когда современный изобретатель что-то изобретает, он не обращает внимания на то, что делает это в определенной системе разделения труда, и тем более не обращают на это внимания те абстрактные мыслители, которые в своих рассуждениях делают упор на изобретениях как таковых.

Если современному изобретателю для его устройства нужен провод, он идет в соответствующий магазин и покупает его. Но почему он может это сделать? Да потому, что его кто-то когда-то изобрел. Но мало ли что люди в истории изобретали.

Он может купить провод, или какую-то другую деталь, или даже необходимый ему станок, потому что они продаются. То есть на них есть спрос, и выстроена система производства и продажи, которые этот спрос удовлетворяют. И спрос этот создают не изобретатели, а рядовые потребители, с изобретательством никак не связанные.

Когда изобретатель еще только замысливает что-то новое, он сразу же прикидывает: вот то и это я могу купить, это могу заказать, а вот такую деталь мне придется сделать самому. То есть, если можно так выразиться, архитектура изобретения во многом задается теми вещами, которые могут быть куплены, и теми технологиями, которые применяются – а применяются они потому, что сделанные с их помощью предметы пользуются спросом.

Еще раз повторю – об этом, как правило, не задумываются. Нужен провод – и его покупают. А что было бы, если бы он был нужен, а его нет. Это не значит, что его никто никогда не придумывал. Может быть, придумывал, но изобретение не нашло своего рынка, и о нем давным-давно забыли.

Скорее всего, сам замысел изобретения не возник бы или был бы совсем другим. А если все-таки и возник бы и был именно таким, то изобретателю пришлось бы заодно изобрести, как вытянуть проволоку, как заключить ее в безопасную оболочку, какие материалы взять и т. д. Но с учетом всех этих дополнительных задач эффективность исходной инновации может стать весьма сомнительной.

Мне очень нравится история про Чарльза Бэббиджа и его аналитическую вычислительную машину, которая, по сути, является прообразом современного компьютера.

Я в ходе предыдущих лекций уже упоминал Бэббиджа, но тогда говорил о нем как об экономисте, который первый дал подробный анализ организации разделения труда. Милль и Маркс (это те, кого я знаю) много и охотно цитировали Бэббиджа в своих трудах. Но в истории науки и техники Бэббидж гораздо более известен. Главным его изобретением была аналитическая машина, прообраз современного компьютера. Впрочем, при жизни Бэббиджа это изобретение так и не было воплощено «в железо», и мы увидим почему.

Немного предыстории. Мало кто знает, что идея компьютера и идея разделения труда в истории тесно связаны друг с другом. Начало XIX века – это эпоха быстрого развития науки и инженерного дела. И то и другое опиралось на расчеты. Для помощи в расчетах составлялись различного рода сборники и таблицы. Люди старшего поколения еще помнят – в школе нас учили пользоваться таблицами логарифмов. Но, конечно, речь шла и о таблицах значений самых различных функций – тех же тригонометрических и т. д. Спрос на таблицы постоянно рос, при этом требовались все более точные расчеты.

Бэббидж задумал повысить эффективность работы по составлению таблиц за счет разделения труда. Идея была не его, но он был большим ее энтузиастом. Предполагалось, что участники процесса будут разбиты на несколько категорий: одни задавать, как мы бы сейчас сказали, алгоритмы расчетов, а другие – выполнять элементарные счетные операции. А потом возникла идея: почему бы не заменить этих последних, чья работа не требовала высокой квалификации, была нудной и однообразной и которых требовалось очень много, машиной [105].

И Бэббидж решил такую машину создать. Он разработал ее проект, архитектуру (сегодня все компьютеры построены по этому исходному проекту), а вот дальше он столкнулся с гигантскими трудностями: машину не из чего было делать. Тот самый случай, когда проект предусматривает необходимость провода, но его негде взять, и надо создавать самому.

Для построения аналитической машины Бэббиджу пришлось изобрести несколько новых видов станков, которые используются до сих пор. Он разрабатывал новые инструменты, новые способы изготовления зубчатых колес (главный элемент машины) и многое другое. И все-таки создать машину так и не удалось. Первый и единственный работающий экземпляр был создан в 1906 году, уже после смерти Бэббиджа и спустя 72 года после того, как был разработан ее проект.

Конечно, Бэббиджу не хватало денег, он потратил как большую часть своего состояния, так и деньги правительственных субсидий (достаточно щедрых по тем временам). Но это и неудивительно, если мы учтем все вышесказанное о трудностях, с которыми он столкнулся.

Давайте обобщим.

Введем понятие предметно-технологического множества. Это множество состоит из предметов (изделий, деталей, видов сырья), которые актуально существуют, то есть кем-то производятся и, соответственно, продаются на рынке. Что касается деталей, то они могут не быть товарами, но входить в состав товаров. Вторую часть этого множества составляют технологии, то есть способы производства продаваемых на рынке товаров из и с помощью предметов, входящих в данное множество. То есть знания правильных последовательностей действий с материальными элементами множества.

В каждый период времени мы имеем разное по мощности предметно-технологическое множество (ПТМ). Кстати говоря, оно может не только расширяться. Какие-то предметы перестают производиться, какие-то технологии утрачиваются. Может быть, чертежи и описания остаются, но в реальности, если вдруг понадобится, восстановление элементов ПТМ может представлять собой сложный проект, по сути дела – новое изобретение. Говорят, что когда уже в наше время попытались воспроизвести паровой двигатель Ньюкомена, то пришлось затратить огромные усилия для того, чтобы заставить его хоть как-то работать. А ведь в XVIII веке сотни этих машин вполне успешно работали.

Но в общем и целом ПТМ пока скорее расширяется. Давайте выделим два крайних случая, как может происходить это расширение. Первый – это чистая инновация, то есть совершенно новый предмет, созданный по неизвестной ранее технологии из совершенно нового сырья. Не знаю, подозреваю, что в реальности этот случай никогда не встречался [106], но давайте предположим, что так может быть.

Второй крайний случай – это когда новые элементы множества формируются как комбинации уже существующих элементов ПТМ. Такие случаи как раз не редкость. Уже Шумпетер рассматривал инновации как новые комбинации того, что уже есть. Возьмем те же самые персональные компьютеры. В некотором смысле нельзя сказать, что они были «изобретены». Все их компоненты уже существовали, и просто были скомбинированы определенным образом.

Если и можно здесь говорить о каком-то открытии, то оно заключается в том, что исходная гипотеза: «эту штуку будут покупать» – полностью оправдалась. Хотя, если подумать, тогда это было совсем не очевидно, и величие открытия состоит именно в этом.

Как мы понимаем, большинство новых элементов ПТМ представляют собой смешанный случай: ближе к первому или второму. Так вот, историческая тенденция, как мне кажется, заключается в том, что доля изобретений, близких к первому типу, сокращается, а ко второму – увеличивается.

В общем, в свете моего рассказа про устройства серии А и устройство Б понятно, почему так происходит.

Классификация этапов научно-технического прогресса.

Есть такой известный американский специалист по менеджменту – Питер Друкер. У него есть книга «Великий разрыв». В ней есть одно любопытное наблюдение об исторических тенденциях научно-технического прогресса. Первое издание книги появилось в конце 1960-х годов, русский перевод сделан с издания 1990 года, то есть не очень давнего.

По словам Друкера, весь XX век (по крайней мере, речь шла о почти семидесяти годах) мы живем на изобретениях, которые были сделаны в XIX веке, и с тех пор ничего принципиально нового не изобрели. Ну, возможно, не так жестко. Кое-что изобрели в начале XX века. Скажем, возможность передавать человеческую речь с помощью радиоволн была открыта в 1906 году – отсюда, наверное, надо отсчитывать историю мобильной телефонной связи. Про аналитическую машину Бэббиджа как прототип компьютера я уже говорил – она-то точно из XIX века.

Я во время своих выступлений задаю обычно слушателям вопрос: когда, по их мнению, была создана компания IBM (International Business Machine). Большинство отвечает, что где-то после Второй мировой войны. На самом деле компания с таким названием появилась в 1914 году, но сам бизнес – еще раньше (IBM его перехватила). Суть бизнеса заключалась в записи больших массивов данных на перфокарты (тогда они назывались табуляторами Холлерита) и их обработке. Речь идет о производстве устройств для этой деятельности.

Я еще успел немного поработать с перфокартами – очень неудобно, если по прямому назначению. А вот для ведения картотеки – самое оно. И как закладки удобно использовать.

Для IBM с появлением компьютеров принципиально мало что изменилось. Просто механические устройства для обработки перфокарт заменились электрическими. Ну а сама идея перфокарт восходит к музыкальным шкатулкам и прочим безделушкам, известным уже достаточно давно.

Кстати, уже в XIX веке существовали станки с, как бы мы сказали сейчас, числовым программным управлением – в ткацком деле. Художник разрабатывал рисунок, это все переносилось на перфокарты, и станок выдавал рисунок на ткани. Стоило все это, конечно, жутко дорого, поэтому применялось только в шелковой промышленности.

Но тем не менее. А то сейчас все носятся с 3D-принтерами и думают, что это что-то принципиально новое. Хотя, возможно, для изобретателей тут открываются большие возможности.

Но я отвлекся. Итак, все изобретено в XIX веке, в крайнем случае в начале XX. Кое-что изобрели и в XX, но это капля в море. А дальше Друкер выстраивает очень любопытную классификацию периодов научно-технического прогресса, которая во многом совпадает с той, которая получается из анализа неокономики.

Сразу скажу, у него не очень удачная терминология, я по ходу дела буду ее поправлять.

Итак, первый период. Основные изобретения были сделаны до 1850 года. Друкер выделяет период от минус бесконечности до 1850 года – это первый период научно-технического прогресса. Он говорит, что это был научно-технический прогресс, основанный на опыте.

Второй период Друкер никак не называет, только описывает. Он говорит, что это переходный период. Его приблизительные границы – 1850-1900 годы.

Третий период: с 1900 года по настоящее время (по крайней мере, на период написания книги Друкера) – далее крайне неудачный термин – эпоха научно-технического прогресса, основанного на знаниях.

О чем это рассуждение с моей точки зрения.

Первый этап – это этап накопления фундаментальных знаний. Предметно-технологическое множество пополняется за счет изобретений, сделанных в связи с изучением законов природы. Это изучение производится с помощью экспериментов, опытным путем (отсюда и слово опыт применительно к этому этапу).

Третий этап – это когда ПТМ пополняется преимущественно за счет комбинаций элементов, уже входящих в него.

Друкер здесь употребляет термин «знание», это соответствует западной традиции, но не соответствует, как мне кажется, традиции российской и порождает недопонимание. Мы привыкли под знанием понимать скорее фундаментальные знания. То есть, если бы мы в русском языке давали названия этапам, мы бы, скорее всего, термин знания отнесли бы к первому этапу.

Что понимает под знанием в данном контексте Друкер? Он говорит о знании предметно-технологического множества, его состава, структуры. Я знаю, как устроено ПТМ, поэтому, сталкиваясь с какой-нибудь проблемой, я занимаюсь не анализом этой проблемы как таковой, а лезу в ПТМ и там ищу – подходит ли что-то для решения каким-то образом поставленной передо мной задачи. Это знания не о первой реальности – природе, а знания о второй, искусственной реальности – о том, что уже создано.

В начале XX века ПТМ уже достаточно большое и разнообразное, поэтому с высокой долей вероятности я что-то подходящее, скорее всего, найду. В российской традиции это даже не то, что называется прикладной наукой. Это какой-то другой, неизвестный нам вид деятельности, для которого у нас даже названия нет.

Мы должны это понять, потому что, когда мы слышим слово «знание», хотя бы словосочетание «экономика знаний», мы представляем себе одно, а на Западе имеют в виду совсем другое. Мы делаем одни выводы, а на самом деле они совсем другие.

С моей точки зрения большой интерес представляет собой второй этап, переходный период. Что тогда происходило с точки зрения неокономики?

А в этот период происходило соединение фундаментальных результатов, накопленных в предшествующий период, со складывающейся системой разделения труда. Это период, когда разделение труда охватило не просто отдельные фабрики и не только отдельные отрасли – но стали формироваться основанные на разделении труда цепочки производств.

Вот на этом этапе уже происходил отбор: какая фундаментальная идея может быть реализована, а какая нет. Изобретение может быть очень хорошим для своей области, но на существующем оборудовании его сделать нельзя, или сложно, или слишком дорого [107]. Друкер приводит такой пример: в свое время практически одновременно появились электрические лампочки Эдисона и Суона (в Великобритании). Друкер утверждает, что по многим параметрам лампочка Суона была лучше, чем у Эдисона. Но победила в конкуренции лампочка Эдисона, поскольку ее проще было сделать в массовом количестве на уже существовавшем промышленном оборудовании.

Как я себе это представляю, ситуация была сложнее. Речь ведь шла не о том, что у нас уже есть электросеть и осталось только купить лампочку и ее ввернуть. Поначалу лампочка шла в комплекте со всей системой электрооборудования и, в общем, была чем-то вроде вишенки на торте. Но я не хочу сейчас в эту тему, в которой я не специалист, углубляться.

Тут важен сам принцип, подмеченный Друкером и который возвращает нас к уже рассказанной сказке про устройства А и Б.

Если и А, и Б появились, условно говоря, до 1850 года, то у них обоих был шанс попасть в предметно-технологическое множество. Если же А появилось до этого года, а Б – после, то шансы Б попасть в ПТМ были бы тем меньше, чем позже это устройство было изобретено. К 1900 году по классификации Друкера его шансы становились исчезающе малыми.

Конечно, есть особый случай атомной бомбы и атомной энергетики как побочного продукта создания атомной бомбы. Этот пример все любят приводить, но он как раз свидетельствует о правильности рассматриваемой нами схемы. Да, многие устройства типа Б попали в предметно-технологическое множество благодаря военным нуждам, а уж будучи там, стали основой для создания кластеров, подмножеств, некоторые из которых смогли найти свое место на рынке.

Этой проблеме, на мой взгляд, уделяется непропорционально много внимания. Я считаю, что гораздо важнее понимать, как устроено ПТМ и по каким принципам развивается.

Когда я говорю о том, что рост производительности мировой экономики в последние два с половиной столетия связан в основном с разделением труда, мне часто возражают. Возражения же в основном сводятся к тому, что я не принимаю во внимание изобретения. Как видите, я изобретения во внимание принимаю, и у меня даже есть по этому поводу вполне развернутое суждение.

Да, изобретения вроде нашего гипотетического устройства А или устройства Б, если оно каким-то образом попало в предметно-технологическое множество, имеют значение. Но с течением времени значение имеет само ПТМ и закономерности его формирования и развития. А эти закономерности связаны с разделением труда.

Я тут еще напомню те рассуждения, которые мы сделали по поводу более производительного станка, который может быть применен только в условиях фабричного производства, но не имеет смысла для отдельного ремесленника, а также вспомним о том, как углубление разделения труда формирует заказ на изобретения.

С учетом всего этого я продолжаю утверждать, что в основе роста производительности лежит именно углубление разделения труда.

И даже пример с атомной энергией меня не сильно убеждает. Я мог бы согласиться с тем, что изобретения типа Б, которые попадают в ПТМ вопреки логике разделения труда, создают дополнительный источник экономического роста. Но и тут надо быть осторожнее с выводами.

Да, возможно, прямо разделение труда к созданию атомной энергетики не имеет отношения. Но вот косвенно – несомненно. Ибо рост производительности вследствие углубления разделения труда сделал возможным выделение ресурсов, необходимых для создания атомной бомбы. Да и сама возможность производства атомной бомбы все равно была обусловлена наличием достаточно развитого ПТМ. Если бы все это не имело значения, мы бы сейчас жили в мире, где каждое государство имело бы атомную бомбу.

СССР: бедное предметно-технологическое множество и создание альтернативной модели НТП.

На самом деле у нас есть очень интересный пример попытки построить альтернативную модель научно-технического прогресса. Речь идет о СССР периода после Второй мировой войны.

Какая проблема встала перед нашей страной после 1945 года? Железный занавес. Несмотря на быстрое развитие в период индустриализации, предметно-технологическое множество советской экономики было гораздо беднее, чем ПТМ на Западе, особенно в США, которые перешли на новый уровень разделения труда. До войны это особого значения не имело – все необходимое, в том числе и для оборонных нужд, можно было покупать, копировать и т. д. В годы войны помогали поставки по ленд-лизу.

После войны ситуация изменилась. США серьезно продвинулись в развитии своего ПТМ. Военные нужды сильно этому способствовали – я об этом уже говорил. Появились новые виды вооружений и системы управления ими. Переход к мирному развитию сопровождался резким ростом рынков, углублением разделения труда и быстрым ростом разнообразия ПТМ. Но свободный доступ ко всему этому был перекрыт.

При этом угроза войны была реальна. И перед Советским Союзом встала такая задача: при гораздо более бедном предметно-технологическом множестве делать то же самое (не хуже по качеству и прочим характеристикам). Естественно, речь шла в первую очередь о вооружении. Ну да, научно-техническая разведка работала вовсю и свою лепту вносила. Но ее возможности все-таки ограниченны.

Решить поставленную задачу можно было только одним способом: пытаться создавать высокоэффективные устройства, ориентированные на решение содержательных проблем (типа Б из ранее рассказанной сказки). То есть строить научно-технический прогресс по модели первого этапа (по классификации Друкера), делать упор на фундаментальные исследования.

Честно говоря, не знаю, каковы были истинные мотивы, но кампанию против «низкопоклонства перед Западом», развернутую после войны, можно рассматривать как элемент вполне осознанной стратегии. Да, есть западная наука и техника, наверное, они хороши, но они опираются на развитое и разнообразное ПТМ, которое СССР обеспечить не в состоянии. Бессмысленно копировать достижения западных ученых и работать в том же русле, что и они. Надо думать своей головой в тех условиях, которые есть. Ну а в качестве образца для подражания приводились примеры выдающихся отечественных ученых, делавших крупные открытия, то обстоятельство, что эти открытия делались в рамках глобального научного взаимодействия, оставалось за скобками.

Но, конечно, одним идеологическим обеспечением поставленных целей не добьешься. Это сейчас многие думают, что достаточно выдвинуть красивый и «правильный» лозунг, заставить всех его повторять, и реальность волшебным образом изменится.

Тут нужен целый комплекс решений в разных сферах. Прежде всего – система образования. Она ориентировалась, во-первых, на фундаментальные знания, во-вторых – на умение творчески работать с этими знаниями, на отбор и воспитание «талантов». И вот эти таланты, которые, особенно в 1950-1960-е годы всячески поощрялись, как материально, так и морально, призваны были решать задачу «сделать не хуже, чем на Западе, при гораздо более бедном предметно-технологическом множестве».

Далее – особая структура организации науки и техники, где в центре находилась Академия наук, то есть учреждение, ведавшее развитием фундаментальной науки. Иерархия научных учреждений: академические, отраслевые и т. д. Система планирования научно-технической деятельности и, соответственно, финансирования.

И в общем, все это дало результаты. Мы до сих пор гордимся достижениями советской науки и техники: атомная и водородная бомба, первый спутник, первый человек в космосе, гражданские и военные самолеты. До сих пор, несмотря на два с лишним десятилетия деградации, мы еще сохраняем способность производить некоторые виды продукции на мировом или близком к нему уровнях. Хотя, конечно, эти возможности резко сократились и продолжают сокращаться, равно как и созданный в советское время технологический задел.

И сейчас многие с ностальгией вспоминают те времена, постоянно раздаются призывы восстановить советскую модель образования, советскую систему организации науки, и тогда…

Давайте посмотрим на все это с другой стороны.

Советская модель НТП порождала целый ряд проблем, которые со временем не разрешались, а только накапливались.

Одной из самых больных проблем развития науки и техники в СССР было внедрение. Изобретателей, талантов было много, изобретений тоже, в том числе и весьма эффективных. Но в народном хозяйстве они не использовались. Их приходилось внедрять: чувствуете, сколько напряжения в этом слове. А сколько его было в самом процессе!

О проблеме внедрения писала пресса, она регулярно обсуждалась на разного рода совещаниях, вплоть до самого высокого уровня: на пленумах ЦК и съездах КПСС.

И ведь если бы речь шла только об изобретениях. Мне рассказывали такую историю про банальные кухонные гарнитуры. Все знают, что это такое: шкафчики, сушка, мойка, стол, уголок и т. д. Ничего сильно инновационного в этом нет. Так вот, в СССР они не производились, их делали, кажется, в ГДР, был страшный дефицит. И вот, то ли в Министерстве торговли, то ли еще в каком-то ведомстве возникла идея, как бы мы сказали сейчас, локализовать производство кухонных гарнитуров в нашей стране. Тем более леса у нас много.

Идея не просто возникла, но и нашлись энтузиасты, которые смогли уговорить начальство, и проекту был дан ход. Так вот, первый советский кухонный гарнитур появился почти через 10 лет (кажется, через девять) после того, как все согласились, что их надо производить.

И дело здесь не только в бюрократизме. Пришлось создать две новые подотрасли, то есть выделить инвестиции, построить заводы, произвести, закупить и наладить оборудование. Еще несколько новых производств было запущено на уже существующих заводах – а у тех план, нехватка ресурсов и рабочих рук.

А ведь речь шла не о чем-то новом и неведомом. Все это производилось на Западе, и даже в социалистической Германии, так что надо было просто скопировать то, что уже было. А когда речь идет о чем-то новом? Скажем, новый станок, в котором больше половины деталей оригинальных, которые никто до сих пор не делал.

Опытный образец-то работает прекрасно, но детали для него сделали в институтских мастерских местные умельцы «на коленке». Но теперь ведь надо все это запускать в серию. Кто будет делать детали? Строить новые заводы? А достаточен ли объем производства, чтобы они работали эффективно? Размещать на уже действующих предприятиях? Но их мощности уже загружены под завязку плановым производством.

Кстати, вопрос о том, чтобы иметь резервные мощности, «как на Западе», тоже обсуждался, но эта идея казалась еретической. Понятно, откуда лишние мощности на Западе – там постоянные кризисы и анархия вследствие противоречия между развитием производительных сил и производственных отношений. А у нас плановое хозяйство, мощности должны работать на благо людей день и ночь (одной из непопулярных в обществе идей, призванных обеспечить «ускорение» СССР во второй половине 1980-х годов, был переход на трехсменную работу). Так ведь можно договориться и до того, чтобы безработица была – в перестройку и до этого договорились.

К сожалению, я так и не смог найти документ, но помню его хорошо. Это было, наверное, постановление ЦК и Совмина. Я тогда был молодой и глупый, и над ним смеялся. Вот, думал, какие придурки нами руководят. Сейчас понимаю, что я тогда был неправ, а дяденьки из ЦК и Совмина лучше разбирались в ситуации и понимали, что такое предметно-технологическое множество [108], хотя и выражения такого не знали.

Речь там шла, с одной стороны, о том, что надо существенно ускорить создание и внедрение принципиально новых машин и оборудования, а с другой стороны, устанавливалось, что не должны приниматься к рассмотрению изделия, более чем на 1/3 состоящие из новых деталей. Вот это сочетание: требование принципиальной новизны с «не более 1/3 новых деталей» – меня сильно тогда повеселило.

Почему требовали принципиальную новизну – понятно. За внедрение новой продукции давали премии, и обычно под видом новой продукции выпускались слегка видоизмененные старые изделия. С учетом вышесказанного понятно, что так было легче.

Но как, думал я, создать что-то принципиально новое, заранее ограничив изобретателя жесткими рамками. Для меня тогдашнего проблема внедрения была исключительно проблемой бюрократизма и неповоротливости плановой системы. Сейчас мне гораздо яснее, какие противоречия порождала советская модель научно-технического прогресса и насколько трудно было с ними справиться.

Как вы понимаете, когда речь шла о вопросах обороны, тут все ограничения отбрасывались. Всех волновал только один вопрос: соответствует ли данное новое устройство поставленным целям или нет. Если соответствует, то, хочешь не хочешь, приходилось создавать под него все необходимые производства, не считаясь с издержками.

Все это было, как вы понимаете, жутко дорого. Но кроме того, складывалась и соответствующая структура оборонно-промышленного комплекса, которая способствовала еще большему удорожанию продукции. Я хорошо помню, что самым распространенным упреком в адрес советской оборонки был высокий уровень монополизма. А что такое монополизм? Это значит, что производитель имеет возможность диктовать свои условия, в том числе и по уровню цен. Вообще говоря, это положение сохраняется и по сей день. Некоторое время назад шла дискуссия по поводу возможности закупки зарубежных образцов вооружения, и одним из аргументов был как раз монополизм нашего оборонно-промышленного комплекса, который задирает цены на свою продукцию выше мировых.

В пример нам ставили западные страны, в которых уровень монополизма гораздо ниже, фирмы борются за получение государственных контрактов и вынуждены снижать цены. А следовательно, и нам надо организовать конкуренцию, и тогда оборонная нагрузка на экономику уменьшится, а военные смогут получать более качественное вооружение.

Ну, что касается того, как все организовано на Западе, – тут было, конечно, много иллюзий. Реальность сильно отличается от красивых теоретических моделей. Но здесь речь о другом. Монополизм советского оборонно-промышленного комплекса возник не сам по себе. То, что монополизм вреден, в Советском Союзе было хорошо известно. Работу Ленина про империализм, где говорилось о загнивании монополий, учили на всех уровнях образования, начиная со школы, чуть ли не наизусть. И где можно было, конкуренцию внедряли искусственно, вспомним те же самые авиационные КБ.

Но как ни борись с монополией, сама модель научно-технического прогресса постоянно порождала ее и способствовала расширению ее масштабов. Вот мы изобрели и поставили на вооружение новый вид оружия. Для его производства нужно множество деталей, подавляющее большинство которых используется только в данном устройстве. В других видах вооружений они не используются, в гражданском секторе тоже. Про использование в гражданском секторе можно, конечно, сказать, что тут мешала секретность. Об этом тоже много говорили, но, когда это ограничение ослабло, не так много оборонных наработок оказалось пригодным для использования в гражданском секторе.

Еще раз – речь идет о недостатках модели научно-технического прогресса. Нужно было в первую очередь думать о том, как сделать данное конкретное изделие, а не о том, как вписать его в существующую систему разделения труда, в предметно-технологическое множество. Для характеристик самого изделия это было хорошо, а вот для экономики в целом оборачивалось излишними затратами.

Размер оборонного заказа достаточно жестко определен [109], сколько изделий надо будет произвести – известно. Следовательно, известно и сколько деталей для конечного устройства надо произвести. И что, строить несколько предприятий для производства деталей, которые больше никому не нужны, только для того, чтобы организовать конкуренцию? На самом же деле в большинстве случаев производство деталей налаживалось на самих головных предприятиях, которые превращались в малоуправляемых монстров [110].

Когда их попытались переориентировать на производство гражданской продукции, то гигантский уровень накладных издержек похоронил эту затею. Не говоря уже о технических проблемах. Вообще говоря, все недостатки структуры военно-промышленного комплекса наглядно вылезли наружу, когда перед ним была поставлена задача конверсии, которую остряки назвали чем-то промежуточным между конвульсией и диверсией.

Тут мы опять-таки бездумно копировали Запад, не понимая принципиальную разницу между экономическими моделями. США было гораздо проще провести конверсию, чем нам, хотя и там проблем хватало. Но все-таки. Цифры совершенно условные, тут важно соотношение. В Америке, допустим, 80% используемых компонентов бралось из совместного, военно-гражданского предметно-технологического множества. Допустим, что 10% – это сборочные мощности, еще 10% – компоненты, которые используются только в оборонном секторе.

Вот с этими последними десятью процентами действительно непонятно, что делать. То есть понятно – пытаться коммерциализовать, но результат может быть неоднозначен. С 10% сборки – тоже проблемы, хотя и меньше. А по остальным 80% принципиальных проблем нет, хотя, конечно, тут будет снижение рентабельности, надо искать новые рынки и т. д.

А у нас соотношение обратное. Сборка – те же 10%, еще 10% – это то, что может представлять интерес для гражданской промышленности. А 80% – это специфически военная продукция. Причем первые 20% существуют не отдельно, они «погружены» в эти 80%. То есть предприятие перестает использовать 80% мощностей, и должно на оставшихся 20% обеспечить какую-то эффективность. И что тогда сетовать на высокий уровень накладных расходов на наших, скажем, машиностроительных предприятиях?

Понятно, почему конверсию было принято сравнивать с диверсией, и до сих пор руководители оборонных предприятий произносят это слово с содроганием.

В гражданской промышленности, как нетрудно догадаться, избыточные издержки не допускались. Впрочем, там и занавес был не такой плотный. Поэтому гражданский сектор, когда вставал вопрос о новых продуктах, ориентировался на западное предметно-технологическое множество, на импорт оборудования (вспомним тот же многострадальный ныне АвтоВАЗ). Потом выяснялось, что если мы закупаем оборудование, то надо и сырье закупать, но пока цены на энергоносители были велики, все это как-то могло работать.

Социальные издержки советской модели НТП.

Как СССР создавал своих могильщиков.

Но у работавшей в СССР модели научно-технического прогресса были и другие, не столько экономические, сколько социальные издержки. Они менее бросаются в глаза, но их разрушительная роль в конечном счете оказалась огромной.

Чтобы понять их природу, давайте опять на условном примере сравним ситуацию в СССР и в США. В 1980-е годы приводились такие цифры – я не знаю, как они считались, но это и не очень важно: якобы и у нас и у них насчитывалось по 4 миллиона научно-технических работников. Я сейчас не очень понимаю, как такие цифры вообще можно получить, учитывая практически полную несравнимость институциональных структур, но давайте будем пользоваться ими.

Понятно, и любому, кто работал в научно-технической сфере, это совершенно очевидно, что далеко не все эти 4 миллиона в СССР были талантами. Да, таланты искали, таланты воспитывали, таланты поощряли – но сделать всех талантами невозможно. Во многом это лотерея.

Но предположим, что благодаря всем усилиям удалось добиться, чтобы из этих 4 миллионов у нас было 50 тысяч настоящих талантов. Это очень много, но нам много и требовалось.

А что в США? Там, конечно, тоже были какие-то элементы поиска отбора и воспитания талантов, особенно после того, как они стали проигрывать гонку в космосе. Но речь идет именно об элементах, а не о всеобъемлющей системе. Образование было ориентировано на то, чтобы сформировать «крепкого» специалиста, а вот выбор – идти или не идти по пути таланта – предоставлялся самим людям.

В сущности, в этом и заключается суть многоступенчатого образования, которое мы сейчас пытаемся копировать, порой с анекдотическими последствиями. Ты можешь учиться 4 года – и становишься специалистом, который сразу может пойти работать и приносить пользу. Никто не говорит тебе, что ты должен быть талантом, да ты и не претендуешь на это. Достаточно того, что ты потратил время и силы на обучение, и благодаря этому имеешь возможность претендовать на более высокий уровень заработной платы, чем те, кто образование не получил. Все в рамках теории человеческого капитала в ее классическом виде [111]. А если человек вдруг понял, что у него есть потенциал добиться большего, иными словами, он претендует на положение таланта, он может продолжить учебу, но тут уж он принимает на себя и все возможные риски. Хотя на этом этапе такой выбор и может поощряться, если человек с точки зрения окружающих действительно демонстрирует признаки таланта.

Допустим, что в результате в США из 4 миллионов научно-технических работников одна тысяча – это таланты. То есть в 50 раз меньше, чем в СССР.

Мало? А это как посмотреть. На самом деле научно-технический прогресс в США может идти достаточно долго, даже в том случае, если талантов вообще не будет. Его будут делать «крепкие» специалисты. Ведь чему их учат и в чем заключается их работа? Их учат работать с предметно-технологическим множеством. Они должны хорошо знать свой сегмент этого множества и, когда возникает проблема, найти наилучший способ ее решения с использованием уже имеющихся возможностей, в том числе и путем создания комбинаций в рамках своего сегмента. Эти новые комбинации добавляются в ПТМ и могут становиться основой новых комбинаций и т. д.

Есть любопытный пример с открытием высокотемпературной сверхпроводимости. «Высокотемпературной» здесь громкое слово, речь шла о том, чтобы получить сверхпроводимость не при температуре жидкого гелия, а при температуре хотя бы жидкого азота. С тех пор как само явление сверхпроводимости было открыто, многие ученые мечтали о том, чтобы получить этот эффект при более высоких температурах. Строили теории, проводили исследования.

И вот во второй половине 80-х годов прошлого столетия был открыт материал, в котором сверхпроводимость наблюдалась при более высоких температурах, чем температура жидкого гелия.

Но смотрите, как было совершено это открытие. Уже упомянутая нами IBM в свое время создала лабораторию, задачей которой была проверка создаваемых химиками новых веществ и материалов на физические свойства. Теплопроводность, электропроводность и т. д. В том числе и сверхпроводимость. В лаборатории было собрано все необходимое для этого оборудование. Цель создания такой лаборатории была понятна: вдруг что-то пригодится в компьютерной технике. И химики всего мира направляли образцы для анализа именно туда, поскольку иметь такой набор оборудования очень дорого, а надо же знать, что именно ты создал и какие у него свойства.

И вот в ходе вполне себе рутинной, в соответствии с протоколом, проверки одного из новых веществ выяснилось, что оно обладает свойством высокотемпературной сверхпроводимости. Открывателям тут же дали Нобелевскую премию по физике – и это понятно. Еще раз повторю: это была мечта нескольких поколений физиков всего мира, и вот она исполнилась.

Но были и вопросы. Получилось, что престижнейшая из премий была вручена людям, которые просто выполняли свои служебные обязанности. Не пытались что-то сами придумать, а просто изо дня в день делали одну и ту же работу.

А тут еще выяснилось, что за некоторое время до этого один советский физик опубликовал статью, в которой на основе своих теоретических изысканий предсказал, что как раз в материалах этого типа, вероятно, может наблюдаться искомый эффект. Проверить свое утверждение он не мог: у него не было ни возможностей делать эти материалы, ни проверять их на сверхпроводимость.

Как тогда говорили, ему удалось совершить научный подвиг по-советски. Он даже сумел добиться, чтобы соответствующие исследования были включены в план на следующую пятилетку, и даже деньги обещали выделить. Но швейцарская лаборатория успела раньше, хотя ничего подобного никто не предполагал, и статью эту ее сотрудники не читали.

Тогда СССР даже затеял небольшой скандал, настаивая на включении советского ученого в число получателей Нобелевской премии. Но ничего не вышло. И тоже вроде бы логика в этом была. Результат-то вот он, налицо, а разного рода гипотезы и предположения – это все журавль в небе. Это все теории…

Кстати говоря, несколько лет назад подобная история повторилась, только уже в биологии. Там речь шла о совсем давней, еще 60-х годов публикации с предсказанием некоторого явления, которое было подтверждено только совсем недавно. Тогда, в 60-х годах это была просто игра ума: не существовало технических возможностей проверить, верна гипотеза или нет, ни у нас, ни на Западе. За это время ПТМ развилось настолько, что это стало возможным.

И опять-таки, никто из открывателей никакой статьи не читал, что естественно, и вообще получили упомянутый эффект как побочный результат совсем другого исследования. Молодцы, заметили, задумались и получили результат. Но вот кого считать изобретателем? Так что, как видим, вполне себе фундаментальные открытия могут делаться в ходе рутинной работы с ПТМ.

Таланты, конечно, тоже полезны [112]. Они могут либо создавать новые, уникальные комбинации элементов ПТМ из разных секторов, либо придумывать что-то принципиально новое. При этом каждый разработанный ими новый элемент ПТМ немедленно поступает в распоряжение 3 миллионов 999 тысяч крепких специалистов, которые сразу же начинают использовать его в своей деятельности, строя новые комбинации.

А теперь вернемся к СССР. Про 50 тысяч работников научно-технической сферы мы понимаем, кто они такие. А что мы можем сказать про остальных 3 950 000 работников? Как их назвать?

А они «неталанты». То есть с точки зрения существующей системы образования, мотивации, пропаганды они – неудачники.

Понимаете, если бы могли взять человека в подростковом возрасте, посмотреть на него и сказать: вот из него наверняка получится талант, то эти 3 950 000 человек были бы не нужны. Им бы сказали: незачем тратить государственные деньги на ваше образование, идите на заводы, там рабочих рук не хватает. Но это невозможно. Потому что мы имеем дело с очень тонкой и зыбкой материей [113].

Это вероятностное явление. Если нам надо много талантов, мы должны взять достаточно большую генеральную совокупность, а уже из нее в результате некой целенаправленной, но все равно случайной процедуры мы получим некоторое количество талантов. СССР и США отличаются процедурой формирования выборки – поэтому и такие разные результаты (приведенные мною условные данные вовсе не свидетельствуют о том, что я считаю американцев в 50 раз более глупыми, чем советские люди).

Если провести аналогию с добычей сырья («поэзия – та же добыча радия»), то в СССР из руды получалось гораздо больше особо ценного компонента, но все остальное шло в отвалы. В США – вся масса руды применялась с пользой, хотя процент извлечения ценного компонента был существенно меньше.

Но в нашем случае речь ведь идет не об отвалах мертвой породы, которые, впрочем, тоже не очень полезны, поскольку загрязняют окружающую среду. Речь идет о живых людях. Их учили в предположении, что они станут талантами, а они ими не стали. Их не учили, что делать, если они окажутся неталантами.

Большинство этих людей никогда в жизни не могли признаться себе и окружающим, что они неталанты, неудачники. Сами себя они оценивали как таланты, которым просто не повезло. Их не заметили, не оценили, не поручили дело, в котором они бы себя обязательно проявили. И они будут искать все возможные способы, чтобы доказать другим, что они таланты. Не удается на работе – тогда за пределами работы. Ну, хотя бы в клубе самодеятельной песни. Или в «талантливом» образе жизни, который в основном сводился к следованию различным модным интеллектуальным течениям: йога, восточная мистика, поэзия и прочая литература, походы, кухонные посиделки с разговорами о «высоком» и прочее, и прочее, и прочее.

Тех, кто официально признан талантом, они признавать не намерены. Они считают, что тем повезло, что они выдвинулись не благодаря своему таланту, а благодаря связям, родству, умению понравиться начальству. Увы, подозрения не всегда беспочвенные, такого рода примеры всегда можно подыскать – и они укрепляли «неталантов» в убеждении своей правоты.

Если в США талант всегда мог рассчитывать на 3 999 000 крепких специалистов, от которых он мог получить помощь в своей работе: подержать инструмент, собрать и обработать информацию, провести рутинные расчеты или серию однообразных экспериментов, – то в СССР талант все должен был делать сам. 3 950 000 неталантов считали ниже своего достоинства помогать своим «более удачливым» коллегам. У них были собственные идеи и проекты, которые, как они надеялись, рано или поздно докажут их состоятельность как талантов.

Так что эффективность работы таланта в разных системах отличалась разительно. Чтобы обеспечить талантам возможность поддержки их усилий, в СССР пошли по пути наделения их административными полномочиями. Под них создавались институты, в которых они становились директорами. В реальности же такие решения через некоторое время приводили к обратному эффекту. Не буду сейчас углубляться в эту тему. Каждый может путем несложных логических операций воссоздать тот широкий спектр негативных следствий, который сопровождал такую стратегию.

Если бы негативные последствия, порождаемые советской моделью НТП, ограничивались только научно-технической сферой, это было бы еще полбеды. Но они затрагивали общественно-политическую сферу в целом.

Еще раз повторю: система постоянно и во все более широких масштабах порождала неудачников, людей, которые с точки зрения существовавших в обществе критериев не состоялись. Причем речь идет не о людях, подводящих итог своей жизни и размышляющих об упущенных возможностях, копаясь на даче. Речь идет о людях, находящихся в расцвете сил, которые в какой-то момент понимали, что они уже ничего изменить в своей судьбе не могут. Речь, напомню, идет о миллионах людей, и их число постоянно росло.

Естественно, что смириться с таким положением дел большинство из них не хотело и не могло. Им надо было кого-то обвинить, и они обвиняли в этом общественное устройство. На активный протест решались немногие, но общий уровень недовольства нарастал. И просто в меру роста численности этой группы, ощущавшей себя отдельной социальной стратой. И в меру усиления административных элементов в организации той сферы деятельности, в которой они были заняты. При этом недовольство усилением администрирования в научно-технической сфере легко перекидывалось на административную, или, как, начиная с некоторого момента, стало принято говорить, административно-командную систему в целом.

При этом существовал и был доступен для наблюдения, пусть и отрывочного, образец для сравнения. Я об этом уже говорил в одной из предыдущих лекций. Только тогда речь шла лишь об уровне доходов, сейчас, я надеюсь, вы поняли, что речь шла о чем-то гораздо большем и более фундаментальном.

Опять-таки, на Запад смотрели сквозь призму того, как была устроена научно-техническая сфера в СССР. И оценивали ее исходя из советских критериев. Если исходить из этих критериев, то, конечно, любой случайно выбранный специалист в СССР был «умнее» любого своего американского коллеги. В то же время, если любой американский специалист ощущал себя состоявшимся в жизни человеком, советский специалист находился под гнетом комплекса неполноценности. Он чувствовал себя неудачником. Многим казалось, что дело тут только в уровне оплаты труда – и этот «денежный» фетишизм проявился в конце 80-х годов очень наглядно. Да и до сих пор, насколько я могу судить, он продолжает отравлять сознание интеллектуального класса, хотя и в других формах.

Не буду сейчас обсуждать вопрос об истоках и причинах такого явления, как перестройка. Но как только политический и идеологический контроль в советском обществе немного ослаб, миллионы людей с энтузиазмом бросились в приоткрывшуюся щель, посчитав, что получили шанс изменить свою судьбу. Это было меньшинство, но это было говорящее меньшинство – те, кто умел сформулировать и выразить хоть каким-то образом свои ощущения и мысли. Эти люди не просто расширили изначальную щель – они снесли и дверь, и стены, и все здание.

Ну и как всегда положено в таких случаях, когда ты проявляешь деятельную активность, не подкрепленную адекватной мыслительной активностью, эти люди стали едва ли не главными жертвами своих собственных действий. И это продолжается по сей день [114].

Так что, как мы видим, советская модель НТП при всей своей привлекательности и обаянии, которые она сохраняет до сих пор, сопровождалась менее заметными, но при этом гигантскими издержками как в самой научно-технической сфере, так и в общественной жизни (причем часть этих издержек до сих пор рассматривается в качестве составной части позитивного мифа). Да, у советской модели были достижения, которыми можно гордиться и плодами которых в некоторых сферах мы пользуемся до сих пор. Но разрушительный потенциал воспроизводства этой модели в конце концов перевесил.

Что мы хотим получить от реформы российской системы образования.

На самом деле обо всем этом можно было бы говорить гораздо больше и подробнее. Но пора уже подводить итоги.

Тут есть два аспекта. Начнем с того, который имеет актуальное практическое значение. Что делать с нашей системой образования?

У меня нет рецептов, и я не собираюсь спешить их предлагать. Мой взгляд на проблему односторонний, с позиций экономиста. Тем не менее мне кажется, что тем людям, которые занимаются вопросами образования, – и администраторам, и практикующим работникам этой сферы – следовало бы учитывать в своей деятельности то обстоятельство, что существует и такой способ описания проблем, который предлагаю я.

Чиновники от образования при поддержке некоторых экспертов сегодня активно преобразуют нашу систему образования по западному образцу. Но у меня возникает вопрос: понимают ли реформаторы, что именно они делают. Видят ли они, что переходят от одной фундаментальной модели к другой? Или они считают, что модель одна и та же, просто формально по-разному организованная?

А реализовывать эту новую модель на практике должны люди, сами получившие образование в СССР или по советской модели. Они чувствуют, что реформы разрушают старую модель, но не понимают, какую надо строить. Отсюда и мощное сопротивление. Советская модель была целостной – на уровне интуиции все понимали, в чем заключается задача образования (выявлять и воспитывать таланты), как ее достигать и как оценивать результаты. Были проблемы с несоответствием формальных и реальных оценок, но это было привычно, и большинство умело приспосабливаться.

Что же касается новой модели, то она четко не сформулирована. Конечно, часто говорят про «компетенции», но ведь надо еще пояснить, что это значит. Многие ведь думают, что этим словом обозначается то, что привычно, а почему для этого надо применять новый термин – так это причуда реформаторов. Они вообще все переназывают на западный лад. Вон, были председатели горисполкомов, теперь называются «мэры», а что принципиально изменилось?

Но и с самой новой моделью, если бы ее начали внедрять по уму, тоже были бы проблемы. Допустим, мы поменяли учебные программы, чтобы студенты учились работать с предметно-технологическим множеством. Да, но с каким? С тем, которое сейчас существует в России? Но оно, во-первых, в подавляющем большинстве сфер гораздо беднее, чем западное, и даже чем было советское. А во-вторых – оно по преимуществу смешанное, то есть к архаичной советской основе присоединены какие-то элементы западного ПТМ, иногда в странном сочетании. Чтобы работать с таким ПТМ, нужны скорее таланты, чем крепкие специалисты.

Или учить их работать с западным ПТМ (с которым, кстати, сами преподаватели если и знакомы, то понаслышке)? Но тогда их знания в российских условиях будет некуда применить. То есть время от времени и в отдельных местах они будут востребованы, но системно – нет. И что получается: наша модернизированная система образования должна работать на производство кадров, которые могут найти себе применение только за рубежом. Стоит ли тогда вообще сохранять собственную систему образования?

Как я уже сказал, у меня нет решения этой проблемы. Она далеко превосходит мои «компетенции». Но то, что она существует, для меня очевидно.

Вопросы, на которые у меня нет ответа, но над которыми я считаю полезным подумать всем.

Закончить я хочу разговором о более высоких материях. Вот уже более столетия назад (по классификации Друкера) сформировалась модель научно-технического прогресса, основанная на знаниях – опять-таки, в терминологии Друкера (он явно еще не знал слова «компетенции», иначе было бы меньше путаницы). На протяжении почти всего этого времени эта модель продемонстрировала высокую эффективность. Она обеспечила гигантский и очевидный прогресс техники, как в сфере производства, так и в сфере потребления.

С этим никто спорить не собирается. Но может ли этот прогресс быть бесконечным, как многие рассчитывают? Опыт экономиста говорит, что ничего вечного не бывает. Бум, даже долгосрочный, ставший привычным и обыденным, рано или поздно завершается кризисом. Это мы хорошо видели в 2007-2009 годах. Подавляющему большинству экономистов казалось, что им удалось найти формулу вечного процветания, и то, что случилось, а еще важнее, то, что воспоследовало, оказалось для них совершенно неожиданным.

И сейчас многие уповают на новый цикл научно-технического развития, который якобы запустит новый этап экономического роста. Надежды эти понятны. Никакого другого способа прогнозировать будущее, кроме как найти и продолжить за пределы сегодняшнего дня существующие тенденции, нет. Тенденция непрерывного научно-технического прогресса, как ни считай, – очень долгая.

Прогресс шел вперед, несмотря ни на что: ни на многочисленные экономические кризисы, ни на мировые войны (которые, особенно вторая из них, только давали дополнительный импульс развития). Так что убеждение в том, что нынешний кризис не помеха развитию научно-технического прогресса, в общем-то имеет под собой прочные исторические основания.

Впрочем, мы увидели, что тренд НТП неоднороден, он состоит из стадий. И вот что касается последней стадии, то мне представляется, что ее потенциал во многом исчерпан. Не только я, но и вполне себе мейнстримные экономисты заговорили об инновационной паузе.

Обратимся опять-таки к Друкеру и его книге «Великий разрыв». Составив свою классификацию этапов НТП, он ведь на этом не остановился, поскольку это противоречило его природному оптимизму (который хорош в обыденной жизни, но в научной деятельности

предпочтительнее реализм). Собственно, и книгу он написал для того, чтобы заявить, что в развитии НТП начался новый этап, который обеспечит непрерывный рост благосостояния.

В чем заключается сущность этого нового этапа, он промолчал, указав лишь на появление новых предметных областей, которые, по его мнению, придадут новый импульс развитию экономики. Так вот, в книге, написанной в 1969 году, этот импульс ожидался от тех же направлений, от которых многие ждут его и сейчас, спустя 45 лет.

Те же самые информационные технологии, те же самые биотехнологии. Друкер еще не знал такого слова, как нанотехнологии (он уповал на развитие банального материаловедения), а то бы и их упомянул. Мы, правда, слово это сегодня знаем, но так и не удосужились определить, что оно означает.

На самом деле ничего принципиально нового в развитии НТП не произошло. Я обычно ни в чем не соглашаюсь с лауреатом Нобелевской премии Р. Лукасом, который в последние годы занимается теорией экономического развития, которую я постоянно критикую в этих лекциях, но в одном я с ним согласен. Он в своих лекциях по экономическому развитию как-то заметил, что не могут же люди развивать все время одно и то же, так что в том, что в разные периоды времени отрасли-лидеры (в том числе и в сфере НТП) сменяют друг друга, нет ничего такого, чему следовало бы уделять специальное внимание. Он, правда, имел в виду разного рода версии теорий технологических укладов.

Но то же самое относится, на мой взгляд, и к Друкеру с его «новым этапом» НТП. Различные сектора предметно-технологического множества развиваются не синхронно. Сначала одни, потом открываемые в них возможности применяются в других, временно отставших секторах, которые их быстро осваивают, и т. д. Я тоже не вижу в этом процессе ничего такого особенного, что бы требовало специального экономического анализа.

А что касается принципиальной новизны… Я уже рассказывал, когда на самом деле был изобретен компьютер, история которого восходит, во-первых, к часовым механизмам, а во-вторых, к музыкальным шкатулкам для развлечения богатых бездельников. Мендель тоже жил в благословенном XIX веке, когда монах мог спокойно на протяжении многих лет ставить интересующие его опыты, стремясь внести свой вклад в фундаментальную науку и не заботясь о немедленном внедрении.

Как бы то ни было, но получается, что инновационная пауза действительно есть. Изобретения вроде бы делаются каждый день, но вот уже полстолетия мы ждем, когда от них будет какой-то значимый эффект (помимо взорвавшегося в 2001 году пузыря «доткомов»).

Я уже говорил о том, что инновационная пауза связана, на мой взгляд, с тем, что остановилось углубление разделения труда, которое расчищает путь для инноваций. Потенциальные инновации накапливаются, но условия для их применения в производственной сфере не созданы. Само собой разумеется, что создание все новых и новых игрушек для взрослых детей я к НТП не отношу, хотя многие из этих взрослых детей со мной, наверное, не согласятся.

Так вот, а существуют ли перспективы дальнейшего развития НТП? Нынешняя парадигма развития НТП тесно привязана к процессу углубления разделения труда, хотя это обстоятельство до появления неокономики не было очевидным. Но теперь-то это понятно.

На самом деле, и я это постарался показать, потенциальных направлений НТП бесчисленное множество, и то, в котором мы случайно оказались, быть может, не самое лучшее из них (если бы мы еще могли понять, по какому критерию оценивать эту самую «луч- шесть»). Оно в определенный момент слилось с процессом разделения труда, а дальше получился синергетический эффект, когда одно подпитывает другое, а все возможные альтернативы отбрасываются.

Может ли существовать направление, модель НТП, не так тесно увязанная с разделением труда? Можем ли мы производить лучше и больше при том же уровне разделения труда? Обязательно ли труд должен упрощаться? Может быть, следует подумать о том, чтобы труд усложнять? Не в том смысле, чтобы вернуться к ремесленному производству, но в каком-то другом.

Я не случайно вспомнил советскую модель научно-технического прогресса. Она показала, что альтернативные возможности есть. Кстати, она продемонстрировала и как должна меняться структура труда – в советской модели требовались и высококвалифицированные работники, то есть труд усложнялся. Тут нелишне вспомнить, что при переходе к рыночной экономике у нас в стране считалось, что наличие квалифицированных кадров является нашим конкурентным преимуществом. Про тенденции разделения труда мы еще ничего не знали (и я в том числе), а вот жизнь наглядно показала, что именно является конкурентным преимуществом. Это я про китайскую модель экономического развития, построенную на дешевой и неквалифицированной рабочей силе.

Но советская модель, как я показал, помимо достоинств, обладает и множеством недостатков, причем весьма серьезных. Хорошо, что теперь мы их знаем и понимаем, по крайней мере некоторые из них. Некритически брать советскую модель НТП и пытаться ее повторить нельзя. Но вот думать о том, как ее видоизменить, чтобы она могла обеспечить дальнейшее научно-техническое развитие в мире, необходимо. Я понимаю, что это очень сложная задача, но и время сейчас тяжелое, и проблемы, которые перед нами стоят, не простые.

ЛЕКЦИЯ ДЕВЯТАЯ

ФОРМИРОВАНИЕ СОВРЕМЕННОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ

Постановка задачи: откуда берется волна спроса для инициирования промышленной революции.

Итак, давайте попробуем все, что мы узнали в ходе предыдущих лекций, собрать вместе и попробовать на этой основе понять, что такое современная мировая экономическая система, как она сформировалась, почему устроена так, а не иначе, и заодно выявить истоки сегодняшнего кризиса и оценить, каковы дальнейшие перспективы развития экономики.

Как видите, задача перед нами стоит масштабная, в одну лекцию мы не уложимся. Простых ответов, которые можно было бы сразу сформулировать, у меня нет, будем двигаться постепенно и методично.

С некоторыми закономерностями функционирования мировой экономической системы мы уже ознакомились, когда рассматривали модели взаимодействия развитых и развивающихся стран. Но как, когда и почему произошло деление на развитые и развивающиеся страны? Почему одни страны – как правило, их объединяют термином Запад (хотя там есть и вполне себе восточная Япония), стали развитыми, а другая группа стран – будем называть их Востоком – числятся в разряде развивающихся. Впрочем, как мы видели, перспективы развития V них довольно-таки туманные, а нынешний кризис, как мы покажем, делает их и вовсе призрачными.

Нам говорят, что Запад вырвался вперед, потому что там произошла промышленная революция. Но это не ответ на вопрос, а просто другая его формулировка. А почему она произошла на Западе?

Большинство объяснений, которые существуют, как правило, содержат в себе элемент расизма. Его особо не выпячивают, он присутствует где-то на заднем фоне, но его можно раскопать. Мол, западным людям более присуща предприимчивость, они более бережливы, склонны к торговле, они больше ценят свободу, и так далее и тому подобное. Иногда приходится читать и открыто расистские объяснения, в которых превосходство жителей Запада в тех или иных человеческих качествах объясняется «объективными» факторами, «въевшимися в плоть и кровь», а точнее, в хромосомы.

Кстати, и те, кому экономическое доминирование Запада не очень нравится, также часто прибегают к объяснениям того же порядка. Только тут, само собой разумеется, речь идет о чрезмерном развитии негативных качеств: жестокости, алчности, склонности к обману.

Ну, на мой взгляд, противники друг друга стоят, поэтому предоставим им и дальше выяснять, «кто дурак». Мы же давайте сосредоточимся на том, чтобы ответить на поставленные нами вопросы, не прибегая к сомнительным спекуляциям на тему человеческих свойств [117].

Ортодоксальная экономическая теория также пытается объяснить феномен промышленной революции и резкого ускорения экономического развития. Делается это в рамках разработки теории экономического роста. Про несостоятельность теоретических выкладок неоклассики я говорил немало. Но она несостоятельна не только теоретически, но и с исторической точки зрения.

Недавно вышла «Кембриджская экономическая история Нового и Новейшего времени. 1700-1870». Это интересная книга. Экономисты в свое время определили некий набор факторов, которые, по их мнению, ответственны за экономический рост. Историки решили посмотреть, могут ли они найти эти факторы в реальной истории и описать экономическое развитие в период промышленной революции с их помощью.

В западной науке, как мы знаем, все толерантные и очень вежливые, изъясняются округлыми, ничего не значащими фразами, смысл которых понятен только немногим посвященным. Но в данном случае даже это не сработало. Вежливо, но достаточно твердо историки попросили экономистов больше уделять внимания анализу реальных исторических процессов, а не уповать на свои теоретические изыскания, результаты которых никак не подтверждаются реальными событиями. Даже если, как это делают авторы книги, специально их выискивать. В общем, союза теории и истории не получилось.

Подойдем к решению этой проблемы с точки зрения неокономики.

Прежде всего, давайте определимся, о чем идет речь. Промышленная революция – это, прежде всего, резкий скачок в уровне разделения труда. Никакие традиционные институты, в которых до этого осуществлялось разделение труда: племя, рабовладельческое или феодальное хозяйство – обеспечить его не могли. Значит, речь идет о массовом появлении таких новых институтов, как фирма. Собственно, с описания фирмы Адам Смит и начинает свою книгу про богатство народов.

Про то, как происходит технологическое разделение труда и образуется фирма, я уже рассказывал в соответствующей лекции. Там же было сформулировано и необходимое условие образования фирм – они создаются под воздействием волны спроса. Напомню, что когда в третьей лекции я говорил о возможности развития на основе кластеров, то фактор наличия мощной волны спроса на соответствующий класс продуктов также был его непременным условием.

Вот тут, собственно, и кроется проблема. Ведь речь идет не о теоретической модели появления одной фирмы, и даже не о реорганизации целой отрасли. Промышленная революция – это массовый и длительный процесс. Сначала фирмы образуются в одной отрасли, они резко увеличивают объемы производства. Теперь они создают волну спроса для смежных отраслей, в тех тоже образуются фирмы, и процесс «заражения» идет дальше, охватывая уже практически всю экономику. Через какое-то время он возвращается в исходные производства, которые реорганизуются, еще более укрупняются и т. д. Это процесс, растянутый на десятилетия, – и он все время должен быть поддержан исходной волной спроса.

Но откуда может эта волна взяться? Вспомним суждение, которое я уже приводил. Если на каком-то рынке вдруг возникает дефицит, цены растут, то купцы (финансовый сектор) немедленно организуют поставки из тех местностей, где товара достаточно, и разрыв в ценах будет вскорости закрыт. Я критиковал это суждение, но только потому, что в традиционной интерпретации непонятно, откуда берутся купцы. В неокономике купцы существуют постоянно, и это суждение не связано ни с какими противоречиями. А так-то оно верное.

Наверное, купцы могут поначалу «проморгать» волну спроса, но ведь не десятилетиями же, и не такую мощную, которая потенциально коренным образом меняет структуру и тенденции развития мировой экономики.

Таким образом, чтобы объяснить феномен промышленной революции, нам надо найти какое-то очень мощное искажение в структуре мирового рынка и объяснить причины его появления. К сожалению, как это всегда и бывает, указать одну причину невозможно. Забегая вперед, скажу, что, даже найдя ответ, мы вряд ли с вами сможем точно определить, какая доля приходится на закономерность, а какая на случайность.

Европа на протяжении почти всей своей истории играла роль сырьевого придатка для мирового рынка.

Основным европейским сырьевым товаром были драгоценные металлы, то есть деньги.

Прежде чем мы приступим, хотелось бы сделать одно замечание, касающееся фактов и их интерпретаций.

Речь идет о распространенных представлениях об истории, в том числе и об истории экономики. Наше представление европоцентрично. Считается, что раз промышленная революция произошла в Европе, то надо искать ее корни именно там. Если при этом Востоку и уделяется какое-то внимание, то он проходит в основном фоном, или как источник различных удивительных историй в духе Синдбада-морехода.

Иногда приходится сталкиваться с непонятными вещами, которые высвечивают истинное положение дел. В свое время, когда появились исламские облигации, сукуки, то было сообщение, что религиозно-правовое обоснование этого инструмента исламских финансов, которым неизвестно понятие процента, дали малазийские богословы. Якобы именно они являются признанными авторитетами в мусульманском мире по вопросам финансов и торговли.

Конечно, Малайзия – мусульманская страна, подумал я, но когда это она умудрилась стать законодательницей мод в таких важных вопросах? Есть ведь Саудовская Аравия, Иран, Сирия, Ирак, Кувейт, Турция, Египет, Марокко, другие мусульманские страны с длинной и авторитетной традицией толкования Корана. Сегодня Малайзия является одним из растущих «тигров» Юго-Восточной Азии, но началось это не так давно, в 80-е годы. За это время заработать авторитет в такой консервативной сфере общественной жизни, как религия, невозможно.

На самом деле территория, на которой расположена сегодняшняя Малайзия, с давних времен, еще до эпохи Великих географических открытий, была центром мировой торговли. И в этом качестве, после принятия ислама в первой половине XV века, стала центром правового регулирования торгово-финансовых вопросов.

Центр мировой торговли долгое время находился именно там, на противоположном краю мира от Европы. А сама Европа была лишь малозначимой и никому особо не интересной периферией мировой экономической системы. Собственно, цель географических открытий и состояла в том, чтобы пробиться на этот рынок и вести торговлю напрямую.

Это известно, об этом все пишут, но при европоцентричном взгляде выглядит это часто таким образом: богатства Востока вроде бы были, но лежали втуне, дожидаясь, пока не приедут европейцы и не наладят торговлю ими. Ничего не лежало и никаких европейцев не ждало, торговля между различными частями известной тогда ойкумены была хорошо налажена, и размеры ее были огромны. И даже после географических открытий доля европейской торговли долгое время составляла лишь незначительную часть мировой.

Вот это обстоятельство, наличие хорошо развитого мирового рынка за пределами Европы, которому Европа была не очень интересна, мы должны все время помнить. Учитывая, что впоследствии произошло с Европой, это довольно-таки трудно. Но надо и понимать, что именно жалкое, периферийное положение Европы в мировой системе разделения труда было одной из предпосылок последующего рывка.

Место Европы в мировом разделении труда на протяжении всей ее истории до промышленной революции – это место сырьевого придатка. Добыча полезных ископаемых и их экспорт. Правда, по большей части это были очень специфические сырьевые ресурсы – драгоценные металлы, то есть деньги как таковые.

Считается, что на протяжении большей части своей истории Запад имел устойчивый отрицательный торговый баланс в торговле с Востоком [118]. Но для того времени это был нонсенс. Никаких встречных потоков капитала, чтобы закрыть дыру в балансе, тогда не было. Это просто такое искажение в понятиях. Баланс был нулевой – просто в рамках этого баланса деньги надо считать не деньгами, а товарами. Это на производство сегодняшних денег труд не тратится, а тогда их приходилось в поте лица своего добывать, или «майнить», как выражаются сегодня фанаты биткойнов.

Исследователи экономической истории иногда ссылаются на бедность Запада сравнительно с богатым Востоком как на одну из причин, почему промышленная революция произошла именно там, где она произошла. Но это опять-таки абстрактное соображение. Если дело в этом, то тогда удивительно, почему Африка южнее Сахары не лидирует в построении шестого или какого там по счету технологического уклада.

Вообще попытка выделить «статичные» факторы, с помощью которых можно объяснить такое явление, как промышленная революция, на мой взгляд, непродуктивна. Многим современным экономистам кажется, что достаточно этих факторов и в их руках будет универсальный рецепт экономического роста, который можно применять, например, к развивающимся странам.

Некоторые сейчас сомневаются в этом, считая, что дело не в каких-то там количественных факторах, а в особенностях исторического развития различных государств. А чужую историю воспроизвести в другой стране невозможно. Добавлю от себя, что речь должна идти не о том, чтобы воспроизвести историю отдельной страны, а об истории всего мира. Ибо успешная страна стала успешной не сама по себе, а, как мы увидим, в рамках определенной конфигурации мировой экономики.

Так что давайте немного займемся историей.

На Западе отделение денег от власти произошло вследствие отсутствия денег как таковых.

Двигателем экономических изменений в экономике является деятельность финансового сектора. Давайте посмотрим, было ли что-нибудь особенное в положении и работе финансового сектора на Западе по сравнению с Востоком.

С точки зрения нашего анализа одним из принципиальных отличий Запада и Востока является отделение денег от власти.

Это обычное различение в исторической и политологической литературе, но, как и в других вопросах, здесь упор делается на большую продвинутость Запада. Он, мол, сумел каким-то образом выработать в себе идею разделения власти и денег, а Восток так и не смог эту полезную идею воспринять, а потому до сих пор и погружен в тотальную коррупцию, которая как коррупция даже и не воспринимается.

На мой взгляд, дело тут гораздо проще. Востоку традиционно, а Западу – в ходе его становления, то есть после распада Римской империи (не будем углубляться далеко в глубь веков), было свойственно соединение власти и богатства. Но на Востоке, с его развитыми торговыми и денежными отношениями, богатство воплощалось в деньгах. А вот на становившемся Западе денег просто-напросто не было. Историкам этот факт хорошо известен. Деньги исчезли, испарились вместе с Западной Римской империей.

Не думаю, что здесь есть какая-то загадка. Они просто были не нужны. Уровень разделения труда упал, города находились в упадке, население перебралось в сельские местности и производило продовольствие, обеспечивая себя самым необходимым. Драгоценные металлы перешли в разряд сокровищ, которые концентрировались в основном в руках церкви и военных вождей. Ну а остальное утекло в Византийскую империю, и оттуда далее на Восток, где деньги были нужнее.

Основной формой богатства в Европе была земля. Так что ситуация на Западе ничем не отличалась от ситуации на Востоке. То, что мы называем феодализмом, и есть соединение власти с богатством, только богатство выступает не в денежной, а в земельной форме.

Я бы хотел обратить внимание еще на один момент, связанный с европейским безденежьем. На Востоке с его развитой денежной системой механизм власти был полностью построен на деньгах. Налогообложение осуществлялось преимущественно в денежной форме, а если и в натуральной, то собранное всегда можно было продать и получить деньги, что и делалось. Значительная часть доходов концентрировалась в руках верховной власти, которая имела возможность «покупать» необходимые ей услуги элиты. Это был регулярно возобновляемый процесс.

В Европе элита вознаграждалась не деньгами, а землей, но сделать это можно только один раз. Когда вся земля роздана, то покупать услуги элиты нечем. Каждый сидит на своей земле и пытается оттяпать кусок у соседа, а до проблем верховной власти ему и дела нет. Собственно, это и называется феодальной раздробленностью.

Если нет возможности воздействовать на элиту сверху вниз с помощью денег, то остается полагаться на право. И вот мы видим сложную систему правовых норм, регулирующих самые разнообразные взаимоотношения между уровнями феодальной лестницы. Право заменяет деньги. Это не очень хороший заменитель, но уж какой есть.

Нам говорят, что у европейских народов лучше, чем на Востоке, развито правосознание, и это, мол, важное отличие, по-видимому опять-таки генетически обусловленное, которое способствовало формированию современной экономической системы. В том, что способствовало, – сомнений нет. Но вот насчет генетической обусловленности или того, что это правосознание приобреталось сознательно, имея в виду последующее развитие экономики, – то это сказки.

Другое дело, что тут мы имеем дело с обычным для истории парадоксом. Получилось, что институт, созданный на определенном этапе истории от нужды, для замены гораздо более эффективного института, который по тем или иным причинам невозможно использовать, в дальнейшем оказывается крайне полезным и необходимым. Мы с этим явлением еще столкнемся.

Но вернемся к отделению денег от власти. Денег не было, не было, и вдруг они в Европе появились. И не просто появились. Европейские купцы очень быстро начинают внедряться на рынки Востока.

Генуэзские купцы контролируют значительную долю византийской торговли, строят крепости в Крыму, начинают проникать все дальше и дальше в глубь Азиатского материка. Острую конкуренцию им составляют венецианцы.

Откуда в Европе появились деньги и откуда такая искушенность в торговле? Нам отвечают: так само собой получилось, опять-таки с намеком на выдающиеся качества жителей Запада. Завелось как-то само по себе, наверное от сырости. В случае с Венецией это объяснение даже и выглядит правдоподобно.

Западная Европа как офшорная зона мировой экономики.

У меня есть гипотеза по поводу того, что случилось. Деньги сами собой завестись не могут, их кто-то должен завести. Про то, как это может происходить, я рассказывал в лекции про деньги. Но ничего подобного в истории Западной Европы мы не видим.

Но деньги можно завезти, и сделать это могли только восточные купцы. А зачем завозить деньги в Европу, которая ничего интересного для мирового рынка произвести не может? Какой еще мотив может заставить переместить деньги на такую территорию?

Этот мотив существует и сегодня, хотя причины для него несколько другие. А зачем сегодня вкладывать деньги, например, в Кипр? Что такого важного для мирового рынка производится на этом острове? Ответ мы все хорошо знаем. Кипр – это офшор, это убежище для денег (естественно, до «стрижки» депозитов). Так вот, моя гипотеза заключается в том, что тогдашняя Европа выступала в роли офшора для глобального рынка Востока.

Почему деньгам Востока требовалось убежище? Да потому, что деньги и власть были слиты воедино. Власть обеспечивала возможность получать деньги, а деньги обеспечивали сохранение властного статуса. Деньги принадлежали не их владельцу, а его социальному статусу. Поддержание же социального статуса требовало высоких издержек, и не только денежных.

Конечно, существовало большое желание «приватизировать» деньги, сделать их своей собственностью, а не принадлежностью элитного статуса, совмещенного с множеством неприятных обязанностей. А Западная Европа как раз была подходящим местом для этого. В ее элитной структуре не существовало места для купца, для человека, просто владеющего деньгами. А выведя деньги в офшор и переместив туда свою операционную базу, можно было продолжать привычные операции. Риск, конечно, был, но зато деньги переходили в полную собственность их владельца и не зависели от случайностей внутриэлитных раскладов на его родине [119].

Так что, думаю, конкуренцию византийским купцам поначалу составляли не западные купцы, а те же самые византийские и прочие восточные купцы, переместившие свои капиталы на Запад и продолжающие вести свой бизнес (сами или через доверенных лиц). А когда деньги оказались на территории Европы, выяснилось, что существуют возможности с выгодой применить их здесь, на месте, организуя торговлю на внутреннем рынке. Результатом стало оживление внутренней торговли в Европе.

Феодальные правители Европы должны были только приветствовать приход восточных денег вместе с их владельцами на свои территории. Купец должен был где-то поселиться – на земле, принадлежащей феодалу, за что с него можно было взять живые деньги. За все необходимое для жизни и деятельности купец также платил деньгами. У него можно было взять заем на войну с соседним феодалом: очень быстро стало понятно, что воевать, имея деньги, гораздо эффективнее, чем опираясь на ресурсы только своего феода.

В какой-то момент начался выкуп купцами городских территорий у феодалов, и возникло такое явление, как вольные города.

Появление вольных городов.

Это еще одна особенность Западной Европы, на которую указывают практически все исследователи, пытающиеся объяснить отличие Запада и Востока. Она ярко описана у Ф. Броделя. Действительно, вольные города – уникальная особенность Западной Европы, но вот причины их появления остаются достаточно туманными.

Кто-то говорит об античном идейном наследии в истории Европы, кто-то считает, что этот институт уцелел со времен Римской империи, другие опять-таки намекают на некое особое свободолюбие европейских народов.

Начнем с того, что вольные города и античные города Древней Греции – это совершенно различные сущности. Конечно, на отдельных этапах своего развития античный город-государство и вольный город-государство похожи друг на друга. Но у них разное происхождение. В основе первых лежит политика, то есть непосредственные общественные отношения, в основе других – деньги, то есть общественные отношения опосредованные. Соответственно, у них и разная динамика развития. Конечно, какие-то идеи и названия заимствовались из античной истории, особенно в эпоху Возрождения. Но они встраивались совсем в другую реальность.

Что касается наследия Римской империи, каким-то образом сохранившегося на протяжении темных веков европейской истории, то это объяснение долгое время было популярно и широко распространено. Однако сегодня историки массово отказываются от этой идеи. Типичный римский город не был обычно самодостаточной экономической единицей, даже с учетом окружавшей его территории. Он существовал, как бы мы сейчас сказали, на дотациях из центра, который выплачивал жалованье чиновникам и солдатам, а также пенсии ветеранам, селившимся в этих городах [120]. Когда денежные потоки из центра прекратились, экономический механизм функционирования римских городов разрушился. Некоторым, особенно тем, в которых были учреждены епископства, повезло, и они сохранились до наших дней. Другие быстро пришли в упадок.

Что такое типичный город феодальной эпохи? Прежде всего, это замок местного крупного феодала, достаточно крупного, чтобы этот замок построить. Это феодал, его войско, его челядь. Там же стараются поселиться окрестные более мелкие феодалы, вассалы или просто соседи. Туда же селятся те, чья деятельность не связана с обработкой земли: ремесленники, как крепостные, так и свободные. Позже, когда начинается денежное обращение, там появляется рынок. Это привлекает ремесленников из других местностей. Здесь же селятся купцы со своими работниками.

Все они живут на земле, принадлежащей феодалу, свободные люди платят ему аренду и другие сборы. Никакой особой вольности здесь, как мы понимаем, нет. Но вот при определенных обстоятельствах, когда феодалу требуются деньги – то ли на войну, то ли на выкуп из плена, то ли еще на какие нужды, территория города, населенная свободными людьми, может быть у него выкуплена. Тогда те, кто собрал деньги на выкуп города, составляют, по сути дела, акционерное общество по эксплуатации городской территории – магистрат.

Таким образом появились политические единицы, управляемые представителями финансового сектора, на принципах финансового сектора и в его интересах. Как показал опыт, финансовый сектор – не самый лучший управляющий с точки зрения сохранения своего господствующего положения. Но даже и впоследствии, когда финансовый сектор был вынужден уступать абсолютную власть, он, как правило, сохранял какую-то ее долю в своем распоряжении.

Что мешает феодалу вернуть себе город военной силой, когда нужда в деньгах спадет? Не исключаю, что такие случаи бывали. Но тогда феодал надолго лишался кредита, купцы предпочитали перебираться куда-нибудь в более безопасное место, и когда деньги требовались вновь, взять их было неоткуда [121].

Да что далеко ходить. В свое время Кольбер всячески уговаривал Людовика XIV взять пример с Голландии, которая в то время была богатейшим государством Европы. Но Людовику не хотелось заниматься тяжелой повседневной работой, и он решил, что проще будет захватить Нидерланды, и тогда вопрос денег решится сам собой. Авантюра не увенчалась успехом, а Франция впала в перманентный финансовый кризис. Джон Ло попытался, но не смог вытащить Францию из финансовой ямы. Там вообще-то была сложная и неоднозначная история, но факт тот, что попытка не удалась. В результате так все и дотянулось до Великой революции.

Но в Средние века вольным городам еще и повезло. Об этом я сейчас расскажу.

Горизонтальный раскол элит в Западной Европе и получение вольными городами автономного статуса.

Еще одной особенностью Западной Европы было длительное противостояние между светской и церковной властью, институциональный раскол элиты. На Востоке мы обычно имеем дело с цезарепапизмом. Верховный правитель является одновременно и первосвященником, а официальный глава церкви выступает при нем в качестве своего рода «министра по делам религии». Конфликты между верховной властью и главой церкви возможны, но они носят личностный или административный характер. Это вертикальные конфликты.

В Европе конфликт был горизонтальным. Варварские короли, захватывавшие территорию Римской империи, столкнулись с существующим институтом церкви. При этом сами варвары в большинстве своем уже были христианами, хотя и арианского толка. А вот франки практически сразу стали ортодоксальными христианами, и это, судя по всему, помогло им стать доминирующей силой в Европе. Но власть оказалась расколотой на две половинки, и эти половинки противостояли друг другу на протяжении всей истории.

Официально конфликт между властью пап и властью императоров закончился в 1806 году, когда была ликвидирована Священная Римская империя германской нации, но длился он практически тысячелетие, а на протяжении фактически двух столетий он носил характер прямого военного противостояния.

Этот конфликт породил множество следствий, определивших особость Запада по сравнению с Востоком. Я, наверное, все их перечислить не смогу, только те, которые мне кажутся наиболее важными.

Внутриэлитные конфликты носят прагматический характер. Когда речь идет о вертикальном конфликте, он и разрешается обычно в прагматическом ключе, иногда достаточно жестко. Так они и решаются на Востоке.

А вот когда речь идет о горизонтальном конфликте, то, хотя в его основе лежат те же самые чисто материальные вопросы, разрешить его прагматически невозможно. Светская власть не могла уничтожить церковь, хотя бы потому, что она (власть) нуждалась в освящении правовых механизмов своего собственного функционирования. Законам нужна была санкция со стороны высших сил (понадобилось еще много времени, прежде чем этой высшей силой стали считать нацию). Об этом я говорил выше, когда затрагивал вопрос о роли права в безденежной структуре власти. Но и церковь не могла уничтожить светскую власть, ибо она осталась бы беззащитной.

Равноправные стороны, каждая из которых не может уничтожить другую, не подорвав основы своего собственного существования, вынуждены апеллировать к сущностям более высокого порядка и в них искать обоснования своих притязаний. То есть разрешение конфликта уходит во все более и более возвышенные, абстрактные сферы, в область идеального. При этом предмет конфликта продолжает оставаться сугубо материальным.

У этой особенности Запада, отличающей его от Востока, есть много последствий. О них было бы крайне интересно поговорить, но мы далеко уйдем от нашей темы. Я затронул этот вопрос только потому, что, как мне представляется, эта склонность переводить материальное в идеальное является одним из краеугольных камней западноевропейской науки.

Конфликт между папой и императором не мог не повлиять и на поведение принимавших в нем участие людей. Действительно, каждый феодал стоял перед очень непростой дилеммой: нарушить вассальную клятву и лишиться вечного спасения или не нарушать, но тогда выступить против церковной власти, и опять-таки лишиться вечного спасения. С тех самых пор перед человеком Запада постоянно стоит экзистенциальная проблема свободы выбора и ответственности за него.

Пойдем далее. Конфликт между папами и императорами трактовался как конфликт властей, а именно как конфликт между законодательной и исполнительной властями. Собственно, западная идея разделения властей берет свое начало именно отсюда.

В ходе конфликта римская церковь пошла на серьезное изменение догматики, породив идею национальных государств. Исходный образ мира предполагал, что существует единый христианский народ [122], и соответственно, он должен находиться под властью единого императора. Но в ходе конфликта с империей возникла нужда в поддержке отколовшихся от империи частей (протонациональных образований), в которых правили свои монархи. Но эти монархи и источник их власти не укладывались в традиционную картину мира – и пришлось признать, что существование отдельных наций легитимно с точки зрения божественных установлений.

Да, но в чем источник власти «национального» монарха? Ведь он властвует не над всем христианским народом, а только над его частью, над «нацией». Значит, он получает свою легитимность от «нации». Так возникла идея народовластия. Опять-таки, в основе лежат сугубо прагматические соображения: монарх только исполнительная власть, а вот законодательные полномочия должны быть переданы народу, который является христианским. Священники контролируют все аспекты жизни простых людей, находятся в ведении Римского престола, и тем самым церковь косвенным путем может осуществлять полномочия законодательной власти.

В общем, как мы видим, институциональный раскол элит, случившийся в Западной Европе, совершенно уникальный и, можно сказать, случайный, задал структуру политического развития Запада, в ходе которого его отличие от Востока постоянно углубилось.

Но нас, напомню, интересуют вольные города. Конфликт между церковью и светской властью сыграл огромную роль в становлении и укреплении статуса вольных городов. Стараясь привлечь города на свою сторону, и церковь, и светская власть буквально наперегонки соревновались в выдаче потенциальным союзникам льгот и привилегий. И города воспользовались ситуацией в полной мере. Они получили юридическую защиту от притязаний местных феодалов и смогли укрепить свою независимость. В ряде случаев, особенно когда феодалы оказывались «не на той стороне», городская верхушка могла получить городскую территорию в свое распоряжение даже без выкупа. Хотя платить все равно приходилось тем или иным способом.

В конечном счете все привилегии и льготы не обеспечили средневековым вольным городам сохранение их независимости. В Европе сегодня нет вольных городов – ну разве что Сан-Марино. Но на протяжении нескольких столетий они имели значение. В результате появились новые факторы, действие которых могло быть впоследствии и прервано, но не прервалось, и они сыграли свою роль. Но об этом позже.

Об исламских финансах и «ссудном проценте».

Отвлекусь немного на тему, которая имеет лишь косвенное отношение к нашему сюжету. Но очень многие считают, что она имеет самое непосредственное отношение, поэтому придется ей уделить внимание. Тем более что некоторое время назад этот вопрос широко обсуждался не только в кругах любителей, но и профессионалов.

Речь идет о пресловутом «ссудном проценте» и об исламских финансах как альтернативной модели организации финансового сектора.

На самом деле проблема выглядит очень просто. Беспроцентное кредитование – вполне естественный механизм функционирования общества, в котором деньги и власть соединены воедино. И наоборот, там, где деньги и власть разъединены, там нет никакого другого способа организации кредитных взаимоотношений, кроме как на основе процента. Моральные соображения здесь играют самую последнюю роль.

Возьмем для начала исламские финансы. Речь идет о взаимоотношениях внутри социальной пирамиды. Тот, кто дает деньги, занимает более высокое место в этой пирамиде. Беспроцентный заем нижестоящему с получением доли его бизнеса позволяет сохранить соотношение участников в этой пирамиде. Если бы заем выдавался под процент, то нижестоящий, в том случае, если он нашел высокоприбыльную нишу, даже расплатившись по процентам, мог бы стать богаче своего кредитора и претендовать на более высокий социальный статус. Установленный порядок был бы нарушен.

А так порядок не нарушается. Высокая прибыльность бизнеса означает, что инвестор, вложивший деньги, будет получать львиную долю доходов. И хотя получатель кредита тоже разбогатеет, он не станет богаче своего кредитора.

Это мы рассмотрели кредитование «вниз». Но кредитование «вверх», то есть вышестоящих, более показательно. В каком случае вышестоящему, который контролирует более мощные денежные потоки, чем нижестоящий, может понадобиться кредит? Ну, например, чтобы организовать захват новой территории, подавить восстание, то есть осуществить проект, в котором заинтересованы все представители элиты, в том числе и нижестоящие. Если вышестоящий потеряет власть, то и нижестоящим может не поздоровиться. Успешное осуществление такого проекта увеличивает (или хотя бы сохраняет) совокупные властные полномочия всех участников, и они получают вознаграждение в виде дополнительных властных полномочий. Эти дополнительные властные полномочия кредитор может обратить в деньги и вернуть себе и тело долга, и проценты.

В таких случаях кредитор не может сказать: ничего не знаю и знать не хочу, делайте с моими деньгами что хотите, только верните их вовремя и с процентами независимо от того, чем закончится ваша авантюра. Если ты представитель элиты, то должен принимать на себя совокупные риски элиты в целом. Если что-то пойдет не так, ты должен быть готов к тому, чтобы в любой момент увеличить свой вклад в общее дело или безропотно списать убытки.

Беспроцентное кредитование «вверх» является механизмом консолидации элиты для реализации общеэлитных проектов. Собственно, именно это требование постоянной консолидации и создает побудительные мотивы для поиска способов приватизации денег, о чем я говорил выше.

Там, где деньги отделены от власти, описанный выше механизм кредитования вверх не работает. Власть принадлежит феодалам, и делиться полномочиями с людьми без рода и племени только потому, что они владеют деньгами, никто не будет. Феодал, берущий кредит на войну с целью захватить соседские деньги, не может расплатиться с кредитором землей, поскольку владение ею (да плюс еще крепостными крестьянами) есть привилегия исключительно феодалов. Пусть кредитор подавится своим процентом и катится на все четыре стороны.

Конечно, потом были и покупки дворянских званий, и должностей, и владение землей [123], но это было значительно позже. Я же сейчас говорю о начальном этапе формирования социальной структуры Западной Европы. Никакого другого вознаграждения за денежный кредит, кроме процента, просто не могло быть.

При кредитовании вниз вопрос о сохранении социальной структуры также не стоял – владельцы денег изначально вообще находились вне социальной структуры, поэтому и здесь оплата кредита в процентной форме была естественной.

Мы можем сравнить результаты двух подходов к кредитованию на Востоке и на Западе. На Востоке в основе финансового механизма лежит стабильность, в первую очередь социальная. И своей цели он худо-бедно достигает. Собственно, именно это свойство исламских финансов и привлекло внимание аналитиков, впавших в панику после того, как финансовая система Запада чуть было не рухнула в ходе острой фазы кризиса 2008-2009 годов.

Однако как мы понимаем, социальная стабильность – оборотная сторона экономического застоя. На протяжении большей части своей истории Восток имел гораздо лучшие стартовые условия, нежели Запад, однако качественный скачок в производительности совершил именно Запад.

Я не хочу сказать, что этот скачок является результатом того, что на Западе финансовая система была основана на явном использовании процента. Тут сложная история, и я еще только приступил к ее описанию. Заранее могу сказать, что я не вижу, чтобы пресловутый «ссудный процент» сыграл сколько-нибудь значимую роль в том, что именно на Западе произошла промышленная революция. Гораздо большее значение играло отделение денег от власти (и процентная форма кредитования здесь простое следствие).

Протекционизм как ведущая идея устройства европейской экономики.

Макс Вебер в свое время высказал идею, что «конкуренция за мобильный капитал» является ведущим процессом, определявшим ход истории Европы Нового времени. Дж. Арриги, известный социолог, пытавшийся соединить постмарксизм с мир-системным подходом, положил эту идею в основу своего анализа истории капитализма и географического передвижения его центров.

В принципе с этой идеей можно согласиться, разве что расширив временные рамки. Она вполне согласуется с моим пониманием важной роли отделения денег от власти в европейской истории. И речь тут должна идти не только о Новом времени, а и о более ранних периодах.

Европейские феодалы постоянно испытывали нужду в деньгах, и им приходилось постоянно обращаться за ними к не встроенным в социальную структуру владельцам денег, представителям финансового сектора. Взаимоотношения здесь были сложными. Мы можем вспомнить крах банкирских домов Перуцци (1343) и Варди (1346), случившийся вследствие отказа английского короля Эдуарда III возвращать деньги, одолженные ему на ведение Столетней войны. Кстати говоря, банкиры и тогда уже пытались хеджировать риски и балансировать свои портфели – они заодно кредитовали и Францию, которая, впрочем, также отказалась платить.

Многие считают, что разгром ордена тамплиеров был связан в том числе и с нежеланием французского короля Филиппа IV Красивого возвращать полученные у рыцарей-храмовников займы. Аналогичную историю рассказывают и про преследование им же еврейской общины во Франции.

Фуггеры (это уже XVII век) слишком много вложили в испанских Габсбургов, которые умудрились несколько раз объявить себя банкротами. Дж. Хикс, который, помимо всего прочего, профессионально занимался историей и даже ее преподавал, считал, что совершенствование залоговых отношений между финансовым сектором и представителями власти было одной из основных осей развития экономических отношений.

Это с одной стороны. А с другой стороны, мы видим постоянные сетования европейских правителей на безденежье и поиск способов и средств эту проблему решить [124]. Разнообразные рецепты, как правителю самостоятельно решить денежную проблему, составляют огромный массив так называемой меркантилистской литературы. Вот типичное название одной из самых известных меркантилистских работ авторства Антонио Серра: «Краткий трактат о средствах снабдить в изобилии золотом и серебром королевства, которые их не добывают» (1613).

Помимо того что эта книга наглядно иллюстрирует, какие проблемы стояли перед феодальными правителями Европы и какие меры предлагались для их решения, она интересна и с научной точки зрения. По крайней мере в рамках неокономики. Серра хорошо видит самостоятельность финансового сектора и правильно оценивает его значение. Он понимает, как важна концентрация финансового сектора на определенной территории, и даже пытается определить факторы, которые оказывают влияние на выбор места такой концентрации (об этом немного ниже). Видит он и различие между естественным и технологическим разделением труда и пытается его описать.

Неаполитанское королевство, для правителя которого он и писал свой трактат, было чистым экспортером стратегического для того времени ресурса: продовольствия, что было обусловлено наличием, как мы бы сейчас сказали, естественных преимуществ, а как говорит сам Серра – специфических. И при этом Неаполь страдает от постоянной нехватки денег, в то время как другие государства: Венеция или Генуя – будучи чистыми импортерами продовольствия – имеют золота и серебра в избытке.

Отток денег с территории королевства с лихвой компенсирует приток, образующийся за счет экспорта сельскохозяйственной продукции, поэтому необходимо создать «ловушку» для денег. Серра решительно выступает против административного регулирования движения денег – популярная тогда идея (впрочем, она популярна во все времена, в том числе и сегодня) – и предлагает оказывать содействие развитию ремесел и промышленности, что, по его мнению, является более надежным. Одной из действенных мер, могущих оказать такое содействие, он называет установление высоких таможенных пошлин на промышленные товары, как это делается в приводимых им в пример городах.

Из трактата Серра мы можем увидеть, что в его время экономическая политика европейских государств была протекционистской, и протекционизм рассматривался, во-первых, как причина богатства отдельных территорий, во-вторых, как образец для остальных стран. И мы можем хорошо видеть, что этот рецепт широко применялся в различных европейских странах.

Помимо таможенной защиты внутреннего рынка широко распространенной формой европейского протекционизма было поощрение мануфактур. Обычно мануфактуры создавались и функционировали на основании индивидуальных льгот и привилегий, предоставляемых их владельцам феодальными правителями. Основным экономическим мотивом создания мануфактур было снижение стоимости рабочей силы, в том числе и за счет обхода жесткой цеховой регламентации.

Когда множество ремесленников вынужденно собираются вместе под одной крышей (потому что без привилегий они поодиночке неконкурентоспособны), то в любом случае это позволяет повысить производительность. За счет естественного разделения труда, потому что появляется возможность отобрать и поощрить наиболее умелых и искусных. За счет выделения отдельных операций в самостоятельные виды деятельности, вроде закупки сырья и сбыта продукции, то есть технологического разделения труда. Но в этом случае появляется возможность и более глубокого разделения труда. Мануфактуру можно назвать «предфирмой».

Почему не фирмой в прямом смысле этого слова? Да потому, что такая организация труда опирается не на экономические механизмы, а на административные. Это все еще феодальное хозяйство, хотя феодальная привилегия уже сильно экономизирована. Понятно, что в реальной истории наличие работающих мануфактур сильно способствовало появлению настоящих фирм.

Европейский протекционизм не был в состоянии остановить и хоть сколько-нибудь значительно уменьшить глобальный отток денег с Запада на Восток, но был направлен на перераспределение остающихся денег между государствами Запада. Кейнс в «Общей теории занятости, процента и денег» указывал на то, что главной экономической проблемой, которую видели меркантилисты, была проблема дефляции, и большинство их рецептов было направлено на борьбу именно с этим явлением.

Судя по всему, экономисты того времени постоянно имели возможность наблюдать последствия оттока денег из какой-либо страны: дефляция, резкое снижение деловой активности, спад производства. Это наблюдение было верным, и Кейнс, наблюдавший аналогичные явления в период Великой депрессии, пытался меркантилистов реабилитировать [125]’

Забавно, что до наступления промышленной революции Запад исповедовал протекционизм, в то время как на Востоке господствовал принцип свободы торговли. Разумеется, свобода торговли была не абсолютной – некоторые важные отрезки торговых путей были монополизированы отдельными группами торговцев, но между этими участками никаких запретов и ограничений не было. Речь скорее шла о лицензировании, нежели о введении прямых торговых ограничений. При этом сам принцип никто специально не провозглашал – он подразумевался сам собой. Никто не требовал от Европы, чтобы она присоединилась к зоне свободной торговли. Участников мирового рынка того времени просто-напросто не интересовало, что происходит в этой отдаленной и нищей мировой периферии.

Когда началась эпоха Великих географических открытий и европейцы стали включаться в торговлю на мировом рынке непосредственно, они сильно удивились, столкнувшись с системой свободной торговли. Естественно, они стали переделывать ее на свой протекционистский лад, стремясь монополизировать как источники товаров, так и пути их доставки в пользу своих европейских государств или торговых компаний. В свою очередь, местные торговцы и правители некоторое время не могли понять, что происходит и зачем это нужно. Так внутренняя политика протекционизма была перенесена в зону развитой и в принципе свободной мировой торговли. Это и был движущий мотив европейского колониализма.

Больше на эту тему я говорить не хочу, хотя и понимаю, что многие хотели бы на ней остановиться подробнее. Действительно, бытует точка зрения, что Запад своим богатством во многом обязан колониальным захватам и грабежу колоний.

Как общее суждение мне оно представляется неверным. Некоторые эпизоды колониальной политики Запада сыграли свою важную, можно сказать, решающую роль в появлении капитализма, и на них я позже остановлюсь. Но этого нельзя сказать про колониальную политику в целом. Она, конечно же, во многом повлияла на то, как именно развивались исторические события. Но тут требуется детальный анализ, а не умозаключения общего порядка.

Концентрация финансового сектора и ее последствия для соответствующих территорий.

Для наших целей необходимо отметить еще одну особенность Западной Европы. Она также является следствием отделения денег от власти. Речь идет о таком явлении, как концентрация финансового сектора на определенных территориях. Я уже упоминал об этом, когда рассказывал о трактате А. Серра.

Конечно, концентрация финансового сектора в определенных локальных точках – явление не чисто европейское. На Востоке это явление тоже было известно. Города, расположенные на пересечении торговых путей, всегда богаче, чем местности, от таких путей отдаленные. Там располагаются купеческие конторы и прочие финансовые институты с их многочисленными служащими, туда постоянно притекают деньги, прежде чем распространиться на другие территории.

Это правило верно для всех времен, и для сегодняшних не меньше, чем для древних. Достаточно сравнить судьбу одного из старейших центров Сибири Томска с его первым университетом за Уральскими горами, который по каким-то причинам (я читал несколько версий, и не знаю, какая правильная) оказался в стороне от Транссиба и появившегося гораздо позже Новосибирска, в котором сходится сразу несколько стратегических железнодорожных магистралей. Знаем мы и про гигантский разрыв в развитии между приморскими провинциями Китая и его же внутренними территориями.

Логистика, конечно, имеет значение, и это было известно с давних пор. Тот же Серра это понимал, о чем он прямо и пишет: мол, с точки зрения логистики Неаполитанское королевство не имеет таких преимуществ, как Венеция и Генуя, и поэтому он не рассчитывал на то, что Неаполю удастся переманить финансовый сектор к себе в значительных масштабах.

Но помимо логистики в Европе принимался в расчет еще один, по-видимому, даже более серьезный фактор. Уместнее всего, пожалуй, назвать его современным термином, поскольку этот фактор играет значительную роль и сегодня. Речь идет о так называемом «благоприятном инвестиционном климате». Применительно ко времени, которое мы рассматриваем, речь идет прежде всего о безопасности, хотя и другие факторы – законы, правоприменительная практика – также играли свою роль.

Но безопасность имела абсолютный приоритет. Поначалу города-государства, прежде всего североитальянские, понабравшие императорских и папских хартий, вполне удовлетворяли потребности финансового сектора. Безопасность не была бесплатной: приходилось либо содержать наемное войско, либо полагаться на доблесть простых горожан, но в этом последнем случае рано или поздно вставал вопрос о необходимости делиться с ними политической властью. Но до поры до времени цена была приемлемой.

По мере того как в ходе феодальных войн размеры владений начали увеличиваться и стали формироваться протонациональные «государства», итальянским городам-государствам все труднее стало обеспечивать свою безопасность (важную роль сыграло также и появление артиллерии). Соотношение цена/результат стало быстро расти, все больше средств требовалось на ведение военных действий, как оборонительных, так и наступательных. Резко возросла роль военных руководителей, многие из которых стали претендовать на политическую власть, и получали ее, формируя собственные династии и начиная действовать скорее в интересах династии, то есть феодальных, нежели торговых.

В результате повторной «феодализации» городов-государств стали ухудшаться и другие составляющие «благоприятного» инвестиционного климата. Североитальянские города-государства начали приходить в упадок, а финансовый сектор начал искать для себя новое прибежище, и нашел его – в Нидерландах.

Голландия была хоть и небольшим, но территориальным государством. Феодальные права на эти территории принадлежали правителям, основные владения которых находились на отдаленных землях. Помогла и благосклонность Карла V, предоставившего значительные привилегии своей «малой родине». Реформация на долгое время ввергла всю территорию Европы в хаос, в котором голландская элита, тесно связанная с финансовым сектором, смогла выкроить себе относительную независимость. Конечно, инвестиционный климат Нидерландов, которые долгое время находились в состоянии войны с европейской сверхдержавой того времени, нельзя назвать уж очень благоприятным, но лучшего в тогдашней Европе все равно нельзя было найти.

Однако со временем и Голландия оказалась слишком слабой для того, чтобы обеспечить надежную защиту для финансового сектора по приемлемой цене. Ей удалось сохранить свою независимость в войне со сменившей Испанию в качестве европейской сверхдержавы Францией, однако угроза захвата постоянно сохранялась.

Следующей территорией, на которой начал концентрироваться финансовый сектор, стала Великобритания. К началу XVIII века это островное государство смогло покончить с внутренними неурядицами, система власти стабилизировалась. Островное положение надежно защищало Англию от европейских военных катаклизмов. Лучшего инвестиционного климата в тогдашней Европе найти было нельзя, и европейские капиталы избрали эту страну в качестве своей операционной базы. А когда в Англии произошла промышленная революция, эта страна на долгие годы стала центром современной экономической системы.

На территориях, на которых концентрируется финансовый сектор, уровень издержек на оплату труда устойчиво превышает аналогичный показатель на смежных территориях. Собственно, это мы можем наблюдать всегда и везде. Я уже говорил, что это характерно не только для Запада, но и для Востока – торговые города всегда были богаче, чем все прочие. Причем, когда я говорю богаче, я имею в виду и то обстоятельство, что в них уровень доходов низших классов, в данном случае речь идет преимущественно о ремесленниках, выше, чем у людей аналогичных профессий «в глубинке». Ну, не знаю, давайте на Москву, что ли, посмотрим и сравним ее с остальной Россией.

Территории с высокой концентрацией финансового сектора всегда притягивают к себе людей, ищущих лучшей доли. Собственно, все это мы можем наблюдать и сегодня, в том числе, как я уже сказал, и применительно к Москве. Мы видим подобное и за рубежом, особенно когда речь идет о небольших государствах с высокой концентрацией финансового сектора: Швейцарии, Люксембурге, Гонконге.

Высокая стоимость труда обуславливается двумя факторами. Прежде всего, высокой долей работников самого финансового сектора, чьи доходы (за исключением самых низших должностей) обычно выше, чем у представителей других секторов экономики. Целый ряд профессий в финансовом секторе требует более высокой квалификации. Поскольку речь идет о времени давностью несколько сотен лет, то здесь подразумевается способность хотя бы просто читать и считать – умения, недоступные подавляющему большинству населения той эпохи.

Кроме того, работа по найму в финансовом секторе часто была сопряжена с материальной ответственностью, порой весьма значительной. Это тоже влекло повышение уровня оплаты труда, чтобы сбалансировать вознаграждение и возможные риски. В результате на территориях с высоким уровнем концентрации финансового сектора формировался относительно многочисленный средний класс.

Но повышение уровня оплаты труда распространялось не только на представителей финансового сектора, но и на представителей многих других профессий, с финансовым сектором не связанных. Опять-таки речь идет о давних временах. Сегодня повышенный спрос со стороны определенной группы населения, если он на какой-то территории и возникнет, может быть легко удовлетворен за счет импорта соответствующей продукции. Исключение составляет продукция (услуги) так называемых неторгуемых секторов экономики: строительство, многие услуги. Во времена, о которых у нас сейчас идет речь, список неторгуемых секторов был гораздо шире. В него, в частности, входило почти все производство продовольствия (кроме зерна).

Высокий спрос со стороны работников финансового сектора влек за собой и повышение заработков в строительстве, производстве мебели, сфере услуг. Также росли доходы в производствах, которые мы сегодня отнесли бы к сфере материального производства, но которые тогда составляли подсектор финансового сектора – в кораблестроении.

Росли и доходы занятых в сельском хозяйстве, прежде всего – землевладельцев. Мы знаем, что значительная часть Нидерландов – это земля, отвоеванная у моря. Однако дорогостоящие гидротехнические работы окупались за счет высокой цены новых участков земли и доходов, которые они приносили. Высокая стоимость рабочей силы стимулировала широкое использование мануфактурного способа производства, равно как и применение изобретений, снижающих трудоемкость производства.

Аналогичное явление мы увидим впоследствии и в Англии. Там отток населения в центры концентрации финансового сектора, в первую очередь в Лондон, способствовал дефициту рабочей силы в сельском хозяйстве и росту ее стоимости, что также стимулировало применение более эффективных способов хозяйствования. Более высокая эффективность сельского хозяйства в Англии сравнительно с остальной Европой – хорошо известный историкам экономики факт, который, однако, обычно остается без внятного объяснения.

Впрочем, в Англии модернизации сельского хозяйства способствовало и то, что в этой стране действовали «хлебные законы», запрещавшие импорт зерна из-за границы. Те самые законы, против которых так рьяно выступал А. Смит, не понимавший, по-видимому, какую роль они сыграли в развитии английской экономики, развитии, которое и позволило ставить вопрос об их отмене.

Глобальный рынок до и после открытия Америки.

Но все рассказанное мною – это пока только лишь вступление. Это прелюдия к промышленной революции, но не сама революция.

Чтобы понять экономическую природу промышленной революции, нам надо покинуть Европу и посмотреть на мировую экономику эпохи до промышленной революции в целом.

Итак, еще в те времена существовал глобальный регулярный мировой рынок, включавший в себя Китай, Юго-Восточную Азию, Индию, Среднюю Азию, Ближний Восток, Северную, Восточную и отчасти Западную Африку. Европа также была частью этого глобального рынка, но в качестве отдаленной и бедной товарами полу- изолированной периферии (основной специализацией была добыча и экспорт драгоценных металлов в денежной форме). Центр этого глобального рынка располагался далеко от Европы, где-то в районе современной Малайзии.

Статус регионов в мировой торговле определялся наличием природных преимуществ: климатом, плодородием почв, а в части ремесленной продукции – реальными издержками на рабочую силу. Эти последние формировались в рамках мальтузианского цикла.

По мере роста населения количество природных ресурсов, приходящихся на одного человека, сокращалось, реальное потребление падало, вместе с ним сокращались и реальные доходы ремесленников, чья продукция в реальном выражении дешевела. После того как демографическая нагрузка на природный комплекс превышала некоторый критический уровень, численность населения резко падала из-за плохого питания, голода, болезней, войн.

По завершении понижательной части цикла количество природных ресурсов на одного человека было большим, потребление росло, вместе с этим увеличивались и доходы немногочисленных поначалу ремесленников. Их продукция дорожала и становилась неконкурентоспособной сравнительно с продукцией ремесленников из других регионов, находившихся на другой стадии мальтузианского цикла. Подобную картину мы можем наблюдать в Европе после эпидемии «черной смерти» в XIV веке.

Рост потребления влек за собой рост численности населения, и запускался новый виток цикла.

Европа не была конкурентоспособна по естественным природным преимуществам. Разве что пушнина – но это преимущественно восток и север. Что же касается ремесленных изделий и соотношения стоимости рабочей силы, то здесь вопрос достаточно сложный. У нас нет общей картины мальтузианских циклов в различных регионах мира и представлений о том, как они влияли на издержки производства ремесленной продукции [126]. Впрочем, за исключением тканей, торговля промышленной продукцией на дальние расстояния, по-видимому, составляла ничтожную долю мировой торговли. Торговля ремесленными изделиями была в основном локальной.

В Европе в условиях феодальной раздробленности даже локальная торговля ремесленными товарами часто была внешней торговлей, а, как мы видели, в условиях острой конкуренции за деньги, власти принимали меры, направленные на снижение издержек на рабочую силу и повышение конкурентоспособности продукции, производимой на своей территории. Широкое использование мануфактур в качестве побочного эффекта влекло за собой снижение трудоемкости производимых изделий.

Принимались и меры, непосредственно направленные на снижение трудоемкости. Так, в частности, уже с XIV века в Венеции была введена регистрация полезных изобретений, заложившая основы современной патентной системы. Можно предположить, что трудоемкость ремесленных изделий в Европе была ниже, чем на Востоке, что же касается их реальной цены, то у нас таких данных нет. Торговли на дальние расстояния ремесленными товарами не было, так что уровни конкурентоспособности Запада и Востока мы непосредственно не можем сравнить.

В общем, фактором, который практически полностью определял характер торговли между Западом и Востоком, было наличие природных преимуществ у той или иной стороны. Здесь по широкому кругу торгуемых товаров преимущество было у Востока. Можно предположить, что по производству драгоценных металлов конкурентное преимущество было у Запада. Но производство денежного материала – штука тонкая, и она не поддается стандартному экономическому анализу.

С одной стороны, деньги любой рынок может поглощать в неограниченном количестве. С другой, тот, кто производит исключительно денежный материал, будет делать это невзирая ни на какие издержки, если ему больше неоткуда взять деньги для приобретения необходимых ему товаров. Как бы то ни было, но производимые в Европе деньги постоянно утекают на Восток. Мы не знаем, шел ли при этом экспорт инфляции – возможно, что объемы были невелики сравнительно с общим оборотом. Но то, что сама Европа при этом постоянно сталкивалась с угрозой дефляции, – очевидно.

И вот начиная с XVI века в глобальной рыночной системе возникает гигантский дисбаланс, который сохраняется на протяжении нескольких веков. Европа открывает Америку, находит там значительные источники золота, а что еще важнее – серебра, которое в некоторых регионах Азии ценилось особо, и мощная река драгоценных металлов потекла в Европу.

В Европе это вызвало мощнейшую инфляцию, природа которой достаточно быстро была осознана. Жан Боден уже в 1568 году связал наблюдаемый рост цен с количеством денег, поступающих с заморских территорий, и тем самым сформулировал первую версию количественной теории денег. Тогдашние возможности инфраструктуры мировой торговли были не в состоянии быстро перенаправить мощный денежный поток с Запада на Восток и экспортировать инфляцию туда.

На коротких расстояниях это происходило. Так, в частности, уже вскоре поток полноценного золота и серебра обесценил валюту Османской империи – аспер с низким содержанием серебра, цены выросли вдвое, что спровоцировало в 1589 году восстание янычар, которые продолжали получать фиксированную оплату в местных деньгах [127]. Но, как я уже сказал, центр мирового рынка находился далеко от Европы, и хотя размеры торговых флотов, а следовательно, объемы торговли постоянно росли, обеспечить равномерное распределение американских золота и серебра по миру они были не в состоянии.

Со временем, если бы ничего не случилось, равновесие глобального рынка могло бы и восстановиться. Приток денег из Америк постепенно иссяк бы, излишняя денежная масса перекочевала бы на Восток, что повлекло бы за собой длительный период дефляции и экономического упадка в Европе. И все бы пошло по-прежнему.

Впрочем, тут следует упомянуть еще один фактор, который способствовал удержанию денег на территории Запада. И речь идет не о протекционистской политике, которая в основном была направлена на то, чтобы не допустить перераспределения денег внутри Европы, и лишь в незначительной степени влияла на баланс торговли с Востоком (хотя, например, свою шелковую промышленность, пусть и невысокого качества, Запад у себя завел).

Речь идет о государственных займах. Государственные долги постоянно росли, проценты по займам были высоки и предоставляли владельцам денег альтернативный канал получения доходов, и тем самым отвлекали средства финансового сектора из торговли.

Как бы то ни было, несмотря на все попытки удержать деньги, выравнивание номинальных цен постепенно происходило, я это вскоре покажу. Но прежде произошла промышленная революция.

Последствия европейской инфляции: разрыв в уровне номинальных доходов между Востоком и Западом.

Классическая политэкономия в качестве основного объекта исследования рассматривала национальную экономику. В неоклассике, в том ее разделе, который именуется макроэкономикой, объектом также является национальная экономика. Традиционные суждения об инфляции и ее роли замыкаются в ограниченных рамках замкнутой экономики. С этой точки зрения конкретные деньги (валюта) есть атрибут определенной замкнутой экономики, в другой замкнутой экономике действуют другие деньги. Теория международной торговли говорит нам, что между деньгами разных замкнутых экономик существует определенное соотношение (валютный курс), в рамках которого учитываются различия между замкнутыми экономиками, в том числе и уровень инфляции. В результате система, состоящая из двух и более экономик, стремится к равновесию.

В чем неверность этого взгляда применительно к тому времени, которое мы рассматриваем, да и к нынешнему тоже, что будет ясно позднее? Нельзя рассматривать национальную экономику как изначально замкнутую, которая якобы порождает свою собственную денежную систему. Я уже рассказывал в лекции про деньги, что после того, как они где-то в одном месте возникли, происходит постепенное втягивание отдаленных территорий в денежный оборот. При этом как проведены границы на этих территориях, имеет второстепенное значение. В мире существуют всегда только одни «настоящие» деньги.

Можно допустить, что деньги в свое время могли независимо возникнуть в различных изолированных друг от друга центрах и на разных основаниях. Потом, по мере расширения сферы действия различных денежных систем, они, наверное, начали как-то взаимодействовать друг с другом, приспосабливаться. Но к тому времени, о котором я говорю, все это была уже совсем древняя, давно забытая история. Деньги были едины, и они были одни, и весь мир торговал друг с другом на основании единства денег.

Повторю специально для любителей порассуждать о мультивалютном устройстве мировой экономической системы. Деньги могут быть только одни, а разные виды валют – это всего лишь местные названия единых денег. Если какое-то государство хочет иметь деньги, которые оно считало бы полностью своими, то это государство должно забыть о каком-либо взаимодействии с остальным миром. СССР долго делал вид, что рубль – совершенно независимые деньги, но по мере роста взаимодействия с мировой экономикой эта иллюзия быстро рассеялась. Я хорошо помню тот ажиотаж, когда все носились, пытаясь добыть иностранную валюту, в первую очередь доллары, в конце 80-х годов.

Сейчас деньгами является доллар, а в ту эпоху, которая нас сейчас интересует: золото и серебро. Конечно, биметаллизм был не совсем удобен, к тому же на Западе и на Востоке соотношение между двумя металлами различалось. Восток почему-то обычно ценил серебро выше, чем Запад. Но это детали.

Европейская инфляция, если ее рассматривать в глобальном контексте, означала, что в мировой денежной системе существует гигантский дисбаланс, который выражался в том, что реальные и номинальные доходы в различных частях мира сильно различались. В первом томе «Кембриджской экономической истории Нового и Новейшего времени. 1700-1870» приводятся данные, наглядно характеризующие величину дисбаланса. Эти данные, конечно же, неполны, отрывочны и приблизительны, однако с учетом масштаба явления это представляется мне несущественным.

Во второй половине XVI века заработок индийского работника, измеренный в серебре, составлял всего 21% от заработка английского работника. Однако то же соотношение, измеренное в основной продовольственной культуре – зерне (рисе), составляло 83%. То есть уровень номинальных цен в Европе превышал аналогичный уровень в Индии приблизительно в 4 раза.

Если рассматривать данные по Китаю, то там разрыв не столь существенен, но все равно речь идет о разрыве номинальных цен более чем в 2 раза.

Как я уже упоминал, после XVI века разрыв в номинальных ценах стал сокращаться. Золото и серебро переправлялись на Восток, происходил экспорт инфляции, и насыщенность товарооборота деньгами в разных регионах мира постепенно выравнивалась.

Вообще говоря, европейская инфляция сделала все производство в Европе неконкурентоспособным в мировом масштабе. Все, что производилось, будучи оценено в золоте и серебре, было слишком дорого. Вернее сказать даже, учитывая, что Европа и раньше была практически неконкурентоспособна, что разрыв в конкурентоспособности стал практически абсолютным.

Западные правители продолжали проводить политику, направленную на снижение трудоемкости своей продукции и повышение ее конкурентоспособности на западных же рынках. С этой точки зрения сторонники традиционных взглядов на инфляцию правы: внутри самого Запада стремительный рост денежной массы ничего не изменил. Потребность в том, чтобы любыми способами удерживать деньги на своей территории, осталась. Разве что теперь речь шла не о дефляции, а о недостаточно высокой инфляции. Так что весь набор протекционистских мер, в том числе и направленных на снижение трудоемкости производимой продукции, оставался востребованным. Однако разность потенциалов, которая обеспечивала переток денег с Востока на Запад, была слишком велика. Ввоз товаров с Востока постоянно рос.

Однако транспортная инфраструктура того времени была не в состоянии организовать перевозку грузов с Востока на Запад в достаточном количестве. Она бурно развивалась – торговый флот одной только Голландии в середине XVII века насчитывал, как утверждают, до 20 тысяч судов. Однако с учетом расстояний, которые требовалось преодолеть, речь могла идти исключительно о предметах роскоши, недоступных большинству населения. Массового спроса на эти товары не было и не могло быть.

И тут появился хлопок.

Почему промышленная революция связана с хлопком.

Эрик Хобсбаум, известный английский историк, в свое время сказал, что, когда мы говорим о промышленной революции, мы говорим в первую очередь о хлопке. Так и было, и сейчас мы поймем, почему именно и как так получилось.

Хлопок и хлопчатобумажные ткани известны давно. Я вот недавно читал историю Персидской империи времен Ахеменидов (той самой, которую захватил Александр Македонский), так вот там упоминается про поставки хлопчатобумажных тканей из индийских провинций империи. Но в то время речь, по-видимому, шла о хлопке как предмете роскоши. Дело в том, что из всех используемых в древности материалов для ткачества хлопок самый трудоемкий в обработке.

Трудоемкость получения пряжи из хлопка в 6-7 раз выше, чем того же количества из шерсти, в 3-4 раза выше, чем из льна, и примерно в два раза выше, чем из шелка, но шелк-то всегда рассматривался как предмет роскоши. Эти данные взяты мной из прекрасной во многих отношениях книги У. Бернстайна «Великолепный обмен. История мировой торговли».

Но, с другой стороны, хлопок сравнительно с другими материалами для ткацкого производства – это массовый ресурс [128]. Его выход с единицы земельной площади значительно выше, чем у всех остальных видов ткацкого сырья. До поры до времени, пока свободных земель в мире хватало, это преимущество хлопка не имело существенного значения с точки зрения и мировой, и европейской экономики. Основными видами производимых тканей были шерстяные и льняные, а для высших классов – шелковые. Европа специализировалась преимущественно на шерстяных тканях: знаменитые итальянские, потом голландские, а потом английские мануфактуры – это главным образом производство шерстяных тканей.

Давайте дальше сравнивать только шерсть и хлопок, тем более что именно соревнование этих двух видов сырья и привело в итоге к промышленной революции. И кстати, в первых ближневосточных и европейских упоминаниях хлопчатника его называют «шерстяным деревом».

Начиная с какого-то момента рост производства шерстяных тканей стал сталкиваться с исчерпанием сырьевой базы. Об этом, между прочим, свидетельствует и история протекционистских мер: они стали включать ограничения на вывоз сырья (сырой шерсти) за пределы границ государств. Великобритания, сделавшая ставку на шерстяную промышленность, несколько раз запрещала вывоз сырой шерсти. Ограничения, введенные во второй половине XVII века, действовали до начала XIX века.

Когда я описывал технологическое разделение труда, то мы видели, что снижение трудоемкости производства единицы продукции на его основе связано с многократным увеличением объемов производства. Но такое увеличение объемов производства возможно, во-первых, при наличии достаточной волны спроса, а во-вторых, при доступности сырья.

Но, продолжая наращивать производство при ограниченной сырьевой базе, промышленность сталкивается с быстрым ростом цен на сырье, и рост производства быстро выдохнется. По-видимому, в шерстяной промышленности основные выгоды уже были получены североитальянскими городами-государствами в период их расцвета, после чего эта отрасль могла развиваться в узком коридоре между постепенным увеличением спроса и ростом сырьевых цен. Всплески развития на отдельных территориях случались только как кратковременный эффект введения или усиления протекционистских мер или существенных изменений в естественных условиях.

Кроме того, трудоемкость обработки шерсти невелика, и ее снижение не может быть значительным в денежном выражении. С учетом приведенных мною данных, снижение трудоемкости вдвое в обработке шерсти «стоит» в 6-7 раз дешевле, чем аналогичное снижение в обработке хлопка. Поэтому конкурентоспособность в этой отрасли поддерживать трудно – здесь всегда возможно столкнуться с фактором низкой стоимости рабочей силы.

Исторически потенциал роста шерстяной промышленности сильно ограничен как со стороны сырья, так и со стороны потенциала снижения трудоемкости.

У хлопка ситуация другая. Там ограничения по сырью, если мы будем рассматривать их в мировом контексте, могут вступить в силу при гораздо больших объемах потребления (не забудем, что была открыта Америка с ее огромными девственными территориями, пригодными для возделывания хлопка, да еще и в сочетании с рабским трудом). А кроме того, потенциал снижения трудоемкости в обработке хлопка в разы превышает таковой в производстве других видов тканей.

Но высокая трудоемкость делает хлопок практически недоступным не то что массовому, но и богатому потребителю, который скорее предпочтет шелк, даже если цены на него будут повышаться вследствие исчерпания сырьевой базы. А вот заместить в потреблении шерсть для хлопка просто нереально.

И тут мы опять должны обратиться к данным, которые приводятся в «Кембриджской экономической истории». Согласно им, в XVIII веке уровень реальных доходов работников в Индии сравнительно с Англией упал до 20-25% (после 83% в предыдущем периоде). Не знаю, с чем это было связано. Вряд ли речь может идти о резком росте производительности труда в Англии. Она, конечно, росла, но явно не такими темпами, которые характерны для индустриальной стадии развития. Тут речь, скорее всего, может идти о спаде потребления в Индии под воздействием мальтузианского цикла.

С учетом более чем двукратного превышения номинальных цен в Англии это означает, что в этот период индийский хлопок стал конкурентоспособен с английской шерстью на рынке Англии [129]. Не как шелк, то есть товар роскоши, а как товар массового спроса, поскольку изделия из шерсти были товарами массового потребления (напомню, что пресловутая куртка поденщика А. Смита была шерстяной).

В свободной рыночной экономике все было бы просто. Поставки индийских тканей начали бы быстро расти: английский флот, который к тому времени начал быстро развиваться, вполне мог бы справиться с этой задачей. Деньги еще более широким потоком потекли бы в Индию, обеспечив там рост реальных и номинальных доходов. Через некоторое время конкурентоспособность хлопковых и шерстяных тканей выровнялась бы. Индийский хлопок отхватил бы в свою пользу, возможно, некоторую часть тканей массового спроса, но потом бы установилась нормальная регулярная торговля, определяемая параметрами роста численности населения и взаимными изменениями стоимости труда.

Но в нашем случае все произошло не так. Влиятельнейшее «шерстяное лобби» выступило за запрет импорта хлопчатобумажных тканей из Индии с целью защиты своего положения на внутреннем рынке. Против выступала Ост-Индская компания, рассчитывавшая неплохо заработать на импорте дешевых тканей из Индии. В 1700 году такой запрет был введен. Для Европы того времени это была, как я уже говорил, обычная протекционистская практика, этот запрет действовал наряду с множеством других аналогичных запретов. Вот только результаты его оказались качественно иными.

К моменту введения запрета хлопок стал популярным и модным товаром в Англии, по крайней мере в среде богатых потребителей и среднего класса: Ост-Индская компания успела провести мощную рекламную кампанию, в которую был вовлечен и королевский двор. Так что внутри страны было быстро налажено производство хлопчатобумажных тканей, тем более что импорт сырого хлопка запрещен не был. Цены, по-видимому, выросли, так как стоимость рабочей силы в Англии была существенно выше (и реальная, и тем более номинальная). Но для богатых классов это было несущественно, тем более что в этой потребительской нише хлопок конкурировал скорее с дорогим шелком, нежели с дешевой шерстью.

Понятно, что при создании хлопчатобумажной промышленности были по максимуму использованы технические изобретения и организационные формы, которые ранее применялись в шерстяной и шелковой промышленности с целью снижения трудоемкости производства в условиях острой внутриевропейской конкуренции. Это позволило дополнительно снизить издержки производства.

А дальше начался длительный период создания и внедрения усовершенствований, направленных на снижение трудоемкости обработки хлопка. Поскольку совокупная трудоемкость производственных процессов была изначально высока, то и потенциал возможного снижения также был значителен.

В какой-то момент времени трудоемкость оказалась ниже критического порога, когда даже с учетом высокой стоимости рабочей силы издержки на производство хлопчатобумажных тканей стали ниже, чем в Индии с ее низкой стоимостью рабочей силы, и даже еще ниже. Ткань, произведенная по традиционной технологии при издержках, обеспечивающих минимум средств существования для физического выживания человека, все равно была неконкурентоспособна с фабричной продукцией. «Равнины Индии белеют костями ткачей», – написал в 1834 году британский генерал-губернатор лорд Уильям Бентинк. Английская ткань начала экспортироваться в Индию с 1822 года, а за предшествующие 30 лет полностью завоевала европейский и американский рынки. Промышленная революция свершилась.

Товарные и денежные потоки в мировой экономической системе начали разворачиваться. Теперь уже Запад начал поставлять товары Востоку, получая от него деньги, золото и серебро, ранее вывозимые с Запада на Восток.

Промышленная революция: необходимые условия.

В начале лекции я говорил о том, что для того, чтобы объяснить промышленную революцию, мы должны найти источник мощной и долговременной волны спроса на какой-то продукт, который бы смог запустить и поддерживать процесс углубления разделения труда сначала в одной отрасли, а потом, по цепочкам, и в смежных отраслях. Понятно, что в равновесной экономике – мне это выражение не нравится, но, чтобы не объясняться долго, я его сейчас употреблю – представить себе, как могла бы появиться такая волна спроса, невозможно. Речь идет, естественно, о мировой экономике в целом.

Мировая экономика должна быть очень сильно неравновесной. То есть какой-то ее не очень большой (но и не очень маленький) фрагмент должен по своим значимым параметрам сильно отличаться от большей части мировой экономики. Это условие, как мы видели, было обеспечено мощным притоком драгоценных металлов из Америк и установлением долгосрочного разрыва номинальных цен.

Как это ни покажется парадоксальным, но получилось, что в каком-то отношении меркантилисты оказались правы. Запад стал богатым (в реальном выражении) потому, что и до этого был богатым – в номинальном выражении. То есть потому, что в нем было много денег.

Конечно, я знаю, и об этом уже говорил, что лишь немногие, и не самые влиятельные из меркантилистов действительно связывали богатство народов с количеством денег – это утверждение им приписал Адам Смит, чтобы с блеском расправиться со своими предшественниками. Да и говорили они не о богатстве народов, а о богатстве государя, а это коренным образом меняет саму постановку вопроса.

Но как бы то ни было, получилось, что денежное богатство, не само по себе, а в результате тех экономических процессов, которые оно стимулировало, оказалось решающим фактором наращивания богатства реального. Конечно, и до открытия месторождений золота и серебра в Америке на Западе активно развивалась техника, равно как и организационные формы производства, чему способствовал протекционизм. Прогресс потихоньку шел, и продолжал бы идти себе дальше, и мы не знаем, как пошла бы мировая история, если бы в ней сохранялись те тренды, которые сложились до 1492 года. В конце концов, мальтузианские циклы никто не отменял, хотя в Северо-Западной Европе их действие проявлялось слабее, чем в других регионах мира.

Но Америка была открыта, золота и серебра стало много, и в какой-то момент это дало толчок резкому ускорению экономического прогресса.

Однако вернемся к основной теме. Разрыв номинальных цен со всем остальным миром наблюдался для всей Западной Европы в целом. Для Англии этот разрыв, в силу высокой концентрации финансового сектора, был больше, чем в среднем по Западной Европе, но меньше, чем в Нидерландах (которые оставались самой богатой европейской страной и после начала промышленной революции).

Так что одного только фактора наличия разрыва номинальных цен было недостаточно. Другим условием была изоляция внутреннего рынка от конкуренции со стороны мирового рынка по конкретному товару. В нашем случае по товару с высокой изначальной трудоемкостью, что было принципиально важно. Это условие возможно только для государства, обладающего хорошим административным аппаратом и способным контролировать свои границы. Морское положение Англии здесь сильно помогло.

Эта изоляция – еще один фактор, усиливший неравновесие в мировой экономике. Но тут тоже не все просто. Не всякий рынок, будучи изолированным, может породить волну спроса, которая инициировала бы масштабную реорганизацию всей экономики. Тут есть несколько важных дополнительных составляющих, и все они в конкретное время наблюдались в конкретной стране, а именно в Англии XVIII века.

Какие еще факторы играли роль? Чтобы четче себе их представлять, давайте нарисуем график (рис. 36).

Рост производства хлопчатобумажных тканей и снижение трудоемкости

Рис. 36

Перед нами обычная и известная картина того, как новый товар завоевывает рынок. Такой же график можно нарисовать, скажем, для автомобильной промышленности, да и для многих других продуктов. Сначала товар по высоким ценам покупают богатые, обеспечивая высокую норму прибыли. Производство расширяется, срабатывает эффект масштаба, который, как мы помним, связан с ростом разделения труда, и производственные издержки снижаются. Цены падают, товар становится доступен более широким слоям потребителей («среднему классу»). Новый виток расширения производства дает возможность опять снизить издержки, сделав товар доступным уже и беднейшим слоям населения.

Обратим внимание на горизонтальные прямые С и С'. Прямая С показывает нам уровень текущих издержек в основном регионе производства хлопчатобумажных тканей – в Индии. Изображенная на графике кривая «подныривает» под нее при количестве потребителей Q. Внутри изолированной страны их должно быть не меньше этого количества, чтобы производимая внутри страны продукция смогла выйти с внутреннего на внешний рынок, в данном случае рынок европейский, на котором она оказывается конкурентоспособной с продукцией из Индии.

А уже после выхода на европейский рынок появляется возможность обеспечить и абсолютную конкурентоспособность, то есть поднырнуть под горизонтальную прямую С', которая показывает минимально возможный уровень издержек на производство данной продукции где-либо в мире (то есть при издержках, обеспечивающих физическое выживание работников).

Итак, мы видим важнейшее условие – количество потребителей в стране должно быть не меньше Q, в противном случае волна спроса захлебнется. Да, страна, оставаясь изолированной, будет производить продукцию с самыми низкими в мире затратами рабочего времени, но будет производить ее только для самой себя (при высокой стоимости рабочей силы). Поэтому промышленная революция в том смысле, как мы ее понимаем, не могла произойти в Голландии, богатой, но с небольшим населением, даже если мы представим себе, что она пошла бы по пути Англии и изолировала бы свою хлопчатобумажную промышленность.

Я выделил на графике несколько стадий. Стадия первая – это продвижение товара на рынке богатых потребителей. Здесь хлопок конкурирует с шелком, и тут успех зависит в основном от моды и, следовательно, затрат на рекламу. Ценовой фактор играет незначительную роль.

Вторая стадия – это продвижение в средней ценовой категории, среди среднего класса. Хлопок все еще конкурирует с шелком, однако в конце стадии он уже становится конкурентоспособен с шерстью на внутреннем рынке. То есть трудоемкость хлопка должна на этой стадии опуститься до уровня, достигнутого в шерстяной промышленности. Тогда появляется новая волна спроса, которая поддерживает процесс углубления разделения труда.

В Англии был многочисленный средний класс, что отличало ее от многих других современных ей государств Европы, где средний класс отсутствовал или был немногочисленным. В частности, именно поэтому промышленная революция не могла произойти во Франции, превосходившей Англию по населению, а возможно, даже и по совокупному богатству. Она бы заглохла, не сумев преодолеть барьер между высокими и низкими доходами. Не следует забывать и о том, что относительно низкая стоимость рабочей силы во Франции препятствовала применению дорогой техники.

Франция известна своей шелковой промышленностью, которая достаточно быстро прогрессировала. Достаточно сказать, что именно в текстильной промышленности Франции с начала XIX века стали применяться станки с, как бы мы сейчас сказали, числовым программным управлением (жаккардовский станок). Но все-таки шелк – это узкий рынок, ограниченный богатыми потребителями, к тому же резкое расширение производства в этой отрасли быстро столкнулось бы с ограничениями по сырью, и основная часть доходов стала бы доставаться производителям сырья.

На третьей стадии товар начинает продвигаться на рынок бедных потребителей, где он уже конкурирует с шерстью. Трудоемкость шерстяных изделий на протяжении всего рассматриваемого периода также снижается, но гораздо меньшими темпами. Экономия, получаемая от снижения трудоемкости шерсти в 2 раза, в начальный период в 6-7 раз меньше, чем экономия от сравнимого снижения трудоемкости хлопка. Потом этот разрыв в выгодности сокращается.

В общем, как мы видим, промышленная революция порождена уникальным сочетанием экономических и политических факторов, которые в подходящий момент сошлись в Англии, и нигде более.

Только ли протекционизм?

Только ли хлопок?

В основе промышленной революции лежит сочетание множества факторов, совпавших во времени.

Как мы видим, протекционизм [130] сыграл важную роль в промышленной революции, а как мы увидим дальше, и в процессе ее распространения в Европе и Америке. Некоторые исследователи, например Райнерт, делают из этого факта далеко идущие выводы и формулируют на этой основе рекомендации для развивающихся стран.

Казалось бы, рассказ про хлопок и его роль в промышленной революции подтверждает эту точку зрения. И в то же время показывает ее однобокость.

Протекционистскую политику европейские государства проводили на протяжении нескольких веков – и оставались бедной периферией мировой экономики, и, если бы не наличие источников драгоценных металлов, скорее всего, так и оставались бы дикой окраиной тогдашнего цивилизованного мира, единственным конкурентоспособным товаром которой были бы рабы.

Перейди тогда цивилизованный мир к использованию бумажных денег, и европейцы бы сегодня горько сетовали в Интернете на Китай, или Индию, или Индонезию, или Персию, которые выпускают «ничем не обеспеченные бумажки» и благодаря этому эксплуатируют весь мир. Это шутка, поскольку тогда никакого Интернета и в помине, скорее всего, не было бы. Напомню, что мануфактуры создавались не для того, чтобы повысить уровень разделения труда, а чтобы снизить его (труда) стоимость за счет обхода цеховых ограничений.

Мы не можем рассматривать европейский протекционизм и оценивать его результаты в отрыве от наличия постоянной подпитки экономики за счет «майнинга» мировых денег. И уж тем более рассматривать его результаты, игнорируя такое явление, как инфляция цен в Европе в результате открытия Америки.

Если перенести ситуацию в Европе, как она сложилась в эпоху, предшествовавшую промышленной революции, на современные развивающиеся страны, то полный рецепт для них выглядел бы следующим образом. Надо не только проводить протекционистскую политику, но и завалить экономику развивающейся страны «бесплатными» мировыми деньгами – долларами, чтобы в ней уровень цен и зарплат был выше, чем в США. Да, надо еще как-то ограничить связи с развитыми странами, иначе все эти доллары быстро перекочуют в обратном направлении. Но ни в коем случае эти связи не обрубать совсем, поскольку тогда стимулов к развитию не будет. Это тоже можно сделать, регулируя мощность транспортных средств, допущенных к обслуживанию торговли. Да, еще надо понять, какой именно товар создаст в этих условиях достаточную волну спроса, чтобы запустить модернизацию всей экономической структуры, и запретить его ввоз.

И после этого подождать сотню лет, пока развивающаяся страна на основе своего внутреннего рынка сформирует систему разделения труда, сравнимую с современной или даже превосходящую ее. Только тогда это должна быть очень-очень большая страна.

Это я еще сформулировал далеко не все необходимые условия. Собственно, эту урезанную модельку развития при помощи протекционизма я привел здесь, чтобы показать, сколь много специфических условий должно было совпасть, чтобы в результате где-то на планете произошел резкий скачок роста разделения труда, который в свое время реально преобразовал наш мир за достаточно короткое по историческим меркам время.

Если же говорить о реальной истории, то хотелось бы упомянуть еще одно важное совпадение. Промышленная революция – это не только хлопок, но еще и паровые машины. Соединение ткацкого производства с паровой машиной сыграло важную роль в снижении трудоемкости производства и достижении абсолютной конкурентоспособности английского текстиля на мировых рынках.

Но ведь паровые машины разрабатывались не для текстильной промышленности. И возможно, что никому бы не пришло в голову их специально для нее придумывать. Паровая машина уже была, она входила в состав предметно-технологического множества, и просто была скомбинирована с ткацкими станками в крупных мануфактурах (фирмах).

Паровая машина создавалась и совершенствовалась применительно к другому продукту – углю. У угля как продукта есть много общего с хлопком (только не цвет).

К концу XVII века в Англии были вырублены практически все леса. То есть источник сырья для отопления жилищ был исчерпан [131]. Ввозить дрова из-за границы по морю было, по-видимому, слишком накладно (строевой лес, вспомним цитату из Пушкина, – другое дело). А вот угля было много, и в результате на уголь сформировалась своя, самостоятельная волна спроса. Как и хлопок – это был массовый ресурс, но, как и хлопок, отличался высокой трудоемкостью, что при высокой стоимости рабочей силы (и реальной, и номинальной) создавало стимулы для того, чтобы эту трудоемкость снижать. Паровые машины первоначально разрабатывались для угольной (и шире – горнодобывающей промышленности), пока не была разработана машина Уатта, компактность которой позволила применять ее в фабричных условиях.

Но вернемся к протекционизму. Протекционизм в богатой, хотя бы номинально, стране может дать какие-то результаты. А вот протекционизм в бедной стране, скорее всего, ни к чему хорошему не приведет.

Распространение промышленной революции и быстрое обнищание Востока.

Итак, давайте уже завершать эту лекцию. Нам осталось рассмотреть два важных вопроса. Первый – это последствия промышленной революции для мировой экономической системы. Второй вопрос: почему промышленная революция, распространившись на Западную Европу и отдельные страны за ее пределами, не пошла дальше. Вопросы эти взаимосвязаны, и я буду отвечать на них одновременно.

Начнем, пожалуй, с Западной Европы в эпоху после открытия Америки. Деньги из Нового Света первоначально поступали в Испанию. Оттуда они, понятное дело, шли на Восток, но этот поток не мог быть очень мощным из-за транспортных ограничений, которые преодолевались на протяжении нескольких веков. Однако экономика Востока была слишком большой, чтобы эти дополнительные деньги могли вызвать в ней сильное повышение цен.

Те деньги, которые не могли пойти на Восток, оставались в самой Испании и использовались на потребительские нужды внутри страны, вызывая рост номинальных цен (инфляцию). Естественно, что внутреннее производство в Испании проигрывало в конкурентоспособности соседним странам, и те расширяли свой экспорт в Испанию, попутно импортируя инфляцию. Экспорт инфляции шел и через агрессивную военную политику Испании. Войска тратили свои деньги на чужих территориях, туда же поступали и там же тратились деньги на наемников.

По мере отдаления от источника денег инфляционная волна теряла свою силу, но при этом в более отдаленных регионах Европы мы видим активное желание поучаствовать в переделе американских денег. Поскольку нужды Испании в ремесленных товарах удовлетворялись близлежащими территориями, эти регионы стали специализироваться на поставках продовольствия и другого сырья. Там происходит так называемое «второе издание крепостничества» (выражение Ф. Энгельса). Речь идет о Дании, Пруссии, Чехии, Австрии, Венгрии, Речи Посполитой, Померании [132].

Деньги распространяются равномерно по Европе, причем по мере отдаления от источника инфляционная волна (насыщенность экономики деньгами) падает. При этом на отдельных территориях, там, где концентрируется финансовый сектор, деньги постоянно накапливаются (Генуя, Нидерланды, потом Великобритания, Западная и Северная Германия). Приток денег слабеет, они потихоньку уходят на Восток, но благодаря протекционизму и наличию института государственного долга уровень номинальных цен во многих районах Западной Европы остается высоким.

В Англии происходит промышленная революция. Поначалу базой для ее разворачивания является внутренний рынок, но в какой-то момент он достигает насыщения. При этом английский текстиль становится конкурентоспособным с индийским [133].

Надо было выходить на внешние рынки, но куда? Догадаться нетрудно – туда, где был высокий уровень номинальных цен, то есть в регионы Западной Европы. Но как мы помним, Европа была сплошь заражена протекционизмом. Наполеон – тот даже континентальную блокаду против Великобритании пытался организовать.

Проникнуть на привлекательные рынки европейских стран можно только изнутри – за счет перемещения производства на их территорию. Таким образом, промышленная революция расползается на близлежащие территории, в которых исторически сохранился высокий уровень номинальных цен.

Но есть и другой механизм. Промышленная революция – это резкий рост объемов производства. А что у нас находится в начале всех производственных цепочек? Сырье. Значит, многократно увеличивается потребление сырья, причем в самом широком смысле, включая и продовольствие для промышленных рабочих, которые сами теперь продовольствие не производят. Сырье – это крупнотоннажные грузы, у которых низкое соотношение цены и веса, и возить его издалека крайне невыгодно. Его надо покупать на близлежащих, удобно расположенных территориях.

В страны, поставляющие сырье, идут потоки денег, но забрать их оттуда за счет продажи готовой продукции трудно, потому что они стараются защищать свой рынок. Поэтому в разбогатевшие на поставках сырья страны переносятся промышленные предприятия. Промышленная революция распространяется все дальше и дальше. Все новые страны включаются в нее: сначала Западная Европа, потом Центральная, Восточная, потом, уже ближе к концу XIX века, эта волна доходит, как мы знаем, и до России.

А что Восток? Поставки сырья оттуда нецелесообразны, но, поскольку все новые страны включаются в промышленную революцию, объемы производства быстро растут и продукция во все больших объемах начинает поступать на Восток. Теперь уже Восток пытается оградиться таможенными барьерами от Европы, но Запад в необходимых случаях начинает использовать свое военное превосходство, чтобы заставить восточные экономики открыться. Упомяну здесь лишь известную экспедицию коммодора Перри в Японию, или «опиумные войны» с Китаем.

Но во многих случаях к таким мерам можно было и не прибегать. Дешевизна и разнообразие товаров (особенно вооружений, в которых элиты всегда заинтересованы) говорили сами за себя.

Я уже сказал, что в результате промышленной революции мировые товарные и денежные потоки развернулись на 180 градусов. Теперь уже Восток начал быстро терять деньги, которые перетекали на Запад. А в результате на Востоке наступила хроническая дефляция, которая, как мы знаем, влечет за собой снижение экономической активности.

Не знаю, нагляднее всего, наверное, о том, что случилось, можно судить по литературе. В европейской литературе XVIII века Восток – это богатство, это оживленные рынки, на которых торгуют самыми разнообразными товарами со всего света, шум и толчея. К началу XX века этот образ сменился совсем иным. Сонное царство, населенное полудикими бедными людьми, пытающимися всучить свои жалкие поделки или оказать услуги богатым европейцам. Перемена по историческим меркам стремительная – но и экономические законы в эпоху промышленной революции работают быстро.

Помните, я в первой части этой лекции говорил о том, что разрыв номинальных цен на Западе и на Востоке в XVII-XVIII веках заметно сократился. Однако в XIX веке он опять начал быстро расти. Рос и разрыв в номинальных доходах, но теперь стал быстро расти и разрыв в реальных доходах. На Западе реальные доходы начали подтягиваться к номинальным, а на Востоке снижение номинальных доходов тянуло за собой вниз и реальные.

Мировая экономика распалась на две части, а как эти две части взаимодействуют сегодня друг с другом, я показал во второй и третьей лекциях. Как видите, круг замкнулся. Я начал с описания сегодняшних проблем взаимодействия развитых и развивающихся стран, потом мы углубились в анализ экономических структур, на этой основе восстановили экономическую историю и вернулись к тому, с чего начали.

Нам осталось ответить на еще один вопрос.

Внимательный слушатель может спросить примерно следующее. Из сказанного мной следует, что процесс распространения промышленной революции состоит из тех же самых этапов, которые я описал применительно к взаимодействию развитых и развивающихся государств. Сначала монокультурное взаимодействие, потом – инвестиционное. Но в одном случае страны становятся развитыми, в другом так и остаются развивающимися.

Значит, что-то такое случилось, в результате чего промышленная революция перестала распространяться, делая страны одну за другой богатыми. Произошла смена режима взаимодействия.

Да, конечно, случилось многое. Например, произошел гигантский прогресс в транспорте вообще, но в данном случае имеет смысл говорить только о морских перевозках. В результате появилась возможность дешево получать сырье из любой точки мира, и поэтому уровень концентрации сырьевых денег снизился, за исключением стран, обладающих серьезными естественными преимуществами, например нефтедобывающими.

Роль транспортного фактора в развитии экономики очень велика – достаточно посмотреть на то, какими темпами развивается сектор сжиженного природного газа сегодня. Тут ведь речь идет о тех же самых экономических процессах, и с теми же самыми ожидаемыми результатами, о которых я только что сказал.

Но дело не только, и даже не столько в транспорте. Действительно, произошло нечто, гораздо более значимое. Мы все это рассмотрим в следующей лекции, которая будет посвящена экономическим кризисам.

Приложение

Как и почему США стали центром современной экономической системы.

Численность населения – необходимый, но далеко не достаточный фактор.

Мы все знаем, что сегодня центром капиталистической экономики являются США, а мировой валютой – американский доллар. Все к этому настолько привыкли, что уже трудно представить себе, что могло бы быть иначе.

Конечное, многие помнят, хотя бы со школьных времен, ну, или узнали из этой лекции, что в XIX веке центром мировой капиталистической системы была Великобритания, а мировой валютой – английский фунт. Есть распространенное мнение, согласно которому США перехватили первенство у Англии, «отсидевшись за океаном» во время Первой мировой войны и нажившись на кредитах и поставках оружия обеим сторонам. Проблема с этой версией заключается в том, что США стали ведущей экономической державой мира еще до начала мировой войны. Просто тогда многим это было еще непонятно, особенно в Европе, а вот после окончания войны стало очевидным, хотя не всем и не до конца, а окончательное осознание этого факта наступило лишь после Второй мировой войны.

У нелюбителей Америки есть еще множество других объяснений такого же толка, но к научному анализу все они не имеют никакого отношения, так что я их рассматривать не буду.

Если же подойти с научной точки зрения, то перед нами, на самом деле, стоит весьма серьезная проблема. После того как в Англии произошла промышленная революция, ничто, казалось бы, не мешало ей оставаться центром мировой капиталистической системы на веки вечные.

С точки зрения вульгарной неокономики, казалось бы, ответ лежит на поверхности. В США больше населения, поэтому они смогли организовать более глубокое разделение труда, благодаря этому повысилась производительность, и Штаты смогли обойти Великобританию.

Это то, чего я больше всего опасаюсь, когда рассказываю про неокономику. «Разделение труда» – не лозунг и не универсальная отмычка, позволяющая запросто решать любую проблему. Это не «фактор» в том смысле, как это понимается в современных экономических исследованиях, когда сопоставляются ряды показателей и делается вывод о том, что один из них определяет значение другого (других). Когда мы говорим об экономике, то речь идет всегда о сложных комплексных процессах, в которых разделение труда – важная, но далеко не единственная составляющая. Но которую всегда необходимо учитывать.

Когда я читал книгу Дж. Арриги «Долгий двадцатый век. Деньги, власть и истоки нашего времени» – это было давно, но идея про роль разделения труда у меня уже была, – мне тоже поначалу казалось, что перемещение центра капиталистического мира из все меньших по размеру экономик во все большие объясняется только этим фактором. Но более тщательный анализ показал, что это не так.

Перемещение центра капиталистического мира, а на самом деле центра концентрации финансового сектора из городов-государств Северной Италии в Голландию, а потом в Англию было связано преимущественно с соображениями безопасности. Экономические соображения, связанные с численностью населения страны, тоже можно найти: опора на узкий рынок труда способствует быстрому росту издержек финансового сектора на данной территории, и появляется интерес перенести эти издержки туда, где их можно снизить. Тем самым создаются предпосылки для углубления разделения труда, но само оно не является движущим мотивом.

А вот после того, как в Англии произошла промышленная революция, объяснить, почему центр капиталистической экономики совершил еще один переезд, трудно. Конечно, можно говорить о возможности «отсидеться за океаном», но, в общем, и в Англии финансовый сектор всегда неплохо себя чувствовал. В конце концов, была еще Канада. Итак, почему же США?

Да, в Америке было создано более глубокое разделение труда, но вовсе не потому, что там тупо было больше населения. Большое население – это необходимое условие, но не достаточное.

Если говорить о численности населения, то в период, когда Америка становилась мировым экономическим лидером, ее преимущество в численности перед Англией было не столь уж и значительным. В 1870 году 40 миллионов против 26, спустя 30 лет 70 миллионов против 37,5. Ну да, почти в два раза больше, но ведь и плотность населения в разы меньше.

Да и не с одной только Великобританией надо сравнивать. А Голландия, Бельгия, Франция, которые к тому времени уже встали на путь индустриального развития во многом за счет английских капиталов. Я не говорю про Германию, Австро-Венгрию и страны Центральной и Восточной Европы, которые находились в зоне их влияния, – но тут все равно английский капитал играл значительную роль. А Британская империя, которая как раз в этот период достигла пика своего расширения? Да и в России, которая хотя и позже, но все-таки вступила на путь индустриализации, населения было гораздо больше.

О взаимосвязи уровня разделения труда и численности населения мы можем говорить в том случае, когда речь идет об изолированных воспроизводственных контурах. Но в то время об этом не могло быть и речи: все работали в рамках единого мирового рынка.

США взаимодействовали с Англией так же, как и все прочие страны, включавшиеся в промышленную революцию. Сначала поставки сырья (в случае США это был, прежде всего, хлопок), затем инвестиционное взаимодействие, в ходе которого элементы английской системы разделения труда механически перемещались на американскую территорию. Речь шла о копировании, а не о чем-то принципиально новом.

Конечно, страны, которые включались в промышленную революцию позже, имели определенные преимущества. Развитие в Англии шло бурно. Размеры вновь образуемых фирм и мощности используемых машин постоянно росли, однако при этом более мелкие фирмы еще продолжали существовать, ориентируясь на свои локальные рынки, неинтересные для вновь создаваемых крупных фирм, нацеленных уже на глобальный рынок. Предприятия же, создаваемые в других странах, сразу создавались как современные крупные производства, максимально эффективные для своего времени.

Так что в среднем эффективность промышленного сектора в новых странах была выше, чем в Англии. Этим объясняется относительный упадок Великобритании к концу XIX века сравнительно и с США, и с Германией [135]. Но речь опять-таки не идет о более высоком уровне разделения труда.

Особенность США: высокие реальные доходы при низком уровне их монетизации.

Так почему же так получилось, что в США смог сформироваться более высокий уровень разделения труда? Ответ может показаться странным – просто повезло. Случайно так получилось, что несколько различных экономических процессов удачно совпали во времени и пространстве. Другое дело, что сами эти процессы были вполне закономерными.

Начать надо, пожалуй, с уровня реальных доходов. В 1842 году Чарльз Диккенс вернулся в Англию из поездки в Америку и ошарашил своих читателей сообщением о том, что американцы «трижды в день наспех проглатывают в большом количестве животную пищу» [136]Изумление вызвала не скорость поглощения пищи, а ее состав. Для Англии того времени это выглядело фантастикой вроде рассказов XVII-XVIII веков о несметных богатствах Востока. Как раз в то время после ряда неурожайных лет цена хлеба возросла вдвое и множество людей просто голодали. Не о мясе, масле, твороге и молоке они мечтали, а о куске хлеба.

Понятно, откуда был такой контраст. В Англии действовали «хлебные законы» (они были отменены только спустя 4 года), практически запретительные для ввоза зерна из-за границы. При этом растущее промышленное население нуждалось в продовольствии, и в оборот вовлекались малоплодородные участки земли, издержки на которых и определяли стоимость хлеба, которая постоянно росла. В результате реальные доходы подавляющего большинства населения были низки.

В Америке же, где «где еще не заселены и не расчищены миллионы акров земли» [137], имелась возможность пользоваться естественным плодородием земли, ведя хозяйство на наиболее эффективных участках. Земли было много, практически каждый мог взять себе участок подходящего размера и вести на нем продуктивное хозяйство.

Англия в среднем была гораздо богаче, чем Америка, но в Англии основная масса населения была беднее, чем основная масса американцев. В первом томе «Капитала» Маркса есть 25-я, последняя глава, которую обычно никто не читает, но которая имеет самое непосредственное отношение к рассматриваемой нами теме. Нам тут не столько важны размышления самого Маркса, сколько тот источник, на который он опирается, – это книга Э. Уэйкфилда «Англия и Америка», изданная в 1833 году.

С точки зрения Уэйкфилда, основной проблемой Америки является отсутствие условий для формирования полноценного рынка труда, аналогичного английскому: «Сомнительно, принадлежит ли в северных штатах Американского союза хотя бы десятая доля населения к категории наемных рабочих… В Англии… большая часть народа состоит из наемных рабочих».

При этом если кто-то и готов работать по найму, то уровень его притязаний на доход гораздо выше, чем в бывшей метрополии: «Где земля очень дешева и все люди свободны, где каждый может по своему желанию получить участок земли для самого себя, там труд не только очень дорог, если принять во внимание долю, получаемую рабочим из его продукта, но там и вообще трудно получить комбинированный труд за какую бы то ни было цену».

Итак, у основной массы потребителей в США реальный доход был выше, чем в Великобритании, при этом номинальные (денежные) доходы были ниже. Об этом свидетельствует следующая зарисовка с натуры: «Свободные американцы, которые сами обрабатывают землю, занимаются в то же время и многими другими работами. Сами они обыкновенно изготовляют часть необходимой для них мебели и орудий. Они нередко строят дома для себя и доставляют продукты своей собственной промышленности на самые отдаленные рынки. Они одновременно прядильщики и ткачи, они изготовляют мыло и свечи, обувь и одежду для своего собственного потребления. В Америке земледелие часто является побочным промыслом кузнеца, мельника или лавочника».

Те, кто сумел что-то извлечь из предыдущих лекций, сразу же увидят в этом описании неразвитость разделения труда вследствие недостатка денег в экономической системе: как общего, так и в финансовом секторе. Индивидуальные производители вынуждены делать все необходимое для собственных нужд не по собственной прихоти, а потому, что не могут всего этого купить. А купить они не могут, потому что им некому продать излишки продукции от их основного вида деятельности (обычно – сельского хозяйства), потому что у потенциальных покупателей опять-таки нет денег.

Начатки разделения труда в этой системе присутствуют: есть профессии кузнеца и мельника, но представителям этих профессий приходится одновременно заниматься и сельским хозяйством, поскольку их заработка не хватает на то, чтобы обеспечить себе существование за счет профессиональной деятельности. Рынок, на котором они действуют, крайне узок, и эта узость определялась не столько отсутствием людей, сколько отсутствием денег.

Разница между реальными и номинальными доходами проявлялось только тогда, когда речь заходила о найме рабочей силы. Тогда работник просил полную денежную оценку реального потребления, на которое он ориентировался, и эта цена часто оказывалась неприемлемой для работодателя, о чем и повествует нам Уэйкфилд.

Монетизация доходов и увеличение уровня разделения труда.

Америка обходит Великобританию.

Конечно, рано или поздно ситуация в Штатах должна была измениться. По мере роста численности населения, как за счет естественного прироста, так и за счет миграционного, пришлось бы вовлекать в оборот все менее плодородные земли. Естественное плодородие на уже эксплуатируемых землях снизилось бы и, чтобы получать те же самые урожаи, пришлось бы увеличивать издержки. В общем, тот же самый мальтузианский цикл. Реальные доходы основной массы населения начали бы снижаться, и еще неизвестно, в какую категорию государств попали бы США: в развитые, однако при сохранении доминирующей роли Англии, или в развивающиеся. Последнее, конечно, маловероятно, хотя посмотрим на Бразилию; но роль большого сырьевого придатка с более-менее сбалансированной экономикой вроде Канады или Австралии – почему бы и нет?

Для США вопрос заключался в том, как будут соотноситься два тренда. Первый – это снижение уровня реальных доходов под действием мальтузианского цикла, подправленного активной иммиграцией. И второй – как быстро будет идти процесс монетизации экономики, то есть подтягивание номинальных доходов к реальным. Нас в данном случае интересует второй тренд.

Деньги в американскую экономику долгое время поступали за счет экспорта сырья, в первую очередь хлопка. Основным потребителем была Великобритания. США, как и все прочие страны этой эпохи, строили «ловушку для денег», способствуя тому, чтобы они задерживались на территории страны. Америка отгораживалась от мирового рынка высокими тарифами, руководствуясь идеями А. Гамильтона [138], первого министра финансов США. Эти идеи, кстати говоря, пришлись по вкусу Фридриху Листу, долгое время жившему в Америке, и были использованы в его известной книге «Национальная система политической экономии» (1841), без упоминания которой не обходится сегодня ни одно рассуждение сторонников протекционистской политики. Я не буду сейчас подробно останавливаться на том, почему с точки зрения неокономики суждения обоих авторов выглядят однобокими. Кто хочет, может сам над этим подумать. Не буду я и углубляться в историю политической борьбы и противоречий внутри США по поводу тарифной политики. Она хорошо описана во множестве других книг.

Главное, что нас в данном случае интересует, – это то, что принятые меры способствовали быстрой монетизации американской экономики. Помогло и быстрое развитие инфраструктуры: сначала строительство канала Эри, а потом и сети железных дорог. Много выиграла Америка и от отмены «хлебных законов» в Великобритании. Калифорнийская золотая лихорадка добавила драгоценных металлов внутриамериканскому рынку.

Номинальные доходы стали сближаться с реальными, при этом реальные доходы все еще оставались на достаточно высоком уровне. США стали привлекательным рынком для промышленно развитой Великобритании, но были закрыты высокими таможенными пошлинами. В Америку потоком хлынули английские инвестиции, что способствовало ускорению монетизации американской экономики.

Однако в отличие от других стран, которые развивались по аналогичной схеме, в США был не только обширный и богатый внутренний рынок, но и более высокая, чем в Англии, стоимость труда. Судя по всему, выгоды от торговли внутри Америки перекрывали потери, связанные с высокой стоимостью рабочей силы. Но при этом существовали сильные стимулы для того, чтобы снижать трудоемкость производимой продукции за счет более глубокого разделения труда.

Дж. Гобсон, автор книги «Эволюция современного капитализма» (1894), описывал это так:

«Давление высокой заработной платы есть более могущественная сила и энергичнее влечет к применению усовершенствованных машин. В текстильной, равно как и в железной индустрии Соединенные Штаты представляют собой пример фабрик, стоящих гораздо выше английских.

Некоторые процессы снования и разматывания (warping and winding) делаются машинами в Америке и руками в Англии. Приготовление цепей и гвоздей, при котором работает много женщин в Южном Стаффордшире и Ворчестершире, исполняется в Америке дешевле машинами».

Снижение трудоемкости производимой продукции, опиравшееся на обширный [139] и богатый американский рынок, позволило удешевить продукцию по сравнению с английской. И это при том, что стоимость рабочей силы оставалась относительно высокой. Американские товары на мировом рынке стали более конкурентоспособными, чем английские, и начали вытеснять их с мирового рынка. Это были не только традиционные товары, но и новые.

Например, автомобили. В Европе с ее низким уровнем доходов подавляющей части населения автомобильный рынок был узок и не позволял организовать разделение труда, достаточное для того, чтобы снизить издержки настолько, чтобы автомобиль стал доступен широкому потребителю, несмотря на низкую стоимость рабочей силы. В Штатах это сделать удалось, и началось завоевание европейского рынка. Автомобили с тех пор завоевали весь мир.

А Америка стала центром мировой экономической системы.

ЛЕКЦИЯ ДЕСЯТАЯ

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ КРИЗИСЫ

Два типа денег: потребительские и финансовые.

Прежде чем мы начнем рассматривать экономические кризисы, я бы хотел вернуться к пятой лекции, в которой я рассматривал деньги и финансовый сектор. Сделал я это тогда достаточно поверхностно, впрочем, материал и так оказался большим и, возможно, трудным для понимания. Сейчас нам необходимо ввести новые понятия и посмотреть взаимосвязи между ними.

В ходе предыдущего изложения я сказал, что в мировой экономике существуют только одни настоящие деньги. Но тогда речь шла о валютах. Сейчас нам предстоит узнать, что на самом деле существуют деньги двух типов. С физической (валютной) стороны это одни и те же деньги: доллары, евро, рубли, юани. Но с экономической стороны это могут быть разные деньги. У них разные закономерности обращения, и если мы хотим понять сущность сложных экономических процессов, мы всегда должны уточнять, какие именно деньги мы имеем в виду.

Это надо объяснить, и начну я, пожалуй, с финансового сектора. Как мы помним из пятой лекции, финансовый сектор в целом работает по схеме:

Д-Т-Д׳.

Купили какой-то товар, продали его с прибылью. Теперь уже полученные нами деньги Д’ встают на место Д, и цикл повторяется:

Д׳-Т-Д״ и так далее.

Представим себе финансовый сектор как единый целостный субъект, который работает по описанной нами схеме. Получается, что он откуда-то извне постоянно забирает деньги, у какого-то другого субъекта. Поскольку первоначально речь шла о торговле, то понятно откуда: у потребителя, который покупает у купца товар, платит ему за этот товар Д’ а сам товар потребляет. Обязательно потребляет, потому что если он решит перепродать этот товар кому-нибудь другому, кто готов заплатить еще дороже, то в данном случае он будет находиться внутри финансового сектора, а не вне него, и нам он не будет интересен.

Итак, можно сказать, что финансовый сектор постоянно забирает деньги у потребителей, или у потребительского сектора. Деньги, которые находятся у потребителей, будем называть потребительскими деньгами. А деньги, которыми распоряжается финансовый сектор, – деньгами финансового сектора или просто финансовыми деньгами. Таким образом, в экономике мы видим устойчивый переток потребительских денег в финансовые (рис. 37).

Теперь мы должны ответить на два вопроса. Первый – что представляют собой потребительские деньги. Можно их как-нибудь пощупать, чтобы понять, что это такое? И второй – почему потребительский сектор постоянно отдает свои деньги финансовому сектору?

На первый вопрос можно ответить просто – это деньги, предназначенные для потребления. Сейчас неважно, кем является человек и откуда он получает деньги. Если речь идет об индивидуальном производителе (ремесленнике или фермере), то он получает деньги от реализации своей продукции неважно кому: другим фермерам и ремесленникам или купцам. Важно то, что эти деньги он предназначает для потребления, сейчас или в будущем. Если мы работаем по найму, то получаем эти деньги в виде заработной платы. Опять-таки эти деньги будут потребительскими, если мы собираемся на них что-то покупать для собственного потребления.

Кстати говоря, и у представителя финансового сектора тоже есть потребительские деньги – кушать-то ему надо. Так что когда мы описывали кругооборот финансовых денег, нам, чтобы быть точными, следовало бы во втором цикле вычесть из Д’ некую сумму, которая идет на потребление купца, банкира и т. п.

Пойдем далее. Каждый из нас получает деньги в какие-то сроки, связанные с циклами нашего участия в производственной деятельности, а тратит их в соответствии с потребительскими циклами. Поскольку эти циклы обычно не совпадают, то у нас большую часть времени всегда есть какие-то запасы денег. Это то явление, которое Кейнс пытался выразить своим понятием «предпочтение ликвидности». На самом деле, здесь есть сложности, но о них мы поговорим позже.

А почему мы, потребители, разрешаем финансовому сектору отбирать у нас наши потребительские деньги? Если речь идет о купцах, то потому, что они дают нам возможность покупать товары дешевле, чем мы могли бы купить их самостоятельно. Купец где-то покупает дешевый товар, доставляет его туда, где может продать его с прибылью, но цена товара при этом будет ниже, чем она сложилась в месте доставки.

Раньше потребителю, чтобы удовлетворить свои реальные потребности, нужно было определенное количество денег. После того как появился более дешевый товар, те же потребности могут быть удовлетворены с помощью меньшего количества денег, в среднем находящихся в распоряжении потребителя. Вот эту разницу и забирает себе финансовый сектор, при этом и потребитель тоже часто выигрывает (и уж точно ничего не проигрывает, иначе он бы не участвовал в сделке).

Итак, я надеюсь, понятно, что я называю потребительскими деньгами? Я понимаю, что могут быть вопросы, но они разъяснятся, когда я буду более подробно описывать взаимодействие между выделенными мной секторами. Но прежде мне хотелось бы сделать одно замечание.

В основе морального осуждения финансового сектора лежат взгляды тех, кто в своей повседневной жизни имеет дело только с потребительскими деньгами.

Существование двух видов денег вопреки кажущейся очевидности, что все деньги одни и те же, увидеть очень легко. Достаточно посмотреть на те проблемы, с которыми сталкивалась экономическая теория на всем протяжении своего существования. Я уже упоминал про два определения денег, о которых говорил Кейнс. Говорил я и о распаде экономической профессии на две специальности: экономистов и финансистов.

На раннем этапе становления неоклассики реальная двойственность денег порождала жаркие дискуссии. Экономисты спорили не только друг с другом, но и сами с собой (с этой точки зрения очень любопытно почитать Бем-Баверка; да и его оппонент Ирвинг Фишер тоже сомневался, надо ли учитывать кредитные деньги в уравнении количественной теории денег). Это сейчас в ходе вековых риторических упражнений противоречия сгладились, и современные экономисты без запинки переходят от одного определения денег к другому в зависимости от того, какое им больше подходит в данный момент времени.

И тем не менее проблемы остаются. Финансисты имеют дело с финансовыми деньгами и потому склонны считать, что все деньги вообще являются финансовыми. Отсюда и представление об исключительно долговом (кредитном) характере всех денег. Хотя те, кто получает заработную плату, вовсе не считают, что они кому-то что-то должны – и правильно делают, поскольку их деньги являются потребительскими.

Экономисты, когда говорят о деньгах, обычно подразумевают деньги потребительские. Впрочем, с учетом современных практик кредитно-денежной политики им трудно настаивать на том, что потребительскими являются все деньги. Собственно, поэтому взгляд на экономику с точки зрения финансистов сегодня является доминирующим. Австрийская школа исходит из того, что потребительские деньги – это единственные правильные деньги, а все виды финансовых денег подлежат уничтожению.

Различие между потребительскими и финансовыми деньгами проявляется и на бытовом уровне. Только здесь оно еще менее осознанно и часто является источником заблуждений и, скажем мягко, неприязни как к отдельным представителям финансового сектора, так и к нему в целом. Речь идет о тех, кто представляет собой потребительский сектор и склонен рассматривать все деньги как потребительские, а это подавляющее большинство населения. Я уже говорил о проблеме морального осуждения финансового сектора и сейчас хочу вновь к ней вернуться. Для человека, для которого все деньги только потребительские – даже в том случае, если он хранит свои сбережения в банке и получает за это проценты, поскольку он все равно рано или поздно намерен использовать эти деньги для покупки потребительских товаров, – деятельность финансового сектора представляется поистине иррациональной.

Ну, казалось бы, ведь люди ежедневно оперируют гигантскими суммами денег. «Мне бы хотя бы малую толику этих денег, и у меня бы не было никаких проблем» – так думают многие: «А им все мало, и они все пытаются получить еще больше денег. В чем смысл?» Торговец на рынке, пересчитывающий в конце рабочего дня толстую пачку денег, составляющую его дневную выручку, представляется необычайно богатым человеком, которому почему-то нужно еще и еще. Хотя сам торговец может в этот же самый момент переживать, что с учетом всех издержек он оказался в убытке, и ломать голову над проблемой, что если он сегодня потратит какие-то деньги на то, чтобы покушать, то его бизнес вскоре рухнет.

Для представителя финансового сектора деньги – его рабочий инструмент, точно такой же, каким для ремесленника является помещение его мастерской и ее оборудование. Для него лишиться денег то же самое, что для ремесленника пережить пожар, в котором его мастерская с оборудованием сгорит дотла. Ремесленник, если бы вздумал продать свою мастерскую, мог бы единовременно получить на руки пачку денег такой же толщины, как и торговец [140]. Но если бы он решил эти деньги проесть, он бы остался без средств к дальнейшему повседневному существованию.

Однако ремесленнику трудно представить себе такую ситуацию. Когда рынка помещений и оборудования нет (а это значит, что финансовый сектор слаб, раз он этот рынок еще не создал, – но кто же об этом думает), у него даже нет денежной оценки своего имущества и самой возможности выручить деньги. Когда рынок есть, то денежная оценка для ремесленника носит абстрактный характер и не воспринимается как аналог наличных финансовых денег – не каждый же день он продает и покупает оборудованные мастерские (если он это делает, то он часть финансового сектора).

Но это все, когда речь идет о ремесленниках или фермерах. А вот сегодня, когда большая часть людей работает по найму, их инструментом является их человеческий капитал, который монетизировать в принципе невозможно [141], хотя затраты на его приобретение в денежном выражении могут быть весьма значительными. В этом случае пропасть между двумя моделями участия в экономическом процессе является непреодолимой даже в воображении.

Бытовое представление о деньгах совпадает с экономическим, то есть выглядит даже как бы и научным. Но если специалисты в общем-то понимают однобокость такого подхода, хотя и не знают, что с этим делать, то в среде неспециалистов идеи о том, как организовать денежное хозяйство так, чтобы все деньги были потребительскими, находят горячий отклик. Собственно, этим объясняется широкая «низовая» популярность идей австрийской школы, которая единственная из всех твердо стоит на том, что все деньги должны быть потребительскими.

Само собой разумеется, что многие из тех, кто считает идеи австрийской школы привлекательными, слыхом не слыхивали ни о самой австрийской школе, ни о ее роли в создании современной ортодоксии и месте, которое она в ней занимает. Современный мир полон путаницы и парадоксов.

Динамика цен в экономике напрямую зависит только от количества потребительских денег.

Зачем нам понадобилось выделять сектора в экономике и делить деньги на типы? Ну хотя бы потому, что нам надо разобраться, как цены связаны с количеством денег, что такое инфляция и дефляция и почему они возникают.

Количественная теория денег говорит нам, что все деньги одни и те же и что цены товаров зависят от их общего количества в обращении. Мы с вами теперь можем понять, что инфляция (дефляция) потребительских цен зависит от количества только потребительских денег. Что же касается финансового сектора, то чем больше в его распоряжении находится денег и чем активнее он взаимодействует с потребительским, тем в большей степени в экономической системе будут проявляться дефляционные тенденции. Я здесь остаюсь в рамках заявленного ранее модельного представления о характере взаимодействия двух секторов – ниже мы увидим, что ситуация не так однозначна и есть другие формы взаимодействия.

Смотрите, в 2008-2009 годах, когда Федеральная резервная система США начала реализовывать первую программу количественного смягчения, среди специалистов и простых обывателей, имеющих какие-то представления о количественной теории денег, началась самая настоящая паника. Все ждали, что такая политика через какое-то время приведет к инфляции. Некоторые даже произносили страшное слово «гиперинфляция».

Специалисты признавали, что иного выхода в сложившейся ситуации у ФРС, наверное, не было. Но при этом все считали, что в скором времени Федеральному резерву придется принимать меры, направленные на предотвращение неизбежного инфляционного всплеска. Зимой 2009 года я перечитал гору аналитики, посвященной вопросу о том, как именно ФРС должна осуществлять ужесточение денежно-кредитной политики.

То, что с 1 июля 2009 года учетная ставка будет повышена – не сомневался практически никто. Вопрос стоял только в том, каким темпом повышать ставку в дальнейшем. Большинство, как я помню, склонялось к тому, чтобы не спешить, мол, восстановление еще очень хрупкое. Радикалы даже призывали пересмотреть целевой показатель инфляции, подняв его с двух процентов до четырех. Без смеха все это сегодня вспоминать невозможно. Как мы помним, вместо повышения ставки с 1 июля 2009 года председатель ФРС Б. Бернанке в августе следующего года объявил вторую программу количественного смягчения. Потом была объявлена еще одна программа выкупа активов (когда я пишу эти строки, она потихоньку сворачивается).

Никакой гиперинфляции не случилось, да даже и просто с инфляцией были проблемы – она регулярно падала ниже таргетируемого уровня в 2%. За пять лет все как-то более или менее смирились с тем, что в традиционных представлениях есть какой-то изъян, но поскольку никаких новых представлений не появилось, все продолжают обсуждать вопрос о грядущем ужесточении кредитно-денежной политики, его сроках и темпах.

Опасения по поводу гиперинфляции вследствие вброса денег в экономику со стороны ФРС были совершенно беспочвенными, поскольку деньги поступали не в потребительский сектор, а в финансовый. Конечно, эти сектора не изолированы друг от друга, мы еще покажем, по каким каналам деньги могут переходить из одного в другой. Но сам по себе факт увеличения количества денег в финансовом секторе прямо на инфляцию никак повлиять не может, разве что, как я сказал раньше, скорее способствует дефляции.

Прежде чем мы двинемся дальше, надо уточнить пару вопросов.

Первый. Если мы представляем себе финансовый сектор и потребительский сектор как единые агрегаты, то да, их взаимодействие имеет своим следствием дефляцию. Однако если мы будем выделять отдельные рынки, то там картина будет неоднозначной. На рынке, куда купец привозит дешевый товар, мы действительно наблюдаем общее снижение цен. А вот на рынке, где этот товар был закуплен, мы будем скорее всего наблюдать всплеск инфляции.

Предположим, что на этом последнем рынке существовало равновесие – опять это нехорошее слово, но пусть будет. Пришел купец (купцы) и скупил часть какого-то товара, чтобы вывезти его за три моря. Равновесие нарушилось. Цены на этот товар на рынке выросли, а денег прибавилось только у производителей данного товара. Потребители недовольны – их доходы остались неизменными, а цены стали «кусаться» [142]. В пятой лекции я об этом упоминал: в торговой (финансовой) сделке непосредственные участники всегда получают выгоду (не несут убытков), а вот те, кто не участвует, могут пострадать. Потом, когда поступившие на рынок деньги перераспределятся, равновесие вновь восстановится, но уже при более высоком уровне цен.

Так что на одном рынке будет дефляция, на другом – инфляция, но если мы будем рассматривать эти рынки вместе, дефляционный эффект возобладает (если, естественно, купец получил свою прибыль).

Второй вопрос. Есть товары, которые одновременно могут являться и потребительскими товарами, и выступать в качестве активов финансового сектора. Вообще говоря, почти все товары могут выступать в таком качестве. Бем-Баверк что-то там писал про сюртук, который можно носить самому, а можно давать напрокат. Или как мобильные телефоны. Некоторое время назад в развивающихся странах был популярен вид микрокредитов на их покупку, когда покупатель за плату предоставлял своим односельчанам возможность этим телефоном пользоваться. Но это все не сильно заметные эффекты.

Самый распространенный случай – это жилые дома. Дома покупаются и для того, чтобы в них жить, и для того, чтобы перепродавать и/или сдавать в аренду [143]. Соответственно оплачиваются они или из потребительских, или из финансовых денег. Тогда, если финансовых денег много, может наблюдаться инфляция цен на рынке жилья, которая коснется и тех, кто покупает дома, чтобы в них жить. Это мы могли наблюдать в Америке до начала кризиса в 2007 году, и в России в тот же период, особенно в Москве.

Основные каналы движения денег между финансовым и потребительским сектором.

Роль государства.

В реальности, однако, мы чаще наблюдаем инфляцию, нежели дефляцию. Политика денежных властей в большинстве стран мира, в том числе и в России, направлена обычно на то, чтобы бороться с инфляцией. Все ее инструменты настроены на эту цель, поэтому, когда в реальной экономической системе наступает дефляция, денежные власти не очень понимают, что делать.

Это мы видели в Японии после 1991 года – и только спустя более 20 лет японские власти решили принять меры, которые по всем меркам экономической ортодоксии являются революционными. Какие могут быть последствия, никто не знает, но тут уж «лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Европа, столкнувшаяся в 2014 году с угрозой дефляции, тоже никак не может понять, как ей реагировать.

Если мы сталкиваемся с инфляцией при том, что объемы производства, то есть товарная масса, в мире в последние пару столетий устойчиво растет, то значит должен существовать приток денег в потребительский сектор. Хочу еще раз напомнить – я имею в виду мировой потребительский сектор, а не какой-либо одной страны.

Откуда могут поступать эти деньги? Ну, если мы вернемся во времена, когда деньгами было золото и серебро, то ответом будет: добываются в рудниках. На самом деле, далеко не все деньги, которые извлекаются из-под земли, являются потребительскими деньгами.

Если добычей серебра занимается банкир, например, Фуггер, которого я уже упоминал и который этим действительно занимался, то эта операция лежит в пределах финансового сектора. Фуггер вкладывает деньги, чтобы добыть деньги, если бы торговля давала ему большую прибыль, он бы бросил это малодоходное занятие, и подождал бы, пока дефляция в потребительском секторе не подымет стоимость денег.

Потребительские деньги добывает тот, кто намерен потратить их на потребление. Вроде американского старателя времен золотой лихорадки, который найденный самородок сразу же относит в близлежащий салун. Ну, вестерны многие из вас смотрели и понимают, о чем идет речь. Но это все, конечно, не очень серьезно.

Серьезным же источником потребительских денег является государство (государь), в том случае, если оно ведет добычу золота и серебра. Государство добывает деньги либо для того, чтобы купить что-то для своего потребления, либо чтобы раздать их тем, кто, скорее всего, потратит их на потребление: придворным, армии, сегодня – малоимущим слоям населения. Государство являлось и является крупнейшим потребителем.

Итак, мы установили, что основным прямым источником потребительских денег является государство. Собственно, это было ясно, когда я рассказывал про происхождение денег, просто сейчас мы на это посмотрели с другой стороны.

В пятой лекции я говорил, что по мере становления рынка происходит монетизация запасов индивидуальных производителей. Но эта монетизация может происходить только за счет денег государства, а не за счет взаимодействия производителей с финансовым сектором. Запасы могут быть монетизированы только в том случае, если их в конечном счете купит кто-то за пределами и потребительского, и финансового секторов – а никого другого, кроме государства, у нас в модели больше нет. Потребительские деньги государства за счет покупки запасов переходят в руки индивидуальных производителей и формируют уже их потребительские деньги.

Здесь мы видим второе определение потребительских денег – по своему происхождению это монетизированные запасы потребительских благ.

Но добыча драгоценных металлов государством является не единственным каналом пополнения потребительских денег. Давайте посмотрим на другие.

В целях упрощения дальнейшего изложения представим себе, что в экономической системе действуют только следующие агенты: индивидуальные самостоятельные производители (фермеры и ремесленники), купцы, а также те, кто работает на купцов, – торговые агенты, моряки, перевозчики и так далее. Фермеры и ремесленники составляют потребительский сектор – они производят потребительские продукты и продают их друг другу на местных рынках. Купцы и те, кто на них работает, составляют финансовый сектор, и они занимаются доставкой товара из одной географической точки в другую.

Промышленная революция и формирование рынка труда вносят в эту картину серьезные изменения, и я о них потом скажу. Но с точки зрения тех задач, которые мы решаем сейчас, ничего нового они не внесут.

Издержки финансового сектора.

Я уже упоминал, что не весь доход финансового сектора от сделки возвращается в финансовый сектор. Купцу надо что-то кушать, ну и одеться нарядно, чтобы его уважали. Все это он должен купить у фермеров и ремесленников, которые полученные деньги будут использовать для собственного потребления. Это издержки на содержание владельца финансового института, и они попадают в потребительский сектор. Но – и я об этом говорил в предыдущей лекции – издержки финансового сектора этим далеко не ограничиваются.

Доставка товаров из одного пункта в другой требует и других издержек: нужно платить торговым агентам, грузчикам, морякам, работникам верфей, на которых строят корабли и транспортные средства и так далее. Эти люди покупают себе потребительские товары, и деньги из финансового сектора перераспределяются в потребительский.

Собственно, это я и имел в виду в предыдущей лекции, когда подчеркивал значение концентрации издержек финансового сектора на какой-то территории. Там канал перераспределения денег по линии издержек в валовом измерении более мощный, соответственно больше потребительских денег и уровень цен выше, чем на других территориях.

Я уже упоминал про банкиров Фуггеров, которые занимались добычей серебра в Европе. Часть добытого ими серебра шла на оплату труда работников, то есть представляла собой издержки финансового сектора, и это серебро пополняло потребительские деньги.

Поскольку современное промышленное производство также формально является частью финансового сектора, то заработная плата работников относится к категории издержек финансового сектора.

Перевод финансовых денег в потребительские через налоговый механизм.

Государство облагает участников экономической деятельности налогами. В том числе под налогообложение попадает и финансовый сектор. Когда банкирский дом Фуггеров занимается добычей серебра, то он пополняет, как я уже говорил, запасы финансовых денег (за исключением издержек). Но при этом он платит государству за печатание монет (сеньораж), а также, возможно, за право на ведение горных работ. Так что по этому каналу часть добытого серебра поступает государству, которое использует их на потребление.

Далеко не все налоги способствуют перераспределению финансовых денег в потребительские. Значительная часть налогов – это налоги на потребительские деньги. Налог на добавленную стоимость, в частности, это налог не на финансовые, а именно на потребительские деньги, хотя название намекает нам на другое. То же самое касается и таможенных импортных пошлин. Собственно, только налог на прибыль да некоторые категории имущественных налогов являются реальными налогами на финансовые деньги.

Устанавливая и регулируя такие налоги, государство обеспечивает перераспределение денег из финансового сектора в потребительский.

Государственный долг.

Государство может занимать деньги у финансового сектора для оплаты своих потребностей. Здесь, впрочем, действует то же самое правило, которое применяется в отношениях между финансовым и потребительским сектором вообще: в долгосрочной перспективе (иногда в очень отдаленной перспективе) мы будем наблюдать отток денег от государства в пользу финансового сектора. Но пока размеры государственного долга растут, деньги перераспределяются в потребительский сектор.

Как мы понимаем, замедление темпов роста государственного долга, и тем более сокращение его размеров, при прочих равных условиях будет иметь своим следствием дефляцию. Сейчас, в середине 2014 года, мы это можем наглядно наблюдать и в Европе, в которой после острой фазы долгового кризиса проводится политика жесткой бюджетной экономии, и в более мягкой форме в США, где приняты решения о сокращении темпов роста государственного долга («фискальный обрыв»).

Сегодня, когда деньги уже не ассоциируются с драгоценными металлами, наращивание государственного долга в некотором смысле замещает такой источник потребительских денег, как добыча драгоценных металлов государством.

С появлением бумажных денег государства, нуждающиеся в средствах и не имевшие в своем распоряжении золотых и серебряных рудников (сейчас, когда все деньги фидуциарные, наличие таких рудников вообще не имеет значения), неоднократно прибегали к такому способу, как непосредственный выпуск денег [144] в обращение.

Проблема такого способа пополнения запасов потребительских денег заключается в том, что невозможно установить сколь-нибудь обоснованный предел такой эмиссии. Тут ведь необходимо соизмерить величину вызванной такими действиями инфляции со способностью финансового сектора обеспечить дефляцию, что зависит от множества параметров. Неограниченное же печатание потребительских денег государством влечет за собой, как мы понимаем, инфляцию.

При этом само государство нечувствительно к инфляции (об этом хорошо и подробно написано в опубликованной в 1924 году статье В. В. Новожилова «Пределы инфляции»). Столкнувшись с удорожанием товаров и услуг, государство просто печатает больше денег. Результатом становится гиперинфляция. Уроком для всего мира послужила послевоенная Германия, в которой в 1919-1923 годах инфляция достигала миллионов раз. Аналогичные процессы наблюдались и в Советской России в годы Гражданской войны и сразу после. Совсем свежим примером является гиперинфляция в Зимбабве, в результате которой страна на время вообще отказалась от собственной денежной системы.

На основе анализа германского прецедента впоследствии были выработаны общие правила, регулирующие денежную эмиссию. Во многих странах был установлен законодательный запрет на непосредственное финансирование государством своих расходов за счет денежной эмиссии. С целью обеспечения этого запрета центральные банки были выделены из состава правительства и приобрели независимый статус. Впрочем, в последнее время эти правила действуют не с такой строгостью, как это предполагалось изначально.

Достаточно посмотреть на ФРС США и Банк Японии, которые выкупили значительные объемы государственного долга своих стран. Европейский центральный банк в разгар долгового кризиса также нашел способ обойти ограничения и покупал долговые обязательства стран периферии, а взятое им обязательство в случае очередного обострения ситуации скупать такие бумаги в неограниченном объеме действует до сих пор.

Чисто эмиссионный способ пополнения государственных доходов и, следовательно, потребительских денег, также остается, хотя он обычно и не очень велик по размеру. Речь идет о перечислении доходов центральных банков в бюджеты соответствующих государств. Аналогом здесь может служить наш пример с добычей серебра Фуггерами и налогами, связанными с этим процессом.

Как и Фуггеры, центральные банки занимаются сегодня печатанием финансовых денег (только без тех издержек, которые были свойственны добыче серебра и пополняли потребительские деньги). Доход от этой деятельности (поскольку ЦБ раздает деньги не бесплатно, а взимает процент) «облагается налогом» и поступает в доход государства, которое эти деньги превращает в потребительские. По сути дела, сегодня это можно было бы считать единственным чистым источником потребительских денег для экономики, если бы мы могли очистить его от эффектов, возникающих внутри финансового сектора.

Потребительское кредитование.

Потребительское кредитование, пока задолженность потребительского сектора перед финансовым растет, также обеспечивает перераспределение финансовых денег в потребительские. Но это всегда временное явление. Общее правило, согласно которому в конечном счете финансовый сектор откачивает потребительские деньги из экономики, действует и в данном случае. Рано или поздно направление денежного потока обязательно должно поменяться на противоположное, как это и произошло в 2006 году на американском ипотечном рынке, что и запустило цепочку событий, результатом которых стал острый мировой финансовый кризис.

Конечно, если финансовый сектор имеет значительный источник пополнения своих денежных ресурсов, например за счет эмиссии центрального банка, то подпитка потребительского сектора финансовыми деньгами может длиться достаточно долго. Но как только приток таких денег начнет сокращаться или сменится оттоком, инфляционные тенденции сменятся дефляционными. Обратим внимание, что ФРС США обосновывает свои действия именно необходимостью сохранить чистый прирост кредитования или хотя бы не допустить, чтобы он (прирост кредитования) слишком сильно ушел в отрицательную область.

Для уточнения понимания нашей схемы необходимо остановится на таком явлении, как кредиты «реальному сектору» экономики. Многие выделяют этот вид кредитов как якобы «правильный», поскольку он оказывает воздействие на экономический рост. На самом деле, то, что называется «реальным сектором», сегодня, как я уже говорил, относится к финансовому сектору, так что это все кредиты внутри финансового сектора и в нашей схеме они не учитываются.

Влияние кредитов внутри финансового сектора на реальную экономику можно обсуждать только с той точки зрения, какого рода издержки финансового сектора связаны с тем или иным видом бизнеса. Издержками промышленности или сельского хозяйства является в основном заработная плата соответствующих категорий работников. Вообще-то любой финансовый бизнес связан с издержками, но издержки на промышленных или сельскохозяйственных рабочих, по крайней мере в России, считаются, что ли, более общественно приемлемыми. Наверное, сказывается сильная марксистская традиция.

Таковы основные каналы, по которым финансовые деньги могут перераспределяться в потребительские. При этом последние два (государственный долг и потребительское кредитование) могут давать только краткосрочный эффект (впрочем, эта «краткосрочность» при определенных условиях может длиться десятилетиями).

Это лишь общая картина, в реальности ситуация может оказаться сложнее. На одну такую сложность я укажу, поскольку в отдельные периоды и в отдельных странах она может иметь существенное значение. Некоторые виды государственных расходов пополняют не только потребительский сектор, но и финансовый.

Расходы бюджета, которые поступают непосредственно населению, целиком попадают в потребительский сектор. А вот, например, государственные закупки в той части, в которой они генерируют прибыль (не только непосредственного исполнителя госзаказа, но и всех предприятий по цепочке – здесь уместно воспользоваться понятием мультипликатора), частично пополняют финансовый сектор. Также и меры поддержки так называемого реального сектора носят смешанный эффект: с одной стороны, способствуют тому, что финансовый сектор сохраняет или увеличивает уровень своих издержек (то есть потребительские деньги), с другой – позволяет получать прибыль, которая пополняет финансовые деньги.

В острой фазе нынешнего кризиса многие государства, в первую очередь в Европе, вынуждены были оказывать массированную помощь своим банкам. Государственный долг вырос, однако краткосрочный эффект для потребительского сектора был минимален.

В данном случае мы посмотрели, как финансовые деньги переходят в потребительские за пределами общего механизма взаимодействия двух секторов. Напомню, что сам этот общий механизм связан с переходом потребительских денег в финансовые в связи с удешевлением потребительских товаров, позволяющим потребителям удовлетворять свои потребности с меньшим количеством денег.

Но за пределами этого механизма есть и мощный канал перехода потребительских денег в финансовые.

Сбережения.

Я уже сказал, что с теоретической точки зрения потребительские деньги можно трактовать как монетизированные запасы индивидуальных производителей.

Зачем делаются запасы? Для компенсации несоответствия между циклами производства и потребления. Урожай снимается один раз в год, а кушать требуется каждый день. Или наоборот, когда деньги маленькими порциями поступают регулярно, а надо накопить на какую-то крупную покупку. На всякий пожарный случай: неурожай, болезнь, старость – все, что можно назвать страховыми случаями. Просто из общего беспокойства в связи с полной неопределенностью будущего.

Сегодня значительная часть монетизированных запасов, то есть потребительские деньги, которые не предназначены к немедленному использованию, передаются во временное пользование финансовому сектору. Речь идет о банковских депозитах, пенсионных фондах, страховых компаниях. Однако временно используемые в финансовом секторе деньги рано или поздно, причем в увеличившемся количестве, возвращаются в потребительский сектор. Здесь имеет место зеркальный процесс тому основному процессу, который характеризует взаимоотношения финансового и потребительского секторов, только в общем случае менее интенсивный, поскольку цена привлечения денег финансового сектора в среднем меньше цены их размещения.

Само собой разумеется, что каждый потребитель ведет себя по-разному в зависимости от структуры своих потребностей, индивидуальных представлений о рисках, их структуре и так далее. При этом поведение индивида зависит от множества факторов, одним из которых является, например, возраст. Поэтому демографические характеристики сильно влияют на параметры работы этого канала взаимодействия двух секторов.

В частности, массовый выход на пенсию многочисленного поколения, вслед за которым следует менее многочисленное поколение, создает серьезные проблемы для пенсионных фондов и фондов медицинского страхования.

Давайте подведем промежуточный итог. Перед нами сложная система взаимодействия государства, финансового и потребительского секторов (рис. 38). Система действительно сложная, хотя со

общая схема взаимодействия государства, частного потребительского и финансового сектора

׳ Потребительский состоит всего из трех элементов. Сложность ее заключается в том, что эти элементы связаны между собой несколькими связями, параметры которых отчасти зависят от внутренних параметров самой системы, а отчасти – от разнообразных внешних параметров. Обратите внимание, что некоторые из этих связей односторонние, другие – двусторонние. При этом связи между элементами действуют с запаздыванием, в результате чего формируются положительные обратные связи, которые принято называть «пузырями».

Сложность этой системы многократно увеличивается, если мы примем во внимание международный аспект ее функционирования. Потребительские деньги распределены между разными странами, участвующими в мировом разделении труда, причем это распределение постоянно меняется.

Основными факторами, влияющими на то, как деньги перераспределяются между разными странами, являются следующие.

Внешняя торговля.

Страна, имеющая положительное сальдо во внешней торговле, имеет приток потребительских денег и тем самым импортирует инфляцию. Страна с отрицательным торговым сальдо испытывает отток потребительских денег и сталкивается с угрозой дефляции.

Эти соображения давно и хорошо известны, меркантилисты эту зависимость понимали хорошо и в соответствии с этим разрабатывали свои рекомендации по экономической политике.

Перемещение издержек финансового сектора.

Распределение потребительских денег между различными территориями зависит и от того, в какой стране сосредотачиваются издержки финансового сектора. Возьмем такую операцию, как перенос производства из развитой страны в развивающуюся. Если раньше заработная плата наемным работникам выплачивалась в развитой стране, то теперь она выплачивается в развивающейся. Соответственно потребительские деньги будут перемещаться в развивающуюся страну, то есть осуществляется экспорт инфляции.

Показатель величины иностранных инвестиций, к сожалению, далеко не в полной мере отражает экономическое явление, которое я имею в виду, хотя некоторая корреляция может наблюдаться. То же самое можно сказать про показатели притока/оттока капитала.

В реальности мы имеем дело с еще более сложным явлением, поскольку почти каждая страна имеет свою валюту, свой центральный банк, который проводит самостоятельную денежно-кредитную политику. Различные валюты сложным образом связаны между собой через золотовалютные резервы, но механизм этой взаимосвязи неоднозначен.

Кому-то может показаться, что в этой схеме не отражено такое свойство, как способность банковской системы создавать новые деньги с помощью кредитного мультипликатора. На самом же деле, не только банковская, но и вся финансовая система в целом теоретически обладает такой способностью, и не только в связи с процессом кредитования, но и в связи с множеством других процессов, происходящих внутри нее. И мне это хорошо известно.

Но в предложенной мной схеме это не дополнительный фактор, а дополнительное усложнение. Да, финансовый сектор может создавать квазиденьги, в том числе и неотличимые от настоящих. Эти деньги создаются внутри самого финансового сектора и могут преобразовываться в потребительские деньги. Но это преобразование происходит по тем же каналам, которые я описал выше: через кредитование потребительского сектора, через издержки финансового сектора, через налоги, через прирост государственного долга и даже через прибыль центрального банка (поэтому я и говорил о сложности выделения чистого прироста потребительских денег). В конечном счете – а момент окончательного расчета может откладываться достаточно долго – произведенные внутри финансового сектора деньги должны быть обменены на настоящие потребительские деньги или исчезнуть, что частично и происходит в периоды кризисов и лопанья финансовых пузырей, о которых я еще скажу.

Все сказанное мною про сложность системы вовсе не означает, что в ней нельзя разобраться и использовать эту схему для анализа и прогнозирования происходящих в экономике процессов. Но это задача для будущего, а сейчас передо мной такой цели не стоит.

Тем не менее нам эта схема понадобится в дальнейшем, когда мы будем анализировать ход реального экономического развития в эпоху после промышленной революции.

Если деньгами являются драгоценные металлы, то в долгосрочном периоде в экономической системе будет наблюдаться хроническая дефляция потребительских цен.

Как мы видели выше, следствием взаимодействия финансового и потребительского секторов в долгосрочном периоде является дефляция потребительских цен. Мы не будем наблюдать долгосрочную дефляцию, если государство постоянно снабжает потребительский сектор достаточным количеством «чистых» новых денег. В краткосрочном периоде все зависит от мощности каналов перераспределения денег между секторами.

Однако если деньгами являются драгоценные металлы, то мы сталкиваемся с проблемой. Золото и серебро – природные ресурсы, и для них действуют те же самые закономерности, что и для всех природных ресурсов. По мере исчерпания эффективных их источников приходится переходить к менее эффективным, в результате издержки их производства будут расти.

Применительно к деньгам это означает, что будет расти стоимость денег, что по сути своей означает ту же самую дефляцию. Так что, как нетрудно понять, при золотовалютном обращении в долгосрочном периоде мы всегда будем наблюдать дефляцию.

Конечно, всегда существует вероятность открытия новых эффективных, даже более эффективных, чем эксплуатируемые, месторождений. Особенно в эпоху географических открытий, когда людям стали доступны для освоения огромные слабозаселенные территории. В одном только XIX веке были найдены и освоены значительные месторождения золота: в Австралии, Калифорнии, Сибири, Южной Африке, на Аляске. Но, как бы то ни было, когда эти разовые возможности исчерпываются, экономическая система, в которой деньгами являются драгоценные металлы, будет хронически дефляционной.

Этот вывод верен для любого устройства экономики, независимо от того, произошла в ней промышленная революция или нет. Промышленная революция может на время снизить издержки на производство драгоценных металлов, но отменить долгосрочной тенденции ухудшения горно-геологических условий не в состоянии.

Однако промышленная революция имеет значение – она связана с резким, можно сказать, взрывным ростом производительности труда, а следовательно, и с быстрым ростом товарной массы. Вся эта масса товаров должна быть обслужена потребительскими деньгами, количество которых постоянно уменьшается из-за перераспределения в пользу финансового сектора, и пополняется лишь в той мере, в какой растет добыча драгоценных металлов. То есть в условиях промышленной революции дефляционные тенденции резко усиливаются.

К началу промышленной революции в мире существовало определенное количество добытых драгоценных металлов. Их добыча, конечно, продолжалась и дальше, но это неважно. Темп роста производимой товарной массы в любом случае превышал темп роста добычи золота, разве что в отдельные короткие периоды открытие новых месторождений давало разовые крупные вливания «свежих» денег в экономическую систему. И то – у меня нет статистики, да ее, наверное, и вообще нет – предполагаю, что большая часть добываемых драгоценных металлов все-таки приходилась на долю финансового сектора, так что в потребительский сектор попадали только издержки добычи плюс государственные сборы.

Так что в любом случае мы можем исходить из того, что после промышленной революции общий тренд цен был дефляционным. Но в разных частях экономики дело обстояло по-разному. В предыдущей лекции я говорил о ситуации в мировой экономике в терминах Запад – Восток и показывал, что по итогам промышленной революции начался мощный отток денег с Востока (при этом решающее значение играл отток потребительских денег), в результате чего там начался дефляционный спад.

Что касается Запада, то там ситуация была неоднозначной. С одной стороны, деньги мощным потоком шли с Востока на Запад. Но их изымал финансовый сектор. С другой стороны, финансовый сектор, увеличивая свои издержки на территории Запада, перераспределял эти деньги в потребительские. Если бы реализация продукции капиталистического сегмента экономики осуществлялась только на территории Востока, то на Западе, до тех пор пока деньги на Востоке не закончились бы, должна была наблюдаться инфляция. Но поскольку значительная часть продукции продавалась внутри самого Запада, то что-то определенное здесь сказать трудно.

Дефляция, если и наблюдалась, была не такой сильной, как на Востоке. В разных странах ситуация могла быть разной в разное время, когда инфляция сменялась дефляцией и наоборот.

Но, как бы то ни было, в конечном счете глобальная дефляция должна была добраться и до Запада.

Кризисами принято называть пузыри и проявления глобальной дефляционной тенденции.

Это разные вещи.

Первый глобальный дефляционный кризис капитализма.

Когда мы говорим об экономических кризисах, мы должны различать глобальную дефляционную тенденцию экономического развития и поверхностные явления, обычно именуемые пузырями. Пузыри, большие и маленькие, надуваются и схлопываются достаточно часто и иногда по совершенно странным с точки зрения последующих наблюдателей поводам вроде «тюльпанной лихорадки».

В образовании пузырей и их схлопывании нет ничего особенно загадочного. Их динамика задается особенностями взаимного движения потоков финансовых и потребительских денег. Одна из схем пузыря может выглядеть следующим образом.

Финансовый сектор обнаруживает ранее не замеченную или только появившуюся возможность «откачать» потребительские деньги из экономики. Чтобы освоить эту возможность, он увеличивает свои издержки (осуществляет инвестиции) [145]. Эти издержки увеличивают количество потребительских денег, соответственно перспективы заработка начинают выглядеть еще более благоприятно. Это приводит к новому витку роста издержек, после чего ситуация выглядит еще более радужно и так далее.

На самом же деле, единственные потребительские деньги, которые реально могли бы оправдать сделанные инвестиции, – это те деньги, которые были в самом начале. Все остальное – это вторичные доходы, продукт самого пузыря. Когда в конечном счете это выясняется, пузырь лопается.

Конечно, я сильно упростил схему, в реальности речь чаще всего идет о сложных конструкциях и сложной системе потоков и мотивов участников. Пузырь обычно сопровождается усилением работы денежных (необязательно кредитных) мультипликаторов. Но на самом деле любой реальный пузырь можно свести к этой схеме, выделив тот сегмент потребительских денег, который являлся предметом «охоты», его реальный потенциал и механизм накачки этого сегмента финансовыми деньгами с последующим их сгоранием [146].

Если мы понимаем, что существует два типа денег, и их движение подчиняется различным закономерностям, то, как я уже сказал, в существовании пузырей нет ничего загадочного. А раз мы знаем, что пузыри – нормальное явление, то в большинстве случаев не так уж трудно их оценивать как таковые на стадии их формирования. Конечно, точно предсказать, когда пузырь начнет лопаться, обычно трудно, но понять, с чем мы имеем дело, почти всегда можно. Так что с содержательной точки зрения пузыри для меня интереса не представляют.

Но, как я уже сказал, есть глобальная дефляционная тенденция, которая в определенные моменты также дает о себе знать. Проблема заключается в том, что эти ее проявления обычно совпадают по времени со схлопыванием того или иного пузыря и в глазах внешнего наблюдателя все сводится именно к данному пузырю, его причинам и ближайшим последствиям.

Если говорить о кризисах серьезно, то нас должны интересовать именно проявления глобальной дефляционной тенденции и их анализ. Собственно, к этому я и приступаю.

Итак, до поры до времени Запад, или капиталистическая экономика, благодаря притоку денег с Востока (из некапиталистического сегмента экономики) с проблемой дефляции остро не сталкивался. Однако по мере расширения капиталистического сегмента и быстрого роста глобального товарно-денежного оборота возможность извлекать денежную прибыль из некапиталистического сегмента мировой экономики, подпитываемая бурным расширением транспортной доступности (в определенном смысле тоже пузырь), сокращалась, что должно было привести к глобальному кризису.

Он начался в 1873 году. Опять-таки временная рамка задана нам схлопыванием вполне конкретного пузыря – пресловутая паника 1873 года на Венской бирже. Но эта паника положила начало новому периоду развития мировой экономики.

Началась Великая депрессия – так ее называли современники. Потом название у этого периода отобрали, и теперь Великой депрессией называют кризис 1929-1933 годов (хотя реально он длился до конца Второй мировой войны). Сейчас этот период называют Долгой депрессией или, что, в сущности, подходит гораздо лучше, Великой ценовой депрессией.

Причиной Великой ценовой депрессии часто называют недостаток золота – я об этом уже говорил в одной из предыдущих лекций. С точки зрения неокономики, это действительно так. Мощности капиталистического сектора достигли такого уровня, что для покупки производимых на них товаров за пределами капиталистического сектора просто-напросто не осталось достаточного количества денег.

Обычно считается, что Долгая депрессия закончилась в 1896 году, что очень странно. Да, конечно, в этот период были открыты крупные золотые месторождения в Южной Африке (1886) и на Клондайке (правда, тут уже вроде бы после завершения депрессии – в 1898-1899 годах). Резко увеличилась добыча золота в России (Сибирь). Но на самом деле мы эти события можем смело игнорировать: сравнительно с достигнутыми объемами индустриальных мощностей это была капля в море.

Конечно, ни в каком 1896 году депрессия не закончилась. Уже в 1900 году разразился новый мировой кризис. В России он продолжался до 1903 года, а потом экономика еще 6 лет пребывала в депрессии. В 1904 году Торстейн Веблен написал книгу «Теория делового предприятия», где заметил, что, когда речь идет о состоянии американской экономики, наиболее часто употребляемым словом в последние десятилетия является слово «депрессия». В 1907 году разразился новый кризис. Великий австрийский экономист Й. Шумпетер встретил его в Египте, где до этого был свидетелем бурного экономического подъема – эти события подтолкнули его к написанию известнейшей книги «Теория экономического развития», в которой он предложил свою модель экономического цикла.

Еще этот кризис известен байкой про Дж.П. Моргана, который чуть ли не единолично выступил в роли кредитора последней инстанции для финансового сектора США, после чего была осознана необходимость иметь центральный банк для таких случаев, который и был создан в 1913 году под названием Федеральная резервная система.

Когда мы говорим о кризисе, тем более о таком длительном кризисе, который я в данном случае описываю, мы должны понимать следующее. Есть чисто экономический механизм, работа которого приводит к дефляционному кризису. Но ведь этот механизм работает не в безвоздушном пространстве. Есть еще и мировая политическая система, для которой кризис создает разного рода проблемы, и она реагирует на происходящее теми или иными способами. С кризисом начинают бороться, и результаты этой борьбы так или иначе сказываются. По крайней мере они смягчают кризисные явления и/или отсрочивают их проявление. В данном случае мы имеем дело как раз с таким явлением.

Давайте поймем, о каких мерах идет речь и какие последствия они имели.

Я выше уже говорил, что финансовый и потребительский сектора не изолированы друг от друга и между ними существуют каналы взаимодействия. В том числе по этим каналам идут и потоки финансовых денег в потребительские. В условиях дефляционного кризиса усиление мощности этих потоков будет способствовать смягчению кризисных явлений.

А что мы могли наблюдать в действительности? Давайте пройдемся по уже известному нам перечню потоков денег в потребительский сектор.

Издержки финансового сектора.

Заработная плата наемных работников является издержками финансового сектора (его капиталистического сегмента). И что же мы видим? 1870-е и особенно последующие годы – это период резкого обострения того, что в марксистской традиции называется классовой борьбой. В этот период идет бурный процесс образования и роста профессиональных союзов, оказывающих давление в сторону повышения заработной платы, то есть издержек финансового сектора. Все это происходит на фоне бурного роста социалистического движения (об этом чуть позже), мощь которого дополняет усилия профсоюзных лидеров, заставляя представителей финансового сектора и правительств с ними считаться.

Итак, издержки финансового сектора, связанные с выплатой заработной платы наемным работникам росли, что сдерживало отток потребительских денег из экономики и препятствовало дефляции.

Есть еще один механизм, обеспечивающий переток финансовых денег в потребительские, связанный с издержками финансового сектора. Я о нем еще не говорил. Речь идет о банкротствах. Явление банкротства обычно рассматривают только с точки зрения взаимоотношений внутри финансового сектора: мол, другие инвесторы получают возможность скупить активы разорившейся фирмы по дешевке.

А что такое банкротство, если речь идет об операциях между финансовым и потребительским сектором (есть еще операции внутри финансового сектора, и они нам в данном случае не интересны)? Компания финансового сектора потратила деньги на оплату издержек, деньги перешли в потребительский сектор, там разошлись, а обратно полностью или частично не вернулись, не говоря уже о том, что компания не смогла получить свою прибыль, то есть уменьшить количество потребительских денег.

Если в финансовом секторе идет волна банкротств, то приток потребительских денег может идти с опережением по отношению к их изъятию более успешными компаниями финансового сектора. После того, как достаточное количество компаний финансового сектора разорится, передав часть своих денег потребительскому сектору, оставшиеся в живых компании могут начать потихоньку расширять свой бизнес по изъятию выросшего количества потребительских денег. Это, если хотите, простейшая модель экономического цикла.

Далее я чуть-чуть нарушу ранее установленный порядок изложения и сразу перескочу от общего анализа взаимодействия между финансовым и потребительским сектором к перераспределению денег между отдельными странами. Здесь, как мы помним, речь шла о внешней торговле и иностранных инвестициях.

Внешняя торговля.

Положительное торговое сальдо увеличивает количество потребительских денег внутри страны и препятствует развитию дефляционных процессов. Отрицательное сальдо способствует дефляции и застою в национальной экономике. В свое время это хорошо понимали меркантилисты, да и в описываемое мной время это было понятно многим, несмотря на господство воззрений классической политэкономии.

Сейчас принято противопоставлять эпоху 1848-1873 годов как эпоху первой глобализации [147], когда европейские страны потихоньку начали признавать принципы свободной торговли, заключая двусторонние договоры и взаимно снижая пошлины на отдельные виды товаров, и последующую эпоху, когда под влиянием «вредных идей» произошел возврат к протекционизму. Вредные идеи здесь, конечно же, ни при чем, просто обстоятельства коренным образом изменились. Протекционизм есть естественная реакция на обострение дефляционного кризиса: это происходило в Великую депрессию 1929-1933 годов, да и в ходе этого кризиса такая опасность существовала. Не случайно главы «большой двадцатки» брали на себя обязательство не прибегать к протекционистским мерам (хотя всеми правдами и неправдами какие-то ограничения торговли все-таки вводятся).

В общем, на место постепенной либерализации мировой торговли пришли торговые войны. Особенно ожесточенной была франко-итальянская таможенная война, но поучаствовали все, даже Великобритания, которая ранее была самой ярой поборницей свободы торговли. Резко выросли таможенные тарифы и в США.

Нельзя забывать и об особенностях мирового политического устройства. Это была эпоха колониализма, эпоха колониальных империй, эпоха империализма – именно тогда этот термин стал широко употребляться. Метрополии распространяли режим торговых ограничений на свои колонии, и те, у кого колоний было мало или не было совсем, оказывались в худшем положении (ну, или им так казалось, потому что в сложившихся условиях владение колониями особых выгод принести не могло). Борьба за рынки принимала форму борьбы за колонии, за колониальный передел мира. Все это подталкивало Европу к большой войне, которая в конечном счете и случилась.

Перемещение издержек финансового сектора.

Напомню, что речь идет об иностранных инвестициях. Вспомним третий признак империализма из работы Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма»:…вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение». Ленин был не первый, кто обратил внимание на это обстоятельство, до него об этом писал Гильфердинг, чья книга «Финансовый капитал» считалась наиболее значимым марксистским экономическим произведением после «Капитала» Маркса.

Тут, правда, необходимо сделать целый ряд оговорок. Вывоз капитала, я об этом раньше уже говорил, изначально был инструментом распространения промышленной революции в европейских государствах, в США и ряде других стран. Богатые (номинально) страны закрывали свои рынки от английских товаров, и проникнуть на них можно было только за счет перемещения в них промышленного производства. Естественно, что в страны с низким уровнем цен капитал не вывозился – если они пытались закрыть свои рынки, то дешевле и эффективнее было послать туда войска.

Но в любом случае объемы вывоза капитала были велики и постоянно росли и в доимпериалистическую эпоху. Так стоило ли говорить о каком-то особом значении вывоза капитала в новую эпоху и даже объявлять этот фактор существенным признаком именно империализма? Что такого особенного случилось?

На мой взгляд, особенное, конечно же, случилось. Вопрос тут даже не в том, изменились или нет пропорции вывоза товаров и вывоза капиталов. Просто товары стало некуда вывозить. Те, кто мог производить товары промышленным способом, полностью насытили свои рынки, так что ввозить товары им было без надобности. А в непромышленных странах банально закончились деньги для покупки товаров из развитых стран.

А зачем тогда вывозился капитал? А на этот вопрос мы можем ответить, если вспомним то, что было сказано в пункте про издержки финансового сектора. Столкнувшись с давлением в сторону роста издержек финансового сектора и одновременно с невозможностью эти издержки окупить за счет расширения продаж на некапиталистических рынках, финансовый сектор начал искать страны, в которых можно было издержки финансового сектора снизить, то есть где стоимость рабочей силы была бы меньше. Так что выражение «приобретает особо важное значение», которое употребил Ленин, на самом деле очень точно отражает сложившуюся в современной ему мировой экономике ситуацию.

Забегая вперед, скажу, что активизация вывоза капитала происходила и в более близкую к нам эпоху, когда экономическая система столкнулась с той же самой проблемой дефляционного кризиса (который, как это ни парадоксально прозвучит, принял форму стагфляции): в 70-е годы прошлого столетия начался массовый перенос производств из развитых в развивающиеся государства, и его темпы быстро нарастали вплоть до кризиса 2007 года.

Тут надо понимать, что перемещение издержек финансового сектора в страны с более низким уровнем стоимости рабочей силы, выгодное для отдельных компаний сектора, в целом способствовало только усугублению дефляционного кризиса в экономике в целом.

Снижение заработков и, следовательно, спроса в развитых странах не компенсировалось бурным ростом потребительского кредитования, как это происходило в более близкую к нам эпоху. Но об этом я расскажу чуть позже.

Перевод финансовых денег в потребительские через налоговый механизм.

Длительная и тяжелая депрессия создает значительные проблемы для политической власти. Я не буду сейчас углубляться в особенности политической борьбы той эпохи. Тут я только могу порекомендовать блестящую книгу известного историка XIX века Э. Хобсбаума, особенно ее второй («Век капитала») и третий («Век империй») тома. Там он хорошо показывает, что в период до Великой ценовой депрессии («Век капитала») традиционные, по своему характеру абсолютистско-феодальные политические структуры Европы в своем противостоянии «либеральным веяниям» опирались на массу относительно бедного населения, чье благосостояние росло благодаря развитию капитализма (и которое по народной традиции ставило этот рост доходов в заслугу государственной власти).

В период кризиса та самая масса бедного населения, которая до этого была опорой власти, оказалась в чрезвычайно тяжелом положении и перестала поддерживать привычный порядок. Социалистическое движение из относительно мелкой секты превращается в мощную политическую силу. Появляются массовые левые партии, постоянно расширяющие свое представительство в выборных органах власти. Радикалы требуют немедленной революции, и их призывы тоже находят поддержку. «Капитал» Маркса, практически не замеченный читателями в год его выхода (1867), становится необычайно популярным как раз в конце 1870-х и в последующие годы, превратившись в библию борцов за освобождение рабочего класса.

Правительства, чтобы смягчить накал противостояния, вынуждены расширять социальные расходы. Для этого требуются деньги, и деньги именно финансового сектора, поскольку, как я уже сказал, перераспределение через бюджет денег потребительского сектора нейтрально относительно проблемы дефляции. Так что в этот период мы можем наблюдать и рост налоговой нагрузки на финансовый сектор. Старые либеральные представления о государстве как исключительно «ночном стороже» были забыты.

Опять-таки, забегая вперед, отметим, что с аналогичными процессами мы сталкиваемся и сегодня. Правда, уровень налогообложения в большинстве развитых стран уже явно достиг максимально возможного. Кроме того, в условиях практически абсолютной мобильности капитала повышение налогов в одной стране ведет к уходу из нее компаний финансового сектора с их издержками. Кстати говоря, «особо важное значение вывоза капитала» в начале прошлого века также, по-видимому, было связано и с поиском более благоприятных налоговых юрисдикций. Так что прямое повышение налогов, хотя и обсуждается, а кое-где и вводится (вспомним историю с повышением налогов во Франции и метаниями Жерара Депардье), но сегодня эти возможности сильно ограничены. В нынешних условиях борьба за рост доходов государственных бюджетов принимает форму деофшоризации экономики.

Рост государственных расходов и налогового бремени был обусловлен и другими обстоятельствами, а именно начавшейся гонкой вооружений крупнейших европейских держав. Но об этом я уже говорил в разделе про внешнюю торговлю и борьбу за передел колоний. С точки зрения национальных группировок финансового сектора такие расходы были вполне оправданы и стоили тех денег, которые при этом тратились.

Государственный долг.

Возросшие расходы государств на социальную политику и подготовку к войне во многом покрывались за счет роста государственных долгов. Это было, пожалуй, наиболее действенное оружие против дефляционного кризиса. Финансовый сектор получал возможность, как ему казалось, надежно вложить свои деньги, не связываясь со все более сужающимся потребительским рынком. Потребительский сектор получал приток денег, что облегчало положение тех компаний финансового сектора, которые оставались на рынке.

Правительства надеялись на то, что будущие военные победы позволят расплатиться по займам. Они и попытались впоследствии эти надежды реализовать, возложив на проигравшие Германию и Австро-Венгрию бремя гигантских репараций и получив, согласно сразу же сделанному предсказанию Кейнса, новую войну спустя два десятилетия.

Таким образом, как мы видим, вольно или невольно, под давлением обстоятельств, были приняты все необходимые меры, направленные на то, чтобы обеспечить приток денег в потребительский сектор и смягчить течение дефляционного кризиса. Из всего перечня каналов пополнения потребительских денег мы не упомянули только потребительское кредитование. Оно тогда еще не было развито, но уже после Первой мировой войны потребительские кредиты стали заметным фактором экономической динамики, сначала в США, после Второй мировой – во всех развитых странах, а еще позже – почти повсеместно.

Как мы видим, большинство принятых мер было связано с усилением экономической роли и значения государственной власти. Учитывая характер государственной власти ведущих европейских государств (формально демократические страны вели себя ничуть не лучше имперских монархий) того времени, это не могло не закончиться войной. А что именно послужило поводом – совершенно неважно. Рано или поздно какой-нибудь повод нашелся бы.

Роза Люксембург о глобальном кризисе капитализма, сравнение ее концепции с неокономической.

Я бы хотел здесь немного отвлечься и вспомнить такого явно незаслуженно обходимого вниманием экономиста, как Роза Люксембург, и ее книгу «Накопление капитала» (1913).

Основной идеей, которую она разрабатывала и отстаивала в острейшей полемике внутри марксизма, была следующая. Капитализм, базирующийся на изъятии прибавочной стоимости, не может быть самодостаточной системой. Постоянное увеличение объемов производства сопровождается сужением внутреннего капиталистического рынка, и развитие капитализма возможно только за счет внешних, некапиталистических сегментов экономики.

По мере развития капитализма он во все больших масштабах вовлекает в себя элементы этой некапиталистической среды, преобразуя их на капиталистических принципах, и вынужден расширять взаимодействие со своей периферией. Однако поскольку в планетарном масштабе эта периферия конечна, то и капитализм как строй конечен. Рано или поздно он столкнется с границами своего развития, и тогда наступит системный кризис, который, как тогда считала Люксембург, и завершится социалистической революцией.

Как нетрудно увидеть, эти рассуждения Р. Люксембург в чем-то очень похожи на то, что я говорю. Правда, мой подход шире – я говорю не только про капитализм, но и про более общие принципы взаимоотношений между финансовым и потребительским сектором, который выступает для финансового сектора внешней средой. Капитализм – совокупность фирм – только один из сегментов финансового сектора, но в отношении него действуют те же самые принципы. И как финансовый сектор в целом ведет себя по отношению к своей среде, потребительскому сектору, то есть осуществляет постоянную экспансию, пока есть куда, то точно также и капитализм ведет себя по отношению к своей внешней среде, которая представляет собой потребительский сектор и некапиталистические сегменты финансового сектора.

Итак, разница в масштабе обобщений, но это и понятно, поскольку Р. Люксембург работала в рамках марксистского варианта классической политэкономии, в котором, как я уже говорил, прибыль возникает только в промышленности, а финансовый сектор описывается по-другому. Но это только означает, что Р. Люксембург пришлось столкнуться с серьезными теоретическими трудностями в ходе ее работы.

Отсюда вытекает и другая разница между выводами неокономики и концепцией Люксембург. Она связывала конец капитализма с физическим исчерпанием натуральных элементов капиталистической периферии. Поскольку в ее время к периферии относилась значительная часть территории и населения планеты Земля, то она предполагала, что системный кризис капитализма – дело отдаленного будущего.

С моей точки зрения, граница другая – денежная. Тут, конечно, можно упрекнуть Люксембург в том, что она совершенно не задумалась о том, откуда на периферии берутся деньги, которые постоянно перекачиваются в капиталистический сегмент экономики. Это тем более странно, что Марксу по поводу его моделей расширенного воспроизводства она вопрос «откуда берутся деньги» задавала и наглядно показывала, что удовлетворительного ответа у него нет.

Как бы то ни было, но в реальности граница капиталистического развития была достигнута гораздо раньше, и даже раньше, чем Р. Люксембург сформулировала свою теорию. Как я уже говорил, начало системного кризиса мы должны искать где-то в районе 1873 года, то есть когда самой Люксембург исполнилось два года.

Да, пролетарской революции тогда не случилось, хотя в 1880-е и 1890-е годы ее угроза стояла вполне реально. Но это не означает, что системный кризис не наступил. А что, две мировые войны мы считаем ничего не значащими детскими игрушками? Просто мы должны сделать вывод, что глобальный прогноз смены формаций оказался неверен.

Увы, к сожалению, мы и сегодня не знаем, что должно прийти на смену капитализму. Собственно, именно поэтому его кризис (неподходящее слово для почти 150-летнего процесса, лучше уж говорить «медленное умирание») длится так долго. Впрочем, сегодня, когда мы уже понимаем механизмы этого кризиса, можно надеяться, что поиск альтернативных путей пойдет быстрее.

Я лишь поверхностно затронул сейчас все то, что связано с Р. Люксембург, ее концепцией и местом в развитии экономической мысли. Там очень много любопытных и поучительных нюансов. Об этом можно прочитать целую лекцию, и даже не одну. Но, как мне уже не раз приходилось высказывать сожаление, все это далеко выходит за границы курса.

Отказ от золотого стандарта и поиск новых оснований для денег как реакция на дефляционный кризис.

Вернемся к тому, как шло развитие капитализма в дальнейшем. Не буду останавливаться без особой необходимости на послевоенных событиях, Второй мировой войне и периоде послевоенного восстановления. Тут нам важно понимать, что проблема дефляции вследствие отсутствия внешних по отношению к капиталистической системе денег, несмотря на все бурные политические события той эпохи, сама по себе рассосаться не могла. Она на время ослабевала, и тогда мировая экономика восстанавливалась, но потом дефляционные процессы вновь давали о себе знать, и экономика скатывалась в депрессию.

Все это время продолжалась и зародившаяся в период Великой ценовой депрессии тенденция усиления роли государства в экономике. Кейнсианство, возникшее в разгар Великой депрессии, придало этому процессу флер научной респектабельности. Все это завершилось началом нового витка дефляционного по своей сути (хотя и проявившегося в отдельные периоды как инфляционный) современного кризиса, который берет начало в конце 60-х годов прошлого столетия. Хотя я все-таки склонен рассматривать весь период с 1873 года по сегодняшний день как единый.

Пока же я хотел бы рассмотреть еще одно явление, впервые ярко проявившееся в ходе Долгой депрессии. Тогда начали появляться идеи, и даже были предприняты практические шаги к тому, чтобы отказаться от золотого стандарта вообще или, как это было в США в конце XIX века, перейти к биметаллизму, то есть дополнить золотой стандарт серебряным. То, что проблемой кризиса является нехватка денег, – было понятно уже тогда, правда экономическая теория по этому поводу ничего вразумительного сказать не могла и до сих пор не может. Как так не хватает денег, когда они просто-напросто удобный инструмент, облегчающий транзакции?

В принципе с этого момента начался поиск новых оснований мировой денежной системы. Правда шел этот процесс медленно и со скрипом, что понятно, поскольку поиски осуществлялись преимущественно методом проб и ошибок. В 1925 году Великобритания, чья валюта, уже скорее по привычке, считалась мировой валютой, вернулась к золотому стандарту. Сама она поддерживать золотой стандарт уже не могла и вынуждена была обратиться к ФРС США за помощью. Американский центральный банк эту помощь оказал, снизив ставку рефинансирования, в результате чего на американском фондовом рынке надулся гигантский пузырь, который и лопнул в 1929 году, дав толчок Великой депрессии (по версии Хайека).

Я вовсе не хочу сказать, что Великая депрессия или какие-либо другие кризисы капитализма являются результатом ошибок. Так думает подавляющее большинство ортодоксальных экономистов и даже многие критики ортодоксии, потому что уверены, что базовые принципы рыночной экономики сами по себе обеспечивают возможность бескризисного развития.

Это мне напоминает многочисленные рассуждения на тему о том, что вот, если бы ФРС и американское правительство вовремя оказали бы поддержку Lehman Brothers, то нынешнего кризиса могло бы и не быть. Ну и выяснения отношений по поводу того, было ли это сделано умышленно и в чем именно состоял умысел или была допущена ошибка и в каком именно месте. Конечно, сейчас, когда кризис продолжается вот уже несколько лет, эти разговоры поутихли. Как-то всем стало понятно, что масштаб причины и последствий просто несопоставим. В том-то все и дело: угроза дефляции – постоянный спутник современной экономической системы, а уж какой конкретный повод запустит механизм кризиса – дело десятое. С Великой депрессией 1929-1933 годов, а на самом деле продолжавшейся вплоть до окончания Второй мировой войны, было то же самое. Повод не важен, значение имеют фундаментальные причины.

Но вернусь к основной теме. Отказ от золотого стандарта назрел давно, но человечеству пришлось пережить две мировые войны для того, чтобы смириться с неизбежностью. Впрочем, отказ от золотого стандарта фундаментальных проблем современной экономической системы не отменяет ни в коей мере. Фидуциарные деньги дали больше тактического простора экономической системе – и она сполна воспользовалась открывшимися возможностями в период с 1980-х по 2007 год. Однако в конце этого периода мировую экономику поджидало очередное обострение дефляционного кризиса.

Чем определялось, какие страны попадут в число развитых, а какие – в число развивающихся.

О современном кризисе немного попозже, а пока давайте ответим на вопрос, который я поставил в конце предыдущей лекции.

Заключался он, если кто не помнит, в следующем. В ходе этого курса лекций я рассказал две истории: про взаимодействие развитых и развивающихся государств (лекции вторая и третья) и про распространение промышленной революции в Европе и США (лекция девятая). Структурно рассказы эти похожи – и там и там речь шла сначала о монокультурном (сырьевом) взаимодействии, потом – о переходе к инвестиционному взаимодействию.

Нарративы, повторю, очень похожие, однако концовка у них разная. Во втором случае относительно неразвитые страны становятся развитыми, а в случае с США – превращаются в центр современной экономической системы. В них наблюдается рост доходов населения и происходит конвергенция со странами-лидерами. В первом же случае ситуация выглядит гораздо менее оптимистично. Тут ни о какой конвергенции речи не идет.

Да, благосостояние населения увеличивается, но продолжает отставать от уровня, достигнутого в развитых странах. Даже Южная Корея, чьи экономические успехи на протяжении многих десятилетий бесспорны, не в состоянии преодолеть разрыв с развитыми государствами. Специально для таких случаев был придуман эвфемизм «ловушка среднего дохода».

Вокруг этого выражения наворочено много разных ученых слов и рассуждений, но суть проблемы проста и незамысловата. В какой-то момент стоимость рабочей силы достигает уровня, когда, даже с учетом того, что в стране и вокруг нее выстроена удобная инфраструктура взаимодействия с развитыми странами, она оказывается неконкурентоспособной с другими развивающимися странами, в которых стоимость издержек на труд существенно меньше. И хорошо еще, если развивающейся стране удается за счет грамотной политики и значительной доли удачи сохранить свой статус – на самом деле, никаких гарантий нет и быть не может.

Можно подумать, а некоторые так и делают, что разница заключается в государственной экономической политике. Мол, страны, которые стали развитыми, проводили протекционистскую политику, потому что тогда это было допустимо, а сейчас протекционизм осуждается. Надо разрушить ВТО, изменить принципы работы МВФ и Мирового банка, и тогда все станет прекрасно. Впрочем, примеры, когда в современном мире протекционистская политика приводит к устойчивому успеху, найти трудно. Да и вообще историй успеха после 1960-х годов существует немного, и чем они закончатся – это еще большой вопрос.

Протекционизм, конечно же, сыграл в свое время важную роль, но он мог быть эффективен только до тех пор, пока в мире оставались «свободные» потребительские деньги, не вовлеченные в капиталистический оборот. Те, кто успел включиться в процесс перекачки этих денег (или вовремя подсоединиться к нему в периоды послевоенных восстановлений), те смогли перескочить на новый уровень развития, хотя и не все смогли на нем удержаться.

Остальные оказались вынуждены взаимодействовать с развитым миром по модели, описанной мною во второй и третьей лекциях. Временные границы видны вполне четко.

Основной массив развитых стран сформировался к началу Великой ценовой депрессии. Это базовый исторический рубеж, хотя впоследствии были и другие, менее значимые.

Три основных фактора определяли, какие страны станут развитыми. Во-первых, это исходный высокий уровень номинальных цен и доходов [148]. Во-вторых, наличие необходимых для развития капитализма ресурсов. В-третьих – удобная с точки зрения доставки ресурсов логистика.

Включение стран в промышленную революцию сопровождалось строительством сети железных дорог, каналов, портов. В ходе послевоенных восстановлений наличие таких сетей способствовало тому, что инвестиции шли в первую очередь в эти страны. Те страны, в которых логистические сети вовремя, то есть до начала общего кризиса, не были построены, точно оказались за бортом индустриализации. Хотя и наличие дорог не всегда означало, что страна сможет присоединиться к пулу развитых стран. Потом, уже в основном после Второй мировой войны, дороги и прочие элементы инфраструктуры строились, но уже в рамках монокультурного или инвестиционного взаимодействия.

Сейчас попасть в число формально развитых стран могут только те государства, которые владеют важными и редкими для мировой экономики природными ресурсами и незначительным коренным населением. В первую очередь речь идет о топливно-энергетических ресурсах. Хотя в данном случае о развитости чаще всего можно говорить только формально, исходя из доходов на душу населения.

Предыстория современного экономического кризиса.

Перенос производства в развивающиеся страны и кредитная экспансия.

Теперь я перехожу уже к описанию современного экономического кризиса. Во-первых, нам необходимо определиться с временными границами.

Вообще говоря, в описании кризисов в современной литературе практически полностью доминирует узкофинансовый подход. Разорился такой-то банк или компания, далее трудности стали испытывать его контрагенты, пошла цепная реакция, в том числе и в производственном секторе, – и начался кризис.

Такого рода описания невольно внушают мысль: а ведь банк мог и не разориться – в конце концов, это случайность. Цепная реакция могла быть остановлена (я уже упоминал про святочную историю о Дж. П. Моргане, своей волей остановившего таковую в 1907 году). В общем, все эти истории читаются как гимн идее идеального центрального банка, который мог бы и не допустить первоначального банкротства благодаря правильно организованному надзору и не допустить цепной реакции, вовремя предоставив финансовой системе необходимую ликвидность.

В общем, нет Бога, кроме Центрального банка, а Милтон Фридман, ну или какой-нибудь другой модный на текущий момент представитель экономической профессии – Пророк его. Так что вся задача экономической науки сводится к тому, чтобы сконструировать идеальный центральный банк, который будет оперативно решать все возникающие проблемы и вообще не допускать их появления.

Все это хорошо видно на примере сегодняшнего экономического кризиса. Огромное внимание уделяется эпизоду с Lehman Brothers и обсуждению перипетий вокруг него. Да даже и кризис считается кризисом 2008-2009 годов, то есть привязан к этому конкретному эпизоду, хотя, конечно, есть экономисты, которые помнят, что кризис начался годом раньше, в августе 2007 года, а проблемы на рынке субстандартной ипотеки появились еще раньше [149].

В таком подходе к описанию кризисов реальная экономика, то есть то, что происходит в потребительском секторе, оказывается вне поля зрения. Считается, что никаких проблем здесь нет и быть не может, реальный сектор обречен постоянно расти и только ошибки или недоработки в сфере регулирования кредитно-денежной политики могут ему в этом мешать.

С моей точки зрения, отдельные события в финансовом секторе не могут считаться причинами кризиса. В некотором смысле они даже на повод не тянут. Если мы будем серьезно подходить к анализу причин кризиса, пусть даже и в финансовой сфере, нам будет трудно остановиться, выстраивая цепочку событий.

Крах Lehman Brothers произошел в рамках ранее начавшегося кризиса субстандартной ипотеки. Сама субстандартная ипотека развилась на фоне низких учетных ставок ФРС, с помощью которых американский центральный банк пытался справиться с последствиями доткомовского биржевого краха. Но пузырь на рынке высокотехнологичных компаний вырос не сам по себе, а на деньгах, которые были выведены из развивающихся стран в ходе Азиатского экономического кризиса.

Опять-таки азиатский экономический кризис есть следствие избыточных вложений капитала и реализации стратегии carry-trade после краха японского пузыря в 1991 году. Чтобы понять японский пузырь, нам надо отойти еще дальше в историю и вспомнить соглашение в «Плаза» (1985). Ну и так далее. На самом деле, здесь пропущено множество промежуточных звеньев, не указаны дополнительные обстоятельства. Написать полную историю современного финансового кризиса с чисто финансовой точки зрения можно, но она будет выглядеть неполной. А главное, она будет порождать иллюзию, что всего этого можно было избежать.

Ну да, в реальной истории случилось некое событие, а могло не случиться. Лица, принимающие решения, в такой-то момент решили так, а могли бы иначе. И никакого кризиса, ни 2008 года, ни 2007-го, ни даже еще более ранних не случилось бы, и мировая экономика развивалась бы, как ей и положено, равномерно и поступательно.

При таком изложении истории трудно удержаться от разного рода конспирологических измышлений: почему были приняты те или иные решения, знали ли люди, их принимавшие, к каким последствиям эти решения приведут? Мы-то задним числом знаем, так почему бы не предположить, что и они знали или могли догадываться. Впрочем, с другой стороны, мы не знаем всей совокупности обстоятельств. Быть может, принимая то или иное решение, эти лица старались избежать каких-то угроз, которые на тот момент им казались более серьезными. И те угрозы не реализовались – поэтому мы про них ничего и не знаем. В общем, можно много извести бумаги и защитить не одну диссертацию, рассуждая на эти темы, только вряд ли это поможет понять происходящее и выработать какие-то действенные рецепты на будущее.

Такой способ рассказывания истории, хотя и возможен, но малопродуктивен. Поэтому я буду рассказывать ее по-другому, опираясь на ранее выработанное понимание экономических процессов, в частности на то, как взаимодействуют финансовый и потребительский сектора в экономике.

Восстановление мировой экономики после Второй мировой войны было более длительным и масштабным, чем после Первой. Тут сработал целый ряд причин, из которых я назову только четыре. Во-первых, были учтены ошибки, допущенные в ходе реструктуризации мировой экономики после предыдущей мировой войны. Не ставился вопрос об оплате военных долгов за счет репараций с проигравших государств. Значительная часть военных долгов была списана или реструктуризирована. Развитие экономики начиналось «с чистого листа» и при этом в рамках плана Маршалла были выделены значительные суммы на восстановление европейских экономик, в том числе и немецкой.

Во-вторых, восстановление мировой экономики шло уже полностью в рамках американской, более глубокой системы разделения труда. При этом, и это в-третьих, была разрушена старая колониальная система, сняты барьеры для мировой торговли, так что полем для операций финансового сектора стал весь мир (за исключением стран социалистического лагеря).

Ну и, в-четвертых, в экономической теории и практике, особенно в Европе, господствовало кейнсианство, то есть предполагалась активная роль государства в экономике, вплоть до создания институтов индикативного планирования и массовой национализации компаний. Правительства реализовывали масштабные социальные программы, боролись с бедностью и так далее.

Однако уже к концу 1960-х годов потенциал роста был исчерпан. Экономическое развитие стало сталкиваться с проблемами как на национальном, так и на международном уровне. Темпы роста стали замедляться, финансовый сектор испытывал трудности с возвратом вложенных в экономику денег. На этом фоне правительства в соответствии с кейнсианскими рецептами начали расширять социальные программы, то есть увеличивать объемы потребительских денег в экономике. Как выразился американский президент Ричард Никсон, «сегодня мы все кейнсианцы». Реакцией на это был рост потребительских цен и соответственно отток потребительских денег из финансового сектора, что еще более осложнило его положение.

Наступила эпоха стагфляции, когда одновременно наблюдался и застой в экономике, и инфляция – сочетание, которое в рамках традиционных моделей было невозможно.

Финансовый сектор начал активно искать возможности решения возникших у него проблем, и нашел их там же, где и почти столетием раньше. Помните: «вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение». Если до 1970-х годов взаимоотношения между развитыми и развивающимися странами были преимущественно монокультурными, то теперь они постепенно начали трансформироваться в инвестиционное взаимодействие.

Вспомним теперь, что мы говорили на второй и третьей лекциях, и о чем я уже упоминал в ходе нынешней лекции.

Для отдельных компаний финансового сектора перенос производства в страны с низкой стоимостью рабочей силы – необычайно прибыльная операция. Я тогда приводил расчеты: торговля с развивающейся страной в предельном варианте приносит финансовому сектору доход в 35 миллионов условных долларов, а перенос производства при тех же условиях – 750 миллионов.

Но эти 750 миллионов долларов – вычет из регулярно получаемых в развитой стране потребительских денег, сумма, на которую уменьшается совокупный спрос в мировой экономике. Так что перенос производства в развивающиеся страны только усугублял проблемы в развитых странах и для всего финансового сектора в целом, усиливая стагнацию. Это с одной стороны.

А теперь посмотрим на ситуацию с другой стороны.

Доходы финансового сектора (не всего, а отдельных его сегментов) начали бурно расти. Но их некуда было размещать. Сами операции по переносу производства в развивающиеся страны много денег не требовали. В сущности, мы можем в качестве базового рассматривать такой случай, когда, скажем, оборудование, необходимое для регулярной замены выбывающих мощностей на Западе, что уже было предусмотрено бизнес-планами, просто устанавливалось в развивающихся государствах.

То есть, по сути дела, для финансового сектора эта операция была как бы бесплатной. Деньги на замену оборудования так и так выделены в рамках обычных поступлений от бизнеса, а уж куда оно там устанавливается – это неважно. Конечно, какие-то дополнительные издержки финансовый сектор должен был нести – на создание инфраструктуры, взятки и так далее. Впрочем, начиная с какого-то момента сами развивающиеся страны начали соревноваться за привлечение иностранных инвестиций, создавая объекты инфраструктуры за свой счет, в крайнем случае за счет кредитов международных организаций или международной помощи [150].

Итак, финансовый сектор начинает получать гигантскую дополнительную прибыль, которую ему некуда вложить в рамках текущих бизнес-процессов. Собственно, мы знаем, куда эти прибыли были направлены.

1. Финансирование, так сказать, новых технологий. Как многим уже понятно, я с огромным скепсисом отношусь к шумихе по поводу инноваций и новых технологий. Смысл возникновения этой шумихи мне понятен. В какой-то момент у богатых дяденек завелось много-много денежек, и масса людей начала думать, как бы заставить их поделиться.

Конечно, изначальный импульс такого рода кампаниям дают энтузиасты-бессеребренники, которые сами искренне верят в то, что они проповедуют, и которые уверены, что их идеи способны преобразить мир [151]. Но как только кто-то, неважно почему, обратит внимание и выделит деньги, тут же появляется толпа тех, кто будет кричать: смотрите, имярек уже выделил деньги, уже сделал выигрышную ставку. За новой технологией будущее – кто не успеет, тот навсегда опоздает.

Я помню, как в начале нулевых годов появилась информация, что какое-то уважаемое подведомство ООН сообщило, что согласно его оценкам нанотехнологии являются самым перспективным направлением исследований. Я не поленился, посмотрел в первоисточник. Да, там такие слова были сказаны, хотя общий тон был более умеренный. Но самое главное, на основании каких данных делалась эта оценка. Не на основе реальных результатов, достигнутых нанотехнологиями. В докладе как раз подчеркивалось, что их нет и они нескоро появятся. А весь вывод базировался на том, что за последние несколько лет нанотехнологии лидировали по количеству средств, привлеченных на исследования в этой области. В общем, перспективность технологии определяется тем, сколько денег в нее влили, то есть успешностью рекламной кампании, чистым пиаром.

Кризис рынка высокотехнологичных компаний, унесший триллионы долларов инвестиций, был естественной расплатой за такой подход. Впрочем, как показывает опыт последних лет, должные уроки из этого кризиса не были извлечены, так что очередная расплата последует. А что? Денег в финансовом секторе сейчас стало меньше, но у кого-то они остались. Вкладывать их опять-таки некуда. А система уже сложилась – надо только постоянно подкидывать новые модные темы.

Я не хочу сказать, что вложения в новые технологии вовсе уж бесполезны. Обильные денежные вливания куда бы то ни было какой-то результат могут дать. И IBM, и Microsoft, и Apple, и некоторые другие реально успешные компании информационного сектора – не фикция. Но их финансовые результаты просто несопоставимы с общим количеством средств, вложенных в эту отрасль. В целом же она убыточна и будет приносить убытки и впредь.

Можно указать отрасли, в которых применение информационных технологий действительно принесло и гигантский рост производительности, и значительный рост доходов. Прежде всего, это банковская отрасль, которую информационные технологии действительно преобразили до неузнаваемости. Понятна и ошибка финансистов – они реально видели, что дает развитие новых технологий для их бизнеса, и предположили, что такой же эффект может быть получен всюду. А это оказалось далеко не так.

Но нет худа без добра. Гигантские вложения финансового сектора в новые технологии, пусть даже и бесплодные (вспомните, что я говорил раньше о банкротствах), способствовали активному перераспределению финансовых денег в потребительские, и способствовали поддержанию спроса в развитых странах.

2. Потребительское и ипотечное кредитование. В сущности, это единственный рынок, на котором компании финансового сектора могли рассчитывать заработать в тех условиях, которые сложились в мировой экономике к 1970-м годам. Причем речь шла именно о рынке развитых стран, где население было богато, обладало определенными накоплениями, так что риски невозврата кредитов были низки. Опять-таки на Западе потребительские кредиты уже укоренились как часть культуры экономической жизни.

Конечно, в связи с переносом производства в развивающиеся страны доходы населения должны были падать, и они действительно по крайней мере не росли. Семейные доходы, да, увеличивались, но только потому, что женщины массово пошли на работу (в 1960-е годы это было редкостью).

Но доходы снижались не сразу и не у всех. К тому же в образовывавшемся пузыре возникали вторичные доходы (я об этом уже говорил). А пока о самом пузыре. По мере роста масштабов переноса производства в развивающиеся страны количество денег у финансового сектора тоже быстро росло. Направление их использования было одно – кредитование, поэтому неудивительно, что ставка процента постоянно снижалась. Снижение ставки процента делало кредиты более доступными. Более того, постоянное снижение ставки, став нормой, способствовало тому, что потребители теряли бдительность. Действительно, ранее взятый кредит всегда можно было рефинансировать по более низкой ставке, уменьшая текущие выплаты, так что величина задолженности перестала быть жестким ограничителем. В конечном счете банки стали кредитовать кого ни попадя.

В общем, на протяжении значительного периода времени, практически четверти века, шел прирост задолженности потребительского сектора перед финансовым, что способствовало увеличению потребительских денег в экономической системе. При этом ставки процента устойчиво снижались.

3. Постоянное снижение ставки процента поощряло залезать в долги не только потребителей, но и правительства. Для политиков наступило золотое время. Проблемы решались сами собой. Можно было снижать налоги, перетягивая на себя интерес финансового сектора, чтобы он переносил свои издержки в страну. Тогда в моде была кривая Лаффера, якобы показывающая, что высокий уровень налогообложения способствует не росту, а наоборот, снижению поступлений средств в бюджет. И что если правительство хочет увеличить доходы, ему следует скорее снижать налоги [152].

В принципе, учитывая, что низкий уровень налогообложения экономит издержки финансового сектора, определенная доля правды в таком рассуждении есть. Впрочем, этот принцип мы должны рассматривать не применительно к изолированной стране, а ко всем странам сразу. Ведь ничто не мешает другим странам поступить таким же образом – и тогда снижение налогов всем вместе принесет снижение бюджетных доходов. Но это рассуждение требует понимания необходимости выделения финансового и потребительского сектора и умения анализировать взаимоотношения между ними.

Временно (как казалось) выпадающие доходы можно было компенсировать за счет наращивания государственных долгов, как опять-таки казалось, тоже временного. Считалось, что когда доходы бюджета вырастут, появится возможность расплатиться с долгами и держать уровень задолженности под контролем. Но поскольку все проводили примерно одну и ту же политику, то снижение доходов становилось постоянным и долги только накапливались.

Накапливались они и под влиянием других дурацких идей, которых много расплодилось в то благословенное время. Считалось, что инвестиции в инфраструктуру помогают экономическому росту. Здесь рассуждали точно так же: возьмем в долг, построим инфраструктуру, пойдет экономический рост, появятся деньги, чтобы расплатиться с долгами. Вот Испания сейчас и не знает, что ей делать с пустыми аэропортами и дорогами, ведущими в никуда. Но ее опыт, судя по всему, мало чему научил Китай.

Еще модно было вкладываться в «человеческий капитал», в «инфраструктуру инноваций», да мало ли куда. В мире работают сотни тысяч экономистов, возможно, что счет идет на миллионы. Они только тем и занимаются, что без конца придумывают новые факторы экономического роста, и все эти факторы требуют денег, которые правительства охотно давали, поскольку реально это практически ничего не стоило.

Конечно, иногда раздавались трезвые голоса, предупреждавшие о том, что бесконечно наращивать долг опасно. Америка при Клинтоне даже начала сокращать уровень задолженности, что, впрочем, длилось недолго. Из крупных экономик одна только Великобритания воспользовалась эпохой процветания, чтобы снизить уровень государственного долга – однако когда она оказалась вынуждена предоставить помощь своему банковскому сектору, все достигнутые успехи сошли на нет.

Для стран-членов еврозоны было установлено ограничение, согласно которому ежегодный уровень дефицита бюджета не должен превышать 3% ВВП – иначе штрафы и другие санкции. Впрочем, до 2008 года никто на это правило внимания не обращал, в том числе и Германия, которая только после кризиса спохватилась и начала требовать его неукоснительного выполнения. Впрочем, как показывает опыт Греции, да и не ее одной, обойти ограничения труда не составляло. Финансовый сектор, заинтересованный в том, чтобы хоть куда-то «надежно» разместить постоянно растущие доходы, был готов предоставить любые инструменты так, чтобы деньги были взяты, а в отчетности все бы выглядело благопристойно.

Но, каковы бы ни были мотивы и реальные результаты, рост государственной задолженности перед финансовым сектором способствовал притоку потребительских денег в экономику.

4. Я не буду говорить про это направление подробно. Потому что подробно – это написать еще одну книгу. Я планирую это сделать, а пока лишь несколько замечаний общего порядка.

До сих пор когда я говорил о схеме работе финансового сектора: Д – Т – Д’, я все время предполагал, что источником Д’ являются потребительские деньги. Это понятно, поскольку я описывал финансовый сектор в целом и его взаимодействие с потребительским сектором в целом. Но для отдельной компании финансового сектора в общем-то все равно, откуда получать свой Д’. И если она сталкивается с затруднениями, получая его в потребительском секторе, то почему бы не получать его внутри финансового сектора.

Многие институты финансового сектора на самом деле и созданы для того, чтобы зарабатывать деньги внутри финансового сектора: они обслуживают тех, кто зарабатывает Д’ в потребительском секторе и получают за это свое вознаграждение (опять-таки подробнее получится целая книга). Но можно зарабатывать и просто перераспределяя в свою пользу деньги внутри финансового сектора.

Если мы смотрим на финансовый сектор в целом, то такая стратегия выглядит как то, что происходит в игорном доме. Но ведь и термин «экономика казино» применительно к ситуации в финансовом секторе в свое время употреблялся весьма активно, особенно в эпоху корпоративных скандалов, начавшихся с банкротства компании «Энрон». Просто потом в дело вступили другие, более мощные факторы, но ведь механизм экономики казино и мотивы участвовать в ней никуда не делись.

Как будет выглядеть для внешнего наблюдателя чисто гипотетическая, можно сказать, абстрактная ситуация, когда финансовый сектор не взаимодействует с потребительским сектором и полностью замкнут внутрь самого себя? В потребительском секторе ничего не будет меняться, цены будут стабильны (демографический рост и другие экзогенные факторы игнорируем). А вот внутри финансового сектора будет идти своя бурная жизнь. Там ведь есть свои собственные внутренние цены – цены активов, и они будут постоянно меняться, то расти, то падать.

Что по этому поводу скажет наш гипотетический внешний наблюдатель, окинув взглядом ситуацию в обоих секторах стразу? Он скажет, что ситуация в финансовом секторе полностью оторвалась от ситуации в потребительском секторе (поскольку наш наблюдатель не сведущ в неокономике, то он употребит выражение «реальный сектор»).

Но ведь именно это говорили и продолжают говорить многочисленные реально существующие наблюдатели как в докризисную эпоху, так и после нее, характеризуя ситуацию в экономике в целом.

Я, собственно, лишь объяснил, почему это наблюдение верно и почему так происходит.

При этом надо понимать, что независимо от того, зарабатывает деньги финансовый сектор в потребительском секторе или внутри самого себя, его деятельность связана с издержками (опять-таки не забудем про то, что раньше говорилось про банкротства). И эти издержки пополняют потребительские деньги. То есть, замыкаясь на себя, финансовый сектор часть накопленных денег переводит в потребительский сектор.

Современный экономический кризис.

Таковы были основные, на мой взгляд, тенденции, характеризующие экономическое развитие в предкризисные четверть века. Еще раз напомню: в основе лежал процесс перемещения производства в развивающиеся страны с низкой стоимостью рабочей силы. В результате финансовый сектор начал получать огромные доходы, которые размещал в развитых странах, что и способствовало поддержанию глобального спроса в мировой экономике.

Однако поддержание всего этого механизма на ходу требовало, чтобы доходы финансового сектора от взаимодействия с развивающимися странами постоянно росли. Только при этом условии можно было снижать ставку процента, что стимулировало бы расширение кредитования в развитых странах и помогало бы мировой экономике не свалиться в дефляционный кризис. Однако, начиная с какого-то момента времени, эти доходы расти перестали.

Та ниша, на которую ориентировался финансовый сектор, а именно гигантские запасы дешевой рабочей силы в Китае и других государствах Юго-Восточной Азии (при определенных требованиях к наличию инфраструктуры), постепенно начала вырабатываться. Доходы работников в задействованных странах, а значит, и издержки финансового сектора начали расти, уменьшая прибыль и снижая возможности финансового сектора кредитовать потребителей в развитых странах на прежних условиях.

Круг допустимых заемщиков начал сужаться, а ставка процента, вместо того чтобы снижаться, как она это делала долгое время и к чему все привыкли, начала расти. Те, кто набрал кредитов в расчете на то, что ему удастся, когда наступит время, перекредитоваться на более выгодных условиях, либо не смогли расплатиться, либо вынуждены были снизить свое потребление.

Опция «не смогли расплатиться» спровоцировала финансовый кризис, опция «снизить потребление, чтобы расплатиться» повлекла за собой дефляционный экономический спад. Все это происходило одновременно, и одна тенденция усиливала другую. Вот, в сущности, и все, что произошло с мировой экономикой начиная с 2007 года.

Следует отдать должное политическим и денежным властям ведущих стран мира. Они действовали оперативно и достаточно эффективно. Что, впрочем, неудивительно, так как весь инструментарий известен еще с эпохи Великой ценовой депрессии (и даже еще раньше) и опыт его использования за почти 150 лет накоплен значительный. Конечно, требовалась координация действий, однако способы такой координации были наработаны давно в рамках существования «большой семерки» промышленно развитых капиталистических государств. Эти методы были перенесены на более широкой круг государств («большая двадцатка»), что также было правильно, поскольку число влиятельных участников мирового экономического процесса за время переноса производства в развивающиеся страны расширился.

Наверное, что-то можно было сделать лучше, что-то вообще не надо было делать. Где-то решения принимались быстро и оперативно, где-то, например в Европе, они вязли в бюрократическом болоте и экономических предрассудках. Можно упрекнуть экономистов и экспертов в том, что они проспали начало экономического кризиса в 2007 году, хотя снижение на рынке недвижимости США было очевидным, и не предвидеть, к каким последствиям оно может привести, при наличии хотя бы минимального здравого смысла было нельзя. Потом, когда ситуация в августе 2007 года обострилась, масштабы проблем были многократно занижены. Я хорошо помню, как весной 2008 года всех пытались убедить, что основные трудности позади и экономика США вместе с мировой уже выкарабкивается из той небольшой ямки, в которую невзначай попали. Так что, когда мировая экономика после краха Lehman Brothers вошла в пике, мало кто оказался к этому готов.

Неокономики, в том виде, в каком она представлена в этих лекциях, еше не существовало. Она представляла собой несколько общих, лишь немного развернутых суждений, но даже они тогда позволяли понять, что речь идет о действительно серьезном, можно сказать, системном кризисе. Но это так, к слову.

Как ни оценивать оперативные действия политических и денежных властей в условиях кризиса, в их основе лежали и до сих пор лежат ложные представления о перспективах и возможностях мировой экономики.

У ортодоксальной экономической теории и у неокономики существуют серьезные расхождения по поводу того, как рассматривать и описывать экономические кризисы и какие выводы из этого делать. Для ортодоксальной экономики кризисы – это просто заминки на пути неуклонного поступательного роста экономики, что является ее естественным состоянием.

Эти заминки бывают кратковременными, бывают почему-то – вон, до сих пор по поводу причин и характера Великой депрессии идут жаркие споры – длительными и тяжелыми. Тем не менее все это не более чем временные трудности одного и того же порядка. Вспомним, с каким азартом экономисты обсуждали вопрос о том, какую букву латинского алфавита подобрать для описания нынешнего кризиса: V, U, L, W и так далее. Мол, на какой из ранее случавшихся кризисов похож этот.

А раз кризис такой же, как и другие, то рано или поздно мировой экономический рост восстановится. Пессимисты, правда, призывают не забывать о том, что Великая депрессия завершилась мировой войной и только пытаются угадать, кто, с кем и по какому поводу будет воевать. Прочие же уже слегка поднадоели своими мантрами про восстановление мировой экономики, признаки которого они регулярно находят, чтобы потом вновь отложить чаемый момент на более позднее, но не такое уж и отдаленное время.

По мере того как выход из кризиса из года в год переносится, некоторые начали поговаривать о наступлении эпохи «новой нормальности». Мол, низкие темпы роста экономики теперь будут всегда, и в этом нет ничего страшного. Ну да, особенно для развивающихся государств и их жителей. Раньше, далеко не у всех, но у некоторых была хоть какая-то надежда, что у них есть шанс в относительно короткое время выбраться из нищеты.

Теперь же они должны уповать исключительно на то, что ортодоксальная экономическая наука права и каждая страна, поднатужившись и опираясь на собственные силы, в течение одного-двух столетий сможет развить свой внутренний рынок и построить такую же экономику, какая есть в развитых странах.

Но это пока так, колебания вокруг генеральной линии. Генеральная же линия все еще заключается в том, что надо пережить тяжелые времена, а потом все наладится.

Для неокономики, как нетрудно понять из моего рассказа, проблема заключается не в дефляционных кризисах. Если мы рассматриваем экономические процессы с точки зрения взаимодействия финансового и потребительского секторов, то мы видим, что такое взаимодействие постоянно порождает дефляцию и создает стимулы для вывода денег из оборота. С точки зрения неокономики предсказывать кризисы – довольно-таки бессмысленное занятие. Условия для них всегда присутствуют. Загадочны не кризисы, загадочен экономический рост.

Интерес представляют как раз причины, по которым экономика все-таки в какие-то периоды времени растет. К оценке нынешнего состояния мировой экономики я подхожу именно с этой точки зрения.

Возможен ли рост?

Как и почему мировая экономика может начать расти в современных условиях?

До промышленной революции рост производства определялся специализацией в использовании природных ресурсов и вовлечением новых территорий с их эффективными ресурсами в экономический оборот. Сегодня надеяться на этот источник развития смысла нет. Я не хочу сказать, что новые крупные геологические открытия невозможны. Но очень трудно себе представить, каких масштабов должны быть такого рода открытия, чтобы дать импульс махине мировой экономики с ее гигантскими объемами потребления ресурсов.

Скорее все-таки мы будем сталкиваться с постепенным ухудшением ситуации с ресурсной обеспеченностью экономического развития.

Промышленная революция дала новый мощный источник экономического развития – углубление разделения труда. Оно худо-бедно, с перебоями и жесточайшими кризисами обеспечивало экономический рост до конца 60-х годов прошлого столетия. При этом произошел переход от английской модели разделения труда, исчерпавшей себя к последней четверти прошлого столетия, к американской, которая придала углублению разделения труда новый импульс. Я достаточно подробно рассказал, как это было. И совершенно очевидно, что для появления новой модели разделения труда в сегодняшнем мире нет никаких оснований.

Как мы помним, в основе перехода к более высокому уровню разделения труда находился многолюдный рынок с более высоким уровнем сначала реальных, а потом и номинальных доходов населения. Китай еще более многолюден, чем США в XIX веке, но его развитие определяется как раз низким уровнем доходов населения. Так что тут прорывов в уровне разделения труда ожидать не следует.

В лекции про научно-технический прогресс я говорил, что переход на новый уровень разделения труда расчищает дорогу новым машинам и технологиям. Я не могу сказать, что этот потенциал американской системы разделения труда полностью исчерпан. Технические улучшения в отдельных производствах происходили и в 1970-е, и в последующие годы. Будут они происходить и дальше. В каких-то узких направлениях вполне возможны и прорывы. Но основной потенциал технических усовершенствований, связанных с достигнутым ныне уровнем разделения труда, уже исчерпан. Так что научно-технический прогресс вряд ли может стать источником экономического роста, разве что сменится его модель. Не случайно же говорят об «инновационной паузе». Про потенциал технологий, которые стали популярными в эпоху изобилия денег финансового сектора, я уже говорил и повторяться не буду.

С середины 70-х годов XX века произошел переход к новой модели. Я ее также описал. Назвать это моделью экономического развития язык не поворачивается. Трудно даже подобрать какой-то один фактор, который мог бы эту модель охарактеризовать. Тут целая совокупность факторов: и перенос производства в развивающиеся страны, и кредитная накачка развитых экономик как по линии потребительских, так и по линии государственных долгов. Тут и мощные межвременные перераспределения ресурсов экономического роста.

Собственно, речь идет не столько о модели развития, сколько о модели перераспределения [153]. В мировой экономике произошли гигантские структурные сдвиги, во многом породившие иллюзию ее развития (реальное развитие, конечно, было, но весьма умеренное – см. примечание). В 2007 году эта модель перестала работать.

Сегодня усилия политических и денежных властей направлены на то, чтобы эту перераспределительную модель запустить вновь. Давайте оценим, есть ли для этого реальные возможности.

У истоков перераспределительной модели лежит, как я уже сказал, перенос производств из развитых стран в развивающиеся, который резко увеличивает доходы финансового сектора. Значительная часть производства, та, которую можно было перенести, которая требует от работников совершения простых операций, а также удобная с точки зрения логистики, на сегодняшний день уже перенесена. Какой-то потенциал тут, наверное, есть, но он явно не тот, который был в докризисные годы.

На самом деле, сейчас на повестке дня стоит скорее вопрос о переносе производств из развивающихся стран, в которых стоимость рабочей силы существенно выросла, в те развивающиеся страны, где она этого еще не сделала. Условно говоря, из Китая обратно в Мексику, а также во Вьетнам, Таиланд, Индонезию, Бангладеш. А еще наготове находится Индия с ее населением, сравнимым по численности с китайским, но гораздо более молодым по возрасту.

Так что какие-то движения в географическом распределении производства мы еще увидим. Здесь интересно, сможет ли пережить эту волну переноса производства Китай, в котором за предшествующие годы образовался целый ряд пузырей: жилищный, кредитный и так далее, а также какие последствия это будет иметь для самого Китая и всего мира в целом.

Если китайская экономика рухнет, то, конечно, это даст мощный импульс экономикам ряда развивающихся и даже развитых стран – тем же странам европейской периферии. Другое дело, что для восстановления докризисной модели этого будет совершенно недостаточно. Доходы финансового сектора от переноса производства из одних развивающихся стран в другие будут гораздо меньше, в первую очередь из-за меньшей разницы в стоимости рабочей силы.

Так что значительного роста денежных потоков, которого раньше хватало и на безумные инвестиции в новые технологии, и на поддержание огромных объемов потребительского кредитования, и на кредиты правительствам, и все это при долгосрочном снижении стоимости заемных денег, – ничего этого больше не будет. Даже если мы будем исходить из того, что масштаб процесса перемещения производства будет сравним с докризисным, его эффективность будет в разы меньше.

Центральные банки теоретически могли бы восполнить недостаток средств финансового сектора за счет эмиссии и сохранения низких процентных ставок – но это только теоретически. Тех объемов денег, которые сегодня эмитируются, едва хватает на то, чтобы как-то справиться с проблемами, источник которых лежит в докризисных временах. Для того чтобы обеспечить рост, хотя бы отдаленно сравнимый с докризисным, необходимо объемы эмиссии также значительно увеличить, но на этот шаг сегодня денежные власти пойти не могут. Во-первых, они сами к этому морально не готовы, во-вторых, к этому не готовы и рыночные агенты. Доверие к деньгам в мире и так сильно снизилось, и дальнейшее наращивание эмиссии в этих условиях может повлечь за собой катастрофические последствия. Уже третий раунд количественного смягчения (QE-3) ФРС США было трудно «продать» публике. А когда потребуется очередной раунд, а он почти наверняка потребуется, объяснить свои действия чиновникам ФРС будет уже невозможно.

Но будут ли центральные банки эмитировать необходимые суммы или финансовому сектору придется оперировать одними только существенно ужавшимися доходами от переноса производства, даже в этом последнем случае разместить финансовые деньги по прежним каналам будет очень трудно. Доходы населения в развитых странах давно застопорились и потихоньку снижаются, уровень закредитованности потребителей остается высоким. После 2007-2009 годов он слегка снизился, но недостаточно для возобновления работы старой модели. Расти от этой базы сильно не получится, к тому же и сами потребители, и институты финансового сектора после кризиса по-другому оценивают потенциальные риски. Правительства тоже опасаются наращивать долги.

С моей точки зрения, восстановить старую модель экономического роста не получится.

Я не являюсь сторонником той точки зрения, что в мировой экономике обязательно, причем в самом ближайшем времени, может случиться катастрофа «и мы все умрем». В распоряжении политических и денежных властей находится достаточно рычагов для того, чтобы держать ситуацию под контролем. Какие-то их них уже используются, о многих пока никто серьезно не задумывался.

Конечно, я не могу не испытывать известных опасений. Как и всегда в период дефляционного кризиса, многое зависит от действий государств, то есть от конкретных людей, принимающих решения. Вероятность ошибок, особенно в условиях, когда у всех в головах есть одна, причем явно ущербная модель экономики, высока. И цена таких ошибок может быть огромна. Ситуация осложняется еще и тем, что решения принимаются не в безвоздушной среде и чиновники вынуждены оглядываться на общественные и экспертные мнения, которые по большей части являются ошибочными, не говоря о том, что безответственными.

Так что ситуация двойственная. Объективно запаса прочности мировой экономики может хватить надолго. Да, она будет двигаться по принципу «шаг вперед – два шажка назад». Где-то будут наблюдаться незначительные и кратковременные улучшения, где-то – ухудшения. Я здесь не рассматриваю проблему китайской экономики, которая объективно на сегодняшний день является самой существенной угрозой стабильности мировой экономики. А вот с субъективной стороной вопроса дело обстоит не очень хорошо. Серьезные ошибки уже были сделаны – с моей точки зрения, в основном в Европе, – и их последствия еще могут серьезно сказаться. Ошибки будут делаться и в будущем – и с этим никто ничего поделать не может.

Некоторые из них могут оказаться фатальными. Так что бдительность терять нельзя ни в коем случае.

Полагаю, что если небольшой экономический рост в отдельные периоды и в отдельных регионах и возможен, то его источником может быть только увеличение государственного долга. При этом, чтобы избежать долговых кризисов, центральным банкам придется время от времени брать на свой баланс все больше и больше государственных обязательств. Они и сейчас это делают, однако такие меры рассматриваются как чрезвычайные и временные. На самом деле, это должно стать рутинной практикой. Само собой разумеется, должны быть выработаны правила такой политики, которые позволяли бы избежать скатывания в инфляцию. Пока для большинства государств такой угрозы нет (а Япония так даже и мечтает о том, чтобы в ней началась инфляция). Но в дальнейшем такая угроза может появиться, и лучше готовиться к ней заранее.

Существует ли какая-то другая модель экономического роста в рамках сложившихся экономических сущностей и институтов? Я ее не вижу, но это не значит, что ее нет. Но поверить в ее осуществимость я смогу, если она будет обоснована с точки зрения тех закономерностей экономического развития, которые я описал в данном курсе лекций.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

У многих читателей этой книги, наверное, возникает вопрос примерно следующего характера. Хорошо, допустим, что мы согласились, что перед нами новая экономическая теория. Тогда что из нее следует? Проблемы мировой экономики хорошо известны и, в общем-то, неважно, каковы их причины. Мы-то хотели услышать от автора, что со всем этим делать. Помогает ли новая теория ответить на этот вопрос, и как именно?

Это вполне естественная и предсказуемая реакция. Всеобщая привычка задавать этот вопрос есть, на мой взгляд, одна из самых серьезных проблем, лежащих в основе современного экономического, да и в целом общественного кризиса. Для себя я давно понял бессмысленность и, как это не покажется парадоксальным, непродуктивность этого вопроса и стремления во что бы то ни стало на него ответить.

Для меня гораздо важнее найти ответ на другой вопрос: кто и почему вообще будет что-то делать. Вопрос «кто» первичен, он задает исходные рамки, а «что» есть простое следствие из полученного на него ответа.

Как экономисту, мне было понятно, что надо делать. Надо было понять природу экономического роста, который мы наблюдали на протяжении последних двухсот с лишним лет, выяснить, почему он стал возможен, разобраться, является ли рост имманентным свойством экономической системы, оценить нынешнее состояние мировой экономики и определить, может ли возобновиться процесс экономического развития в рамках сложившихся механизмов.

Результаты этой работы представлены в настоящей книге. С точки зрения многих, они не очень утешительны. Принято считать, что экономика, любая, обречена на рост. По крайней мере, такая экономика, которую принято называть «современной». Это в несовременных экономиках существовали какие-то препятствия для роста. В современных обществах они устранены, и ничто не мешает экономике проявить присущее ей от природы свойство развиваться. В общем, все

в рамках теории модернизации, различные вариации на тему которой и дают разнообразные ответы на вопрос «что делать».

Даже рекомендации теории модернизации не всегда находят своего адресата в реальном мире. Но они помогают его созданию. Некий политический деятель вполне может воспринять предлагаемую ему концепцию и попытаться собрать вокруг нее коалицию заинтересованных лиц. Его преимуществом будет непоколебимая уверенность в том, что он стоит на верном пути. Экономика не расти не может – порукой тому многочисленные примеры и история экономического развития на протяжении последних столетий. Надо только убрать с дороги то, что мешает неуклонно двигаться вперед.

Не правда ли, что такая картина внушает оптимизм и не может не порождать надежду на лучшее будущее, даже если текущая реальность неприглядна. Кто-нибудь, кто решит проблемы, рано или поздно да найдется, а экономисты пусть придумывают убедительные обоснования того, что этому кому-нибудь надо делать.

Если экономика действительно обречена на рост, то такой подход к реальности вполне правомерен. А что, если нет?

В основе экономического роста последних двух столетий лежит уникальное стечение обстоятельств самого различного характера в мировой экономической системе и ее отдельных частях. В результате экономика Запада получила мощный импульс, который был поддержан рядом других благоприятных сопутствующих обстоятельств. В отдельные периоды могло сложиться впечатление, что рост стал самоподдерживающимся. Однако на самом деле это не так.

Действие первоначального импульса рано или поздно должно было утратить свою силу. Вот уже долгое время видимость экономического роста поддерживается мощными перераспределительными процессами внутри экономической системы, действенность которых также оказалась исчерпанной, а последствия – весьма опасными.

Главный вывод этой книги заключается в том, что экономическая система сама по себе не обладает свойством постоянно расти и развиваться. Если внешние обстоятельства складываются удачно, то экономика этим непременно воспользуется (этой-то способностью она обладает), и мы будем наблюдать рост. Если внешние условия будут очень благоприятными, то экономика продемонстрирует нам длительный период достаточно быстрого роста, как это и было в эпоху промышленной революции и позже.

Проблема заключается в том, что мы можем определить, какие именно внешние обстоятельства, в какой мере и в какой комбинации обеспечили экономический рост, только постфактум. И тем более не можем воспроизвести всю необходимую совокупность условий.

Кое-что, наверное, можем. Речь идет о некоторых элементах общественного устройства, что, собственно, и является центральной темой теорий модернизации. Что-то может дать научно-техническая политика, особенно если бы мы знали, что надо искать. Но природные условия? Особенности хода демографических процессов, миграции и расселения? Характер распределения мировых денег? Все эти факторы были гораздо значимей фактора политического устройства и влияния конкретных политических решений (если мы вспомним о роли протекционизма). Но все они лежат за пределами наших возможностей изменить их по нашей воле.

Так что же? Смириться с тем, что экономический рост больше невозможен? Это означает двигаться назад, к феодализму, такому устройству общества, когда единственной деятельностью, гарантирующей успех, является захват источников дохода, находящихся в чужой собственности и, соответственно, содействие в защите этих источников.

Сегодня многие прогнозируют возврат к феодализму – больших интеллектуальных усилий для этого не требуется. Кого-то это даже устраивает, кто-то считает, что им лично или значимой с их точки зрения группе людей (например, нации) такой поворот событий даже будет выгодней. Кто-то строит оптимистичные планы – мол, процесс феодализации далеко не зайдет, а потом экономика возьмет свое и вновь начнет почему-то расти. Потому что не расти – не может. На самом деле, отлично может, равно как и падать, и разрушаться. Тем, кто застал распад СССР, это хорошо известно.

Ничего хорошего от отката назад, в феодальное прошлое, ждать не следует. Ничего хорошего в этой идее нет. Вернее, одно достоинство у нее есть, и ради объективности его надо указать.

Эта идея – проста. И это ее свойство как нельзя лучше подходит для общества, долгое время ориентированного на углубление разделения труда, то есть на постоянное упрощение. Тут, конечно, целый клубок парадоксов, заставляющих вспомнить не очень модное сейчас слово «диалектика».

Упрощение деятельности в результате разделения труда делает людей восприимчивыми к простым идеям, из которых самая простая является отрицанием разделения труда. При этом сама идея разделения труда является сложной. Будь она проста, не потребовалось бы ее «переоткрывать» и доделывать после столетнего забвения. Упрощение есть следствие применения идеи разделения труда, но это свойство не относится к самой идее.

Вот тут-то и возникает историческая развилка, которая меня заботит. Сегодня поддержание экономики и обеспечение ее роста возможны только в том случае, если сознательно управлять системами разделения труда: не только поддерживать, но и постоянно их модернизировать, развивать. А здесь мы возвращаемся к вопросу «кто и почему это будет делать».

Кто и почему вообще начнет усваивать сложную идею разделения труда с целью организации управления им, когда в мире существует множество привлекательных, на первый взгляд, простых идей? Только не надо мне говорить про какое-то там абстрактное государство и возлагать на него какие-то надежды. Бюрократия всегда предпочитает простые решения. Да и вообще в условиях выбора между движением вперед и откатом назад, к феодализму, государство, формы организации которого формировались в феодально-абсолютистскую эпоху и с тех пор не претерпели существенных изменений, явно предпочтет возвращение к своим истокам.

Я понимаю, кто и почему будет заинтересован в том, чтобы современное общество начало двигаться назад. Этот процесс, по крайней мере в сознании, уже идет и набрал достаточно сильную инерцию. Единственное, что сдерживает паническое бегство в прошлое, прочь от «ужасов разделения труда» (почему-то при этом считается, что блага, созданные в условиях разделения труда, сохранятся и будут воспроизводиться), – это сохранение остатков веры в то, что экономика каким-нибудь чудесным образом вновь начнет расти. Но чем дальше, тем больше будет эта вера подвергаться сомнению и ее защитный эффект будет снижаться.

Но я не понимаю пока, кто и почему мог бы реально противостоять этой тенденции и взять на себя организацию движения экономики и общества вперед. Возможно, это ограниченность моего кругозора как экономиста – разделение труда сказывается. Быть может, такие люди и институты существуют. Те, кто на вопрос «кто будет делать» могут дать ответ: мы.

Для них и написана эта книга.

ЛИТЕРАТУРА

1. Bodin J. Paradoxes de M. de Malestroit touchant le fait des monnaies et l’enrichissement de toutes choses. – Paris: Jacques du Puys, 2007.

2. Babbage C. Economy of manufactures and machinery. – 1832.

3. Fisher I. The Theory of Interest. Augustus M. Kelley, Clifton, 1974.

4. Young A. Increasing Returns and Economic Progress // The Economic J. 1928. December. Vol. 38. P. 527-542.

5. Аллен P. Британская промышленная революция в глобальной картине мира. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2014. – 448 с.

6. Арриги Дж. Долгий двадцатый век. Деньги, власть и истоки нашего времени / Пер. с англ. А. Смирнова и Н. Эдельмана. – М.: Территория будущего, 2006. – 472 с.

7. Барро Р. Дж., Сала-и-Мартин X. Экономический рост. – М.: Бином. Лаборатория знаний, 2010.

8. Бем-Баверк фон О. Капитал и прибыль, том II: «Позитивная теория капитала», том III: «Экскурсы» / Под ред. А.В. Куряева. – Челябинск: Социум, 2010. – 916 с.

9. Бем-Баверк фон О. Капитал и процент, том I в книге «Избранные труды о ценности, проценте и капитале» / Под ред. В.С. Автономова. – М.: Эксмо, 2009. – 912 с.

10. Блауг М. Экономическая мысль в ретроспективе. – М.: Дело ЛТД, 1994.-687 с.

11. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV-XVIII вв., в трех томах / Под ред. Ю.Н. Афанасьева. – М.: Весь мир, 2007.

12. Бухарин Н. Политическая экономия рантье: репринтное изд. – М.: Орбита, 1988.- 192 с.

13. Бернстайн У. Великолепный обмен. История мировой торговли / Пер. И. Летберг. – М.: ACT, 2014. – 516 с.

14. Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / Под ред. В.С. Автономова. – М.: НП «Журнал «Вопросы экономики», 2004. – 416 с.

15. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. – М.: Ист-Вью, 2002.-3 52 с.

16. Веблен Т. Теория делового предприятия / Под ред. ВТ. Гребенникова. – М.: Дело, 2007. – 88 с.

17. Гильфердинг Р. Финансовый капитал / Пер. с нем. И.И. Степанова-Скворцова. – М.: Соцэкгиз, 1959. – 508 с.

18. Гобсон Дж. Эволюция современного капитализма. – М.: Ли- броком, 2011.

19. Демсец X. Еще раз о теории фирмы / В книге «Природа фирмы», под ред. ВТ. Гребенникова. – М.: Дело, 2001.

20. Дефо Д. Приключения Робинзона Крузо / Пер. с англ. М.А. Шишмаревой. – Пермь: Капик, 1992. – 256 с.

21. Друкер П. Ф. Эпоха разрыва. Ориентиры для нашего меняющегося общества / Под ред. Б. Глушака. – М.: Вильямс, 2007. – 336 с.

22. Истерли У. В поисках роста: приключения и злоключения экономистов в тропиках / Под ред. С. Заверского. – М.: Институт комплексных стратегических исследований, 2006. – 3 52 с.

23. Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег / Под ред. Л.П. Куракова. – М.: Гелиос АРВ, 1999.

24. Кембриджская экономическая история нового и новейшего времени. 1700-1870 / Под ред. С. Бродберри, К. О’Рурка. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2012. – 464 с.

25. Коуз Р.Г. Природа фирмы / В книге «Природа фирмы» под ред. ВТ. Гребенникова. – М.: Дело, 2001.

26. Коуз РТ. Природа фирмы: истоки / В книге «Природа фирмы» под ред. ВТ. Гребенникова. – М.: Дело, 2001.

27. Коэн А., Харкурт Дж. Судьба дискуссии двух Кембриджей о теории капитала // Вопросы экономики. – 2009. – № 8.

28. Ленин В.И. Империализм, как высшая стадия капитализма. – М.: Либроком, 2013. – 112 с.

29. Лист Ф. Национальная система политической экономии / Под ред. К.В. Трубникова. – СПб.: А. Э. Мартенс, 1891. – 486 с.

30. Лукас Р.Э. Лекции по экономическому росту / Пер. с англ. Д. Шестакова. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2013.-288 с.

31. Люксембург Р. Накопление капитала, том I и II / Под ред. Ш. Дволайцкого. – М., Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1934.

32. Мальтус Т. Опыт закона о народонаселении. – М.: Лашкевич и Со, 1895.-250 с.

33. Маркс К. Капитал. Критика политической экономии: в 4 т. / Пер. И. Скворцова-Степанова. – М.: Издательство политической литературы, 1969. – 2892 с.

34. Милль Дж. С. Основы политической экономии / Под ред. И.В. Филатова. – М.: Эксмо, 2007. – 1040 с.

35. Назар С. Путь к великой цели. История одной экономической идеи. – М.: Corpus, 2013.

36. Найт Ф.Х. Риск, неопределенность и прибыль. – М.: Дело, 2003.

37. Новожилов В.В. Пределы инфляции / В книге «Вопросы раз

вития социалистической экономики». – М.: Наука, 1972.

38. Новожилов В.В. Проблемы измерения затрат и результатов при оптимальном планировании, глава 6 «Проблема максимума роста производительности труда (фактор времени в экономических расчетах)». – М.: Наука, 1972.

39. Ореховский П. Неэквивалентный обмен и свойства пространства в экономической теории // Вопросы экономики. – 2010. – №8.

40. Панорама экономической мысли конца XX столетия: в 2 т. / Под ред. Д. Гринэуэя, М. Блини, И. Стюарта, пер. с англ, под ред. В.С. Автономова, С.А. Афонцева. – М.: Экономическая школа, 2002.

41. Паркинсон С.Н. Законы Паркинсона. – М.: Прогресс, 1989. – 448 с.

42. Паршев А. Почему Россия не Америка. – М.: Крымский мост- 9Д, 1999.- 89 с.

43. Питер Л. Дж. Принцип Питера, или Почему дела идут вкривь и вкось. – М.: ACT, 2002. – 28 8 с.

44. Портер М.Ю. Международная конкуренция / Под ред. В.Д. Щетинина. – М.: Международные отношения, 1993. – 896 с.

45. Постановление ЦК КПСС и СМ СССР от 18.08.1983 № 814 «О мерах по ускорению научно-технического прогресса в народном хозяйстве».

46. Райнерт Э.С. Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными. – М.: ГУ ВШЭ, 2011. – 382 с.

47. Рикардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения. – М.: Эксмо, 2009. – 960 с.

48. Робинсон Дж. В. Экономическая теория несовершенной конкуренции. – М.: Прогресс, 1986.

49. Ротбард М. Государство и деньги: как государство завладело денежной системой общества. – М.: Социум, 2004. – 176 с.

50. Самуэльсон П.А. Экономика: в 2 т. – Севастополь: Ахтиар, 1995. с. 384

51. Серра А. Краткий трактат о средствах снабдить в изобилии золотом и серебром королевства, которые их не добывают. – 1613.

52. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. – М.: Эксмо, 2007. – 960 с.

53. Сото де Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. – М.: Олимп-Бизнес, 2004. – 272 с.

54. Сото де X. У. «Деньги, банковский кредит и экономические циклы. – М.: Социум, 2008. – 674 с.

55. Тюнен И. Изолированное государство в его отношении к сельскому хозяйству и национальной экономике. – 1826.

56. Уинтер С. Дж. Теория Коуза и проблемы компетентности и корпорации / В книге «Природа фирмы» под ред. В.Г. Гребенникова. – М.: Дело, 2001.

57. Уинтер С. Дж., Нельсон Р. Р. Эволюционная теория экономических изменений. – М.: Дело, 2002. – 5 36 с.

58. Финкель К. История османской империи. Видение Османа. – М.: ACT, 2014.

59. Хелпман Э. Загадка экономического роста / Под ред. М. Ханаевой, Е. Синельниковой. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2011.-240 с.

60. Хикс Дж. Р. Стоимость и капитал. – М.: Прогресс, 1988. – 191с.

61. Хикс Дж. Р. Теория экономической истории / Под ред. Р.М. Нуреева. – М.: Институт экономики города, 2006. – 224 с.

62. Хобсбаум Э. Век капитала 1848-1875. – Ростов-на Дону: Феникс, 1999. – 480 с.

63. Хобсбаум Э. Век империи 1875-1914. – Ростов-на Дону: Феникс, 1999. – 544 с.

64. Чемберлин Э. Теория монополистической конкуренции. – М.: Экономика, 1996. – 350 с.

65• Шумпетер И.А. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. – М.: Эксмо, 2007. – 864 с.

Примечания

1

Это крайне интересная и поучительная тема, про которую можно было бы много рассказать. Добавлю лишь, что тогда же в научных кругах обсуждался вопрос о реформе ценообразования, в частности переход к ценообразованию в сырьевом секторе на основе замыкающих (предельных) затрат. Речь шла еще об одном шаге в сторону имитации рыночного механизма. Наши оценки показывали, что в этом случае перекос в сторону сырьевых отраслей и деградация остальных секторов экономики только усилились бы.

2

Наблюдая на протяжении нескольких десятилетий явное несоответствие между теоретическими положениями и наблюдаемыми процессами, большая группа западных экономистов предприняла попытку разработать класс принципиально новых моделей экономического роста. Интересный обзор достигнутых результатов дан в книге Р. Лукаса «Лекции по экономическому росту».

Подробное изложение моделей можно найти в обширном труде «Экономический рост», написанном Р. Барро и X. Сала-и-Мартином. Не останавливаясь подробно на анализе этого направления современной экономической мысли, обратим лишь внимание, что некоторые из разрабатываемых моделей направлены на выявление внутренних структурных факторов экономик, предопределяющих разницу их возможностей достигать успеха.

3

Э. де Сото считает, что все проблемы развивающихся стран заключаются в том, что в них или совсем нет, или недостаточно нотариусов. Если учесть, что он путает причину и следствие, то это высказывание о том же самом.

4

Здесь я нечаянно польстил ортодоксальной теории. На самом деле, ситуация перехода к другой системе разделения труда ортодоксией не принимается во внимание. Гробовщик сравнивает эффективность своей деятельности с эффективностью других уже существующих ремесел. В ортодоксии система разделения труда всегда задана, в то время как трудовая теория стоимости предполагает сравнение разных систем разделения труда. К этой теме я еще вернусь в третьей лекции.

5

Ортодоксальная экономическая теория обычно предполагает, что это так и есть.

6

Если у нас меньше 11 человек, то и ремесленника не будет, а фермеры вынуждены будут мастерить себе столы сами в свободное от других занятий время. И наверное, будут их больше беречь – меньше стучать кулаками, да и сил на это у них будет меньше.

7

По крайней мере именно за нее он получил Нобелевскую премию.

8

Некоторые думают, что это и есть теория сравнительных преимуществ Д. Рикардо. Однако в действительности они только похожи. Подробнее о принципиальных различиях нашего подхода и концепции Рикардо рассказано в Приложении 1 к настоящей лекции.

9

Нам деваться некуда, приходится вводить деньги, хотя, как мы увидим в последующих лекциях, здесь все далеко не так просто.

10

Уже в СССР в последние годы его существования ситуация стала меняться, и влияние руководителей топливно-энергетического комплекса начало расти.

11

Подробнее вопрос рассмотрен в Приложении 2 к настоящей лекции.

12

Хотя именно к таким аргументам обычно и прибегает современная ортодоксия, описывая выгоды участия в международном разделении труда.

13

Сформулировано очень осторожно, но только так и можно на этом уровне анализа. По-настоящему деньги мы введем в теорию только через несколько лекций. То обстоятельство, что реальные процессы обслуживаются деньгами, конечно, принималось нами во внимание. Но мы пока еще не знаем, что такое деньги. Так что здесь у нас это только некоторое дополнительное правдоподобное условие, без которого мы не можем обойтись. Но идет речь о настоящих деньгах или некоторой условности, мы узнаем позже.

14

Обратим внимание: именно из такой системы рассуждений и родилась идея свободного перемещения капиталов между странами. В ее основе – именно желание получить для мировой экономики всю экономию на затратах ресурсов, а не только ту, которая получается в результате внешней торговли по схеме сравнительных преимуществ. Каждой же стране предлагается искать свое место в системе глобального разделения труда в соответствии с имеющимися у нее естественными преимуществами.

15

Не надо воспринимать, что предложенная нами схема может быть взята и прямо применена к анализу реальных торговых взаимоотношений между различными странами. Во-первых, я ее разработал, отвлекаясь от наличия естественных преимуществ, а в реальности они существуют. Во-вторых, я принял слишком жесткие условия относительно структуры каждой из участвующих в обмене экономик. Но я знаю, как эту схему развивать, а если не делаю этого, то только в силу ограниченности сил и возможностей.

16

Здесь нелишне напомнить, что пример условный, и даже чрезмерно условный, но для наших целей это не имеет значения.

17

Мы здесь, правда, не учитываем интересы организаторов взаимодействия, купцов. Потребители в развитой стране готовы платить столько же, сколько и платили, но купец должен получить свою прибыль от сделки по поставке товара из развивающейся страны в развитую. Следовательно, он должен купить товар дешевле, то есть в нашем примере речь идет о том, что курс тугрика в реальности устанавливается не строго в соответствии с соотношением трудозатрат, а ниже. Это обстоятельство, само собой разумеется, только усиливает ненависть к компрадорской буржуазии.

Также мы в наших расчетах не принимаем во внимание транзакционные издержки. Впрочем, их наличие принципиально ничего не меняет, разве что в случае, когда они велики, взаимодействие может оказаться невозможным, поскольку не обеспечит достаточной нормы прибыли на торговый капитал.

18

Впрочем, начиная с какого-то времени Ленин на практике убедился, что пролетариат пролетариату рознь, что в нем существуют разные подгруппы и не все они одинаково интересны для революционеров.

19

Пока существовал Советский Союз, процесс воспитания развивающихся государств шел крайне тяжело и никогда нельзя было быть уверенным в достижении прочных результатов. Не случайно исчезновение Советского Союза рассматривалось на Западе как «конец истории». Предполагалось, что теперь воспитание развивающихся государств быстро ускорится и результаты этого процесса будут необратимыми.

20

Применительно к нашей стране не работает другой всегда подразумеваемый фактор – наша страна неконкурентна по уровню стоимости рабочей силы.

21

Само собой разумеется, что в Перу и не строили целостную систему разделения труда, а просто копировали отдельные предприятия, занимаясь импорто-замещением. Для их функционирования сырье и материалы приходилось закупать за рубежом, а продать на внешнем рынке было нечего – ведь целью всей затеи было повысить уровень благосостояния своего населения.

22

Если Boeing освоил конвейерную сборку, то это только потому, что у него более мощный и более устойчивый поток заказов. Причем, возможно (я не специалист), не сегодняшних, а тех, которые были десятилетия назад. Ни о чем другом это не говорит.

23

Напомним, что понимание разделения труда в неоклассике – это когда один производитель производит один товар, который он обменивает на рынке на необходимые ему другие товары. В неявном виде здесь присутствует измерение уровня разделения труда количеством автономно производимых товаров.

24

В этой части неоклассическая теория цикла претенлует на поглощение содержания теорий, связанных с изучение так называемых технологических укладов.

25

Однако есть и проблема: согласно концепции Шумпетера на стадии роста поток реализуемых инноваций должен быстро иссякать, в то время как эмпирика (по крайней мере в трактовке сторонников теории технологических укладов' говорит о том, что именно в эти периоды поток инноваций не спадает, а, наоборот, растет как минимум на первых этапах. Собственно, здесь и появилось тоже очень популярное понятие «синергии» технологий, составляющее ядро теории технологических укладов.

26

Или, если хотите, наукообразно – декаплинг.

27

Тут, по-видимому, ошибка перевода: речь должна идти о темпах роста, а не об абсолютном уровне.

27

Аналогичное рассуждение можно найти в четвертой главе книги Р. Лукаса «Лекции по экономическому росту»

29

Ортодоксальная экономическая теория предполагает, что именно так и происходит, что технологии распространяются мгновенно. Стоит появиться «идее фабрики», как фабрики появятся всюду, независимо от того, есть для них подходящее число доступных потребителей или нет.

30

Это утверждение будет более понятным в ходе дальнейшего изложения.

31

В частности, сегодня важной характеристикой любой национальной экономики является ее потенциал: то есть объем ВВП, производимый при предположении о полной занятости трудовых ресурсов и производственных мощностей. Любые отклонения от потенциала как вверх, так и вниз трактуются как дисбалансы (перегрев или депрессия), которые надо исправлять мерами политики.

То есть в наших терминах можно сказать, что тождественность воспроизводственному контуру с точки зрения ортодоксии есть норма для любой реальной национальной экономики.

32

Здесь мы сталкиваемся с весьма изощренным подлогом ортодоксальной теории. Если использовать присущую ей терминологию, в ее моделях капитал описывается как запас. Это мы можем себе легко представить. Но и труд тоже описывается аналогичным образом (иначе он бы не попал в одно уравнение с капиталом). Но труд есть поток. Мы что-то делаем на протяжении некоторого времени и получаем готовый продукт. Сведение труда к запасу позволяет оставить в стороне проблематику разделения труда.

Естественно, все это было направлено не против концепции разделения труда (которая в сильно урезанном виде сохранилась), а против трудовой теории стоимости.

33

Это рассуждение лежало в основе различения синхронных и асинхронных затрат, понятия которых были введены советским экономистом В. Новожиловым.

34

Вообще говоря, во времена А. Смита уже было трудно не заметить машины, которые служат более года и поэтому не могут ни переходить за границы года, ни выходить за их пределы. Поэтому упреки в адрес Смита дополнялись еще тем, что он «проспал» современную ему промышленную революцию, что он экономист ремесленной эпохи.

35

Сениор в свое время предложил называть это «воздержанием» и полагал, что фактор воздержания и составляет основу капитала. После того как Ф. Лассаль вдоволь поиздевался над «воздержанием Ротшильдов», экономисты решили этот термин не использовать. Сначала заменили «ожиданием», а сейчас говорят о «временных предпочтениях».

36

В. Новожилов говорил о необходимости преодоления «порога синхронных затрат».

37

Интересный обзор дискуссий в рамках ортодоксальной экономической теории о понятии капитала приведен в статье А. Коэна и Д. Харкурта «Судьба дискуссии двух Кембриджей о теории капитала» (Вопросы экономики, № 8/2009). Еще одна интересная историческая проблема, связанная с использованием в экономической теории понятия капитала рассмотрена нами в Приложении.

38

Выражения «стоимость» и «ценность» мы в данном случае используем в общеупотребительном смысле, в неокономике они не используются.

39

Напомню, что аналогичное рассуждение уже делалось в Приложении 2 ко второй лекции.

40

Здесь уместно подчеркнуть, что аккуратно, без дополнительных предположений сделанная модель замкнутой экономики будет совпадать с моделью замкнутого воспроизводственного контура и обладать теми же свойствами.

Нетрудно показать, что реальные модели замкнутой экономики предполагают сосуществование различных воспроизводственных контуров, которые уже как- то соизмерены, то есть деньги уже есть. В отношении наших рассуждений в данном случае это несущественно.

41

Конечно, мы можем сделать очень сильное предположение. Допустим, что есть кто-то, кто находится в нашей позиции, то есть обладает всей полнотой информации об устройстве контуров, и может просчитать возможные эффекты от их объединения. Кроме того, этот некто обладает достаточными полномочиями для того, чтобы заставить всех участников включиться в этот новый контур. Тогда да, но к рынку это не имеет никакого отношения, скорее уж к плановой экономике.

42

Обращу внимание, что с подобным эффектом мы уже сталкивались, когда рассматривали отличие нашего подхода к анализу внешней торговли от подхода Рикардо (Приложение 1 ко второй лекции). Тогда на месте зерна у нас было золото. Аналогичное рассуждение делалось, когда я рассказывал историю про советских инженеров.

43

Дисконт нужен потому, что гражданскому надо будет потратить время, чтобы дойти до склада и вернуться, и это время вычитается из его рабочего времени. Я понимаю, что реальный солдат не будет предлагать никакого дисконта, но, чтобы не путаться, мы будем считать, что для частника операция с монетой не связана с дополнительными транзакционными издержками. Напомню, что речь идет о модели.

44

Напомним, что этот вывод сделан в предпосылках той модели, которую мы рассматриваем. Позже мы увидим, как и почему цены могут меняться.

45

В реальности рост производительности на начальном этапе в основном связан с более рациональным использованием природных ресурсов. Но это тема следующей лекции.

46

В свое время, когда была изобретена латунь (сплав меди с цинком), этот вопрос приобрел актуальность. Если потребительная ценность золота в том, что оно блестит, то вот вам латунь. А если потребительная ценность золота определяет его использование в качестве денег, то, значит, латунь может быть денежным материалом. Это вообще интересный эпизод в истории денежного обращения и между прочим алхимии. Почему-то украшения из латуни популярности не снискали. И денежным материалом латунь не стала, а ведь попытки предпринимались.

47

Сначала она называлась просто Великой депрессией, но это гордое имя у нее отобрала рецессия 1929-1933 годов.

48

Меркантилистов часто упрекали в том, что они ставили знак тождества между национальным богатством и деньгами. Если кто-то из них и говорил такое, то речь шла, чаще всего, о неудачном выражении.

На самом деле они просто фиксировали наблюдаемый факт: экономика стран, в которых денег было много, демонстрировала и большую склонность к развитию. Там же, где денег было мало, хозяйственная жизнь пребывала в угнетенном состоянии.

Этот аспект рассуждений меркантилистов подчеркивал Кейнс.

49

То же самое часто происходит и с банкирами.

50

Н. Бухарин свою книгу с критикой австрийской школы так и назвал: «Политическая экономия рантье».

51

П. Ореховский. Неэквивалентный обмен и свойства пространства в экономической теории // Вопросы экономики, 2010. № 8.

52

Разумеется, мы можем попробовать смягчить переходный период, сделать его более плавным (но тогда и более длительным). Между прочим, эта картинка имеет самое непосредственное отношение к дискуссиям по поводу индустриализации СССР. В центре обсуждения было два вопроса. Первый – насколько длительным должен быть переходный период. И второй – на какую именно категорию населения страны должны лечь издержки переходного периода.

Сейчас нам известно, что второй вопрос был решен за счет крестьянства, но это не было однозначно предопределено. Поначалу предполагалось, что значительную роль в финансировании индустриализации будут играть иностранные кредиты, однако Великая депрессия закрыла мировые финансовые рынки для СССР.

53

Подробнее об этом рассказано в Приложении 1 к лекции 2.

54

Как вы теперь понимаете, вся модель плановой экономики уже была заложена в классической политэкономии и ее представлении о механизме распределения.

55

Есть и еще один способ. М. Блауг, например, в своем учебнике «Экономическая мысль в ретроспективе» вообще старается уйти от рассуждений о ренте как актуальной проблеме. Мол, все, что мы рассматриваем как природные ресурсы, следует рассматривать как продукт труда. Пашня является пашней, потому что в нее вложен огромный труд предшествующих поколений по обработке, мелиорации, внесению удобрений и т. д.

На самом деле, это рассуждение не лишено определенного смысла. Однако того факта, что над разными участками пашни солнышко светит и дождик льет по-своему, это рассуждение не отменяет общей модели.

56

Только не надо при этом думать, что арабы поселились в Аравийской пустыне потому, что заранее предвидели, какую роль спустя многие сотни лет будет играть нефть в мировой экономике.

57

Различие в продуктивности не есть рента. Если это явление и имеет какой-то смысл, который можно обсуждать, то не экономический, а скорее социальный: владелец менее продуктивного участка будет хотеть захватить более продуктивный.

58

В данной модели мы принимаем издержки по транспортировке продукции на рынок одинаковыми для всех производителей.

59

Тут опять-таки неисторичность, но также и пропуск важного логического этапа, предусматривающего «привыкание» производителей к новому явлению – монетам.

60

Обращу внимание еще на одну неясность. В финансовом секторе, когда мы говорим о проценте, мы говорим о чистом доходе, то есть таком, который не обременен трудовыми издержками (они есть, но учитываются отдельно). В данном же случае доход может в отдельных случаях выступать как трудовой доход, то есть ему противостоят издержки труда. В других случаях речь может идти о чистом доходе. При этом обычно непонятно, о каком доходе в каждом случае идет речь.

61

Деньги они, видимо, получили у Бога в кредит до Страшного суда. Хорошо бы еще знать, под какой процент?

62

Ремесленные товары тоже требуют природных ресурсов, но будем считать, что это обстоятельство на данном этапе рассуждений не имеет значения. Ресурсы общедоступны, и их запасы актуально не ограничены.

63

Ф. Найт в своей книге «Риск, неопределенность и прибыль» так и сформулировал: «Предполагается, что, действуя в условиях полной свободы и не вступая в тайные сговоры, люди организовали экономическую жизнь с первичным и вторичным разделением труда, использованием капитала и т. п. и развили все это до уровня, который мы наблюдаем в современной Америке». Речь идет об индустриальной Америке 1920-х годов.

64

Собственно, эти рассуждения мы уже делали в четвертой лекции. В ней же племя фигурировало в качестве примера воспроизводственного контура – я имел в виду именно то описание, которое мы сейчас обсуждаем.

65

Не надо забывать, что мы имеем дело с асимметрией информации. Мы знаем истории удач, продукты, которые нашли своего потребителя и принесли успех своим создателям. И практически ничего не знаем о неудачниках. Да и они сами редко стараются о себе напомнить.

66

Конечно, потеря уровня разделения труда была обусловлена и другими, более фундаментальными причинами. Но обвальная скорость процесса была обусловлена именно исчезновением «вождя».

67

Здесь следует оговориться – разделение труда, не связанное с разным качеством используемых природных ресурсов (см. лекцию шестую), хотя и там требуются дополнительные условия.

68

А чем мог руководствоваться ремесленник до выхода книги А. Смита? Правда, Маркс утверждал, что роль разделения труда была известна и до Смита. Но это ничего не меняет. Все равно та роль была открыта post factum, когда разделение труда уже достигло определенного уровня.

69

Я имею в виду именно индивидов, а не фирмы. Фирмы – это совсем другое дело, о них мы будем говорить позже.

70

Р. Коуз приводит следующее рассуждение: «Экономическая теория утверждает, что размещение факторов производства между различными способами использования определяется механизмом цен. Цена фактора А становится выше в X, чем в У. В результате А перемещается из У в X до тех пор, пока не исчезнет разница цен в X и У (поскольку она не возмещает другие сравнительные преимущества). Но в реальном мире мы обнаруживаем, что во многих областях все это неприложимо. Когда работник переходит из отдела У в отдел X, он делает это не из-за изменения относительных цен, а потому, что ему так приказали».

71

«Необходимо смотреть на рынок не как на рынок сбыта для отдельной продукции определенной отрасли, и, следовательно, как на внешний по отношению к данной отрасли, а как на общий рынок сбыта для всех товаров в целом, поэтому объем рынка ограничивается и определяется объемом производства. Если данное заключение требует разъяснения, то концепция рынка в данном смысле – это совокупность производственной деятельности, связанная между собой торговлей, которая несет идею необходимости существования некоего баланса, в том смысле, что различные виды производственной деятельности должны иметь определенные пропорции друг к другу» (Янг. Э. Возрастающая отдача и экономический прогресс. 1928).

71

Вообще говоря, тут я испытываю двойственные чувства. С одной стороны, видно, что Янг самостоятельно пришел к своим выводам, пользуясь только идеей Смита. С другой стороны, если бы он хорошо знал историю экономического знания, он бы понимал, что переоткрывает то, что для классической политэкономии было достаточно тривиальной мыслью. «Чем больше масштабы предприятия, тем более глубокое разделение труда возможно осуществить. В этом кроется главная причина возникновения крупных фабрик», – писал за 80 лет до него Дж. Стюарт Милль.

73

Формулировка принадлежит Н. Вячеславовой.

74

Если кто-то думает, что это карикатура, он глубоко заблуждается. Они именно так себе все и представляют.

75

BabbageС. Economy of manufactures and machinery. 1832.

76

Сама терминология мне в данном случае не очень нравится, поскольку она неявно, по крайней мере в русском языке, вводит иерархию разных видов издержек, деля их на важные и не очень важные.

77

Хотя в западной литературе есть яркие примеры, когда термин «знание» проблематизируется. Как многие помнят, Шерлок Холмс не считал знанием утверждение о том, что Земля вращается вокруг Солнца, поскольку оно никак не помогает ему ловить преступников.

78

Да и то не всегда. Обучение требует времени, значит, все реакции происходят с запаздыванием. Известно, что если в систему с отрицательными обратными связями ввести запаздывание, то она может превратиться в систему с положительными обратными связями. Тут все зависит от исходных параметров.

79

Это предположение не является обязательным. Оно сделано для наглядности модели, в противном случае изложение было бы слишком осложнено.

80

Не будем забывать, что фирме по сравнению с индивидуальным производителем будет проще выдержать рост цен не только на оборудование, но и на сырье. А сырье под воздействием волны спроса тоже будет дорожать.

81

Ортодоксальная теория в такой ситуации предлагает нам только один способ заработать деньги – открыть курсы по обучению желающих новой профессии. Неокономика, не исключая этого способа, предлагает и второй – организовать разделение труда.

82

Если и говорить о противоречиях между томами «Капитала», то я бы как раз обратил внимание на противоречие между первым и вторым томами: между Марксовой теорией накопления и его же теорией расширенного воспроизводства. Впрочем, тут много сделала Р. Люксембург.

83

Как справедливо отметил уже цитировавшийся мной С. Уинтер со своим соавтором Р. Нельсоном, «…именно фирмы, а не люди, работающие на фирмы, знают, как делать бензин, автомобили и компьютеры».

84

Тут и кроется основная трудность при анализе явления разделения труда. В каждый момент времени мы наблюдаем только естественное разделение труда. Акты технологического разделения труда проходят единомоментно и в рамках локальных единиц – фирм.

85

Экономисты, правда, пытаются еще и найти факторы, которые влияют на то, чтобы изобретения делались. Но тут экономики мало, а больше эконометрики.

86

В третьей лекции я уже обращал внимание на то, как рост масштабов взаимодействия между развитыми и развивающимися странами повлиял на конкретные направления НТП.

87

Основы современной патентной системы появились в XIV веке в Венеции.

87

Говорят, что во время «золотой лихорадки» в Калифорнии разбогатели не золотоискатели, а те, кто продавал им лопаты и прочее снаряжение.

89

Вспомните наше более раннее замечание про силачей.

90

Тут возникает большая неопределенность, связанная с понятием технологии, то есть последовательности взаимных перемещений сырья и природных сил. Все зависит от того, как мы технологию описываем и детализируем. Но это сложный и с точки зрения стоящих перед нами сейчас задач метафизический вопрос, так что не будем на нем заострять внимание.

91

Напомню, что оборудование существует не просто так, а потому, что на нем производится другая продукция, уже востребованная рынком. А создавать новое оборудование для одной, пусть и очень полезной вещи с ограниченной сферой применения, не имея представления о том, будут ли перспективы ее распространения на другие сферы использования, нецелесообразно. А если у нас эта вещь не производится и не присутствует в ПТМ, то и перспектив технологического развития на ее основе быть не может.

92

В поисках уже упомянутого документа наткнулся на другой (а может быть, тот же самый, только с изъятиями), выдержку из которого не могу не привести: «Министерствам и ведомствам СССР – головным (ведущим) по видам продукции машиностроения, имеющей важнейшее народнохозяйственное значение, разработать с учетом указанных основных направлений и представить до 1 июля 1985 г. на утверждение в Госплан СССР, Государственный комитет СССР по науке и технике и Государственный комитет СССР по стандартам программы унификации и специализации производства указанной продукции машиностроения на 1986-1990 годы и на период до 2000 года, предусмотрев в них мероприятия, направленные: на оптимизацию типоразмеров машин, оборудования и приборов и разработку на этой основе унифицированных блочно-модульных и базовых конструкций; на существенное увеличение выпуска унифицированных изделий в общем объеме производства продукции машиностроения» (Постановление ЦК КПСС и СМ СССР от 18.08.1983 «О мерах по ускорению научно-технического прогресса в народном хозяйстве»).

Очевидно, в СССР хорошо понимали, что такое предметно-технологическое множество и как с ним надо практически работать.

93

Впрочем, военно-промышленный комплекс, в том числе и по чисто экономическим соображениям, пытался навязать увеличение объемов оборонного заказа – отсюда и немыслимое количество танков и другой техники, боеприпасов, которые остались в наследство Российской Федерации. Что-то удалось продать за границу. При этом в оборонном секторе в 1990-е годы случился провал – никто ничего не заказывал, потому что всего и так было много.

93

Перечтите еще раз выдержку из постановления ЦК КПСС и СМ СССР. Там об этом прямым текстом говорится – найдите слово «специализация». То есть речь шла о том, чтобы выявить на разных предприятиях похожие технологические звенья и централизовать соответствующее производство на специализированных предприятиях. Это не борьба с монополизмом, но попытка повысить прозрачность создаваемых монополий и взять издержки под контроль.

95

Все это относится к периоду 60-80-х годов XX веке. Сейчас в США все не так ясно и прозрачно.

96

Я здесь не говорю о том, что США всегда имели возможность привлекать таланты из-за границы. После развала СССР они получили в свое распоряжение значимый источник «талантов», людей, имеющих хорошее фундаментальное образование и ориентированных на создание принципиально нового. Естественно, они широко черпали необходимые ресурсы из этого источника.

97

«Всякий талант неизъясним». А.С. Пушкин.

98

Написано уже после реорганизации, а фактически ликвидации Российской академии наук.

99

Как-то я читал книжку с серьезным названием «Философия политики» и даже, кажется, рекомендованную для использования ее в качестве вузовского учебника. Так вот там автор почти все свои суждения о тех или иных политических явлениях сводил к свойствам абстрактного человека. Причем свойства эти были самые разнообразные – каждый раз такие, которые требовались в данный момент. В одном месте отсылки к разным, причем диаметрально противоположным качествам человека оказались настолько близко друг другу, что сам автор не мог этого не заметить.

Но он не растерялся. Он тут же постулировал еще одно свойство: человек – крайне противоречивое существо.

100

Марк Блауг в своей книге «Экономическая мысль в ретроспективе» приводит точку зрения отдельных исследователей, согласно которой меркантилистская идея о том, что количество денег является мерилом богатства, связана с хроническим дефицитом торгового баланса Европы в торговле с Азией. На мой взгляд, суждение наивное, в нем вообще много натяжек, но показательное.

101

Если послушать современных нам российских предпринимателей, то мы выясним, что для них одним из важных мотивов перевода денег в офшоры являются опасения отъема их бизнеса криминальными или окологосударственными рейдерами. При этом они, как правило, продолжают вести свою деятельность на территории России, а их деньги при этом маркируются как иностранные инвестиции.

Представители финансового сектора всегда ведут себя одним и тем же образом, и почему мы не можем предположить, что тысячу лет назад они действовали точно так же?

102

Немного похоже на многие сегодняшние российские малые и средние города, утратившие значительную часть своего промышленного потенциала.

103

Как сейчас говорят развивающимся странам? Надо платить по долгам, нельзя прибегать к уловкам, чтобы облегчить долговое бремя (девальвировать валюту), нельзя заниматься национализацией иностранной собственности – иначе вы навсегда, ну или по крайней мере на долгое время, не сможете привлечь кредиты и инвесторов.

104

«…нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного…» (Кол. III: 11).

105

Так, например, Фуггеры, владельцы крупнейшего банкирского дома XV- XVII веков, стали князьями и в результате медиатизации были признаны равнородственными королевским семьям Европы.

106

Одним из способов решения проблемы виделась конфискация церковных имуществ и земель. Эта проблема также является «сквозной» для европейской истории и во многом определяла остроту конфликта пап и светских правителей. В ходе Реформации в ряде стран эта проблема была решена самым жестким образом, например в Англии, что помогло укрепить королевскую власть. Впрочем, это разовый источник.

107

У экономистов, особенно близких к австрийской школе, можно иногда увидеть суждение о безвредности дефляции. Мол, производители действительно терпят убытки в номинальном выражении, но в реальном выражении они выигрывают, поскольку получаемые ими деньги являются более «полновесными».

Проблема заключается в том, что если в условиях дефляции все продолжают что-то производить (собственно, способствуя усилению дефляции), то тот, кто решит просто «придержать» свои деньги и ничего не делать, выиграет больше всех. В его распоряжении останется исходная сумма в номинальном выражении, которая станет полновесней в результате действий других игроков.

Собственно, так называемые гезелевские деньги (деньги со снижающимся в течение времени номиналом), к которым Кейнс отнесся с большим интересом, призваны сделать невыгодной стратегию выжидания.

108

Чтобы больше не оговариваться, будем под издержками ремесленного производства понимать нормальный для данной территории и конкретных условий доход ремесленника. Хотя, конечно, с точки зрения экономической логики называть это издержками не совести корректно. В мануфактурах – да, там речь может идти об издержках на рабочую силу.

109

Финкель К. История Османской империи. Видение Османа. М.: ACT, 2014.

С. 245-246.

110

Напомню здесь сделанное нами ранее суждение о том, что технологическое разделение труда тесно увязано с заменой редких ресурсов массовыми. Не буду более к этому возвращаться, но об этом стоит помнить при чтении последующего текста.

111

Разрыв в реальных доходах (1/4) умножить на разрыв номинальных доходов (1/2) дает нам 1/8 (реально больше, но надо учесть еще и транспортные издержки), что позволяет с избытком компенсировать разницу в трудоемкости между шерстью и хлопком, составляющую 67-раз. При этом мы не принимаем во внимание, что сама шерстяная промышленность к тому времени столкнулась с ограничениями ресурсной базы, что должно было повлечь удорожание сырья

112

Здесь я использую термин «протекционизм» в самом широком смысле – как совокупность мер государственной политики, направленных на удержание денег на территории страны, в том числе и на повышение конкурентоспособности внутреннего производства.

113

В данном случае я говорю именно об отоплении. Уголь как сырье для металлургии на начальных этапах не демонстрировал явных преимуществ сравнительно с древесным углем и, например, в континентальной Западной Европе вытеснил последний только к концу XIX века («Кембриджская экономическая история Нового и Новейшего времени. 1700-1870»).

114

В России в это же время происходит «первое издание крепостничества», однако, судя по всему, его мотивы другие.

115

Замечу, что инновации, примененные в хлопчатобумажной промышленности, в частности использование парового двигателя, по мере их удешевления сразу же переносились в другие производства. Например, в ту же шерстяную промышленность, что повышало ее конкурентоспособность сравнительно с континентальной Европой. По мере индустриализации тоже самое происходило со все более широкой номенклатурой товаров.

116

Англия еще и совершила серьезную ошибку, введя запрет на экспорт многих видов оборудования. Оборудование все равно вывозилось, копировалось. В странах-конкурентах создавалось собственное станкостроение, воспитывались собственные инженерные кадры. В результате, когда в 1842 году запрет был снят, Англия не смогла в полной мере извлечь выгоды из специализации на производстве оборудования для остального мира.

117

Цит. по Назар С. Путь к великой цели. История одной экономической идеи. М.: Corpus, 2013.

118

Назар С Путь к великой цели. История одной экономической идеи. М.: Corpus, 2013.

119

«Превосходство, которым издавна обладают государства, заботливо доводившие до совершенства ту или иную отрасль промышленности, представляет собой грозное препятствие… для учреждения той же отрасли в стране, где она прежде не существовала. Поддерживать конкуренцию на равных условиях между недавно созданной промышленностью одной страны и зрелой промышленностью другой, как по ценам, так и по качеству, в большинстве случаев нецелесообразно. По необходимости разница в условиях должна быть значительной, ведь, чтобы не дать сопернику добиться успеха, потребна чрезвычайная помощь и защита государства». Гамильтон А. Доклад о мануфактурах.

120

Все-таки фактор численности населения сыграл свою роль.

121

Правда, торговец держит пачку денег в руках каждый день, а ремесленник в нашем примере один, ну несколько раз в жизни. Но это различие – в длительности производственных циклов, которое находит свое отражение в понятии ликвидности, что ремесленнику понять трудно.

122

За исключением редких случаев, когда обладание уникальным индивидуальным свойством страхуется и после его утраты страховка выплачивается. Есть еще «золотые парашюты», но в эту тематику я не хочу углубляться.

123

На том рынке, на который товар завозится и где наблюдается дефляция, потребители получают выгоду, а вот производители аналогичного товара и их смежники будут терять доходы, сокращать объемы производства и тоже будут недовольны.

124

Американская статистика все жилые дома относит к активам финансового сектора, и поэтому учитывает в составе ВВП так называемую «приписную ренту».

125

Когда до бумажных денег дело еще не дошло, аналогом выступала «порча монеты».

126

При этом надо еще все время иметь в виду, что финансовый сектор изначально глобален, так что концентрация финансовых денег на определенном направлении осуществляется за счет притока этих денег с других территорий.

127

Психология, наверное, тоже играет свою роль в ходе формирования и схлопывания пузырей, но вообще-то их существование можно объяснить, не прибегая к психологии.

128

Разумеется, присваивая этой эпохе глобализации первый номер, имеют в виду глобализацию под эгидой Запада. Мировая экономика была глобальной и до промышленной революции, только Европа к ней имела самое отдаленное отношение.

129

По־видимому, хотя это и требуется проверять, такая же ситуация наблюдалась в Японии. В XVI веке Япония, по некоторым оценкам, добывала треть мирового серебра (напомню, что Америка и перуанские месторождения уже были открыты). Это серебро шло на закупку товаров в Китае, но вскоре Япония прервала контакты с внешним миром. Серебро скорее всего, быть может, и не в таких количествах, продолжало добываться. Так что к моменту экспедиции коммодора Перри (1852-1854) в этой стране должен был быть накоплен значительный запас серебра.

130

Я начал ожидать наступления этого кризиса с весны 2007 года благодаря еженедельным обзорам мировой экономики, которые писал А. Кобяков в журнале «Эксперт». Для тех кто хочет видеть, угрозы были понятны заранее.

131

Здесь-то и возникло представление, подтверждаемое макростатистикой, о необычайной эффективности вложений в инфраструктуру. В общем-то, да, если страна взяла курс на привлечение инвестиций под низкую стоимость своей рабочей силы, то строительство инфраструктуры выглядит как выгодное. Лишь бы оно было осмысленным. Но это не относится к строительству инфраструктурных объектов как таковых, когда другие необходимые условия не выполняются. Но сегодня в России господствует странная точка зрения, согласно которой любые вложения в инфраструктуру продуктивны и выгодны.

132

Возвращаясь к Р. Лукасу, с которым я вообще-то спорю всей своей книгой в части теорий экономического роста, но в некоторых отношениях я с ним согласен. В частности, где-то у него была фраза про то, что влияние информационных технологий можно заметить везде, за исключением реальных экономических показателей. Это высказывание абсолютно точно, на мой взгляд, описывает ситуацию с этим направлением НТП. С другими модными направлениями все выглядит еще хуже.

133

То-то удивился, наверное, Дж. Буш-младший, когда после снижения налогов в начале нулевых годов он столкнулся с постоянно растущим дефицитом федерального бюджета.

134

Не хочу быть неправильно понятым. В 1980-е и даже отчасти в 1990-е годы уровень разделения труда в мировой экономике продолжал повышаться. Кризис 1970-х годов привел к распаду промышленных монстров предыдущей эпохи, которые старались подмять под себя всю технологическую цепочку (из опасения, что внешние поставщики будут получать несоразмерно большую долю прибыли в условиях мощной волны спроса). Многие операции передавались на аутсорсинг. Здесь появлялись новые возможности разделения труда и развития технологий.

Также уровень разделения труда повышался в сфере доведения товаров до конечных потребителей – в торговле, общественном питании и вообще в сфере обслуживания.

Все это, конечно, способствовало росту производительности, но далеко не в тех масштабах, как в эпоху становления и распространения американской системы разделения труда.

Content

Олег Григорьев
Эпоха роста. Лекции по неокономике. Расцвет и упадок мировой экономической системы.

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

ЛЕКЦИИ ПО НЕОКОНОМИКЕ  ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ

ЛЕКЦИЯ ВТОРАЯ

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ РАЗВИТЫХ И РАЗВИВАЮЩИХСЯ ГОСУДАРСТВ. ИНВЕСТИЦИОННОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

ЛЕКЦИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

ЛЕКЦИЯ ПЯТАЯ

ЛЕКЦИЯ ШЕСТАЯ

ЛЕКЦИЯ СЕДЬМАЯ

ЛЕКЦИЯ ВОСЬМАЯ

ЛЕКЦИЯ ДЕВЯТАЯ

ЛЕКЦИЯ ДЕСЯТАЯ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ЛИТЕРАТУРА

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

27

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

71

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

87

89

90

91

92

93

93

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134