Фрэнсис Вейнс

Бурный XVI век: Габсбурги, ведьмы, еретики, кровавые мятежи

Промедление же может обернуться чем угодно, ибо время приносит с собой как зло, так и добро, как добро, так и зло.

Никколо Макиавелли. Государь [1]

Francis Weyns

XVI. DE ZINDERENDE 16E EEUW

Habsburgers, Heksen, Ketters & Oproer in de Lage Landen

Фрэнсис Вейнс – фламандский историк, автор научно-популярных книг. Известность Вейнсу принесла работа «Мрачные годы» (De Schaduwjaren), посвященная судьбе двух дедов писателя в годы Второй мировой войны. Впоследствии Вейнс обратился к истории Нового времени: основная область его интересов – XVI–XVIII века, сложная, неоднозначная и богатая на события эпоха перемен.

Впервые опубликовано в Бельгии в 2021 году издательством Borgerhoff & Lamberigts

Перевод с нидерландского Алисы Гусевой (главы 1–7), Веры Антоновой (главы 7–10)

© Francis Weyns, 2021

© Гусева А.А., перевод на русский язык, 2023

© Антонова В.С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023 КоЛибри®

1. Конец герцогства

Не ставший королем. – Его дочь, сохранившая выдержку и королевство. – Габсбурги. – Испанский поход бургундцев. – Расширение мира. – Рождение принца

В морозный день 5 января 1477 года тот, кто был герцогом Бургундии Карлом Смелым, неподвижно лежал в заснеженном поле перед городскими воротами Нанси. Он проиграл сражение с герцогом Лотарингии Рене II. Войско его было разбито в прах. Обнаженное и изуродованное тело Карла II нашли два дня спустя на берегу пруда. Опознавать его пришлось придворным – советнику Оливье Ламаршу и лейб-медику португальского происхождения. Перед ними стояла непростая задача. Одежду Карла растащили мародеры, а лицо его было растерзано волками. Опознать герцога удалось только по отсутствующим передним зубам и шрамам от старых ран. Свищ в паху и очень длинные ногти также свидетельствовали о том, что найден труп именно Карла.

Историк и епископ Тома Базен, состоявший на службе у короля Франции Людовика XI, впоследствии утверждал, что герцог сам покончил с собой, осознав неизбежность поражения. Но расколотый одним ударом алебарды «от ушей до зубов» череп и многочисленные раны от ударов копьями на ноге и животе свидетельствовали о том, что смерть была насильственной. Историки XIX века стали называть Карла Бургундского смелым и безрассудным. Он и был таким.

При жизни Карл сравнивал себя с такими легендарными полководцами, как Александр Великий и Юлий Цезарь, и следовал девизу «Je lay imprins»[2]. Движимый тщеславием и стремлением к власти, герцог Бургундии вел непрестанные войны за расширение своих владений.

Карл рискнул объявить войну Лотарингии, чтобы соединить коридором Нидерланды и Бургундию. Рассчитывая на присоединение Лотарингии к своим землям, король Франции Людовик XI предложил тайную поддержку Рене II Лотарингскому для значительного увеличения его войска. Исходя из принципа quid pro quo [3], Людовик XI ожидал ответной благодарности Рене II, которому было гарантировано более 20 000 швейцарских наемников для сражения с бургундцами.

Несмотря на многочисленные победы герцога Бургундии, успех и удача не могли длиться вечно. В 1474 году ситуация изменилась. Карл ввязался в войну и потерял около 10 000 солдат в ходе годовой осады немецкого города Нойс.

То была примерно половина его армии. Швейцарский союз, включая кантоны Люцерн, Берн и Цюрих, оказался изнурен посягательствами герцога Бургундии. В феврале 1476 года Карл со своей армией прошел через кантон Берн и взял город Грансон на берегу Невшательского озера. Но здесь его из лесов атаковала двадцатитысячная швейцарская армия. Бургундцы в панике отступили, оставив укрепленный лагерь и почти всю полевую артиллерию противнику.

Все ценности, которые Карл возил с собой в походы, включая украшенную наподобие короны драгоценными камнями золотую герцогскую шляпу, посуду из золота и серебра, Библии, реликварии с мощами святых, дорогие ковры с геральдическими узорами и золотую бургундскую печать, достались швейцарцам.

Сегодня так называемые бургундские трофеи экспонируются в Историческом музее Берна, столицы Швейцарии. Спустя 400 лет после битвы часть этих трофеев побывала во Фландрии. В 2009 году они экспонировались на временной выставке в музее Гронингена, а также в церкви Богоматери в Брюгге, где были выставлены между могилой Карла Смелого и могилой его дочери Марии Бургундской в память о них. Через четыре месяца после грансонских событий войско Карла снова потерпело тяжелое поражение в битве со швейцарцами при Муртене. Бургундия понесла большие потери в этой битве. Армия Карла потеряла не только артиллерию, но и более 5000 солдат в результате боев с повстанцами.

Тем не менее упорный герцог принял решение не сдаваться. Он не изменил своего решения пойти на Лотарингию и отвоевать у Рене II захваченный им Нанси. Это было начало краха Карла. Он направился прямо туда, где его уже поджидали швейцарцы. Они неожиданно возникли из густого тумана и атаковали бургундцев с фланга. Отсюда родилась поговорка – «[Карл Смелый] потерял свое добро под Грансоном, дух под Муртеном, а жизнь под Нанси». Он стремился стать королем, но безуспешно. После его гибели на богатые и обширные бургундские земли появилось много претендентов.

Северные Земли

Для правильного понимания событий XVI века необходимо перенестись на два века назад. Изучающим историю Бургундии при Габсбургах, «империи, где никогда не заходило солнце», следует вернуться в XIV и XV века. Военные ошибки Карла Смелого и его внезапная смерть в 1477 году несомненно ускорили превращение Бургундских Нидерландов в настоящую империю. Но этому предшествовал длительный и сложный династический процесс, точка отсчета которого пришлась в 1369 году на заключение брака Филиппом Смелым, герцогом Бургундии и родоначальником Младшего Бургундского дома Валуа.

Начиналось все относительно мирно. Благодаря заключению брака с Маргаритой Мальской, дочерью графа Людовика Мальского, герцог Бургундский Филипп Смелый после смерти тестя в 1384 году получает Фландрию и Артуа, независимый и процветающий Мехелен, Франш-Конте, а также наследственные права на некоторые нидерландские земли. Спустя полвека Филипп Добрый, внук Филиппа Смелого, присоединяет маркграфство Намюр, а затем приобретает Брабантское и Лимбургское герцогства, графства Голландия и Зеландия, а также графства Геннегау и Люксембург. Сын Филиппа Доброго Карл Смелый впоследствии успешно присоединил княжество-епископство Льеж на юге и графство Гелдерн на севере. Благодаря успешному расширению бургундских земель дочь Карла Смелого Мария Бургундская с рождения в 1457 году являлась одной из самых влиятельных и богатых женщин в Западной Европе. Поэтому в Европе ей дали прозвище Мария Богатая.

Бургундское герцогство стало ядром Бургундского королевства. При этом термин «королевство» историки начали использовать для обозначения присоединенных Филиппом Смелым к Бургундскому герцогству северных земель намного позднее. Эти северные земли, известные как Бургундские Нидерланды, в те времена называли «les pays de par-deçà», то есть «северные земли», а Бургундию и Франш-Конте называли «les pays de par-delà», то есть «южные земли».

Эта прекрасная история сложнее, чем кажется. В 1435 году бургундский герцог Филипп Добрый заключил договор с королем Франции Карлом VII, положив тем самым конец столетней войне с Францией. При этом за Бургундским герцогством сохранился статус феодов, а за герцогами Бургундскими – статус вассалов французской короны. Это означало, что право собственности герцогов Бургундских на земли по-прежнему зависело от французского королевского дома, а также от императора Священной Римской империи, так как граница Германии проходила по территории Бургундского герцогства.

После гибели Карла Смелого в морозный зимний день 1477 года Бургундское герцогство досталось Маргарите Йоркской, его третьей жене, и Марии Бургундской, дочери Карла от Изабеллы де Бурбон, его второй жены. Мария была единственным ребенком и наследницей Карла. В то время, в соответствии с одним из королевских указов XIV века, наследником могло быть только дитя мужского пола, что влекло возврат Бургундии в собственность французской короны. Поскольку Фландрия и Артуа являлись французскими феодами, у короля Франции в этом случае возникала возможность завладеть северными землями. Узнав о полном поражении бургундского войска под Нанси, французский король Людовик XI немедленно вторгся в Бургундское герцогство и соседние земли Франш-Конте. В связи с тем, что эти земли находились между Францией, Лотарингией, Савойей и швейцарскими кантонами, они имели очень большое стратегическое значение для бургундцев. Людовику этих земель показалось недостаточно, и он стал претендовать на Фландрию и Артуа.

До бургундского двора весть о гибели Карла Смелого под Нанси шла мучительно долго. Мария и ее мачеха Маргарита Йоркская пребывали в полном неведении о том, жив ли Карл. Одни уверяли Марию, что герцог жив и скрывается от врагов, другие же утверждали, что видели похожего на него человека на пути в Рим, Португалию или Иерусалим.

Неопределенность исхода этой битвы для Карла Смелого давала Бургундскому герцогству временное преимущество. Французский король не имел права претендовать на возврат своих феодов до официального объявления о гибели Карла. Мария, в свою очередь, получила время на поиски решения, которое помогло бы ей спасти свои земли от захвата французами. Ей предстояло решить непростую задачу противостояния коварному Людовику XI.

Мария Бургундская совершенно не разбиралась в политике. Она была единственным ребенком, и ее не обучали политическим премудростям с детства. Отец ее постоянно где-то воевал, а дед Филипп Добрый совершенно ею не интересовался. Он даже отказался присутствовать на ее крестинах просто потому, что она, по его же выражению, была «всего лишь девочкой». Иными словами, ситуация была драматичной. Мария осталась без войска и с опустошенной отцом казной. Поэтому самым разумным решением для нее было бы попытаться выиграть время. В конце января 1477 года Мария отправляет к королю Франции с дипломатической миссией двух послов для проведения переговоров.

Людовик XI, как только послы прибыли к нему для переговоров, первым делом предъявил им длинный перечень требований, но при этом от переговоров не отказался. Он предложил обручить своего сына, семилетнего дофина Карла (будущего Карла VIII), с Марией Бургундской, которая была на тринадцать лет старше его, – это позволило бы избежать захвата Бургундских Нидерландов Францией. У Людовика XI, в отличие от бургундских соседей, положение было выгодное: его войско не понесло потерь, казна была полна, а королевство не страдало от внутренних политических распрей. Заключение предложенного Людовиком брака предоставляло ему возможность заполучить бургундские земли мирным путем. Мария пришла в отчаяние от мысли, что ей придется одним росчерком пера уступить бургундские земли заклятому врагу своего отца и вступить в брак с малолетним принцем. Послам удалось договориться лишь о временном перемирии до марта. С этой неутешительной вестью они отправились восвояси.

Прапрадед Марии Филипп Смелый объединил ряд земель в «личную унию», в которой каждое княжество, графство и владение подчинялось герцогу Бургундскому. Взамен им было предоставлено право сохранить собственную юрисдикцию и управление. Филипп Добрый продолжил эту централизацию власти в 1464 году учреждением Генеральных штатов Нидерландов – высшего собрания региональных представителей дворянства, духовенства и буржуазии, то есть наиболее состоятельных слоев населения. Это не означало, что Бургундские Нидерланды превратились в унитарное государство или страну, поскольку провинциям и княжествам по-прежнему разрешалось иметь автономное управление. Но, к недовольству участников Генеральных штатов, с годами полномочия автономных правительств были значительно сокращены. Поэтому после смерти Карла Смелого они изо всех сил ухватились за возможность добиться от его неопытной дочери отсрочки по всем своим долгам.

У Марии практически не было выбора. Король Франции Людовик XI уже выдвинулся со своими войсками на Нидерланды. За это время Мария также получила формальное подтверждение гибели отца. Рене II, герцог Лотарингии, одержавший победу в битве при Нанси, приказал забальзамировать тело Карла Смелого и поместить его в надгробный памятник в своей придворной церкви в качестве победного трофея. В ответ на полученное через герольда предложение Маргариты Йоркской выкупить тело супруга за 100 000 золотых ноблей Рене II заявил, что «не торгует трупами».

Получив 11 февраля, через месяц после смерти отца, титул графини Фландрии, Мария утвердила все требования Генеральных штатов, которые были объединены в документ, известный как «Великая привилегия» (хартия вольностей).

Подписав этот документ, юная герцогиня обязалась не вступать ни в какие войны без согласия Генеральных штатов и приняла следующее условие: «В случае, если мы или наши наследники начнут воевать, наши вассалы и подданные не будут обязаны служить нам или нашим наследникам». Помимо этого, взимание налогов теперь могло производиться только с согласия Генеральных штатов, а автономное управление городов было восстановлено. Великая привилегия также наделяла Генеральные штаты правом самостоятельно проводить заседания и выносить решения, что прежде было немыслимо.

Великая привилегия резко ограничила централизацию власти в Бургундском герцогстве, созданную герцогами Филиппом Добрым и Карлом Смелым. Прежние традиции были восстановлены. Великая привилегия стала документом, на который ссылались при каждом восстании. Она также была использована в 1831 году как основа конституции Бельгийского королевства.

Февральское соглашение 1477 года как нельзя лучше демонстрировало противоречие между общей зависимостью и объединением провинций под властью одной династии. Одновременно с этим оно выражало стремление к независимости от правителя. Великая привилегия была основана на политической системе взаимного контроля: провинции признавали монарха в рамках предоставленных ему полномочий. Данные принципы легли в основу бельгийской государственной модели.

Узнав о неудачном исходе переговоров, представители Генеральных штатов отправили к Людовику XI собственную делегацию из 16 послов для проведения новых переговоров. Генеральные штаты были заинтересованы в обручении Марии с сыном Людовика XI ради мира и не хотели упустить этот шанс.

Король отложил переговоры, но 10 марта в Утрехте, неделей ранее занятом французами, состоялась встреча Людовика XI с дипломатической миссией Генеральных штатов. Переговоры прошли не так, как ожидали послы. В ходе встречи Людовик XI, словно фокусник, достал из своей grand chapeau [4] секретное письмо от Марии Бургундской, в котором говорилось, что только ее послы уполномочены вести переговоры с королем Франции. Это свидетельствовало о том, что Мария ведет переговоры тайком от Генеральных штатов. Послы удалились. Они были возмущены. Сразу после возвращения делегации Генеральные штаты созвали собрание в Генте и потребовали от Марии объяснений. Герцогиня отклонила все обвинения и заявила, что не подписывала подобный документ.

Предъявление торжествующим пенсионарием [5] Гента Гудвартом того самого письма потрясло всех присутствующих. Слухи о предательстве со стороны Марии Бургундской, решившей судьбу подданных Бургундского герцогства без обсуждения с Генеральными штатами, молниеносно распространились по улицам и переулкам Гента. Большинство делегатов в Генеральных штатах понимали, что раскол не принесет добра никому. Они по-прежнему стремились сохранить целостность Бургундских Нидерландов. Представители Брабанта даже заявили, что будут верны Марии Бургундской «до самой смерти». Ремесленники Гента и Брюгге придерживались другого мнения. Входя только в состав городского совета, а не Генеральных штатов, они увидели возможность избавиться от политического давления бургундских герцогов.

В то время Гент был не только самым большим городом Фландрии, но и мятежным. В 1449 году жители Гента устроили бунт после того, как герцог Бургундии Филипп Добрый ввел постоянный налог на товары. Этот налог должен был избавить герцога от необходимости договариваться с городами всякий раз, когда ему требовалось пополнить казну. В конечном итоге герцог смог полностью подавить восстание Гента лишь четыре года спустя. После этого он обложил город непомерной контрибуцией и сильно повысил налоги. Он также назначил новых местных магистров и членов совета, тем самым установив лояльную к нему власть. Повстанцы должны были публично покаяться. Карл Смелый, сын и наследник Филиппа, лично познакомился с непокорными жителями Гента в 1467 году во время «Радостного наступления». Он пригрозил сровнять Гент с землей в случае неповиновения горожан. Гибель Карла Смелого и политический хаос в результате неудачных переговоров с Людовиком XI предоставили ремесленным гильдиям Гента возможность вернуть утраченные привилегии.

Гентские ремесленники назначили в городской совет новых политических пешек, прежние были немедленно устранены: шесть членов совета, сохранившие верность Карлу Смелому, были приговорены к казни. 13 марта канцлеры Гюгоне и де Бримё, которые вели от имени Марии Бургундской переговоры с королем Франции, были арестованы и заключены в тюрьму замка Гравенстен. Спустя две недели они были обезглавлены на Пятничной площади Гента. Как писал историк Филипп де Коммин в своих «Мемуарах», герцогиня умоляла мятежников из здания Тогхаус на Пятничной площади не казнить ее послов. Вопреки ее мольбам послам не удалось избежать плахи. После этой казни де Коммин был возмущен тем, что «Бог не сровнял этот город с землей».

Тем временем король Франции направил свои войска на Бургундию, Пикардию, Артуа, юг Эно и Фландрию. В Льеже, Гелдерне и Люксембурге в это время вспыхнули восстания. Мария Бургундская оказалась в безвыходном положении. Ей нужно было срочно придумать, как восстановить мир и поставить короля Франции на место. Она отвергла предложение вступить в брак с малолетним сыном Людовика XI. Но Карл Смелый при жизни обещал руку дочери не менее семи претендентам (среди которых были малолетний дофин Карл, будущий Карл VIII, и родной брат короля Франции Карл). С одним из них переговоры о сватовстве продвинулись достаточно далеко. Этим женихом был Максимилиан, сын австрийского эрцгерцога Филиппа III.

Всем миром правит Австрия

В фамильном замке Габсбургов Хабихтсбург [6], расположенном на холме над рекой Аре в швейцарском кантоне Аргау, теперь работает ресторан, где подают сытное блюдо Rindsfiletwürfel am Tisch flambiert mit Habsburg-Frites und buntem Gemüse[7]. Рядом с рестораном расположен отель с настоящим рыцарским залом, где можно провести свадебную церемонию. Тысячу лет назад, задолго до открытия здесь ресторана, внуки Гунтрама Богатого Радбауд и Вертер заложили на этом месте родовой замок, который сделался колыбелью Габсбургской династии.

Историографические источники, относящиеся к периоду происхождения династии Габсбургов, практически отсутствуют. Поэтому мы не знаем, насколько достоверна история о том, что Радбауд и Вернер построили замок, в то время представлявший собой лишь башню с пристройкой, окруженную валом. Замок назвали Ястребиным из-за многочисленных ястребов, круживших над ним. Вполне вероятной представляется и менее романтическая версия, что название Хабихтсбург означало «замок у брода».

Доподлинно известно, что с годами «Хабихтсбург» трансформировалось в «Хабсберк», а затем в «Габсбург». Известно также, что Вернер и Радбауд построили замок именно здесь не случайно. Хабихтсбург расположен в стратегическом месте в Швейцарских Альпах, поэтому торговцы, перевозившие товары в Италию или из Италии, обязаны были платить братьям пошлину за провоз товаров. В XI веке вес скромной династии Габсбургов стал усиливаться благодаря торговле и пошлинам. В середине XII века их владения уже простирались от замка в Альпах до Шварцвальда. Полвека спустя Габсбурги превратились в один из самых богатых домов Германии.

Габсбурги добились могущества не военным путем, а вследствие искусного сочетания дипломатии и расчетливости. Они приумножили свое богатство за счет того, что строили на своих новых землях монастыри и предлагали им покровительство в обмен на долю монастырских доходов. Настоящим переломным моментом стало заключение дипломатического соглашения между Габсбургами и Гогенштауфенами. Династия Гогенштауфенов была одной из наиболее могущественных королевских династий. Ее представители также носили титул императоров Священной Римской империи. В основе Германской империи издавна лежал союз герцогств, графств и княжеств, в котором императора фактически выбирали семеро главных местных правителей, так называемые курфюрсты. Благодаря тому что Рудольф II, граф Габсбургский, поддержал молодого Фридриха II Гогенштауфена при его избрании в 1220 году, влияние Габсбургов значительно усилилось.

Кайзер Фридрих II умер через тридцать лет после коронации. Новым кайзером был избран его сын Конрад IV, после чьей кончины четыре года спустя политическая жизнь Священной Римской империи стала разваливаться. В последующие 20 лет Римская империя погрузилась в неуправляемый хаос, в котором кайзеры стремительно сменяли друг друга. В 1273 году семеро курфюрстов прибыли в столицу империи Франкфурт для избрания нового императора. Они единогласно избрали новым императором графа Рудольфа IV Габсбурга. Поскольку пятидесятипятилетний Рудольф IV имел репутацию покладистого и сговорчивого человека, курфюрсты решили, что новоиспеченный император (первый из династии Габсбургов) не должен осложнить им жизнь. Добрый император Рудольф I (прежде граф Рудольф IV Габсбург) преуспел в борьбе с разбойниками, введении новых налогов и преобразовании правительства. Помимо этого, он значительно укрепил влияние Габсбургов благодаря различным брачным союзам.

Правление Рудольфа I оказалось намного продолжительнее, чем все ожидали. Он правил 17 лет и скончался 15 июля 1291 года в возрасте 73 лет. Рудольф I был основоположником идеологии pietas austriaca [8], подразумевающей приверженность Габсбургской династии благочестию и божественную роль императора. Его преемником стал его старший сын граф Альбрехт I, которого называли «твердым как алмаз одноглазым с сердцем из раскаленного докрасна железа», так как в одном из боев он лишился глаза. Согласно другим источникам, Альбрехт получил это прозвище после того, как его попытались отравить, а лекари подвесили его вниз головой на несколько часов, чтобы из него «вытек яд». Чудесное исцеление привело к кровоизлиянию, в результате чего Альбрехт ослеп на один глаз.

В 1308 году у Габсбургов случилась беда, когда племянник Альбрехта Иоганн Швабский в результате спора о правах на наследство устроил с сообщниками засаду на дядю и разрубил ему голову ударом меча. Дети Альбрехта отомстили за отца и обезглавили всю семью и придворных Иоганна. Ни один из семи сыновей Альбрехта не был избран императором. Габсбургам пришлось дожидаться короны Священной Римской империи целых 132 года.

Габсбурги все это время не сидели сложа руки. Рудольф IV, внук Альбрехта Одноглазого, получил прозвище «Основатель» благодаря тому, что за период ожидания завершил создание мифа о Габсбургах. Он сделал это, издав «Большую привилегию», представлявшую собой сборник фальшивых документов, подтверждающих происхождение Габсбургской династии от римских императоров Юлия Цезаря и Нерона. Рудольф IV также ввел новый титул «эрцгерцог», который устанавливал превосходство Габсбургов над «обычными герцогами». Таким образом, «эрцгерцог» возвышался до уровня «архиепископа» или курфюрста. Рудольф IV считал, что то, что хорошо для Габсбургской династии, хорошо и для Священной Римской империи, приравнивая династические интересы к государственным.

Поскольку все другие династические ветви габсбургского генеалогического древа вымерли за это время, супруга эрцгерцога Эрнста Австрийского Кимбурга Мазовецкая заняла почетное место прародительницы всех последующих поколений Габсбургской династии. Кимбурга обладала исключительной силой, и ходили слухи, что ей ничего не стоило расколоть орех между пальцами или кулаком вбить гвоздь в деревянную балку. Ее сын Фридрих III силой не отличался, но унаследовал от матери ряд черт, ставших особым признаком Габсбургов: большой длинный нос, тяжелый «габсбургский» подбородок и отвисшую нижнюю губу. Это был замкнутый человек, полный и с бледным лицом, предпочитавший физическим упражнениям садоводство. Но в 1440 году настал долгожданный поворотный момент. Германские курфюрсты избрали его новым императором.

Несмотря на то что Фридрих III производил впечатление увальня (его называли Heiligen Römischen Reiches Erzschlafmütze, что с немецкого переводится как «архисоня Священной Римской империи»), он был неглуп. Он сумел завладеть всеми австрийскими землями своих соперников и укрепить священный миф об истории Габсбургов. Пятибуквенный акроним его девиза, AEIOU, имел десятки интерпретаций, от «Aquila Electa Iovis Omnia Vincit» (Избранный Юпитером орел побеждает всех) до «Austria Erit In Orbe Ultima» (Австрия будет последней на земле). Незадолго до смерти Фридрих III расшифровал значение этого акронима – «Alles Erdreich Ist Österreich Untertan» – «Австрия является правителем мира». Не забудьте об этом при заказе очередной порции торта «Захер»!

За вторую половину XV столетия некогда обширная Римская империя растеряла оперение и превратилась в кучку маленьких неуправляемых земель. Венский конкордат 1448 года между Фридрихом III и папой Николаем V должен был способствовать восстановлению утраченного Фридрихом III влияния. Более того, Фридриху удалось добиться большего и получить титул кайзера. В итоге 19 марта 1452 года Николай V вручил Фридриху III священную мантию и корону Карла Великого, державу и скипетр. Фридрих III очень тщательно подготовился к этому событию, включая создание privilegium maius [9], документа с поддельными свидетельствами, благодаря которым Габсбурги незаконно получили многочисленные привилегии, а габсбургский миф достиг своей кульминации.

Возрождение империи подверглось риску год спустя, когда султан Османской империи Мехмед II после кровопролитных боев захватил столицу Византии Константинополь. Город, который обороняли менее 7000 защитников, взяло штурмом османское войско численностью 80 000 солдат. После шестинедельной осады в последней оборонительной стене византийцев была пробита брешь, и в город ринулись десятки тысяч солдат османского войска. Число убитых не поддавалось счету.

Все Европа забила тревогу из-за огромного масштаба потерь как со стратегической, так и с идеологической точки зрения. Папа Николай V предал Мехмеда II анафеме, назвав его «сатанинским отродьем». Запад начал готовиться к многолетней изнурительной войне против султана Мехмеда II и его османского войска.

Трирская встреча

В браке с принцессой Элеонорой Португальской у императора Фридриха III родилось пятеро детей. Из них младенчество пережили только Кунегунда и Максимилиан. Как единственный наследник мужского пола, Максимилиан сделался важным козырем в политической игре императора. Фридрих III уже давно пристально наблюдал за агрессивной экспансионистской политикой Карла Смелого. Брак Максимилиана с Марией Бургундской мог превратить такого потенциально опасного противника, как Карл Смелый, в нового союзника в борьбе против короля Франции. Брачный союз между бургундским и габсбургским домами расширил бы границы Римской империи до Северного моря и пополнил пустую казну Габсбургов. Помимо этого, Фридрих III знал слабое место в непомерном честолюбии Карла Смелого: император Священной Римской империи имел право пожаловать герцогу Бургундии королевскую корону, что позволило бы Карлу Смелому реализовать старую мечту герцогов Бургундских и возвыситься до уровня своего соперника, короля Франции.

Официальная встреча Карла Смелого с Фридрихом III состоялась 30 сентября 1473 года на берегу Мозеля в немецком городе Трире. Официально было объявлено, что габсбургская и бургундская стороны встречаются для того, чтобы обсудить участие бургундцев в крестовом походе, чтобы король Франции Людовик XI не знал о настоящей цели этой встречи. Императору Фридриху III пришлось залезть в долги, чтобы оплатить поездку, но в конечном итоге он прибыл в сопровождении 2500 рыцарей. Размер его свиты поблек, когда le grand duc d’Occident [10] Карл Смелый, за которым следовали многочисленная свита, 250 телохранителей, 6000 солдат и 400 повозок, груженных посудой, коврами и мебелью, въехал в городские ворота Трира. Карл также привез с собой весь гардероб, включая специально сшитую к этому событию мантию, отделанную 1400 крупными жемчужинами и 23 большими персидскими рубинами.

Четырнадцатилетний Максимилиан сопровождал своего отца в этой поездке в Трир. Его платье, несомненно, было приобретено в долг, и он наверняка был ослеплен, увидев черно-красное бургундское великолепие у ворот Трира.

Роскошь бургундцев вызвала у германской делегации «отторжение». В итоге переговоры прошли безрезультатно. После полутора месяцев переговоров у габсбургского императора также возникло unheimliches Gefühl [11], что они не продвигаются к цели. Герцог Бургундский, по мнению Фридриха III, предъявлял чрезмерные требования, и императору постоянно приходилось занимать оборонительную позицию. В конце концов Фридрих III не выдержал и, не попрощавшись, отбыл вместе со свитой рано утром 25 ноября 1473 года, так и не договорившись с Карлом Смелым о коронации и оставив его в одиночку оплачивать огромные счета за все увеселения. Результатом данной очень затратной миссии стало заключение брачного договора, но герцог остался без королевского титула.

Мария не присутствовала на переговорах в Трире, но получила от императора портрет жениха и украшения. Максимилиан получил от Марии в ответ перстень с бриллиантами и письмо, в котором она подтверждала согласие на брак по просьбе отца, «ради которого была готова на все». Помолвка состоялась 4 мая 1476 года, но назначенная на ноябрь свадьба была отложена из-за войны между бургундцами и швейцарцами. Данный брак также требовал папского разрешения из-за родства Марии и Максимилиана (его дед и ее бабушка были родными братом и сестрой).

«Да здравствует прибывший!»

Первая фрейлина бургундского двора Иоганна ван Галевайн-Коумен на придворном совете, колебавшемся в выборе между малолетним французским принцем Карлом и сыном габсбургского императора Максимилианом, мудро высказалась: «Моя госпожа – женщина и должна рожать детей, и именно это сейчас нужно стране». Мария Бургундская приняла решение, которое изменило ход истории.

28 марта 1477 года Мария отправила к Максимилиану гонца с просьбой насколько возможно ускорить приезд к ней. Но это требовало времени, так как принц прежде должен был собрать средства на поездку. В ожидании этого события 21 апреля 1477 года посол габсбургского дома герцог Людвиг Баварский заключил брачное соглашение в герцогском дворце в Брюгге. Одетый в полные доспехи – символ обещанного от имени Максимилиана военного покровительства, – Людвиг Баварский возлег на супружеское ложе рядом с Марией. Между ними лежал меч, означающий непорочность, а по углам ложа при свете факелов стояли на страже четыре вооруженных лучника.

Сегодня такое зрелище покажется странным, но брак per procura [12], также известный как «перчаточный брак» из-за обычая возлагать на алтарь перчатку, которая должна была олицетворять отсутствующего жениха, в то время был распространен среди европейского дворянства и королевских домов. Возможность пребывать в отсутствии действовала только для женихов. Брак по доверенности был введен в обиход римлянами, у которых было принято рассматривать его как деловую сделку, действительную без участия чиновника или совершения обряда. Римское право позволяло жениху выдавать доверенность на заключение сделки. Католическая церковь, несмотря на институализацию брака, сохранила возможность заключения брака по доверенности со стороны жениха. Европейские королевские дома, включая бургундский и габсбургский, использовали эту привилегию в полной мере.

В эпоху, когда браки повсеместно страдали от войн и эпидемий, нередко заключались брачные договоры, в которых в качестве жениха или невесты мог быть указан младенец, либо, как в случае Максимилиана и Марии, когда расстояние препятствовало быстрому воссоединению, в качестве временной гарантии использовался брак по доверенности. Во время этого символического бракосочетания представитель жениха возлежал без обуви (за исключением случаев, когда он был в полных доспехах по примеру Людвига Баварского) на одном ложе с невестой, а вокруг ложа стояли свидетели. После этого назначалась официальная свадебная церемония, после которой жених и невеста физически «консумировали» брак. Глагол «консумировать» происходит от латинского consummare, означавшего «вступить в брачные отношения» и лишить невесту девственности.

Максимилиан в это время занимался сбором средств для оплаты расходов на поездку. Филипп де Коммин в своих мемуарах утверждал, что Марии Бургундской было известно о том, что отец Максимилиана Фридрих III следил за всеми шагами сына и был «пожалуй, самым скупым из всех людей, что мне [де Коммину] довелось знать». Для того чтобы ускорить дело, Мария послала своему габсбургскому жениху 100 000 гульденов из бургундской казны. И 21 мая 1477 года обоз Максимилиана был наконец готов к путешествию из Вены в Гент на расстояние более 1500 километров. Эта поездка превратилась в торжественный поход, в котором принца радостно встречали повсюду. Максимилиан благоразумно никому не говорил, что деньги улетают словно дым. Историограф Жан Молине описывает, как жители Лёвена и Брюсселя почти в экстазе встречали Максимилиана и «каждый поздравлял и восхвалял его. Люди поднимали руки к небу, благодаря Господа за этот праздник. Слезы лились рекой, а те, кто был в состоянии говорить, кричали: “Да здравствует Бургундия! Да здравствует прибывший! Да здравствует Максимилиан!”»

Около полуночи 18 августа 1477 года, через три месяца после отъезда из Вены, Максимилиан въехал в центр Гента на белом коне, облаченный в «белые доспехи с позолотой» и с большим бургундским крестом из черного бархата на груди. Принца окружала вооруженная свита из 500 (некоторые источники утверждают, что из 800) рыцарей. Его встречала восхищенная толпа. У городских ворот была построена триумфальная арка с девизом «Gloriosissime princeps, defende nos ne pereamur» – «Славный принц, защити нас от гибели». Злопамятный Филипп де Коммин писал, что прибытие Максимилиана «нельзя было назвать действительно ошеломляющим, поскольку население потратило больше денег, чем получило, а до этого бургундцы жили в достатке». Несмотря на то что чествование нового монарха обошлось в круглую сумму, жители Гента были убеждены, что их гостеприимство окупится.

Монархов всегда сопровождали сотни придворных, что было выгодно для местной экономики. Монарший визит укреплял городской имидж и привлекал жителей других городов, тем самым обеспечивая дополнительный доход торговцам и хозяевам постоялых дворов. Шествие завершилось роскошным пиршеством, по окончании которого Максимилиан и его свита, сопровождаемые торжествующей толпой, направились в замок Хоф-тен-Валле, где их поджидала Мария Бургундская. Хоф-тен-Валле, впоследствии переименованный в Принсенхоф, представлял собой огромный замок на двух гектарах земли. В нем было 300 комнат, 28 каминов и собственный зверинец. В зверинце для увеселения жителей замка держали львов и медведя. Герцогиня ожидала жениха у ворот. До этого они никогда не встречались. Когда Максимилиан прибыл к воротам, Мария увидела атлетически сложенного восемнадцатилетнего молодого человека. Из-под его герцогской шляпы ниспадали длинные белокурые волосы.

Максимилиан унаследовал все основные черты внешности Габсбургов: длинный нос, ямку на подбородке и огромную нижнюю челюсть. Он был одет в узкие штаны-шоссы, верхнее платье со шнуровкой на талии и дублет в поперечную полоску. В правой руке он держал перчатку [13]. Наряд невесты представлял собой длинное платье из парчи с узором, изображающим гранаты, лиф платья туго зашнурован и оторочен мехом, наряд дополнял остроконечный головной убор с ниспадающей до бедер вуалью. Мария была невысокого роста, ее отличали припухшие веки, курносый нос и полная нижняя губа. Максимилиан позднее в письме к своему советнику Зигмунду фон Прюшенку описывал невесту следующими словами: «Красивая, благочестивая, добродетельная женщина, с белоснежной кожей… небольшой головой, некрупными чертами лица, серо-карими глазами, прекрасными и ясными». Молодые преклонили колени и обняли друг друга. Мария говорила только по-французски, Максимилиан только по-немецки и на ломаном французском, поэтому их первая беседа, вероятно, была непродолжительной.

Если верить источникам того времени, в воздухе между ними витала любовь – они полюбили друг друга с первого взгляда. Перед встречей Мария спрятала в корсаже верхнего платья цветок гвоздики, символ благочестивого и счастливого брака. По старинному обычаю жених должен был найти цветок на платье невесты. Фрейлины Марии подсказали Максимилиану, где герцогиня спрятала цветок, но, вероятно, усталость, полумрак или волнение сыграли шутку с герцогом Габсбургом. Максимилиан безуспешно пытался двумя пальцами нащупать цветок в платье Марии. Бдительный епископ Трира, сопровождавший Максимилиана в Генте, пришел на помощь неуклюжему принцу и шепотом попросил Марию ослабить затяжку корсажа. После того как цветок был торжественно найден, состоялось подписание брачного соглашения, за которыми последовали богослужение и очередное пиршество. Это была короткая ночь, после которой «новобрачный учтиво попрощался с супругой и вернулся в свои покои».

Торжественное благословение брака состоялось в часовне замка Хоф-тен-Валле в пять часов утра. Церемония прошла скромно, поскольку траур по Карлу Смелому еще не завершился. У ног Максимилиана и Марии лежали их фамильные гербы: слева щит с австрийским крестом, а справа бургундский герб. Венчание придало юридическую силу союзу между двумя королевскими домами. Габсбургский орел приземлился.

Самая большая в мире рыночная площадь

В Средние века стандартная модель государств с размежеванными сплошными национальными границами еще не сформировалась. На самых первых европейских картах государства практически не указаны, а Испания, Италия, Галлия и Германия обозначают области, которые веками находились под римлянами. Европа, включая бургундские земли, представляла собой пеструю смесь деревень, городов, лесов и рек.

Марии Бургундской досталось лоскутное одеяло из отдельных земель и ленов. Она носила титул герцогини Бургундии (несмотря на то, что герцогство было захвачено королем Франции сразу после гибели Карла Смелого), Лотарингии, Брабанта, Лимбурга, Люксембурга и Гелдерна. Она также носила титул графини Фландрии, Артуа, Франш-Конте, Эно, Голландии, Зеландии, Намюра и Зютфена. И в дополнение к этому – титулы маркграфини Священной Римской империи и дамы Фрисландии, Салена и Мехелена.

Столь длинный титул предоставлял ей власть как минимум над 208 городами, 150 замками и 6300 приходами. Мария, как и ее предки, считала данные земли своей личной собственностью. Она являлась правительницей одного из самых населенных и процветающих регионов Европы. С экономической и культурной точки зрения Нижние Земли могли соревноваться с центром и севером Италии. Фландрия, Брабант, Голландия и Зеландия, окружавшие устье Шельды, Мааса и Рейна, составляли экономический центр тяжести Бургундских Нидерландов. Крупные города этих регионов являлись частью пульсирующего экономического сердца бургундского и габсбургского домов.

Наиболее крупные города были сосредоточены во Фландрии. Гент, население которого в период расцвета составляло 65 000 жителей, являлся не только одним из самых больших и населенных городов Нидерландов, но и одним из основных торговых центров Западной Европы. Влияние Гента распространялось во Фландрии от Кортрейка до Ауденарде, включая Алст, Дендермонде и Герардсберген.

Благодаря выгодному положению и наличию выхода к морю Брюгге превратился в процветающий центр международной торговли. Его население составляло 45 000 человек. К концу XIII века этот портовый город получил преимущество за счет дешевого морского торгового судоходства. Итальянские купцы стали первыми, кого привлекли возможности северных земель. За ними последовали толпы купцов из всех уголков Европы, наводнившие «самый большой склад в мире», как называли Брюгге из-за огромного количества перевозимых через него товаров. Этот порт сделался центром торговли для испанских, итальянских, английских, немецких и азиатских купцов.

Брюгге превратился в один из крупнейших производителей высококачественного сукна и встречал итальянских банкиров с распростертыми объятиями. Но заиливание Звина, политические беспорядки и постоянные военные конфликты с Францией привели к тому, что иностранные купцы стали приискивать новое и в первую очередь безопасное место для ведения дел. Перенос торговли в Антверпен привел к экономическому спаду в Брюгге. Тем временем Антверпен сделался новой базой для международных торговых операций. Этот город превратился в международный центр, из антверпенской гавани товары отправлялись по всему миру. Он также стал главным европейским финансовым рынком и литературной меккой благодаря книгопечатанию [14].

С 1480 года Антверпен принялся стремительно опережать в развитии все западноевропейские города. Венецианский посол Федерико Бодоаро называл Антверпен «maggior piazza del mondo» – самой большой в мире площадью. В 1560 году, когда численность населения Антверпена превысила 100 000 человек, он уступал только Парижу. Экономический расцвет Антверпена пошел на убыль в последней четверти XVI века, когда монополия Антверпена на торговлю специями разрушилась из-за перемещения торговых путей в Лиссабон и Венецию. В 1584 году город подвергся годовой осаде испанскими войсками короля Филиппа II, которая привела к бегству большинства купцов и банкиров в Северные Нидерланды. Капитуляция города в августе 1585 года ознаменовала окончание золотого века Антверпена. Торговля через сухопутные пути способствовала экономическому выживанию города.

Роскошь и богатство Бургундских Нидерландов ошеломляли иностранных путешественников и купцов. До второй половины XVI века испанская поговорка «No hay más Flandes»[15] отражала процветание этих земель: лучшего места, чем Фландрия, было не найти. Разумеется, далеко не все были счастливчиками, жившими в бургундской версии райского сада. Бургундским Нидерландам то и дело приходилось бороться с резким падением уровня жизни в неурожайные годы. Многие жители не могли справиться с ростом цен на еду, что приводило к голоду и эпидемиям и многотысячной убыли населения. В отличие от богатых и расчетливых купцов и предпринимателей, умевших нажить состояние на коммерции, многочисленные ремесленники были вынуждены работать за еду и едва сводили концы с концами.

Постоянные войны и эпидемия чумы привели к тому, что многие дома стояли в запустении, несмотря на высокую степень урбанизации. В сельской местности бесчинствовали нищие бродяги, оставшиеся без работы наемники и банды разбойников. Указы о порядке и повиновении не помогли устранить возникшие в XV и XVI веках бедность и чудовищное неравенство.

По Европе бродило много приезжих торговцев и пилигримов, но об истинном единстве в те времена речи не было. Иноземцы восхваляли роскошную, великолепную архитектуру Фландрии, но ксенофобии это не уменьшало. Боязнь неизвестного привела к взаимному непониманию. На смену неуверенности пришло коллективное неприятие всего «иного».

Итальянский священник Антонио де Беатис в 1517 году, например, восхищался тем, что фламандцы «сияли чистотой и излучали вкус к жизни, а женщины в облегающих платьях благодаря румянцу и светлой коже были прекрасны». Он также обращал внимание на то, что впечатление от прекрасных лиц фламандских женщин нередко было испорчено некрасивыми зубами, «причиной чего, вероятно, является то, что они едят сливочное масло и пьют пиво, но, к счастью, у них не воняет изо рта». Итальянскому священнику, как и многим его современникам-южанам, показалось отвратительным, что жители Нидерландов готовят мясо на сливочном масле вместо оливкового. Несмотря ни на что, фламандцы пришлись ему по душе больше, чем французы, которых он лаконично охарактеризовал как «méprisable, vicieux et paresseux»[16], поскольку именно так к ним и относился. Его язвительность можно объяснить тем, что в одном из французских постоялых дворов у него украли дорожный скарб.

В те далекие времена в Европе все критиковали друг друга. Испанцы считали, что женщины из Фландрии отличаются «грубыми руками и черными зубами», а также «естественной холодностью и их редко можно ублажить как в постели, так и иными способами». Гуманист Эразм Роттердамский писал, что испанцы используют «мочу для отбеливания» зубов, из-за чего у них несвежий запах изо рта. Французы не переваривали англичан. Один анонимный французский поэт назвал англичан «ужасными, отвратительными, вонючими и смрадными жабами». Англичане же считали испанцев boring [17]. Они также считали, что испанцы не танцуют, а «то прохаживаются, то бегают рысью». Французский философ Мишель Монтень во время путешествия по Италии жаловался, что «никогда не встречал народа, где было бы столь же мало красивых женщин, как среди итальянок»[18], и был оскорблен «варварской гордостью и высокомерием германцев».

В свою очередь, итальянцы описывали германцев как «самый ужасный народ, который когда-либо жил на свете, он всегда скандально преграждает дорогу своим бесконечным скарбом». В районах, где говорили на германских языках, слово «flämisch», то есть «фламандец», изначально означало «изысканный и воспитанный человек», но в XVII веке приобрело новое значение и стало синонимом того, кто ведет себя как «обидчивый забияка». В XV и XVI веках карусель ксенофобии кружилась непрестанно.

Последний рыцарь

После венчания Максимилиан Австрийский и Мария Бургундская отправились в свадебное путешествие по Бургундским Нидерландам. Во всех городах правящую чету радостно приветствовали. Все искренне надеялись, что новый герцог наведет порядок во внутренней политике и положит конец войне с Францией. Вступив в брак, Максимилиан получил право выступать в качестве соправителя своей супруги в Нидерландах, но был не согласен с тем, что в соответствии с условиями брачного договора он не имеет права претендовать на трон после смерти супруги. Мария приняла его возражения и незадолго до гибели внесла изменения в положения их брачного договора.

Максимилиан назначил Оливье де Ламарша гофмейстером, поручив ему развитие Бургундского двора. Де Ламарш был бургундским дворянином, который дослужился от пажа при дворе Филиппа Доброго до высокооплачиваемой должности придворного советника и хрониста Карла Смелого. Его трактаты «Об устройстве двора герцогов Бургундских» (Etat de la maison du duc Charles de Bourgogne) и более короткий «Наставление о рыцарях, которых надлежит иметь королю, и об их полномочиях и управлении ими» (Advis des grans officers que doit avoir ung Roy et de leur pouvoir et entreprise) заложили основу бургундского придворного этикета. Максимилиан, как и его тесть Карл Смелый, хотел иметь в Бургундском герцогстве хорошо организованный двор, блистающий роскошью на всю Европу. Затея весьма дорогостоящая, поэтому из-за унаследованной от тестя пустой казны Максимилиан был вынужден ограничиться 278 придворными. Это немало, но Карл Смелый мог позволить себе вдвое больше.

Перешедший на сторону французского короля советник Карла Смелого Филипп де Коммин не принял брачный союз Марии Бургундской и Максимилиана. Он считал, что Габсбурги «совершенно не умеют вести себя за столом» и «неотесанностью подобны крестьянам». Теперь все могли спокойно обвинять Максимилиана в тщеславии (заказал более 1000 своих портретов живописцам), непостоянстве (легко заключал договоры, а потом нарушал их) и самоуправстве (поднял налоги не моргнув глазом), но «неотесанным крестьянином» эрцгерцог ни в коем случае не был.

На протяжении веков его предки на манер современных пиарщиков создавали полубожественный имидж династии, Максимилиан продолжил эту традицию. Он любил верховую езду и охоту, был поклонником гуманизма и искусства эпохи Ренессанса и глубоко чтил средневековые рыцарские идеалы. Его портреты писали такие художники, как Бернхард Штригель, Йос ван Клеве, Джованни Амброджо де Предис и Альбрехт Дюрер.

Придворный поэт Конрад Цельтис сочинял о Максимилиане вирши, в которых прославлял его как героического воина и сравнивал с персонажами античных мифов. Придворные биографы, среди которых были Йозеф Грюнпек и Иоганн Куспиниан, то и дело сталкивались лбами в попытках воспеть сверхчеловеческие качества Максимилиана. Они описывали эрцгерцога смелым и отважным рыцарем, который достойно вел себя на поле боя. Максимилиан всеми возможными способами стремился подчеркнуть собственный героизм и вымышленные традиции дома Габсбургов. Он заявлял, что родословная Габсбургов берет начало во временах Ветхого Завета, и приписывал Габсбургам родство с различными греческими и египетскими богами, парой сотен святых и почти всеми королевскими домами Европы.

Максимилиан сочинил поэму «Тойерданк», свою вымышленную автобиографию, полное название которой звучало следующим образом: «Судьба и подвиги прославленного, воинственного и почитаемого героя и рыцаря Тойерданка» (Die geverlicheiten und eins teils der geschichten des löblichen streitbaren und hochberümbten helds und ritter Teurdannckhs). Это название, похожее на скороговорку, к нашему счастью, сократилось до «Тойерданк» (Theuerdank). Само сочинение было опубликовано в 1517 году незадолго до смерти автора. В «Тойерданке» Максимилиан изобразил себя одиноким средневековым странствующим супергероем, который в капусту рубит своим мечом встречающихся на его пути аллегорических персонажей с такими пафосными именами, как Невежество, Несчастье и Зависть. Рыцарь Тойерданк ловко убивал свирепых медведей и диких кабанов, с легкостью прогнал двух львов обычной лопатой, уклонился от летящих в него пушечных ядер и прибыл целым и невредимым к своей невесте Эрнрайх, олицетворяющей Марию Бургундскую. Один из немецких историков XIX века называл Максимилиана «Der letzte Ritter», что означает «последний рыцарь во всемирной истории».

Тщательно взлелеянный образ Максимилиана до сих пор не утратил своего значения. В рамках празднования пятисотлетия австрийской земли Тироль было выделено пять миллионов евро на так называемый Год Максимилиана (Maximilianjahr), в рамках которого было организовано огромное количество мероприятий и выставок.

Франшиз

Брачный союз между Бургундской и Габсбургской династиями сделал Максимилиана и Марию противниками французского короля Людовика XI. Заключение в сентябре 1477 года мирного договора между Нидерландами и Францией сбросило пар в бурлящем финансовом котле. Но король Франции категорически отказался вернуть Бургундскому герцогству Пикардию и значительную часть Артуа, завоеванные им сразу после смерти Карла Смелого. Людовик XI объявил всем желающим услышать о том, что престижный рыцарский орден Золотого руна, учрежденный Филиппом Добрым в честь бракосочетания с Изабеллой Португальской 7 января 1430 года, самым молодым гроссмейстером которого был единогласно избран Максимилиан, принадлежит Бургундии и, следовательно, является собственностью французской короны. Этот хрупкий договор просуществовал менее полугода и закончился возобновлением столкновений.

Города Конде, Камбре и Турне по очереди отошли к Нидерландам и Франции, но герцогство Бургундское Максимилиану отвоевать не удалось. В это время Людовик XI заслужил репутацию «le roi le plus terrible qui fut jamais» – самого ужасного короля за всю историю, как его потом называли. Теперь настала очередь жителей северного французского города Аррас (или Атрехта, как его называли, когда он принадлежал Нидерландам) в графстве Артуа подвергнуться испытаниям. Аррас мог вернуться к французам, но его жители не пожелали покорно сдаться французскому королю. Людовик XI, не колеблясь, усмирял население при помощи огромных штрафов в обмен на жизнь (как в Боне) или при необходимости приказывал устроить пожар в городе (как в Доле), но для Арраса французский король задумал другую кару.

Аррас подвергся разрушительной метаморфозе: в мае 1479 года Людовик XI изгнал из него всех жителей. История города была просто-напросто стерта. Город получил новые привилегии, новый герб и новую городскую печать. Людовик XI переименовал город во Франшиз. В Средние века это слово означало «освобождение от повинности» или «право просить убежища». Во всех регионах Франции было завербовано около 12 000 мужчин, женщин и детей, в основном из сословия торговцев тканями и ремесленников. Им было приказано переехать во Франшиз для возрождения ткачества. При этом разлучались семьи. Переезд завершился в рекордные три месяца. Король приказал городам выделить средства на переезд жителей, но те воспользовались этой ситуацией для отправки во Франшиз нищих и заключенных – хитрая уловка.

Однако эксперимент полностью провалился. Предыдущие восстания оставили город в руинах, а новые жители, прибывшие со всех сторон, едва понимали друг друга, поскольку в XV веке единого французского языка еще не существовало. Треть жителей через год не выдержала и сбежала. В результате Людовик XI был вынужден разрешить коренным жителям вернуться на родину. В 1484 году городу вернули первоначальное имя.

Фламандский лев

Война обходилась очень и очень дорого. Спустя полгода после заключения договора о перемирии между Францией и Бургундскими Нидерландами мир был нарушен. Максимилиан и Людовик XI боялись участия в затяжной войне, которая обошлась бы им недешево. Габсбургскому эрцгерцогу Максимилиану нужен был всего один шанс, чтобы поставить французского короля в положение вне игры раз и навсегда. И этот шанс появился 7 августа 1479 года возле деревушки Гинегат в графстве Артуа. Максимилиан со своими фламандскими солдатами и швейцарскими ландскнехтами – наемниками, идущими на врага сомкнутыми шеренгами и держащими в руках знаменитые пятиметровые копья, – пробил брешь во вражеских французских позициях: кавалерия обратилась в бегство, а 8000 лучников было убито.

Сам Максимилиан потерял в этом бою 6000 солдат, но вкус победы над французами был сладок. Филипп де Коммин находился рядом с Людовиком XI, когда прибыл гонец с вестью о поражении: «Я был рядом с королем, когда ему сообщили о поражении. Он был очень расстроен, ибо не привык проигрывать». Максимилиан стал настоящим героем для жителей Ипра, Гента и Брюгге. Битва при Гинегате вдохновила фламандцев на создание ликующего национального гимна: «…и Лев обнажил когти и пронзил их ударами. И все вскричали: “Фламандский лев! С фламандскими когтями”». Через два года после свадьбы Максимилиан сумел оправдать возложенные на него надежды. Пока он оправдывал доверие фламандцев.

Мошонка

Тем временем у Марии Бургундской 22 июня 1478 года родился сын, а у бургундского трона появился наследник. Церемония крещения состоялась в Брюгге спустя неделю и привлекла большое внимание. В честь этого события городской совет Брюгге построил широкий деревянный помост высотой полтора метра. Мост был украшен гобеленами с обеих сторон и соединял замок Принсенхоф с церковью Святого Донатиана, чтобы благородные господа не ходили по уличной грязи. Внушительная процессия состояла из членов королевской семьи, 200 членов Генеральных штатов, нескольких священников и рыцарей ордена Золотого руна. Члены процессии с факелами в руках прошествовали через центр Брюгге под громкий звон колоколов. Возглавляла процессию Маргарита Йоркская, мачеха Марии. Как вдова, она была одета в черное, потому что ее траур по Карлу Смелому еще не закончился. Она несла на руках своего внука [19], завернутого в золотую парчу. Замыкали шествие громко трубящие герольды.

В церкви Святого Донатиана епископ Турне запел григорианский гимн, который поют на Пятидесятницу, – «Приди, Дух животворящий» (Veni, Creator Spiritus). Первого наследника Бургундско-Габсбургской династии крестили Филиппом в честь прадеда по линии Бургундских Нидерландов Филиппа Доброго. При выходе из церкви после обряда Маргарита Йоркская гордо предъявила внука огромной толпе, собравшейся перед церковью. До крещения Людовик XI через своих людей распространил слухи, что у Марии Бургундской родился не мальчик, а «прелестная девочка». Эти слухи намекали, что бургундцы остались без наследника мужского пола. Маргарита Йоркская разом рассеяла все сомнения. Высоко подняв Филиппа, она взяла его крошечную мошонку в ладонь и громко объявила: «Дети мои, взгляните же на своего новорожденного государя, мальчика Филиппа, потомка императора!»

Рождение Филиппа немедленно запустило цепь новых политических брачных союзов. В рамках возобновления торгового соглашения между Англией и Бургундией Филипп был помолвлен с младшей дочерью короля Англии Эдуарда IV Анной через полтора месяца после своего рождения. Полтора года спустя, 10 января 1480 года, у Максимилиана и Марии родилась дочь. Девочку назвали в честь бабушки, Маргариты Йоркской. Годом позже Мария родила третьего ребенка. Его назвали Францем, но он прожил несколько месяцев.

«Прощай, Филипп, мой милый сын, судьба нас скоро разлучит»

Судя по тому, что король Англии Эдуард IV все время откладывал заключение нового соглашения с Бургундией, он никуда не спешил. Без этого соглашения Англия оставалась серьезным противником для Максимилиана. Это вынудило Максимилиана повторно обратиться к Людовику XI, чтобы предотвратить одновременное нападение на Бургундские Нидерланды с двух сторон. Как раз в это время положение пятидесятисемилетнего короля Франции пошатнулось. Здоровье Людовика XI резко ухудшилось. Он перенес удар, после которого лишился речи. Больной король Франции уединился в своем замке в Плесси-ле-Тур в долине Луары. Однако безмятежная прогулка весной 1482 года изменила положение дел.

В марте 1482 года Мария Бургундская и Максимилиан получили приглашение лорда замка Винендале Адольфа ван Равенштейна принять участие в открытии охотничьего сезона в окрестных лесах под Торхаутом. Мария, как и ее супруг Максимилиан, увлекалась охотой и привезла с собой своего личного сокола. Начало охоты было многообещающим, поскольку сокол сразу поймал цаплю. Боясь потерять сокола из виду, Мария пришпорила лошадь, чтобы та перескочила через канаву. Лошадь встала на дыбы и споткнулась о дерево. Марию выбило из седла. Упавшая на герцогиню лошадь придавила ее своим огромным весом. Израненную Марию доставили в резиденцию Принсенхоф в Брюгге, где камергер оказал ей первую помощь. У нее были переломы обоих запястий и четырех ребер, осколки которых проткнули легкие. Ее агония продолжалась три недели.

Бургундия была в шоке. Жители Брюгге организовали покаянную процессию, в которой принял участие Максимилиан, и молили Бога о спасении жизни герцогини. Священники поспешно принесли реликвию Крови Христовой к ее одру и молились о чуде. Но ничего не помогало. У герцогини не было шансов. Понимая, что времени не осталось, она собрала всю политическую волю и призвала к смертному одру советников и рыцарей ордена Золотого руна. Как и ожидалось, она объявила наследниками своих детей Филиппа и Маргариту. Она также попросила советников признать Максимилиана официальным регентом Бургундских Нидерландов до объявления Филиппа совершеннолетним.

В последние минуты Мария простилась с четырехлетним Филиппом: «Прощай, Филипп, мой милый сын, судьба нас скоро разлучит». Она умерла в два часа пополудни 27 марта 1482 года в Принсенхофе. Герцогине незадолго до этого исполнилось 25 лет. Их брак с Максимилианом продлился всего пять лет. Ходили слухи, что в момент несчастного случая Мария была беременна в четвертый раз, но эти слухи не подтвердились. Ее забальзамированное тело в роскошных одеждах было выставлено на парадном посмертном ложе в течение трех дней, чтобы жители Брюгге могли с ней попрощаться. Герцогиня была похоронена неделю спустя в гробнице в церкви Богоматери в Брюгге. Тело ее отца, Карла Смелого, перевезли в Брюгге через Люксембург из Нанси 76 лет спустя и захоронили рядом в церкви Святого Донатиана. Не хватало лишь сердца герцога: его буквально потеряли в Нанси, поскольку оно было забальзамировано и захоронено рядом с ним в отдельном ларце. Устройство памятников Марии и ее отца стоило жизни примерно пяти рабочим, отравившимся парами ртути при позолоте надгробий.

Политическая воля Марии Бургундской вызвала недовольство Генеральных штатов, утвердивших исходный брачный договор, по которому оба супруга правили наравне, а их дети назначались прямыми наследниками. Но Мария в последний момент перед смертью в завещании объявила Максимилиана временным регентом и опекуном Филиппа до достижения им совершеннолетия. Это означало, что до этого Максимилиан становился ее универсальным наследником, а исходный брачный договор утрачивал силу. Представители Генеральных штатов открыто негодовали, поскольку признавали только брачный договор. В конце концов, по нормам частного права дети являлись прямыми наследниками родителей. Генеральные штаты опасались, что Максимилиан, которого они считали иноземцем, авторитарным возмутителем спокойствия и транжирой, отстранит их от власти и нарушит Великую привилегию. Для Генеральных штатов Максимилиан возглавил страну лишь номинально.

Заслуженная Максимилианом тремя годами ранее в битве при Гинегате репутация таяла, как снег на солнце. Все понимали, что от внутренних конфликтов Бургундских Нидерландов Франция только выиграет. Поэтому большинство провинций неохотно приняли назначение Максимилиана регентом Бургундских Нидерландов. Представители Эно и Голландии согласились быстро, а Брабант и Фландрия выдвинули свои условия. Во фламандских политических кулуарах обстановка стала накаляться.

Как писал де Коммин, в пятистах километрах к югу от Брюгге тяжелобольного короля Франции Людовика XI обуяло grande joie [20], когда до него дошла весть о смерти Марии Бургундской. Политические карты были перетасованы. В июле 1482 года Гент направил к Людовику XI послов вести переговоры о новом мире.

Отстраненный Максимилиан недовольно наблюдал за тем, как Генеральные штаты подписывают в конце декабря 1482 года соглашение, устанавливающее огромные уступки в пользу Людовика XI. Бургундские земли Макон, Осер, Сален, Бар-сюр-Сен и Нуайе, Франш-Конте и Артуа полностью отошли Франции. Бургундия и Пикардия были проиграны Франции ранее в 1477 году. Генеральные штаты лишили Максимилиана прав на их с Марией дочь Маргариту и передали ее французской короне в рамках нового мирного договора. Двухлетнюю малышку сосватали за двенадцатилетнего французского дофина Карла, бывшего претендента на ее покойную мать. Епископство Льежа и герцогство Гелдерн в это же время увидели возможность отделиться от Бургундских Нидерландов. В завершение всего Генеральные штаты вонзили политический нож еще глубже в рану, потребовав передать им опеку над Филиппом. Ребенок был изъят у отца и передан четырем опекунам, назначенным Генеральными штатами. Филипп принес присягу графа Фландрии на Пятничной площади 10 января 1483 года.

Глупый уродец

Людовик XI взял реванш. Его заклятый враг Карл Смелый был убит в битве при Нанси. Дочь Карла Мария Бургундская скоропостижно умерла, а Максимилиан был отодвинут с политической сцены собственными Генеральными штатами. Французскому королю также удалось привязать их дочь Маргариту Австрийскую к своему двору через помолвку со своим сыном Карлом. В апреле 1483 года, спустя три месяца после подписания договора между Генеральными штатами и Людовиком XI, Маргариту доставили в замок Хёсден в Артуа в сопровождении внушительного военного эскорта и пестрой свиты нянек. В те времена не было ничего необычного в переезде несовершеннолетней принцессы в страну жениха в качестве залога выполнения обязательств.

Анна де Божё, любимая дочь Людовика XI, которую он гордо называл «наименее простодушной женщиной во Франции», сопровождала маленькую Маргариту в поездке по Французскому королевству, и где бы они ни останавливались, им везде оказывали пышный прием. Официальная церемония помолвки состоялась 22 июня 1483 года в городе Амбуаз на берегу Луары. Саму свадьбу должны были сыграть через девять лет, когда Маргарите исполнится 12 лет – возраст, начиная с которого она имела право вступить в брак. Двенадцатилетний жених Маргариты, которой на момент помолвки исполнилось три года, был бледным, тощим, с впалой грудью, кривыми ногами и гидроцефалией, и имел жалкий вид. Венецианский дипломат Амброджо Контарини назвал Карла VIII «глупым уродцем, едва проронившим хоть слово», а посол Захария Контарини так описал свои впечатления о нем после встречи в 1492 году: «У него маленький рост, ужасное телосложение, уродливое лицо и большие близорукие глаза. Нос у него слишком большой и крючковатый, губы очень выпяченные, а рот никогда не закрывается. Он непроизвольно нервно взмахивает руками и никогда не договаривает слова. Я могу ошибаться, но мне кажется, что его умственные способности соответствуют физической внешности». Слабоумие Карла VIII подтверждал и папский церемониймейстер Иоганн Буркард: «Я старательно отвечал на каждый вопрос. А он после каждого моего ответа снова твердил “почему”. Даже когда я ему тщательнейшим образом все разъяснял, он твердил “почему”».

После того как Генеральные штаты отстранили Максимилиана, фламандские города Гент, Брюгге и Ипр поспешно объявили о своей независимости и перешли под покровительство французского короля. Максимилиан не собирался мириться с этим и при поддержке Брабанта отвоевал Льежское и Утрехтское епископства. Положение сторон в политической шахматной партии изменилось со смертью Людовика XI в Тур-ле-Плесси через два месяца после помолвки его сына Карла. Гент, Брюгге и Ипр лишились поддержки Франции, и Максимилиану скоро удалось подавить их мятеж. Лидеры мятежников были обезглавлены или сосланы. Максимилиан приказал вывесить головы пяти повстанцев на колокольне в качестве предупреждения и добился своего: остальные провинции отвернулись от фламандцев.

4 июля 1485 года Максимилиан впервые за два года увиделся со своим семилетним сыном Филиппом, который до этого находился в заложниках в Генте. Максимилиан забрал сына с собой в Мехелен, где его воспитанием занялась мачеха Марии Маргарита Йоркская. В Бургундских Нидерландах вновь воцарился мир, и Максимилиан получил возможность перейти к новому этапу своей габсбургской карьеры. Германские избиратели единогласно избрали его правопреемником его отца императора Фридриха III в знак благодарности за обещанную Максимилианом военную поддержку для изгнания Черной армии венгерского короля Матьяша Корвина. Максимилиан отправился в Ахен, где 9 апреля 1486 года в часовне кафедрального собора состоялась его коронация как нового короля Священной Римской империи германской нации. Но корона ему досталась не сразу.

Формально Максимилиан стал коронованным императором Священной Римской империи лишь в 1508 году, но папа Иннокентий VIII нашел выход и пожаловал ему титул «Избранного милостью Божьей императора римского народа». Этот титул предоставлял королю право называть себя императором до официальной коронации.

Максимилиан предвкушал в Антверпене, Брюсселе и Мехелене триумфальный прием в честь своего возвращения, но на деле его ожидало недовольство фламандцев. В Генте разразился новый мятеж. Когда Максимилиан в феврале 1488 года созвал в Брюгге Генеральные штаты, местным жителям, уставшим от высоких налогов, удалось арестовать его и удерживать на первом этаже бакалейной лавки в доме Крененбург на углу рыночной площади. После отказа Максимилиана от переговоров его сторонники были обезглавлены на рыночной площади. Это продолжалось три месяца. Максимилиана отпустили только после того, как он согласился со всеми требованиями мятежников: прекратить войну с Францией, распустить всех германских и бургундских чиновников, отказаться от регентства, предоставить Брюгге и Генту текстильную монополию в Нидерландах, а также объявить о всеобщем помиловании.

После освобождения Максимилиан отрекся от всех своих выданных обещаний под предлогом, что его принудили их выдать. Разразилась гражданская война, и у Максимилиана ушло четыре года на то, чтобы восстановить свое положение и подавить повстанцев. Последняя битва состоялась летом 1492 года. Провинция Брюгге смирилась. Сотне лидеров гентских повстанцев пришлось надеть черные одежды и совершить паломничество в Хюлст, где они на коленях молили Максимилиана о прощении. Эта гражданская война разорила почти всю Фландрию, но Максимилиан определенно наложил уверенный отпечаток на Нидерланды: он считал, что «лучше разорить страну, чем потерять ее». Несмотря на то что международное влияние Максимилиана усиливалось, его второй брак стал посмешищем.

Vive Bourgogne [21]

В 1482 году Генеральные штаты поставили войну с Францией на паузу. Максимилиан был вынужден пассивно наблюдать за тем, как послы Генеральных штатов на блюдечке с голубой каемочкой возвращают Людовику XI Бургундию, Артуа и Франш-Конте. La vengeance est un plat qui se mange froid [22]: через четыре года после соглашения с Генеральными штатами, во время восстания Фландрии против своего регента, Максимилиан сосредоточил свое внимание на Бретани, герцогстве на западном побережье Франции, которое до сих пор не попало в руки французов. Благодаря расцвету морской торговли с Англией Бретань была богатым регионом. Она также имела стратегическое значение для французов как буферное государство между Францией и Англией. Соглашение между Максимилианом и бретонским герцогом стало ударом для французов.

Максимилиан, которому исполнилось 33 года, посватался к Анне Бретонской, девятилетней дочери герцога Бретонского Франциска II. Карл VIII, «чрезвычайно уродливый и глупый юнец», сменивший на троне своего отца Людовика XI, разволновался. Анна Бретонская могла вступить в брак только с предварительного согласия французского короля, так как Людовик XI выкупил наследные права на Бретань за 50 000 экю в 1480 году. Поэтому Карл VIII не собирался допустить брак Анны Бретонской с Максимилианом. Бретонский герцог Франциск II умер в 1488 году, через два года после заключения соглашения с Максимилианом. В феврале 1490 года в кафедральном соборе Ренна, столицы Бретани, Анна в возрасте 12 лет унаследовала герцогский трон своего отца. Она решила не просить согласия Карла VIII и спустя десять месяцев вступила в брак с Максимилианом, который, разумеется, был заключен заочно по доверенности. Герцогиня Бретонская сразу стала «la Reine des Romains», королевой Священной Римской империи, а Максимилиан теперь мог называться герцогом Бретани. Им не суждено было встретиться.

Началась череда династических перетасовок, в ходе которой брачные партнеры сменялись чаще, чем нижнее белье. Карл VIII пришел в ярость, когда ему сообщили об этом браке. Герцогство Бретонское ускользнуло от Франции. Он тотчас отправил войска для осады Ренна, где находилась герцогиня. Осада длилась десять месяцев, и, когда Ренн капитулировал в ноябре 1491 года, Карл VIII поставил ультиматум: если Анна желает сохранить свое герцогство, ей придется аннулировать брак с Максимилианом и вступить в брак с королем Франции. Анне Бретонской пришлось сдаться. Король Франции повернул династическую карусель не на пол-оборота, а на целый оборот, поскольку теперь Карл VIII должен был расторгнуть свою помолвку с одиннадцатилетней Маргаритой Австрийской. Новость об этом распространилась по кулуарам иностранных королевских дворов со скоростью лесного пожара и вызвала огромный резонанс.

Филипп де Коммин считал, что Карл VIII зашел слишком далеко и «совершил грех, пойдя против воли Божьей». По Священной Римской империи ходили упорные слухи, что Карл VIII похитил герцогиню Бретани и принудил к браку. Фактически же Карл VIII не похищал герцогиню, а поставил ее в безвыходное положение.

Как бы то ни было, папа Иннокентий VIII нашел лазейку для аннулирования брака Анны и Максимилиана на основании того, что этот брак был заключен по доверенности, а физическая «консумация» брака не состоялась. Теперь он должен был выдать диспенсацию на брак Карла VIII и Анны, которые приходились друг другу родственниками четвертой степени. Карл VIII не стал дожидаться папского согласия и диспенсации. Брачная церемония состоялась тайно 6 декабря 1491 года вдали от французского двора в замке Ланже.

Несмотря на то что король Франции вынудил Анну согласиться на брак, слухи о том, что это сделало ее глубоко несчастной, приводили его почти в неистовство. Поэтому Карл VIII пригласил шесть свидетелей на свою первую брачную ночь, по одному представителю от каждой из бретонских земель. Им было позволено находиться в прилегающем к королевской опочивальне помещении и подслушивать через стену, чтобы убедиться, что «оба новобрачных одинаково счастливы в свою первую брачную ночь». Несомненно, что счастье не обошло стороной брачное ложе в эту ночь, но главное зло заключалось в мелких неприметных подробностях. Брачный договор между Карлом VIII и Анной Бретонской был особенно невыгодным для герцогини. Согласно этому договору в случае смерти герцогини при отсутствии наследника герцогство Бретонское переходило в собственность французской короны. А в случае смерти Карла VIII без наследника мужского пола Анна Бретонская должна была вступить в брак с его престолонаследником.

Формально герцогство Бретонское сохранило независимость, но через этот брак оно перешло к Франции.

Маргарита Австрийская девять лет дожидалась брака, которому не суждено было состояться. Она вернулась в Нидерланды с пустыми руками в июне 1493 года, где в Камбре мачеха ее матери Маргарита Йоркская устроила торжество в честь ее возвращения. Когда Маргарита Австрийская приветствовала местных жителей словами «Noël! Noël!» [23], подразумевая «Да здравствует король!», Маргарита Йоркская с горечью воскликнула: «Ne criez pas Noël! Mais, vive Bourgogne!» [24] Маргарита снова встретилась со своим братом Филиппом в Мехелене 22 июня 1493 года и выбрала себе подобающий девиз: «Perflant altissima venti» [25] – «Взлетевший высоко не должен бояться коварного ветра». Маргарита Йоркская взяла на себя заботу о воспитании Маргариты Австрийской, как и в случае с ее братом.

«Сын мой, я так давно хотел тебя увидеть»

Император Фридрих III Габсбург скончался 19 августа 1493 года в австрийском городе Линц в возрасте 78 лет. Императору плохо вылечили больную стопу, в результате чего она воспалилась. Придворные хирурги ампутировали ее, но не смогли предотвратить распространение гангрены. Свидетели говорили, что из-за сильного смрада слуги отказались ухаживать за императором. Фридрих III в буквальном смысле умер от кровопотери в полном одиночестве.

Сразу после смерти отца на Максимилиана обрушилось много дел. Курфюрсты объявили его королем Священной Римской империи на семь лет раньше, что сделало его также престолонаследником Священной Римской империи. Тем временем французский король Карл VIII нацелился на Неаполитанское королевство, в результате чего борьба за власть между французами и Габсбургами сместилась с севера Европы на юг.

Тот, кто получал контроль над Италией, получал и прямой контроль над Средиземным морем и международной торговлей с Востоком. Гражданская война в Нидерландах в это время завершилась, но большинство нидерландцев продолжали считать Максимилиана иностранным узурпатором. Максимилиан поручил своему сыну Филиппу управлять завоеванными бургундскими землями, а сам сосредоточился на Италии, в частности на расположенном на севере Миланском герцогстве.

Миланским герцогством в этот период правил богатый герцог Лодовико Сфорца, имевший прозвище Il Moro [26] и, по слухам, отравивший своего племянника, чтобы завладеть престолом. У герцога имелась незамужняя двадцатидвухлетняя племянница Бьянка Сфорца, представлявшая собой очень выгодную партию. Для габсбургского короля Священной Римской империи Бьянка была the best of both worlds [27]: молода, очень привлекательна, брак с ней сразу обеспечивал Максимилиану твердое положение в Италии.

Стратегические горные переходы через Альпы пролегали рядом с герцогством, что должно было умерить итальянский экспансионизм Карла VIII. Ко всему этому имелось еще одно неоспоримое преимущество: вступив в брак с прелестной Бьянкой, Максимилиан получал сказочное приданое в размере 300 000 золотых дукатов и десятки очень дорогих ювелирных украшений, что наконец-то наполнило бы казну Габсбургов.

Максимилиан третий раз менее чем за 20 лет отправил посла для заключения брака по доверенности. Миланцев не огорчило отсутствие самого Максимилиана. Леонардо да Винчи, бывшему придворным художником герцога Милана с 1482 года, было поручено оформить незабываемый праздник, дабы затмить легендарные бургундские свадьбы. Ко дню бракосочетания, назначенному на 30 ноября 1493 года, на пути в собор были построены высокие колонны с фамильными гербами Габсбургского и Миланского домов.

Над улицами развевались сотни родовых флагов Сфорца. Бьянка Сфорца в усыпанном бриллиантами и жемчугами головном уборе и в атласном подвенечном платье со шлейфом длиной несколько метров прибыла к Миланскому собору в карете. Перед каретой шествовала процессия из десятков придворных, советников герцога и членов дома Сфорца.

Во время венчания, которое проводил архиепископ, у алтаря стоял не один представитель Максимилиана, а целых два. Они следили за тем, как Мельхиор фон Меккау, епископ Бриксенского епископства в Южном Тироле, служивший советником короля Священной Римской империи, надел обручальное кольцо на безымянный палец Бьянки, а затем, с помощью архиепископа, водрузил ей на голову тяжелую королевскую корону. Максимилиан не поскупился. Золотая корона для Бьянки обошлась ему в 100 000 дукатов и была украшена в соответствии с его указаниями рубинами, жемчугом и бриллиантами. Навершие короны было украшено миниатюрным земным шаром с христианским крестом.

После благословения Бьянка вышла из собора под балдахином, отороченным мехом белого горностая. Колокола всех миланских церквей звонили под громкое ликование горожан и многократные пушечные выстрелы. Три года спустя после того, как брак Максимилиана с Анной Бретонской был разрушен, Бьянка стала новой королевой Священной Римской империи. Русский посол и папский нунций подтвердили, что это была бесподобная свадебная церемония, а французский посол даже утверждал, скорее всего неофициально, что блеск и великолепие свадьбы Бьянки затмили все французские королевские свадьбы.

Через месяц после венчания Бьянка отправилась на знакомство со своим супругом. Монаршие особы всегда путешествовали с размахом. Поэтому обоз, с которым Бьянка пересекала Альпы, состоял как минимум из 600 лошадей и 70 мулов. Они везли ее приданое, в составе которого были серебряная ванна, сотни сундуков с платьем и различная мебель. Проделав долгий и утомительный путь через заснеженные Альпы продолжительностью более 400 километров, обоз прибыл в резиденцию Габсбургов в Инсбруке в Южном Тироле. Максимилиан в этот момент был занят отвоевыванием у венгров захваченных ими австрийских земель. Он вообще не спешил встретиться с новой супругой, поскольку уже добился цели. В результате брака он обзавелся очаровательной двадцатидвухлетней супругой, добился влияния в Миланском герцогстве и пополнил свою казну.

По этой причине Максимилиан приехал к жене только весной 1494 года. Впрочем, это не помешало Бьянке в ожидании его приезда проводить время в Инсбруке на всевозможных рыцарских турнирах, балах и охоте. Официальная свадебная церемония состоялась 16 марта 1494 года в соборе Святого Иакова в Инсбруке. Первая встреча супругов была непродолжительной и носила деловой характер. Максимилиан коротко пообщался со своей третьей женой. Бьянка удалилась в свою опочивальню, а затем к ней присоединился супруг для того, чтобы провести вместе с ней брачную ночь.

Из Инсбрука Максимилиан и Бьянка отправились в Нидерланды, чтобы объявить Филиппа, которому исполнилось 16 лет, правителем Нидерландов. Они прибыли в Маастрихт, где встретились с Филиппом и Маргаритой. Маргарита не виделась с отцом 11 лет, а Филипп – пять.

Встреча прошла по правилам бургундского придворного этикета: сдержанно, отчужденно и под строгим контролем. Филипп преклонил колени и приветствовал отца следующими словами: «Господин и отец мой, добро пожаловать». Отец дважды облобызал его и торжественно ответил: «Сын мой, я так давно хотел тебя увидеть». Максимилиан также дважды облобызал Маргариту, которую сопровождали фрейлины и няня. На этом все завершилось. Королевский конвой продолжил свой путь в Антверпен, где должно было состояться официальное чествование Бьянки как новой королевы Священной Римской империи.

Красотой Бьянки восхищались, но в соответствии со строгим протоколом бургундского двора поведение и правила общения королевы играли ключевую роль в предназначенной ей символической функции.

Прежде всего, королеве следовало быть добродетельной. Этому идеалу молодая Бьянка вряд ли соответствовала. Максимилиан откровенно называл поведение супруги «ребяческим». Современники описывали ее как капризную, расточительную и инфантильную женщину, которую интересовали только украшения, духи, наряды, сладости и развлечения. Бьянка была марионеткой в кукольном театре, у которой, в отличие от Марии Бургундской, совсем не было влияния на супруга. Позже, когда выяснилось, что Бьянка бесплодна, супруг полностью охладел к ней: Максимилиан не вправе был претендовать на Миланское герцогство как наследник, не имея сына или дочери от Бьянки.

Деньги не задерживались в изящных руках Бьянки, и она молниеносно увеличила семейные долги. В частности, согласно одному из отчетов, предоставленных Максимилиану, Бьянка за один день потратила не менее 300 000 флоринов, что соответствовало сумме свадебного подарка Кельна молодоженам. Максимилиан был вынужден заложить королевские драгоценности для оплаты долгов супруги, но это не помогло умерить molto vivace [28] расточительность Бьянки. Супруга Максимилиана не умерила свой пыл и стала приобретать украшения, наряды и мебель в долг. Поговаривали, что она оставляла в качестве залога свое нижнее белье. Купцы стали отказываться от поставок ко двору или продажи в долг.

Несмотря на то что король на четверть уменьшил долю супруги в долгах, ему пришлось с грустью следить за опустошением собственной мошны, и вполне может быть, что он проклинал себя за то, что потратил столько денег на свадебную корону для своей невесты.

Этот брак утратил свое значение для Максимилиана после того, как дядя Бьянки герцог Лодовико Сфорца был изгнан из Милана и попал в плен к французам. Максимилиан принял решение держать свою расточительную супругу на безопасном расстоянии. Бьянка была вынуждена переселиться в инсбрукский замок Максимилиана Гинтерер.

Бьянка редко виделась с Максимилианом и не отказывала себе в еде. Одинокая и бездетная, она умерла в Инсбруке от несварения желудка 31 декабря 1510 года. В апреле этого же года ей исполнилось 38 лет. Ее брак с Максимилианом продлился 17 лет, но в последнее десятилетие этого брака они с супругом встречались от силы пять раз. Максимилиан отказался принять участие в ее похоронах.

Филипп Croit Conseil  [29]

Торжественная церемония в честь совершеннолетия Филиппа состоялась в столице Брабанта Лёвене 9 сентября 1494 года. Торжественный визит в Лёвен стал первым в длинной череде торжественных въездов, которые в общей сложности продолжались девять лет и завершились лишь в 1503 году. В центре Лёвена собралась огромная толпа поглазеть на процессии, выступления и турниры, организованные в честь нового герцога Бургундских Нидерландов. Юный Филипп приехал на площадь Гроте-Маркт, спешился и вошел в церковь Святого Петра, где должна была состояться церемония. Он встал на колени на бархатный ковер перед алтарем и торжественно поклялся уважать привилегии жителей и соблюдать церковные уставы.

После клятвы мэр Марбе встал на колени перед Филиппом, вручил ему меч и попросил посвятить его в рыцари. Филипп передал меч отцу, который вернул его обратно в знак того, что он официально объявлен совершеннолетним и имеет право посвящать в рыцари и носить титул эрцгерцога.

По завершении церемонии Филипп выступил с возведенной перед ратушей кафедры и громко объявил о том, что будет соблюдать привилегии Брабантского герцогства. Он также объявил, что отказывается от Великой привилегии 1477 года и будет жаловать городам отдельные привилегии, чтобы это не было в ущерб его власти. Регентство Максимилиана закончилось, и все жители надеялись, что Филипп Красивый сможет обеспечить экономический рост Бургундских Нидерландов. Но у юного монарха было мало политического опыта. Многие опасались, что Филипп станет игрушкой в руках совета министров, также известного как Совет мудрых. Состав совета включал 33 дворянина, духовенство и нескольких юристов. Их обязанность заключалась в консультировании Филиппа при принятии административных решений.

Гофмейстер Оливье де Ламарш дал Филиппу прозвище Philippe Croit Conseil, которое его критики перевели как «Филипп Доверчивый». Это прозвище будет постоянно преследовать Филиппа. Действительно ли герцог был доверчивым и послушным правителем, слепо следовавшим указаниям министров? Оливье де Ламарш утверждал, что он подразумевал нечто противоположное. Гофмейстерское «Croit Conseil» должно было выражать одобрение осмотрительного политического курса Филиппа, который, в отличие от своего отца Максимилиана, правил своими землями не столь властно и непредсказуемо. Более того, гофмейстер использовал для прозвища Филиппа написание «Croy conseil», вероятно отсылая к сеньору де Шьевру и министру финансов Гийому де Крою, человеку, имевшему огромное влияние на Филиппа. Семья де Крой с годами установила тесные связи с Бургундской династией и при Филиппе Добром сумела добиться огромного влияния и разбогатеть.

Действительно ли де Ламарш хотел сказать, что Филипп покорно повторял то, что ему нашептывал Гийом де Крой? Венецианский посол Виченцо Квирино после знакомства с Филиппом отзывался о нем как о «добром, щедром, чистосердечном и дружелюбном герцоге». Другие, в том числе служивший при испанском дворе Пьетро Мартире д’Ангьера, порицали Филиппа, считая его слабым монархом, находившимся под постоянным давлением советников, «которые, как мы предполагаем, были подкуплены французами», намекая на сторонника французов Гийома де Кроя. Испанский посол Гомес де Фуэнсалида писал, что «без помощи архиепископа [Франсуа Бюслейдена] Филипп бы даже не умел вести себя за столом», намекая на священника-дипломата ван Бюслейдена, который воспитывал Филиппа вслед за Маргаритой Йоркской.

Мнения о политических качествах Филиппа до сих пор расходятся. Был ли он неуверенным в себе политиком, который делал то, что ему внушали советники, или же он самостоятельно принимал свои решения и руководил правительством? Очевидно, что и Филипп, и его советники стремились избавиться от руки Максимилиана, который, как и Карл Смелый, отличался авторитарностью. В отличие от отца Филипп стремился принимать во внимание мнение своих советников и полагался на их опыт. Советникам же надоели высокие налоги и постоянная угроза войны с Францией, нависавшая вечной тенью над Бургундскими Нидерландами во время неспокойного регентства Максимилиана. Учитывая все это, изображать Филиппа слабым политическим персонажем было бы несправедливо. Филипп, получивший прозвище Красивый только после смерти, своей политической авторитарностью опередил своего отца Максимилиана.

После потери Миланского герцогства Максимилиан изо всех сил стремился противостоять экспансии французов в Италии. Решение проблемы он нашел у себя дома. Габсбургский император принял решение выставить на международную политическую шахматную доску два своих главных актива: сына, Филиппа Красивого, и дочь, Маргариту Австрийскую.

Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский

В XV веке Испания не являлась единым королевством. Широкий полуостров был поделен между тремя коронами – Арагонской, Кастильской и Португальской. Как и вся Европа, эти земли были похожи на пестрое лоскутное одеяло. Ситуация изменилась в 1469 году, когда шестнадцатилетний принц Фердинанд Арагонский сочетался браком со своей троюродной сестрой Изабеллой, очень набожной, также приходившейся младшей единокровной сестрой Энрике IV Кастильскому. Брак был заключен тайно, без разрешения короля Энрике [30]. На данный брак также требовалось разрешение папы римского, поскольку Фердинанд и Изабелла состояли в кровном родстве. Их семьи принадлежали к династии Трастамара, правившей Кастильским и Арагонским королевствами. У Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской был общий прадед, а сами они приходились друг другу троюродными братом и сестрой.

Король Кастилии Энрике IV, носивший презрительное прозвище Бессильный, скончался через пять лет после бракосочетания Изабеллы. Это прозвище было дано Энрике IV из-за его бесплодия. Со смертью Энрике Изабелла и Фердинанд получили возможность навсегда объединить Кастилию и Арагон.

Арагонское королевство, в состав которого входили Каталония, Арагон и Валенсия, было одним из самых процветающих в Европе благодаря торговому судоходству через Средиземное море. Правда, из-за высокого уровня урбанизации королевству пришлось сталкиваться с различными эпидемиями, включая чуму, неурожаем, голодом и народными восстаниями. В результате этого к Кастилии, площадь и население которой были примерно в четыре раза больше площади и населения Арагона, постепенно перешло политическое и экономическое влияние. Единственным шипом в боку королевской четы оставалось расположенное в южной части полуострова королевство Гранада, которое находилось в руках мавров.

Реконкиста

Мавры завоевали юг Испании в 711 году. Мавританское завоевание было остановлено Карлом Мартеллом в 732 году в битве при Туре. Мавры отступили и остановились в расположенном на юге Иберийского полуострова королевстве Гранада. Испанцам потребовалось более 700 лет на то, чтобы изгнать их из Гранады. Сразу после бракосочетания в 1469 году Изабелла и Фердинанд объявили себя «спасителями христианства», чтобы заручиться политической и финансовой поддержкой папы римского для отвоевания Гранады. Реконкиста Гранады началась в 1482 году. Эта борьба продолжалась одиннадцать лет, и в 1493 году испанская армия численностью 60 000 солдат наконец-то завоевала последний оплот мавров на Пиренейском полуострове. Завоевание Гранады имело огромное экономическое значение, поскольку теперь испанские торговые суда могли безопасно ходить через Гибралтарский пролив от Кадиса на западе до Неаполитанского королевства, которое называли «зернохранилищем Европы».

Эта победа стала новостью мирового уровня, которую радостно приветствовала вся Европа. Впервые после завоевания Константинополя Османской империей в 1453 году христианскому монарху удалось победить «исламских еретиков» в Европе. Изабелла смогла расширить границы Кастильского королевства и занять две трети Пиренейского полуострова. Вопреки расхожему мнению именно Изабелла, а не Фердинанд задавал тон. Перед бракосочетанием Фердинанд подписал брачный договор слишком поспешно, в результате чего ему пришлось смириться с положением принца-консорта своей будущей супруги. Несмотря на то что после заключения брака это условие договора было пересмотрено, политическая власть Фердинанда в Кастилии оставалась ограниченной. То, что Изабелла унаследовала трон своего сводного брата Энрике IV после его смерти в 1474 году и стала reina propietaria [31], оказалось возможным в основном за счет ее супруга Фердинанда.

Будучи королевой, Изабелла позаботилась о правопреемстве. Она объявила законной наследницей свою четырехлетнюю дочь, которую также звали Изабеллой, и лишила детей Фердинанда, родившихся до их брака, права претендовать на кастильский трон. Фердинанду было позволено лишь быть регентом в течение определенного времени. Брак Изабеллы и Фердинанда привел к объединению их королевств, но фактически Кастилия и Арагон продолжали существовать независимо друг от друга под девизом «Monta tanto, tanto monta»[32].

Управление в Кастилии и Арагоне осуществляли Кортесы (Cortes) – коллегиальные органы с собственным законодательством и судами.

Фердинанду удалось лишь настоять на том, чтобы все официальные документы Кастилии и Арагона подписывались обоими монархами. Подпись Фердинанда должна была стоять на документе первой. Весьма скромное утешение за оскорбленную мужскую честь.

В обществе, где правили исключительно мужчины, Изабелла вела себя как «мужеподобная женщина» «с мужским сердцем, но в женском платье». После нападения на Фердинанда в 1492 году Изабелла поклялась, что «никогда больше не будет бриться», если он выживет после ранения в шею. Возможно, Изабелла подразумевала усики, которые росли у нее над верхней губой и придавали ей, как и жившей после нее штатгальтеру Маргарите Пармской, мужеподобие.

Для Изабеллы и Фердинанда 1492 год был несомненно удачным. Испанской королевской чете удалось присоединить королевство Гранада к своим землям 2 января, а десять месяцев спустя Христофор Колумб открыл новый континент. Генуэзцу потребовалось семь лет, чтобы убедить Изабеллу профинансировать его путешествие в Китай и на Восток западным морским путем.

До этого Колумб обращался к королю Португалии, но того не заинтересовало предложение мореплавателя. Изабелла же в конце концов дала согласие. Казна пустовала, поэтому ожидалось, что новый торговый маршрут поможет наверстать упущенное и возобновить приток денег в страну. Глубоко религиозная королева не имела ничего против распространения христианства в других, доселе неизвестных землях. Согласно составленному Изабеллой договору, все открытые земли переходили в собственность Кастилии. При этом основная часть средств на финансирование путешествия Колумба выделялась из арагонской казны. Таким образом, Изабелле практически не пришлось нести никаких трат, но поскольку привилегии были предоставлены Колумбу от ее имени, все будущие доходы должны были поступать напрямую в казну Кастилии. Экспедиция Колумба отчалила на трех каравеллах – «Санта-Мария», «Нинья» и «Пинта» – из портового городка Палос-де-ла-Фронтера на юге Испании.

Поход через Атлантику занял два месяца и завершился громким криком одного из членов экипажа, который увидел землю.

Открытие совершенно нового континента, который путешественник Америго Веспуччи впоследствии окрестил Mundus Novus, что означает «Новый Свет», положило начало в Испании Siglo Oro [33], во многом благодаря открытию большого количества месторождений драгоценных металлов. Папа Александр VI в 1492 году также присвоил Изабелле и Фердинанду почетные титулы Reyes Católicos [34] за объединение Испании, изгнание мавров, запрет иудаизма в Испании и за объявление о намерении организовать крестовый поход против Османской империи. Испанские монархи выросли до уровня таких ключевых европейских игроков, как французы и Габсбурги. В придачу к этому Изабелла и Фердинанд стали абсолютными чемпионами мира по распространению христианства.

Двойной брак

Испанский хронист Фернандо дель Пульгар в 1478 году предсказал Изабелле, что значительное расширение рода «за два десятилетия возведет потомков испанской династии Трастамара на все европейские троны». Испанские монархи активно стремились к расширению своей династии и созданию родственных связей с другими европейскими домами. Всего у Фердинанда и Изабеллы родилось четыре дочери и один сын, и сразу после рождения очередного ребенка они начинали подыскивать подходящего кандидата в супруги для отпрыска.

Свою старшую дочь Изабеллу в 1490 году они сосватали за наследного принца Португалии Афонсу. Когда принц год спустя погиб в результате падения с лошади, было принято решение выдать Изабеллу за Мануэла, ставшего престолонаследником Афонсу. Брачные переговоры испанцев прошли мимо Максимилиана. Династический союз между Габсбургами и испанским королевским домом мог бы поставить французского короля Карла VIII в затруднительное положение.

В 1488 году Максимилиан сам сватался к старшей дочери Изабеллы и Фердинанда, но на тот момент она уже была обещана королю Португалии. Семь лет спустя Максимилиан представил испанской королевской чете своих детей Филиппа и Маргариту и предложил заключение двойного брака. Фердинанд одобрил идею двойного брака, поскольку брачный союз с Бургундским и Габсбургскими домами помог бы снова выдворить французов из Неаполитанского королевства, частично принадлежавшего испанской короне. Дочери Максимилиана предстояло обручиться с Хуаном, единственным сыном Изабеллы и Фердинанда. Сын же Максимилиана Филипп был сосватан испанской принцессе Хуане. Максимилиан подстраховался. В случае преждевременной кончины Маргариты после вступления в брак германский император подвергался риску, что Хуан будет претендовать на ее наследную долю в Бургундском герцогстве. Поэтому Маргарита отреклась от своей доли в пользу Филиппа в марте 1495 года, за что ей было выплачено 200 000 дукатов.

Максимилиан отправил в Кастилию семидесятипятилетнего камергера своего сына Филиппа, Антуана Бургундского, который приходился Карлу Смелому незаконнорожденным единокровным братом и был известен в истории как «великий бастард Бургундский». Антуану Бургундскому было поручено по доверенности сочетаться браком с Хуаной. Брак между Маргаритой и Хуаном был заключен также по доверенности 5 ноября 1495 года в Мехелене. Принца представлял испанский посол дон Франсиско де Рохас. Маргариту, одетую в платье из золотой парчи, подвели к алтарю освященного сотнями свечей собора Святого Петра. После венчания Маргарита вернулась в свою резиденцию и ожидала на ложе испанского посла. Де Рохаса подвели к пышному брачному ложу, где он должен был поставить босую ногу на постель рядом с Маргаритой.

Но долгожданная кульминация была испорчена. Когда дон Франсиско разделся, присутствующие заметили, что его исподнее изношено до дыр. Как писал хронист кастильского двора Фернандес де Ретана, дипломат покраснел от смущения, когда все разразились громким смехом. После консумации обоих браков по доверенности не хватало только официального церковного благословения двойного брака. Хуану отправили в Нидерланды первой. Испанская принцесса отправилась в путешествие из маленького порта Ларедо на севере Испании 22 августа 1496 года. Хуана путешествовала не в одиночку. Ее сопровождала многочисленная испанская флотилия, задача которой состояла в том, чтобы Хуана смогла добраться до Нидерландов, безопасно миновав враждебную Францию. Испанская королевская семья рассчитывала на то, что демонстрация возможностей Хуаны устрашит французов и одновременно с этим внушит уважение Максимилиану.

Испания стала великой державой, и это должны были увидеть все. Данный поход обошелся испанской короне в целое состояние. Изабелла отправила с дочерью 22 военных корабля и многочисленную торговую флотилию, в трюмах которой находились железо и шерсть, оливковое масло, 20 000 литров вина, 300 тонн воды, 200 овец, 20 коров, 1000 кур, 10 000 яиц, 200 килограммов сливочного масла и 100 000 штук соленой сельди. Эти огромные запасы провианта предназначались для содержания многочисленных испанских солдат, сопровождавших принцессу. Испанцы также хотели продемонстрировать, что испанская кухня по богатству не уступает бургундской. Королевская семья также приказала отправить на двух торговых судах около 2000 земледельцев, чтобы увеличить численность эскорта принцессы. Точное число кораблей и численность их экипажей до сих пор неизвестны, но историки сходятся на том, что принцессу сопровождало более 180 кораблей и от 15 до 24 тысяч человек.

В те времена морские путешествия зимой являлись опасным мероприятием, да и летом в них было мало приятного. Духовник Хуаны утешал ее тем, что «роды в разы неприятнее, чем морское путешествие», – слабое утешение. Путешествие Хуаны превратилось в адское испытание из-за сильных порывов ветра. Корабли сталкивались друг с другом, а один из них сел на коварную мель у берегов Нидерландов и потерпел крушение. В результате этого крушения погибли 700 матросов, а также утонула часть гардероба и значительная часть приданого Хуаны. Испанская флотилия причалила в Мидделбурге 10 сентября 1496 года. Оттуда Хуана в сопровождении фрейлин отправилась через Берген-оп-Зом в Антверпен, где должна была дожидаться Филиппа, который в это время вместе со своим отцом Максимилианом находился в тирольском Ландекке, в 1000 километров на восток.

Вместе с испанским флотом в Нидерланды прибыла незваная гостья – оспа. Эта смертельно опасная болезнь молниеносно распространилась среди населения Зеландии и Фландрии. Подхватившие оспу покрывались пустулами и зловонными язвами и мучились от невыносимой боли в суставах. Ответный обмен заразой состоялся четыре месяца спустя, когда вместе с Маргаритой Австрийской на корабле в Испанию завезли чуму, безжалостно поразившую население Испании. После швартовки ее флотилии в портовом городе Сантандере завезенной на кораблях чумой заразилось 90 % населения.

Падение нравов и дороговизна

Испанская инфанта вступила в Антверпен при полных регалиях. Согласно записям одного из хронистов, Хуана и все ее 16 фрейлин, когда прибыли в город, облачились в платья из золотой парчи. За ними следовали пажи и придворная капелла из 30 музыкантов, игравших на различных инструментах. Роскошь Хуаны произвела впечатление на всех, но она была оскорблена тем, что Филипп не встречал ее. Сказавшись больной, Хуана отказалась принять бургундскую делегацию. Но Маргарита Австрийская специально приехала в Антверпен, чтобы поприветствовать будущую золовку. Лишь после долгих уговоров Хуана согласилась принять ее в своей спальне. Шестнадцатилетняя Хуана прежде не покидала родительского гнезда. Поэтому родители отправили вместе с ней доминиканского монаха Фому де Матьенсо, который должен был следить за тем, чтобы их дочь вела себя благочестиво и исправно посещала мессу.

Де Матьенсо заверил Изабеллу и Фердинанда, что их дочь «обладает всем, что необходимо для того, чтобы быть хорошей христианкой». Но он был обеспокоен «падением нравов и дороговизной в Бургундии». Де Матьенсо писал, что бургундцы пьют, не зная меры, а дипломат Гомес де Фуэнсалида потрясенно сообщал, что при бургундском дворе все предаются «обжорству, пьянству, хвастовству, клевете и многочисленным другим порокам». В Бургундских Нидерландах действительно царила разгульная жизнь. На протяжении всего XVI века бургундские вакханалии будоражили воображение путешественников, дипломатов и духовенства. Например, одного из советников Карла V, а именно Адриана ван Утрехта, неожиданно избранного папой в 1522 году, в Риме называли Il Divino – «Божественный», как и художника эпохи Возрождения Микеланджело, лишь с той разницей, что в случае голландского папы divino писали как di vino, то есть «винный».

В своем романе «Злосчастный путешественник», опубликованном в конце XVI века, английский писатель Томас Нэш заставил главного героя задаться вопросом, что может узнать о бургундской культуре, помимо «пьянства вдрызг и хрюканья во время трапезы», иностранный путешественник, проезжающий через Нидерланды. Преподававший в Лейденском университете французский профессор Жозеф Скалигер, в свою очередь, описывал своих соотечественников следующим образом: «Высокие и медлительные. Моют улицы, но совершенно не умеют вести себя за столом, когда дело касается еды и питья».

Хуана Кастильская, дочь Изабеллы и Фердинанда, считалась красавицей. У нее было овальное лицо, тонкий нос и белокурые волосы. Несмотря на то что Пьетро Мартире д’Ангьера язвительно называл ее simplex femina, что в вольном переводе означает «глупышка», Хуана была весьма неглупой, знала латынь и имела музыкальный слух. Гуманисты Иеронимус Мюнцер и Хуан Луис Вивес высоко отзывались о принцессе именно из-за ее ума.

Епископ Кордовы писал, что Хуану «считали очень разумной и уравновешенной», а один из испанских послов охарактеризовал ее следующим образом: «Я убежден, что мне никогда прежде не доводилось встречать столько благоразумия в столь юном возрасте». Злые языки утверждали, что Филипп не был впечатлен полученным портретом Хуаны. Может, именно поэтому он не спешил вернуться домой? Согласно другим источникам, советники Филиппа были решительно против этого брака и придерживались профранцузских настроений, и поэтому убедили эрцгерцога отправиться в Германское королевство, где он якобы должен был приобрести так называемый политический опыт.

Самого Филиппа описывали как красавца. Прозвище Красивый, которое он получил только после смерти, подчеркивает его утонченное воспитание, сообразительность и физическую силу. Благодаря своему обаянию и красноречию Филипп притягивал к себе женщин словно магнит. Но его нельзя было назвать beauté naturelle [35]. Венецианский посол Винченцо Квирини в одном из своих докладов тактично отзывался о Филиппе следующим образом: «Хорошо сложен физически, силен и здоров, хороший борец и отличный наездник, очень живой и сообразительный, часто долго сомневается перед тем, как дать ответ». На самом деле у Филиппа были гнилые зубы, и он страдал от дурного запаха изо рта. У него также была нестабильная коленная чашечка, которая могла выскочить в любой момент, в результате чего Филипп часто прихрамывал при ходьбе по дворцовым коридорам. Те же очевидцы сообщали, что на балах у Филиппа во время танцев внезапно выскакивало колено. К счастью, герцог знал, как с этим быстро справиться: он опирался одной рукой о стену, а другой вправлял колено, чтобы продолжить танец.

Филипп был завсегдатаем общественных бань, но не столько ради личной гигиены, сколько, по словам его закадычных друзей, для того, чтобы «каждый день находить себе очередную юную девственницу». Более того, один из хронистов сообщал, что в эти интимные моменты герцог «был способен на гораздо большее по сравнению с тем, что он успевал». Эта физическая выносливость пригодилась ему при первой встрече с будущей невестой Хуаной, которая состоялась в Лире 17 октября 1496 года. Взметнулись искры, похотливо затрещал огонь желания, и, как гласит легенда, пара силой заставила первого встретившегося священника обвенчать их, и тогда же состоялась их первая брачная ночь. Официальную церемонию провели на следующий день в церкви Святого Гуммара в Лире, за которой последовала череда так называемых радостных въездов. Брак Филиппа Красивого и Хуаны Кастильской заложил основу испанской Габсбургской династии, которая правила Южными Нидерландами в течение двух веков.

«Здесь покоится Маргарита»

Эта бургундская зима была непростой для всех испанцев, которые прибыли с Хуаной во Фландрию. Согласно некоторым источникам, 9000 испанцев, то есть половина всего сопровождения принцессы, не дожила до конца этой суровой зимы. Те, кто выжил, с нетерпением ждали возможности собрать свой скарб и как можно скорее вернуться в Испанию. Поэтому испанская флотилия ожидала отправления с Маргаритой на борту. Но зарядили сильные дожди, которые задержали отправление кораблей, нагруженных тончайшим льняным полотном, брюссельскими и фламандскими гобеленами, частью фамильных бургундских украшений и произведениями искусства. Наконец 22 января 1497 года погода наладилась. Флотилия с Маргаритой отчалила в сторону Испании, где ей предстояло сочетаться браком с доном Хуаном и поселиться при испанском дворе.

Путешествие Маргариты было не менее мучительным, чем путешествие Хуаны. Через неделю после выхода из Англии флотилия была вынуждена встать на якорь из-за шторма. По пути в Испанию флагманский корабль, на котором находилась Маргарита, ураганом отнесло от других кораблей в Бискайском заливе. Все должны были погибнуть. Согласно одной из легенд, Маргарита привязала на пояс мешочек со своими самыми ценными украшениями и предсмертной запиской, по которой должны были опознать ее тело. Ее дворецкий Жан Лемер впоследствии в мемуарах описал эту историю иначе. К всеобщему облегчению, шторм утих, но Маргарита, вероятно, чтобы успокоиться, объявила среди фрейлин конкурс на лучшую эпитафию на случай гибели судна. По словам самого Лемера, Маргарита представила следующую ироничную эпитафию собственного сочинения: «Ci-gît Margot, la gente demoiselle, qu’eut deux maris et si mourut pucelle», что означает «Здесь покоится Маргарита, благородная девица, которой, несмотря на оба брака, не довелось девственности лишиться».

Разумеется, Маргарита была не первой фламандкой, сошедшей на испанский берег в порту Сантандер. Фламандские паломники часто бывали в Сантьяго-де-Компостела еще за несколько веков до нее. Кроме того, выходцы из Фламандии основали маленькие колонии в таких городах, как Бургос, Медина-дель-Кампо и Вальядолид. Испанцы называли их фламенко, но это могло относиться и к уроженцам Амстердама, и Антверпена, рейнcких земель. Существует несколько теорий происхождения этого слова. Некоторые источники утверждают, что испанские цыгане – это потомки фламандцев, прибывших в Испанию с Филиппом Красивым и Хуаной. Другие исторические источники утверждают обратное: андалузцы в шутку называли местных цыган фламенко, потому что их смуглая кожа контрастировала с белокожими и румяными фламандцами, приехавшими с Филиппом и Хуаной.

Художники, скульпторы и зодчие из Бургундских Нидерландов произвели на испанцев сильное впечатление. Они выполняли заказы для королевского двора, дворян и духовенства. Их творчество привело к появлению нового стиля Hispano-Flamencos [36]. На испанском имена большинства этих художников были калькой: придворного художника Хуана де Фландеса на самом деле звали Ян ван дер Стратен, а Мигеля Фламенко – Михель Зиттов (он был родом из Эстонии). Изабелла и Фердинанд наняли брюссельских архитекторов и скульпторов Куэман (кастильское искажение фамилии ван Эйк) для строительства церкви и монастыря в Толедо. Изабелла со страстью собирала самые дорогие фламандские гобелены, и ее коллекция насчитывала около 300 штук. После ее смерти вся ее коллекция была перевезена в королевскую усыпальницу Capilla Real de Granada [37], превратившуюся в сокровищницу фламандского искусства.

Маргарита добралась до испанского двора в марте, спустя полтора месяца после отправления из Нидерландов. Ко двору она прибыла на мулах в парадном убранстве и в сопровождении внушительной свиты. Архиепископ Хименес де Сиснерос торжественно обвенчал ее с доном Хуаном в Вербное воскресенье, 3 апреля 1497 года, в торговом сердце Кастилии Бургосе. Празднование длилось целую неделю и сопровождалось рыцарскими турнирами, пирами и корридами. Королева Изабелла не пожалела драгоценностей для своей невестки. Маргарита была осыпана дарами невиданной роскоши и великолепия. Ее приданое включало ожерелье, украшенное 30 рубинами, золотыми розами и жемчугом, бриллианты и изумруды, жемчужины «размером с ядро лесного ореха», стол из слоновой кости, бархат и шелк, а также десятки серебряных подсвечников, чаш, сосудов для благовоний, кубков и кувшинов, курильницы, чаши и графины. Дон Хуан получил в качестве свадебного подарка доходы от города Овьедо, расположенного в северном княжестве Астурия и ставшего собственностью кастильской короны.

После свадьбы чета отправилась в королевский дворец в Бургосе Каса-дель-Кордон, где Маргарите предстояло познакомиться со сложными церемониями и строгим этикетом испанской королевской семьи. Весьма вероятно, что церемонии испанского королевского двора были сложнее и строже, чем правила бургундского двора. Маргариту и Хуана день и ночь окружали слуги. У Маргариты было 90 фрейлин, которые каждое утро являлись, чтобы поцеловать ей руку.

За каждое действие отвечал отдельный слуга. Специально назначенный слуга круглосуточно следил за королевским bacin [38], серебряным горшком, скрытым от посторонних глаз в квадратном деревянном ящике. Отдельный мальчик на побегушках, mozo del bacin [39], приходил каждое утро, чтобы вынести содержимое королевского горшка.

Самое крошечное помещение в покоях принца называлось el oculto [40], поскольку личная уборная принца была скрыта от всех. Эта потайная комната использовалась для разных целей. Когда Хуану было нужно, он мог уединиться в ней и, например, читать заутреню, сидя на своем bacin. А слуга был обязан, вынося полный горшок господина, прятать его под полой плаща. Подобные экзотические должности были распространены при королевских дворах в те времена. Король Англии Генрих VII, к примеру, называл своего аналогичного джентльмена groom of the stool [41], поскольку тот, как главный человек его личных комнат, не только помогал королю приводить себя в порядок, но и ежедневно сообщал королевским врачам о королевской дефекации. У Филиппа Красивого на службе при королевском замке Хоф-тен-Валле в Генте была должность conduiseur de lorloge de la court du Wal [42]. Единственной обязанностью такого слуги было регулярно заводить башенные часы во время пребывания монарха в замке.

При испанском дворе Маргарита узнала, что такое hacer la salva [43], – протокол, который устанавливал особую церемонию показа и вручения монархам каких-либо предметов. В знак уважения к монарху слуги обязаны были целовать предмет перед вручением в руки монарха. Поэтому процесс одевания Хуана был достаточно длительным. В соответствии с протоколом главный хранитель бельевой первым целовал королевскую рубашку, а затем передавал ее камергеру, который, в свою очередь, тоже целовал ее, получив от хранителя, а затем повторно целовал ее перед вручением принцу.

Трапезы длились еще дольше. Возможно, протокол приносил какую-то пользу пищеварению, но прием пищи при испанском дворе требовал много времени и терпения. Раздача хлеба и вина, которая ассоциировалась с причастием, составляла основную часть этого священного ритуала. Главный пекарь выносил из кухни в столовую блюдо с булочками и торжественно съедал первую булочку. Королевские медики стояли за спиной монарха во время трапезы и советовали ему, какие блюда следует выбрать. Главной кухней, охраняемой парой кухонных привратников, заведовал главный повар, в чьем подчинении было четыре помощника. Любой ингредиент или предмет кухонной утвари также следовало поцеловать. Главный повар предварительно снимал пробу с каждого блюда. Приготовленные блюда под конвоем вооруженной охраны доставлялись к обеденному столу, где каждое блюдо подлежало очередному поцелую перед подачей.

К каждому блюду подавалось отдельное вино, которое заранее подбирал королевский виночерпий. Когда принц хотел пить, он подавал знак гофмейстеру. Тот преклонял перед королем правое колено, протягивал кубок и держал крышку от кубка в левой руке в ожидании, пока принц не закончит пить. Затем принц возвращал кубок, который гофмейстер принимал у него непременно правой рукой и накрывал крышкой. За столом Маргарите и Хуану прислуживал «резчик». Резчикам полагалось быть безупречно одетыми, опрятными и аккуратными, так как от них зависело здоровье монарших особ. При исполнении обязанностей им запрещалось кашлять и чихать, а в зубах им можно было ковырять только золотыми зубочистками. Им также было запрещено общаться с женщинами, поскольку, согласно суевериям того времени, женщины могли передавать мужчинам «неприятный запах». Активное участие придворной прислуги в этом ритуале способствовало распространению сакрального характера испанской монархии на все королевство.

Самопрезентация была одной из основных составляющих при испанском дворе, и это подчеркивалось постоянным переодеванием. Для перевозки гардероба девятилетней Хуаны Кастильской, который включал длинную мантию из 91 кроличьей шкурки и еще одну мантию из такого же количества кошачьих шкурок, потребовался целый караван ослов. Что касается принца Хуана, то для него каждый месяц должны были шить две новые пары обуви, а сам он должен был каждую неделю надевать новые туфли или сапоги. Одну и ту же одежду ему разрешалось надевать не более трех раз, а свой пояс он должен был каждый день дарить камердинеру. В свою очередь, камердинеру разрешалось оставить королевскую одежду, пояса и обувь себе или отдать кому-либо из придворной прислуги.

Историк Пьетро Мартире называл Маргариту «подобием Венеры», что было некоторым преувеличением, а хронист Жан Молине лирически назвал ее La Marguerite des Marguerites [44]. Послы описывали ее как «красивую, изысканную и хорошо воспитанную» женщину, «вовсе не уродливую, с королевскими манерами, полную шарма и заразительного веселья». При этом, как и у всех Габсбургов, у Маргариты был крупный нос, толстая нижняя губа и выступающая тяжелая нижняя челюсть. Но, как и с французским дофином Карлом, Маргарите не довелось прожить с доном Хуаном счастливую жизнь.

Хуана никак нельзя было назвать красавцем. Он был хилым и имел дефект речи из-за выступающего двойного подбородка (как у Габсбургов). Испанский двор, как и другие европейские монархи, не имел постоянной резиденции и постоянно переезжал из одного замка или дворца в другой. Мадрид в то время был не столицей (которой он стал лишь в конце XVI века), а обычным провинциальным городом с населением в несколько тысяч жителей. Длительные переезды королевской четы по Кастилии после свадьбы тяготили физически слабого дона Хуана, который днем часто чуть не падал от усталости.

Возможно, у принца был туберкулез, но ходили упорные слухи, что именно Маргарита отнимала у супруга все силы во время ночных утех. Поговаривали, что пылкая Маргарита каждую ночь набрасывалась на дона Хуана. Также ходили слухи, что медики посоветовали королю и королеве держать сына на расстоянии от похотливой невестки, чтобы не допустить «плотского» истощения. Слухи ходили не случайно. В Средние века и в начале Нового времени женщины изображались как сладострастные существа, которые, если верить немецкому медику Кристофу Виртсунгу, жаждали «пожирать мужское семя» чревом.

В конце сентября Изабелла и Фердинанд получили радостную весть о беременности Маргариты. Продолжение династии Трастамара было обеспечено, но вскоре выяснилось, что дон Хуан серьезно заболел и слег с сильной лихорадкой. Девятнадцатилетний принц составил завещание 2 октября 1497 года. Он завещал все свое имущество будущему сыну или дочери и велел отслужить 20 000 заупокойных месс о себе. Два дня спустя дон Хуан умер. Изабелла смиренно отреагировала на смерть единственного сына: «Бог дал его мне, и Он же отобрал его у меня».

Узнав о смерти брата, Хуана объявила глубокий траур. Смерть дона Хуана имела большое политическое значение и пошатнула испанское престолонаследие. Это стало очевидно после того, как у Маргариты Австрийской случился выкидыш и она разрешилась от бремени мертворожденной девочкой. Пьетро Мартире с горечью писал, что Маргарита «вместо того, чтобы подарить нам столь желанного ребенка… дала нам лишь кучку плоти, чтобы мы ее оплакивали». После выкидыша Маргарита взяла себе девиз «Spoliat mors munera nostra» («Смерть отнимает у нас наши плоды»), который символизировало усыпанное плодами дерево, расколотое на две части молнией. Все внимание переключилось на Изабеллу, старшую дочь Фердинанда и Изабеллы, которая была повторно выдана замуж за наследника короля Португалии незадолго до смерти дона Хуана. Но Изабелла год спустя умерла во время родов сына, которого назвали Мигелем.

Тем временем Хуана медленно, но верно приближалась к тому, чтобы унаследовать трон. В 1497 году у нее родилась дочь, которую назвали Элеонорой в честь матери Максимилиана. Для Филиппа рождение дочери стало разочарованием. Максимилиан, который направлялся в Брюссель, развернулся обратно, узнав, что у него не внук, а «какая-то внучка». 24 февраля 1500 года Филипп с гордостью объявил о рождении второго ребенка. Этому его сыну было суждено войти в мировую историю.

Визит принца

Филипп Красивый и беременная Хуана переехали в гентскую резиденцию Принсенхоф в ноябре 1499 года. Упорно ходили слухи, что сами роды проходили в Экло, но убедительных исторических доказательств этому нет. Как нет и логичного объяснения, для чего бы Филиппу, который надеялся на рождение сына, нужно было сменить Принсенхоф на захолустный провинциальный Экло. Причина слухов о «тайном» рождении сына Филиппа и Хуана в Экло может крыться в том, что муниципальный писарь Экло неправильно записал дату рождения младенца. Канцелярская ошибка привела к ошибочной интерпретации в истории.

Филипп боялся рисковать и выписал из Лилля повитуху для помощи Хуане при родах. Он также заказал две новые кареты, обитые черным шелком и бархатом, и обязал двух монахов из Аншенского аббатства подарить своей супруге самую ценную реликвию этого аббатства: кольцо, которое, согласно легенде, носила Царица Небесная Мария после рождения Иисуса. Со своей стороны Филипп обеспечил все необходимое.

Герцог не доверял жителям Гента, восемью годами ранее взявшим его в заложники, поэтому его личную безопасность днем и ночью обеспечивали 30 лучников и 25 алебардщиков. Это производило внушительное впечатление, но только не по сравнению с дедом Филиппа, Карлом Смелым, которого постоянно охраняли 294 солдата, а впоследствии в 1474 году их численность увеличилась почти до 1000 человек.

Роды начались внезапно во время одного из пиров в резиденции Принсенхоф. Хуана быстро удалилась в cabinet d’aisance – прекрасное французское название для отхожего места. Она родила сына 24 февраля 1500 года, около половины четвертого утра. После объявления Филиппа о рождении сына зазвонили колокола всех церквей Гента и раздались пушечные залпы. Радость от рождения наследного принца была огромной, и народ толпами валил к Принсенхофу, чтобы порадоваться за Филиппа.

Согласно воспоминаниям одного из городских поэтов, жители всю ночь напролет веселились по всему городу, часами скандируя «Австрия!» и «Бургундия!». Жан Молине восторженно описывал Гент следующими словами: «Гент словно в огне». Складывалось впечатление, что Гент на какой-то момент забыл о том, что держал Филиппа в заложниках во время противостояния Максимилиану. Во всех крупных городах Бургундских Нидерландов были устроены фейерверки и парады. Придворные астрологи бургундского двора единогласно пришли к выводу, что маленького принца ожидает яркое будущее.

В Испании Маргарита Австрийская приняла решение покинуть королевский двор и вернуться на родину. Ее отец в это время уже планировал для нее новый брак. Овдовевшей принцессе было позволено забрать с собой приданое, а королева Изабелла для того, чтобы ее невестка вернулась домой не с пустыми руками, добавила в дорожные сундуки Маргариты гобелены, шпалеры, парчовые подушки для преклонения колен, вышитый балдахин и полный комплект утвари для часовни.

Благодаря заключению нового перемирия между Филиппом и Людовиком XII Маргарита смогла добраться до Нидерландов посуху. Во время переговоров Максимилиан пообещал оплатить расходы, связанные с возвращением его дочери в Нидерланды. Но поскольку сам император постоянно нуждался в деньгах, перед отъездом Маргарите пришлось спешно занять 4200 фунтов у испанских купцов и одного банкира из Брюгге. Маргарите больше не доведется встретиться с Изабеллой и Фердинандом. Она прибыла в Гент 5 марта 1500 года «в простом платье черного цвета по испанской моде», перед самыми крестинами новорожденного племянника. Крестины состоялись в соборе Святого Иоанна, который впоследствии был переосвящен в честь святого Бавона. Филипп не поскупился.

По «деревянному помосту высотой более метра и длиной около километра», который был освещен 18 тысячами факелов, увешан гобеленами, перекрыт деревянным сводом и украшен триумфальными арками, процессия численностью 300 человек без помех прошествовала из Принсенхофа в собор Святого Иоанна. В процессии принимала участие вся городская магистратура, члены Совета Фландрии, рыцари ордена Золотого руна, деканы городских гильдий и бургундский двор. В число 39 триумфальных арок входил Главный мост, который был устроен в начале улицы Хоохпоорт у колокольни. Этот мост должен был олицетворять Мудрость, Справедливость и Согласие. Несколько живых картин, устроенных вдоль улиц гильдиями стрелков и кружками риторов, изображали сцены из Библии, а с лодок на Лисе раздавались звуки горнов. Процессия не имела прецедентов в Генте. Церемония крестин скорее напоминала пропагандистское мероприятие, демонстрацию власти герцогов Бургундских и Габсбургов и представляла собой зрелище, очень сходное с радостным въездом правителя в город.

В церкви Святого Иоанна Маргарита Йоркская поднесла своего правнука к купели точно так же, как за 22 года до того поднесла Филиппа. Маргарита Австрийская предложила назвать племянника Максимилианом или Хуаном, но Филипп предпочел имя Карл в честь их деда Карла Смелого. Этот выбор подчеркивал его стремление воспитывать сына в бургундских традициях. Во время церемонии Карлу, которому было две недели от роду, была пожалована уменьшенная копия золотой цепи ордена Золотого руна. Присягу на верность рыцарскому ордену вместо сына принес Филипп.

Пьер Кюйк, епископ Гента и Турне, в сопровождении крестных матерей Маргариты Австрийской и Маргариты Йоркской, а также крестных отцов принца Шиме Шарля де Кроя и лорда Монса Жана де Глима совершил обряд крещения маленького принца. По завершении церемонии Филипп пожаловал сыну первый титул: лорд Люксембургский. Карл также получил инкрустированный драгоценными камнями золотой кубок от Маргариты Йоркской, золотое блюдо с жемчугом и драгоценными камнями от Маргариты Австрийской, серебряный шлем от Шарля де Кроя и меч с деревянной рукоятью от Жана де Глима. После возвращения процессии в Принсенхоф богатые купцы стали разбрасывать в толпу зевак золотые и серебряные монеты. Торжество продолжалось допоздна. Между башнями церкви Святого Николая и колокольней были натянуты канаты, по которым ходили канатоходцы, жонглировавшие факелами и фонариками.

Несколько сановников, сделавших крупные ставки на тех, кто осмелится пройти по канату, были до смерти напуганы, когда выяснилось, что канат плохо натянут и люди просто висли и болтались на нем. На крыше колокольни дракон изрыгал бенгальский огонь, а на шпиле церкви Святого Николая вращалось огненное колесо. Хронист Жан Лемер де Бельж восторженно писал: «Никогда еще в Генте не было столь роскошной иллюминации в честь рождения или въезда принца».

Маргарита Австрийская провела в Принсенхофе несколько недель, после чего по просьбе Филиппа переехала в замок Ле-Кенуа, который находился к югу от Валансьена и был получен Маргаритой Йоркской в качестве приданого, когда та вышла замуж за Карла Смелого.

Филипп стремился угодить сестре. Замок был окружен большим парком, при котором имелся экзотический зверинец с одногорбыми и двугорбыми верблюдами. Филипп также разводил оленей, чтобы Маргарита могла на них охотиться. В ожидании очередного брака Маргарита проводила здесь время либо за охотой, если стояла хорошая погода, либо за вышивкой и живописью, если шел дождь. После двух неудачных браков Маргарита снова стала важным политическим козырем для Максимилиана.

Спустя полгода после рождения Карла 20 июля 1500 года умер двухлетний сын испанской принцессы Изабеллы Мигель. После его смерти Хуана Кастильская стала наследницей первой очереди на испанский трон. Смерть маленького португальского принца стала сноской во всемирной истории и поворотным пунктом в истории Нидерландов.

2. Летний король

Бургундцы используют случай. – Опасная игра Филиппа Красивого. – Долгое смертельное путешествие. – Ответный удар Фердинанда Арагонского. – Забытая королева Хуана

Летом 1501 года Филипп Красивый и Хуана Кастильская в сопровождении огромного придворного обоза отправились в Испанию. Им предстояло проделать путешествие длиной около 1600 километров и, проехав через Мон, Валансьен, Камбре и Париж во Франции, добраться до прибрежных баскских земель, а оттуда в Толедо, где находилась кастильская резиденция королевы Изабеллы. Испанские монархи настаивали на визите Хуаны и Филиппа в Испанию для того, чтобы Кортесы официально признали Хуану наследницей трона.

Подготовка к такому путешествию требовала много времени. Как все европейские дворы, бургундский двор представлял собой нечто вроде государственного театра, который должен был демонстрировать мощь и благополучие своего герцога на всем пути. Филипп Красивый следовал примеру своего отца Максимилиана и деда Карла Смелого и требовал, чтобы во всех путешествиях с ним ездило его portable grandeur [45]. Привычка монархов брать с собой в дорогу все имущество имела и практическое обоснование: в замках и дворцах, где им приходилось останавливаться, в прямом смысле слова ничего не было. Поэтому при переезде им приходилось временно обустраивать каждую резиденцию.

Тот, кто готовил в дорогу шедевры искусства, шпалеры, дорогие наряды, придворную капеллу, а также золотую и серебряную посуду, должен был выполнить многочисленные распоряжения придворных. А согласование таких насущных моментов, как оплата расходов, маршрут и состав свиты в путешествии, могло занять несколько месяцев.

Отправившийся из Брюсселя в 1501 году обоз состоял более чем из 400 человек и 100 повозок, нагруженных герцогской посудой, мебелью, шпалерами, кроватями и одеждой. Епископы, священники, повитухи, квартирмейстеры, повара, плотники, рыцари, солдаты, фрейлины, конюхи, королевские музыканты, а также слуги, которые везли сундуки праздничных нарядов для музыкантов, добирались до Испании через Францию и французскую часть Пиренеев верхом на мулах и лошадях. В 1498 году Филипп заключил перемирие с французским королем Людовиком XII, который предложил Филиппу ехать посуху через Францию, а не морем. По словам Людовика, это помогло бы им познакомиться поближе. Одним словом, атака обаянием.

Филипп опасался уехать, оставив все как есть. Мятежное герцогство Гелдерн, отколовшееся от Бургундских Нидерландов, было неспокойным и грозило войной. В придачу к этому бургундская казна опустела. Путешествие герцога требовало немало денег, и у Филиппа ушло полгода на сбор требуемой суммы.

Герцогу нужно было выиграть время. Беременность Хуаны служила подходящим предлогом. Их третий ребенок родился в июле 1501 года. Это была девочка, которую назвали Изабеллой в честь испанской бабушки. В это время Филипп отправил своего учителя, советника и высокопоставленного дипломата Франсуа Бюслейдена в Испанию, чтобы тот выяснил обстановку. Бюслейден вначале учтиво отказался от выполнения поручения, о чем Филипп недовольно написал своей супруге: «…если он [Бюслейден] не поедет, я не смогу поехать… потому что я не знаю, как туда ехать, не знаю местных обычаев и людей, как все устроено. Следует прежде отправить кого-то, кто разбирается во всем этом, и если архиепископ [Бюслейден] откажется ехать, то я не пошлю никого другого и не поеду в Испанию сам». Его советники также признались, что «в Испанию им хочется не больше, чем в ад». В итоге Бюслейден по приказу Филиппа был вынужден отправиться на юг. Вернулся он в июне 1501 года с целой кучей подарков и гарантиями, что Изабелла и Фердинанд одобряют предусмотренную новым договором о перемирии помолвку их внука Карла с дочерью нового французского короля Людовика XII Клод при условии визита в Испанию Филиппа и Хуаны. Поэтому 4 ноября 1501 года Филипп и Хуана отправились в Испанию.

Людовик XII пригласил бургундских соседей в свой замок в Блуа для ратификации брачного договора между детьми. Испания в это время воевала с Францией. Предметом раздора стало Неаполитанское королевство (включавшее южную часть Италии и Сицилию), поскольку обе стороны считали себя законными владельцами этих земель. В связи с данным обстоятельством родители просили Хуану не подписывать какие-либо документы во время визита к Людовику XII, на что Филипп язвительно ответил следующим образом: «Ваши подпись и печать не столь уж необходимы, потому что вы будете делать то, что велю я». Тон был задан.

Людовик XII в 1498 году сменил своего предшественника Карла VIII, который умер в результате несчастного случая. В апреле 1498 года Карл VIII спешил на игру в мяч и решил срезать путь через подвал замка Амбуаз. Оказавшись в темном узком коридоре, служившем отхожим местом, близорукий король ударился головой о притолоку. На этом для «уродливого карлика с водянкой головного мозга» игра была окончена. Поскольку придворные хирурги не решились перенести потерявшего сознание короля в спальню, ему пришлось целые сутки пролежать в подвале рядом с отхожим местом. На следующий день Карл VIII скончался от кровоизлияния в мозг. Это привело к радикальным переменам во французской династической линии.

В связи с тем, что к моменту смерти у Карла VIII от Анны Бретонской не было наследников мужского пола, трон унаследовал приходившийся ему кузеном Людовик Орлеанский, после коронации известный под именем Людовика XII. Брак Людовика Орлеанского с Жанной Валуа не был браком по любви. Отец Карла VIII Людовик XI заключил договор о помолвке своей младшей дочери Жанны де Валуа, которой едва исполнился месяц от роду, с двухлетним Людовиком. Людовик вступил в брак с Жанной по приказу в 1476 году, Жанне исполнилось 12 лет. Она была болезненной, с деформированной стопой и унаследованным от отца горбом, имела прозвище Jeanne la Boiteuse, что в переводе с французского означает «хромая». Людовик XI как-то признался своим гостям, что, когда увидел дочь после продолжительной разлуки, он «совершенно забыл, насколько она уродлива». Людовик XI очевидно оказался в выигрыше от этого брака: Жанна была бесплодна, что на корню пресекало потенциальную династическую конкуренцию со стороны орлеанской ветви. Но согласно условиям брачного договора, навязанным Карлом VIII Анне Бретонской, престолонаследник имел право жениться на Анне Бретонской после смерти Карла при отсутствии у них наследника мужского пола. Это должно было сохранить альянс Франции и Бретани. Новоиспеченный король Людовик XII недолго раздумывал, поскольку все что угодно было для него лучше, чем оставаться женатым на Жанне Хромой. Но для этого ему сначала нужно было получить развод. Узнав о предстоящем разрыве, Жанна отказалась согласиться на развод после 22 лет брака.

Дело закончилось открытым судебным разбирательством. Людовик XII утверждал, что горб и дефект стопы Жанны подавляли его либидо и все эти годы мешали ему вести половую жизнь с супругой. В ответ Жанна заявила о ненасытности супруга в постели и о том, что как-то раз она «была оседлана три или четыре раза подряд» за одну ночь похотливым Людовиком. Франция смаковала грязные рассказы о постельных достижениях Людовика Орлеанского.

Конец позорному спектаклю положил папа римский Александр VI. После того как Людовик XII предъявил письмо Людовика XI, в котором черным по белому было написано, что брак между Людовиком Орлеанским и Жанной Валуа был заключен по принуждению, папа римский аннулировал его. В качестве благодарности за услугу сыну Александра VI кардиналу Чезаре Борджиа был пожалован французский епископат. Набожная Жанна переселилась в Бурж, где основала орден аннунциаток. Пять веков спустя, в 1950-х, она была канонизирована папой Пием XII как Жанна Французская.

Теперь ничто не мешало браку между Людовиком XII и Анной Бретонской. Но надежды короля не оправдались. 14 октября 1499 года Анна Бретонская родила очень болезненного ребенка – дочь, которую назвали Клод. Клод страдала косоглазием и искривлением позвоночника, из-за которого впоследствии испытывала трудности при ходьбе, но была упомянута в договоре о перемирии, который ее отец Людовик XII заключил с Филиппом Красивым в августе 1498 года.

Хуана Безумная

Кортеж бургундского двора направился из Брюсселя в Париж через Монс и Валансьен. Это было длительное путешествие, поскольку в каждом городе, через который проезжали Филипп и Хуана, устраивались празднества и пиры. Когда кортеж добрался до Парижа, толпа приветствовала Филиппа как героя. «Все так хвалили его красоту и великолепие двора, что складывалось впечатление, будто он сам король», – восторженно писал один из хронистов. Камергер Филиппа Антуан де Лален в своих путевых заметках «Путешествие Филиппа Красивого в Испанию» (Voyage de Philippe le Beau en Espagne) отмечал, что ему «никогда прежде не доводилось видеть таких толп на улицах Парижа во время визитов королей или принцев».

Встреча Филиппа и Людовика XII проходила в соответствии со строгим протоколом. Вот как ее описывал Антуан де Лален: «Приемный зал был до отказа забит людьми. Войдя в зал, эрцгерцог снял шляпу. О его прибытии было громко объявлено: “Ваше величество, вот господин эрцгерцог!” Король с улыбкой ответил: “О, прекрасный принц!” Эрцгерцог трижды поклонился королю… пока тот приближался к нему маленькими шагами. После второго поклона принца король снял шляпу, а после третьего поклона король обнял его, и они шепотом обменялись друг с другом несколькими словами». В ответ на просьбу короля поцеловать его в знак нового мира между Бургундскими Нидерландами и Францией Хуана обратилась за разрешением к епископу Кордовы, тем самым сделав акцент о своей принадлежности к испанской династии.

Целую неделю продолжались турниры, выезды на охоту и, естественно, огромный пир, где все ели, пили и танцевали. Но в то время как Филипп получал от всего этого удовольствие, Хуана раздражалась. Ее возмущало, что французы пресмыкаются перед Филиппом и обращаются с ним как с королем, несмотря на отсутствие у него королевского титула, в то время как у нее, наследницы своих родителей, такой титул был. Хуана намеревалась четко дать всем это понять в Блуа. Когда королева Франции Анна Бретонская пожелала передать Хуане после церковной службы деньги, чтобы та пожертвовала их церкви от ее имени, принцесса категорически отказалась. Хуана восприняла это как унизительное феодальное подчинение. После этого королеве пришлось дожидаться Хуану снаружи церкви, но та упорно не выходила, тем самым давая понять, что сама решит, когда следует выйти. Королева была вне себя от такого невиданного высокомерия, и Хуане пришлось в целях безопасности остаться в своих покоях в тот вечер, сославшись на «недомогание».

Хуана также шокировала присутствующих, появившись на пиру в испанском костюме и исполнив перед ошеломленными гостями испанский танец. Таков был ее символический протест против договора о перемирии и помолвке ее сына Карла с французской принцессой. Испанский посол Гомес де Фуэнсалида с гордостью доложил Изабелле и Фердинанду, что Хуана ревностно отстаивала интересы Испании.

После всех торжеств бургундский кортеж отбыл в Испанию. Путешествие через Францию заняло не менее трех месяцев. В конце января 1502 года кортеж прибыл в Фуэнтеррабиа, пограничную деревню Страны Басков. Вторая часть путешествия стала настоящим испытанием. Королевский кортеж был вынужден оставить все экипажи и идти в Бургос пешком через крутые баскские горные переходы, страдая от голода и лютого холода. В Испании далеко не всем было известно о прибытии бургундского кортежа. Когда кортеж добрался до Бургоса, привратники в панике подняли тревогу, решив, что город штурмует вражеское войско. Городские ворота были в спешке закрыты. Потребовалось немало усилий, чтобы разрешить это недоразумение и добиться, чтобы кортеж в конце концов пропустили в город.

Далее Филипп и Хуана отправились в Вальядолид, Сеговию, Мадрид и Толедо, где их принимал король Фердинанд Арагонский. Были устроены корриды, охота и пиршества, при этом бургундцы и испанцы изо всех сил стремились произвести впечатление друг на друга. Бургундские и испанские трубачи состязались в том, кто трубит громче, до тех пор, пока все не начали жаловаться на шум. Рыцари сражались в битвах, воспроизводящих героические эпизоды времен Реконкисты. На пиршествах испанцы выставили самую лучшую посуду, как было принято при бургундском дворе. Де Лален описывал, что в зале, где был устроен пир, установили гигантские витрины, в которых испанский двор демонстрировал сотни золотых и серебряных сервизов и драгоценные ювелирные изделия. Все это предназначалось для того, чтобы поразить бургундских гостей.

Изначально радушные отношения между Филиппом Красивым и родственниками жены вскоре остыли. Торжественная инаугурация Хуаны и Филиппа перед кортесами состоялась в мае 1502 года в кафедральном соборе Толедо. Хуана была официально объявлена наследницей трона Кастилии и Арагона. Филипп получил титул принца-консорта, отвечающий его более низкому статусу по сравнению с Хуаной. То же самое повторилось и в Сарагосе, столице Арагона. Испанская королевская чета существенно ограничила династическое будущее Филиппа. Это стало для него серьезным ударом, и настроение герцога упало ниже некуда. Он наперекор всему покинул Нидерланды и проделал путь длиной более 2000 километров лишь для того, чтоб узнать о своем второстепенном статусе по сравнению с Хуаной.

Общей атмосфере и веселью не способствовала и внезапная смерть целого ряда бургундских придворных, включая Франсуа Бюслейдена, двух охранников, оруженосца и нескольких дворян из сопровождавшей герцога в Испанию свиты. Их внезапная смерть, подлинная причина которой осталась неизвестна, привела Филиппа в ужас. Бургундцы не могли привыкнуть к жаре и испанской пище. Описание Толедо хронистом Жаном Молине производит безрадостное впечатление: «Толедо – город, полный очень опасной заразы, с узкими, грязными и зловонными улочками, полными гниющих отбросов». Де Лален также отмечал cильную жару и ужасное зловоние в городе .

Филиппу не терпелось вернуться домой. Он был убежден, что Франсуа Бюслейдена отравили подосланные Фердинандом и Изабеллой люди, и боялся за собственную жизнь. Пьетро Мартире в одном из писем к кардиналу Санта-Круз резюмировал настроение принца: «У Филиппа зудят все вены в ногах, кровь бурлит в его теле, и он не может спокойно находиться в одном и том же месте». Не желая ни на минуту оставаться в «испанском аду», Филипп отправился домой, оставив в Испании Хуану, которая снова была беременна, в связи с чем Изабелла не позволила ей уехать.

После отъезда Филиппа испанский двор стал периодически замечать эксцентричное поведение Хуаны. Принцесса считала, что Филипп ее бросил, и была безутешна. Она одевалась только в черное в знак горя из-за внезапного отъезда супруга. После того как у нее случился нервный срыв, мать изолировала ее от двора в замке Ла-Мота в Медине-дель-Кампо. После неудачной попытки побега принцесса всю ночь кричала под дождем у ворот замка.

За свои выходки Хуана получила прозвище la Loca [46] и незавидное место в учебниках истории. Тем не менее вопрос, действительно ли она была una loca, остается открытым. Несомненно, ее поведение и отзывы о ней свидетельствуют о болезненной ревности и невротических проявлениях в характере. Однако все указывает на то, что ее выходки вполне устраивали Филиппа. Принц нацелился на испанскую корону, а психически неуравновешенный претендент на трон внезапно стал слабым противником. Это стало совсем очевидно после смерти Хуана, супруга его сестры Маргариты, в октябре 1497 года. Пока Хуана и ее фрейлины находились в трауре, Филипп быстро присвоил себе титул принца Астурийского, который до того носил его шурин.

Заключив в следующем году мирный договор с Францией, Филипп стремился заручиться поддержкой со стороны Людовика XII для признания его наследником испанского трона. На письме с соболезнованиями по поводу смерти своего племянника португальского принца Мигеля, адресованном испанской королевской чете, Филипп решительно поставил подпись «Yo el Principe» [47]. Хуана стала заложницей в политической схватке за трон между Филиппом и испанским королевским домом. Она оказалась в затруднительном положении между двумя соперниками мужского пола [48], и ей было суждено стать жертвой династической борьбы, в которой она бы не смогла одержать настоящую победу.

Принцесса вернулась в Нидерланды в 1504 году, через год после отъезда Филиппа. В марте 1503 года у нее родился сын, которому при крещении дали имя Фердинанд. Она оставила его на воспитание при испанском дворе. После отъезда супруга для принцессы начался год траура и потерь. Но через месяц после ее возвращения в семью скандалы возобновились. Хуана стала подозревать Филиппа в liaison d’amour [49] с одной из фрейлин и потеряла самообладание. По словам испанского хрониста, принцессу настолько одолела ревность, что она объявила голодовку и, «едва не лишившись рассудка, была вынуждена слечь в постель». Пьетро Мартире писал, что Хуана набросилась на любовницу Филиппа и приказала остричь ее белокурые волосы, «которые так нравились Филиппу». Еще один очевидец сообщал, что принцесса как-то раз в порыве гнева надавала тумаков своим камергерам. Чем страннее становились выходки Хуаны, тем больше это устраивало Филиппа Красивого.

Вихрь молодости

Максимилиан был обеспокоен мирным договором между Филиппом и Людовиком XII. Находившееся на востоке герцогство Савойское имело огромное значение в борьбе за власть между французами и Габсбургами, поскольку было расположено между Францией, Миланским герцогством и Швейцарией. Оно представляло собой идеальный коридор для переброски войск из Нидерландов в Италию. Максимилиан стремился заключить новый альянс как можно скорее из-за родственных связей герцога Савойского с французским королевским домом. Поэтому император решил использовать в политической шахматной партии свою дочь Маргариту Австрийскую.

Третий раз за 20 лет отец начал сватать Маргариту, на этот раз за герцога Савойского. Она же была сыта семейным счастьем по горло. Поэтому отказалась подписать необходимое для официального одобрения брака заявление о «добровольном» согласии. Только после того, как отец пригрозил, что лишит ее содержания, она неохотно повиновалась.

Переговоры о заключении брачного союза превратились в ожесточенные торги, исходом которых герцог Савойи Филиберт II оказался весьма доволен. С невестой в савойскую казну должно было поступить 300 000 золотых экю. В дополнение к этому прилагалось ее вдовье имущество в Испании, от которого герцог мог прикарманивать дополнительно 20 000 золотых экю в год. Маргарите доставались крохи. Останься Маргарита вдовой, ей досталось бы лишь скромное пособие в размере 12 000 экю в год.

Разумеется, с точки зрения физиологии герцог Филиберт II Красивый (le Beau) был неплохой партией для двадцатилетней вдовы. Они были ровесниками, а Филиберт славился хорошим телосложением, увлекался охотой и любил бурные празднества. Венецианский хронист Марино Сануто назвал его «вихрем молодости, который никогда не стоит на месте». Его жизнерадостность была полной противоположностью предыдущим спутникам Маргариты. Французский принц Карл был ростом менее полутора метров и похож на деревенского дурачка, а болезненный испанский принц Хуан умер спустя всего пять месяцев после свадьбы.

Новый брак Маргариты также был заключен по доверенности. Филиппа II представлял его единокровный брат Рене по прозвищу Le Grand Bâtard de Savoie [50], который прибыл на церемонию в Доль 22 ноября 1501 года. После праздничного пиршества Маргарита в золотом парчовом платье возлегла на торжественное ложе, специально устроенное по этому случаю в одном из соседних залов. Проворный бастард Рене отлично выполнил свои обязанности и преклонил колени перед ложем, после чего Маргарита подарила ему бриллиантовый перстень.

Маргарита впервые встретилась со своим супругом 1 января 1502 года в монастыре Роменмотье-Анви под Женевой. Свадебная церемония сопровождалась турнирами и банкетами. Супруги поселились в герцогском замке Пон-д’Эн под Бурк-ан-Бресс. Штат личной прислуги Маргариты состоял из 140 человек, включая смотрителя львицы, которому было поручено ухаживать за львицей Маргариты. Там же герцогиня познакомилась с Меркурино Гаттинарой, юридическим советником Филиберта II. Гаттинара стал советником Маргариты и дослужился до влиятельной должности главного канцлера ее племянника и будущего императора Карла V Габсбурга.

Вскоре выяснилось, что Филиберт II передал политические дела герцогства своему сводному брату Рене, поскольку сам предпочитал проводить время на турнирах и охоте. Маргарита умела за себя постоять и решила забрать власть в свои руки. Она добилась от Максимилиана, чтобы тот подписал обвинение Рене в заговоре (фиктивном), в результате чего великому бастарду Савойи пришлось бежать поджав хвост. Маргарита забрала бразды правления политикой Савойи в свои руки, а ее придворный биограф Жан Лемер де Бельж восхищенно называл герцогиню «премьер-министром своего супруга».

Все свидетельствовало о том, что в новом браке Маргарита наконец обрела личное счастье. Но это счастье оборвалось после того, как герцог Филиберт II жарким летом 1504 года от скуки отправился на охоту на диких кабанов. Вспотев, он залпом выпил ледяной воды, чтобы охладиться, и заболел. Несколько дней спустя Филиберт II умер от воспаления легких. Маргарита снова овдовела. До завершения строительства новой церкви и монастыря на месте обветшавшего монастыря Бру она похоронила мужа в церкви в Бурк-ан-Брессе и отправилась в Страсбург, чтобы обсудить с Максимилианом вопрос наследства. Переговоры Маргариты с отцом, скорее всего, были не только о наследстве, поскольку за полгода до этого умерла королева Испании Изабелла Кастильская. С ее смертью политическая обстановка в Европе снова изменилась.

«Все, что принадлежит королю и королеве, принадлежит мне и после их смерти достанется мне»

Вскоре после смерти принца Хуана в октябре 1497 года королева Изабелла тяжело заболела. С этого момента она перестала играть значительную роль в политике. Управление Кастилией перешло к ее супругу Фердинанду. В конце сентября 1504 года он написал Филиппу письмо о том, что состояние королевы резко ухудшилось и ей осталось жить несколько недель. Фердинанд хотел, чтобы Хуана приехала в Испанию для объявления ее señora natural propietaria, единственной законной наследницей Кастилии. Филипп отказался удовлетворить эту просьбу и приказал послам не сообщать Хуане о здоровье матери. В отличие от Хуаны, объявленной прямой наследницей, Филипп имел ограниченный статус принца-консорта. Соответственно, он не мог претендовать на власть над Кастилией.

Присутствие Хуаны могло только помешать задуманному Филиппом государственному перевороту и захвату королевской власти. Когда пошли слухи о том, что Хуане стало обо всем известно и она решила бежать в монастырь, чтобы оттуда отправиться в Испанию вместе с маленьким Карлом, Филипп не позволил ей это сделать. Хуану изолировали в замке на холме Куденберг в Брюсселе. Ее испанским советникам был запрещен доступ в ее покои, а тех, кто осмеливался ее посетить, сразу заключали под стражу. Хронисты писали, что Хуана в отчаянных попытках сбежать взломала ломом деревянный пол в своих покоях с криками, что «лучше умереть, чем допустить то, что замышляет Филипп!».

Буйное поведение Хуаны стало для Филиппа идеальным поводом для того, чтобы объявить ее недееспособной и претендовать на кастильский трон. Испанские принцессы Мария и Екатерина были выданы замуж за короля Португалии Мануэля I и Артура Тюдора, принца Уэльского. У них не было никаких прав на трон. Филипп открытым текстом сообщил испанскому послу Фуэнсалиде: «Все, что принадлежит королю [Фердинанду] и королеве [Изабелле], принадлежит мне и после их смерти достанется мне». Посол, отлично помнивший напряженность первого бургундского визита в Испанию, предупредил Филиппа в ответном письме, что его в Испании не ждут: «В Испании против вас не только народ, но даже камни».

Отношения между Фердинандом и его зятем Филиппом испортились еще больше после оглашения завещания королевы Изабеллы. Вместе со своим последним вздохом Изабелла решительно перекрыла амбициозному зятю путь к испанскому трону. Согласно ее воле, Фердинанд становился регентом Кастилии до совершеннолетия их внука Карла в случае отказа Хуаны от регентства или ее объявления недееспособной. Изабелла собственноручно добавила в текст завещания слова «объявления недееспособной» незадолго до смерти, тем самым дав понять, что правильно оценивает психическое здоровье дочери и существующую угрозу захвата власти в Кастилии со стороны Бургундско-Габсбургской династии.

Королева всегда недолюбливала зятя. Изабелла не могла смириться с тем, что Филипп никогда не следовал ее советам и изолировал Хуану от испанского и бургундского дворов. Испанские послы, со своей стороны, представляли ей Нидерланды далеко не самым лучшим образом. Их отчеты изобиловали жалобами на частые домашние ссоры, нехватку денег, холодный климат, постоянные дожди и суровые зимы, из-за которых все болели, уродливый и непонятный для них язык, безвкусную еду, которую готовят на сливочном масле вместо оливкового, отсутствие таких трав, как тимьян и лаванда, а также чрезмерное, по их мнению, бургундское обжорство и пьянство. Не случайно набожные испанцы порицали бургундские излишества.

В конце Средневековья и начале Нового времени обжорство считалось «матерью всех грехов» и, согласно церковной доктрине, порождало лень и праздность. Поэтому нет ничего удивительного в том, что умеренные и набожные испанцы, считавшие себя избранными защитниками христианства и готовые обратить в христианство весь мир, не одобряли любовь бургундцев к трапезам и возлияниям. Сын Филиппа и Хуаны Карл решил следовать примеру испанской трезвости в своей политике и в 1531 году издал указ для Нидерландов, «дабы положить конец безудержному обжорству и пьянству, которым ежедневно предаются в наших землях во многих кабаках, тавернах и трактирах». Отныне на свадьбу разрешалось приглашать не более 20 гостей, само празднество могло длиться не более полутора (!) суток.

Изабелле удалось сохранить кастильское наследство на суше после своей смерти. Помимо кастильского регентства, ее мужу достались доходы от трех богатых военных орденов, Сантьяго, Калатравы и Алькантары, а также половина доходов от колоний в Америке. За предоставленные экспедиции Христофора Колумба привилегии Изабелла потребовала, чтобы доходы от заморских земель поступали в кастильскую казну. Колумбу причиталось десять процентов от всех товаров и доходов от «открытий», но в итоге он, получивший прозвище El almirante del mosquitos [51] в насмешку за то, что во время своего первого плавания открыл лишь несколько островов, где не было ничего, кроме полчищ комаров, умрет в глубокой нищете. В любом случае ожидания Изабеллы от этих экспедиций оправдались. Доходы от заморских колоний стали настоящей золотой жилой, обеспечивающей расцвет испанской экономики.

Испания начала защищать свое Эльдорадо от возможных соперников. В 1494 году испанцы и португальцы разделили морские маршруты в южной части Атлантики. Тордесильясский договор, ратифицированный папской буллой, установил воображаемую границу в 685 километрах к западу от островов Зеленого Мыса. Территория к востоку от демаркационной линии отныне принадлежала Португалии, оставляя португальцам проход в Азию мимо мыса Доброй Надежды. Территория к западу от демаркационной линии перешла в руки испанцев. Разрез проходил бы через горы Южной Америки (которая не была еще открыта) и давал португальцам право претендовать на бразильские земли. В 1503 году Севилья получила монополию на трансатлантическую торговлю. Тот, кто получал кастильскую корону, одним махом получал не только самое большое и богатое королевство на Иберийском полуострове, но и половину заморского континента.

«Ваше величество, сей меч дан вам вершить правосудие и защищать свои владения и подданных»

Борьба между Филиппом Красивым и Фердинандом Арагонским была борьбой за власть в Кастилии и за золото, которое поступало в казну из ее колоний. Соперников объединяло только одно: стремление объявить Хуану недееспособной из-за «ее недугов и припадков».

После смерти Изабеллы Фердинанд в целях выиграть время слал Филиппу обнадеживающие сообщения. Он считал, что Кастильское королевство находится в надежных руках, а Хуане не следует сообщать о смерти матери. Фердинанд полагал, что в приезде Хуаны в Испанию нет нужды, он может взять на себя управление страной до совершеннолетия Карла.

Интриги испанской стороны действовали Филиппу на нервы. На это, в частности, обратил внимание Жан де Люксембург, один из советников Филиппа. Он четко дал понять испанскому послу Гомесу де Фуэнсалиде, как Филипп относится к своему свекру: «…почему вы называете его [Фердинанда] королем, странно ведь называть его королем и не иметь королевства, или ехать в королевство, королем которого он себя называет, но где он не имеет права на королевскую власть и где он всего лишь дитя, которое должно повиноваться?»

Заупокойная месса по Изабелле, которую отслужили 14 января 1505 года в брюссельском соборе Святых Михаила и Гудулы, сразу приобрела огромное политическое и символическое значение. Хуане на церемонии была отведена второстепенная роль. Филипп сосредоточил все внимание на себе.

Герольд передал Филиппу меч со словами: «Ваше величество, сей меч дан вам вершить правосудие и защищать свои владения и подданных». До этого Филипп успел провозгласить себя королем Кастилии, Леона и Гранады, заказать новый герб с испанской символикой и в подтверждение своих слов разослать в нидерландские города 1000 новых гербов, напоминавших большие визитные карточки. Его послы отправились во Францию, Испанию и Рим для объявления, что Филипп Красивый стал королем Кастилии.

В ходе борьбы за власть Фердинанд Арагонский и Филипп Красивый осознали свою зависимость друг от друга. На Нидерланды приходилась примерно половина экспорта производимой в Кастилии шерсти, а на Испанию – примерно треть экспорта товаров из Нидерландов.

Стремясь избежать разрыва навсегда, Филипп и Фердинанд начали поиск компромиссного решения. В ходе очередной попытки договориться хитрый Фердинанд предложил Филиппу недавно отвоеванное у французов Неаполитанское королевство в обмен на право опеки над пятилетним сыном Филиппа Карлом. В случае переезда Хуаны и Карла в Испанию отпадала необходимость в присутствии там Филиппа, а Фердинанд получал власть над Кастилией до совершеннолетия внука. Кастильская знать опасалась, что Фердинанд лишит ее привилегий. После отказа Филиппа Красивого принять предложение Фердинанда испанский король решил обратиться к его французскому сопернику. Новые перетасовки и новый брачный союз!

Вероломство французов

Тем временем во Франции король Людовик XII не находил себе места в замке Блуа. В браке с Анной Бретонской у них появилось две дочери и два мертворожденных ребенка. Он все еще надеялся, что Анна родит ему здорового сына-наследника. Один маленький, но существенный просчет Людовика XII мог иметь драматические последствия для Франции: в случае отсутствия наследника мужского пола французский трон после смерти Людовика переходил будущему супругу его дочери Клод. Это означало, что один из Габсбургов должен был стать королем Франции…

Если бы при всем этом кастильская корона досталась Филиппу, Франции пришлось бы нелегко. Поэтому Людовик XII отрекся от своих намерений и расторг помолвку дочери с Карлом. Теперь Клод должна была выйти замуж за Франциска Ангулемского, племянника Людовика и потенциального наследника на трон, что позволило бы сохранить корону во французских руках, несмотря на отсутствие прямого наследника мужского пола. Будущая королева Франции Клод, которая, по словам Антонио де Беатиса, была «очень худой, невысокой, некрасивой и хромала на обе ноги», всю свою жизнь прожила в тени королевской семьи. Сегодня о ней напоминает только названный отцом в ее честь сорт слив – Reine Claude, он же ренклод.

Испанский король также изменил свою стратегию. Перед смертью Изабеллы Фердинанд поклялся ей, что никогда больше не женится. Таким образом, она хотела предотвратить появление новых претендентов на кастильскую корону в случае рождения у Фердинанда детей в новом браке. Но Фердинанд понял, что только его вступление в брак позволит не допустить амбициозного Филиппа к кастильской короне. Договор с Францией снял бы напряженность в отношениях с Испанией из-за Неаполитанского королевства. Максимилиан Габсбургский, который не стеснялся нарушать договоры, мрачно отозвался о перспективах, узнав о брачном договоре между Францией и Испанией: «Французы предатели, они и предадут Испанию!»

Фердинанд Католик (el Católico), которому исполнилось 53 года, женился на племяннице Людовика XII Жермене де Фуа, которая была на 36 лет младше него. Брак был заключен в марте 1506 года незадолго до прибытия Филиппа и Хуаны в Испанию. Фердинанд Арагонский ликовал, но его мужская сила уже была не та. Ходили слухи, что Жермена не теряла надежды и по ночам давала супругу любовные зелья, которые помогали Фердинанду в постели, но и доводили его до изнеможения. Жермену также часто называли похотливой кошкой, а ее яркое описание в книге фламандского автора Луи-Поля Боона раздвигает границы воображения: «Она [металась], словно в адском пламени. Растрепанная и пьяная, как наемник, она швыряла туфли в угол, шлялась по вечеринкам с высоко поднятыми юбками и ругалась так, что даже шлюхам стало бы стыдно».

Новый третий лишний

Для бургундского двора новый брак Фердинанда Арагонского стал ударом. Рождение нового наследника на испанский трон могло нарушить все планы Филиппа Красивого. Он начал давить на Хуану, чтобы та отклонила поддержку отца, но она не стала подписывать никакие бумаги. Тогда Филипп отправил Фердинанду заверенный поддельной подписью Хуаны отказ от кастильского регентства в пользу супруга. Согласно этому же документу, она отреклась от всех своих прав в пользу мужа. Документ был составлен столь отвратительно, что испанцы сразу распознали в нем подделку.

В ожидании рождения нового наследника Фердинанд решил выиграть время и предложил заключить новый договор, согласно которому он оставался регентом Кастилии, а Филипп и Хуана становились законными наследниками престола. Этот же договор должен был определить будущее Кастилии. Фердинанд за эту уступку сохранял за собой половину доходов от колоний и доходы от богатых военных орденов.

Складывалось впечатление, что Филипп Красивый победил в этой борьбе. На самом деле суть договора заключалась в мелких деталях. Один из его пунктов гласил, что, если у Фердинанда не родится новый наследник, наследниками испанской короны станут Хуана и ее дети. Это означало, что Филипп снова был исключен из числа наследников. И это еще не все, потому что если бы у Фердинанда, несмотря на его возраст, родился сын, то его бы женили на одной из дочерей Филиппа и Хуаны для того, чтобы сохранить единство Арагона и Кастилии. Это означало, что Филипп в очередной раз проиграл. Филиппу Красивому оставалось только одно: отправиться в Испанию и добиться, чтобы кортесы признали его королем Кастилии.

Английская интермедия

После внезапного расторжения помолвки между Клод и Карлом о путешествии через Францию не могло быть и речи. Поэтому 10 января 1506 года Филипп и Хуана отправились из Флиссингена в Испанию морем. Это путешествие стоило очень дорого, почти столько же, сколько путешествие Карла в Испанию 11 лет спустя. Его стоимость составила 108 400 гульденов, или 1445 гульденов в день. Жалованье моряка в те времена составляло 3,6 гульдена. Путешествие выдалось трудным.

При благоприятных погодных условиях парусный корабль обычно доходил от Флиссингена до Испании за шесть дней. Однако свирепый ветер и метели над Северным морем на этот раз распорядились иначе. Более 40 парусных кораблей с посудой, шедеврами искусства, драгоценностями и музыкальными инструментами придворной капеллы, 538 придворными и 1500 солдатами, охранявшими Филиппа Красивого, отчалили в сторону Англии. По пути несколько кораблей потерпели крушение, и из-за постоянной непогоды флотилия была вынуждена разделиться и встать на якорь в четырех английских прибрежных городах.

Во время шторма на корабле Филиппа и Хуаны порвалась грот-мачта, в результате чего королевскую чету девять дней носило вдоль английского побережья. Для Филиппа слова Хуаны, которая, как писал де Лален, «в испуге сказала благородному королю, что если ей суждено умереть, то она надеется сделать это вместе с супругом», стали скудным утешением. Королева практично надела свое лучшее платье и драгоценности, чтобы ее смогли опознать, если корабль перевернется и затонет. В конце концов сильно потрепанное судно бросило якорь вместе с 18 другими кораблями в Мелкомб-Реджисе, прибрежном городке недалеко от острова Портленд. Местные жители никогда не видели у себя в порту кораблей такого размера. Высадка Филиппа и Хуаны на берег была грустным зрелищем. Обоим пришлось брести по колено в воде к берегу.

Эта вынужденная остановка позволила Филиппу заручиться поддержкой английского короля. Филипп отправился в Виндзорский замок без Хуаны, объяснив ее отсутствие тем, что с королевой произошел «несчастный случай», и добавив, что «он надеется, что она скоро присоединится к нему». Филипп сразу же задал нужный тон, назвав короля Генриха VII почетным членом ордена Золотого руна и получив в ответ английский орден Подвязки. Выполнив все формальности, Филипп Красивый прибег к проверенному габсбургскому приему. После краха французской помолвки бургундские Габсбурги решили заключить новый брачный союз с английскими Тюдорами. Жена Генриха VII Елизавета Йоркская умерла в 1503 году после рождения дочери Екатерины. Ее сорокашестилетний супруг остался один с тремя детьми [52].

Генрих VII не стал сидеть сложа руки и сразу занялся поисками невесты. Это натолкнуло императора Максимилиана на мысль. Габсбургская казна была пуста, ее требовалось срочно пополнить, поэтому приданое пришлось бы очень кстати. Дочь Максимилиана Маргарита овдовела второй раз – даже третий, если считать ее помолвку с Карлом VIII, когда тот был ребенком, – после скоропостижной смерти Филиберта II Савойского жарким летним днем. Максимилиан быстро произвел расчеты. Новый договор с Англией поставил бы французского короля в тупик, а Маргарита, которая в 21 год уже трижды побывала замужем, могла ради отца и брата выйти замуж четвертый раз. Максимилиан отправил Генриху VII копию портрета пятнадцатилетней Маргариты, написанного в 1495 году для брачных переговоров с испанской королевской четой.

Филипп Красивый дополнил эти переговоры еще двумя браками и предложением торгового договора. Он предложил выдать свою восьмилетнюю дочь Элеонору за принца Генриха Тюдора, а сына Карла, чья помолвка с французской принцессой была расторгнута, женить на девятилетней Марии Тюдор. В дополнение к этому англичанам была обещана неограниченная торговля с Нидерландами и более низкие пошлины. Одним словом, предложение, от которого невозможно отказаться. Договор с Англией должен был обеспечить Филиппу и Максимилиану военную и политическую поддержку, которая была необходима для того, чтобы уладить дела в Италии и Испании.

Договор между Генрихом VII и Филиппом Красивым был возведен на песке. Маргарита, которая после трагической смерти второго мужа не хотела выходить замуж, написала брату и отцу письмо с резким отказом. В 1509 году Генрих VIII решил жениться на вдове своего старшего брата Артура Екатерине Арагонской, младшей сестре Хуаны, что позволило бы Англии получить вторую часть исходного испанского приданого. Помолвка Карла и Марии Тюдор была расторгнута пять лет спустя, когда Генрих VIII выдал свою сестру замуж за престарелого французского короля Людовика XII. После смерти Анны Бретонской тридцатичетырехлетний Людовик XII находился в панике и готов был заплатить любые деньги за новую жену, которая родила бы ему наследника мужского пола. Предложенный же Филиппом английскому королю торговый договор провалился и стал известен как Intercursus Malus, или Плохой договор. Он так и не был ратифицирован и впоследствии оказался заменен другим договором.

«Я, король»

Филипп и Хуана пробыли в Англии три месяца, после чего отправились в Испанию. В английских штормах они потеряли четыре корабля, на которых, по словам Филиппа, «было очень мало людей», но при этом погибло много произведений искусства. Во время перехода из Англии в Испанию море внезапно настолько успокоилось, что корабль с придворной капеллой смог идти рядом с кораблем Филиппа и Хуаны и сопровождать их с музыкой вдоль испанского побережья. Четыре дня спустя бургундская флотилия встала на якорь в Ла-Корунье. Дальше кортеж двинулся посуху. Лошади достались не всем. В частности, слуге Яну Баувенсу было поручено незавидное дело – всю дорогу пешком тащить на спине сорокакилограммовый орган капеллы.

Очередную встречу Филиппа Красивого с не muy sympático [53] тестем Фердинандом нельзя было назвать сердечной. В течение нескольких месяцев они оба с подозрением следили друг за другом на расстоянии (Филипп остановился в монастыре в Ла-Корунье на северо-западном побережье Испании, в то время как Фердинанд находился в 400 километрах от него в Торкемаде). В этот период испанский король решительно приказал своим людям выкрасть переписку Филиппа. В руки испанцев попало одно зашифрованное письмо Филиппа, но им не удалось прочитать его, потому что взятый в плен слуга бургундского двора отказался сообщить код.

Началось политическое представление театра теней, в котором Филипп Красивый боролся за то, чтобы его как можно скорее признали наследником престола, а Фердинанд изо всех сил стремился произвести на свет наследника. В это время Людовик XII ловко воспользовался испанским политическим тупиком и вторгся в маленькое королевство Наварра, которое находилось в Пиренеях и граничило с Кастилией. Одновременно с этим он поддержал герцога Гелдерна, который служил «шипом Валуа в габсбургском боку», чтобы тот напал на Нидерланды с севера. У Филиппа оставалось мало времени. Он потребовал пересмотреть ранее заключенный договор с Фердинандом, чтобы Хуане, вокруг которой разворачивалась их борьба за власть, была отведена лишь второстепенная роль. Для пущей убедительности он отныне добавил к своей подписи слова «Yo el Rey», то есть «Я, король».

Филипп возлагал большие надежды на кастильские кортесы, которые представляли собой правящие советы. За признание Хуаны недееспособной Филипп обещал кортесам большую политическую роль. Испанские представители не остались равнодушными к его обещаниям, и в итоге было найдено компромиссное решение. 12 июля 1506 года Хуана Кастильская была признана «истинной и законной наследницей и владычицей королевства», а вслед за ней Филипп был приведен к присяге как «наш законный господин, король и ее законный супруг». Ему было позволено носить официальный титул el Rey, короля Кастильского королевства.

Но его обещания кортесам стоили ему поддержки кастильских аристократов. Гранды прозвали Филиппа Красивого El de las Mercedes – «Осыпающий милостями» – за то, что он подкупил кортесы. Между тем напряженность в Кастилии усилилась из-за пустой казны, неурожаев и разразившихся в Испании летом 1506 года эпидемий. Филипп Красивый выиграл борьбу за власть, но ему досталось королевство на грани гражданской войны.

Забытый государь

Через два месяца после признания королем Кастилии Филипп Красивый отправился со своим двором в город Бургос на северо-западе Кастилии. Эта поездка стала последней в его жизни. Через неделю после приезда король был приглашен мэром города на пир, завершившийся игрой в мяч, которую можно считать предшественницей тенниса. В нее играли как ракеткой или битой, так и руками, но без сетки. Филипп был страстным любителем этой игры. Проиграв на жаре в теннис целый день, он выпил ледяной родниковой воды. Когда у короля началась лихорадка, его окружение не сразу придало этому значение, поскольку у Филиппа и прежде внезапно случалась лихорадка, например в Лионе и Ридинге, однако быстро проходила. В течение следующих нескольких дней Филипп даже ездил на охоту.

Но самочувствие короля стало ухудшаться. Из-за лихорадки и кровавой рвоты он был вынужден слечь. Не теряя надежды, он заплатил большую сумму своему лейб-медику Алоизию Мартину, поскольку был уверен, что тот снова вылечит его. Но состояние короля не улучшилось, а мучения продолжались целую неделю. Горло Филиппа отекло так, что он едва мог говорить, помимо этого у него началась непрерывная диарея. Хуана все то время покорно находилась рядом с ним, но, по словам Пьетро Мартире, «не проронила ни слезинки». Филипп Красивый впал в кому и умер 25 сентября 1506 года в возрасте 28 лет.

Его скоропостижная смерть очень напоминала трагедию, случившуюся за 200 лет до этого, когда французский король Людовик X после игры в мяч на жаре решил освежиться в ледяном погребе и в тот же вечер умер. А всего за восемь лет до этого при аналогичных обстоятельствах умер герцог Филиберт II Савойский, муж Маргариты Австрийской. Внезапная смерть нового кастильского короля вызвала много споров в европейских политических кругах. Люди не верили, что Филипп умер своей смертью. В последние годы его не любили в Испании. Поэтому неудивительно, что многие решили, что он был отравлен. Возможно, в этом был замешан Фердинанд Арагонский, потерявший Кастилию. Как бы то ни было, смерть непокорного зятя была для него удобна.

Приверженцы Филиппа Красивого ссылались на письмо бургундского посла Филибера Натюреля к Филиппу, в котором тот предупреждал принца: «Государь, я уверен, что вы помните несколько тайных советов для сохранения вашего здоровья и относительно вашей пищи. […] За столом вам должен прислуживать только один человек… и, кроме того, вы должны следить за тем, чтобы в вашу кухню не допускали посторонних. […] Помните, однако, государь, для вашего же блага, что ни одному монарху в мире не следует быть более осторожным, чем вам». Некоторые подозревали, что неуравновешенная Хуана могла отравить своего супруга в отместку за то, что он жестоко с ней обошелся. В Нидерландах долгие годы будут петь песню о Хуане-отравительнице: «Когда мы прибыли в Испанию, девушка Цанна [Хуана] налила нам прохладного вина, из кувшина из чистого золота, из кувшина из золота, на дне которого был яд»[54].

Слухи о загадочной смерти Филиппа Красивого ходили еще долгое время.

Профессия короля, если так можно выразиться, была вредной работой. В Средние века каждый пятый король умер не своей смертью, причем во всех случаях к этому оказывался причастен политический соперник. Исключением стала лишь смерть французского короля Карла VIII, который умер от кровоизлияния в мозг, ударившись о дверь головой. А в Англии пять из девяти королей подряд в начале XIV века умерли преждевременной насильственной смертью.

Примеров из близкого окружения Филиппа Красивого было достаточно для сомнений в том, что он умер естественной смертью. Поговаривали, что король Энрике IV, брат королевы Изабеллы Кастильской, отравил их единокровного брата [55]. Также поговаривали, что старший брат Фердинанда Арагонского Карлос Вианский был отравлен мачехой Хуаной Энрикес, чтобы не мешал ее сыну. Фердинанд, в свою очередь, едва избежал нападения безумного крестьянина, бросившегося на него с ножом. В 1474 году во Франции был арестован человек, который позже признался, что бургундский герцог Карл Смелый приказал ему отравить сына Людовика XI, четырехлетнего дофина Карла.

Преступнику, осужденному за покушение, было позволено выбрать между смертью или ослеплением. Он выбрал второй вариант, и ему немедленно выкололи оба глаза. В высших итальянских кругах также было принято устранять политических соперников при помощи яда. В Италии уже никто не верил, что папы римские, кардиналы и короли могут умереть естественной смертью. Поэтому не случайно бургундский посол Филибер Натюрель отправил Филиппу Красивому письмо с предостережениями. Придворный врач Фердинанда, лечивший Филиппа, утверждал об отсутствии признаков насильственной смерти: «Я убежден, что ошибки не могло быть, потому что его [Филиппа] врачи были очень опытными, особенно один из них. Впоследствии некоторые голландцы, а иногда и кастильцы поговаривали, что короля отравили. Но ни его врачи, ни я не нашли никаких признаков яда. При мне они не высказывали таких мыслей или подозрений».

Все, по словам судебного врача, указывало на то, что у Филиппа была пневмония. Сильная нагрузка во время игры в мяч в сочетании с резким охлаждением после игры оказались смертельными для короля.

В общей сложности Филипп правил Кастилией два месяца, и его внезапная смерть создала новый политический вакуум. Его сторонники, так называемые felipistas, в число которых входил архиепископ Толедо Хименес де Сиснерос, делали все возможное, чтобы не допустить Хуану на кастильский трон. Но было непонятно, собирается ли Хуана на него претендовать. Фердинанд Арагонский, не имеющий поддержки аристократии, занял выжидательную позицию. Если бы его вторая жена Жермена де Фуа забеременела, то династические перспективы наверняка бы изменились в его пользу. Теперь все зависело от того, насколько Хуана хотела быть коронована как назначенная Изабеллой наследница.

Сердца и кишки

На следующее утро после смерти Филиппа два хирурга произвели вскрытие покойного короля, чтобы извлечь кишечник. Затем они сделали надрезы на его ногах и теле, чтобы из него вытекла вся кровь, тем самым замедлив процесс разложения. После смерти английского короля Вильгельма Завоевателя в 1089 году люди усвоили мудрый урок, что королевские трупы следует разделывать как можно быстрее. В случае с Вильгельмом хирурги упустили это из виду, в результате чего тело короля так сильно раздулось от гниения и жары, что буквально лопнуло, когда его укладывали в тесный гроб.

Тело Филиппа забальзамировали, завернули в парчовую королевскую мантию, отороченную горностаем, и, с распятием на груди, поместили в гроб. Сердце его отправили в Брюссель в свинцовом ларце, чтобы захоронить рядом с его матерью Марией Бургундской в церкви Богоматери в Брюгге. На крышке ларца была надпись на латыни: «Сердце величайшего храброго и непобедимого принца Филиппа, короля Кастилии, Леона и Гранады, принца Арагона, двух Сицилий и Иерусалима, эрцгерцога Австрии, герцога Бургундии и Брабанта, графа Фландрии и так далее, который скончался в Бургосе в Испании в двадцать пятый день сентября 1506 года от Рождества Христова. Молитесь за него». Год спустя, 31 июля 1507 года, его сестра Маргарита захоронит ларец в могиле их матери.

Бальзамирование тела Филиппа Красивого не было чем-то исключительным. В 600 году до н. э. египтяне уже устраивали специальные залы для бальзамирования глубоко под землей в своих некрополях, например в Саккаре под Каиром, залы, которые использовались в течение 2500 тысяч лет. В этих залах ритуальные работники по заказу бальзамировали трупы и помещали внутренние органы в могильные урны. Позже бальзамирование стало традицией королевской династии Меровингов в раннем Средневековье. Королевское погребение играло чрезвычайно важную роль. Траурная церемония подчеркивала социальный статус монарха, а его погребение демонстрировало политический авторитет династии.

В 1299 году папа Бонифаций VIII издал буллу, запрещающую хоронить умершего человека in partibus, то есть «частями», но для королей, дворян и высшего духовенства было сделано исключение. Папская диспенсация разрешала захоранивать их сердца или другие органы отдельно. Сердце и кишечник считались сакральными органами. Их почитали как отдельную от тела священную реликвию, возвышающую статус умершего монарха. Сердце, которое символизировало жизнь и смерть, укладывали в небольшие реликварии, которые также называют кардиотафами. Захоронения таких реликвариев превратились в настоящие места паломничества. А удаление органов стало привычным делом для врачей при бальзамировании монархов и дворян.

Врач разрезал брюшную полость вдоль и поперек, чтобы можно было легко удалить из тела кишечник, желудок, почки и легкие. Затем он вскрывал грудную клетку и вырезал membra spiritualia, как называли сердце, а также легкие и пищевод до корня языка. Останки промывали холодной водой, раствором уксуса и чистым спиртом, а затем посыпали консервантом, «как свинину при засолке», для того чтобы замедлить процесс разложения. Образовавшиеся полости заполняли смоченными спиртом тампонами. Затем тело зашивали, заворачивали в холст и льняную ткань и укладывали в гроб.

В XIII веке французские Капетинги переняли погребение королевских внутренних органов с целью почитания. Король Людовик VIII, умерший в 1226 году от дизентерии после Крестового похода, был похоронен в соборе Сен-Дени под Парижем. Его сердце и кишечник были погребены в аббатстве Клермон в соответствии с его завещанием. У сменившей Капетингов династии Валуа сердца и внутренности также было принято захоранивать отдельно. Герцогиня Анна Бретонская, которая была замужем за двумя сменившими друг друга французскими королями, в конце XV века попросила поместить ее сердце в золотом ларце в Нантском соборе рядом с могилой ее родителей. А остальные ее органы были захоронены вместе с ее первым мужем Карлом VIII в аббатстве Мобюиссон.

Из всех французских королей только тело Людовика IX было сохранено особым образом. Когда Людовик IX умер от цинги в Тунисе после Крестового похода в 1270 году, вскоре стало ясно, что из-за жары его тело быстро разлагается. Врачи извлекли сердце и кишечник, после чего поместили его в большой котел с кипящей водой и вином, чтобы отделить плоть от скелета. Затем скелет был вместе с сердцем Людовика IX помещен в свинцовый гроб и перевезен во Францию для захоронения в соборе Сен-Дени.

Бургундские князья следовали традициям Капетингов. Тело, сердце и кишечник герцога Филиппа Доброго, умершего в 1467 году, были захоронены по отдельности, но три свинцовых гроба не найдены и по сей день. Сердце Марии Бургундской было захоронено вместе с ее матерью, Изабеллой де Бурбон, в аббатстве Святого Михаила в Антверпене, но оказалось уничтожено во время охватившего Нидерланды в 1566 году иконоборчества. Испанцы и австрийские Габсбурги также не остались в стороне. Начиная с Карла V испанских Габсбургов хоронили в гробнице в Эскориале в Мадриде, но и в Вене можно найти забальзамированные тела австрийских Габсбургов. В Kaisergruft [56] в Капуцинеркирхе в оловянных саркофагах лежат тела 146 умерших Габсбургов, а в Herzgruft [57] в Августинеркирхе до сих пор можно полюбоваться серебряными урнами, в которых хранятся сердца 54 Габсбургов. Те, кому этого покажется недостаточно, могут посетить собор Святого Стефана, где в Herzogsgruft [58] в герметично закрытых медных урнах хранятся внутренности 76 Габсбургов.

Трехлетние похороны

В ожидании захоронения в соборе Гранады забальзамированное тело Филиппа Красивого хранилось в картезианском монастыре Мирафлорес в пяти километрах от Бургоса. Хуана дала волю проявлению своей преданности супругу. Она регулярно навещала его, чтобы убедиться, достаточно ли служится заупокойных месс, и проверить, что Филипп все еще лежит в гробу. Эрос и Танатос, любовь и смерть, окончательно сближались, когда Хуана приказывала снять крышку с гроба супруга и долго целовала его ноги.

История приобрела мрачный оборот, когда три месяца спустя Хуана заявила, что хочет сопровождать гроб с телом Филиппа Красивого за 700 километров до места его последнего пристанища в Гранаде. В те времена в Испании не было принято бальзамировать покойников и захоранивать отдельно их внутренние органы, но ничего необычного в том, что вдова сопровождала гроб супруга к месту последнего пристанища, не было. Но, согласно легенде, у Хуаны это путешествие заняло три года.

Монахи монастыря отказались удовлетворить просьбу Хуаны, поскольку, согласно обычаям того времени, гроб должен был храниться у них полгода. Когда Хуана, находившаяся на последних сроках беременности, впала в ярость, они сдались. От красоты Филиппа, к слову сказать, практически ничего не осталось. Пьетро Мартире описал вскрытие гроба с его телом в конце декабря 1506 года, чтобы убедиться, что это он: «Мы не увидели ничего, кроме смутных очертаний человеческого тела. Уже невозможно было четко определить, сохранились ли черты его лица. Поскольку все было обмотано бинтами, пропитанными бальзамическими мазями, и покрыто толстым слоем извести, нам показалось, что это гипсовая голова». Свинцовый гроб с телом Филиппа был погружен на колесницу, запряженную по бургундскому этикету четырьмя черными фризскими жеребцами. Хуана, несмотря на беременность, не оставила ничего на волю случая и контролировала все мельчайшие детали процессии. Один из придворных трезво отметил при отъезде кортежа, что путешествие обещало быть непростым: «Через час после захода солнца королева покинула Мирафлорес с телом супруга, от которого пахло не духами». Все это время Хуана не мылась и почти не спала и не ела. Мрачную похоронную процессию сопровождала большая свита, прибывшая с Хуаной из Брюсселя королевская капелла, а также епископы и монахи.

Сопровождавшему капеллу слуге Яну Баувенсу, которому было поручено тащить на себе пешком тяжелый камерный орган, предстояло в общей сложности преодолеть еще около 1000 километров. Похоронный кортеж двигался только по ночам ради спасения его участников от изнурительной дневной жары и охватившей Испанию чумы. Вскоре после отъезда у Хуаны родился ее шестой и последний ребенок. Посмертную дочь Филиппа Красивого нарекли Екатериной в честь тетки Екатерины Арагонской. Пьетро Мартире недовольно наблюдал за тем, как Хуана нарушает правило ночных переездов ради того, чтобы отстоять заупокойную мессу о Филиппе в одной из местных церквей. Он писал архиепископу Гранады: «Я убежден, что ни в одну эпоху не было принято доставать покойного из могилы и перевозить на четверке лошадей в сопровождении похоронной процессии и орды духовенства, распевающей молитвы за упокой души. Все это похоже на победный марш…»

Хуана вела себя так, словно ее муж умер накануне. Королева регулярно открывала гроб и приставила к нему вооруженных телохранителей, будучи твердо уверенной в том, что ее супруг воскреснет. Пьетро Мартире писал, что сотни свечей, зажженных во время мессы, дымили так, что свита выходила из церкви вся черная от копоти: «У нас цвет лица как у абиссинцев». Траурная процессия также оставила после себя две полностью сгоревшие церкви, где во время последнего пожара с трудом удалось спасти гроб Филиппа от пламени. Патологическая ревность Хуаны не прервалась со смертью мужа: когда во время долгого пути траурный кортеж остановился в женском монастыре, она не позволила монахиням, а также придворным особам женского пола, которым не доверяла, приблизиться к гробу Филиппа. «Она не любит общение, особенно с женщинами, которых ненавидит и держит на расстоянии», – писал Пьетро Мартире.

Первая встреча Хуаны с отцом состоится лишь в августе 1507 года, через полтора года после ее отъезда из Мирафлореса. Король получил тревожное письмо от епископа Малаги, в котором тот предупреждал, что его дочь «согласно слухам, не моется и ходит в грязной одежде… Я считаю, что ее здоровье в большой опасности… Она ест с пола, без скатерти и посуды, и регулярно пропускает мессу». Фердинанд воспринял это письмо со всей серьезностью и отправился на встречу с дочерью.

Фердинанд, который сумел снова заручиться поддержкой знати, встретился с дочерью в Санта-Мария-дель-Кампо в провинции Бургос. После разговора с дочерью король принял окончательное решение изолировать ее, как это ранее делали его супруга Изабелла и зять Филипп Красивый. Фердинанд временно разместил ее вместе с телом Филиппа в деревушке Аркос-де-ла-Льяна под Бургосом.

Спустя полтора года Хуане удалось добиться от Фердинанда разрешения продолжить похоронную процессию. Возможно, это связано с тем, что он не хотел, чтобы дочь попала в руки его политических противников. Она направилась в Тордесильяс, куда прибыла в марте 1509 года. В Тордесильясе ее вместе с маленькой Екатериной и несколькими фрейлинами разместили в королевском дворце. Воспитание ее сына Фердинанда взял на себя Фердинанд Арагонский. Гроб с телом Филиппа Красивого, при котором Хуана находилась денно и нощно в течение трех лет, был временно помещен в монастырскую церковь Тордесильяса. В 1525 году он наконец прибыл в Королевскую капеллу Гранады. Маркиз Дения, который был приставлен к Хуане, писал, что Хуане об этом не сообщили: «…тело короля, нашего государя, упокой Господь его душу, восемь дней как покинуло нас, и его отбытие прошло так, что ее величество [Хуана] ничего не заметила».

Возник риск, что английский король Генрих VII сможет сорвать все планы Фердинанда. Вскоре после смерти Филиппа Фердинанд начал сватать Хуану за Генриха VII. Тот охотно согласился. Ему был пятьдесят один год. Сейчас было не самое удачное время для его визита. До этого Генрих VII видел Хуану лишь мельком во время их вынужденной остановки в Англии в сильный шторм на пути в Испанию. Но этой встречи оказалось достаточно для того, чтобы он запомнил ее как «красивую и хорошо воспитанную женщину, которая, несмотря на утверждения ее покойного мужа о сумасшествии, показалась ему вполне в своем уме». Когда испанский посол сообщил Генриху VII о психических расстройствах Хуаны, тот мрачно возразил, что она «не сумасшедшая, а заложница».

Хуана упорно отказывалась от нового брака. Она осталась набожной вдовой, поглощенной патологической страстью к Филиппу Красивому. Вскоре после смерти Филиппа кортесы согласились с Фердинандом, что Хуана «не может управлять страной». Фердинанд получил право беспрепятственно управлять Кастилией от имени дочери до совершеннолетия ее сына Карла. Законную королеву Испании Хуану объявили сумасшедшей и пожизненно изолировали от внешнего мира на 46 лет, то есть почти на полвека.

Забытая королева

Одна французская поговорка гласит: «Тот, кого одолевает любовь, теряет себя» (qui d’amour se prend de rage se quitte). Это драматическое высказывание, несомненно, подходит и Хуане Кастильской. Трагической жизни испанской принцессы за последние столетия посвятили не менее 25 пьес, 15 романов, трех опер и более 20 художественных и документальных фильмов.

Нидерландский историк Йохан Брауэр, автор первой биографии Хуаны Кастильской на нидерландском языке, которая была издана в 1940 году, особо подчеркивал мифы о ее жизни: «Какая пища для поэта-романтика! Ночной въезд траурного кортежа, катафалк, мерцающие факелы, обезумевшая от горя королева, монахи, прелаты, дворяне, солдаты и музыканты. Тихая деревня в сельской местности. Напуганные крестьяне. Старухи, перешептывающиеся о таинственных силах, окружающих смерть. Внезапно, пока испуганные взоры пугливо и робко наблюдают за темным силуэтом церкви, где лежит тело короля, из башни вырываются языки пламени и заливают здание церкви красным светом!» Из трагической исторической фигуры Хуана превратилась в персонаж готического романа, словно взятый из сочинений Брэма Стокера или Эдгара Аллана По.

Картина оставалась неизменной до начала XXI века, когда американский историк Бетани Арам в своей монографии «Хуана Безумная» (Juana the Mad) попыталась найти новое объяснение выходкам Хуаны Кастильской. Действительно ли Хуана «обезумела от любви» или же ее эмоциональным состоянием воспользовались для того, чтобы объявить ее безумной в политических целях? Бетани Арам считает, что странности Хуаны были не такими уж сильными. У Хуаны, как и ее бабушки Изабеллы Португальской, действительно случались депрессии и истерики, но этого недостаточно для объявления «сумасшедшей».

В юности Хуана и ее сестры получили отличное образование, что скорее исключение для принцесс в те времена. Гуманист Эразм Роттердамский писал о младшей сестре Екатерины Арагонской, что она была значительно умнее своего мужа Генриха VIII, короля Англии. В свою очередь, другой гуманист, Хуан Вивес, высоко отзывался об интеллекте Хуаны, которая свободно говорила, читала и писала на латыни. Для Бетани Арам Хуана Кастильская была прежде всего сильной и умной женщиной с ярким характером. Именно эти черты были опасны для ее окружения, что привело к ее изоляции. Она не хотела играть второстепенную роль, отводимую ей Филиппом и Фердинандом.

Арам считает, что Хуана использовала траурную процессию как отвлекающий маневр, который позволил ей отложить принятие решения, претендовать ли ей на корону, выиграть время и избежать брака с королем Англии Генрихом VII. Остается открытым вопрос, отдавала ли она себе отчет в том, что те годы, которые она была занята проводами тела покойного супруга, только сыграли на руку ее отцу. Это дало Фердинанду достаточно времени, чтобы забрать в свои руки власть в Кастилии и вернуть на свою сторону высшее дворянство.

Хуана пережила своего мужа Филиппа Красивого на 49 лет. Они оставили после себя шестерых детей, каждый из которых проторил свою дорогу в истории. Их старшая дочь Элеонора была выдана за короля Португалии, а затем за короля Франции. Изабеллу сначала выдали замуж за короля Дании и Норвегии, а затем она стала королевой Швеции. Марию выдали замуж за будущего короля Венгрии, а после смерти Маргариты Австрийской, приходившейся ей теткой, к ней перешло управление Нидерландами. Екатерина, которая родилась уже после смерти Филиппа Красивого, жила с матерью в Тордесильясе до 1525 года, а затем была выдана замуж за короля Португалии. Фердинанд и Карл, сыновья Хуаны и Филиппа Красивого, вошли в историю как родоначальники испанской и австрийской ветвей династии Габсбургов и общими усилиями создали сверхдержаву.

Хуана растворилась в тумане истории, и ее веками изображали как Хуану Безумную, умалишенную, просто трагическую фигуру. Вместо того чтобы взойти на трон, законная королева Кастилии стала политической заключенной. Ее старший сын Карл, правивший Испанией от ее имени, держал ее в заточении до самой смерти в 1555 году, чтобы ею не могли воспользоваться местные повстанцы comuneros. Хуане, как и ее супругу Филиппу Красивому, выпала участь стать забытым монархом.

3. Суровая красота

Реванш Маргариты Австрийской. – Черный век. – Карл под крылом заботливой тетки. – Тяжелое наследие Карла

Филипп Красивый умер вдали от дома. Его сыну Карлу было всего шесть лет, но он плохо знал как отца, так и мать, чахнувшую в монастыре в Тордесильясе. Карл не виделся с матерью до 1517 года, когда приехал в Испанию на собственную коронацию.

Его испанский дед Фердинанд являлся регентом Кастилии до совершеннолетия внука. Бургундским Габсбургам не удалось заполучить испанские трофеи, поскольку Фердинанд Арагонский стремился не допустить закрепления Максимилиана, деда Карла по габсбургской линии, на испанской земле. Испанский король не терял надежды, что его второй брак с Жерменой де Фуа принесет сына и обеспечит престолонаследие для потомков династии Трастамара. В 1509 году Жермена родила сына, однако мальчик умер всего спустя несколько часов после рождения.

Скоропостижная смерть Филиппа Красивого вызвала хаос при бургундском дворе. Поездка Филиппа в Испанию для признания его королем Кастилии обошлась ему в круглую сумму, ради чего ему пришлось продать ряд доходных имущественных владений. Филипп, получивший прозвище Летний король (его правление Кастилией длилось всего два месяца), растратил всю казну Бургундии на содержание своей свиты из 500 человек. Со временем советники Летнего короля нашли бы выход и придумали, как изыскать новые доходы, но смерть Филиппа повлекла финансовые проблемы в связи с тем, что взимать новые налоги от имени умершего короля невозможно.

Советники Филиппа опасались, что его кастильские оппоненты будут мстить за то, что они называли «вмешательством Габсбургов» в дела их королевства. Хуана в один из моментов просветления приказала арестовать голландские суда и конфисковать находившиеся в их трюмах товары. Она также прекратила выплачивать жалованье свите Филиппа. Только сопровождавшая Хуану во время траурной процессии по Испании с гробом Филиппа капелла продолжала получать жалованье.

Боясь остаться ни с чем, советники Филиппа быстро засобирались домой. Чтобы раздобыть деньги на дорогу, они не только продали все, что у них было с собой, но и без колебания растащили и продали за бесценок сокровища и багаж покойного короля. В результате великолепная коллекция оружия Филиппа разошлась по всей Испании. На то, чтобы собрать заново и переправить в Брюссель королевскую коллекцию доспехов и мечей, ушли годы.

Один фламандский хронист следующим образом описывал охватившую двор в те дни панику: «Ни у кого не было ни гроша; в момент смерти короля все ресурсы были исчерпаны, и никто не знал, где можно хоть что-то добыть. […] Они были вынуждены ради куска хлеба продавать одежду, лошадей и все самое ценное. Мне известны случаи, когда лошадь отдавали за десять эскудо, хотя на самом деле она стоила не меньше сотни».

Смерть Филиппа Красивого привела к безвластию в Нидерландах. Когда месяц спустя там стало известно о его смерти, все гадали, кто заменит Филиппа, поскольку Карл был слишком юн для того, чтобы стать преемником отца.

Говорят, что Максимилиан, узнав о смерти сына, воскликнул: «Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?» – слова, которые, согласно Евангелию от Матфея, произнес Иисус на кресте. Выразив скорбь об утрате сына, Максимилиан также сообщил о длительном перерыве в экспансии бургундских Габсбургов. Отправляясь в январе 1506 года в Испанию, Филипп Красивый поручил временное управление Нидерландами своему советнику Гийому II де Крою, сеньору де Шьевру. Император Максимилиан Габсбург хотел сохранить власть в своих руках, но отлично помнил собственное фиаско в Брюгге за четверть века до этого. Тогда разъяренные жители три месяца держали его в плену из-за чрезмерно авторитарной политики Максимилиана и непомерных налогов. Они не хотели терпеть «габсбургского чужака» у руля Нидерландов. И все это еще было свежо в его памяти.

После смерти Филиппа Максимилиан решил отстранить сеньора де Шьевра, который придерживался профранцузских настроений, от регентства в Нидерландах. Поэтому император предложил Генеральным штатам утвердить временным регентом Бургундских Нидерландов его дочь Маргариту Австрийскую. В конце 1506 года камергер Филиппа Красивого Антуан де Лален был направлен в савойский замок Пон-д’Эн с двойной миссией. Его задачей было убедить Маргариту взять на себя опеку над четырьмя из шести детей Филиппа (Екатерина временно осталась с матерью в Тордесильясе, а Фердинанд воспитывался при испанском дворе), и до совершеннолетия Карла стать регентом Нидерландов.

Перед Антуаном де Лаленом стояла непростая задача, поскольку отношения между отцом и дочерью были непростыми. За полгода до этого Маргарита отказалась от предложения Максимилиана и Филиппа выйти замуж за английского короля Генриха VII. Император был очень расстроен отказом Маргариты, который привел к бурной переписке между отцом и дочерью. Маргарита в конце концов настояла на своем, но тщательно спланированные браки служили одним из существенных элементов власти Габсбургов, а принятие решения о браке дочери или сына по-прежнему оставалось прерогативой императора. Внук Максимилиана Карл, как и его дед, в качестве pater familias [59] принимал решения за родственников.

Так, Карл резко оборвал страстный роман своей 18-летней сестры Элеоноры с 35-летним пфальцграфом Фридрихом Баварским. Фридрих был рыцарем ордена Золотого руна и служил при бургундском дворе. Когда Карл перехватил письмо Элеоноры c клятвой выйти за Фридриха замуж, на которое пфальцграф томно ответил, что «он ничего другого не желает, кроме как принадлежать ей», чаша его терпения переполнилась. Карл и слышать не желал, что его сестра хочет выйти замуж за человека не королевской крови. Он отослал пфальцграфа, не дав ему попрощаться с Элеонорой, а затем составил документ, согласно которому влюбленные отказывались от взаимных брачных обещаний. Карл приказал Элеоноре сопровождать его в первой поездке в Испанию в 1517 году, а два года спустя выдал замуж за 30-летнего португальского короля Эммануила I, чтобы укрепить отношения между Испанией и Португалией.

Сын Карла V Филипп II также не мог принимать решения по таким вопросам. В 1554 году Карл сосватал за него свою двоюродную сестру Марию Тюдор, дочь английского короля Генриха VIII и Екатерины Арагонской, родной сестры Хуаны Кастильской. Филипп неохотно повиновался. Он начал искать деньги на визит в Англию, но в течение нескольких месяцев откладывал поездку. В конце концов Филиппу II, как «покорному сыну Его Величества», пришлось-таки отправиться в Лондон для знакомства со своей будущей супругой, которая не отличалась natural beauty [60]. Венецианец Джакомо Соранцо описывал ее как «маленькую, хрупкую женщину с белоснежной кожей и ярким румянцем, большими глазами и рыжими волосами». Это описание он закончил насмешливым уточнением: «Если бы Мария была помоложе, она была бы вполне привлекательной».

Королеве Марии тем временем показали портрет Филиппа работы Тициана. Она безумно влюбилась в своего жениха и с нетерпением ожидала его прибытия. Но этому браку не суждено было стать love-match [61]. По словам испанского советника Гомеса де Сильвы, Филипп как-то признался ему: «Я надеюсь вскоре подарить королеве детей, чтобы я мог вернуться домой… но, откровенно говоря… я уповаю на Бога, чтобы он помог мне исполнить этот долг».

«Властная, порой капризная и своевольная»

Максимилиан обратился к дочери исключительно из политических соображений. Ее приезд в Нидерланды пошел бы только на пользу. Маргарита росла при французском дворе, и ее воспитывала старшая дочь Людовика XI Анна де Божо, под чьи советы «всегда вести себя достойно, сохранять спокойствие и уверенность, избегать дерзких взглядов и громких слов, быть твердой и решительной, одним словом, всегда держать себя в руках» девушка сделала свои первые шаги в мире политики. Необходимый для регента жизненный опыт она также приобрела в ходе двух своих непродолжительных и, к несчастью, трагически закончившихся браков с иностранцами. Ее антифранцузский настрой, который усиливался обидой на расторгнутую помолвку с дофином Карлом, делал двадцатишестилетнюю Маргариту Австрийскую отличным кандидатом в регенты. Жители Нидерландов считали дочь Марии Бургундской прямым потомком герцогов Бургундских, princesse naturelle [62], что делало Маргариту более популярной, чем ее родной отец – Габсбург.

На собрании Генеральных штатов, которое состоялось 21 марта 1507 года, было зачитано официальное послание Максимилиана: «Ввиду больших неотложных дел, с которыми нам недавно пришлось столкнуться, мы не можем лично присутствовать в наших Нидерландах… Мы объявляем, что полностью доверяем нашей драгоценной и горячо любимой дочери и вдовствующей герцогине Савойской, нашей ближайшей родственнице». Маргарита, как «эрцгерцогиня Австрии, герцогиня и графиня Бургундская, вдовая герцогиня Савойская, регент и штатгальтер имперских Нидерландов», была в срочном порядке отправлена в турне по всем нидерландским землям для присяги, чтобы никто не успел передумать по поводу ее назначения.

Назначение Маргариты регентом вовсе не означало, что в XVI веке женщине автоматически разрешалось играть важную политическую роль в управлении страной. В Южных Нидерландах женщины действительно занимали привилегированное положение, поскольку могли принимать участие в общественной жизни и учиться в школе. Уровень образования, как, например, в Антверпене, был весьма неплохим, поскольку в школе изучали различные языки и такие предметы, как арифметика и счетоводство. В брак вступали достаточно поздно, девушки нередко выходили замуж только после того, как им исполнялось 24–25 лет. Детские браки заключались только среди знати и между королевскими домами в рамках политических союзов.

В поисках работы женщины часто переезжали в города и устраивались служанками или торговками либо осваивали какое-нибудь городское ремесло, что обеспечивало им финансовую самостоятельность. Религиозные женщины, которые желали отказаться от мирских благ, но не хотели приносить монашеские обеты, могли вступить в поселение-общину, бегинаж. В небольших бегинажах, например Лире или Тюрнхауте, проживало от 35 до 100 жительниц, а в самом крупном бегинаже в провинции, Большом бегинаже в Мехелене, проживало от 1500 до 1900 бегинок.

Традиционная семья была нормой в городах, но одинокие женщины также не являлись изгоями в нидерландском обществе. Антверпенская поэтесса и педагог Анна Бейнс, принявшая решение не выходить замуж, в своем стихотворении «Не стоит связывать себя узами, женщине лучше без мужа» (Ongebonden best, weeldich wijf sonder man) советовала женщинам вообще не выходить замуж, что в современном переводе звучит примерно так: «Хорошо быть женщиной, но гораздо лучше быть мужчиной. Девственницы и вдовы, знайте, что не стоит спешить вступить в брак. Говорят, что жить без мужа бесчестно. Но если вы можете сами позаботиться о пропитании и одежде, не стоит ставить себя в зависимость от мужчин». Закон ограничивал право замужних женщин на свободу передвижения. Муж становился опекуном жены, и замужние женщины не имели права заключать договоры без согласия мужа (это правило было отменено в Бельгии лишь в 1958 (!) году).

На практике правило часто не соблюдалось. Например, в Брабанте жены купцов имели право вести торговлю без согласия мужа просто на основании своего статуса coopwijf, то есть жены купца. Такая экономическая независимость не ускользнула от испанского капитана Алонсо Веласкеса, который во время своего пребывания в Нидерландах отметил, что женщины в Брабанте «не только участвуют в торговле и управлении делами, домом и семьей, но даже работают парикмахерами в цирюльнях».

Экономическое положение незамужних или одиноких женщин и вдов в значительной степени определялось городскими правилами и уровнем благосостояния. Одинокая бедная женщина часто зависела от окружающих, а замужняя бедная женщина зависела от мужа. Высшее образование для женщин исключалось, а дипломатия и политика оставались мужской прерогативой. И в XVII веке моралисты, в числе которых были нидерландцы Якоб Катс и врач Иоганн ван Бевервейк, продолжали утверждать, что женщинам следует сидеть дома: «Нет лучшего способа для замужней женщины укрепить свою честь, чем сидеть дома и не лезть в дела».

В гильдиях, где царил принцип равноправия, состояли в основном мужчины, поскольку на практике женщины играли в ремеслах второстепенную роль. При этом некоторые жены и дочери ремесленников работали самостоятельно. Не все мужчины были рады самостоятельности своих жен. Итальянский купец и хронист Лодовико Гвиччардини во время своего путешествия по Нидерландам восхищался большой свободой нидерландских женщин, но при этом язвительно заметил, что антверпенские лавочницы зачастую «слишком властны и временами капризны и упрямы». Женщины соперничали с мужчинами, и многие сатирические стихи, рассказы и пьесы того времени были посвящены теме «борьбы за брюки» и страха, что «мир перевернется» и в нем будут править женщины.

Например, в риторическом фарсе «Все течет» (Playerwater), который появился в начале XVI века, героиня отправляет мужа на Восток в поисках чудодейственного зелья, а сама тем временем изменяет ему со священником. Вернувшись домой раньше назначенного срока, муж-подкаблучник поколотил прелюбодеев. Мораль этой истории такова, что жена может воспользоваться глупостью мужа и обмануть его. Флорентийский дипломат и писатель Никколо Макиавелли считал, что Фортуну (судьбу) не случайно изображали женщиной. Он был убежден, что тот, кто стремится к власти, должен быть жестким и строгим: «Тот же, кто хочет держать ее в руках, должен напасть на нее и поколотить. Известно, что она скорее покорится грубости, а не кротости».

Женщина, желавшая подняться по социальной лестнице, должна была мириться с тем, что верхнюю ступеньку всегда занимали мужчины. Среди королей Изабелла Кастильская была единственным исключением в мире, в котором правили мужчины, но и ей пришлось не просто. Изабелла была законной наследницей кастильского трона после своего брата, но для того, чтобы ее признали королевой Кастилии, она должна была сначала выйти замуж. Тем не менее признание не было полным. Например, один из секретарей ее супруга Фердинанда Арагонского был возмущен, когда Изабелла заказала гобелен, изображающий ее с мечом. Оружие считалось мужским, фаллическим символом, поэтому секретарь возмущенно написал Изабелле: «…теперь королева злоупотребила этим мужским атрибутом»[63].

В Средневековье и начале Нового времени степень мужественности определялась размером полового органа. В то время как женщины должны были носить плотно облегающий корсаж, который полностью стягивал грудь, мужчины носили узкие панталоны, но с другой целью, а именно чтобы подчеркнуть размер своих гениталий. Гульфик, представляющий собой деталь панталон, которую также называли kulzak (карман для мошонки), от латинского culleus (мошонка), был выдающимся элементом наряда, и, чтобы придать ему объем, мужчины подкладывали в него шерсть, а иногда даже кроличьи лапы или конский волос. Мужчины гордились своими большими braguettes [64], в которые со временем начали прятать деньги, носовые платки, а иногда и съестное. Один хронист писал, что иногда (надеемся, что это было сказано в переносном смысле), «когда кто-то вставал перед столом, его мужское достоинство оказывалось на столе». Маленькие гульфики служили признаком «смехотворного мужского достоинства».

Патриархат считался священным установлением, и ни одна женщина, даже королева, не имела права посягнуть на него. Случаи, когда королева правила самостоятельно, были исключением. Во Франции согласно Салическому закону претендовать на трон могли только мужчины, а женщинам в лучшем случае, как, например, Анне де Божо или Екатерине Медичи [65], доставалась лишь временная роль регента. В случае с Габсбургами Карл не только не допускал женщину к регентству, если она не была замужем или вдовой, но и был против назначения регентом Испании собственной дочери Хуаны, которая состояла в браке, а потом овдовела. Карл был убежден, что женщины не способны самостоятельно управлять страной, за исключением случаев, когда нет другого выбора, как, например, в случае его тетки Маргариты или сестры Марии.

Женщина могла стать регентом или унаследовать трон только при отсутствии преемника мужского пола. В конце концов, именно Филипп II тайно от отца назначил свою сестру Хуану регентом Испании в 1554 году. Следует отметить, что Карл был не единственным, кто придерживался такой позиции. Английский король Генрих VIII также признался, что «предпочел бы видеть королем на английском троне внебрачного сына Генриха Фицроя, чем отдать корону старшей дочери Марии». В конечном итоге корона все равно досталась Марии, поскольку Генриху VIII, несмотря на все его шесть браков, так и не удалось обзавестись наследником мужского пола [66].

Внебрачные дети

На протяжении веков между европейскими королевскими домами складывались тесные родственные связи, но ни один король не мог быть уверен в том, что в браке у него действительно родится законный наследник мужского пола, который затем доживет до совершеннолетия. Уровень младенческой смертности был высоким даже в европейских королевских домах. Поэтому монархи нередко приобщали своих незаконнорожденных сыновей или дочерей к политике. Любовницы и внебрачные дети были у многих бургундских герцогов. Фактически у каждого европейского монарха имелось несколько внебрачных детей. По словам Жака дю Клерка, советника герцога Бургундии Филиппа Доброго, «грех разврата был очень распространен, особенно среди принцев и женатых; те, кто имел больше всего любовниц и наиболее глубоко погряз в разврате, считались наиболее приятными людьми». Короли и папы римские лидировали в этом деле.

Фердинанд Арагонский, например, включил в свой брачный договор с Изабеллой Кастильской двух своих детей, рожденных от любовниц до этого брака (одного из сыновей он произвел в чин архиепископа Сарагосы в возрасте семи лет), а у могущественного папы римского Александра VI было восемь незаконнорожденных детей как минимум от трех женщин. У короля Англии Эдуарда IV в дополнение к десяти рожденным в браке детям было пять внебрачных. У французского короля Людовика XI было не менее восьми внебрачных детей, а у Максимилиана, помимо законных Маргариты и Филиппа, было еще 12 внебрачных детей. У герцога Бургундского Филиппа Доброго, деда Филиппа Красивого и Маргариты Австрийской, было 26 внебрачных детей и 34 любовницы, а герцог Иоганн II Клевский, у которого было 63 внебрачных ребенка, получил прозвище «производитель детей». Титул чемпиона среди «коронованных прелюбодеев» принадлежал Иоанну Хайнсбергскому, епископу Льежа, у которого в XV веке родилось 65 внебрачных детей. Летописец Жан де Ставло тактично назвал епископа «страстным поклонником женской красоты».

Начиная с XI века бастарды, или внебрачные дети, были защищены рядом установленных законом прав. По каноническому, церковному праву на внебрачного ребенка накладывалось defectus natalium, то есть запятнанное рождение, и его нельзя было крестить без папской диспенсации, или признания. Внебрачные дети не признавались автоматически. Но тот, кто был признан бастардом короля, мог рассчитывать на финансовую поддержку и покровительство со стороны отца и с гордостью носить почетный титул «великий бастард». Признанные внебрачные дети часто воспитывались при дворе монарха и служили скамейкой запасных для королевской династии. Объем власти отца определял, насколько высоко внебрачный сын мог подняться по социальной лестнице.

Так, одни внебрачные сыновья Филиппа Доброго дослужились до чинов епископа Камбре и Утрехта. Другие были назначены настоятелем церкви Святого Бавона в Генте и деканом собора Святого Донатиана в Брюгге. Антуан, «великий бастард Бургундский», получил титул графа Ла-Рош-ан-Ардена, служил первым камергером у своего единокровного брата Карла Смелого при бургундском дворе и играл важную роль в бургундском правительстве. После гибели Карла Смелого он временно перешел на сторону Людовика XI, но в итоге отказался ему служить.

Нередко внебрачные дети допускались ко двору не сразу после рождения. Например, в 1546 году у Карла V от его девятнадцатилетней любовницы Барбары Бломберг родился внебрачный сын, которого назвали доном Хуаном. Ребенок был тайно воспитан приемными родителями. Филипп II, сын Карла, узнал о том, что у него есть единокровный брат, лишь после смерти отца. Маргарита Пармская, внебрачная дочь Карла V от служанки в Ауденарде, воспитывалась вдали от двора. Карл V признал ее, лишь когда ей исполнилось семь лет, причем не столько из отцовской любви, сколько ради ее помолвки и политического союза с герцогом Флоренции Алессандро Медичи. После смерти тетки Марии Венгерской Филипп II назначил свою единокровную сестру Маргариту штатгальтером Нидерландов.

Поскольку монархи не всегда признавали своих внебрачных детей, нередко самозванцы объявляли себя бастардами, чтобы пользоваться королевскими привилегиями. Например, камергер Карла V Лоран Виталь написал в своих путевых записках 1517 года об аресте некоего двадцатилетнего Флеминга, который повсюду провозглашал себя внебрачным сыном Филиппа Красивого. Бастард-самозванец был доставлен для допроса в Мидделбург, где флот Карла стоял на якоре в ожидании выхода в Испанию. Лоран Виталь, который знал Филиппа Красивого задолго до его смерти, получил возможность допросить этого человека. Виталь не поверил его словам и заметил, что, несмотря на легкое сходство с Габсбургами – «[il avait] un peu la bouche ouverte» [67], – он не мог быть сыном Филиппа Красивого, поскольку «у него не было абсолютно никакого сходства с его портретом». Самозванец, которого на самом деле звали Андрьё де л’Эскай, признался во лжи. В наказание его заставили стоять у позорного столба во всех городах и деревнях, в которых он выдавал себя за королевского бастарда.

Back in black [68]

Максимилиан называл свою дочь «умнейшей женщиной в мире», но, назначая ее регентом, он преследовал в основном прагматическую цель, поскольку в тот момент не было ни одного мужчины, а особенно совершеннолетнего наследника, который мог бы стать преемником его сына Филиппа Красивого. Статус вдовы был преимуществом Маргариты. Регентство предоставляло ей экономическую самостоятельность, поскольку, будучи вдовой, она не зависела от мужа. В политическом плане она по-прежнему подчинялась желаниям и требованиям отца. В первые годы регентства Максимилиан строго контролировал дочь и ограничивал ее полномочия. Маргарите потребовалось несколько лет для того, чтобы вырваться из отцовских оков и стать одним из самых значимых штатгальтеров Нидерландов габсбургского дома.

С самого начала регентства Маргарита неизменно подчеркивала свой статус вдовы и носила траур до самой смерти в 1530 году. На официальном портрете 1518 года кисти брабантского художника и рисовальщика Бернара ван Орлея она изображена не с оружием или в доспехах, а в черных траурных одеждах, которые носила постоянно. На этом портрете Маргарита Австрийская изображена женщиной, которая посвятила себя «служению своему народу», вела добродетельную, благочестивую и скромную жизнь и являла собой моральный авторитет, – «строгая красавица», лишенная какой-либо женской чувственности. После расторгнутой помолвки, двух умерших мужей и неудачного предложения руки и сердца из Англии Маргарита приняла решение никогда больше не выходить замуж. Как регент, она понимала, что вдовство в сочетании с ее острым умом и жизненным опытом обеспечит ей успех в политической жизни. Поэтому Маргарита Австрийская вернулась в политику. В трауре.

Она не случайно носила только черную траурную одежду. На протяжении всей истории цвет одежды имел символическое значение. Например, зеленый цвет символизировал как возрождение и энергию, так быстротечность жизни или капризную или эгоистичную человеческую натуру: человек мог «позеленеть от ревности». Желтый цвет в Средневековье обозначал не только радость, но и все, что было «вне христианского порядка». К этой категории относили евреев и мусульман, а также безумцев, блудниц, ростовщиков, еретиков, ведьм и колдунов. Поэтому неудивительно, что в Средневековье было не принято наряжаться в желтое, за исключением шутов, которые носили костюмы желтого и зеленого цвета. Белый же цвет символизировал чистоту и невинность, а также чистоту и гигиену. Не случайно ванные комнаты и кухни отделывают белым кафелем, а врачи носят белые халаты.

Красный или карминовый цвет символизировал мужественность, которую можно было проявить на войне, рыцарском турнире или охоте. Красный цвет также олицетворял власть и богатство знати и кардиналов. Кармин был одним из самых дорогих красителей и стоил в три раза дороже синего. Его добывали из мексиканской кошенили, и для окраски его можно было использовать только после сложной и длительной обработки. Во времена позднего Средневековья красный цвет приобрел негативный оттенок и стал ассоциироваться с тщеславием, грехом и показной роскошью. Черный цвет сделался цветом власти и подчеркивал возвышенный моральный дух [69]. Мода на черную одежду с середины XVI века распространилась среди итальянских аристократов, за которыми мрачный стиль переняли французский, английский, бургундский и испанские королевские дома.

Граф Бургундии Филипп Добрый стал одеваться в черное в знак траура после убийства своего отца Иоанна Бесстрашного на мосту в Монтро [70] в сентябре 1419 года по приказу французского дофина Карла VII. В память об отце Филипп Добрый всегда носил платье только черного цвета и в качестве политической демонстрации приказал бургундскому двору одеваться в черное. Когда в мае 1420 года герцог отправился в Труа на встречу с королем Англии Генрихом V и королевой Франции Изабеллой, его свита, прибывшая в город в черных дорожных каретах с черными бархатными сиденьями, была полностью в черном и несла 2000 черных вымпелов, черные штандарты и расшитые золотом черные знамена. Зрелище напоминало похоронную процессию.

Сын Филиппа Доброго Карл Смелый тоже почти всегда одевался в черное. Изысканные дорогие ткани черного цвета, в числе которых были бархат, шелк и атлас, расшитые дорогими камнями и жемчугом, стали символом серьезного и достойного монарха. Бургундские правители, в свою очередь, привили моду на свой любимый цвет при испанском и габсбургском дворах. В 1548 году Карл ввел при испанском дворе, al uso de Borgona [71], правило, которое предписывало аристократии черный цвет одежды в дни больших торжеств.

Трактат «Придворный» (Il libro del Cortegiano) [72] итальянца Бальдассаре Кастильоне, изданный в 1528 году, стал одним из главных пособий по этикету эпохи Возрождения. Он состоял из рекомендаций о том, как стать идеальным придворным. Кастильоне советовал принцам и дворянам по крайней мере не уподобляться в одежде «французам, которые склонны одеваться слишком изящно и роскошно, или немцам, которые всегда скупятся на своих нарядах», и советовал им «носить самый приятный черный цвет, а в его отсутствие просто темный». По словам итальянского писателя, одежда других цветов допускалась только на таких крупных публичных мероприятиях, как рыцарские турниры и праздники. Во всех остальных случаях одежда придворного должна была демонстрировать скромность, «ибо внешнее часто отражает то, что внутри». Черный цвет носили не только Габсбурги, испанские и бургундские правители и дворяне. В XVI веке считалось, что этот цвет символизирует честь, честность и умеренность. Именно поэтому последователи Мартина Лютера носили исключительно черное платье.

Черный цвет определял модный образ в XVI веке, но, несмотря на это, люди носили одежду и красного, и синего, и серого, и зеленого, и коричневого цвета. Но часто эти цвета скрывали под черной одеждой для того, чтобы усилить символическое значение черного цвета. Разноцветное носили скорее «внутри», на теле, а черный цвет выставляли напоказ как «правильный» с моральной точки зрения. Разумеется, нельзя с уверенностью утверждать, что мужчины и женщины среднего класса в XV и XVI веках разбирались во всех этих символических тонкостях, поскольку моду на цвет устанавливал более состоятельный класс. Новые тенденции попадали в массы лишь после того, как выброшенная дорогая одежда оказывалась на рынке подержанных вещей [73]. В те времена индустрии готовой одежды не существовало, и подержанную одежду можно было приобрести лишь у старьевщиков и тех, кто держал склады на вещевых базарах.

Прекрасный воздух и прочие блага

После назначения регентом Маргарита начала поиски места для постоянной резиденции, где можно было бы воспитывать осиротевших племянников. Ее выбор пал на Мехелен. И не только из-за «прекрасного воздуха и прочих благ», но и в связи с тем, что при бургундских правителях город стал политическим центром Нидерландов. Мехелен был расположен в центре страны, в котором процветала международная торговля текстилем, «великолепный» город, своего рода город-государство, он имел особый статус по сравнению с такими городами, как Антверпен, Гент и Брюссель. Это обеспечило его независимость от правителей крупных земель. В XV веке город заключил союз с Брабантом. Мехеленские дворяне неуклонно подчинялись габсбургской политике, которую проводил Максимилиан. За это городу было предоставлено право добавить на свой герб габсбургского имперского орла.

Карл вместе со своими тремя сестрами Элеонорой, Изабеллой и Марией рос в Мехелене в тени недостроенной (в то время) башни собора Святого Румбольда. Поэтому всех четверых детей переселили в Мехелене в Принсенхоф, бывшую резиденцию их покойной прабабушки Маргариты Йоркской, которая когда-то воспитала там своих внуков, Филиппа и Маргариту. Сама Маргарита поселилась напротив Принсенхофа в дворянской резиденции, которую она назвала Савойский двор в память о своем последнем браке. Позже Савойский двор был расширен за счет перестройки соседних домов, приобретенных на улицах Вохтстраат и Корте-Маагденстраат.

Архитекторы Антонис Келдерманс и его сын Ромбаут II превратили резиденцию в архитектурную жемчужину эпохи Возрождения, не имеющую аналогов в Нидерландах того времени. Это был не такой большой дворец, как гентский Хоф-тен-Валле (который после рождения Карла в феврале был переименован в Принсенхоф) или брюссельский Куденберг, но по роскоши он не уступал им. При дворце имелись большой сад и площадка для игры в мяч. В богатом убранстве интерьеров, включая парадную столовую и sallette [74], которая также служила приемной, и небольшой кабинет, называемый studiolo, где Маргарита уединялась для работы, также преобладали черный бархат и темный атлас. Во дворце также было много спален и небольших покоев для приватных бесед. Посетители дворца могли полюбоваться библиотекой на первом этаже, через которую попадали в la première chambre [75], где проходили приемы и банкеты для многочисленных приглашенных гостей.

Помимо 340 великолепных рукописей и 46 печатных книг, включающих рыцарские романы, исторические справочники и хроники, в библиотеке также были представлены десятки портретов членов семьи и придворных, Mappae Mundi (аллегорические карты мира) и картины, изображающие баталии. Библиотека также играла роль Wunderzimmer, кунсткамеры, и Маргарита выставила в ней свою обширную коллекцию ацтекских сокровищ, преподнесенную ей в подарок племянником Карлом. Савойский двор был не просто резиденцией, а настоящим музеем. Его коллекция состояла не только из картин или портретных медальонов и ювелирных изделий. Штатгальтер была страстным коллекционером самых разнообразных предметов, среди которых, например, доспехи ее мужа Филиберта II Савойского и копия Туринской плащаницы. Библиотека и весь дворец Маргариты Австрийской играли роль величественной и изысканной визитной карточки Бургундских Нидерландов, наглядно символизируя силу и власть.

Благодаря многочисленным клеткам с экзотическими птицами, стоявшими в покоях, Савойский двор напоминал большой птичий двор. Путешественники привозили на родину экзотических птиц из заморских стран для перепродажи. Моряк, которому удавалось довезти говорящего попугая живым, мог продать его за половину своего годового жалованья. Попугаи стали идеальными питомцами для богатых людей и высшего духовенства, которые не всегда держали птиц в клетке, а, подрезав им крылья, позволяли сидеть на позолоченной жердочке в интерьере. Эти птицы пленили европейцев, потому что их можно было научить идеально имитировать звуки, хотя для того и требовалось определенное терпение. Впрочем, не все одинаково одобряли содержание экзотических птиц в качестве домашних питомцев. Эразм Роттердамский, например, отмечал, что некоторые родители уделяли больше внимания своим попугаям, чем воспитанию собственных детей.

Благочестивое окружение штатгальтера обожало музыку и пение. Ежедневно придворная капелла из 29 музыкантов обеспечивала музыкальное сопровождение трапез, празднеств, шествий и турниров. Маргарита имела обычай каждый день после обеда и ужина слушать музыку со своими племянниками и племянницами. Сама она обучалась музыке у Гомара Непотиса, придворного органиста Филиппа Красивого, и умела ее сочинять. Маргарита также любила поэзию и делилась собственными стихами в узком кругу. Ее любимым жанром были chansons de regrets [76], представлявшие собой меланхоличные повествования о несчастной любви.

В этом вопросе у Маргариты был большой опыт, она на протяжении всей жизни не переставала оплакивать своего последнего мужа Филиберта II Савойского. В поэме «Полная скорби» (Plaine de deuil) она описывает свою скорбь и благочестивую жизнь, которую решила посвятить Богу и Бургундско-Габсбургской династии: «Я погружена в мрачную скорбь, мое горе делается все сильнее, и я более не могу его выносить. Чтобы найти силы, я должна посвятить себя тебе до конца своих дней».

Маргарита свободно владела французским и кастильским языками, знала латынь и понимала брабантский и голландский диалекты. Ее короткие браки с иностранцами оказали на нее влияние в культурном и художественном плане, а ее дворец с годами превратился в культовое место международного значения, где главное место отводилось музыке, искусствам и поэзии. Савойский двор являлся центром притяжения всего, что было связано с искусством в Бургундских Нидерландах. Художественная коллекция Маргариты легко могла составить конкуренцию коллекциям других европейских монархов. Поскольку коллекция книг Маргариты включала уникальные экземпляры, ее можно назвать первым монархом-библиофилом своего времени. Она наняла органиста Генри Бредемерса для обучения Карла и его сестер музыке. При Савойском дворе также регулярно бывали такие хронисты, как Жан Молине, Оливье де Ламарш и Жан Лемер де Бельж.

При ее дворе были хорошо известны такие художники, как Бернарт Орлей и Ян Вермеен, и гобеленщик Питер де Паннемейкер, а немецкого скульптора Конрата Мейта Маргарита назначила придворным скульптором. Она лично курировала создание произведений искусства и жестко реагировала на картины, которые ей были не по вкусу. Когда в 1520 году немецкий художник Альбрехт Дюрер посетил Савойский двор во время своей поездки по Нидерландам и хотел преподнести Маргарите сделанный углем портрет Максимилиана, та отправила художника восвояси. Дюрер, который в то время был на пике славы, хладнокровно записал в своем дневнике: «Поскольку она сочла его отвратительным, мне пришлось забрать его с собой».

Благодаря тому что штатгальтер любила не только делать, но и получать подарки, с годами ее художественная коллекция значительно выросла. В высших кругах власти Средневековья и раннего Нового времени было принято обмениваться подарками для поддержания хороших отношений. Это объединяло власть и высокое искусство. Важная дипломатическая встреча или большое празднество служили идеальным поводом для того, чтобы одарить друг друга, но при этом для правильного выбора характера подарка было необходимо знать социальный статус человека. Маргарита предпочитала дарить дорогую серебряную посуду или столовые приборы. Не исключено, что прекрасно иллюстрированный хоровой сборник работы Пьера Аламира был преподнесен ей в дар. Сегодня копию этой книги можно увидеть в музее Хоф ван Бюслейден в Мехелене.

Как ели и пили при дворе

При дворе штатгальтера всегда царила суета. Маргарита имела право предлагать кандидатов на придворные должности, но утверждал их Максимилиан. Прием на службу при дворе обеспечивал различные финансовые и социальные привилегии. На придворных не распространялось местное судопроизводство, и, за исключением тяжких преступлений, их судили при дворе. Придворные также освобождались от повинностей и обязательств, установленных за пределами двора. В свою очередь, штатгальтер была обязана содержать своих придворных, и они имели право на содержание. Двор Маргариты состоял из сотен людей, отобранных из одних и тех же знатных бургундских семей, члены которых зачастую служили при дворе в качестве советников, чиновников, слуг и фрейлин на протяжении нескольких поколений.

Высшие должности при дворе были прерогативой рыцарей, состоявших в ордене Золотого руна. Представители высшего духовенства могли занимать должность посла или советника, и их статус подчеркивался титулом, размером жалованья и разрешенной для ношения одеждой. Одежда придворных была черного цвета, но обладателям более высокого статуса позволялось отклоняться от этого правила. Золотую и серебряную парчу, бархат и атлас могли носить только монарх, родственники монарха и самые высокопоставленные придворные. Согласно записям в счетных книгах, в Савойском дворе каждый день бывало и обедало не менее 150 человек. Бургундский двор имел иерархическую структуру, похожую на армейскую, поэтому его повседневную жизнь можно было сравнить с работой хорошо отлаженного механизма. Все было строго регламентировано, а придворные ордонансы регулярно оглашались, чтобы каждый помнил определенные для него задачи.

День в Савойском дворе начинался ровно в пять часов утра. Распорядок дня задавался одним из первых ордонансов: «Когда мы встанем, камергеры должны открыть наши покои, поставить караул у двери и впустить упомянутых пенсионариев, камергеров и домоправителей, но никого иного без нашего разрешения: никто не имеет права входить в наши покои или прислуживать нам в наших покоях без нашего прямого разрешения под страхом увольнения». После завтрака, который Маргарите подавали в ее покоях, следовали месса и длительная процедура одевания. Обед был публичным и начинался в 10 утра летом и в 11 утра зимой. Продолжительность обеда составляла от двух до трех часов, и в это время участники обеда не спеша ели и вели продолжительные беседы за длинными столами, покрытыми белыми камчатными скатертями.

Во время трапезы мужчины и женщины тщательно избегали контактов друг с другом, потому что придворная трапеза считалась сакральным мероприятием, где каждому отводилось определенное место. Придворные ели группами, и за столами их рассаживали согласно их чину. Поскольку такое распределение людей за трапезой требовало изрядного количества времени, все должны были явиться не позднее чем за час до начала обеда или ужина. Герцогиня сидела за столом на помосте одна, лицом к гостям. Ее всегда обслуживали первой. Бургундский обеденный этикет, установленный еще Карлом Смелым, дедом Маргариты Австрийской, продолжал строго соблюдаться и в XVI веке. К примеру, хлебодар обязан был держать солонку «между пальцами, касаясь только ножки и бока солонки», а виночерпию следовало держать кубок с вином за ножку в правой руке, а дегустационный – в левой.

Слуги могли приближаться к герцогине или стоять у нее за спиной только с ее разрешения. Ужин всегда начинался в семь часов вечера, но длился меньше, чем обед. После этого Маргарита с племянниками слушали музыку, декламировали стихи или смотрели какой-нибудь спектакль. В девять часов вечера все расходились по своим спальням, а ворота дворца запирались до утра.

Еду подавали на тарелках, но это не означало, что люди ели прямо с них. Для этого использовали teljoor, деревянную доску, на которую каждый перекладывал себе еду. Столовые приборы в сегодняшнем понимании еще не были распространены, и все было принято есть ложкой. Нож использовался лишь для нарезки мяса перед подачей. Вилки вошли в обиход позднее. В те времена было принято есть руками, при этом левое плечо или руку покрывали салфеткой.

Герцогине, дворянам, капеллану и важным гостям подавали vin cru [77]. Остальные пили разбавленное простое столовое вино, как правило красное, либо нефильтрованное легкое пиво. Воду использовали только для стирки, мытья посуды и поения животных. По этой причине Генрих III Нассау приказал установить в одном из залов своего дворца Куденберг кровать, на которой, как говорят, умещалось мертвецки пьяных 50 гостей, которые были не в состоянии держаться на ногах. Его кузен Вильгельм Оранский, известный любитель вина, был убежден, что «пить много воды вредно, ибо она лишает сил». Его убеждения разделили 50 гостей на его свадьбе с Анной Саксонской в 1561 году: за одну неделю было выпито 3600 бочек вина и 1600 бочек пива. О том, чтобы пить просто воду, не могло быть и речи, кроме случаев, когда ее пили как лекарство от язв или сыпи. Младшая сестра Карла Екатерина была исключением из правил бургундского двора, поскольку, став королевой Португалии, угощала своих гостей «наилучшей водой в мире», которую в ее лиссабонский дворец доставляли из индийской реки Ганг или одного из африканских озер.

При дворе был строго регламентирован не только распорядок дня, но и правила поведения за столом. Перед трапезой гости, войдя в зал, должны были ополоснуть руки над чашей для омовения рук, в которую лил воду паж. Затем за столом читали благодарственную молитву, после чего начиналась трапеза. За столом запрещалось громко чавкать, болтать, хихикать или сквернословить. Нарушители этикета подвергались наказанию. Это в первую очередь свидетельствует о том, что высший свет не всегда соблюдал правила поведения за столом.

Мясо составляло основную часть рациона богатых сословий. Несмотря на призывы духовенства к умеренности и воздержанию, непрекращающиеся публичные трапезы делались все изысканнее и пышнее. Роскошные пиры при бургундском и габсбургском дворах превратились в политические мероприятия, главной целью которых было поразить гостей.

Например, на трапезу, устроенную Марией Венгерской, племянницей и преемницей Маргариты Австрийской, 3 января 1546 года для 50 гостей, ушло: около восьми килограммов мякоти говядины, половина барана, четверть ягненка, поросенок, индейка, два каплуна, цапля, фазан, куропатки, кролики, зайцы, цыплята, куры, голуби, рубец, колбаса, телятина, свинина, бычьи и бараньи ноги, свиные уши, пироги, хлеб, рис и овощи. Но пир, устроенный Вильгельмом Оранским в своем дворце в Бреде по случаю крещения дочери Марии в 1553 году, был еще роскошнее, и на него ушло: 30 бараньих ног, 18 ног для пирогов, 26 выпей, 101 дрофа, три цапли, 15 лебедей, 18 павлинов, целый олень, 51 вальдшнеп, 163 куропатки, 6 зайцев, 60 кроликов, 362 ржанки, 198 чирков, 26 индеек, 35 фазанов, шесть тетеревов, 200 кур, 92 каплуна, 74 утки, четыре теленка, 1100 раков, 33 форели, 50 пирогов с форелью, 8 форелей в сливочном соусе, 89 копченых языков и 44 окорока. Все туши подавались к столу целыми, где их уже нарезали для подачи или снимали с них филе.

Гостям также подавали сдобренную всевозможными специями смесь из рубленого винограда, крови и легких водоплавающей птицы, а также жареные семенники и глаза животных, считавшиеся деликатесом. Меню нередко включало орлов, павлинов, лебедей и цапель. Приготовление и подача королевского орла были частью pièce de résistance [78] от повара. Птицу сначала отваривали, затем фаршировали травами и специями, после чего запекали. Непосредственно перед подачей орла покрывали кожей и перьями, глаза заменяли на стеклянные, а в ноги вставляли два железных прута, чтобы при подаче он мог стоять вертикально. Кульминация наступала, когда горло птицы набивали пропитанной камфорой шерстью, которую поджигали, в результате чего получался огнедышащий королевский орел. Одним словом, эффектное блюдо для подачи на стол.

Fortune Infortune Fort Une  [79]

Основным занятием Маргариты Австрийской, помимо коллекционирования произведений искусства и устройства пиров, было повседневное управление Нидерландами. Штатгальтер советовалась с le Conseil Privé, Тайным советом, в состав которого входили десяток советников-аристократов, включая сеньора де Шьевра Гийома де Кроя, Яна III ван Бергена, юристов, в том числе Меркурино Гаттинара, и камергеров, среди которых был Лоран де Горрево. Председатель Тайного совета Гаттинара научил ее всем тонкостям политического ремесла. Он посоветовал Маргарите подписывать какие-либо документы только после личного ознакомления с ними. Он также рекомендовал ей вести журнал исходящей корреспонденции, чтобы при ответе на письма всегда можно было вернуться к предыдущей переписке.

В переписке с Максимилианом, который активно писал Маргарите, эти советы пригодятся ей, потому что, несмотря на с виду уважительные отношения и то, что отец подписывал свои письма к ней уменьшительным «Макси», Маргарита часто жаловалась на грубые нападки в его письмах. Максимилиан, в свою очередь, утверждал, что Маргарита вмешивается в дела, которые не касаются женщин.

Двор Маргариты состоял из трех основных департаментов, в которых служили не менее 90 придворных. Первым департаментом была капелла, отвечавшая за музыкальное сопровождение религиозных и светских мероприятий. В состав капеллы входили капелланы, а также капельмейстер, певчие, хор и музыканты. Вторым департаментом был камердинерский, в состав которого входили духовники Маргариты, а также фрейлины, лекарь, смотритель гардеробных и придворный карлик. Третьим департаментом был хозяйственный, включавший персонал кухни и прислугу, и он состоял из шести подразделений.

Штат прислуги Маргариты, включавший filles d’honneur [80], chevaliers d’honneur [81], смотрителей гардеробных, горничных, камергеров, хлебодаров, поваров, кондитеров, соусье, кладовщиков, резчиков, виночерпиев, официантов, кастелянов, факельщиков, лакеев, гобеленщиков, портных, скорняков, хранителей драгоценностей, аптекарей, главных конюхов, посыльных, дворцовых носильщиков и прачек, стал причиной резкого увеличения расходов штатгальтера. Маргарита регулярно жаловалась отцу, что «с трудом сводит концы с концами». Непомерные расходы на содержание бургундского двора и прежде были проблемой для ее деда Карла Смелого, который пытался сократить их за счет временных контрактов. Дворяне сменяли друг друга на службе каждые три-четыре месяца. Тем же, кто оставался при дворе, по истечении этого срока жалованье не платили.

Как и дед, Маргарита ежедневно проверяла расходы и жалованье придворных, гофмейстера и казначея, но ей не удавалось уложиться в выделенный ей годовой бюджет, как, впрочем, и другим монархам. Почти половину дохода Маргариты составляло ее испанское вдовье пособие, но король Фердинанд после смерти своей супруги Изабеллы урезал его размер. Максимилиан также обещал выплачивать дочери ежегодное содержание, но, возможно, потому что сам постоянно испытывал нужду в деньгах, деньгами он дочь не баловал. Поэтому доход Маргариты складывался в основном из доходов от пожалованных ей графств и сеньорий, которых было недостаточно для поддержания роскошного образа жизни и пополнения коллекции произведений искусства.

Несмотря на семейные и финансовые трудности, Маргарита Австрийская имела репутацию сильной женщины. Она подчеркнула это в новом личном девизе. Ее девиз «Fortune Infortune Fort Une» может иметь разное толкование. Он символизирует сочетание счастливых и печальных событий жизни, которые привели юную герцогиню к ее фатуму, ее конечной судьбе. Одинокая сильная женщина, fort une, femme forte, вновь обрела силу в благочестивой и добродетельной жизни. Маргарита, наперекор судьбе, не осталась одинокой и сломленной вдовой. Ее брак с Филибертом II Савойским был бездетным, а Савойское герцогство тем временем перешло в руки Рене Великого бастарда (Le Grand Bâtard), единокровного брата Филиберта II, которого Маргарита когда-то изгнала.

Но регентша сумела пойти наперекор колесу Фортуны, символическому колесу жизни, «которое предопределяло судьбу для каждого», и самостоятельно определить оставшийся жизненный путь. Горький опыт закалил Маргариту Австрийскую, и этот опыт был главным преимуществом одинокой женщины, которая была вынуждена играть политическую роль в мире, где правили исключительно мужчины.

Но была ли Маргарита действительно одинока? Ходили слухи, что у нее была связь с Антуаном де Лаленом, которому удалось убедить ее вернуться в Нидерланды. Несмотря на то что де Лален был ее ближайшим советником и доверенным лицом и она осыпала его подарками, реальных доказательств их взаимной любви нет. А летописец Жан Лемер де Бельж посвятил штатгальтеру Нидерландов неоднозначную оду «Эпитафия молодому влюбленному» (Epitaphe de l’Amant Vert).

Ода повествует о зеленом попугае, которого в отсутствие Маргариты проглотил один из ее псов. В стихотворении описываются последние минуты жизни обезумевшей от горя птицы, которая, словно камикадзе, бросилась в собачью пасть, потому что ее покинули. До сих пор неясно, посвятил ли автор свою поэму птице-самоубийце или своей возвышенной любви к Маргарите. Сама же Маргарита Австрийская продолжала игнорировать какие-либо проявления любви. Она решила остаться вдовой и подтвердила это решение в одном из своих стихотворений:

Пока я жива, мое сердце не склонится

Ни к одному мужчине, сколь бы добрым, мудрым,

Могущественным, сильным, благородным он ни был,

Мой выбор сделан, я буду тверда.

Перед Маргаритой Австрийской была поставлена четкая политическая задача – выступать в качестве опекуна своего племянника Карла до достижения им совершеннолетия. Ставки были высоки, и поэтому для Маргариты и Максимилиана было невероятно важно максимально защитить Нидерланды от войны с Францией и Гелдерном. Это обеспечило бы Карлу время и необходимые условия для того, чтобы подготовиться к своей королевской роли. Маргарите удалось убедить Максимилиана, что новый мирный договор с Францией принесет только выгоду. Император разрешил дочери начать переговоры. В ноябре 1508 года Маргарита и кардинал д’Амбуаз заключили в Камбре новое перемирие, которое затем было торжественно провозглашено в кафедральном соборе Камбре. Договор устанавливал продолжение мира с Францией и перемирие с северным Гелдерном сроком на один год. Это давало Нидерландам, по крайней мере временно, передышку от войны.

На форзаце молитвенника, который Маргарита подарила своему племяннику Карлу, она собственноручно написала: «Я буду считать себя счастливой, если могу быть полезной вам в качестве вашей тети. Маргарита». С ней Карл был в надежных руках, и теперь у него было все необходимое для того, чтобы стать преемником своего отца Филиппа Красивого.

«Король жив! Да здравствует Карл!»

Карлу было семь лет, когда вечером 18 июля 1507 года он присутствовал на траурной церемонии в память о своем отце Филиппе Красивом, состоявшейся в соборе Святого Румбольда в Мехелене. Несмотря на то что бренные останки Летнего короля и его вдова Хуана Кастильская все еще находились в Испании, Маргарита сразу после своего возвращения в Мехелен приказала провести траурную церемонию в память о покойном брате. Церемония играла двойную роль, поскольку включала в себя и прощание с Филиппом, и официальную передачу власти Карлу. Таким образом обеспечивалось правопреемство до наступления совершеннолетия Карла. Церемония выполняла несколько символических функций: подчеркивала королевский статус Филиппа Красивого и сохранение бургундских традиций, а также демонстрировала власть нового правителя. Одновременно с этим юный Карл провозглашался новым наследником. Маргарита сделала все, что от нее зависело.

Траурная процессия, вечером прошедшая по Мехелену от Принсенхофа до собора, состояла из представителей всех бургундских городов, священников, муниципальных советников и членов мехеленских гильдий. Перед процессией шли личные конюшие и каптенармусы Филиппа Красивого. 600 знатных людей в черном выстроились в цепь на расстоянии вытянутой руки вдоль всего маршрута, и каждый из них держал горящий факел. Карл ехал в процессии верхом на пони в окружении охраны из лучников, а на шее у него была цепь ордена Золотого руна. Шлейф его длинного траурного плаща нес его первый камергер, Карл I де Крой, принц Шиме. Замыкали похоронную процессию члены ордена Золотого руна.

Максимилиан, который в это время воевал с венецианцами, направил в Мехелен посла, который должен был представлять его. Члены процессии несли в собор боевой шлем, меч, щит и кольчугу Филиппа, а также вели его коня.

Внутри собора зажгли 1800 свечей, а стены были покрыты траурной черной тканью, бархатом и украшены десятками гербов. Доспехи Филиппа были торжественно развешаны под четырьмя арками chapelle ardente, «часовни скорби», в которой стоял пустой катафалк. Часовня скорби, также известная на латыни как castrum doloris [82], представляла собой большую траурную часовню, в которой горели сотни свечей. С XIV века «часовня скорби» вошла в обиход на королевских и дворянских похоронах и всегда сопровождалась эффектным освещением. Эта короткая церковная служба была генеральной репетицией церемонии передачи власти Карлу, которая должна была состояться в этом же месте на следующий день.

На следующее утро траурная процессия снова пришла к собору Святого Румбольда. На сей раз Карл шел пешком: это должно было стать его первым появлением на публике в качестве будущего государя. На черных бархатных подушках несли королевскую корону, одежду пилигрима и цепь ордена Золотого руна. В соборе Карл преклонил колени перед пустым катафалком, прочитал заупокойную молитву об отце и выслушал надгробную речь, которую произнес духовник Филиппа.

После этого герольдмейстер ордена Золотого руна трижды подряд провозгласил по-французски: «Король умер!» Ему вторили четыре герольда, державшие королевские знамена. Затем герольдмейстер громко объявил: «Король Карл, эрцгерцог Австрии и король Испании!» Карл воскликнул в ответ: «Я здесь!» Вслед за тем было громко объявлено: «Король жив! Да здравствует Карл, милостью Божьей эрцгерцог Австрии и король Испании!» Стоявшие вокруг принца четыре герольда высоко подняли знамена и перечислили все земли, которые отныне ему принадлежали как герцогу и королю. С Карла сняли длинный траурный плащ, и герольдмейстер ордена Золотого руна вручил ему большой меч. Держа меч острием вверх, Карл подошел к главному алтарю, встал на колени и прочитал молитву. Теперь Максимилиан мог спать спокойно. Консолидация бургундско-габсбургской власти свершилась.

Максимилиан, как и его предшественники, верил, что Габсбурги, включая его бургундского внука Карла, выполняют священную миссию. Но Карлу власть досталась не по «божественному умыслу», а благодаря сочетанию трагедии и случая. Его отец Филипп Красивый скоропостижно скончался, а по материнской линии испанская династия полностью прервалась за несколько лет до этого: дон Хуан, старший сын и первый наследник престола, умер вскоре после женитьбы на Маргарите в октябре 1497 года. Старшая дочь Фердинанда Изабелла, королева Португалии, умерла вскоре после родов. Ее сын умер в двухлетнем возрасте. Хуану, мать Карла, родной отец заключил в монастырь Тордесильяс и не допускал к трону.

С испанской стороны никто и представить себе не мог, что королевская династия распадется таким катастрофическим образом. Слабое здоровье королевских детей Хуана, Изабеллы и Марии и психически неуравновешенный характер их сестры Хуаны привели к полному краху испанской королевской династии. Генетическая нестабильность, которая была присуща не только испанскому королевскому дому, но и Габсбургам, в конечном итоге привела к угасанию их испанской ветви. Браки по первой степени родства между дядями и племянницами, племянниками и тетками, а также двоюродными братьями и сестрами привели к тому, что треть их законных детей, рожденных в период между 1527 и 1661 годами, умерла в возрасте до года. Это означало, что уровень младенческой смертности в испано-габсбургских королевских семьях почти в четыре раза превышал таковой среди обычного испанского населения.

Из восьми детей Филиппа II, сына Карла, лишь четверо дожили до совершеннолетия. Инцестные браки Габсбургов также стали причиной характерной физической особенности потомков: нижнечелюстной прогнатии, также известной как выступающая нижняя челюсть, которая придавала им сходство с бульдогом, с горбатым носом и выпяченной нижней губой. Запавшая верхняя челюсть была у Максимилиана, его дочери Маргариты Австрийской и внука Карла. Карл из-за этого страдал от сильного дефекта речи. Но испанские и австрийские Габсбурги были настолько уверены в себе, что никогда не стыдились своей внешности. На различных монетах, где они изображены в профиль, а также на картинах и скульптурах их габсбургский подбородок символизирует власть.

«Служите ему»

Юного Карла ожидало огромное наследство. С момента своего совершеннолетия он получал власть над землями, которые в течение предыдущих веков непрерывно прирастали. Территориальная карусель закрутилась за полтора века до этого, а именно в 1384 году, когда герцог Бургундский Филипп Смелый завоевал Фландрию и Артуа. Его внук Филипп Добрый впоследствии присоединил Брабант, Лимбург, Голландию, Зеландию и Эно. Отец Карла Филипп Красивый добавил Франш-Конте и Люксембург. По испанской линии Карлу от бабки Изабеллы через мать Хуану достались Кастильское королевство и колонии. Испанский король Фердинанд завещал своему внуку Арагонское и Неаполитанское королевства, а также Сицилию и Сардинию.

Но это было еще не все, потому что по габсбургской линии после смерти Максимилиана в 1519 году ему достались земли Габсбургов в Центральной Европе. Никому прежде не доводилось управлять такой гигантской территорией. С 1519 года Карл будет правителем для 40 % населения Европы в течение 40 лет. Естественно, возник вопрос, под силу ли одному человеку управлять такой огромной территорией. Таких понятий, как «национальные государства» или «национальная идентичность», еще не существовало, и Карлу досталось нечто вроде политического лоскутного одеяла, которое в 1520 году состояло более чем из 500 различных княжеств, герцогств, графств и городов-государств. Величина доставшихся ему в наследство огромных территорий станет слабым звеном в его правлении. Эта империя не была единой территориально, и именно поэтому стала фактически неуправляемой.

К примеру, заклятый враг Карла французский король управлял единой территорией благодаря тому, что в XV веке французские короли присоединили соседние территории Гаскони, Бургундии, Прованса и Бретани и сумели укрепить свою власть изнутри. Совсем иной была ситуация Карла, чьи земли постоянно подвергались угрозам со всех сторон. В Нидерландах, например, династический союз был заключен лишь в 1549 году. Но даже в этом случае земли союза не образовали географически единое целое, так как обширное Льежское герцогство, которое находилось в самом центре союза, в те времена еще не входило в состав Семнадцати провинций.

Летом 1507 года переживания по поводу бургундского и испанского наследства на некоторое время отошли на второй план. Через несколько недель после мехеленской панихиды по Филиппу Красивому Маргарита Австрийская четко дала понять высшим чинам, кем является ее племянник Карл: «Господа, вот тот, за которого вы станете сражаться. Он будет непоколебим. Служите ему!»

4. Век великих перемен

Карл, дитя своего времени. – Век перемен. – Перевернутый мир. – О чудесах, карликах и шутах

Для того чтобы лучше понять Карла Бургундского, будущего габсбургского императора, необходимо определить социальный и культурный контекст, в котором он вырос. XVI век был веком перехода, периодом больших перемен, которые до сих пор находят отклик в нашем повседневном образе жизни. Это был век, когда церковь и государство были едины, а люди цеплялись за древние народные верования. И именно в тот век духовное и материальное «возрождение» европейской мысли, известное как Ренессанс, продвинуло общественную мысль вперед, а путешествия, связанные с открытиями и наукой, расширили границы представлений о человеке.

Карл был ребенком своего времени, которого при дворе Маргариты Австрийской воспитывали в духе «божественной миссии», заключавшейся в защите и распространении христианства. На него также оказали сильное влияние рыцарские идеалы позднего Средневековья, идеи «Нового благочестия», движения, направленного на духовное обновление церкви и сосредоточенного на аскетизме и вере, а также гуманистические идеалы Античности и современные ему научные открытия. Величайшим интеллектуальным новатором своего времени, несомненно, был Дезидерий Эразм, который родился в Роттердаме 27 октября 1466 или 1467 года (точная дата его рождения до сих пор неизвестна). Эразм был незаконнорожденным сыном священника, и о его детстве известно немного.

Известно, что в 1487 году Эразм удалился в монастырь Эммаус в Штайне под Гаудой и был рукоположен в священники в 1492 году. Три года спустя Эразм отправился в Париж для изучения богословия, где познакомился с такими парижскими гуманистами, как Робер Гоген. Его французские знакомства и более поздняя дружба с английскими философами Томасом Мором и Джоном Колетом полностью изменили его образ мышления. Эразм, наряду с другими гуманистами, вернулся к принципу bonae litterae – «благородных наук» (лат.), – где он выдвинул культуру и литературу Античности на первый план. Он также работал над точным переводом и правильной интерпретацией текстов классических философов, которые за века претерпели искажения. Эразм стал движущей силой христианского гуманизма. Острым словом, ироничным пером он призывал к христианскому милосердию и порицал жесткость и нетерпимость церкви.

Сам Эразм проповедовал рациональность и прогресс человеческой мысли. Он был не согласен с идеями немецкого реформистского монаха Мартина Лютера, потому что тот, по мнению Эразма, слишком часто и жестко твердил одно и то же. Эразм писал в первом письме Лютеру в 1519 году: «Я стремлюсь к тому, чтобы быть, насколько это возможно, нейтральным ради того, чтобы еще более способствовать процветанию изящных искусств. Мне представляется, что тот, кто ведет себя смиренно, ладит с другими лучше, чем тот, кто себя не сдерживает. Так Христос победил этот мир».

Искусство тоже было готово к обновлению. Художники из Гента, Брюгге, Антверпена и Брюсселя экспериментировали с перспективой, светом и композицией и находились под влиянием итальянских мастеров, таких как Леонардо да Винчи, Микеланджело и Рафаэль. Квентин Массейс, Ян Госсарт, Питер Артсен, Бернарт Орлей и Ян ван Скорел сочетали влияние итальянского Возрождения с местными традициями своих голландских предшественников. Это включало в себя изображение сцен из повседневной жизни, а не только религиозных сюжетов и портретов.

Картины, в центре которых были «повседневные вещи», создали новый рынок для искусства среди буржуазии. Антверпен сделался художественной столицей Фландрии благодаря маньеризму – европейскому художественному направлению, которое зародилось в мастерских антверпенских художников и было основано на идее превосходства природы над человеком. Пейзажи Квентина Массейса, Яна Госсарта и Иоахима Патинира, а также влюбленные пары Лукаса ван Лейдена были чрезвычайно популярны на протяжении всего XVI века. А Питер Брейгель Старший изображал зимние деревенские пейзажи и повседневную крестьянскую жизнь, показывая не только будни, но и праздники «простых людей».

Музыкальный вклад композиторов Бургундских Нидерландов, включая Гийома Дюфаи, Йоханнеса Окегема и позднее Жоскена Депре, состоял в том, что они радикально изменили подход к сочинению религиозной музыки, благодаря чему фламандские полифонисты прославились по всей Европе. Помимо картин и полифонической музыки, большим спросом у европейских монархов пользовались огромные гобелены, созданные в мастерских Брюсселя, Турне и Арраса. Фламандские витражи и ювелирные изделия принесли мировую известность Брюгге. Книгопечатание способствовало распространению новых идей и научных открытий по всей Европе. Антверпен, Лёвен и Гент являлись одними из важнейших нидерландских центров книгопечатания в XVI веке, а француз Кристоф Плантен, более известный как Христофор Плантен, основал в 1555 году в Антверпене как boeckbindere [83] фирму Officina Plantiniana, которая превратилась в издательство, не имевшее в Европе аналогов.

Наука и открытия

В начале XVI века многие европейцы осознали, что находятся на пороге серьезных общественных перемен, но это не значит, что речь идет об окончательном разрыве: прощание со Cредневековьем происходило медленно, а научные открытия и суеверия в XVI веке порой были диаметрально противоположны. Это был век крайностей, «перевернутый мир», в котором люди искали объяснения, но еще не понимали или не всегда правильно понимали причину. Но для Карла и его современников порядок вещей, как его воспринимали в XVI веке, был совершенно закономерным.

В середине XV века мореплаватели открыли лишь 15 % береговых линий, но уже к середине XVI века эта доля выросла втрое. Морские открытия расширили мировоззрение европейцев, а открытие других материков одновременно оказало глубокое влияние и на мореходство, и на картографию. Например, в 1541 году фламандский картограф Герт Кремер, более известный как Герард Меркатор, сын бедного сапожника из фламандского города Рупельмонде, создал точный глобус Земли. Несмотря на то что Гренландия была изображена на нем слишком большой, Североамериканский континент назывался Большой Испанией (Hispania Maior), а Корея просто отсутствовала, благодаря картам фламандского ученого навигация стала намного проще и безопаснее.

Так, Меркатор заложил основы современной картографии. Через 25 лет он выпустил первый атлас – большую карту мира на 21 странице. Оригинал был утерян во время Второй мировой войны, но копия экспонируется в музее Меркатора в Синт-Никласе.

Несмотря на то что Христофор Колумб случайно открыл Америку за полвека до этого, его открытие проложило дорогу для межконтинентального обмена сельскохозяйственными культурами, растениями и животными, что, в свою очередь, стало стимулом для экономического развития Европы. Внешняя торговля повлекла за собой развитие новых способов производства, распределения и потребления и стала ключевым элементом в становлении западного капиталистического общества. Англия, Франция, Португалия, Испания и Нидерланды получили экономический трамплин для строительства империй и радикального изменения мира, результаты которого сохранились и по сей день.

Испания стала первопроходцем в деле глобализации королевства, благодаря чему кастильские инвестиции в экспедицию Колумба в 1492 году окупились. Испанская корона поставила перед Колумбом следующие задачи (в порядке очередности): распространение христианства, поиск более короткого морского пути в Китай и преодоление конкуренции со стороны португальской короны. Колумб так и не попал в Китай, но зато открыл путь к новому континенту. Настоящий экономический толчок для испанской ветви Габсбургов произошел около 1540 года, когда из Нового Света в Европу с испанским флотом прибыли первые партии серебра.

Испанские Габсбурги контролировали всю внешнюю торговлю, фактически весь импорт серебра облагался 20-процентной пошлиной, поступавшей в королевскую казну. Испания также начала вести торговлю с Востоком и превратилась в международный центр торговли южноамериканским серебром. Около половины серебра экспортировалось из Испании в Китайскую империю, которая испытывала острый денежный дефицит из-за установленных ею самой торговых ограничений. Из-за огромного спроса китайцы соглашались платить вдвое больше за испанское серебро, благодаря чему испанские Габсбурги получали огромные прибыли. Каждое лето более двухсот хорошо вооруженных галеонов отправлялись из Эльдорадо, как называли богатый золотом Южноамериканский континент, через Атлантику, чтобы доставить в порт Севильи более 30 000 тонн зерна, специй, серебра и золота.

В период с XVI по XVIII век испанские Габсбурги вывезли в Испанию в общей сложности около 150 000 тонн серебра, при этом большая его часть была перепродана в Китай. Массовые поставки серебра (нелегальные поставки серебра превышали официальные данные более чем в восемь раз) в конечном итоге должны были привести к падению цен на серебро и инфляции в Европе.

Богатство и нищета

Развитие международной торговли способствовало экономическому и демографическому росту в Европе. Хорошие урожаи сократили массовый голод, что привело, когда не было вспышек чумы, к огромному росту населения и развитию сельского хозяйства в Западной Европе. Несмотря на отсутствие точных данных, есть основания полагать, что в течение XVI века численность населения в Англии выросла с 3,5 до 5 миллионов жителей, а в Габсбургской империи – почти вдвое, с 12 до 20 миллионов жителей.

Как и Северная Италия, Нидерланды с 2,5 миллиона жителей и многочисленными городами, расстояние между которыми составляло менее 50 километров, стали одним из самых густонаселенных европейских регионов.

Основная часть была сосредоточена в западных провинциях – Голландии, Эно, Фландрии и Брабанте, причем от 35 до 50 % нидерландцев проживало в городах. Итальянский купец Лодовико Гвиччардини писал, что в одной Фландрии было 28 городов и 1154 деревни, «среди которых много больших, богатых и хорошо населенных, которым нет подобных во всей Европе».

Высокая степень урбанизации привела к экспоненциальному росту городов в XVI веке. Тот, кто стремился сделать карьеру, мог, помимо церкви, армии или флота, попытать счастья в городах. В конце XV века в Европе было всего пять городов с более 100 000 жителями (Неаполь, Венеция, Милан, Париж и Севилья). К концу XVI века численность населения этих городов выросла почти вдвое. А в Париже и вовсе превысила 200 000 человек.

В Нидерландах в середине XVI века насчитывалось около 200 городов, при этом в 90 % проживали не более 10 000 человек. Антверпен с 80 000 жителей, имевший 200 улиц и почти 14 000 домов, за это столетие превратился в один из крупнейших и важнейших европейских городов.

Во второй половине XVI века, когда Португалия завозила через Антверпен сахар с Азорских островов и пряности с Востока, в антверпенском порту в день могло швартоваться более 500 судов. В некоторые годы в антверпенский порт заходило в четыре раза больше судов, чем в лондонский. Иногда и испанцы предпочитали завозить золото и серебро из колоний через Антверпен, а не Севилью. Антверпен стал международным центром финансовых сделок.

Антверпенская фондовая биржа, работавшая без выходных, была до такой степени переполнена, что сделки временами заключались на улице. Именно эта биржа ввела такие революционно новые средства расчетов, как векселя и аккредитивы, благодаря которым отпала необходимость в перевозке наличных денег, связанной обычно с большим риском. Ведущие игроки стали принимать активное участие в торговле деньгами, что привело к спекуляциям и манипуляциям на финансовых рынках.

В Антверпене также процветало искусство. Благодаря интенсивной торговле здесь жили и работали многочисленные умелые ремесленники и книгопечатники, включая Христофора Плантена. Лодовико Гвиччардини писал, что в городе работало до 360 художников, и даже если цифра завышена, это свидетельствует о том, что в городе проживало много богатых людей.

Но количество жителей Европы оставалось мизерным по сравнению с такими городами, как Пекин в Китае или Виджаянагара, столица одноименной империи в Индии. В тот момент численность населения этих городов уже составляла полмиллиона людей. В таких городах, как Каир, Стамбул или Теночтитлан, проживали более 200 000 жителей.

Во многих нидерландских городах экономический рост привел к масштабному строительству. Старые стены сносили и заменяли на городские валы, были прорыты каналы, построены мосты и рынки. Новые развитые торговые пути соединяли города между собой и обеспечивали хорошо функционирующую систему связи, так что письма доставлялись в соседний город в течение дня. Но экономический рост был одинаковым не для всех. Начались глубокие социальные изменения.

Пока городские торговцы и инвесторы богатели, демографический рост привел к усугублению социального неравенства. Богатые сельскохозяйственные предприниматели выкупали земли у мелких и средних фермеров-арендаторов, что привело к тому, что к середине XVI века половина сельского населения практически не имела собственной земли. В результате значительная часть сельского населения обнищала. В поисках работы люди переезжали в город или нанимались к богатым фермерам. Это способствовало не только росту городов, но и экономической поляризации общества. Экономический рост сопровождался эффектом пролетаризации промышленности в городах. Значительная часть населения лишилась средств производства и земли, и ее доходы стали зависеть от ситуации на рынке труда. Пока одна часть населения теряла свою независимость, купцы и предприниматели продолжали богатеть.

В то время как богачи пировали, в большинстве бедных семей из-за роста цен на продукты питания половина дохода уходила на дешевый кислый ржаной хлеб и миску жидкого супа. Социальное неравенство усиливалось. Во Фландрии и Брабанте число бедняков в период между XV и XVI веками удвоилось.

В связи с ростом бродяжничества в Нидерландах и Западной Европе многие города начали издавать строгие указы, целью которых было либо не допустить в город бродяг, бандитов или солдат, оставшихся без жалованья, либо как можно скорее выдворить их из города. В результате ездить по дорогам стало небезопасно. Например, фламандский купец Питер Сегерс по пути из Дордрехта в Горинхем попал в плен к бродячим разбойникам, которые хотели получить за него выкуп. Через две недели Сегерсу удалось сбежать.

Реформы в сфере благотворительности во второй четверти XVI века носили карательный характер. В результате пособия могли получать лишь «приличные бедные». Все остальные должны были пополнять рынок труда, что в итоге привело к снижению уровня заработной платы.

Судебная система была примитивной, а приговоры суровыми. Судья выносил решение: черное или белое, виновен или невиновен. Судебное дело заканчивалось не просто вынесением тюремного приговора, а штрафом, ссылкой или виселицей. Антонио де Беатис, например, вспоминал, как во время путешествия по Европе в 1517 году в Германии на Рейне в сельской местности, помимо «красивых деревянных домов с красочными дверями», ему встречались un peu partout [84] виселицы, на которых рядом друг с другом висели мужчины и женщины, и целые поля колесованных преступников.

Насилие и ксенофобия, как вонь и грязь, составляли существенную часть повседневной жизни в XVI веке. Для людей того времени местная церковь в деревне или городе была центром мира, а боязнь всего незнакомого усиливала их неприязнь к чужакам. Иногда сам факт проживания в соседней деревне мог привести к враждебному отношению. Уже в XVI веке языковой барьер между фламандскими и французскими землями Бургундского герцогства привел к тому, что люди стали использовать обидные прозвища типа «мерзкий валлонец» или «фламандец», а один крестьянин из-под Ауденарде, жалуясь в конце века на высокие налоги, посетовал, что «валлонцы пьют пот фламандцев».

Эразм Роттердамский следующим образом резюмировал ненависть, разжигаемую страхом и сплетнями: «Англичане презирают французов только за то, что они французы. Кто-то ненавидит шотландцев за то, что они шотландцы. Немцы враждуют с французами, и вместе они ведут борьбу против испанцев».

Сам Эразм Роттердамский также не был чужд предрассудкам. Он сравнил Зеландию с адом из-за ее плохого климата, «который по грубости и суровости под стать нраву местных жителей». Он также заявлял, что фризы строят свои дома из навоза (впоследствии он отказался от этих слов), а шумные и невоспитанные голландцы его сильно раздражали. Этот миролюбивый гуманист поддержал и антисемитизм, царивший в Европе в Средние века и в начале Нового времени. В своей переписке Эразм Роттердамский предстает ярым антисемитом: «Нет ничего более опасного для учения Христа, чем эта самая пагубная чума, имя которому иудаизм». Эразм Роттердамский видел в иудаизме угрозу для учения Христа из-за неуклонного соблюдения закона Моисея. Он даже отказался от путешествия в Испанию, потому что там, по его мнению, жило «слишком много иудеев».

Путешествия и курьеры

В Средневековье люди часто перемещались между городами и деревнями. Странствующие паломники распространяли христианскую веру, торговцы всех мастей уже в 16 лет отправлялись «в разные страны за удачей», а сельские жители – на поиски работы в город. В Средневековье и начале Нового времени все путешественники подчинялись «закону инерции», поскольку в те времена путешествия длились намного дольше, чем сегодня. Картограф Мартин Вальдземюллер в 1511 году создал карту европейских маршрутов (carta itineraria Europae), на которой обозначил все европейские проезжие торговые пути, но это не сделало путешествия проще. Большая часть дорог находилась в плохом состоянии и не ремонтировалась.

Это привело к тому, что данные карт были неточными, поскольку дороги нередко затапливало дождями или их просто было не найти. В 1552 году Шарль Этьенн опубликовал «Путеводитель французских дорог» (La Guide des Chemins de France), первый путеводитель по Франции, для составления которого автору пришлось полагаться на информацию, полученную от местных жителей и путешественников. В то время достоверных карт Франции фактически не существовало. Путешественники нередко ошибались и сбивались с пути. Предполагалось, что в этом случае заблудившийся путешественник с помощью путеводителя сможет спросить на иностранном языке, как проехать в нужное место. Качество переводов варьировалось, в связи с чем сбившиеся с пути торговцы нередко попадали в неловкое положение.

Например, в 1578 году английский переводчик и лингвист Джон Флорио опубликовал путеводитель «Первые плоды» (First Fruits), в котором предложил коллекцию английских фраз, при помощи которых условный итальянский купец смог бы спросить дорогу, путешествуя по Англии. Одна из статей этого путеводителя гласила: «I have loved you, I love you, and will love you. I will brake my fast with you: we will have a pair of sausages» [85]. При помощи этих фраз ничего не подозревающий итальянец смог бы признаться в любви и хорошо позавтракать, но вряд ли ему удалось бы найти дорогу.

Пеший путешественник, в зависимости от скорости и при условии, что не заблудится, может пройти около 25 километров в день. Пешие путешествия оставались опасным мероприятием. Торговец Питер Сегерс, после того как зимой пришел по снегу пешком из Дюнкерка в Гент зимой 1576 года, был вынужден провести целый месяц в постели с высокой температурой. Всадник же мог преодолеть за день до 70 километров, но, по свидетельству одного немецкого торговца, рисковал прибыть в путь назначения полностью обессиленным: «Из-за того что я почти не останавливался, чтобы передохнуть, мне казалось, что зад мой в огне, потому что я не вылезал из седла».

А Эразм Роттердамский утверждал, что предпочел бы ехать верхом, чем сидеть в карете. Путешествие из Кельна в Ахен в 1518 году настолько потрясло гуманиста, что, по его словам, он буквально вывалился из кареты в изнеможении. Путешественники на дальние расстояния могли остановиться на ночь в одном из многочисленных трактиров по дороге, но без гарантии комфортного ночлега. Дело в том, что тот, кто путешествовал без спутника, рисковал делить постель с незнакомцем. В таких неловких ситуациях словарь мог быть очень даже кстати. С его помощью путешественник мог донести свое недовольство соседом по кровати (если только он не приобрел «Первые плоды» Джона Флорио и ему не подали завтрак). Французский путеводитель содержал готовые и понятные фразы для различных неудобных ситуаций, например: «вы лягаетесь» или «вы забрали мою подушку», а в случае постоянных неудобств – нечто вроде «вы ужасный сосед».

Состоятельные путешественники могли остановиться на ночь в монастыре или путешествовать с собственным поваром и постелью. На протяжении всего XVII века путешественники продолжали жаловаться на высокие цены за ночлег и «засаленные постели… часто покрытые струпьями и следами гноя, парши и венерических болезней». Эразм Роттердамский описывал, как в немецких трактирах, где он останавливался, одновременно могло быть от 80 до 90 постояльцев. Среди них были богатые и бедные, женщины и мужчины и целые семьи с детьми. Народ, не стесняясь, плевал на пол, по всему трактиру стояла вонь чеснока и пота, постояльцы макали хлеб в общую миску с едой и пили дешевое вино, а каждого незнакомца все пристально рассматривали.

Разветвленная сеть дорог, которые иногда было трудно найти, ускоряла сообщение. После падения Константинополя в 1453 году император Священной Римской империи Фридрих III учредил обширную курьерскую службу, чтобы «получать ценную и полезную информацию о турках и соседних государствах, которые являются заклятыми врагами христианства, и использовать эту службу для переписки императора, короля и иных правителей друг с другом». В 1464 году французский король Людовик XI последовал габсбургскому примеру и назначил в своем королевстве почтмейстеров для доставки дипломатической корреспонденции, каждому из которых полагалось иметь «четыре или пять лошадей, невысоких, с надлежащим седлом и умеющих скакать галопом». Благодаря этому французский король смог одним из первых узнать о смерти своего врага Карла Смелого в 1477 году.

В Нидерландах в 1505 году Филипп Красивый назначил итальянца Франческо де Тассо почтмейстером. Де Тассо принадлежал к венецианской патрицианской семье и был всесторонне развитым человеком. Среди его клиентов уже были король Анжуйский, папа римский и император Фридрих III. У де Тассо служили 35 форейторов, которые обеспечивали сообщение между Нидерландами и Испанией. В 1496 году Франческо де Тассо обеспечивал доставку переписки во время переговоров о браке Филиппа Красивого и Хуаны Кастильской. Именно курьеры де Тассо сообщили Максимилиану о рождении его внука Карла, и они же сообщили о смерти дона Хуана, супруга Маргариты Австрийской, в Нидерландах в 1506 году.

Годовое жалованье де Тассо на службе у герцога Бургундского составляло 12 000 фунтов. Однако в связи со значительным ростом расходов и постоянной задержкой жалованья со стороны Максимилиана де Тассо начал принимать почтовые заказы от других клиентов, что привело к расширению его почтовой сети на Зеландию, Португалию и Кале.

Максимилиан со своей стороны расширил сеть де Тассо до Аугсбурга. Десять лет спустя его внук Карл поручит де Тассо обеспечение доставки корреспонденции в Нидерландах, Германии, Испании и Италии. Карл даже пожаловал Франческо де Тассо дворянский титул, а его особняк в районе Саблон неподалеку от дворца Куденберг в Брюсселе стал центром международной переписки Габсбургов. Семья де Тассо в течение трех веков удерживала монополию на международную почтовую доставку, а ее курьеры преодолевали расстояния все быстрее и быстрее. В середине XVI века, например, они добирались из Брюсселя до Парижа за 36 часов, а из Брюсселя до Неаполя – за две недели.

Девиз де Тассо звучал так: «Cito, cito, cito, cito, citissim», что означает «Быстро, быстро, быстро, быстро, быстрейше». Для того чтобы семья де Тассо могла сохранить свою монополию, ее курьеры должны были перемещаться максимально быстро и эффективно. Они были обязаны укладываться в жесткий график, а тех, кто не справлялся, заменяли. Это не означает, что работа курьеров была безопасной. Например, во время конфликтов французский король без колебаний похищал курьеров Габсбургов, которые осмеливались проезжать через его земли. Поэтому Карл был вынужден отправлять каждое письмо в двух экземплярах. Один экземпляр шел морем, а другой – по суше под вымышленным именем, чтобы избежать подозрений. О тайне дипломатической переписки в те времена еще не шло речи.

Семья де Тассо разбогатела и приобрела в Нидерландах несколько дворцов, включая дворцы в Мехелене и Антверпене и замок в Бюйзингене. В 1568 году де Тассо создал предприятие с миланским домом делла Торре, объединив две семьи и создав почту «Турн-и-Таксис». Около 1600 года эта почтовая служба стала государственной, и любой желающий мог воспользоваться услугами «Турн-и– Таксис», которая продолжала оставаться почтовым монополистом. На пике расцвета в компании работало около 20 000 курьеров по всей Европе.

Семья также приобрела в собственность одно из княжеств Священной Римской империи, получив княжеский титул фон Турн-и-Таксис. Почтовая монополия Турн-и-Таксис была упразднена в конце XVIII века, но собственники получили за это богатую компенсацию. Заболоченные пастбища семьи Турн-и-Таксис под Брюсселем, на которых паслись лошади для дилижансов, в 1872 году были приобретены бельгийской казной. Эти земли были включены в план строительства морского порта. В 1902 году на площади 40 000 квадратных метров началось строительство морского порта Gare Maritime, представлявшего собой комплекс из огромных складов, таможни и пяти главных корпусов, под которыми пролегало два километра железнодорожных путей, способных принимать до 1400 вагонов в сутки. Этот транспортный узел окончательно прекратил функционировать около 1990 года.

Сегодня мемориальная доска на здании Брюссельской консерватории в Саблоне напоминает случайным прохожим о том, что Франческо де Тассо создал международную почтовую службу на этом месте в 1516 году. В церкви Саблонской Богоматери в Брюсселе до сих пор можно полюбоваться погребальными часовнями семьи Турн-и-Таксис. Альберт фон Турн-и-Таксис, нынешний представитель рода, продолжает деятельность в этой сфере, но не в качестве курьера, а в качестве автогонщика. Его состояние сегодня оценивается в 1,2 миллиарда евро.

Болезни и эпидемии

В XVI веке экономическое развитие регулярно замедлялось из-за таких болезней, как чума, оспа или сифилис. Смерть часто захаживала в дома в Средневековье, и XVI век ничем не отличался от прочих. В XIV и начале XV века пандемии, среди которых была Черная смерть, попавшая в Европу в 1344 году из Китая по караванным путям Ближнего Востока, уничтожили большую часть населения Европы. Фактически за это время было пять вспышек чумы. Только в Европе численность жертв эпидемии чумы составляла от 25 до 50 миллионов жителей. На восстановление сильно пострадавшего населения Европы потребовалось почти полтора века.

Как минимум до середины XVI века чума считалась божественным воздаянием за грехи человечества. Чума была «высшим проявлением гнева Всевышнего», причинно-следственные связи возникновения смертельно опасной эпидемии оставались непонятными.

В V веке до н. э. греческий врач Гиппократ изложил свою теорию «осквернения» в трактате «О воздухах, водах и местностях» (De aere, acqua, locis). В этом труде он впервые выдвинул теорию миазмов. Гиппократ сделал предположение, что болезни и стихийные бедствия вызваны «плохим воздухом». Его теория вновь попадет в Европу через арабский мир в X веке н. э.

Древнеримский врач греческого происхождения Клавдий Гален, живший в конце II века н. э., предположил, что причиной заболеваний является изменение баланса четырех жидкостей в организме. Эта теория нашла новых приверженцев в Средние века. Согласно его гипотезе, кровь, слизь, желтая желчь и черная желчь представляют собой элементы основных стихий, которыми являются огонь, вода, воздух и земля, и подвержены постоянным изменениям. Нарушение баланса телесных жидкостей и основных стихий может нарушить равновесие в человеческом организме и привести к заболеваниям. Купец Питер Сегерс верил утверждениям «философов, врачей и астрологов», что состояние человека радикально меняется каждые семь-девять лет: флегматик становится холериком, вспыльчивый человек становится кротким, а «мудрый становится глупцом».

В Средневековье и начале Нового времени недостатка в плохом воздухе не было. К примеру, в Генте были вымощены лишь центральные улицы, а на окраинах города грязные немощеные улицы оказывались практически непроходимыми в плохую погоду. В частности, в бедных кварталах улицы и переулки были полны отбросов и экскрементов, а неотъемлемыми элементами пейзажа служили зловонные сточные канавы, кучи мусора, невывезенные трупы, уличные мясные лавки, а также бродячие свиньи, собаки и домашняя птица.

Пивовары и маляры выливали остатки из своих чанов и ведер на улицу, чистой питьевой воды почти не было. Несмотря на усилия болотных детей, как называли службу уборки улиц, работники которой постоянно ходили с черными от грязи лицами, освободить окраины от грязи и зловония удавалось с трудом. Поэтому неудивительно, что люди верили в то, что причиной заболеваний является плохой воздух, а не паразиты, которых привлекали нечистоты и трупы. Эффективных лекарств в то время не было. Личная гигиена зачастую отсутствовала даже среди знати. Так, по словам Эразма Роттердамского, в 1530 году человек мог высморкаться при помощи пальцев, не используя носовой платок, при условии, что он сразу наступал на собственные сопли ногой.

При дворе Брауншвейгского герцогства в Нижней Саксонии на 69 лет позднее был издан указ, который запрещал придворным «мочиться или [загрязнять] иными нечистотами» коридоры и комнаты до, во время и после трапез. Население могло пользоваться публичными «банными печами» или банями. В этих заведениях люди мылись, обменивались сплетнями или занимались сексом. В XVI веке, как и в Средневековье, представление о личной гигиене радикально отличалось от современного. Нечистым считалось «все, что приходит извне». Все попавшее извне и непереработанное или непереваренное должным образом приводило к заболеванию. Горячая ванна (отсюда и название банной печи) помогала удалить скопившуюся грязь.

Замкнутые городские стены сдерживали очаги инфекций внутри города. Население пыталось очистить «нечистый воздух», разводя большие костры или подвешивая на шею мешочки с ароматными травами, чтобы хоть немного уменьшить зловоние [86].

Нижние Земли в основном пострадали от бубонной чумы, которая передавалась людям от грызунов и укусов блох. От заразившихся инфекция передавалась окружающим через мокроту при плевках, кашле и чихании. Чуму называли «самой скоротечной болезнью», поскольку от заражения до смерти больного проходило очень мало времени. У заболевших поднималась высокая температура в сочетании с беспрерывными судорогами, диареей, кровотечением из носа и кровохарканьем, которые могли сопровождаться чесоткой, подагрой и гнойными язвами. Шансы на выживание у заболевших составляли от 20 до 40 %.

Антисанитария среди представителей низших социальных слоев, ютившихся в стесненных условиях в густонаселенных городских кварталах, являлась причиной высокой смертности. Дома бедняков зачастую строились из дерева, тростника и соломы, что создавало постоянную угрозу пожара. Вся семья работала, питалась и спала в одном и том же помещении, полном паразитов, с полом из утрамбованной земли. Уборная, если она и была, как правило, находилась в том же самом помещении. В некоторых городах чума распространялась так быстро, что ежедневно уносила до 500 жизней, так что, по словам одного хрониста, описавшего все довольно реалистично, «птицы падали замертво от зловонного воздуха, а многие люди умирали прямо за столом, с пищей во рту и кубком в руке».

Покойников старались похоронить как можно скорее. Часто случалось, что труп захоранивали слишком поспешно и недостаточно глубоко, так что от земли исходил запах разложения. А иногда случалось так, что второпях хоронили больных, впавших в кому.

В конце XIV века такие города, как Марсель и Венеция, впервые ввели карантин, требуя, чтобы корабли стояли на якоре в течение 40 (quarante) дней перед допуском команды в город и разгрузкой товара. В XV веке эта мера была распространена и на сухопутных путешественников. Теперь они должны были в течение суток ждать у городских ворот разрешения на вход.

В конце XV и начале XVI века вышли новые городские указы, предписывающие изоляцию больных в так называемых «чумных домах», закрытие лавок и проветривание зараженных домов, а также устанавливающие запрет на содержание свиней в центре города. Все заболевшие или имевшие контакты с заболевшими должны были ходить с белой тростью. В XVI веке теория миазмов была поставлена под сомнение. Жители городов начали понимать, что причиной чумы вполне могла быть повсеместная антисанитария. В Антверпене был издан указ, согласно которому мясникам было запрещено выбрасывать отходы на улицу, а также регламентировалась глубина могил. А в Роттердаме издали указ, согласно которому гробовщики обязаны были хоронить покойника не менее чем через 12 часов после смерти для предотвращения погребения больных заживо.

Многие жили в уверенности, что эпидемии были делом «рук Божьих», принимая участие в бесконечных религиозных шествиях. Но если еще в 1529 году штатгальтер Маргарита Австрийская вместе со всем мехеленским двором приняла участие в процессии в Брюсселе, молясь об избавлении Нидерландов от новой эпидемии чумы, то во второй половине XVI века в чуме стали обвинять евреев, которые, согласно теории заговора, прикидывались студентами, разносчиками или даже трубочистами, чтобы принести «отраву чумы» в дома.

Чума свирепствовала в Нижних Землях до конца XVI века и, в сочетании с неурожаями, голодом и непрекращающимися войнами, привела к обнищанию низших слоев населения. В XV и XVI веках в Антверпене было зарегистрировано в общей сложности 52 вспышки чумы. Лишь в 1669 году Нижние Земли были полностью избавлены от чумы. В XIX веке было установлено, что распространителями одной из самых страшных пандемий в истории были не голод или вдыхание «заразных испарений», а крысы и паразиты.

В XVI веке Европа и Нидерланды боролись и с другими болезнями. В частности, брюшной тиф, также известный как «военная горячка», поскольку им болели многие солдаты, и проказа могли стать причиной тысяч смертей. Английская потливая горячка (потница), инфекция, которая, вероятно, также передавалась грызунами, быстро распространилась в Англии в конце XV века и попала в Нижние Земли через английские суда. Она вызывала головную боль, боли в животе, учащенное сердцебиение, лихорадку, проблемы с дыханием и нарушения в работе вестибулярного аппарата. Заболевшие страдали от сильных болей и обычно умирали в течение суток. В одном Антверпене потницей заразились сотни жителей, включая художника Рогира ван дер Вейдена. Потница исчезла после вспышки в 1551 году, но, возможно, она вернулась около 1580 года в виде эпидемии гриппа.

Солдаты французского короля Карла VIII, вернувшиеся из похода на Италию в 1494 году, привезли с собой новую болезнь, которая массово распространилась по Европе и стала известна как «неаполитанская». Ошибочно считалось, что родиной этого венерического заболевания являются колонии, поскольку растения, которыми ее лечили, произрастали в Южной Америке. Как бы то ни было, врач Иоганн Вейер был убежден, что все началось с того, что испанский рыцарь заразил проститутку, а та, в свою очередь, заразила 400 солдат. В зависимости от того, что считали местом происхождения заболевания, его называли и французской, и немецкой, и испанской, и польской, и даже китайской болезнью. Окончательное название заболеванию дал итальянский врач Джироламо Фракасторо.

Вспышка Morbus Venereus, что означает «болезнь Венеры», или сифилис, была одной из самых страшных эпидемий в конце XVI века после вспышки чумы. У инфицированных появлялись зловонные гноящиеся язвы по всему телу, часто углублявшиеся до костей. Болезнь лечили ртутной мазью, но без гарантии излечения, поскольку побочные эффекты действия ртути приводили к тому, что у больных возникали язвы на губах, языке и нёбе и начинали выпадать зубы.

Бог и дьявол

Поскольку Бог был центральным игроком в социуме, а смерть была его бессменным партнером в игре, суеверие в XVI веке нетерпеливо сидело на скамейке запасных, ожидая возможности выйти на поле. До XII века богословы уделяли мало внимания народным верованиям, считая их местным фольклором. Переломный момент наступил в XIII веке, когда образ дьявола начал занимать значительное место в суевериях. Метафорические понятия добра и зла стали фундаментом для новой моральной системы отсчета, в которой церковь внушала страх перед дьяволом и геенной огненной. Священники получили возможность следить за моралью прихожан, определять грешников и налагать на них епитимью. Тот, кто заигрывал с дьяволом, нарушал моральный и церковный кодекс и совершал смертный грех, тем самым изменяя вере и светскому государю.

В XIII–XIV веках вера в дьявола и преисподнюю переросла в постоянную угрозу всему христианству. Согласно учению церкви, святые реликвии Христа и Девы Марии защищали от угрозы преисподней, поэтому их массово собирали и обменивали с единственной целью – защитить себя от дьявольского искушения. Такая защита могла обретать любые формы. В соборе Булонской Богоматери, например, хранятся прядь волос Девы Марии, капля молока из ее груди, Библия, которая якобы принадлежала Деве Марии, несколько капель крови Христа, кусок дерева от креста, на котором был распят Христос, и часть его одежды. В Нюрнбергском соборе выставлен наконечник копья, которым пронзили бок Христа. Два раза в год в часовне замка Шамбери верующие могли увидеть так называемую подлинную плащаницу, в которую тело Христа было завернуто после того, как апостолы сняли его с креста.

Несмотря на то что по Европе циркулировали десятки копий так называемой плащаницы Христа (одна из них, кстати, хранилась в Савойском дворе Маргариты Австрийской), лишь плащаница из Шамбери в конце концов попала в Туринский собор, где и хранится до сих пор.

Из языческого персонажа дьявол эволюционировал в абсолютного Антихриста, который, согласно церковной доктрине, стремился уничтожить христианство при помощи своего огромного войска. Развитие книгопечатания в Европе в середине XV века привело к пропаганде образа вездесущего Сатаны и нагнетанию вызванного страхом психоза. В своем стремлении «укротить зверя в человеке» церковь маниакально искала грешников и еретиков, отвергающих христианскую доктрину. Все это привело к первому судилищу ведьм, которое состоялось в Аррасе на севере Франции в 1459 году и закончилось приговором к сожжению на костре пятерых человек, обвиненных в колдовстве.

Исследовавшие впоследствии это дело профессора богословия выдали заключение о «незаконности» данного процесса. Как писал бургундский придворный хронист и советник Жак дю Клерк, несмотря на то что почти никто не поверил предъявленным обвинениям и доказательствам, это не остановило страх перед дьяволом.

Церковное пособие «Молот ведьм» (Malleus Maleficarum), изданное доминиканскими инквизиторами Генрихом Крамером и Якобом Шпренгером в 1487 году, подняло охоту на ведьм на профессиональный уровень. В нем излагались как способы определения ведьм, так и положения об уголовном наказании за колдовство. К 1520 году по всей Западной Европе циркулировало не менее 20 000 экземпляров этого произведения. Около 1530 года судебные процессы над ведьмами поутихли, но в конце XVI века одержимость страхом перед дьяволом и колдовством возродилась на большей части территории Европы.

Чудеса и чудовища

Страх перед неизвестным привел к интересу к «чудесам природы». В XVI веке, как и в Средневековье, люди продолжали верить в магию и существование чудовищ. Люди Средневековья считали монстров частью «божественного плана», они являлись зеркалом Красоты, а посему считались не чем-то противоестественным, а частью проявления Божьей воли.

Француз Мишель де Нотрдам, более известный как Нострадамус, опубликовал свои пророчества в середине XVI века – сборник из 353 четверостиший со зловещими предсказаниями будущего. Картины голландского живописца Иеронима Босха также изобилуют изображениями десятков демонов и чудовищ. Филипп Красивый (заказчик «Страшного суда»), Маргарита Австрийская (выставившая в Савойском дворе «Искушение святого Антония» его работы) и набожный испанский король Филипп II были глубоко пленены произведениями Иеронима Босха, в которых видели предостережение от греха.

Филипп II сделался главным коллекционером полотен Босха. В 1574 году он перевез в Мадрид его триптих «Поклонение волхвов», а триптих «Сад земных наслаждений» попал из дворца Вильгельма Оранского в мадридский дворец Филиппа II через ряд других владельцев в 1593 году.

Появление книгопечатания способствовало росту суеверия. Читатели наслаждались гравюрами, на которых были изображены диковинные монстры и сказочные существа. Рассказы о путешествиях сопровождались изображениями гермафродитов с женской грудью и пенисом, циклопов, пигмеев, бородатых женщин, наслаждающихся благоуханием яблок мужчин, великанов, людоедов и мантикор, существ с человеческой головой, телом льва и хвостом скорпиона. Такие авторы, как Гийом Буше, Амбруаз Паре и Пьер Боэтюо, сопровождали свои псевдонаучные труды почти порнографическими изображениями совокупляющихся с женщинами монстров, карликов и всевозможных отвратительных уродливых существ. Их произведения были очень популярны и служили предметом after dinner talks [87] в королевских и дворянских кругах.

В XVI веке коллекционеры экзотики демонстрировали свою принадлежность к тем, кто разгадывает «загадки мира». Кабинет редкостей или кунсткамера представляли собой коллекцию уникальных pièces d’art [88] со всего света. Такая коллекция должна была подчеркнуть богатство, эрудицию и социальный статус ее владельца. Коллекционирование экзотики в XVI веке было в моде и служило доказательством того, что «Бог не знает границ». В XV и XVI веках герцоги Бургундские и Габсбургские являлись профессиональными коллекционерами. Они собирали картины, драгоценности, реликвии, а также экзотических животных и даже живых карликов.

Например, Карл V заполнил целые залы брюссельского дворца Куденберг ювелирными изделиями, жемчугом, драгоценными камнями, часами, мебелью и гобеленами. Немецкий художник Альбрехт Дюрер, посетивший Куденберг во время путешествия в 1520 году, впервые увидел там сокровища ацтеков, которые испанский конкистадор Эрнан Кортес захватил у ацтекского принца Монтесумы. Сокровища доставили в Севилью из Мексики и вместе с государственной казной отправили в Брюссель, где Карл в Ахене ожидал коронации в качестве римского короля. Дюрер записал в дневнике, что он «никогда прежде не встречал ничего столь же восхитительного». Среди 77 сокровищ ацтекского искусства наличествовали веера из перьев, оружие, одежда, а также золотой и серебряный диски с изображением солнца и луны, каждый из которых весил 22 килограмма и имел почти два метра в диаметре. Эти заморские драгоценности должны были демонстрировать вселенский масштаб власти Карла.

Спустя три года император подарил ацтекскую коллекцию своей тетке Маргарите Австрийской в благодарность за то, что она сделала для династии. К сожалению, оба диска не сохранились. Возможно, их переплавили на украшения. Фламандские гобелены наряду с золотом и серебром также служили статусным символом богатства и власти и входили в состав всех королевских художественных коллекций. Карл и его сестры Мария и Екатерина особенно ценили дорогие гобелены, в которых использовалось огромное количество золотых и серебряных нитей, – дорожили ими больше, чем картинами или скульптурами. В дальние путешествия Карл всегда брал с собой не только собственную посуду и мебель, но и собрание гобеленов.

Альбрехт Дюрер не мог остановиться, когда начал описывать в своем дневнике палаты чудес Карла V и сам дворец Куденберг, в котором имелись «фонтаны, лабиринт и зоопарк, совсем как в раю», с особым восторгом отметив «два зала с различными видами оружия, доспехов, артиллерии и щитов, с удивительной одеждой, постельными принадлежностями и всевозможными диковинными предметами обихода, которые по красоте превосходят любое чудо. Все это настолько ценные вещи, что их стоимость составляет около 100 000 гульденов. И за всю свою жизнь я не видел ничего восхитительнее. Ибо я увидел чудесные вещи и был потрясен изысканной изобретательностью людей в чужих землях». Мария Венгерская, сестра Карла, пошла еще дальше и превратила весь свой дворец в Бенше в одну огромную кунсткамеру.

Мария стала следующим регентом Нидерландов после своей тетки Маргариты Австрийской и в 1545 году получила от Карла в подарок город Бенш и его поместья. В декабре того же года она немедленно поручила своему архитектору и скульптору Жаку Дюбрёку полностью снести старый замок Бенш, датируемый XII веком, и построить на его месте новый дворец. Работы по перестройке заняли три года и завершились созданием одного из первых дворцов эпохи Возрождения в Нижних Землях. Интерьеры замка украшены гобеленами и картинами, созданными специально для него Тицианом и Михилем Кокси. Большая часть коллекции произведений искусства, доставшейся Марии от Маргариты Австрийской, также переехала в Бенш. На лестнице стояло чучело морской черепахи, преподнесенное в дар муниципалитетом Брюгге. В залах дворца были выставлены коллекция окаменелых рыб, картины Рогира ван дер Вейдена, а также коллекция римских монет и медалей, присланная Марии ее братом Фердинандом.

Во дворце имелась «Волшебная комната», в которой потолок был расписан звездами и планетами. Над ним скрывался специальный механизм, который опускал вниз роскошно накрытые столы с угощением для гостей. В этой же комнате можно было устроить дождь из душистой воды или, как в сказочной стране изобилия, сахарный град, а фонтаны в форме бронзовых змеиных голов могли извергать вино. Дворцовый сад, как говорили люди, превосходил все семь чудес света. В нем имелась восьмиметровая мраморная гора Парнас, инкрустированная перламутровыми раковинами, фонтан «Геликон» с девятью мраморными музами и порфировым бассейном, созданию которого Жак Дюбрёк посвятил целый год, серебряные цветы, которые качались на ветру, и фонтаны, из которых лилась душистая вода. Во время триумфального въезда Карла с сыном Филиппом II в Нижние Земли в 1549 году Мария Венгерская устроила для племянника и брата во дворце грандиозный прием, который длился восемь дней и сопровождался пирами и турниром на тему кастильского рыцарского романа «Амадис Гальский».

В своей любви к роскоши Мария Венгерская не была исключением. По приказу ее племянника эрцгерцога Фердинанда II, второго сына Фердинанда Австрийского, средневековый замок Амбрас в Инсбруке был превращен в подлинную жемчужину искусства эпохи Возрождения. Фердинанд II приобрел этот замок как резиденцию для своей супруги Филиппины Вельзер, брак с которой был морганатическим ввиду ее низкого происхождения. Замок Амбрас стал вершиной его коллекции диковинок. Длина Испанского зала для приемов в этом замке составляла 43 метра. А коллекция из 120 комплектов доспехов занимала пять залов. В Heldenrüstkammer [89] гости могли полюбоваться доспехами знаменитых рыцарей, уникальной коллекцией картин, золотых, серебряных и бронзовых статуй, готических скульптур, механических диковинок, экзотических вееров, хрустальных бокалов, монет, портретов людей, которых считали «чудесами природы», чучел крокодилов и акул, а также Габсбургской портретной галереей, насчитывавшей более 200 портретов представителей династии Габсбургов и других европейских монархов.

Максимилиан II, старший брат Фердинанда II, сменил своего отца на троне Священной Римской империи в 1564 году и частично преобразовал императорскую австрийскую резиденцию Хофбург в Wunder– und Kunstkammer [90]. Для этого он пригласил миланского художника Джузеппе Арчимбольдо на должность придворного художника и главного декоратора. Арчимбольдо не только писал портреты, на которых человеческие головы были составлены из различных животных, растений и фруктов, но и занимался оформлением спектаклей, для которых каждый раз разрабатывал новые декорации и костюмы. Он также устраивал представления с участием собак в костюмах драконов и настоящего слона. Старший сын Максимилиана II, эксцентричный и образованный обжора Рудольф II, принял императорскую корону от отца в 1576 году и выбрал Прагу в качестве своей новой столицы. В личной коллекции во дворце в Градчанах Рудольф II отвел одно из главных мест картинам Питера Брейгеля, Альбрехта Дюрера, Леонардо да Винчи и Корреджо. Он считается одним из крупнейших коллекционеров искусства в истории. Его коллекция насчитывала более 6000 предметов искусства, хранившихся в закрытых витринах, сундуках и на столах.

В четырех огромных залах его дворца были выставлены экзотические диковинки: мумии, чучела меч-рыбы и птиц, скелеты животных, гигантские ракушки и иные objets de vertu [91]. К концу XVI века пражский двор превратился в новый культурный центр Европы, где работали антверпенский живописец Бартоломеус Шпрангер, художник и гравер Хендрик Гольциус, нидерландский скульптор Адриан де Врис, Джузеппе Арчимбольдо, астроном Тихо Браге, ученый Иоганн Кеплер. Изготовители приборов и алхимики, пытавшиеся создать вечный двигатель, также обосновались в Праге.

Экзотические коллекции могли размещаться не только в зданиях, но и на открытом воздухе. Начиная с середины XVI века Нидерланды охватила мода на ботанические сады с экзотическими растениями.

Владельцы замков и богатые горожане разбивали вокруг своего жилья увеселительные сады, изображающие «земной рай». Например, в Эденском замке на севере Франции, который принадлежал Филиппу Доброму и где позже некоторое время жила Маргарита Австрийская, были установлены золотые деревья, ветки которых приводились в движение благодаря пневматическому трубопроводу, на них пели механические птицы, и можно было имитировать град, дождь или солнечный свет. Внутри замка стояли механические куклы, которые неожиданно обрызгивали или поливали посетителей водой. Эденский замок вместе с городом был дотла уничтожен армией Карла V во время войны с французами в 1553 году.

Садоводство считалось почетным хобби для аристократов. Так, в конце XVI века богатый граф Карл Аренбергский не только был владельцем крупнейшей в Европе коллекции книг по ботанике, но и мог гордиться одним из самых красивых садов в Европе, в котором обитала стая розовых фламинго, а также впервые были высажены нарциссы и лилии. Позже в Нидерланды из Османской империи были завезены тюльпаны. А из Нового Света прибыл ацтекский xitomatl [92], или томат, который мехеленский ботаник Ремберт Додунс назвал «вонючим золотым яблоком», а итальянцы – pomo d’oro, что означает «золотое яблоко». До XIX века помидор не считался полноценным овощем.

Импорт и разведение редких растений и цветов были надежным делом, но тот, кто хотел создать настоящий сад чудес, должен был завести в своем парке экзотических животных. Гентская резиденция герцогов Бургундских Хоф-тен-Валле, которую после рождения Карла переименовали в Принсенхоф, была окружена рвом. При резиденции имелись кладовая для хлеба, соусов и специй, портновская мастерская, кладовая для драгоценностей, ткацкая, комната для отдыха, гобеленовая мастерская, jardin de plaisance [93] со стрельбищем, площадкой для игры в мяч, садовой печью для дистилляции розовой воды, виноградником, островом посреди пруда, уборной для дам и конюшнями на 150 лошадей. При дворце также имелся львиный двор, представлявший собой зверинец, при котором был кирпичный хлев, где содержался живой корм для девяти львов, медведя и трех рысей, обитавших в зверинце в качестве экзотических диковинок.

Первыми на львов обратили внимание крестоносцы во время своих Крестовых походов. Впоследствии они изображали этих животных на своих щитах как символ Христа, которого называли «лев от колена Иудина». До этого львы фигурировали в библейских сюжетах, а также в античных текстах, где рассказывалось о том, как различные боги держали одомашненных львов как символ божественной силы Геракла. Это стало причиной моды на львов, поэтому в XV и XVI веках для многих европейских монархов лев в зверинце был обычным делом. Маргарита Австрийская, которую называли «очень суровая дама, вдовствующая герцогиня Савойская», любила наблюдать за животными в Хоф-тен-Валле. Она приказала построить в дворцовом парке двухъярусный помост, с которого в качестве «развлечения» можно было наблюдать за драками львов с медведем.

И дворец, и львиный двор требовали постоянного ремонта и укрепления, так как из-за звериного помета балки полностью сгнили. Медведь также стал проявлять интерес к дворцовому винному погребу, в результате чего перед окнами погреба пришлось построить дополнительную деревянную ограду, «чтобы медведь не мог туда пробраться». Хоф-тен-Валле привлекал и таких непривлекательных и отнюдь не экзотических животных, как полчища черных крыс и мышей, которые селились не только в подвале, но и на верхних этажах и были настоящим кошмаром для обитателей дворца. Но не только львы и медведи пользовались популярностью при бургундском дворе.

Филипп Красивый пополнил гентский зверинец в Хоф-тен-Валле верблюдами, пеликанами и страусом, которые были доставлены из Испании.

Он устраивал для своих детей катания по саду в маленькой повозке, запряженной пони. В своем лёвенском замке на холме Кайзерсберг Филипп Красивый приказал построить детям еще один зверинец. Здесь жили четыре верблюда, дикий крупный рогатый скот, медведь, циветты, сурки и барсук. Содержание зверинца обходилось ежегодно в небольшое состояние, но животные, как и гобелены, драгоценности и художественные коллекции, олицетворяли могущество монарха.

Португальский двор служил европейской базой для габсбургских зверинцев в Испании и Австрии, и значительную часть груза португальских кораблей, возвращавшихся из Африки и Азии, составляли разнообразные экзотические животные. Португальский король Мануэл I, который был по очереди женат на Изабелле и Марии, дочерях испанской королевской четы Изабеллы и Фердинанда, после смерти второй жены женился в очередной раз на старшей сестре Карла Элеоноре, которая была значительно моложе Мануэла I. Сам Мануэл I коллекционировал азиатских слонов, которых регулярно выгуливал по улицам Лиссабона и поил из уличных фонтанов. Он любил получать экзотические подарки. Когда в 1515 году султан Гуджарата подарил ему носорога, Мануэл I немедленно захотел проверить, правду ли говорят, что слоны и носороги на дух не переносят друг друга. Один из дворов его дворца был превращен в арену, где нового носорога поставили напротив одного из королевских слонов.

К всеобщему ликованию зрителей, слон в панике ретировался, а носорог был объявлен победителем. Через год животное было отправлено в Ватикан в качестве нового дипломатического подарка папе римскому Льву X. К сожалению, носорог утонул, когда корабль, на котором его перевозили, попал в шторм у берегов Италии.

Экзотические животные не только служили экспонатами кунсткамер, но и были идеальным подарком для поддержания дипломатических отношений. Например, в 1514 году Маргарита Австрийская отправила несколько львов из Хоф-тен-Валле в подарок своему отцу Максимилиану. А португальский король Мануэл I в том же году подарил белого слона Ханно новоизбранному папе Льву X. Этот слон сделался папским любимцем и часто принимал участие в процессиях в Риме. Ханно внезапно скончался от запора и был с почестями похоронен в Ватикане.

Жуан III, старший сын португальского короля Мануэла I, взошел на трон в 1521 году. Четыре года спустя Жуан женился на Екатерине, она приходилась Карлу младшей сестрой, родилась после смерти Филиппа Красивого и провела 15 лет в уединении со своей матерью Хуаной Безумной в Тордесильясе. Екатерине очень понравилось быть невестой, а став королевой Португалии, она, как и ее испанские и австрийские родственники, тоже увлеклась экзотическими животными. Она приказала построить питомник для содержания циветт. Выделяемый их железами мускус добавляли в духи и лекарства, а также продавали за огромные деньги или преподносили в дар европейским аристократам и монархам. Предприимчивая сестра Карла V стала бизнес-магнатом начала Нового времени, финансируя португальский торговый флот и создав целую сеть представительств в Азии, которые через посредников в Гоа, Кочине и Малакке постоянно занимались для нее поиском экзотических животных для отправки в Португалию.

Португальские послы отправляли из Азии и Африки в Лиссабон корабли, груз которых состоял целиком из львов, зебр, слонов и обезьян. А Екатерина переправляла животных своим габсбургским родственникам. Так, не без участия Екатерины ее дядя император Максимилиан II завел в своем венском зверинце слонов, носорогов, индийских антилоп, обезьян, львов, дромадеров и тигров. Во время визита в Испанию Максимилиан II получил в качестве свадебного подарка от португальского короля и Екатерины слона, которого он потом лично перегонял домой. Слон, которого назвали Соломоном, прошел с габсбургским императором и его двором из Вальядолида в Вену через Геную и Альпы, проделав путь длиной около 2000 километров. Прибытие слона в Австрию стало сенсацией, поскольку местные жители никогда до этого не видели живых слонов.

Когда год спустя Соломон околел, возможно из-за холодного климата, Максимилиан II приказал сделать кресло из его костей. В 1563 году испанский король Филипп II подарил слона своему дяде, императору Фердинанду Габсбургу. Индийский слон по кличке Эмануэль после выгрузки с корабля провел некоторое время в Антверпене, где его по центру города «выгуливал на поводке мавр». Весь город сбежался посмотреть на диковинное животное. Антверпенский печатник и гравер Ян Моллейнс писал, что животному эта прогулка понравилась, но при этом оно очень хотело пить: «Он выпил более восемнадцати кувшинов вина за один день здесь в Антверпене и с удовольствием ест сахар и рис». Далее Эмануэль отправился в Брюссель, где его встретила во дворце Куденберг штатгальтер Маргарита Пармская и велела провести напоказ по улицам Брюсселя.

Помимо львов, тигров и медведей, коллекционеры держали и более мелких животных. В частности, обезьян держали в качестве домашних питомцев, потому что долгое время их путали с пигмеями. Екатерина подарила зебру и несколько обезьян своему крестнику дону Карлосу, сыну испанского короля Филиппа II. Зебра была отправлена в королевские конюшни, а обезьян нарядили в детское платье, и дети испанского короля катали их по дворцу в тележках. С 1532 года Екатерина активно переписывалась со своей сестрой Марией Венгерской, они постоянно обменивались подарками. Однажды Екатерина прислала сестре доставленные с Цейлона рога, украшения из слоновой кости и безоары [94], а также рабыню для услуг. Странным может показаться тот факт, что сестры ни разу не встретились за всю свою жизнь.

По приказу Екатерины ее придворный Франсишку Карнейру был на четыре месяца отправлен из Португалии во Фландрию и Брюссель по поводу закупки для португальского двора по рекомендации Марии Венгерской гобеленов, дорогого платья, оловянных и серебряных изделий и 20 соколов. В сумме эти непомерные траты обошлись почти в два миллиона reais [95].

В своей страсти к коллекционированию Габсбурги доверялись не только Екатерине, но и ряду посредников. Ханс Кевенхюллер, отправленный в Испанию имперским посланником в 1574 году, сделался советником испанского короля Филиппа и в течение 33 лет выступал в качестве эксклюзивного представителя как испанской, так и австрийской ветвей Габсбургской династии.

Кевенхюллер постоянно подыскивал для них диковинки и предметы роскоши, включая ювелирные изделия, предметы искусства, текстиль и различные редкости, а также следил за тем, чтобы зверинцы при венском, пражском и инсбрукском дворцах пополнялись экзотическими животными и птицами. Люди, подобные Кевенхюллеру, поддерживали целую международную сеть посредников, искавших для них экзотических животных в Индии, Бразилии и Мексике. Такие услуги пользовались большим спросом, поскольку и Карл, и его брат Фердинанд желали иметь в своих зверинцах носорога, слона, льва или тигра. К несчастью, оба они были плохими плательщиками, поэтому Кевенхюллеру и ему подобным нередко приходилось финансировать покупку животных за свой счет в надежде на то, что сделка скоро окупится.

Письмо, которое Кевенхюллер написал императору Рудольфу II в 1576 году, иллюстрирует состав подобного груза, несмотря на то что имперский посланник не знал названия всех животных: «Я составил список всех животных, которых мне к настоящему моменту удалось достать. Во-первых, ручные лев и львица, шесть ирландских псов… три индийские куропатки, маленькая обезьянка, причудливое пятнистое животное, десять довольно крупных черных птиц из Индии с красным клювом и похожим на смокву наростом на лбу. Я пришлю Вам изображения, чтобы Ваше Величество могли получить представление о том, что я приобрел». В другом заказе для пражского зверинца было «22 чудесных пони, большой осел, лев, леопард, семь обезьян и шесть охотничьих собак». Перед агентом стояла сложная задача доставить животных в пункт назначения в целости и сохранности, ведь перевозка экзотических животных сопряжена с рядом трудностей.

Даже если животное не заболевало и не погибало в пути, оставался риск, что его могли покалечить при доставке. Например, в 1580 году Ханс Кевенхюллер доставлял носорога из Лиссабона в Мадрид для испанского короля Филиппа II. Когда груз прибыл в Мадрид, они обнаружили, что у животного отпилен рог, кроме того, в наказание за то, что зверь убил человека незадолго до перевозки, несчастному носорогу выкололи глаза.

Магические силы и реликвии

Помимо приобретения предметов роскоши, испанские и австрийские представители Габсбургской династии тратили огромные суммы на предметы, которым приписывалась целебная или магическая сила. Среди экспонатов их коллекций были, среди прочего, безоаровые камни – конкременты из желудков коров, коз и других жвачных животных. Безоаровые камни формировались из остатков непереваренной пищи. Арабская медицина веками считала безоаровые камни мощным противоядием от укусов змей и скорпионов. К концу XV века Португалия стала международным поставщиком безоаровых камней. Привоза этих камней, которые стоили очень дорого, с нетерпением ожидали европейские вельможи и правители. Их также вставляли в ювелирные украшения и носили в качестве амулетов для защиты от ядов или чумы.

Целебные свойства безоаровых камней впервые были поставлены под сомнение в 1575 году, когда французский хирург Амбруаз Паре провел эксперимент, в ходе которого он ввел подопытному пациенту яд, после чего дал ему принять стружку безоарового камня. Пациент скончался шесть часов спустя. Правда, для того чтобы целебная сила безоаровых камней была окончательно признана суеверием, потребовалось еще два столетия.

В XVI веке получили широкое распространение реформаторские идеи Лютера и Кальвина. Католическая церковь в смятении наблюдала за тем, как рушится ее монополия на веру. Испанский король Филипп II яростно сопротивлялся этим идеям и пополнил свою коллекцию священных костей и реликвий, которые, как он полагал, обладали магическими и целительными силами.

Все свои сокровища Филипп II хранил под замком в тайной часовне Эскориала, великолепного королевского дворца, построенного под Мадридом в 1563 году. Эскориал был не просто дворцом. В дворцовый комплекс входили монастырь и мавзолей, где представителей испанской ветви Габсбургов почитали как святых. Доступ в королевскую кунсткамеру был лишь у короля, членов королевской семьи и ограниченного круга высокопоставленных гостей. Раз в год ее открывали для широкой публики.

Филипп II твердо верил в магическую и целительную силу своих реликвий и регулярно уединялся в кунсткамере, чтобы поцеловать каждую из них одну за другой. Помимо 12 полных скелетов, 144 черепов и 306 конечностей святых, коллекция в Эскориале также включала фрагмент креста, на котором был распят Иисус Христос, и гвоздь от него, платок, которым Дева Мария, согласно легенде, утирала свои слезы у подножия того же креста, а также волосы из бороды Иисуса.

Когда его старший сын принц дон Карлос после бурной ночи с испанскими mujeres [96] в апреле 1562 года упал в темноте с лестницы и получил травму головы, врачи не оставили ему никаких шансов. Один из францисканских монахов выступил с идеей исцеления божественным вмешательством, для чего был вскрыт саркофаг с телом скончавшегося за сто лет до этого францисканского монаха Дидака, также известного как Диего из Алькалы. Согласно легенде, его мощи оставались нетленными – неизвестно, насколько это правда. Мощи были уложены в постель рядом с Карлосом, который начал бредить, однако успел прикоснуться к мощам перед тем, как снова потерять сознание. Карлос выжил после падения благодаря трепанации черепа, выполненной фламандским хирургом Везалием. Но испанский король был убежден, что сын выжил именно благодаря мощам францисканца. Диего из Алькалы был канонизирован, а Филипп II отблагодарил его «чудом за чудо», заказав миниатюрную механическую фигуру Дидака, которая сегодня является одним из экспонатов Смитсоновского музея в Вашингтоне.

Сам Филипп II, находясь при смерти в 1598 году, положил часть реликвий и мощей из своей коллекции рядом со своим одром. Один монах писал, что его дочь Изабелла, пытаясь сделать все возможное, чтобы король оставался в сознании в последние часы жизни, периодически кричала: «Не трогайте реликвии!» Филипп II каждый раз приходил в себя, чтобы убедиться, что никто не осмелился прикоснуться к его драгоценной коллекции. Чудесного исцеления не произошло. Даже после того, как к конечностям короля, который не сомневался, что сила святых мощей заживит его открытые раны, привязали коленную чашечку святого Себастьяна, ребро святого Альбана и руку святого Винсента.

Карлики…

Габсбурги коллекционировали в exotica habsburgia [97] не только произведения искусства, экзотических животных, мощи святых и различные диковинки. Коллекции редкостей Габсбургов и других европейских правителей также дополнялись «живой коллекцией», состоявшей из придворных «экзотических людей». Испанский конкистадор Эрнан Кортес, например, отправляя Карлу в Испанию в 1519 году сказочные сокровища ацтеков, посадил на корабль четырех индейцев, которых спас от принесения в жертву. Итальянский кардинал Ипполито Медичи держал при дворе целую коллекцию выходцев из Северной Африки, а французский король Генрих II в 1550 году воссоздал недалеко от Руана деревню бразильских индейцев, в которой около 50 индейцев племени тупинамба исполняли пляски и устраивали шуточные сражения для развлечения посетителей. Когда французский король решил, что в этой деревне не хватает народу, он приказал поселить в ней 250 французских моряков, которые должны были носить индейскую одежду и плясать с индейцами.

Монархи раннего Нового времени были без ума от людей с физическими и умственными недостатками и считали их «чудесами божьими». Эта мода была не нова. Карлики известны уже при дворах древних египтян и римлян. В XV веке карлики принимали участие в свадебном пиру Карла Смелого и Маргариты Йоркской, поднося корзины с фруктами, представляя собой живые декорации к каждому блюду. Карликов было принято держать и в Османской империи. Османские султаны также имели глухонемых слуг, чья обязанность заключалась в «церемониальном молчании» вокруг султана. Османские султаны без колебаний использовали таких глухонемых в качестве палачей для устранения конкурентов среди членов семьи или знати. Султан Сулейман I, например, приказал им задушить тетивой собственного сына Мустафу, а султан Мехмед III при помощи таких же глухонемых устранил 19 своих братьев, сыновей своего предшественника Мурада III.

Окружавшие себя карликами или юродивыми монархи одновременно демонстрировали как христианскую заботу о слабых членах общества, так и собственное моральное и физическое превосходство. Многих владельцев карликов также интересовало, что находилось у тех в штанах. Греческий философ Аристотель еще в IV веке до н. э. называл карликов «маленькими осликами». И в XVI веке размер полового члена карлика не давал покоя воображению современников.

Помимо эротики, карлики считались идеальным подарком к свадьбе или дню рождения европейского монарха. Например, в конце XVI века испанская королева Изабелла, жена Карла, преподнесла французской королеве Екатерине Медичи на день рождения покрытую тканью клетку. Екатерина была в полном восторге, когда выяснилось, что в клетке сидит не попугай, а карлик. Она была заядлым коллекционером карликов, которых держала в качестве домашних питомцев.

Маркиза Мантуи Изабелла д’Эсте в начале XVI века устроила миниатюрный замок для своей коллекции карликов, которых она также дарила друзьям в качестве живых игрушек. Абсолютным чемпионом среди коллекционеров карликов в начале XVII века был испанский король Филипп IV. По его мадридскому дворцу Эскориал их бродило более сотни.

Тем, кто попадал в королевскую коллекцию лилипутов, часто давали новое имя, которое должно было подчеркивать их маленький рост. Карлицу Марии Бургундской до конца жизни звали мадам Богран [98]. Одного из многочисленных карликов Екатерины Медичи звали Жан Пети [99]. Штатгальтер Маргарита Австрийская изначально дала ему имя Нойткен, что означало примерно «размером с яйцо».

Карликов использовали не только как забаву, но иногда и в качестве прислуги: как пример можно привести один из пиров, устроенных итальянским кардиналом Вителли, на котором вместо слуг гостей обслуживали 34 карлика. Некоторые хозяева устраивали шуточные сражения своих карликов с обезьянами. Другим карликам, в числе которых был Нойткен, повезло, поскольку у них был личный слуга. Карлице английской королевы Елизаветы I Томасине де Пари было позволено носить миниатюрные копии нарядов королевы. Она должна была служить крохотной копией королевы в молодости. Елизавета I, которая всю жизнь прожила в безбрачии, называла своего второго карлика Монархо, то есть «король». А карлик Гонсало де Лианьо, служивший придворным шутом и личным слугой испанского короля Филиппа II, попутно подрабатывал торговлей предметами искусства и шпионажем на тосканскую семью Медичи.

Нередко между монархами и карликами устанавливались очень тесные, личные отношения. Карлики были одними из немногих, кому наряду с пажами моложе десятилетнего возраста и придворным лекарем было позволено без разрешения входить в покои дам. В 1554 году вдова португальского короля и сестра Филиппа II Хуана, назначенная временным регентом Испании, привезла с собой свою карлицу Магдалену Руис. Между Магдаленой и испанским королем установилась тесная дружба, и ей было позволено жить в Эскориале до самой смерти, а она умерла в 1605 году, то есть даже после смерти Филиппа II. Магдалена сделалась confidente [100] Филиппа II, и ей было позволено сопровождать его повсюду. То была совершенно особая привилегия, так как Филипп II допускал в ближний круг очень мало посторонних. Магдалена Руис являлась довольно необычным карликом: вела себя очень эксцентрично, но при этом страдала от эпилепсии и была пьяницей.

В качестве развлечения Филипп II заставлял ее много пить на пирах, отчего она теряла контроль над собой, а в конце концов ее начинало рвать на пол трапезной, что приводило гостей в веселье. При этом Филипп II нежно писал о своей дружбе с Магдалиной и беспокоился о ее здоровье, потому что, по его словам, его маленькая подруга «худела, старела, глохла и дряхлела от неумеренного пьянства». Следует отметить, что он был не единственным монархом, который то любил, то ненавидел своего карлика. Франциск I, например, однажды ради забавы прибил своего лопоухого карлика по имени Кайетт за уши к столбу. А Уилл Сомерс, любимый карлик английского короля Генриха VIII, ужинал за одним столом с королем, однако ночевал в собачьей конуре.

Наряду с собаками, обезьянами и попугаями карлики служили идеальными домашними питомцами дворянам и монархам Европы. Их также любили изображать художники, особенно рядом с детьми или собаками крупных пород.

Изображение карликов превратилось в искусство, в котором во второй половине XVI века преуспел испанский художник Веласкес, а содержание карликов ради забавы не выходило в Европе из моды вплоть до XVIII века. Османские султаны и русские дворяне держали придворных карликов вплоть до XIX века. В Европе их также показывали публике в качестве диковинок в передвижных цирках уродов.

Помимо людей с карликовостью, европейские правители также приветствовали при своем дворе и людей с иными аномалиями. При дворе Марии Венгерской, к примеру, жила бородатая карлица по имени Елена Антония. Король Франциск I взял на военную службу в лучники великана. Император Священной Римской империи Фердинанд III, в свою очередь, был гордым обладателем ребенка из Нидерландов, вес которого составлял 100 килограммов. А эрцгерцог Фердинанд II Габсбургский заказал для своей коллекции портрет полностью безрукого и безногого человека.

В 1547 году французский король Генрих II получил в подарок от венецианского посла Капелло «экзотическую диковинку». Вместе с несколькими попугаями с Тенерифе в Европу прибыл десятилетний мальчик Петрус Гонсалвус. Он страдал от гипертрихоза, заболевания, которое проявляется в избыточном росте волос. Волосатый Петрус прожил при французском дворе 44 года, где его считали экзотическим животным. Поскольку Генриху II было любопытно узнать, можно ли «облагородить зверя», Петруса обучали латыни и военному делу. В 1573 году Петруса в качестве эксперимента женили на женщине без гипертрихоза. У пары родилось семеро детей, у четверых из которых наличествовал гипертрихоз. Семью Гонсалвус приглашали ко двору Маргариты Пармской и австрийского эрцгерцога Фердинанда II, где их торжественно демонстрировали как чудо света. Портрет Петруса Гонсалвуса вместе с портретом безрукого и безногого хранится в коллекции Фердинанда II в замке Амбрас.

…и шуты

Придворные шуты выступали в качестве комического «второго я» правителя. Их резкие высказывания и сумасбродные выходки должны были подчеркивать гуманный характер обычно сдержанного монарха. Поговорка «глупец говорит мудрость» относилась к шутам, которые считались «чистыми душой» и, будучи «невинными душой», всегда говорили правду. Нидерландское слово nar произошло как от латинского nario, то есть шут, так и от древнегерманского narbe, что буквально означало «неровный», от которого также можно было получить «кривой» и «деформированный».

Именно за то, что шуты могли безбоязненно обсуждать то, что никто не смел даже произнести вслух, они считались бунтарями. В итоге шуты вызывали одинаковые восторг и ненависть при дворе. Придворный шут Карла, например, однажды громко объявил, что супруга Генриха Нассау Менсия де Мендоса была такой жирной, что, когда «при дворе закончились свечи, маркиза вспорола себе бок во благо людей, и из нее извлекли 1000 килограммов говяжьего жира, а потом еще 70 для пополнения запасов Альгамбры». Существовало два типа шутов. К первому типу относились умные шуты. Их брали на службу благодаря остроумным высказываниям, и они выступали при дворе в роли профессиональных комиков. Шуты второго типа служили в гильдиях дураков типа «Гильдии синей баржи» или «Мастера Гиба и его упрямцев» либо были городскими шутами.

В Лилле работало 107 шутов, выступавших в процессиях, городских празднествах или придворных приемах. В Брюсселе в 1496 году три городских шута, аккомпанируя себе на ложках, флейте, волынке и мехах (которые считались «вульгарными инструментами» ввиду эротических ассоциаций), приветствовали бургундского герцога Филиппа Красивого и его новую жену Хуану Кастильскую в брюссельской ратуше. Помимо профессиональных «дураков и шутов», монархи и вельможи также обращались к так называемым «природным безумцам», то есть сумасшедшим или душевнобольным, развлекавшим правителя и его гостей своими выходками.

Умным шутам позволялось свободно высказывать свое мнение при дворе. Это обеспечивало непринужденные и верные отношения между правителем и придворным шутом. В 1488 году, когда император Максимилиан Габсбург проигнорировал совет своего придворного карлика и шута Кунца не входить в город Брюгге, он потерпел фиаско. Максимилиана взяли в плен, и он вынужден был наблюдать за тем, как его наперсников на его глазах вели на эшафот. Согласно легенде, отважный Кунц чуть не погиб, пытаясь освободить хозяина. Он упал в ров, где на него напали лебеди. Максимилиан остался бесконечно признателен Кунцу. Несколько лет спустя, когда во время ужина с венецианскими послами шут зацепился за скатерть и уронил на пол хрустальную посуду, венецианцы пришли в ярость и потребовали сурово наказать его. Максимилиан спас неуклюжего шута и, как пишет хронист, ответил, что шут разбил бы и посуду из золота, но черепки бы стоили дороже.

Шуты развлекали монархов своим острым умом и бестактными репликами. Так, шут Брюске, изначально взятый на службу при французском дворе в качестве адвоката, быстро понял, что может заработать больше, став шутом. Когда он встретил Карла V после долгого перерыва и тот спросил его, помнит ли Брюске императора, шут ответил: «Разумеется, сир, я помню тот день, потому что именно тогда вы купили эти прекрасные рубины, теперь украшающие ваши руки». На самом деле Брюске намекал на подагру, которая непрерывно мучила императора и от которой пальцы у него сильно опухали. По словам летописцев, Карл V от души посмеялся над ответом Брюске. Сын Карла Филипп II был настолько впечатлен, что немедленно велел собственному придворному шуту брать уроки у Брюске.

Иногда дерзкое поведение шута могло обернуться против него же самого. Например, придворный шут французского короля Франциска I по имени Трибуле чуть не лишился жизни, когда панибратски шлепнул короля по спине во время ужина с обильным возлиянием. Франциск I пригрозил отправить шута на эшафот, если тот немедленно не принесет извинения, которые превзойдут ранее нанесенное оскорбление. Шут, недолго думая, ответил: «Прошу ваше величество простить меня, но я обознался и принял вас за королеву».

Франсесильо де Суньиге, придворному карлику и шуту Карла V, повезло меньше. За едкий и злой язык самопровозглашенный «король придворных шутов» был изгнан от испанского двора в 1529 году.

Спустя три года он был убит возле своего дома наемником, которого подкупил клиент, не оценивший юмор шута. Согласно легенде, де Суньига не переставал шутить и перед смертью. Он прокричал в дверь испуганной жене: «Сударыня, ничего страшного, вашего супруга только что убили». Когда в последние минуты его жизни один из спешащих на помощь собратьев по ремеслу попросил де Суньигу помолиться за него, когда тот будет в раю, Суньига ответил: «Обещаю, но завяжите мне нитку на пальце, чтобы я не забыл». Позднее шуты стали работать в цирках уродов, а с XIX века сделались клоунами при цирковых труппах.

Перевернутый мир

Шуты и карлики являлись частью мироустройства в XVI веке. Глупость, как противоположность серьезности и благочестия, являлась важной составляющей мирового порядка в начале Нового времени. К примеру, на деревянной резьбе на нижней стороне сидений складных стульев в соборе Святого Петра в Лёвене уже в XV веке красовались изображения шута и гримасничающей женщины, показывающей язык и закрывающей рот обеими руками. Перевернутый мир служил отдушиной для общества, построенного на крайностях. Глупость нападала на то, что обычно было принято скрывать и держать под спудом. Эразм Роттердамский писал в «Похвале глупости», что без глупости просто невозможно жить: «…без меня [глупости] никакое сообщество, никакая житейская связь не были бы приятными и прочными…» [101]

В перевернутом мире юмор давал зеркальное отражение общества. В нем шут играл роль правителя воображаемого общества, в котором посредством осмеяния все запрещенное становилось разрешено. Юмор оказывал целебное воздействие на обреченность и мрачность настроений раннего Нового времени, изгоняя меланхолию, которую, как считалось, распространял дьявол.

В перевернутом мире человек свободен и беззаботен, ему позволено смеяться над всем и вся. Благодаря тому что шуты находились за пределами жестко регламентированного «обычного мира», они могли демонстрировать нижнюю часть тела или оголяться в знак протеста против общепринятых ценностей. Басни о животных, где посредством зверей развенчивались или восхвалялись стереотипы человеческого поведения, тоже относились к перевернутому миру.

Выдуманный легендарный персонаж Тиль Уленшпигель сделался популярен в Нидерландах между 1525 и 1547 годами, когда была опубликована первая книга о нем, она именно иллюстрировала поведение человека в «перевернутой манере». В XIX веке фламандский писатель Шарль де Костер изобразил Уленшпигеля мятежным фламандским героем, восставшим против духовенства и испанского владычества. Но в оригинальных народных сказаниях Тиль – озорной шут, чьи дурацкие выходки, высмеивающие благочестивого священника или подражающие толстому королю, освещали лицемерие высших классов. По той же самой обратной логике XVI века Карл V вскоре после своей смерти стал героем различных народных легенд. В многочисленных фольклорных стишках его изображали дерзким разбойником, который сражался против истеблишмента, и наделяли следующими чертами: «Император Карл верхом на псе скакал, да в грязь упал и в рот дерьма набрал».

В раннем Средневековье церковь осознала, что общину верующих сплачивает не только церковная служба, но и праздники. В Средние века посты длились примерно четыре месяца в году, и в промежутках между ними христиане позволяли себе не затягивать христианские пояса. К X веку церковь переняла языческий ритуал шутовских праздников и стала сама ежегодно устраивать церковные праздники дураков, пропагандируя перевернутый мир. В день святых невинных младенцев вифлеемских, а также на Крещение, Богоявление, Рождество и в Прощеный вторник церковь разрешала пародировать духовенство и избирать «папского осла» или «дурацкого епископа». В 1563 году в Антверпене во время процессии в честь Богородицы даже разрешалось проехать на дурацкой колеснице. Праздники дураков были настолько популярны среди населения, что городские власти также начали их ежегодно устраивать.

В Генте ежегодно проводили парады, на которых, как, например, в 1527 году, шутовские короли, дворяне и кардиналы возглавляли целую процессию и изображали временный перевернутый мир. Эти короли и вельможи носили имена кварталов, площадей и улиц и возглавляли процессии по ним. Из-за того что в предыдущие годы парады иногда сопровождались насилием, на сей раз для праздника дураков были установлены ограничения. В частности, запрещалось принуждать зрителей к участию в играх, разжигать огонь после заката и скрывать лицо под маской. Оружие разрешили использовать только деревянное.

В 1551 году десятки профессиональных шутов собрались со своими игрушечными лошадками на площади Гран-Плас в Брюсселе, чтобы принять участие в огромном недельном шутовском турнире, в число зрителей которого входили штатгальтер Мария Венгерская и ее сестра Элеонора. В течение той недели на Гран-Плас проводились шутовские турниры и поединки, разыгрывались спектакли, и дураки воспроизвели для публики церемонию присяги на верность Филиппа II герцогству Брабантскому в Лёвене, которая состоялась в 1549 году. Избранный королем дураков мог получить денежную награду. Атмосфера подобных праздников зачастую была настолько буйной, что зрители предпочитали держаться на безопасном расстоянии, чтобы не получить по голове шутовским жезлом-маротом. Тех, кто возмущался, ожидал риск угоститься «обратной стороной дурака» и увидеть голый зад шута.

Высказывания непристойного и сексуального характера являлись частью сложившегося лексикона перевернутого мира. В средневековой литературе слово «зад» использовалось в качестве фамилии без особых церемоний. В литературном памятнике XIII века «Роман о Лисе», персонажами которого являются животные, уже встречаются «госпожа Арс», «госпожа Арсвинд» и «госпожа Арсейнде» [102], а также волчица Херсинде. Тема ягодиц также была популярна в изобразительном искусстве. В льежской церкви Святого Иакова под хорами до сих пор сохранились так называемые дролери – резные изображения различных фигур, справляющих нужду.

Любовь к обсуждению экскрементов в письменной и устной форме продолжилась и в XVI веке. На картинах и фасадах домов часто изображали «засранцев» – испражняющихся человечков. Зад также часто фигурирует в пословицах: «он взял свою задницу в руки и ушел» (о том, что кто-то ушел недовольным), «поднимать кого-то за задницу» (о том, что кто-то сплетничает) или «они друг друга обгадили» (они плохо отзывались друг о друге). Антверпенская католическая поэтесса Анна Бейнс, которая вращалась в кругах риторов, литературных братств и книгопечатников, писала о любви и смерти, но свое стихотворение «От страха можно перепрыгнуть через забор» (Uut vreuchden wilt over de hekel springen) она посвятила монахине, которая, объевшись репы, стала громко пукать и вызвала других монахинь состязаться с ней в том, кто пукнет громче всех.

В вольном переводе это стихотворение звучит примерно так: «“…Жаль, – сказал священник, – что вы столь грубы. Нельзя просто пукать, нужно сначала спросить. Выйди на улицу, потому что, если это повторится, боюсь, ты не сможешь сдержать себя сзади”. […] “Не хочу больше сдерживать себя, – сказала одна из них, – давайте же все будем пукать. Я тоже так умею, у меня тоже кое-что найдется”. Она пукнула, но это было ничто. “Вот и все, – сказала монахиня, – никто из вас не сможет меня победить. Я поставлю вас на место, а вы ударите лицом в грязь”». Присутствовавший при этом священник объявил эту монахиню победительницей за то, что она могла «разнести в щепки любую мишень отсюда и до Парижа».

Французский писатель Франсуа Рабле в своем романе «Гаргантюа и Пантагрюэль», который начал публиковать в 1532 году, писал: «Кто подтирает зад бумагой, тот весь обрызган желтой влагой», а также что «лучшая в мире подтирка – это пушистый гусенок»[103]. Поэтому Луи-Поль Боон Бун с удовольствием отметил в своем объемном романтизированном исследовании XVI века «Книга гёзов» (Geuzenboek): «Cколь же набожны были бедняки, если все шутки у них были лишь о голом заде и пуканье».

Помимо экскрементов еще одной темой для шуток в XVI веке являлась моча. К XV веку в Брюсселе на перекрестке Банной и Дубовой улиц была воздвигнута статуя Маннекена Писа. Подобные «писающие фонтаны» известны с античных времен, когда на пышных пирах гости могли угощаться из писающих вином скульптур херувимов. В Нидерланды писающие фонтаны попали позже из Италии. Каменная фигурка писающего мальчика, и сегодня привлекающая толпы туристов, часто символизировала озорство перевернутого мира. В XVI веке парижские уличные торговцы не гнушались громко нахваливать мочегонные свойства сидра: «Сладкое вино для девиц! Отличное мочегонное! Хорошо лечит геморрой, если выпить больше, чем выйдет наружу!» А один из персонажей романа Франсуа Рабле во время бурной вечеринки в трактире решительно спросил: «Раз уж так вкусна моя моча, не желает ли кто ее отведать?»

Шутовские пиры, которые устраивали риторы в городах, столь же изобиловали мочой и экскрементами. Например, на празднике дураков, проходившем в Брюсселе в 1551 году, одному из шутов предложили принести клятву верности короля дураков следующим образом: «Steckt nu al vier vingeren int gat en cust se dan»[104], на что король дураков быстро ответил своим вассалам: «Een minlyck saluyt al tsamen, et schetera!» [105]

В XVI веке потребление мяса на душу населения составляло в среднем полкило в день. Самые бедные слои населения обходились без мяса и питались в основном бобами, репой и луком, в результате чего громкое пуканье и отрыжка были обычным делом. Дворяне, как мы уже видели на примере Вильгельма Оранского и Марии Венгерской, в среднем употребляли по полтора килограмма мяса в день, так как большое количество мяса и вина считалось «полезным для здоровья».

Специи, включая перец, имбирь, корицу и гвоздику, использовались не просто для улучшения вкуса блюд, но и как афродизиаки. Ими также часто маскировали вкус и запах мяса и рыбы, портившихся, несмотря на огромное количество соли, которую использовали в качестве единственного консерванта. Очень соленую пищу обильно запивали алкоголем, поскольку пить воду было просто невозможно. Овощей употребляли мало, так как они ассоциировались с постом и нищетой. А детям не рекомендовалось давать какие-либо овощи, за исключением бобовых, вплоть до середины XVI века.

Поэтому не стоит удивляться, что в начале Нового времени дефекацию описывали весьма красочно, например, «обильно покрасить комнату» или «пускать стрелы в Англию», а то еще называли свое заведение «Волосатой дырой», как поступил один трактирщик из Валансьена в конце XVI века. Дворяне тоже не гнушались сальных шуток в те времена. Когда в 1530 году Карл I освободил обоих сыновей французского короля Франциска I из плена, в котором они провели более четырех лет, их доставили к французской границе на берегу реки Бидасоа. В ожидании переправы одиннадцатилетний принц, а в будущем король Франции Генрих II, повернулся к своему стражу спиной, спустил штаны до колен и в знак самых лучших побуждений громко пукнул ему в лицо.

Перевернутый мир существовал и в визуальной культуре. Если Маргариту Австрийскую на всех портретах изображали как добродетельную и элегантную даму, то у ее карлика на всех портретах просматриваются типичные черты Габсбургов: большой нос и сильно выдающаяся вперед нижняя челюсть. Эротические изображения были весьма популярны в XVI веке и в определенной степени тоже символизировали перевернутый мир.

На значках и эмблемах христианских паломников часто присутствовали изображения откровенно сексуального характера, свойственные древней языческой культуре. В XVI веке люди обожали double entendres [106], не делая различий между высокой придворной культурой и низкой уличной. Везде смеялись одинаково над одними и теми же, зачастую двусмысленными шутками.

Одним из наиболее ярких примеров является средненидерландская ветвь эпоса о лисе Рейнеке «Роман о Лисе», который датируется началом XIII века. В этом эпосе кот Тибер попадает в западню в амбаре священника и, для того чтобы спастись оттуда, откусывает священнику мошонку: «Внезапно оказавшись у священника между ног, он когтями и зубами пребольно вцепился в висевшую у того меж бедер вещь в мошне без швов, мужской карильон». Лис Рейнеке успокоил напуганную жену священника следующими словами: «Даже если ваш господин лишится всех своих колокольных языков, что с того? А если останется лишь один, то ничего страшного. Его ноша станет легче. Перестаньте так говорить. Стисните зубы. Его преподобие выздоровеет, и нет ничего постыдного в том, что он сможет звонить лишь в один из колоколов».

В Нидерландах в XVI веке также был популярен «Грютхузе», рукописный сборник песен, молитв и стихов, датируемых началом XIII века. Его тексты посвящены как Деве Марии, так и выходкам похотливого капеллана: «Тут же я прокрался в дверь и притаился за снопом. И услышал стоны монахини. Оба они лежали на соломе. Монах лежал сверху и был похож на скачущего коня». Темой различных средневековых историй были «властные женщины и похотливые дураки», а у стихотворений имелись недвусмысленные названия, например «Бабник» или же «Мечта пениса», в котором последняя строфа завершалась следующими словами: «Их было сколько угодно и хватило бы на каждую мокрую вагину».

Теме секса также был посвящен многократно переизданный труд Майкла Скота «О природе и складе женщин» (Der vrouwen natuere ende complexie), в котором под лозунгом «жена, которую хорошо любят, – это мир в доме» читателям предлагались советы о том, как узнать, хочет ли жена заниматься сексом, беременна женщина или нет, а также о том, как мужчине не дать себя в обиду женщине. Художники начала XVI века, среди которых были Лукас ван Лейден или Квентин Массейс, писали портреты уродливых и противных шутов, а также отвратительных старух с морщинистыми грудями в глубоком декольте. А анонимный коллега Квентина Массейса написал диптих, на правой стороне которого изображен шут, показывающий язык, а на левой – прыщавый обнаженный зад над кустом чертополоха.

Не все стихи и рассказы были столь же откровенны, поскольку в высших кругах считалось, что интеллектуалы имеют право на шутки, понятные только им. В нидерландской литературе раннего Нового времени родившийся в 1511 году в Гааге поэт Ян Эверартс, также известный как Иоанн Секунд, прославился благодаря виртуозным любовным виршам и стихам на латыни. Лишь узкий круг образованных гуманистов понимал откровенные сексуальные аллюзии, которые Иоанн Секунд тайно вставлял в свои любовные поэмы. Маргарита Австрийская, в свою очередь, владела молитвенником с изображением «святой раны Иисуса Христа». Это изображение часто наносилось на амулеты для рожениц, ибо считалось, что оно облегчает схватки при родах. Но сама рана на этих изображениях очень напоминает вагину.

Иногда эротические истории, предназначавшиеся для стыдливых дворянских ушей, передавались очень откровенно. Во Франции в XVI веке, примерно в одно время с Рабле, жил Пьер де Бурдейль, сеньор де Брантом, дворянин, военный деятель и хронист, описывавший ежедневные эротические взлеты и падения при французском дворе. Во Фландрии и Брабанте французская эротическая литература была известна как «французские нравы», а французский двор, начиная с XII века, славился свободой поведения. Сеньор де Брантом оправдал все надежды.

Его сборник «Галантные дамы» сегодня воспринимается как литературный эпизод шоу Temptation Island [107]. Данное произведение представляет собой шквал откровенных свидетельств о карлицах и толстухах, занимающихся сексом в «позе животных». Церковь осуждала эту позу за ее «неестественность». Брантом же не видел ничего зазорного в «супружеской эякуляции в естественный сосуд»». Ему ничто не было чуждо. Он рассказывал своим читателям истории о «даме, о которой ходили слухи», что она «справляла большую нужду спереди» из-за того, что в очень юном возрасте была грубо лишена девственности «крепким мужчиной с большими гениталиями». Не менее пылко и страстно он описывал гермафродитов, лесбиянок (слово fricatrice [108] происходит от глагола fricasser [109]), содомитов (l’arrière-venus) [110], женщин с чрезмерной растительностью на коже («Мне доводилось знать некоторых с такой волосатостью в нижней части, что ее можно было принять за усы сарацина») и с недостаточной растительностью («…которая выглядит не очень привлекательно и вызывает подозрения»), а также форму женских гениталий («У некоторых срамные губы столь большие и отвисшие, что напоминают петушиный гребень»).

Нидерландская католическая энциклопедия 1933 года выдала следующее заключение о сборнике «Галантные дамы»: «[По-прежнему] важный источник информации для понимания образа жизни и мышления в XVI веке, несмотря на то что многие фактические данные невозможно проверить».

Образ перевернутого мира был пересмотрен после XVI века, когда церковь объявила благопристойность и умеренность первоочередными добродетелями и отделила развлечения и алкоголь от религии. Шуты выступали лишь в карнавальных шествиях. В визуальной культуре шуты и дураки «исцелялись от глупости». Знахари под девизом «Arte mea cerebrum nisi sit sapientiatotum» («Мое искусство излечит от глупости любой мозг») навсегда излечили дурака от его «навязчивых мыслей в голове». Это достигалось проведением мнимой операции (известной как извлечение камня глупости), введения слабительного или даже символического «вываривания» дурака в печи. Безумие стали считать субъективным. Любой, кто вел себя безумно по собственной воле, отныне должен был носить одежду установленных обществом цветов.

5. Imperator Romanum[111]

Скромный кронпринц. – Трудное путешествие с неопытным проводником. – Два оборванца. – Максимилиан, Последний рыцарь

Маргарита Австрийская с опаской наблюдала за тем, как Карл рос в Мехелене. Бледный и худой кронпринц часто болел, страдал от эпилептических припадков и имел наследственную габсбургскую черту – короткий толстый язык и сильно выступающую нижнюю челюсть. Карл постоянно простужался и дышал только через вечно открытый рот, что придавало ему глуповатый вид. Но приближенные принца утверждали, что он «умел петь как ангел».

Выступающая челюсть беспокоила Карла всю жизнь. Позднее он даже отрастил бороду, чтобы подчеркнуть свою зрелость и скрыть нижнюю челюсть, но это не помогло.

Как писал испанский хронист Антонио де Гевара, во время разговора Карл постоянно глотал слова, и его было трудно понять. Ему также было сложно пережевывать пищу из-за неправильного прикуса, что в итоге привело к проблемам с пищеварением. Согласно одной из легенд, во время поездки Карла в Испанию в 1517 году какой-то крестьянин посоветовал ему держать рот закрытым, чтобы не проглотить летающих насекомых, «потому что мухи в этих краях очень наглые и ничего не боятся». Королевский космограф Алонсо де Санта-Крус в 1526 году описал Карла как мужчину «среднего роста, с большими красивыми глазами, орлиным носом, прямыми рыжими волосами, ровной, густой, гармоничной бородой, мощной шеей, широкими плечами, сильными руками, ладонями среднего размера с покрытой волосами тыльной стороной и ногами правильной формы».

Недостатки он тоже отметил: «Самой уродливой его чертой был рот: у него была такая причудливая челюсть, что он не мог сомкнуть зубы… а говорил он как люди с отвисшей губой». Один из послов отметил, что Карл с раннего возраста демонстрировал «темперамент и жестокость» своего деда Максимилиана. В действительности Карл в детстве был молчаливым, крайне робким и неуклюжим мальчиком. Один испанский посол холодно охарактеризовал его как «воспитанного, но не от мира сего». Тем временем астрологи и врачи бургундского двора пересмотрели свои прогнозы и стали опасаться за его жизнь. Савойский двор ежедневно посещал врач, чтобы проверить состояние здоровья Карла.

Преждевременная смерть Карла вернула бы инициативу Испании, поэтому при бургундском дворе были предприняты меры для укрепления здоровья Карла путем участия в рыцарских турнирах и охоте. Дворянин из Франш-Конте Шарль Пупе де ла Шоль состоял на службе у Филиппа Красивого на должности premier sommelier de corps [112] и в этом качестве следил за платьем, бельем и сорочками своего господина. Теперь ему также предстояло следить за физическим развитием кронпринца. Карл был далеко не красавцем. Один венецианский посол написал в своем докладе, что ему показалось, что у Карла глаза приклеены к лицу, а его «красивые ноги» не помешало бы укрепить. Поэтому Пупе заставлял Карла часами ездить верхом и заниматься фехтованием на свежем воздухе. И все это к радости его деда Максимилиана, который в письме своей дочери Маргарите, гордясь успехами внука, писал, что «в противном случае его [Карла] сочли бы бастардом».

Как-то раз в Тервюрене Карл, войдя в азарт, застрелил случайного прохожего во время упражнений с арбалетом, но дело было замято. Худой и бледный кронпринц, у которого после серьезной нагрузки поднималась температура, в результате чего он по двое суток проводил в постели, чтобы прийти в себя, увлекся турнирами и дуэлями – как и его дед Максимилиан. Как и Максимилиан, Карл грезил о таких средневековых рыцарских идеалах, как честь и слава. Император увидел в своем внуке доблестного рыцаря и заказал австрийскому оружейнику Конраду Зойзенхоферу доспехи для внука. Но на изготовление комплекта ушло столько времени, что, когда детские доспехи были готовы, Карл уже из них вырос.

Истинный рыцарь

Маргарита понимала, что одним физическим развитием для того, чтобы Карл стал достойным преемником Филиппа Красивого, не обойтись. Когда в соборе Святого Румбольда в Мехелене семилетний кронпринц после церемонии признания обратился с короткой речью к Генеральным штатам с просьбой одобрить введение новых налогов в связи с войной против Гелдерна и необходимостью погасить долги отца, Генеральные штаты его отправили восвояси. Для того чтобы Карл был в состоянии самостоятельно преодолевать кулуарную борьбу в политическом лабиринте Бургундии, Маргарите и Максимилиану было необходимо обеспечить ему надлежащее образование.

Французский язык являлся официальным языком бургундского двора и, соответственно, основным языком Карла. Латынь была универсальным языком, который использовали образованные люди, дворяне, ученые, судьи, адвокаты, чиновники и дипломаты.

Кронпринц получил гуманитарное образование, программа которого включала ораторское искусство, историю, письмо и поэзию, публичные выступления, богословие, право и математику. Нидерландские и испанские учителя пытались натаскать его по латинскому, испанскому, немецкому, итальянскому и фламандскому языкам, но это было не просто.

Позднее Карлом восхищались за то, что он «молился на испанском, говорил с другими монархами на итальянском, с женщинами на французском, а с друзьями и лошадьми на немецком». На самом же деле будущий император Священной Римской империи совершенно не был полиглотом. Карл еле говорил по-немецки, с трудом освоил итальянский к 15 годам, а на брабантском, который представлял собой один из престижных диалектов фламандского языка, он к пятнадцати годам мог изъясняться в достаточном объеме для того, чтобы дать присягу в качестве герцога Брабантского.

Испанский он знал катастрофически плохо, в результате чего испанцы относились к своему будущему королю с недоверием. Учеником принц был посредственным, а почерк имел нечитабельный. Карл предпочитал проводить время на верховой охоте в лесах Хеверле. Когда ему исполнилось 15 лет и его объявили совершеннолетним, один испанский епископ с беспокойством заметил: «Их высочество не говорят ни слова по-испански, хотя немного и понимают испанский. Это ужасно».

Но это было лишь начало. Детство Карла, герцога Люксембурга, еще не было усеяно политическими ловушками.

Когда ему едва исполнился год, в гентском дворце Принсенхоф для принца уже были выделены отдельная комната и кухня. Восемь лет спустя Максимилиан приказал предоставить внуку собственный двор. Это обеспечило его воспитание отдельно от трех сестер, Элеоноры, Изабеллы и Марии. Всем трем дочерям Филиппа Красивого предстояло сыграть свою роль в габсбургских брачных союзах. Элеонора была выдана замуж за короля Португалии братом Карлом. Максимилиан же выдал Марию в девятилетнем возрасте за будущего короля Венгрии, а Изабеллу за короля Дании Кристиана II в 1514 году, когда той было 13 лет.

Первый двор Карла был весьма скромным и состоял из двенадцати пажей, около восьми человек enfants d’honneur [113] и нескольких слуг. К тому времени, когда принцу исполнилось 12 лет, двор разросся до 300 придворных. Максимилиан назначил Гийома де Кроя, сеньора де Шьевра, гувернером Карла. Сеньор де Шьевр, жизнелюбивый пятидесятилетний рыцарь ордена Золотого руна, происходил из семьи с длинной историей придворной службы и являлся несомненным политическим гением. Как главный камергер и воспитатель кронпринца, он должен был оказать огромное влияние на характер Карла. Сеньор де Шьевр постоянно находился рядом с принцем и даже спал с ним в одних покоях, чтобы ни на миг не упускать его из виду. Он был первым, с кем его ученик говорил, проснувшись утром, и последним, с кем общался перед сном.

Подобный тип отношений был весьма распространен в XVI веке. Принцы и принцессы почти всегда росли в очень непростой обстановке и нередко годами были разлучены с братьями, сестрами и родителями. Для того чтобы они не страдали от одиночества, им нередко выделяли mignon en titre [114], который должен был жить с ними и играть роль наперсника. Так, между французским королем Людовиком XI и хронистом Филиппом де Коммином сложилась especial amy [115], закадычная дружба без иных коннотаций. Впоследствии король пожаловал де Коммину титул миньона – доверенного лица, понимавшего своего друга-монарха с полуслова и спавшего каждую ночь у подножия его кровати. Миньоны и миньонки обычно носили ту же одежду, что и их покровители. Иногда им даже разрешалось спать вместе с повелителем в одной постели.

В конце XVI века у французского короля Генриха III была целая группа миньонов, которую он называл chère bande [116] и которая состояла из нескольких gentilshommes de la chambre privée [117]. Они находились при короле днем и ночью, а кое-кто из них гримировался и наряжался в женское платье. Тесная дружба между королем и его закадычными друзьями была основательно нарушена, когда несколько ревнивых mignons de couchette [118] повздорили с mignons герцога Анжуйского, родного брата короля, и вызвали друг друга на дуэль в апреле 1578 года. Пятеро «близких друзей короля» нашли свою смерть на этой дуэли.

Еще одним воспитателем Карла, помимо Шьевра, был профессор богословия Адриан Флоренс Бойенс ван Утрехт. С 1491 года он работал в Лёвенском университете в должности профессора и вице-канцлера. В 1509 году ван Утрехт перешел на службу в Савойский двор в Мехелене. Адриан ван Утрехт был последователем «Нового благочестия», движения духовного обновления, которое распространилось в Северных Нидерландах в конце XIV века и было основано на стремлении к глубокому личному религиозному опыту посредством медитации и практической жизненной мудрости. Трактат немецкого мистика и последователя движения «Новое благочестие» Фомы Кемпийского «О подражании Христу» (De imitatione Christi) стал одной из наиболее популярных книг после Библии во времена позднего Средневековья.

Это учение оказало влияние не только на Адриана ван Утрехта и его ученика Карла, но и на Эразма Роттердамского, Мартина Лютера и Жана Кальвина. Адриан ван Утрехт заменил принцу отца. Он посвятил молодого человека в классические труды Аристотеля, Сенеки, Ливия и Тацита, а также таких гуманистов, как Хуан Луис Вивес, Томас Мор и Эразм Роттердамский. При этом в натуре Карла навсегда сохранится раннее влияние деда Максимилиана, и он больше всего на свете будет мечтать о славе настоящего рыцаря. Он хранил испанскую и французскую версии поэмы конца XV века Оливье де Ламарша «Решительный рыцарь» (Le chevalier délibéré), воспевающей великие сражения, а также французский перевод «Истории Пелопоннесской войны» Фукидида, которые неизменно лежали на ночном столике императора до самой его смерти в 1558 году.

«Я буду вам хорошим государем»

Карл был как и все подростки, и Маргарите Австрийской приходилось сталкиваться с юношескими истериками, упрямством и непослушанием племянника. Штатгальтеру также приходилось считаться с амбициозным сеньором де Шьевром, который скакал галопом между Маргаритой и Карлом. Madame ma bonne tante et mère [119], как Карл называл свою тетку Маргариту Австрийскую, безуспешно протестовала перед отцом против назначения сеньора де Шьевра воспитателем Карла, поскольку видела в нем профранцузски настроенного соперника. В действительности же штатгальтер опасалась, что сеньор де Шьевр отодвинет ее на второй план и ориентирует Нидерланды в сторону профранцузской политики. Она настояла на предложенном браке между Карлом и Марией Тюдор, сестрой английского короля Генриха VIII. Этот союз должен был принести в бургундскую казну до 250 000 дукатов.

Максимилиан сомневался, что брак его внука с английской красавицей-принцессой – хорошая идея. Он был убежден, что секс свел в могилу вскоре после свадьбы его хилого здоровьем испанского зятя дона Хуана. Император не хотел лишиться внука при таких же обстоятельствах. Английские послы донесли английскому королю Генриху VIII, что Максимилиан был согласен с «мнением медиков о том, что заключение и консумация брака между Карлом и Марией будет означать смерть или бездетность Карла».

Поэтому император не давал своего окончательного согласия на подготовку к официальному заключению брака. Но Генрих VIII совершенно не был настроен ждать, пока император примет решение. Поэтому в 1514 году, когда у Генриха VIII появилась возможность выдать свою сестру Марию замуж за французского короля Людовика XII, который все еще не терял надежды на то, что у него родится наследник мужского пола, английский король, не колеблясь ни секунды, отменил помолвку Марии с Карлом. При этом Генрих VIII получил возможность прикарманить огромное приданое сестры. Ошеломленную Марию отправили против ее воли во Францию, и ей пришлось утешаться мыслью, что больному французскому королю, который вдобавок был старше невесты на 31 год, осталось недолго.

Маргарита тем временем пыталась ограничить политическое влияние своего соперника сеньора де Шьевра. В октябре 1513 года она учредила новый коллегиальный орган, в котором Максимилиан и Фердинанд, оба деда Карла, имели последнее слово в решениях принца до его совершеннолетия. Узнав, что ряд сторонников Филиппа из кастильских аристократических кругов подстрекают принца исключить Фердинанда из этого альянса, Маргарита приказала арестовать лидера этого испанского движения Хуана Мануэля, тем самым вступив на рискованный путь.

Дон Мануэль был одним из фаворитов ее брата Филиппа. В 1505 году Филипп ради того, чтобы уменьшить давление со стороны Фердинанда Арагонского, возвел Мануэля в рыцари Золотого руна и назначил главным казначеем Кастилии.

Узнав об аресте, рыцари ордена Золотого руна возмутились. Согласно уставу ордена, решение об осуждении или наказании одного из них могли выносить лишь члены ордена. В их глазах дон Мануэль был арестован не только несправедливо, но и посторонним человеком, к тому же женщиной. К сильному недовольству Маргариты, Карл тоже возмутился. Он потребовал от нее соблюдения привилегий ордена, и в итоге дона Мануэля освободили. Максимилиан, поддержавший его арест, приказал испанскому дворянину переехать в Германию. Маргарита ощущала себя полностью преданной родными. Во время одной из дискуссий она в гневе заявила рыцарям ордена, что «если бы она была мужчиной, то заставила бы их вслух петь устав ордена».

Штатгальтер была обижена на Максимилиана за то, что он не поддержал ее. Она написала ему: «Неужели ваше сердце столь жестоко и безжалостно, что вы обманули ту, которая желала служить вам, вынудив меня умирать от горя?» Это фиаско в очередной раз продемонстрировало непростой статус Маргариты, чей каждый политический шаг был диктован Максимилианом.

Как бы то ни было, Карл не принял всю эту ситуацию близко к сердцу. Он был уже достаточно умен и осознавал необходимость поддержки испанских грандов в борьбе за испанскую корону. Однажды, когда Маргарита язвительно ответила одному испанскому адмиралу, который спросил ее о наличии вакантных мест при дворе, что «двор принца, нашего племянника, так переполнен [испанскими] придворными, что не хочется их больше нанимать», Карл невозмутимо возразил, что он рад испанцам. За их службу он был готов платить им жалованье в три раза больше того, что они получали.

На фоне всех этих разногласий Генеральные штаты были недовольны тем, что Максимилиан управляет дочерью и выступает в роли регента собственного внука. Генеральные штаты желали «настоящего государя для Нидерландов», а не чуждого им иноземца. Поэтому они требовали эмансипации принца. Деньги были идеальной приманкой, чтобы заставить императора пойти на уступку. Когда в 1514 году Генеральные штаты предложили Максимилиану 100 000 гульденов и ежегодную выплату определенной суммы при условии, что он откажется от опекунства над Карлом, габсбургский император не колебался ни секунды. Теперь Карла можно было объявить совершеннолетним. Маргарита, которую до последнего момента держали в неведении, была вынуждена уйти со сцены. Она без иллюзий передала власть племяннику 5 января 1515 года. Хартии, которые она подписала после назначения штатгальтером, были отменены, а ее личные печати уничтожены. Став новым монархом Нидерландов, Карл торжественно обратился к собравшейся во дворце Куденберг публике: «Я прошу вас быть хорошими и верными подданными. Я буду вам хорошим государем».

Политическая карьера Карла обещала стать трудным походом с неопытным проводником. Поскольку бургундская казна была пуста, новый правитель не мог сразу начать играть важную роль на международной арене. Французский король Людовик XII действительно умер через год после женитьбы на юной Марии Тюдор. Его двоюродный племянник Франциск I, ставший вслед за ним королем, оказался одним из тех, кого нужно было опасаться. Сильная и объединенная Франция могла в любой момент снова напасть на Нидерланды. На севере Нидерландов Карлу также пришлось вести ожесточенную войну с герцогством Гелдерн. Со своей стороны, испанцы были недовольны тем, что на смену Фердинанду Арагонскому придет неопытный юнец, который почти не говорит по-испански и, по их мнению, пляшет под дудку профранцузски настроенного советника сеньора де Шьевра. Испанцы дали сеньору де Шьевру латинское прозвище alter rex – теневой король, фактически распоряжающийся всем.

Перед Карлом стояли сложные политические задачи. Он немедленно отправил своего наставника Адриана ван Утрехта на разведку в Испанию, чтобы тот выяснил уровень напряженности среди испанцев и начал переговоры. Богослову удалось уговорить тяжелобольного Фердинанда переписать завещание в пользу Карла. Теперь после его смерти испанская корона должна была перейти не его любимому внуку Фердинанду, а Карлу, что должно было предотвратить риск братоубийственной распри. Фердинанд Арагонский действительно вскоре умер. Испанский король скончался 23 января 1516 года, и короны Кастилии и Арагона достались Карлу. Пути назад не было. Заупокойная месса по Фердинанду, которую отслужили в брюссельском соборе Святой Гудулы, стала демонстрацией политической мощи бургундской ветви Габсбургов.

Не менее 2000 жителей Брюсселя выстроились с горящими факелами в живую цепь перед Карлом и рыцарями ордена Золотого руна, которые в черных плащах прошествовали к собору. В траурной процессии несли гербы всех владений Фердинанда. Замыкая процессию, ехала колесница, за которой шли солдаты в индейских костюмах, что было явной отсылкой к заморским колониям. На колеснице стоял рыцарь в полном вооружении с поднятым вверх мечом. На колеснице также стоял золотой глобус с надписью «Ulterius Nisi Morte», что означает «Дальше только смерть».

Все рыцари заняли свои места в церкви под знаменами, а Карл вышел вперед и преклонил колени перед кафедрой. После проповеди настоятеля дважды раздался громкий возглас: «Дон Фердинанд!» Затем прозвучал ответ: «Он умер! Он умер! Он умер!» Один из рыцарей опустил знамя Фердинанда на землю. Герольд прокричал: «Да здравствуют их католические величества королева Хуана и король Карл!» Карл окончательно объединил два испанских королевства, но полное владение Испанией осталось за Хуаной.

Карл приблизился к алтарю и снял с себя черный траурный плащ. Епископ Бадахоса вручил ему корону и короткий, инкрустированный драгоценными камнями «меч правосудия» Фердинанда. Карл высоко поднял меч и указал поочередно на четыре угла собора под громкие возгласы присутствующих: «Vivat! Vivat Rex!»[120] Новый король сделал все для того, чтобы привилегия править не досталась матери.

Карла торжественно объявили королем Кастилии и Арагона. Теперь он мог добавить в список завоеваний своей династии заморские колонии, а также Неаполитанское королевство и Миланское герцогство, две итальянские территории, которые долгое время входили в состав Арагонского королевства. Летом 1516 года новый монарх выбрал себе личный девиз – «Plus Oultre», или «Всегда вперед».

Этот девиз придумал для него Луиджи Марлиано, миланский врач, давно состоявший на службе у Габсбургов. На гербе были изображены Геркулесовы столпы, символизируя древнегреческого героя, победившего всех противников. Девизом «Plus Oultre» Карл подчеркнул свое стремление распространять христианство во всех уголках мира. Несмотря на то что шестнадцатилетний Карл уже начал подписывать все документы словами «Yo el Rey», что в переводе с испанского означает «Я, король», его еще должны были официально утвердить кортесы. До этого испанские Габсбурги подвергались риску, что кортесы могут назначить Хуану регентом в испанских владениях.

Его высочество Карл

После объявления Карла совершеннолетним в январе 1515 года Маргариту Австрийскую отблагодарили за штатгальтерство. Она сопровождала Карла в поездке по всем городам Нидерландов в качестве нового государя. Повсюду его приветствовали как нового «настоящего короля». Несмотря на радость на всей территории Нидерландов, испанский вопрос оставался главным на повестке дня. Сеньору де Шьевру удалось несколько снизить напряженность отношений между Францией и Нидерландами, заключив договор с новым королем Франциском I. Согласно этому договору, младшую дочь Людовика XII Рене Французскую, которой было четыре года, сосватали за Карла. Разница в возрасте между будущими супругами не вызвала особого беспокойства ни с одной стороны. Разумеется, Рене еще не скоро достигла бы детородного возраста, но риск, что Карл, который был старше ее на десять лет, утратит способность зачать, был мал.

Карусель снова закружилась, когда Франциск I решил, что Рене должна уступить место его годовалой дочери Луизе. Рене выдали замуж за герцога Феррары. Брак Карла и Луизы сорвался из-за преждевременной смерти принцессы в сентябре 1518 года. Таким образом, к пятнадцатилетнему возрасту у Карла за спиной было четыре несостоявшихся брака из-за того, что его помолвки с Клод, Марией Тюдор, Рене и Луизой были расторгнуты.

Достигнутое сеньором де Шьевром для своего покровителя перемирие обеспечило Карлу возможность со спокойным сердцем покинуть Нидерланды в 1517 году для урегулирования вопроса об испанском троне. Кортесы отказывались передать корону Карлу без его физического присутствия. Испанцы также потребовали, чтобы их новый государь жил в Испании.

Фердинанд Арагонский понимал, что вступление на престол Карла, который никогда прежде в Испании не был и к тому же не знал языка, может привести к проблемам. Исходя из этого, в своем завещании он назначил двух высокопоставленных священников управлять Испанией до признания Карла. Альфонсо, внебрачный сын Фердинанда и епископ Сарагосы, был назначен регентом Арагона. Регентом Кастилии был назначен строгий аскет кардинал Хименес де Сиснерос, духовник Изабеллы, бывший монах и бескомпромиссный человек. По словам Пьетро Мартире, де Сиснерос был эксцентричным отшельником, много лет прожил в лесу и ходил босиком в рясе из мешковины. Писали, что он спал на деревянном настиле и периодически подвергал себя бичеванию во искупление грехов. На свое рукоположение в сан архиепископа Толедо в 1495 году он, к ужасу местного духовенства, прибыл на еле живой кляче, одетый в коричневую рясу и сандалии.

Карлу досталось непростое наследство от Изабеллы и Фердинанда. Их брак объединил испанские королевства Арагон и Кастилию, но на этом все и закончилось. Арагон и Кастилия имели собственную валюту, правительство и законы. Однако оба королевства находились в неравных условиях. Динамичная и экономически сильная Кастилия все эти годы опережала Арагон, поэтому именно кастильский язык стал официальным языком королевского двора. Фердинанд Арагонский недвусмысленно оставил Карлу все испанские наследственные земли. Второй его внук, который приходился Фердинанду тезкой, был вынужден уступить дорогу старшему брату. Фердинанда-младшего отправили жить в Нидерланды до женитьбы на венгерской принцессе Анне. Это означало, что кортесы не смогут его использовать в качестве политической помехи. Но по Кастилии династический вопрос оставался открытым.

Мать Карла и Фердинанда была объявлена сумасшедшей, но ей по-прежнему разрешалось носить титул reina propietaria – королевы и прямой наследницы Кастильского королевства. Пока его мать была жива, Карл мог управлять Кастильским королевством только от ее имени. Кастилия и заморские колонии перешли в его руки только после смерти Хуаны.

Карл навсегда запомнил свой испанский дебют, поскольку путешествие превратилось в кромешный ад. Когда все приготовления к отплытию были наконец закончены, началась зима, и отправляться в Испанию стало слишком опасно. Все 26 кораблей с экипажами, а также 100 солдат, 60 дворян, 200 придворных, придворная капелла в полном составе, два придворных карлика, советник сеньор де Шьевр и сестра Карла Элеонора были вынуждены в течение двух месяцев оставаться в гавани Мидделбурга, ожидая улучшения погодных условий.

Когда флотилия наконец отчалила, разразился сильный шторм, и корабли сбились с курса. Королевский корабль бросил якорь в маленькой гавани на испанском побережье. Но там не было ни души, поскольку испанский комитет при полном параде ожидал Карла в Сантандере за десятки километров от этого места. Несколько драгоценных месяцев было упущено, и Карл решил не терять больше времени. Единственный выход был добираться по суше в Толедо, где делегацию ждал архиепископ де Сиснерос. Транспорта практически не было. В итоге сотни придворных были вынуждены неделями идти через горы по плохим дорогам под непрекращающимся дождем. Полтора месяца спустя больной и измученный Карл сделал первую остановку в Тордесильясе.

Там он и его сестра Элеонора впервые за одиннадцать лет снова встретились со своей матерью Хуаной.

Лоран Виталь, камергер Карла, сопровождавший его в Испании, утверждал в своих путевых записках, что «король с невиданным нетерпением ожидал встречи с матерью». Но на деле встреча с Хуаной оказалась визитом вежливости, который преследовал другие цели. В последний раз Карл встречался и общался с родителями в 1506 году, когда ему было всего шесть лет. Отец его трагически умер вскоре после прибытия в Испанию. А мать, которая к тому времени начала страдать нервным расстройством, три года ездила с телом мужа по Испании. Хуана в течение восьми лет была заперта в монастыре Святой Клары в Тордесильясе и была совершенно чужой своим детям. Лоран Виталь отметил, что Карл запретил зажигать факелы в ее покоях во время первой встречи после долгой разлуки.

Их встреча состоялась в полумраке, и Хуана едва узнала детей. Визит длился целую неделю, поскольку сеньору де Шьевру потребовалось время на выполнение всех формальностей, связанных с передачей Хуаной власти Карлу. Встреча Карла с матерью производила впечатление, что Хуана поддерживает его и согласна передать ему власть над Испанией. От этой встречи остался и горький осадок в связи с тем, что кастильский регент де Сиснерос держал Хуану в неведении относительно смерти ее отца Фердинанда Арагонского. Это очень устраивало Карла. Так он мог осторожно обезвредить потенциальную бомбу замедленного действия, которую представляла собой Хуана. Пока она думала, что ее отец жив и правит Испанией вместе с Карлом, она не видела ничего плохого в предоставлении сыну всех королевских прав, чтобы он мог управлять страной от ее имени.

Карл выиграл первый раунд в Испании: прибегнув к лжи, он не допустил мать на политическую сцену и, более того, решительно ужесточил условия ее изоляции. Теперь Хуана была вынуждена проводить свои дни в полном одиночестве в покоях, куда не проникал дневной свет и не допускались посетители. Во время этой встречи Элеонора и Карл также впервые увидели свою одиннадцатилетнюю сестру Екатерину, которая родилась после смерти отца и жила с матерью. После встречи Карл и Элеонора приказали тайно ночью похитить младшую сестру. Хуана пришла в бешенство и объявила голодовку, после чего Екатерину в целях безопасности вернули в Тордесильяс. В 1525 году посмертная дочь Филиппа Красивого была выдана замуж за португальского короля Жуана III.

Карл и его свита преодолели 400 километров по испанским горам в ненастье, чтобы добраться до Толедо. Тем не менее знакомство амбициозного монарха с архиепископом де Сиснеросом не состоялось. Когда Карл прибыл, выяснилось, что набожный регент Кастилии за это время умер. Смерть де Сиснероса развязала Карлу руки, и он сразу повел себя как собака в игре в кегли. Карл, как и его отец Филипп Красивый, был невысокого мнения об испанцах, считая их ниже себя. Первое появление бургундцев на публике потерпело фиаско. Когда Карл устроил турнирное поле на рынке Вальядолида и бургундцы пригласили испанцев принять участие в ритуальном турнире, showcase [121] переросло в бойню. Обе стороны проигнорировали правила ритуала и сразу начали неистово рубить друг друга.

Поле было усеяно мертвыми лошадьми и тяжелоранеными рыцарями, противников с трудом удалось разнять лишь при помощи солдат. Лоран Виталь пришел в ужас от происходящего. Он писал, что никогда в жизни не видел «столь бурного и неистового турнира».

Обстановка была напряженной, что неудивительно. Кастильцы были недовольны передачей власти монарху, который не говорил на их языке и не имел представления об испанских обычаях. Окружение Карла, как и его отца, состояло из фламандцев и арагонских дворян, которых он сразу назначил на важные посты в Кастилии. Несмотря на то что в окружение Карла входили такие интеллектуальные бойцы тяжелого веса, как сеньор де Шьевр, Меркурино Гаттинара и Адриан ван Утрехт, из-за незнания испанского языка кастильцы воспринимали Карла как слабого короля и политическую пешку в руках советников, которая не может действовать самостоятельно.

Первоначальные опасения кастильцев сменились откровенным неодобрением «иностранного вмешательства» бургундцев. Де Сиснерос был мертв, а Хуана изолирована и беспомощна, чем бургундцы воспользовались, чтобы взять кастильцев в политические клещи. Три месяца спустя, во время присяги кортесов на верность Карлу в Вальядолиде, они обращались к новому королю «ваше высочество». Для кастильцев только Хуана Кастильская имела право носить титул «величество». Так или иначе, его высочество Карл не собирался выпускать из рук власть над Испанией.

Один соперник

Старый император Максимилиан Габсбург был честолюбив. Его внук сделался по удачному стечению обстоятельств правителем Кастилии, Арагона и колоний в Новом Свете. Его внучка Изабелла была сосватана за двадцатидвухлетнего короля Дании, Швеции и Норвегии Кристиана II. Заключив двойное брачное соглашение, он расширил свою династию на восток. Своего внука Фердинанда Максимилиан женил на дочери венгерского короля Владислава II Анне, а внучку Марию сосватал за его сына Людовика.

Этот новый двойной брачный союз значительно преумножил габсбургские земли Максимилиана. Он все больше понимал, что одному человеку не под силу будет управлять империей, и решил разделить земли на две части. Двойной брачный союз, заключенный в 1507 году, стал началом раскола Габсбургской династии на испанскую и австрийскую ветви. Фердинанд, внук Максимилиана, вступивший в брак с Анной, был назначен наследником Erbland [122], который включал Австрию, Тироль, и Vorlande [123], в состав которого наряду с другими землями входил Эльзас. Карл был назначен наследником Испанского королевства и его колоний, итальянских наследных владений, Франш-Конте и Нидерландов.

Под покровительством деда Максимилиана и тетки Маргариты Австрийской Карл вылетел на международную политическую арену ракетой. Его главный политический соперник и новый сосед, французский король Франциск I, в отличие от двух своих предшественников на троне, был забиякой и un coq sportif  [124], страстно любил охоту и рыцарские турниры. Однажды он не побоялся выйти один на один против медведя и убил его, а в другой раз погнался за кабаном, который во время охоты ускользнул и удрал в один из коридоров замка Блуа. Франциск I также выгодно выделялся в физическом и интеллектуальном плане. Рост нового короля составлял почти два метра, а за огромный нос его метко прозвали Le Grand Nez [125].

Франциск I знал латынь и итальянский, увлекался архитектурой и модой, любил итальянское искусство эпохи Возрождения. Он пригласил Леонардо да Винчи из Милана к своему двору и поручил ему проектирование замка Шамбор. А домом «Моны Лизы», самой знаменитой картины да Винчи, французский король сделал Лувр, который подверг перестройке. Его страсть к охоте можно понимать в самом широком смысле слова. Французский король постоянно жаждал женской красоты. Он считал, что «двор без дам все равно что сад без прекрасных цветов».

Он и его пятнадцатилетняя супруга Клод, которую описывали как «толстую коротышку, страдающую от кожной болезни», не любили друг друга. Клод тихо угасала в неудачном браке, в то время как ее супруг «ходил по чужим садам, чтобы утолить жажду из разных источников». Он всецело отдался La Petite Bande [126], как называл своих любовниц. Уверенный в себе французский король был полной противоположностью застенчивому Карлу, который почти не знал иностранных языков, не имел политического опыта, был болезненным и из-за своей знаменитой габсбургской челюсти страдал от сильного дефекта речи. Единственное, что объединяло Карла и его французского соперника, – это тщеславие и увлечение средневековыми рыцарскими идеалами, благодаря которым они могли демонстрировать мужество и полировать свой королевский имидж.

Старинные средневековые идеалы рыцарства, в верности которым поклялись оба молодых короля и юный английский король Генрих VIII, в начале XV века изложил в своем трактате «Наставление молодому государю» (Instruction d’un jeune prince) фламандский дипломат, писатель и рыцарь ордена Золотого руна Жильбер де Ланнуа. Он писал, что рыцарство должно помогать получившему власть от Бога государю в выполнении его священной миссии, заключающейся в поддержке церкви, защите слабых и управлении своим народом. Эти трудные задачи требовали от монарха веры, надлежащего воспитания и поведения и героических военных подвигов. Франциск I, считавший, что цель оправдывает любые средства, полагал: солдату достаточно уметь поставить свою подпись, поскольку его главная задача – сражаться.

Все остальные навыки считались бесполезными и делающими солдата efféminé, то есть женоподобным. Для новоиспеченных молодых государей участие в войне стало неотъемлемой составляющей правления. Война сделалась nec plus ultra [127] как для Карла, так и для Франциска I. Оба они воевали не только ради защиты или преумножения своих владений, но и ради «вечной славы», это привело к тому, что XVI век погряз в затяжных войнах.

Два соперника

Соперничество между двумя забияками, Карлом и Франциском I, мгновенно проявилось при выборе нового римского короля. Император Максимилиан, возможно, чтобы предотвратить споры о наследстве после его смерти, хотел передать титул внуку Карлу. Но этот титул нельзя было автоматически передать по наследству. Нового римского короля определяли по итогам голосования, в котором кандидат должен был набрать не менее четырех из семи голосов германских курфюрстов, элитной коллегии из трех духовных и четырех светских князей, представлявших крупнейшие земли Германской империи.

Перед тем, кого избирали римским королем, открывались огромные перспективы. Папа римский короновал его императором, после чего он получал титул «верховного светского защитника христианства». В связи с тем, что римский император мог быть только один, это был самый престижный королевский титул. Император Священной Римской империи становился Rex Regnum, «владыкой всех владык».

После того как Карл Великий был коронован королем Франкской империи в 768 году, а в 800 году стал императором Римской империи, ни одна королевская семья не могла претендовать на этот титул более четырех раз. Архиепископам Майнца, Кельна и Трира, королю Богемии, герцогу Саксонии, графу Пфальца «за Рейном» и маркграфу Бранденбурга предстояло как курфюрстам en petit comité [128] принять решение о том, отдать ли свой голос внуку Максимилиана. Они не хотели прогадать. Наличие второго претендента только повышало цену короны.

Тлеющий фитиль загорелся, когда архиепископ Трира и маркграф Бранденбургский тайно сообщили Франциску I, что на выборах римского короля они готовы отдать свои голоса ему, а не Карлу.

Папа Лев X тоже был против того, чтобы вся власть досталась Габсбургам, и сообщил французскому королю, что поддерживает его. Для тщеславного Франциска I эти новости были отличными, но для Максимилиана и Карла фатальными. Если бы императорская корона Священной Римской империи досталась французскому королю, Габсбурги утратили бы географический центр своей империи, расколотой в этом случае пополам.

Величина ставок на императорский титул была огромна, и Максимилиан сразу решил играть по-крупному. Он заручился финансовой поддержкой банкирских домов Фуггеров и Вельзеров и посулил огромные суммы тем, кто проголосует за его внука. Немецкие займы он дополнил кредитами, которые ему выдали банкиры Генуи, Флоренции и Антверпена.

Максимилиан собрал в общей сложности около 851 000 флоринов – эквивалент двух тонн золота – лишь для того, чтобы привлечь курфюрстов на свою сторону.

В разгар избирательной кампании лагерь Карла постиг тяжелый удар. Тяжелобольной Максимилиан скончался 12 января 1519 года. Маргарите Австрийской пришлось взять на себя ведение переговоров. Французский король при этом не упускал возможности напомнить курфюрстам, что Карл будет слаб и неопытен как король и не сумеет справиться с османской агрессией. Курфюрсты, в свою очередь, воспользовались сложившейся ситуацией для того, чтобы нажиться на обоих соперниках, и стали повышать цену. В итоге архиепископ Майнца шесть раз переходил от одного претендента к другому. Сам Карл не сомневался в своей победе на выборах.

В одном из писем к Маргарите Австрийской он поделился своими мыслями: «Ради победы в этих выборах мы исполнены решимости не отклоняться с пути и не пожалеть ничего, потому что это самое дорогое и близкое нашему сердцу». Для искусного дипломата, каковой являлась Маргарита Австрийская, это было очень четкое послание. И она поставила курфюрстов перед сложным выбором: готовы ли они выбрать кандидата из австрийского рода, который действительно может называться германцем? Или же курфюрсты хотят отдать императорскую корону в чужие руки? В Карле было не больше германского, чем в короле Франции, но династическое родство Габсбургов с Германской империей было преимуществом ее племянника.

Избирательная кампания ужесточилась после распространения слухов о том, что французский король в случае необходимости готов к войне за корону. Стали поступать сигналы о перемещении 40 000 французских солдат в Лотарингию, но Франциск I изобразил умерщвленное простодушие [129] и отверг эти обвинения. Неубедительное объяснение, что данные войска должны защищать королевство от нападения Габсбургов, не произвело особого впечатления на немецких курфюрстов. До сих пор не установлено, действительно ли французский король планировал военное вмешательство. Бесспорным является тот факт, что Франциск I переусердствовал. Курфюрст граф Генрих Нассау сообщил, что «курфюрсты готовы встретить француза только лишь острием меча». После того как Карл торжественно пообещал курфюрстам взять на себя защиту Германской империи и подтвердил слова отправкой наемных войск, все курфюрсты сразу встали на его сторону.

В семь часов утра 28 июня 1519 года Карл, filii Philippi [130], «сын Филиппа», был избран новым римским королем семью курфюрстами. Карл восстановил в правах Маргариту Австрийскую, с которой поссорился незадолго до своего совершеннолетия, и она смогла продолжить управление «всеми этими землями», то есть Нидерландами. Но восстановление прав было неполным, поскольку подписанный Карлом 1 июля 1519 года документ содержал следующие слова: «Мы [чувствуем, что] вынуждены воздать ей почести посредством награды, которую она заслужила от нас». Карл, как и дед, хотел ограничить полномочия тетки по принятию решений.

Избирательная кампания стоила крови, пота, слез и больших денег как Франциску I, так и Карлу. Французскому королю для финансирования своей кампании пришлось обратиться к итальянским банкирам в Лондоне за займом на общую сумму 360 000 крон и продать несколько поместий.

У короля Франции ушло десять лет на то, чтобы заделать финансовую дыру в казне. Карлу же его победа обошлась еще дороже. Его Wahlkapitulation [131], обязательства перед курфюрстами, обошлась ему в общей сложности в полтора миллиона золотых флоринов. Выбора у Карла, разумеется, не было, поскольку победа Франции привела бы к невосполнимой потере политического престижа Габсбургов. Коронация Карла в качестве императора делала его самым влиятельным человеком на Европейском континенте во всех отношениях.

Канцлер Карла Меркурино Гаттинара объявил его Sacra, Cesarea, Catolico, Real Magistad, «Святым, Императорским, Католическим, Истинным Величеством», превосходящим даже легендарного Карла Великого. Карл Carolus Maximus, «более великий, чем Карл», был избран мирской Божьей десницей и «вселенским пастырем душ». В одном из многочисленных панегириков в честь этого события Карла превозносили до небес и называли новым римским императором, Imperator Romanum: «Радуйтесь и бурно рукоплещите, подданные! Радуйтесь, благочестивые земли, и изгоните все печали и горести из сердец ваших. Наконец, после стольких препятствий, лучший и величайший, который вернет заблудший мир на правильный путь, обрел положенную ему корону».

Карл был провозглашен новым законным наследником бывшей Римской империи, светским представителем христианства, который должен стать во главе борьбы с еретиками и Османской империей. Его избрание новым королем Священной Римской империи обеспечило сохранение короны за династией Габсбургов на протяжении последующих четырех веков.

Последний рыцарь

Максимилиан умер на пике избирательной кампании. Эта смерть положила конец одной из наиболее выдающихся личностей в мировой истории. Он был Der Letzte Ritter, Последним рыцарем, ставшим легендой при жизни. Максимилиан, который «правил империей из седла» и гордился тем, что никогда не останавливался на ночлег дважды в одном и том же месте, благодаря удачному стечению обстоятельств и фортуне помог своим потомкам заполучить империю мирового уровня. Но после него остались и огромные долги. Его отец Фридрих III называл сына уже в раннем возрасте безрассудным авантюристом, а венецианцы прозвали его Massimiliano pocchi danari [132], «нищий Максимилиан, у которого даже мухи сдохли». Сам же Максимилиан считал себя pater familias, отцом семьи, которую Бог избрал для распространения христианства.

Он был реформатором, превратившим немецких и швейцарских ландскнехтов в вымуштрованные наемные армии и полностью изменившим способ ведения войны внедрением артиллерии. Максимилиан не был чужд влияния гуманистических идеалов. Он использовал печать и живопись для укрепления собственного имиджа и узаконивания власти Габсбургов. При этом он был весьма авторитарен и вечно вынашивал сложные планы, которые остались нереализованными.

В начале германской избирательной кампании немолодой император тяжело заболел. В ноябре 1518 года он в очередной раз поехал в Инсбрук. Но местные трактирщики наотрез отказались разместить его свиту из-за непогашенных долгов императора. Максимилиан был вынужден отправиться в Вену, где на смертном одре, в окружении своих собак и птиц, слушал рассказы о собственных подвигах. Он умер около трех часов утра 12 января 1519 года в возрасте 59 лет.

Еще при жизни император заказал собственный простой посмертный портрет, на котором был изображен «смиренным христианином» без каких-либо украшательств. На этом портрете, где Максимилиана едва можно узнать, он предстает с небольшой щетиной, приоткрытым ртом с недостающими зубами и полузакрытыми глазами. Он также приказал, чтобы после смерти его тело бичевали перед тем, как зашить в саван, голову обрили наголо, а зубы раздробили. Свое сердце он велел забальзамировать и захоронить рядом с могилой первой жены, Марии Бургундской.

Строительство усыпальницы, которую он приказал построить в кафедральном соборе Инсбрука и которую, согласно первоначальному замыслу, должны были украшать сорок мраморных статуй – от статуи его сына Филиппа Красивого до короля остготов Теодориха – завершилось лишь в 1589 году. Но Максимилиан передумал и решил сделать эту помпезную усыпальницу более простой. Он был похоронен под алтарными ступенями собора Святого Георгия в своем родном городе Винер-Нойштадт, чтобы, как он сам сказал, «он мог ощущать вес священника у себя на груди во время мессы». В апреле 1770 года тело Последнего рыцаря было перезахоронено в усыпальнице, которую он изначально выбрал для себя.

Imperio [133]

После победы на выборах Карл отправился в Ахен на коронацию. Его дальний путь пролегал через Гент, где состоялась триумфальная встреча, за которой последовали празднества. Эти события совпали с очередной вспышкой чумы, из-за которой Карл был вынужден провести лето 1520 года в Нидерландах. Путешествие затянулось на пять месяцев, и в итоге в октябре 1520 года Карл прибыл в Ахен в сопровождении 400 всадников и 300 солдат.

В поездке на коронацию Карла сопровождали его тетка Маргарита Австрийская и Жермена де Фуа, вдова Фердинанда Арагонского. При дворе уже давно ходили слухи о бурной amitié amoureuse [134] между Жерменой и Карлом, который приходился внуком ее покойному мужу и был младше Жермены на 12 лет.

Ревностный придворный Карла Лоран Виталь утверждал в путевых заметках, что его изобретательный хозяин велел построить деревянный подвесной мост между своей спальней и спальней Жермены, чтобы беспрепятственно навещать ее по ночам в Вальядолиде в Испании. По словам Виталя, благодаря этому Карл избавился от необходимости каждый раз пробираться через грязную и полную нечистот улицу («une rue infecte»). В любом случае результатом этих ночных эскапад стало рождение дочери, которой дали имя Изабелла. При дворе эта тема никем не обсуждалась. Внебрачная дочь Жермены и Карла была отдана приемным родителям, а потом стала фрейлиной Изабеллы Португальской, будущей жены Карла. Неизвестно, узнала ли внебрачная дочь Карла о том, кто ее настоящие родители.

22 октября 1520 года Карл, облаченный в золотые доспехи, в качестве Imperator Romanum в сопровождении внушительной свиты прибыл верхом к Ахенскому собору на коронацию. Перед ним ехал государственный маршал Германской империи граф Паппенгейм, держа перед собой императорский меч. Коронация представляла собой красивое, четко поставленное действо, которое публика наблюдала разинув рты. Альбрехт Дюрер, последовавший за монархом в Ахен, отметил: «Тогда я увидел все великолепие и роскошь, которых прежде не доводилось видеть ни одной живой душе».

В переполненном соборе во время шествия Карла и курфюрстов вдоль рядов хор громко запел псалом из Библии. После совместной молитвы Карл сделал шаг вперед и простерся ниц перед алтарем, демонстрируя свое смирение и служение Богу.

Архиепископ Кельна спросил его, будет ли он защищать веру и повиноваться папе римскому. Архиепископ Зальцбурга Маттеус Ланг фон Велленбург, один из наперсников Максимилиана, громко отвечал за Карла: «Volo»[135]. После присяги Карл прошел помазание на царство – обряд, в ходе которого его голову, грудь, плечи и ладони помазали освященным миром.

В ответ на вопрос архиепископа Кельна к собравшимся в соборе, будут ли они повиноваться своему монарху, раздался единогласный ответ: «Fiat! Fiat! Fiat!»[136] После молитвы «Te Deum Laudamus» [137] последовала кульминация – вручение Карлу императорских регалий. Он воссел на каменный престол Карла Великого, первого императора Римской империи, и ему поднесли меч и кольцо.

Архиепископ также вручил ему скипетр, символизирующий защиту христианства, мантию «владыки мира», на которой изображено звездное небо, и державу, олицетворяющую сам мир. Три курфюрста возложили императорскую корону бывшего германского императора Оттона Великого на голову того, кто теперь был самым могущественным человеком в мире. Церемония завершилась объявлением о выдаче папского согласия на то, чтобы Карл отныне мог носить титул Romanorum rex semper Augustus или Erwählter Römischer Kaiser, избранного императора Священной Римской империи. Фактическая коронация Карла папой состоялась десять лет спустя.

Когда Карл вышел из собора, тысячи жителей приветствовали нового римского короля. В толпу с возгласом «Imperio! Imperio!» [138] были брошены специально отчеканенные в честь этого события монеты с изображением двух столпов, греческого полубога Геркулеса и личным девизом Карла «Plus Oultre»[139], а устремившийся за ними народ кричал: «Largesse! Largesse!»[140] Затем был устроен роскошный пир для гостей, но многие не пошли на него, так как в городе еще не закончилась чума.

Лишь десять лет назад Карл корпел над латынью за школьной партой, а теперь стал самым могущественным человеком на земле. Несмотря на то что ему было всего 20 лет, Карлу принадлежало 72 династических титула, 27 королевств, 13 герцогств и 22 графства, а его империя простиралась от Атлантического океана до Балтийского моря. Ни у одного из его предшественников не было столько власти.

Теперь Карл правил 40 % европейской территории и 28 миллионами подданных (из которых 4 миллиона составляло население его наследственных бургундских владений), сильно опередив Францию с численностью населения 19 миллионов жителей и Англию, где численность населения, включая Ирландию и Уэльс, едва достигала 4 миллионов жителей. Но этот самый могущественный человек в мире столкнулся с огромной проблемой. Его коронация сделалась бельмом на глазу для тщеславного и ревнивого Франциска I, который по-прежнему был убежден, что лишь французский король может стать единственным истинным наследником Карла Великого. Борьба между Карлом и Франциском I в последующие годы будет разворачиваться в основном в Италии, игравшей роль экономических ворот в Азию. В это время с востока турки неуклонно надвигались на Западную Европу.

После падения Константинополя в 1453 году турки захватили всю Византийскую империю. Их вторжение было остановлено лишь у ворот Вены в 1529 году. А ближе к дому, в маленьком городке Виттенберг, грозным противником молодого императора сделался неизвестный священник Мартин Лютер, пошатнувший устои католичества.

Новоиспеченному римскому королю также пришлось столкнуться с внутренним кризисом в Испании. Когда в 1520 году Карл объявил о введении новых налогов для финансирования своей поездки в Германию и коронации в Ахенском соборе, испанские кортесы воспротивились. Они не видели никакой выгоды в том, чтобы платить новые налоги монарху, чье отсутствие в стране делало ее неуправляемой.

Испанцы опасались, что их королевство превратится в лен Священной Римской империи и деградирует до уровня немецкой провинции. По мнению комунерос, как называли себя сторонники восставших испанских городов, бургундцы, эти «неотесанные слуги Венеры и Вакха», нещадно эксплуатировали испанскую экономику. В итоге доходы Испании уходили в Нидерланды, а политическую систему Испании заполонили «чужеземцы». Политика Карла, заключавшаяся в назначении на высокие посты тех, кто был ему предан, сильно ущемляла испанцев. Бургундские Габсбурги отвечали испанцам взаимностью.

Анонимный испанский хронист: «[Голландцы] хвалят хороший испанский климат и сетуют, что на родине они большую часть года сильно страдают от мороза и снега. Тем не менее они очень скучают по своим землям, что, впрочем, не мешает им в первую очередь усердно набивать свои карманы золотом. Они считают испанцев хуже свиней». Скрытое недовольство комунерос привело к восстанию и объединению сил в революционном правительстве. Вооруженная ответная реакция была неизбежна. Повстанцы потерпели полное поражение 23 мая 1521 года, а их лидеры были арестованы и казнены. Когда Карл прибыл в порт Сантандера с 4000 германских солдат в июле 1522 года, он увидел смиренное и покорное королевство, готовое снова повиноваться ему.

Неизвестный фламандец

Вскоре после коронации Карл лишился двух своих ближайших советников. Сеньор де Шьевр, его наставник, служивший ему день и ночь с тех пор, как Карлу исполнилось семь лет, тяжело заболел и умер 20 мая 1521 года. Десять месяцев спустя настал черед кардинала Адриана ван Утрехта. Кардинал сменил Карла в качестве правителя Кастилии, когда тот отправился в Ахен на коронацию. После смерти папы Льва X в декабре 1521 года ватиканская коллегия кардиналов неожиданно избрала неизвестного в Риме Адриана преемником Льва X. Адриан ван Утрехт стал папой Адрианом VI. От предшественника ему достались долги в размере 800 000 гульденов. Для похорон Льва X пришлось использовать свечные огарки от предыдущих похорон, а также заложить все драгоценности, гобелены и скипетры.

Прибывшие к Сикстинской капелле римляне остались разочарованы, узнав результат выборов. Народ был недоволен, что кардиналы выбрали главой Ватикана «фламандца, которого прежде никто не видел и не знал». Именно этими словами римский сатирик Пьетро Аретино описал Адриана в одной из своих шуточных поэм: «Дрянная, мерзкая чернь избирает папу и не знает, кто этот неизвестный фламандец». Тот факт, что Адриан на самом деле был из Утрехта, не имел значения. В первой половине XVI века национальность человека было принято определять по языку, на котором он говорил, а не по месту рождения. Об Утрехте в других странах в те времена почти никто не слышал. Поэтому итальянцы считали папу Адриана VI «фламандцем». За пределами Рима новость о его избрании прозвучала громом среди ясного неба.

Французский король Франциск I потратил не менее миллиона рейксдальдеров [141] на избрание своего кандидата на папский престол, однако и здесь, как и в избрании императора, он потерпел поражение. Как описывал испанский посланник, Карл был очень доволен тем, что он теперь может «распоряжаться как у себя дома». Разъяренный Франциск I дал новому папе прозвище «школьный учитель». Сам Адриан был не рад своему избранию понтификом, и, по словам одного из посланников, «тяжело вздохнул», узнав о нем. Он совершенно не хотел переезжать куда-то в Рим и погружаться в политические дрязги Ватикана. Его путешествие из Тортосы в Рим заняло семь месяцев, а пребывание в Ватикане не увенчалось успехом. После вступления на папский престол он ежедневно повторял озадаченным кардиналам: «Как сказал святой Бернард, тот, кто покрыт грехами, больше не ощущает зловония грязи».

Новый «фламандский» понтифик совершенно не знал итальянского и с трудом говорил на латыни, но именно он снизил расходы Ватикана. Будучи аскетом, Адриан наложил запрет на пышные пиршества и торжества, привычные для его предшественников, запретил ходить с оружием в городе, изгнал из Рима всех неблагонадежных людей, приказал высшему духовенству сбрить длинные бороды, поскольку, по его мнению, они выглядели слишком по-солдатски, запретил кардиналам предоставлять убежище преступникам и пригрозил убрать все произведения искусства из Сикстинской капеллы. Поэтому неудивительно, что весь Ватикан вздохнул с облегчением, когда Адриан ван Утрехт умер спустя лишь год после избрания. Злые языки поговаривали об отравлении. Впоследствии эти слухи были развеяны, но несомненно, что и жители Рима, и кардиналы, которые описывали его как «ненавидимого всеми, не любимого никем», были рады избавиться от Адриана. Прошло более четырех веков, прежде чем понтификом снова был избран иностранный кардинал. Это произошло в 1978 году, а этим понтификом стал польский кардинал, после интронизации известный как Иоанн Павел II.

Битва при Павии

За пределами владений Карла тоже не было покоя. Новые стычки Франции и Нидерландов в 1524 году закончились очередной войной между двумя заклятыми врагами. Для Карла этот год удачно начался с расширения границ Нидерландов на севере, когда ему удалось принудить непокорный Гелдерн к перемирию, пообещав сохранить все его привилегии. Подчинение Нидерландам Гелдерна, который поддерживала Франция, позволило Карлу снова сосредоточиться на угрозах его итальянским владениям со стороны Франции. Вскоре после вступления на престол в 1515 году французский король стремительно завоевал Миланское герцогство, чем изумил как своих сторонников, так и противников. Позднее эти земли вновь отошли к Карлу, но Франциск I, чье самолюбие было сильно задето после императорских выборов, решил вернуть итальянские земли coûte que coûte [142] и двинулся со своим войском через Альпы в Ломбардию.

После того как Шарль III де Бурбон из-за разногласий относительно прав на французский престол перешел на сторону Габсбургов, Франциск I остался без фельдмаршала и второго лица в королевстве. При этом Карл обещал герцогу Бурбону сохранить за ним его владения в случае поражения Франции. Карл также дал ему разрешение на брак со своей старшей сестрой Элеонорой, которая овдовела в 1521 году. Заключительное сражение между габсбургским и французским войсками состоялось на севере Италии и закончилось полным поражением французов.

В это же время английский король Генрих VIII, союзник Габсбургов [143], отправил свои войска из Англии в Кале на подмогу Карлу. В тот момент, когда Франциск I столкнулся с угрозой нападения англичан с запада, герцог Бурбон бросил свою армию на Париж, чем нанес весомый удар своему прежнему господину. Тогда Франциск I принял решение осадить Павию, город к югу от Милана. Начавшаяся 21 ноября 1524 года осада вынудила французов вести войну на полное истощение. Затяжные дожди превратили позиции французской армии, стоявшей между рекой Тичино и крепостными стенами, в сплошную жидкую грязь, из-за чего осаждающим не удалось прорваться за толстые крепостные стены Павии.

В конце января 1525 года Шарль III де Бурбон возглавил армию численностью 23 000 солдат. Три недели спустя французскую армию внезапно атаковали немецкие ландскнехты, которым удалось пробить ряд брешей в оборонительных укреплениях французов и сильно продвинуться вглубь. Защищаясь, Франциск I приказал выстроить кавалерию перед артиллерией, ввиду чего стало невозможно использовать орудия. Этот тактический просчет привел к поражению Франциска I. Во время сражения королевского коня подстрелили из арбалета. Франциск I отважно продолжил бой, но попал в окружение. В тот момент, когда испанский солдат попытался нанести Франциску coup de grâce, или «удар милосердия» [144], его очень вовремя опознал и спас от гибели лейтенант герцога Бурбона сеньор де Помперан. В конце концов, живой король в плену стоил целое состояние.

Франциск I, герой состоявшейся в 1515 году битвы при Мариньяно (городе, расположенном к югу от Милана) и заклятый враг Карла, был повержен. Те, кто рассчитывал, что Карл будет плясать от радости, оказались разочарованы. Император спокойно выслушал весть о своей победе, поражении французов и гибели большей части армии, а затем удалился в часовню для молитвы. После молитвы он сказал то, что и подобало сказать императору: «Давайте поблагодарим Бога за эту победу. Народ должен праздновать ее, как и я, в церкви. Не следует ликовать на улицах, устраивать празднества и фейерверки и играть музыку, ибо за эту победу пролита христианская кровь». К тому же Карлу теперь было над чем подумать. У него было два варианта. По сценарию английского короля Генриха VIII теперь был открыт путь к разделу Французского королевства.

Но, как и Франциск I, император не доверял английскому посреднику, поскольку тот в прошлом уже продемонстрировал, что в любой момент способен снова перейти на сторону французов.

Постоянные войны, которые Карл вел в последние десять лет, и избирательная кампания в борьбе за императорскую корону обошлись ему в целое состояние. Казна была пуста, в Германском королевстве началось народное восстание, а в Нидерландах то и дело возникали проблемы, связанные с протестантами. Карл решил связать Франции руки, отобрав часть ее земель в пользу Священной Римской империи. Он выставил французскому королю жесткие требования. Франциск I должен был финансировать новый крестовый поход. Карл также потребовал от французского короля вернуть фельдмаршалу Шарлю III де Бурбону конфискованные у него земли.

При этом император Священной Римской империи сохранял свои права на герцогство Бургундское, Милан и Неаполь и требовал от французского короля отказаться от сюзеренитета над Артуа и Фландрией. Переговоры длились несколько месяцев, в течение которых здоровье французского короля стремительно ухудшалось. Карл начал опасаться, что после смерти заложника он останется с пустыми руками. Он решил, что синица в руках лучше, чем журавль в небе. В январе 1526 года в Мадриде было заключено соглашение, по которому Карл получал контроль над герцогством Бургундским. Франция также отказалась от всех прав на Милан и Неаполь и вернула Шарлю III де Бурбону конфискованные у него владения. Но сестра Карла Элеонора теперь должна была стать женой французского короля, что позволило бы императору получить новую роль во французской династии и вынудило бы Шарля III де Бурбона искать себе новую невесту.

Французский король получил свободу, но при этом был вынужден отдать своих двоих сыновей в заложники как минимум до вступления в силу нового соглашения. Обмен принцев на их отца состоялся 17 марта 1526 года на острове посреди реки Бидасоа, у границы между Францией и Испанией. Все свидетельствовало об окончательном поражении Франциска I.

Но хитроумному лису Франциску I не понадобилось много времени, чтобы все уладить. Сразу после возвращения домой Франциск I аннулировал Мадридский договор, который, как он утверждал, его принудили подписать. Преемник злополучного Адриана ван Утрехта папа Климент VII в это время основал Коньякскую лигу, объединившую Венецию, Милан, Флоренцию, Геную и Францию для того, чтобы изгнать Карла из Италии.

Началась очередная война за Италию, и Шарль III де Бурбон, продолжавший состоять на службе у Карла, двинулся на Рим, возглавив армию из 20 000 испанских солдат и немецких ландскнехтов.

Солдатам месяцами не платили жалованья. Герцог Бурбон сумел успокоить испанских солдат и немецких ландскнехтов лишь обещанием большой добычи в случае завоевания Рима. 6 мая 1527 года имперская армия стояла у ворот Рима, с нетерпением ожидая штурма. Герцог Бурбон в честь этого события облачился в белые доспехи и на фоне солдат выглядел белой вороной. Во время штурма его застрелили первым.

Флорентийский художник Бенвенуто Челлини позже утверждал, что именно он выпустил роковую пулю в герцога Бурбона. Другие источники, напротив, утверждали, что фельдмаршал слишком поспешно взобрался на штурмовую лестницу и упал с нее. Тысячи солдат, которым удалось невредимыми прорваться за городские стены, устроили в Риме резню.

Папа римский бежал из Рима через тайный подземный ход, позволив войскам Карла пройти по городу подобно тарану и разграбить дома и церкви. В последующие дни монахини и девушки подверглись изнасилованию, после чего были заперты в борделях. Маленьких детей выбрасывали из окон на улицы, а немецкие ландскнехты приказали одному священнику причастить облаткой осла. За отказ это сделать священник был убит.

Захватчики вскрывали склепы, не пожалев гробницу Юлия II, и играли черепами в футбол, а мощи выбрасывали на улицу или продавали в трактирах. Всего жаждущие кровопролития солдаты убили около 10 000 жителей.

Месяц спустя папа Климент VII капитулировал и был вынужден выплатить огромную компенсацию в размере 400 000 дукатов. Sacco di Roma, или разграбление Рима, стало несмываемым пятном на репутации императора. Карл, который во время нападения на Рим находился в Мадриде, заявил в свое оправдание, что не отдавал приказа о разграблении Рима, но открыто не осуждал преступления своей армии. Через два месяца после разграбления в Риме вспыхнула чума. На улицах лежало не менее 5000 незахороненных трупов. Священный город стал местом, которого избегали все, кроме мародерствующих солдат.

Дамский мир

Рим теперь был в руках Карла, но вкус победы оказался испорчен ужасами мародерства. Тем временем новые переговоры между Франциском I и Карлом затягивались, а потенциальных посредников было мало. Генриху VIII, самопровозглашенному апостолу мира, не доверяли. А для папы Климента VII, союзника французов, болезненное унижение от разрушения Рима имперской армией было слишком свежо в памяти.

В итоге войну между Карлом и Франциском I смогли прекратить не мужчины, а две женщины. Мать Франциска I Луиза Савойская, в свое время бывшая его регентшей, и тетка Карла Маргарита Австрийская, бывшая штатгальтером Нижних Земель, близко познакомились друг с другом, когда Маргарита воспитывалась вместе с Луизой при французском дворе, во время ее помолвки с Карлом VIII. Они также приходились друг другу невестками после брака Маргариты с Филибертом II Савойским. Маргарите и Луизе удалось найти выход из политического тупика. Переговоры, начавшиеся в Камбре 5 июля 1529 года, через месяц закончились заключением соглашения, метко названного Дамским миром. Этот договор помог французскому королю сохранить лицо.

Франциск I не утратил королевства, но ему пришлось дорого заплатить за это. Сумма составляла эквивалент 3,6 тонны золота, которое было доставлено повозками до границы с Испанией. Французский король также должен был разоружить свои порты, принять участие в оплате расходов на коронацию Карла, отказаться от вотчин во Фландрии и Артуа, предоставить флот для борьбы с турками и передать Карлу завоеванные в Италии земли. В качестве утешительного приза ему вернули обоих сыновей. Карлу, в свою очередь, пришлось отказаться от мечты вернуть Бургундское герцогство, но он утешал себя мыслью, что брак между его сестрой Элеонорой и Франциском I сможет обеспечить Габсбургам связь с французской династией.

6. Охота на еретиков

Торговля индульгенциями. – Мартин Лютер. – Анабаптисты. – «Заразная ересь». – Инквизиция в Нидерландах

Христианство занимало ключевую позицию в культуре западноевропейского мира. Заморские открытия и торговые миссии способствовали распространению веры, в результате чего к началу XVI века христианская религия укрепилась во многих областях. Церковь с ее большим количеством священнослужителей определяла сознание и быт паствы. В одних Нижних Землях в общей сложности в это время было около 15 000 представителей духовенства. Таким образом, доля духовенства составляла два процента в общей численности населения. В городах к духовенству относился каждый десятый житель. В Утрехтской епархии, которая охватывала большую часть северо-запада Нидерландов, в 1517 году насчитывалось 193 мужских и 284 женских монастыря. Это вовсе не означало, что все духовенство одинаково усердно исполняло свои обязанности. Многие священнослужители пренебрегали своей миссией и обязанностями перед подчиненными. Главой христиан был папа римский. По аналогии с императором, являвшимся верховным светским правителем, «наместник Божий на земле» также имел собственный двор. Римская курия насчитывала около 2000 человек, имела собственную администрацию и каноническое право, организовывала собственные собрания для верующих. Церковный институт был представлен кардиналами, епископами, священниками, а также различными монашескими и военными орденами, в частности орденом тамплиеров. Ордена образовали широко разветвленную сеть, основной задачей которой являлось распространение христианской веры во всех уголках мира, а при необходимости, как это случилось в Гранаде, и завоевание силой.

Церковный институт превратился в огромный ресурс власти, что привело к внутренней коррупции. Кое-кто из духовенства стал полностью пренебрегать такими основными христианскими принципами, как любовь к ближнему, уважение и честность. Профессиональная подготовка духовенства отсутствовала или была недостаточной, священники учились не в учебных заведениях, а на практике. Дисциплина в аббатствах и монастырях страдала, а высшее и низшее духовенство прикарманивало различные доходные посты. Еще герцог Бургундский Филипп Добрый в 1429 году жаловался на то, что у аббата, приглашенного им ко двору, целая куча любовниц и внебрачных детей, а сам он играет в азартные игры в трактирах. Этот аббат не был исключением из правила. В Средневековье и первой половине XVI века многие священники не соблюдали целибат и имели любовниц. В период с 1449 по 1553 год Ватикан рассмотрел около 23 000 дел о священниках, у которых были дети.

Также процветали торговцы многочисленными реликвиями святых – конечностями, фалангами пальцев, крупными и мелкими костями, каплями пота и слез, волосами и прочими атрибутами. Голландский реформатор Анастасий Велуанус писал: «…если сложить все конечности, почитаемые под именем святого в разных местах, то окажется, что у этих святых по пять ног, семь рук, две или три головы [и] 20 или 30 ребер».

Коррупция не обошла стороной и Рим. Иоганн Буркард, который в начале XVI века служил церемониймейстером, в частности, у папы Александра VI, прежде известного как Родриго Борджиа, записал в своем дневнике, что кардинал Чезаре Борджиа, сын папы Александра VI, в 1501 году организовал в Риме разнузданную вечеринку для своей семьи: «Вечером в конце октября 1501 года Чезаре Борджиа организовал в своих покоях в Ватикане оргию c полусотней “почтенных дам”, или куртизанок, которые после ужина плясали со слугами и иными присутствующими, сначала в одежде, а затем обнаженными. На полу были расставлены подсвечники с горящими свечами, вокруг них были разбросаны каштаны, которые обнаженные девицы, ползая на четвереньках между подсвечниками, собирали, а папа, Чезаре Борджиа и его сестра Лукреция наблюдали за этим. Наконец, тем, кому удавалось совершить наибольшее число актов с девицами, чем остальным, предлагались призы: шелковые плащи, туфли, береты и так далее».

Священный город был не только городом оргий, но и городом многочисленных убийств. Кардинал Чезаре, например, без колебаний перерезал горло любовнику своей сестры Лукреции, когда выяснилось, что та забеременела от него вопреки воле родственников.

Преемники Александра VI были ему под стать. Папа Юлий II, которого итальянцы называли pontifice terribile, то есть «грозный папа», страдал от сифилиса и имел трех незаконнорожденных дочерей. Еще будучи кардиналом, Юлий II велел повесить и четвертовать своего слугу, который был достаточно глуп для того, чтобы раскрыть личную переписку господина. Из-за его репутации Эразм Роттердамский в «Похвале глупости» сравнил Юлия II с Pestis Maxima, то есть «величайшей чумой».

Преемник Юлия II, папа Лев X, любил изобилие и роскошь. У него имелся зверинец со слоном, а когда он отправлялся на охоту, его сопровождали сотни придворных, десятки телохранителей и 70 собак. Убийств Лев X также не гнушался. Однажды он обратился к врачу, чтобы вылечить свищ прямой кишки, после чего обвинил его в том, что тот хочет его отравить, и велел пытать и четвертовать эскулапа.

«Из чистилища вылетает душа»

Продажа поддельных реликвий, рьяный блуд духовенства, тысячи незаконнорожденных детей католических священников и папские оргии меркли на фоне бурной торговли индульгенциями. Согласно церковному учению, тот, кто нарушал моральные принципы, установленные церковью, совершал грех. Согрешившая паства шла на покаяние к священнику, который мог отпустить грехи и освободить от искупления вины, либо назначить наказание для искупления вины. Искупить вину можно было, например, приняв участие в крестовом походе или пожертвовав на строительство часовни или церкви. Документ об отпущении грехов назывался индульгенцией. В 1476 году папа Пий IV разработал настоящую бизнес-модель для торговли индульгенциями. С этого момента верующих призывали покупать индульгенции для искупления грехов как живых, так и умерших христиан.

Приобретение индульгенции служило гарантией сокращения срока искупления грехов в чистилище, месте временного пребывания души до того, как она попадала в рай. Покупатели полных (и, следовательно, более дорогих) индульгенций могли рассчитывать на то, что сразу попадут куда нужно.

Введенная папой Пием IV торговля индульгенциями оказалась гениальным коммерческим решением, обеспечившим католической церкви огромные прибыли. Практически каждый хотел искупить грехи и обеспечить себе место в раю. Индульгенции массово изливались из церковных дверей. Пропаганда индульгенций имела огромный успех. Например, доминиканский монах и распространитель индульгенций Иоганн Тецель использовал следующий аргумент для агитации: «При звоне каждой падающей в казну монеты из чистилища вылетает душа». Кардинал Раймон Перо во время одного из визитов в Германию сумел продать около 50 000 индульгенций. Любому, кто возражал против торговли индульгенциями, грозило отлучение от церкви.

Критика коррупции и мошенничества среди духовенства началась задолго до этого. Еще в XII веке французский аббат Бернар Клервоский, основатель цистерцианского монастыря, недвусмысленно высказался о злоупотреблениях в церкви: «Церковь сияет убранством стен и мирится с нуждой в своих объятьях. Она покрывает собственные камни позолотой, но бросает своих нагих сыновей на произвол судьбы».

Два века спустя английский богослов и реформатор Джон Уиклиф и чешский профессор Ян Гус одинаково неодобрительно высказались о роли папы римского. Ян Гус за свои идеи был сожжен на костре, а Уиклифа чуть не приговорили к казни. Сто лет спустя августинец Готтшальк Холлен заявил, что принцип веры в «покаяние после греха» является более христианским, чем покупка отпущения грехов авансом.

Наконец, Эразм Роттердамский в своей «Похвале глупости», опубликованной в 1511 году, выступил с жесткой критикой культа мощей и бурной торговли индульгенциями: «Зато, без всякого сомнения, из нашего теста испечены того сорта люди, которые любят рассказы о ложных знамениях и чудесах и никак не могут досыта наслушаться басен о призраках, лемурах, ларвах [145], выходцах с того света и тому подобной невидали; и чем более расходятся с истиной эти небылицы, тем охотнее им верят, тем приятнее ласкают они слух. Не для одного препровождения времени рассказываются эти басни – бывает от них и выгода, особливо священникам и площадным краснобаям»[146]. Эти протесты переросли в мощное течение в 1517 году с выходом на сцену Мартина Лютера.

Мартин Лютер

Мартин Лютер родился в ноябре 1483 года в Германии в небольшой деревне Айслебен под Лейпцигом. Его отец прошел путь от простого шахтера до мелкого предпринимателя. Он сделался владельцем одной из шахт в Тюрингии и возлагал большие надежды на Мартина. Ганс Лютер отправил сына в Эрфуртский университет изучать юриспруденцию, но юный Мартин выбрал другой путь. Согласно легенде, однажды во время прогулки юный студент попал в сильную грозу, которая его так напугала, что он, дрожа от страха, начал молиться святой Анне. Он пообещал своей святой покровительнице, что уйдет в монастырь, если выживет. Согласно другой распространенной истории, Мартин Лютер, будучи студентом, убил противника на дуэли и, чтобы избежать суда, ушел в монахи.

Действительно ли причиной духовного прозрения Мартина Лютера стали апокалиптическая буря или убийство на дуэли? Вполне возможно, что столь внезапный поворот объясняется тем, что будущему доктору права надоело учиться. Мартин Лютер поступил в августинский монастырь в Виттенберге в мае 1501 года. В следующем году он был принят в Виттенбергский университет на должность профессора богословия.

Следующие несколько лет молодой монах вел относительно незаметную жизнь, но не закрывал глаза на злоупотребления в церкви. Мартин Лютер выступал не против самой церкви как священного института, но против духовенства, которое держало себя неподобающим образом, подрывая устои истинной веры.

Для Лютера главное место занимал принцип sola fide [147], веры, объединяющей паству. Он был убежден, что церковь, где поклоняются изображениям и каждый должен исповедоваться, со всей ее внешней пышностью и бесполезной роскошью никому не нужна. Согласно его идее, каждый благочестивый человек способен общаться с Богом напрямую, без посредничества священников или кардиналов.

Мартин Лютер считал, что истинная вера отягощена культом образов, в котором поклоняются пустым идолам, а священники в дорогих ризах вместо того, чтобы объединять членов общины, восстанавливают их друг против друга. Он также был убежден, что каждый христианин имеет право получить отпущение грехов без приобретения индульгенции.

Торговля индульгенциями, по мнению Мартина Лютера, превратила христианство в товар или продукт. Он также не был согласен с доктриной пресуществления – христианского таинства, согласно которой во время евхаристии хлеб (облатка) и вино превращаются в тело и кровь Христа. В 1215 году церковь догматизировала доктрину пресуществления, но для Мартина Лютера это было всего лишь пустой уловкой, пытающейся подменить поклонение Христу поклонением мертвой материи. Он не так уж и ошибался в своих рассуждениях, поскольку латинская формула пресуществления «hoc est corpus meum», которая переводится как «сие есть тело Мое», произносимая священником во время таинства евхаристии, с веками превратилась в магическое заклинание «hocus pocus» [148].

Для Мартина Лютера, который, как и все его современники, был твердо убежден в неизбежности конца света, лишь истинная вера, свободная от каких-либо излишеств, могла спасти мир от гибели. Поэтому в 1517 году профессор богословия Лютер направил епископу Бранденбурга Иерониму Шульцу и архиепископу Альбрехту Бранденбургскому свои тезисы. Это же послание он разослал и некоторым своим друзьям. Долгое время существовала популярная легенда о том, что Мартин Лютер вывесил свои 95 тезисов на двери Замковой церкви Всех Святых (Шлосскирхе) в Виттенберге. Вполне возможно, что эту историю сочинил его сторонник Филипп Меланхтон. В конце концов, не так уж и важно знать наверняка, вывешивал ли Лютер действительно свои тезисы на церковных дверях.

Что действительно имеет значение, так это тот факт, что его тезисы произвели столь сильное впечатление на его друзей, что те втайне от него издали их под названием «Диспут о прояснении действенности индульгенций»[149], что вызвало огромный резонанс в немецком обществе. В своем сочинении Лютер резко критиковал папу римского и задавал ему вопрос, почему тот «своей любовью» не погасил пламя чистилища вместо того, чтобы наживаться на нем продажей индульгенций. Он также задавался вопросом, почему папа римский просто не раздал деньги от продажи индульгенций бедным и нуждающимся и почему не оплатил за свой счет расходы на строительство базилики Святого Петра. Своей критикой Мартин Лютер задел папу римского за живое и открыл движение Реформации.

Свои трактаты Лютер писал на немецком, а не на латыни, которую понимали только люди ученые, излагая внятно и коротко. Благодаря понятному языку и низкой цене его трактаты расходились как горячие пирожки и обрели популярность. Книгопечатание сделало Лютера знаменитостью, известным писателем. Он прославился по всей Европе, но то была двусмысленная известность.

Лютер получил поддержку из неожиданного источника. Фридрих III, богатый курфюрст Саксонский (прозвище Мудрый он получил уже посмертно), был набожным католиком и собрал собственную коллекцию реликвий, в которой было не менее 17 443 экспонатов. Несмотря на это, он принял решение помогать Лютеру.

Фридрих III верил в добрые намерения своего протеже, а также в возможность достижения компромисса между Лютером и богословами. У Фридриха III была и практическая причина поддерживать и защищать Лютера. Церкви, монастыри и аббатства, годами разраставшиеся в его курфюршестве словно грибы, превратились в мощные организации, не платившие курфюрсту никаких налогов и вытягивавшие деньги из местной экономики. Церковь привлекала дешевую рабочую силу для обработки своих земель, продавала сельскохозяйственную продукцию по заниженным ценам и сбивала рыночные цены.

В это время в Риме папа Лев X, страдавший от свища и державший слона в частном зверинце, все еще думал, что сможет легко и быстро обуздать неизвестного монаха из маленького непримечательного университета. В итоге тревогу забил именно император Максимилиан. Опасаясь, что популярность трактатов Лютера может привести к восстанию, он потребовал вмешательства церковной власти. В июле 1520 года Лютер получил из Рима папскую буллу «Exsurge Domine»[150], в которой от него прямо требовалось отречься от своих тезисов в течение 60 дней. Булла не произвела на Лютера должного впечатления, и менее чем через месяц он опубликовал свой новый трактат «К христианскому дворянству немецкой нации об улучшении христианского народа», в котором подверг папу жесткой критике. Он был напечатан тиражом 4000 экземпляров и разошелся за две недели.

Когда спустя полгода Лютер публично сжег папскую буллу, а его ученики бросили в костер несколько экземпляров церковного кодекса, у папы Льва X лопнуло терпение. В начале января 1521 года Лютер был объявлен еретиком и отлучен от церкви.

Новый император Священной Римской империи Карл также внимательно следил за Лютером. Он поручил богословам и юристам Лёвенского университета, который в то время насчитывал более 3000 студентов и являлся главным университетом в Северной Европе, пересмотреть основные догматы христианской веры и составить список произведений, которые шли вразрез с христианской доктриной.

Богословы согласились с тезисами Лютера и опубликовали свои возражения против них в своем трактате «Errores excerpti ex probationibus et declarationibus conlusionum Martini Luther Ordinis Fratrum Heremitarum Sancti Augustini» или «Об ошибках, содержащихся в доказательствах и заключениях Мартина Лютера из ордена отшельников Святого Августина». Лютер, в свою очередь, назвал богословов «лёвенскими ослами», но их мнение поддержали богословы Кельнского университета. После этого Карл издал императорский указ о конфискации еретических книг, осужденных лёвенскими богословами. Теперь любой житель Нидерландов, у которого находили еретические сочинения, мог быть лишен имущества и приговорен светским судом к сожжению на костре.

8 октября 1520 года в Лёвене, в присутствии Карла, который все еще ожидал отъезда на коронацию в Ахен, и папского нунция 80 работ Мартина Лютера были публично сожжены со словами: «Как повелел наш Святейший Отец, сатанинские сочинения Мартина Лютера должны быть уничтожены огнем. Поэтому мы публично сожжем его книги здесь. Палач, исполняй свой долг». В Лёвене состоялась первая сомнительная мировая премьера сожжения книг Лютера. Полгода спустя в Антверпене сожгли еще 400 еретических сочинений.

«Я не могу и не хочу ни от чего отрекаться»

После коронации в Ахене Карл отправился в немецкий город Вормс для того, чтобы впервые в жизни возглавить рейхстаг. В состав рейхстага входили сотни местных правителей, так называемых парламентариев, которые принимали участие в управлении Германией. Заседание рейхстага открылось 28 января 1521 года. На повестке дня стояла государственная реформа, план реструктуризации Германской империи, предстоящая война с Францией (которая в итоге вылилась в битву при Павии) и передача наследных земель Габсбургов Фердинанду, брату Карла. Но главным пунктом повестки дня этого заседания рейхстага, несомненно, стало causa Lutheri, дело Лютера, оно было включено в повестку дня под значительным давлением со стороны членов рейхстага, которые не желали безропотно смириться с папским осуждением Лютера и требовали по крайней мере предоставить Лютеру возможность выступить в свою защиту.

Карл был категорически против этого. Решения церкви не подлежали сомнению, а с еретиками никто не вступал в дискуссии, поскольку единственное, что им дозволялось, – это признать свою вину. Но в итоге компромисс был достигнут. Под императорской защитой Карла Лютер был вызван в рейхстаг для отречения от своего учения. Поскольку вызов и приглашение суть разные вещи, это означало, что потенциальная дискуссия с Лютером могла не состояться. Его вызывали на допрос, а не приглашали на собеседование. Это обеспокоило курфюрста Саксонии Фридриха III, и он приказал, чтобы его протеже в Вормс сопровождало около сотни всадников. Эта поездка Лютера превратилась в подлинный триумф. Его бурно приветствовали в каждом городе, а когда 16 апреля 1521 года он прибыл в Вормс, его громко приветствовали 2000 восторженных местных жителей, а на башне собора затрубили горны, возвещая о прибытии самого известного еретика в мире.

Встреча Лютера и Карла состоялась на следующий день. Когда монах, главный враг Германской империи, вошел в переполненный зал епископального дворца в простом облачении августинца, все почувствовали напряжение. Лютера заранее предупредили, что он должен отвечать на вопросы только односложным «да» или «нет», однако он не подчинился. Допрос вел богослов Иоганн Экк, заклятый противник Лютера. Сам же Лютер был утомлен долгим путешествием и сильно волновался. Его ответы были сбивчивы. Присутствующие с трудом могли следить за ходом его мысли. Во время допроса Лютер сослался на то, что ему нужно время на размышление, чтобы дать ответы на вопросы Экка, и попросил продолжить допрос на следующий день.

Судя по всему, отдых пошел на пользу Лютеру, потому что на следующий день монах бодро вошел в зал. Теперь он громко отвечал на вопросы Экка: «Поскольку ваше величество и вы, государи, желаете услышать простой ответ, я отвечу прямо и просто. Только свидетельства Священного Писания и ясные доводы разума могут опровергнуть меня – ибо я не признаю авторитета ни пап, ни соборов, поскольку они часто ошибаются и противоречат друг другу». Лютер также заявил, что никогда не откажется от своего учения: «Я не могу и не хочу ни от чего отрекаться, потому что нехорошо и небезопасно поступать против совести. Бог да поможет мне. Аминь» [151].

Когда Лютер вышел из зала, воздев к небу руки, поднялся шум. Мартин Лютер твердо выстоял допрос, но тем самым предрешил свою судьбу. Карл подписал решение в тот же день.

На следующее утро Иоганн Экк зачитал императорский эдикт рейхстагу на французском и немецком языках. «И император, и его предки, – громко вещал Экк представителям Германской империи, – всегда были верными сынами католической церкви и всегда и везде защищали свою веру». Карл решил продолжить многовековую традицию. Он выступил против «заблудшего монаха», который опирался на ложные положения, идущие вразрез с тысячелетней доктриной веры.

Как «наихристианнейший» император благородного германского народа, «преданный сын церкви» и светский защитник католической веры, Карл был обязан поддерживать институт католической веры. Поэтому он не мог себе представить, что «какому-то монаху» будет позволено перевернуть христианство с ног на голову. На следующий день после завершения работы рейхстага, 26 мая 1521 года, Карл официально подтвердил отлучение Мартина Лютера папой, издав Вормсский эдикт. Теперь Мартин Лютер попал под имперский запрет, который представлял собой светский аналог папской буллы. Он был объявлен преступником и оказался вне закона как еретик.

Отныне все еретические сочинения официально подвергались цензуре по всей империи и подлежали немедленному сожжению. Учение Лютера было запрещено, а его сторонники должны были снова согласиться с католической церковью. Но, позволив Лютеру беспрепятственно вернуться в Виттенберг, император допустил ошибку. Тот вовсе не собирался смириться со своим приговором. В конце жизни Карл прибегнет к испанской пословице «Muerto el perro, muerto la rabia», которая примерно означает «мертвая собака не укусит», сожалея о том, что сохранил Лютеру жизнь, вместо того чтобы раз и навсегда искоренить это зло.

Курфюрст Фридрих III тоже прекрасно понимал, что Лютер спасся чудом. Он инсценировал похищение Лютера и, скрыв его под личиной длинноволосого и бородатого рыцаря Йорга, поселил в замке Вартбург в глубине тюрингских лесов под Эйзенахом. Миру же была преподнесена хитрая история похищения, которой оказалось достаточно, чтобы ввести в заблуждение последователей Лютера. Немецкий художник Альбрехт Дюрер, являвшийся большим поклонником Лютера, записал в дневнике: «Жив ли он еще или погиб, я не знаю, но он много претерпел ради христианской истины, и все потому, что осудил нехристианское поведение пап, которое тяжким бременем человеческих законов противоречит искуплению Христа».

Мартин Лютер исчез из общественной жизни на десять месяцев. Свое свободное время он посвящал переводу Библии на немецкий язык. Лютеру удалось невероятно быстро – менее чем за три месяца – подготовить к изданию немецкий текст Нового Завета. Перевод Лютера стал классическим, потому что он переводил сложные библейские тексты простыми предложениями, так, как он сам чувствовал слово Божье. Весть о приговоре, вынесенном Лютеру императором, молниеносно разлетелась по Европе. Несмотря на то что Лютер был проклят как еретик, его идеи не утратили силу. Учение Лютера породило широкое народное движение за реформацию, которое не удалось усмирить.

Карл распространил действие Вормсского эдикта на Нидерланды, чтобы иметь там возможность сурово карать последователей Лютера. Для императора дальнейшее существование Нидерландов как политической единицы определялось единством веры: «То, что разрешается в Германской империи, никогда не должно требовать разрешения в Нидерландах». Любой нарушитель этого единства становился не только еретиком, но и нарушителем общественных устоев.

После Вормсского рейхстага Карл отправился в Гент. 25 июля 1521 года император со свитой и тысячи жителей Гента, собравшихся на Пятничной площади, наблюдали за сожжением 300 экземпляров сочинений Лютера.

Пекарь Ливен де Зомере, попытавшийся спасти одну из книг из огня, был схвачен и выставлен у позорного столба с табличкой на груди, на которой было описано его преступление. Несчастному пекарю повезло, потому что впоследствии хранение еретических книг каралось более сурово. Например, гентскому книготорговцу Сандеру Хуберту, у которого спустя 15 лет нашли еретические книги, отрубили голову.

Инквизиция в Нидерландах

Читатели книг о еретиках в XVI веке сразу улавливают связь происходившего с инквизицией. Понятие «инквизиция», происходящее от латинского «inquirere», означающего «расследовать», стало важным элементом римского судебного процесса по преследованию еретиков еще в IV и V веках н. э. во времена римских императоров Феодосия Великого и Юстиниана I. В начале Средневековья преследование еретиков затихло, но вновь разгорелось в XII веке после определения «истинной веры» и отклонений от нее в новой церковной догме.

Изданный Карлом V в 1521 году эдикт был основан на сформулированном ранее инквизитором Николасом Эймериком в 1375 году положении, согласно которому хранение еретических сочинений приравнивалось к распространению ереси, а еретические сочинения подлежали сожжению. Лютер на протяжении всей своей жизни выступал против сжигания книг. Для него император был «властью, обладающей лишь временной силой». Поэтому он обратился к своим последователям со следующими словами: «…если ваш временный правитель прикажет вам встать на сторону Папы… или уничтожить определенные книги, вы должны ответить ему: “Люцифер не должен занять место Бога. Государь, я обязан Вам повиноваться, приказывайте мне в пределах Вашей власти на земле, и я буду повиноваться. Но если Вы прикажете мне верить [папе] или избавиться от некоторых книг, я не послушаюсь, потому что это будет означать, что Вы тиран и зашли слишком далеко, приказывая то, что не имеете права приказывать”».

Лютер считал настоящим врагом истинного христианства не столько императора, сколько папу римского. Предыдущие папские декреты XII века разрешили светским судьям выносить приговоры по делам еретиков. До дела Лютера инквизиторы были церковными судьями, действовавшими в рамках церковного права. Осуждение Мартина Лютера императором в июле 1521 года все изменило. Для Карла лютеранское движение Реформации являлось внутренним врагом государства, его следовало уничтожить как можно скорее. Поэтому Карл назначил светский суд, который должен был действовать наряду с традиционной папской и епископальной инквизицией. По мнению императора, брабантский советник Франс ван дер Хульст обладал необходимой «мудростью, справедливостью, серьезностью и опытом» для назначения на пост светского генерального инквизитора в Нидерландах.

Ван дер Хульста окружало множество чиновников, помогавших ему выполнять его новые обязанности. Среди них особым рвением выделялся инквизитор Николаас Бехем из Эгмонда. «Мудрость и серьезность» Франса ван дер Хульста, как все признали, оказались недолговечны. В сентябре 1523 года, спустя всего лишь год после назначения, первый генеральный инквизитор Нидерландов был отстранен за мошенничество. Папа приказал назначить вместо ван дер Хульста трех новых генеральных инквизиторов, каждый из которых отвечал за определенную территорию.

Начиная с середины XVI века инквизиция в Нидерландах изображалась как жестокая, кровавая и беспощадная тирания, которая сожгла на костре тысячи еретиков. Эта история опирается на «черную легенду». Противники Карла и его сына Филиппа II использовали «leyenda negra»[152] в первую очередь для дискредитации политического курса императора и испанского короля, изображая испанцев кровожадными чудовищами. Но понятия «единой» инквизиции не существовало.

В Нидерландах параллельно существовало три типа инквизиции, которые сотрудничали друг с другом. Здесь не было централизованной инквизиции, как в Италии, Португалии или Испании. Преследованием еретиков в Нидерландах занимались три различных органа власти: епископальный, апостольский и светский. Каждый из этих органов был наделен определенными полномочиями. Карл приказал светским судам издать эдикты, узаконивающие их право преследовать еретиков. Ересь считалась crimen laesae majestatis, или оскорблением величества. Это было преступление против короля и Бога, которое квалифицировалось как уголовное, что позволяло применять к делу светское уголовное право. Карл превратил инквизицию в Нидерландах в сложный юридический аппарат.

Помимо светских эдиктов он разрешил инквизиторам получить папский мандат. Это означало предоставление назначаемым папой на долгие годы инквизиторам инициативы в преследовании еретиков в Нидерландах. Поэтому они не только брали на себя смелость проводить экспертизу веры, но и имели право выносить приговор наравне со светским судом.

Допрос

Обычная продолжительность инквизиционного расследования по делам о ереси составляла несколько месяцев. В некоторых случаях расследование завершалось через месяц. Еретика могли арестовать сразу после официального обвинения, которое нередко было основано только на слухах. Судебный следователь вместе с городской стражей проводил обыск в доме подозреваемого и осуществлял его арест, описывал все имущество для конфискации, вызывал возможных свидетелей и доставлял подозреваемого в суд. Инквизитор вел допрос, выполняя одновременно функции дознавателя и судьи. Его окружал совет инквизиции, в состав которого входили писарь, прокурор, публичный осведомитель и два советника губернатора провинции, в которой состоялся арест обвиняемого. Члены совета осуществляли наблюдательную и консультативную функцию, решение по делу обвиняемого принимал именно инквизитор.

Главной целью инквизитора было отвратить еретика от его «ложной веры», поэтому он старался избегать фундаментальных богословских дискуссий. Это делалось для того, чтобы лишить красноречивых еретиков возможности поставить инквизитора в тупик. Следователь всегда придерживался определенной схемы в допросах, стараясь получить как можно больше информации, например, о тайных религиозных собраниях с целью узнать круг общения еретика. Писарь старательно заносил все ответы в протокол, согласие с которым еретик должен был подписать после допроса. Некоторые подозреваемые быстро раскаивались. Чтобы избежать обвинений и приговора, женщины часто утверждали, что их соблазнили или что к ереси их подтолкнули бедность и нужда.

Мужчины часто ссылались на то, что были пьяны в момент принятия еретических воззрений. Это совершенно не означает, что инквизиция в Нидерландах действовала мягко. Те, кто отрекался от ереси, подвергались публичному унижению или изгнанию как еретики, а иногда и сожжению на костре в назидание другим еретикам. Если еретик отказывался сотрудничать на допросе или отрицал причастность к ереси, инквизитор мог заострить допрос. «Жесткий допрос» предусматривал применение насилия и почти всегда заканчивался пытками. Такие допросы зачастую заканчивались плохо для обвиняемого.

Например, в 1527 году во время допроса Вейнкен Клас, вдова голландского купца и анабаптистка, на вопрос о том, как она относится к соборованию [153], ответила, что маслом надо заправлять салат или смазывать обувь. Инквизитору, который вел допрос, эта шутка не понравилась. Вейнкен арестовали и в течение полугода подвергали пыткам в одиночной камере. Она не отреклась от своей веры и была приговорена к смертной казни.

Приговор

Публичное оглашение указов проходило два раза в год, в канун праздника святого Иоанна и в сочельник, чтобы никто не мог сослаться на то, что не слышал указа. На самом же деле с ересью мирились. Первые указы Карла носили в основном превентивный характер. За совершение преступления впервые еретик должен был заплатить штраф. За повторное преступление его выставляли у позорного столба и протыкали ему язык. Это наказание изобрел в XIV веке французский король Филипп IV.

За третий арест полагались порка и ссылка. В четвертый раз все заканчивалось для еретика виселицей. По мере усиления движения Реформации наказания ужесточались. Между 1520 и 1550 годами Карл издал в общей сложности двенадцать ордонансов, но ужесточение наказаний вызвало лишь обратный эффект.

Города Нижних Земель сочли вынесенные светскими судами приговоры непомерно жестокими. Антверпен, один из центров международной торговли, был заинтересован в присутствии в городе иностранных купцов. В связи с этим в городе не поощрялось сильное преследование переселившихся немецких купцов, которые были последователями учения Лютера. Городской совет не находил абсолютно никакого смысла в нарушении местного спокойствия спорами о вере, а городские магистраты видели в указах Карла посягательство на их законную власть. Они воспринимали королевские указы явной попыткой устранить городские привилегии и суды. К негодованию Карла, светские суды нередко не исполняли его указы, в том числе изданный в ноябре 1517 года указ о богохульстве.

В XVI веке народ повсеместно употреблял бранные выражения, в которых почти всегда всуе поминалось имя Божье. Указ Карла объявил богохульство ересью, а любое ругательство с упоминанием производных от слова «Бог» рядом с такими словами, как «голова, борода, волосы, божья власть, сила, глаза, зубы, печень, кишки, кровь, ягодицы, череп, пальцы ног, кожа, челюсть, сердце или легкие», вне закона.

Но браниться народ не перестал, поскольку наказание за ересь и богохульство налагалось произвольно, а собранные штрафы частенько оседали в карманах магистратов-взяточников. Карл пригрозил суровым наказанием чиновникам, которые откажутся исполнять его указы или будут уличены во взяточничестве.

Несмотря на ужесточение законодательства о ереси, в прагматичном Антверпене городской суд закрывал глаза на проступки богатых горожан, в число которых входили книгопечатники и ораторы. Но и здесь действовали двойные стандарты: анабаптисты не представляли для города никакой выгоды, поэтому городской суд выносил им суровые приговоры. Преследование еретиков оставалось прерогативой местных властей вплоть до иконоборческого восстания 1566 года.

Уголовное законодательство о ереси ужесточила Маргарита Австрийская, издав 14 октября 1529 года новый указ, устанавливавший смертную казнь всем еретикам и их последователям. Любой осужденный светским судом как еретик теперь не мог подать апелляцию, а приговор приводился в исполнение на следующий день после вынесения.

В то время существовали различные виды смертной казни: от обезглавливания до повешения, утопления, погребения заживо или сожжения на костре. Обезглавливание мечом считалось почетным наказанием, поскольку преступник или еретик умирал мгновенно. Повешение и колесование судьи считали позорной казнью. Рецидивисты, изначально получившие легкий приговор, подлежали сожжению на костре. Как это ни странно, голову отрубали только мужчинам. Женщин приговаривали к утоплению. Такая разница объяснялась опасениями, что женщина при виде меча впадет в панику, что помешает исполнению приговора.

Смертные приговоры всегда приводились в исполнение в публичном городском месте, как правило, по субботам. Публичные казни проводились на главном рынке или перед ратушей. Население оповещали о предстоящей казни заранее звоном церковных колоколов. Казнь представляла собой поучительное зрелище, осуществлявшееся на эшафоте на удалении от публики. Благодаря расстоянию всем зрителям было хорошо видно происходящее. Палач был кем-то вроде церемониймейстера. А в Генте перед казнью обезглавливанием или сожжением на костре, которые проводились на Пятничной площади, даже можно было забронировать место в здании Тогхаус.

Расходы на казнь оплачивались за счет конфискованного имущества осужденного. Ремесло палача, который был вынужден жить на окраине города, не было престижным. Палачам было запрещено приближаться к горожанам и прикасаться к кому-либо, кроме членов своей семьи. Представители этой профессии, как и бродячие уличные музыканты, не относились ни к какой гильдии. Палач был полностью предоставлен самому себе и исполнял приказы суда. Зачастую палачи подрабатывали содержанием борделя или залечиванием арестантам ран, оставшихся после пыток, всевозможными примочками и мазями перед казнью.

Профессия палача передавалась по наследству от отца к сыну, который учился у отца мастерству.

Немецкий палач мейстер Генрих из Нюрнберга, например, заставил своего сына и будущего палача Франца Шмидта сначала научиться рубить мечом, который весил три килограмма. После этого юному Францу разрешили рубить стебли ревеня толщиной с ладонь, потому что они были больше похожи на человеческую шею. Обучение завершилось отрубанием голов живым козам и свиньям.

Обоюдоострым мечом, у которого длина клинка превышала один метр, палач обезглавливал всех признанных виновными в непредумышленном убийстве, сжигании заживо, любых видах разбоя, изнасиловании, поджоге, побеге из тюрьмы, нарушении мира, нарушении приказа об изгнании, измене, подлоге, похищении, заговоре, подделке документов, краже, содомии или «противоестественных половых действиях». Мужчин-еретиков также приговаривали к обезглавливанию.

Казнь требовала хорошей выучки во владении мечом, а обезглавливание считалось верхом мастерства палача. Иногда палач отрубал голову осужденному, когда тот стоял на коленях, но более распространенной процедурой было обезглавливание на колоде.

Согласно указу Карла, отрубив голову осужденному, палач должен был подойти с окровавленным мечом к присутствующим судьям и спросить их, правильно ли он исполнил казнь. Если судьи одобряли казнь, палач отвечал: «За это я благодарю Бога и учителя, который научил меня этому искусству». В ответ зрители аплодировали ему.

Но если что-то шло не так, зрители нещадно освистывали палача. Фактически, если меч палача ломался или он промахивался, осужденный избегал наказания. Нередко палач, волнуясь, выпивал для храбрости перед выходом на эшафот. Разумеется, это не всегда гарантировало точность работы и безупречное исполнение.

Когда казнь оказывалась под угрозой, палачу нельзя было медлить. Люк на эшафоте виселицы для того, чтобы быстро ломать казненному шею собственным весом, был придуман лишь в XVIII веке. А в XVI веке повешенный умирал от удушья, и агония могла длиться несколько минут. Иногда палач, чтобы ускорить смерть повешенного, садился ему на плечи или дергал его за ноги. После того как в 1505 году в Мехелене веревка виселицы лопнула и казненный рухнул на землю, толпа взбунтовалась. В итоге над палачом чуть не устроили самосуд. Император Максимилиан в 1513 году издал указ об особой императорской защите палачей. Но даже этот указ не обеспечивал безопасность палача во время казни.

В 1521 году из-за плохо проведенной казни гарлемский палач был убит у себя в доме одним из недовольных зрителей. Следующий гарлемский палач также поплатился жизнью за неуклюжесть. В 1523 году неумелого брюссельского палача зрители забросали камнями, а мехеленского палача разъяренная толпа забила камнями и палками из-за того, что тот не смог с одного удара обезглавить жертву.

Женщин обычно приговаривали к казни через утопление. Но не всегда. Например, последовательниц анабаптистки Анны Петерсдохтер утопили, в то время как сама она была сначала задушена, после чего тело вывесили перед ее домом в назидание остальным.

Анабаптисты, тайно собравшиеся в Амстердаме в ночь с 10 на 11 февраля 1535 года, на проповедь Хенрика Хенриксзоона, во время которой он объявил о конце света, последовали его примеру и, сняв с себя одежду, бросили ее в огонь. Обнаженная толпа с криками «Беда! Беда! Беда! Кара Божья! Кара Божья!» бросилась на улицу, но была задержана местными жителями, которые решили, что это шайка грабителей. Всех, кто был пойман без одежды, осудили и, независимо от пола, утопили. Поскольку власти опасались, что народ будет протестовать против осуждения еретиков, с 1525 года число казней через утопление в Нидерландах стало расти. Приговоры стали приводить в исполнение тайно, ранним утром или поздней ночью.

Во второй половине XVI века в одном Антверпене было утоплено 50 еретиков. Казнь утоплением, в ходе которой еретика бросали в реку в мешке, не гарантировала смерть казненного. Иногда случалось и так, что казненного просто уносило вниз по течению. Чтобы избежать этого, с 1550 года еретиков начали топить в чанах или бочках.

Те, кого сжигали заживо как рецидивистов, обычно умирали долгой и мучительной смертью. Иногда приговоренный к смертной казни задыхался в дыму до того, как сгореть, но так случалось далеко не всегда. Железной цепью или веревкой палач привязывал шею, живот и ноги осужденного к столбу. Руки осужденного при этом были связаны за спиной. Чтобы жертва быстрее загорелась, ее рубаху пропитывали серой или дегтем.

Иногда случалось, что в знак милосердия, перед тем как зажечь костер, палач душил жертву веревкой. Иногда палач прицеплял к бороде или шее жертвы мешочек с порохом либо клал его в рот жертвы, чтобы голову осужденного буквально разорвало в пламени. Многие верили, что это изгоняет дьявола из тела. Такие акты милосердия со стороны палача имели и практическую сторону. И судьи, и палач стремились любой ценой не дать осужденному кричать о своей невиновности или убеждениях во время казни, потому что это могло вызвать у публики нежелательные сочувствие и сострадание.

Например, анабаптистка Вейнкен Клас, которую в ноябре 1527 года приговорили к сожжению на костре, во время казни продолжала вслух провозглашать свою веру до тех пор, пока палач не задушил ее.

Сожжение «вероотступника» считалось очищением. После сожжения палач переносил останки на висельное поле. Нередко тело сгорало лишь наполовину. Тогда его расчленяли, кости дробили, а внутренности сжигали. Голову осужденного выставляли на колу в назидание.

«Их прах горит и не угасает»

Маргарита Австрийская полностью посвятила себя борьбе с ересью. В начале 1520 года она, в частности, приказала отрубить голову жителю Мехелена Виллему ван Сволу за богохульство, потому что тот утверждал, что «церковь не находится в папской власти». В то же время немецкие купцы в Антверпене не сидели сложа руки, а продолжали распространять новые идеи Мартина Лютера. Якоб Пробст, изучавший до этого вместе с Лютером богословие в Виттенбергском университете, после назначения настоятелем августинского монастыря в Антверпене в своих проповедях всячески порицал торговлю индульгенциями. Его арестовали и подвергли допросу. Пробст раскаялся и был отправлен в монастырь в Ипре. Там он продолжил распространять учение Лютера, за что был арестован, но сумел бежать.

Его преемник Хендрик ван Зютфен тоже активно распространял идеи Лютера. Последовали новые репрессии, в ходе которых 16 монахов антверпенского монастыря были схвачены и доставлены в Вилворде для допроса. Самого ван Зютфена держали в августинском монастыре в Антверпене. В сентябре 1522 года группа из 300 жителей, подавляющее большинство которых составляли женщины, пришла к монастырю в знак протеста и потребовала его освобождения. Во время последовавших за этим беспорядков ван Зютфену удалось бежать из монастыря в Виттенберг. Городская стража схватила некоторых участников беспорядков, но впоследствии всех отпустили, за исключением Маргрит Бонантс, которую в наказание изгнали из Антверпена и заставили отправиться в паломничество на Кипр.

Узнав о беспорядках в Антверпене, Маргарита Австрийская лично отправилась туда, чтобы навести порядок. Она немедленно приказала сровнять с землей монастырь августинцев. Почти все схваченные августинцы раскаялись. Лишь двое из них, Хендрик Вус и Йоханнес ван ден Эссен, отказались признать свои ошибки. За это 1 июля 1523 года их сожгли на костре на брюссельской площади Гран-Плас. Третий монах по имени Ламбрехт Торн попросил «время на духовные размышления». Когда судья решил, что это время затянулось, Торна тоже приговорили к казни. После сжигания книг в Лёвене Брюссель удостоился сомнительной чести стать городом, где впервые сожгли последователей Лютера.

Лютер был потрясен известием о казни монахов. Он посвятил их мучительной смерти следующее стихотворение: «Их прах горит и не угасает, их прах по всей земле летит, их прах преград совсем не знает. Врагу позором он грозит».

Карл был восхищен неистовой борьбой Маргариты с еретиками и написал ей 22 мая 1524 года: «Всем сердцем я благодарен Вам за все Ваши усилия в борьбе с лютеранскими сектами в Антверпене и Амстердаме, и ни на минуту не сомневаюсь, что вы удвоите старания, чтобы защитить мои земли от еретиков. Поэтому я прошу Вас и впредь строго карать этих преступников».

С этого момента за пределами Антверпена и Брюсселя у последователей Лютера в Нижних Землях не было сколько-нибудь значительных успехов. Нидерландские власти еще долго называли инакомыслящие религиозные общины «лютеранскими», поскольку просто не осознавали, что, помимо лютеранства, в то время уже начали возникать новые духовные течения.

В Германии учение Мартина Лютера быстро распространилось в связи с тем, что многие немецкие правители усмотрели в нем большой потенциал и возможность заработать. Иначе говоря, немецкие правители защищали последователей Лютера на своих землях. В Нидерландах это было невозможно, поскольку они находились под прямой властью Карла и Маргариты.

Там стали выходить многочисленные указы, один строже другого. С сентября 1525 года хранение еретических книг стало наказываться изгнанием, а любые некатолические религиозные собрания были запрещены. Так, в Антверпене в 1525 году Николас, монах-августинец из Ипра, нарушивший запрет городского совета Антверпена на публичные проповеди, был схвачен по доносу двух помощников мясника. Поскольку городской совет опасался беспорядков, как в случае с арестом настоятеля августинцев Хендрика ван Зютфена, монаха на следующий день после ареста бросили в Шельду в зашитом мешке. Некий Михиэль Браммарт из Антверпена, открыто критиковавший власти, также был схвачен.

В наказание палач рассек ему язык надвое, после чего его изгнали из города. Отныне всем, кого в Нидерландах арестовывали за богохульство, вырывали или рассекали надвое язык либо протыкали его раскаленным железным прутом.

Четыре года спустя хранение или продажа еретических сочинений уже стали достаточным основанием для сожжения человека на костре как еретика.

Такие издатели, как Христофор Плантен, перед изданием религиозных сочинений были обязаны получать разрешение у церковных цензоров и светских властей. Любому издателю, который уклонялся от выполнения этих требований, грозила смертная казнь. Власти особенно пристально следили за Антверпеном, где работали десятки типографий, издававших реформаторские трактаты. В ноябре 1545 года издатель Якоб ван Лисвельт лишился головы за издание без лицензии Библии на голландском языке с немецкого перевода Лютера. Его казнили на антверпенской площади Гроте-Маркт.

Анабаптисты

Учение Лютера имело много последователей в высших кругах. Анабаптизм, сформировавшийся как религиозное движение к 1530 году, был более популярен в низших кругах, куда входили представители таких профессий, как чесальщики шерсти, ткачи и каменщики. Анабаптисты исповедовали «апокалиптический мистицизм», согласно которому крестить можно было только взрослых людей, а не детей (отсюда их второе название «крещенцы»). Анабаптизм получил широкое распространение в Голландии и Фрисландии около 1530 года среди бедного населения, которое сильно пострадало от экономического спада, последовавшего за наводнениями и эпидемиями в этих землях.

В Нижних Землях тоже существовали анабаптисты, но их было трудно заметить (за исключением тех, кто шумел в обнаженном виде ночами на улицах Амстердама).

Анабаптисты предпочитали встречаться тайно небольшими группами по четыре-пять человек, читая из Библии и устраивая дискуссии. Эти небольшие собрания проходили с таким успехом, что переросли в своего рода нелегальные религиозные «оргии», или «проповеди в кустах», как их называли, когда десятки анабаптистов отовсюду собирались в открытых полях, чтобы послушать проповедников. Суды обещали крупные вознаграждения за помощь в поимке зачинщиков, но это не помогло положить конец проповедям в кустах. Тем, кто после поимки отказывался отречься от своих убеждений, выносили суровый приговор, и они умирали страшной смертью. Их топили, душили, сжигали или, как в случае двух анабаптисток из Лёвена в 1543 году, хоронили заживо.

Проклятые секты извращенцев

Угроза суровой кары не смогла помешать распространению инакомыслящих религиозных движений даже после прихода в Нижние Земли инквизиции в 1545 году и назначения провинциальным субинквизитором Питера Тительманса, который выискивал еретиков словно неутомимая ищейка. Влияние имперской инквизиции было слабым, а в таких провинциях, как Гронинген, Гелдерн и Брабант, она так и не была учреждена.

Карл боролся с ересью до своего отречения от престола в октябре 1555 года. В письме к своей сестре Марии Венгерской он писал: «Не поймите меня неправильно, но если бы я узнал о том, что мой отец, мать, сестра, жена или дети заражены лютеранской ересью, они стали бы одними из моих заклятых врагов».

Этот совет подействовал. Когда в 1531 году Мария сменила свою покойную тетку Маргариту Австрийскую на посту штатгальтера Нидерландов, она благоразумно отказалась от своей прежней симпатии к учению Лютера. Но указы и ордонансы Карла не помогли остановить рост религиозных движений, состоящих из инакомыслящих. В сентябре 1540 года Карл и Мария были расстроены тем, что «проклятые секты извращенцев продолжают множиться, а ситуация становится все хуже и хуже».

Сопротивление не утихло даже после издания Карлом в сентябре 1550 года нового указа, известного как «Кровавый указ». Согласно этому указу, местным властям предоставлялась определенная самостоятельность в вынесении приговоров, но сами наказания были ужесточены.

Всем арестованным, независимо от раскаяния во время допроса, выносили смертный приговор без права на помилование. Казнь исполнялась обезглавливанием с последующим сожжением тела еретика на костре. При переезде на новое место жительства человек должен был предъявить документ, выданный священником прихода, в котором этот человек родился, подтверждающий, что данное лицо является католиком и прошло обряд крещения. После того как совет Брабанта выразил недовольство тем, что это требование может отпугнуть иностранных купцов, Карлу пришлось пойти на уступку. В 1555 году штатгальтер Мария доложила о продолжающемся сопротивлении ордонансам в Лилле, Антверпене и прибрежной Фландрии: «Очень мало тех, кто готов сдать преступных еретиков в руки правосудия и говорить правду под присягой… Случается, что дело против них не возбуждается, а их сообщников не ищут».

Сопротивление местных властей в сочетании с тем фактом, что объявлений о публичных казнях сохранилось мало, свидетельствует о том, что казней было относительно немного.

В период с 1523 года до конца XVI века в Нижних Землях судебному преследованию за ересь подверглось приблизительно от 4000 до 8000 человек. Это составляет менее одного процента от общей численности населения. С 1540 года преследование и казни усилились, но репрессии шли волнами. Годы экономических трудностей привели к волнениям среди населения и новым преследованиям. В Нидерландах на костер было отправлено около 1500 последователей реформаторских учений.

Новый император

Карл уже был королем Священной Римской империи, но его императорская коронация откладывалась в течение десяти лет из-за постоянных военных конфликтов. Все изменилось в 1530 году, когда Карл решил заключить договор с папой Климентом VII. После разграбления Рима папа был обязан платить Карлу огромную контрибуцию, но в этот раз Карл предложил выдать свою восьмилетнюю незаконнорожденную дочь Маргариту за папского кузена Аллесандро Медичи, тем самым вернув семье Медичи власть над Флоренцией. За это папа обещал короновать Карла императором, а сам Карл был убежден, что он избран на императорский трон самим Богом.

24 февраля 1530 года, спустя десять лет после того, как был коронован в Ахене как король Священной Римской империи, Карл получил императорскую корону из рук папы.

Церемония состоялась в Болонье, поскольку Рим после разграбления испанскими и немецкими войсками все еще лежал в руинах. Дело осложнялось еще и тем, что османские войска неуклонно приближались и уже стояли лагерем перед городскими воротами Вены. В связи с этим Карл был вынужден согласиться на коронацию в свое тридцатилетие в базилике Сан-Петронио, которая намного уступала размерами базилике Святого Петра в Риме. Карл однажды заметил, что на нем уже столько корон, «что не поднять голову», но это не помешало церемонии в Болонье стать одним из самых важных событий XVI века.

То был последний случай коронации светского правителя главой церкви, и он положил конец семивековой традиции. Церемония открыто отсылала публику к Древнему Риму. Четыре рыцаря держали балдахин из золотой парчи над головой Карла, когда тот, в доспехах и шлеме с изображением золотого орла, держа в руке скипетр, ехал к базилике вдоль триумфальных арок и колонн со статуями римского консула Сципиона и карфагенского полководца Ганнибала. Среди свиты Карла были канцлер Меркурино Гаттинара и граф Нассау-Бреда Генрих III, сменивший сеньора де Шьевра на посту верховного камергера. Их окружала сотня вооруженных солдат.

Въезд Карла, увековеченный на девятиметровой гравюре, которую Маргарита Австрийская заказала художнику Роберу Перилу, должен напоминать о триумфальном шествии римского императора Юлия Цезаря. Изобилие античной символики должно было подчеркивать, что король Священной Римской империи является единственным достойным преемником римских императоров. К счастью, зрители поняли это и приветствовали своего нового императора в базилике возгласами: «Cesare, Cesare, Carlo, Carlo, Imperio, Imperio!» [154] Папа Климент VII позже писал, что «ликование народа и звук труб, барабанов и артиллерии [были] столь оглушительны, что казалось, будто Болонья полностью перевернулась вверх дном». Итальянский купец и путешественник Людовико Гвиччардини отметил, что день коронации был «самым удачным днем для императора, потому что в этот день он родился, взял в плен короля Франции и получил императорские почести».

В тот момент, когда Карл стал самым могущественным человеком на земле, на венгерской границе сгущались темные тучи. Ранее в 1526 году внушительное османское войско под командованием султана Сулеймана вторглось в ослабленную Венгрию. Молодой венгерский король Людовик II в панике созывал войска, чтобы остановить несокрушимых турок. К концу июля 1526 года Людовику II удалось собрать армию из 14 000 солдат и 13 000 рыцарей. Но численность османской армии была в три раза больше. В состоявшейся 29 августа 1526 года битве при Мохаче венгерская армия была полностью разбита за полтора часа. Венгерский король бежал с поля боя, но утонул, упав в тяжелых доспехах с коня во время переправы через речку.

После битвы султан приказал казнить 2000 выживших венгерских воинов. Из отрубленных голов построили пирамиду перед шатром султана. Далее войско двинулось в сторону Будапешта. Это поражение и угроза османского нападения заставили Карла перенести свои планы по отвоеванию Бургундии у французского короля после неудачного договора в Павии.

Мария, сестра Карла, в этот период овдовела. Ее брак с Людовиком II продлился одиннадцать лет, но наследников, которые могли бы продолжить править Венгерским королевством, в этом браке не появилось. Ее брат Фердинанд короновался на трон Богемии и Венгрии, но при этом он должен был считаться с тем, что ярый противник венгерского короля и марионетка османского султана Янош Запольяи также объявил себя королем Венгрии. У Венгрии внезапно появилось два короля. Карл, в свою очередь, пережил две крупные потери в 1530 году. Его главный канцлер, влиятельный Меркурино Гаттинара, умер 5 июня 1530 года. Семь месяцев спустя Карл получил известие о смерти своей тетки Маргариты Австрийской, которая была штатгальтером Нидерландов.

7. Великий император

Смена караула. – Кукушонок. – Великий султан. – Унижение Гента. – Пир века. – Император устал

Маргарита Австрийская умерла от раны на ноге. Срочно вызванного в Савойский двор хирурга предупредили, что штатгальтер получила травму «в результате несчастного случая с ногой». Впоследствии ходили слухи, что во всем был виноват неуклюжий камергер, который случайно разбил бокал. Один из осколков попал в туфлю Маргариты. Но точного подтверждения этой истории нет. Известно лишь, что рана не заживала, а «дурные жидкости распространялись вверх по ноге».

Состояние Маргариты ухудшалось на глазах, и 30 ноября 1530 года она обратилась к своему племяннику Карлу с политическим завещанием: «Сударь, настал час, когда я больше не могу писать вам собственноручно, ибо так сильно больна, что боюсь, что мне осталось недолго… Я назначила вас единственным наследником всего моего имущества в соответствии с положениями моего завещания, исполнение которого поручаю вам. Я завещаю вам ваши голландские земли, которые за время вашего отсутствия я не только сохранила в том виде, в каком вы оставили их мне после вашего отъезда, но и значительно приумножила. Отдельно я советую вам сохранять мир, особенно с королями Франции и Англии… Я прощаюсь с вами в последний раз и прошу Бога, сударь, чтобы он даровал вам счастье и долгую жизнь. Из Мехелена, в последний день ноября 1530 года, ваша покорная тетя, Маргарита».

Маргарита Австрийская скончалась на следующий день в возрасте 50 лет. Ее сердце и внутренние органы были перевезены в свинцовых урнах в монастырь аннунциаток в Брюгге и в церковь Святых Петра и Павла в Мехелене. Тело ее забальзамировали и поместили в свинцовой оболочке в деревянный гроб. В 1532 году оно было перевезено в королевский монастырь Бру в Бурк-ан-Бресс и захоронено рядом с ее вторым мужем Филибертом Савойским и свекровью Маргаритой Бурбонской.

Карл не пал духом, когда ему сообщили о смерти тетки. Его сестра Мария Венгерская овдовела в 1526 году, когда ее муж Людовик II погиб в битве с турками при Мохаче. Она поклялась никогда больше не выходить замуж после смерти супруга, и Карл приветствовал ее решение. Он намеревался назначить штатгальтером части своих владений лишь незамужнюю женщину или вдову. Поэтому император отправил Марии письмо с просьбой занять пост покойной тетки. Поговаривали, что Мария сочувственно относилась к реформаторскому движению. Сам Мартин Лютер благодарил ее за защиту его движения перед венгерской церковью. Мария официально опровергла эти слухи, поскольку опасалась, что в Нидерландах ее будут критиковать за это при назначении штатгальтером. Карл ответил, что он твердо убежден, что она является идеальным кандидатом на этот пост и даже справится лучше, чем ее предшественница.

Мария вступила в должность штатгальтера через два месяца после смерти Маргариты Австрийской. После семнадцатилетнего отсутствия она вернулась в Нидерланды. В качестве своей резиденции Мария выбрала брюссельский дворец Куденберг, потому что расположенный рядом Суаньский лес идеально подходил для охоты, которую она очень любила. Английский посланник писал о Марии, что «если она не выезжала на охоту четыре дня подряд, то ощущала себя больной. Я часто составлял ей компанию, но для выездов с ней каждый день необходимо иметь крепкую лошадь и сильное сердце». Отныне Мария также получала ежегодное содержание в размере 36 000 фунтов, но, поскольку была такой же расточительной, как брат Карл и дед Максимилиан, она постоянно нуждалась в деньгах.

Карл срочно назначил Марию Венгерскую новым штатгальтером взамен Маргариты Австрийской, но фактически она была лишь инструментом власти в руках императора. Ее политическая власть и влияние были ограничены. Львиную долю своего времени Мария посвящала борьбе с ересью и поиску новых источников доходов для финансирования войн своего брата. Карл использовал ее назначение как предлог для изменения системы управления в Нижних Землях, теперь состоявшей из трех советов. Государственный совет отвечал за иностранные дела и военные вопросы, Тайный совет – за внутренние дела и правосудие, Финансовый совет – за государственные доходы. Новая система представляла собой практически очевидный способ централизации административной власти за счет городских привилегий, начатой еще при герцогах Бургундских.

Централизация управления повлекла рост государственной бюрократии, который привел к возвышению и обогащению юристов и членов административных советов наравне с аристократами. Для пресечения на корню внутренних восстаний централизованное правительство все чаще использовало наемников, а не городскую стражу, рыцарей и крестьян. Стремление к абсолютному контролю распространилось и на уровень населения. Например, внешний вид регламентировался сложными законами о социальных сословиях. Эти законы устанавливали определенные границы для социальных сословий и запрещали представителям низших классов использовать символы статуса высших классов.

В частности, носить одежду из золотых и серебряных тканей имел право только Карл. Атлас или бархат карминовых оттенков разрешалось носить лишь членам ордена Золотого руна и высокопоставленным придворным (при условии, что у них были собственные лошади). Более низким по рангу и имеющим хотя бы одного ездового коня или лошадь разрешалось носить одежду из ткани с добавлением шелка, но ни в коем случае не карминовых оттенков. У нарушителей в наказание отбирали «неподобающую» одежду, а церковь благосклонно относилась к доносам на соседей и знакомых. Этот указ также позволял властям следить за численностью лошадей для военных кампаний. Тем не менее указ о роскоши почти не соблюдался и лишь разжигал стремление к статусу и роскоши.

«Смиренный и покорный сын»

Карл вел очень любезную переписку со своими ближайшими родственниками, но семейных чувств и подлинной любви к ним не испытывал. Император был одержим идеей контроля власти, и с годами это чувство переросло в параноидальную одержимость, в результате чего он не доверял никому, в том числе собственной семье. Карл, его сестры и брат Фердинанд, как и многие другие дети европейских монархов, росли вдали друг от друга и были частью неблагополучной семьи, в которой высшим благом считались лишь власть и вера в Бога.

Карл почти не знал и не видел своих родителей Филиппа и Хуану, чей бурный брак на самом деле был une solitude à deux [155]. А самого его с шестилетнего возраста готовили к тому, чтобы он как можно скорее пришел на смену своему отцу.

Для брата и сестер, с которыми, как и с родителями, он почти никогда не виделся, а общался в основном письменно, он был чужаком в семье, где все выражали чувства ни к чему не обязывающими вежливыми фразами. Несмотря на то что Карл заявлял, что тетка Маргарита «была ему словно мать», он постоянно упрекал и поучал ее. В политике он считал женщин второстепенными фигурами, и в конце жизни его сестра Мария Венгерская с горечью напишет, что «женщину, какое бы положение она ни занимала, никогда не будут уважать и бояться так же, как мужчину».

«Смиренный и покорный сын» решительно отстранил родную мать от власти, чтобы сохранить за собой трон короля Испании. Посетив в 1517 году мать в монастыре Тордесильяс, он забрал все ее имущество (в том числе 25 килограммов серебра и 15 килограммов золота, которые он тайно сложил в сундуки, а затем также тайно вывез) и приказал изолировать ее пожизненно. Он решительно прервал любовную связь своей сестры Элеоноры и выдал ее за старого и немощного португальского короля Мануэла I. Когда тот умер, Карл в рамках нового перемирия столь же решительно выдал Элеонору, которую польский посол в тот период описал как «толстую и с покрытым красными пятнами лицом», за французского короля. Ей пришлось оставить в Португалии свою девятилетнюю дочь Марию, которую в итоге прозвали La Abandonada, или Брошенная. В следующий раз Элеонора увидела свою дочь во время короткой встречи двадцать лет спустя.

Всю свою жизнь Карл отличался отсутствием эмпатии к кому-либо. Например, он не видел ничего плохого в браке своей одиннадцатилетней племянницы Кристины Датской с миланским герцогом Франческо Сфорцей, который был в четыре раза старше ее, и без колебаний дал герцогу разрешение на немедленную консумацию брака [156]. В ответ на возражения своей сестры Марии Карл лаконично заметил, что «разница в возрасте создаст больше проблем герцогу, чем нашей племяннице». За пределами двора Карл вел себя не менее жестоко. На войне несколько тысяч жизней ради победы для него ничего не значили. Когда в 1536 году его войска напали на гарнизон стрелков, которые согласились сдаться при условии, что их не отправят на каторгу, император сдержал свое слово и приказал их повесить.

В личной жизни Карла тоже было мало места для нежных чувств. После того как отношения с англичанами охладели в результате пленения французского короля Франциска I, он резко расторг свою помолвку с дочерью Генриха VIII Марией Тюдор, которая была на 16 лет младше его [157]. Вместо Марии он выбрал свою племянницу Изабеллу, которая была моложе его на четыре года. В результате этого союза он укрепил отношения с богатой Португалией. То была сделка, связанная с большими деньгами. Изабелле, которую описывали как «белолицую, с открытым взглядом, горбатым носом, небольшой соблазнительной грудью, красивыми руками и прекрасной длинной шеей», было выделено приданое в размере почти миллиона португальских крузадо. Эти деньги временно пополнили испанскую казну, что было очень кстати, поскольку Карл теперь мог использовать их для оплаты расходов на собственную императорскую коронацию в Болонье.

В случае развода в течение четырех лет после заключения брака или смерти Изабеллы бездетной новоиспеченный супруг был обязан вернуть эту сумму. Жених и невеста впервые встретились и пообщались друг с другом незадолго до свадьбы. Общение складывалось непросто, поскольку Изабелла говорила лишь на кастильском, а Карл знал его плохо. Тем не менее хронисты единогласно утверждали, что этот договор обернулся идеальным blind date [158]. Они восторженно описывали, как Карл и Изабелла влюбились друг в друга с первого взгляда. Их брак, на который требовалось папское разрешение, был освящен в Севилье 10 марта 1526 года.

Карл не медлил ни минуты. Как записал придворный хронист, «император [отправился] в свои покои [после мессы]; было уже два часа ночи. Когда император вошел в свои покои, императрица легла в постель, и как только она это сделала, император, как добрый католический монарх, присоединился к ней, чтобы консумировать брак». Судя по всему, брачная ночь пришлась им по вкусу, потому что итальянский посол жаловался, что во время медового месяца Карл почти не занимался государственным управлением и оставался в постели до одиннадцати утра. Не прошло и года, как родился первенец, которого назвали Филиппом.

Несмотря на то что Карл, возможно, и осыпал свою жену такими выражениями любви во время брака, как «моя светлейшая, благороднейшая и влиятельнейшая императрица и королева, моя любимая супруга», в его императорских глазах Изабелла Португальская, в сущности, играла роль королевского инкубатора, который можно было при случае назначить своим заместителем на время поездок или военных походов.

Любовь и привязанность в семье императора всегда была условной. Этот брак длился 13 лет, из которых более шести Карл провел за пределами Испании. Император уважительно относился к своей жене, о которой говорили, что она очень умна, но при этом вел себя с ней отстраненно и холодно и без колебаний принимал кардинальные династические решения без обсуждения с ней. Так, Изабелла случайно узнала, что Карл решил отправить их второго сына Фердинанда (который умер в младенчестве) после рождения на воспитание к тетке в Нидерланды.

Вскоре после смерти Карл был провозглашен «непобедимым и всемогущим» императором, а его образ «благородного христианского императора» увековечили. На самом же деле для Карла имели значение лишь политические и личные корыстные интересы. Без лишних слов он вытолкнул своих сестер и брата из габсбургского гнезда.

Сулейман Великий

Императорская коронация Карла состоялась в 1530 году, но политических проблем у него от этого не стало меньше. Через полгода после коронации умер его блестящий канцлер и архитектор «универсальной монархии» Меркурино Гаттинара. Карл решил продолжить правление без великого канцлера, но вместе с тем исчезла и централизация, которую олицетворял Гаттинара. Император разделил политические вопросы между двумя государственными секретарями, поручив испанские и итальянские владения Франсиско де лос Кобосу, а Нидерланды и Германское королевство – Никола Перрено де Гранвеле.

Тем временем в Германии вопрос религии будоражил все больше умов. На рейхстаге, который заседал 25 июня 1530 года в Аугсбурге, курфюрст Саксонии зачитал «Аугсбургское исповедание», составленное последователем Лютера Филиппом Меланхтоном. В этом документе немецкие протестантские лидеры подчеркивали свое единство и в очередной раз осуждали присущие католической церкви излишества. В тексте также высказывалась необходимость срочного объединения в связи с усилением османской угрозы у восточных границ. Несмотря на предоставление протестантам (неоднозначных) уступок, устанавливавших временное религиозное перемирие в обмен на поддержку в войне с турками, реальное решение по сохранению единства не было найдено.

После того как император вновь объявил о преследовании лютеранства как ереси, германские лютеранские князья собрались в Шмалькальдене и заключили новый союз, позже приведший к открытой гражданской войне. На востоке османский принц Сулейман сменил своего отца на посту султана в 1520 году. Османы, которые стартовали с позиции небольшого турецкого племени в Анатолии, за несколько веков установили контроль над всеми Балканами. Со временем им удалось построить огромную империю. Когда Сулейман Великолепный сменил на престоле своего отца, ему достались земли к югу от Дуная, Крым, а также Персия, Сирия и Египет. Как и Карл, Сулейман не терпел инакомыслия в своих рядах. Его отец, Селим, взойдя на трон, приказал отравить родного отца, а также задушить двоих своих младших братьев, их троих сыновей и племянников [159].

Тех, кто в Европе рассчитывал на то, что Сулейман будет придерживаться умеренной политики, ждало разочарование. Карл столкнулся с грозным и опытным противником, который, как и его западный соперник, считал себя законным наследником Римской империи. Сулейман был высоким и крепким человеком, и западные дипломаты описывали его облик как «величественный». Он украшал себя различными символами власти и пренебрежительно называл Карла «королем земли испанской» или «малым королем», а его брата Фердинанда – «королем Вены». Как и Карл, Сулейман считал, что imperator mundi, вселенский император на земле, может быть только один, поскольку Бог на небе тоже только один. Религиозная борьба настраивала исламский мир против христианства, которое было встревожено тем, что «безбожники» двигаются на Запад.

Памфлеты «Türkendrücke»[160], во всех подробностях расписывавшие «турецкие мерзости», усиливали проклятый образ исламского строя, в котором царили корысть и нечестие. Путешественники же докладывали о богатой исламской культуре, о том, что правительство назначает людей на должности в соответствии с их качествами, что правосудие в Османской империи функционирует «быстро и справедливо», а также, что жителей завоеванных земель не заставляют принимать ислам. У османского султана было два преимущества перед габсбургским соперником. Благодаря тому что Сулейман в течение многих лет был губернатором провинции, у него имелся политический опыт. Второе важное преимущество заключалось в том, что у него была непобедимая армия, которая по численности превосходила армию Карла и в которой практически не было наемников, которые могли бы взбунтоваться.

Приказ Сулеймана о броске на запад был вопросом времени. Всего через год после прихода Сулеймана к власти его войска захватили Белград. В 1523 году настал черед острова Родос, важного христианского оборонительного рубежа, охраняемого орденом рыцарей-тамплиеров, которые обеспечивали безопасность торговли между Габсбургской империей и Дальним Востоком. Сулейман теперь контролировал восточную часть Средиземного моря и представлял прямую угрозу для Италии и Испании. Фактически обширные владения Габсбургов были очень уязвимы из-за большой протяженности границ. Сулейман также лучше других понимал важность портов в Магрибе и Гибралтарском проливе, служивших для испанских Габсбургов воротами в трансатлантическую торговлю.

В 1526 году османская армия буквально разгромила венгерскую армию под Мохачем и захватила Буду. Погибшего венгерского короля сменил местный князь Янош Запольяи. Фердинанду, брату Карла, который к этому времени также провозгласил себя королем Венгрии, досталась лишь часть страны. У Венгрии оказалось два короля, а большая часть ее оставалась в руках турок до 1669 года.

Через три года после победы в Венгрии нетерпеливые турки двинулись на Вену. 27 сентября 1529 года у городских ворот стояло 120 000 турецких солдат, 28 000 верблюдов и 300 пушек. Жители города были напуганы. У города было лишь 20 000 солдат и 72 пушки.

Карл прекрасно понимал, что в случае капитуляции Вены Сулейману будет открыта дорога на Запад. Вена, несмотря на многомесячную османскую осаду, чудом устояла. Вторая попытка захватить город в 1532 году также не увенчалась успехом. В 1533 году соперники заключили перемирие и начали дипломатические переговоры.

Посланники и послы пользовались дипломатической неприкосновенностью, в связи с чем их называли spie onorate [161]. Благодаря этой неприкосновенности они имели возможность проникать в высшие правительственные круги для сбора секретной информации. Корнелис де Схеппер из Ньивпорта, Ожье де Бусбек из Бусбека, Альберт де Вейс из Амерсфорта, Карел Рейм из Беллема, Филиберт ван Брюссель из Мехелена и уроженец Северного Брабанта Герард Вельтвейк, по очереди представлявшие интересы Габсбургов в течение более сорока лет, прошли строгую процедуру отбора.

К дипломатам предъявлялись непростые требования. Дипломат должен был быть полиглотом, обладать необходимой настойчивостью и чувством такта.

Например, Герард Вельтвейк, который около 1540 года поступил на службу к императору в должности секретаря Тайного совета, учился в Лёвенском университете и свободно говорил на семи языках, включая латынь, иврит, армянский и сирийский. Фламандский юрист Карел Рейм, отправленный с дипломатической миссией в Константинополь в 1570 году, тоже свободно говорил и писал на шести языках. Поскольку до 1548 года у дипломатов Карла и Фердинанда не было постоянных резиденций и представительств в Константинополе, им приходилось брать с собой собственный штат.

Некоторые дипломаты держали в штате врачей, ботаников и художников. Поэтому нередко в составе дипломатической миссии в Константинополь отправлялось до 40 человек. Это также означало, что нидерландские дипломаты нередко испытывали нужду в деньгах и обращались к императору с ходатайствами о финансировании. Например, в 1545 году Вельтвейк был настолько ошеломлен великолепными нарядами французских послов и роскошью, с которой те путешествовали, что немедленно запросил денег на приобретение 30 лошадей и нового платья, «чтобы лишить французов и турок возможности пренебрежительно отзываться о подданных Вашего Величества».

Работа дипломатом была нелегкой. На дипломатические посты соглашались в основном идеалисты, поскольку путешествие из Нидерландов было долгим и опасным. Ожье Гислен де Бусбек писал, что его путешествие из Брюсселя было очень утомительным и ему пришлось ехать «по грязи днем… и ночью, мчаться в кромешной тьме по бездорожью». Посланники должны были работать на своем посту многие годы, поэтому их назначали преимущественно из числа молодых неженатых кандидатов.

Прибывших в Константинополь габсбургских дипломатов встречали с подозрением. Ожье де Бусбек описывал османов как «чрезвычайно любезных, если они хотят продемонстрировать свою дружбу, но только не тогда, когда они разгневаны», и благодарил небеса за то, что догадался привезти с собой в Константинополь свою кровать, поскольку его спутники были вынуждены спать на досках, накрытых грубыми шерстяными одеялами.

Многие дипломаты жаловались, что с ними обращались как с «заключенными, а не послами». Нередко дипломата могли просто посадить под замок на месяц, при этом османы делали все возможное, чтобы запугать их. Фламандец Корнелис де Схеппер, служивший тайным агентом императора, после каждой встречи с великим визирем Османской империи сталкивался с почетным караулом янычар, элитных солдат султана, которые его освистывали и третировали. Но ему повезло больше, чем итальянскому дипломату Николло Сико, которому в течение месяца после прибытия на службу ежедневно показывали testes couppées freschement [162] преступников, прежде чем допустили на встречу с султаном.

По словам де Бусбека, османы не только грубо вели себя по отношению к нидерландским дипломатам, но и все время вымогали деньги: «Тот, кто путешествует в Турцию, должен быть готов к тому, чтобы открыть кошелек сразу после пересечения границы и закрыть его лишь после того, как покинет эту страну. В течение всего пребывания следует щедро сеять деньги вокруг себя и благодарить свою счастливую звезду, когда зерно даст ростки. Если ничто другое не помогает, то это верный способ смягчить неприязнь и предубеждение турок по отношению к остальному миру. Деньги – единственное средство усыпить эти чувства в турке». Несмотря на попытки дипломатов добиться благорасположения султана при помощи роскошных подарков, переговоры шли с трудом.

Допуск в inner sanctum [163] султана не гарантировал, что диалог состоится. Султан едва снисходил до того, чтобы что-то спросить или ответить.

Герард Вельтвейк смог добиться достаточного расположения к себе и услышать целое предложение, произнесенное султаном. Остальные посланники, включая де Бусбека, писали, что их вопросы были отклонены взмахом руки.

Дипломаты пользовались своим назначением, чтобы изучить местную фауну и флору. В частности, Герард Вельтвейк отправил прежде неизвестные в Нидерландах пряности своему хорошему другу, ботанику Ремберту Додунсу.

Ожье де Бусбек познакомил Нидерланды с луковицами турецких тюльпанов и неутомимо собирал диковинные растения, скелеты животных и древние рукописи, которые затем переправлял во Фландрию для императора: «Я также привез большую коллекцию старинных монет, из коих наиболее ценные предложу императору. Еще прибыли возы и трюмы греческих книг. […] Я искал по всем дырам, чтобы собрать все остатки подобных вещей». Его «Четыре письма о турецкой миссии», написанные ранее коллеге и ставшие после издания бестселлером, до сих пор представляют собой яркое описание османского мира глазами фламандца XVI века, несмотря на богатую фантазию автора.

В переговорах с турками всем дипломатам приходилось соглашаться на очень непростые условия. Срок действия договоров, заключенных после 1546 года, был ограничен османской стороной «в соответствии со сроком, который нам подходит», как писал Вельтвейк. Это означало, что мирные договоры фактически представляли собой только перемирие, поскольку исламский закон запрещал долгосрочные договоры с немусульманами, а Османская империя должна была быть постоянно готова к «вечной войне с язычниками». В итоге соглашение 1547 года возобновлялось в 1562 и 1590 годах. В 1592 году между Габсбургами и Османской империей разразилась новая длительная война, которая в 1606 году привела к новым переговорам. Султан Ахмед I и император Рудольф II Габсбург заключили двадцатилетнее перемирие в венгерском Житватороке 11 ноября 1547 года. Это перемирие стоило габсбургскому императору единовременной выплаты в размере 200 000 флоринов.

Данный договор установил границу между Габсбургской и Османской империями и признал равенство султана и Рудольфа II: «Во всей переписке и [при возможных будущих] визитах Габсбургский император и Османский султан будут относиться друг к другу доброжелательно и именовать друг друга “император”, а не “король”». Но этот договор не помешал Османской империи совершить еще один набег в 1663 году, а в сентябре 1683 года снова осадить Вену. Военный союз между Габсбургской империей, Венецией, Польшей и Россией, заключенный в 1669 году, окончательно поставил Османскую империю на колени.

«Стерпим, но без восторга»

Карл пережил личную трагедию, когда его супруга Изабелла умерла 1 мая 1539 года спустя всего десять дней после рождения мертворожденного сына. На смертном одре она оставалась в полном сознании. Но император не успел попрощаться с ней. Из их шестерых детей выжили только сын Филипп и дочери Мария и Хуана.

Несмотря на холодное и отстраненное отношение к супруге в браке, Карл очень горевал. По бургундской традиции он решил носить траур до самой смерти. Карл больше не женился, а после смерти жены император на семь недель удалился в монастырь под Толедо, оставив организацию похорон и доставку гроба в Гранаду своему двенадцатилетнему сыну Филиппу (в 1574 году тело Изабеллы будет перезахоронено в Эскориале под Мадридом).

Карл также заказал несколько траурных музыкальных произведений, включая хорал «Mort m’a privé» [164], слова для которого, возможно, сочинил сам. Он заказал своему любимому художнику Тициану написать несколько посмертных портретов Изабеллы и возил их с собой повсюду всю оставшуюся жизнь. Несмотря на то что любовь в жизни императора отсутствовала, скорбел по жене он сильно.

Между тем международные политические отношения оставались натянутыми. Мир, заключенный Сулейманом и Карлом, был непрочным, и его постоянно нарушали войны. Несмотря на то что Карл одержал грандиозную победу, отвоевав у Османской империи Тунис в 1535 году, вкус этой победы был испорчен.

Тот, кто вел войну с использованием десятков тысяч солдат и наемников, должен был располагать необходимыми для этого средствами. Но за это время долги Карла выросли настолько, что в шесть раз превысили ожидаемые доходы, а его расходы превышали доходы вдвое. Огромное приданое Изабеллы, прибывшее с ней в Испанию в 1526 году, растаяло, как снег на солнце, но войны не заканчивались.

В последние годы Карлу удалось укрепить влияние над городскими советами и создать сильный аппарат государственной власти. Чиновники получили право собирать налоги для финансирования его войн, всегда связанных с высокими затратами. До этого бургундские герцоги зависели от доброй воли городских советов, которые по своему усмотрению устанавливали размер податей, как назывались средневековые налоги.

Городские советы всегда использовали подати как рычаг для получения новых прав и свобод. Они самостоятельно отменяли или вводили новые налоги. Карл устранил эту проблему введением новой налоговой системы, в которой полномочия городских советов были ограничены. Но это не помешало фламандским городам продолжать выступать против высокого налогового бремени. Особо упорствовал Гент, который больше остальных стремился к сохранению собственной автономии. В итоге жители Гента наотрез отказались платить налоги для финансирования военных расходов Карла.

До Карла городские гильдии мастеров были важной политической элитой, а в Генте они всегда являлись движущей силой различных восстаний против бургундских правителей. Роль ремесленников была серьезно ослаблена Карлом в XVI веке. Теперь, когда в его распоряжении была постоянная армия, в которую он мог привлекать наемников, ему больше не нужно было думать о ремесленных ополчениях городов, прежде оказывавших герцогам военную поддержку. В Генте ремесленникам удалось сохранить свою власть благодаря тому, что они были широко представлены в городском совете, занимая 20 из 26 мест. Именно благодаря этому упорные гентцы могли продолжать борьбу против централизации власти. Как-то в одном из писем Карл отметил, что жители городов ведут себя так, словно не являются его подданными.

Такое отношение гентцев вполне закономерно. Во время радостного въезда Карла в Гент в 1515 году они ожидали смягчения условий Кадзандского мирного договора, навязанного им Максимилианом. Но поскольку Карл не отменил договор, заключенный его дедом, отношения между императором и гентцами, которые презрительно называли этот договор «телячьей шкурой», оставались напряженными.

В 1537 году Карл и Мария обложили новым налогом в размере одного гульдена все дымоходы в Нидерландах. Планировалось, что это принесет в казну дополнительные средства, чтобы Карл смог финансировать очередную войну против Франции, призвать 30 000 солдат и снабдить армию артиллерией и боеприпасами.

Генеральные штаты и городские советы утвердили этот налог, но гентцы, от которых потребовали 400 000 гульденов, что составляло треть общей суммы налога, отказались платить и потребовали амнистии из-за «бедности горожан, вызванной дороговизной еды, отсутствием торговли и чрезмерным обременением городского населения». Восстание против нового налога возглавил объединившийся средний класс, решительно отказавшийся исполнять приказ императора. Этот протест отчасти был обусловлен огромными штрафами и репарациями, которые Гент был обязан выплачивать за свое восстание и неповиновение Филиппу Доброму, Карлу Смелому и Максимилиану.

Гентский адвокат Ливен Борлют еще больше накалил обстановку, распространив слухи о фламандской сделке и смело заявляя, что Гент получил привилегию, навсегда освобождающую его от уплаты налогов. Но документального подтверждения этих слухов так и не нашли.

Ненавистную «телячью шкуру» изъяли из архивов и публично разорвали в клочья. По словам некоторых хронистов, кто-то даже проглотил обрывки документа, чтобы от него не осталось и следа. Гентское восстание продемонстрировало силу городского сопротивления имперскому правительству, стремившемуся к централизации власти и абсолютному контролю. Следует отметить, что восстание в Генте было не единственным. Ранее по этой же причине восставали такие города, как Девентер, Кампен, Утрехт, Гронинген, Брюссель, Хертогенбос и Зютфен, но все эти волнения были подавлены.

Жители Гента еще не осознавали, что это восстание станет для многих из них последним. За исключением вольных шкиперов, мясников и торговцев рыбой, которые не видели в восстании ни экономической, ни политической выгоды, представители всех остальных цехов, составлявшие подавляющее большинство в Большом совете города, объявили забастовку. В августе 1539 года гентские ремесленники захватили городские ворота и начали организовывать оборону города.

Карл и Мария больше всего боялись, что Гент снова сможет поджечь фитиль на фламандской пороховой бочке, что заставило бы другие города последовать его примеру и повторить сценарий, разыгравшийся при Максимилиане полвека назад. В тот раз гентское восстание распространилось как лесной пожар, и к требованиям повстанцев присоединились такие города, как Ауденарде, Кортрейк, Герардсберген и Нинове.

Штатгальтер Мария оказалась в безвыходной ситуации и 26 сентября 1539 года была вынуждена против своей воли, «под принуждением и во избежание больших бедствий» подписать соглашение с гентскими повстанцами, возвращающее городу все его прежние привилегии.

В итоге на габсбургских просторах разразился пожар в маленьком, но важном фламандском доме. В одном из писем брату Мария умоляла его лично отправиться в Гент, чтобы навести порядок: «Дело обстоит так, что вы либо сохраните свою власть, либо потеряете ее, либо останетесь хозяином, либо станете слугой». Серьезность намерений мятежников стала понятна, когда они пригрозили заключить Марию в монастырь.

Несмотря на то что Карл в это время был все еще в трауре, он лучше прочих понимал, что одна из самых сильных опор Габсбургской империи опасно покачнулась и может вызвать эффект домино. Он решил срочно отправиться в Гент, чтобы раз и навсегда пресечь волнения в корне и показать пример остальным. На время его отсутствия двенадцатилетний Филипп II был назначен регентом Испании под опекой кардинала Таверы. Поскольку времени терять было нельзя, Карлу даже удалось уговорить своего вечного заклятого соперника Франциска I, с которым он только что заключил предварительный договор о перемирии и с которым, что любопытно, он делил одну спальню во время переговоров, дать ему разрешение на поход на Гент через французскую землю. Это избавило императора от необходимости рискованного морского путешествия в опасное зимнее время.

Встреча Франциска I и Карла прошла сердечно. К всеобщему удивлению, 200 000 французов, забыв о страданиях, причиненных прошлыми войнами между обеими странами, приветствовали императора радостными кликами 1 января 1540 года в Париже. Карл, по-прежнему носивший траур, проводил время во Франции в компании Франциска I на охоте и пирах. Французский король даже сопровождал внушительный военный караван Карла до границы в Сен-Кантене, откуда Карл отправился в Валансьен и далее в Гент.

Карл очень любил держать всех в напряжении, поэтому незадолго до прибытия отправил в Гент своего представителя Адриана ван Кроя с последним предупреждением. Въехав в городские ворота, ван Крой напомнил мятежникам, что все восстания, которые когда-либо происходили в Генте, были подавлены. А через несколько дней «самый могущественный и богатый христианский государь» прибудет, чтобы покарать их. Разумеется, слова имперского посланника пришлись не по вкусу повстанцам. Адриану ван Крою пришлось срочно убраться восвояси, чтобы избежать плена.

Сказать, что император хорошо подготовился к карательному походу, – это все равно, что ничего не сказать. Он поставил перед собой цель поразить своих подданных и лишить их дара речи. И вот 14 февраля 1540 года Карл подошел к воротам Гента с войском почти из 4000 рыцарей, 4000 лучников и 800 офицеров. Сам император ехал во второй группе в сопровождении высшего духовенства, дворян, нидерландских, испанских, итальянских и немецких послов и кавалеров ордена Золотого руна в полном составе.

На зрелище также прибыла сестра Карла Мария, ожидавшая его в Валансьене, и брат Фердинанд. Въезд военного обоза занял шесть часов. Впоследствии утверждали, что по улицам Гента при занятии города проехало до 15 000 лошадей. Вскоре повстанцы осознали, что сопротивление императору было не самой удачной идеей. Четыре полка немецкой пехоты въехали на площадь Пятничного рынка и установили на всех ее углах свои пушки. Сам Карл со свитой прошествовал по улицам Гента к Принсенхофу, где он родился почти сорок лет назад. Там он терпеливо ждал своего дня рождения, который наступил через десять дней. Все напоминало затишье перед бурей. Когда Карла в Принсенхофе посетил городской магистрат, он немедленно потребовал наказать и сменить мятежных членов городского совета.

Три недели спустя девять главных обвиняемых были обезглавлены на площади Синт-Веерлеплейн. Их тела колесовали, а отрубленные головы выставили на шестах в Мейдерпорте. Затем Карл приказал обезглавить еще 16 повстанцев, включая демагога Ливена Борлюта, распространившего слухи о фламандской сделке. Но это было еще не все. Карл еще кое-что задумал.

Спустя всего неделю, в воскресенье 21 марта, Карл заседал в Принсенхофе в окружении своих вельмож и советников. Городской магистрат зачитал прошение мятежников о пощаде. Карл считал, что давать ответ на это прошение преждевременно. По его словам, мятежный дух жителей Гента еще не был сломлен. Поэтому он ответил, что ему нужно время, чтобы обдумать, как восстановить справедливость.

Карл не спешил и размышлял целый месяц. Он объявил о своем решении на открытом заседании в Принсенхофе 29 апреля. Арестованным ремесленникам, которым посчастливилось не лишиться головы, огласили обвинительный акт и приговор, после чего обвиняемые, стоя на коленях перед троном, должны были молить о прощении. Императорский гнев впечатлил всех. Повстанцев обвинили в измене (onghehoorsaemheyt), неповиновении (onghehoorsaemheyt), нарушении старых соглашений (inbrake van tractaten), подстрекательстве (seditie), восстании (rebellie) и оскорблении величества (leze maiesté).

На Гент было наложено действие указа Concessio Carolina [165], состоявшего из 75 статей. Прокурор представил этот документ как «Согласие Карла», но фактически Гент и городские цеха отныне лишались всех своих прежних привилегий и свобод. В городе было запрещено устраивать праздничные мероприятия, в том числе процессии и пиры. Устав города передавался императору. Колоколу Роланд было навсегда запрещено звонить, и он был снят с колокольни для последующего уничтожения. Позже Карл сам отменил свой приказ об уничтожении колокола, но как бы то ни было, в последующие годы ни один колокол гентской колокольни не звонил. Гент лишился всего имущества, а его ремесленные мастерские и лавки были конфискованы. Карл также отменил закрытый и элитарный характер ремесленных цехов. Отныне в ремесленный цех легко мог вступить кто угодно.

Ремесленники также утратили представительство и политическую власть в муниципалитетах. Карл упразднил старую политическую систему, которая делила население на три категории: горожан, предпринимателей и рабочих, а также наемных работников мелких ремесленных цехов. Отныне для гентцев существовал единственный государственный судебный орган, учрежденный императором. Еще в 1529 году Эразм Роттердамский писал о Генте: «Вряд ли во всем христианском мире можно найти город, который мог бы помериться с Гентом ростом, силой, телосложением и природным характером жителей». Спустя одиннадцать лет от этого почти ничего не осталось. Как отмечал один из историков, «Согласие Карла» положило конец средневековой жизни города и перенесло его в эпоху раннего Нового времени, в одночасье уничтожив старый политический и социальный уклад.

Испанский герцог Альба, сопровождавший Карла в гентском походе, тайно посоветовал императору сровнять Гент с землей. Уголовное законодательство действительно предписывало сровнять мятежный город с окрестностями, чему и последовал в XV веке Карл Смелый, прадед Карла, когда приказал сжечь дотла Льеж и Динан. Карл не стал в своем «гневе» или государевой ярости заходить столь далеко, но приказал засыпать крепостные рвы землей, а бревна и камни из разобранных городских ворот пустить на строительство нового замка внутри городских стен, который впоследствии назвали испанским замком. Согласно легенде, Карл нашел идеально подходящее для этого место с гентской колокольни при помощи герцога Альбы.

Как бы то ни было, Карла привлекли земли бенедиктинского аббатства Святого Бавона, которому было несколько веков. В итоге аббатство снесли. Император издал указ о строительстве замка «для предотвращения в будущем беспорядков и мятежей, которые в прошлом и даже совсем недавно имели место в Генте вопреки всевышнему Богу и величию, влиянию, суверенитету и могуществу государя». На руинах монастыря была возведена совершенно новая крепость на 2500 солдат, которая могла постоянно держать город под артиллерийским прицелом. Карл с гордостью заложил ее первый камень. В этот раз он повторил то же самое, что и двенадцать лет назад, когда велел сровнять с землей монастырь в мятежном Утрехте и построить на его месте замок, получивший циничное название Вреденбург [166].

Он также обязал городской совет выплатить 400 000 гульденов, огромный штраф в размере 150 000 золотых гульденов и ежегодные проценты в размере 6000 гульденов. Но и этого ему показалось мало. Он приказал устроить 3 мая публичное покаяние. Городские улицы заполнила императорская армия. Члены городского совета, секретари, чиновники, знать и главы ремесленных цехов, 318 ремесленников и 50 ткачей, одетые в черное и босые, отправились к Принсенхофу умолять Карла и Марию о прощении.

Процессию замыкали пятьдесят крезеров, представителей самой бедной и мятежной части населения Гента. Шествие окружали вооруженные солдаты Карла. Перед императорским троном вся процессия из 400 человек опустилась на колени, умоляя о помиловании. Мария обратилась к брату с просьбой объявить гентским мятежникам о долгожданной амнистии. 25 лидерам восстания Карл приказал отрубить голову. Еще 60 мятежников он помиловал. Их ждал менее суровый приговор. Карл также объявил, что отныне и вовеки гентцы должны повиноваться ему. С этого момента гентцы получили унизительное прозвище «висельники».

Город избежал разрушения, а Карл смягчил приговор, вернув часть конфискованных документов, частично отменив штраф и сохранив несколько городских ворот. Так или иначе, государь должен был использовать не только кнут, но и пряник. Пойдя на некоторые щедрые уступки городу, Карл продемонстрировал свое неоспоримое превосходство. Тот факт, что он родился и рос в этом городе, способствовал смягчению наказания, но нельзя отрицать, что Карл жестоко поставил Гент на место. Город был безжалостно низведен до уровня провинциального города, отчего выиграли такие города, как Брюссель и Антверпен, которые теперь с ним сравнялись. Гент, который еще полвека назад был одним из самых могущественных городов Европы, лишился самоуправления и независимости.

Один испанец из свиты Карла в этом походе отметил, что приговор был «столь суров, что Константинополю с ним не сравниться». А английский посланник в докладе английскому королю Генриху VIII сообщил: «Сегодня император вынес приговор Генту за мятеж; приговор этот столь жесток, что я не удивлюсь, если весь город погибнет от него».

Городское правительство сделало все возможное, чтобы как можно скорее забыть о пережитом унижении. Те, кто называл гентцев «браконьерами», отныне подвергались суровому наказанию. Так, некий Ламбрехт Гейсбарт спустя четырнадцать лет после этих событий имел неосторожность высмеять гентцев как «висельников и убийц», за что был «приговорен к кровавой порке». Ему также на 12 лет запретили въезд во Фландрию. Другим, кто осмеливался публично произносить слово «висельник», «протыкали языки железным прутом», а в августе 1579 года кого-то за это в Генте даже повесили на площади Коренмаркт.

В последующие века жители Гента двояко относились к своему знаменитому соотечественнику. Статуя Карла с двумя большими триумфальными арками, на которых были изображены «славные деяния императора», поставленная на площади Пятничного рынка по приказу габсбургских эрцгерцогов Альбрехта и Изабеллы в 1600 году, простояла до французского вторжения в 1792 году. Предложение установить новую статую Карла на этой площади в середине XIX века вызвало яростный протест, в частности, со стороны патриотического поэта Пруденса ван Дёйсе, который открыто раскритиковал его в своем стихотворении «Император Карл – обратная сторона медали» (Keizer Karel, gezien langs de keerzijde van de medaille): «Житель Гента не должен поклоняться брату, хлеставшему его по лицу кровавым кнутом». В 1863 году это предложение было пересмотрено, и статую решили поставить другую. В итоге из всех жителей Гента был выбран Якоб Артевелде, один из лидеров восстания, произошедшего в XIV веке. Пруденс ван Дёйсе открыто выразил свое ликование по этому поводу следующими словами: «Патриот подает знак: Артевелде возрождается в бронзе для Гента, для родины. Взгляни на его грудь, на башни в огне, на страдания и позор наших отцов!» То был странный кульбит истории, поскольку в 1345 году ван Артевелде зарубили топором его же земляки.

Еще примерно сто лет спустя, а именно в сентябре 1966 года, в Генте на улице Рип состоялось открытие памятника Карлу. Эту статую Гент получил в подарок из Испании от города Толедо. Во время открытия на постаменте памятника предусмотрительно повесили табличку примерно следующего содержания: «Стерпим, но без восторга». Эта статуя простояла недолго. В 1993 году ее перенесли в Принсенхоф, место, где Карл родился, чтобы навсегда скрыть от взоров жителей Гента. Семь лет спустя они сумели символически отомстить, установив в двух шагах от статуи Карла памятник под названием «Висельник», изображающий мужчину, гордо стоящего с петлей на шее и держащего за спиной фигу в знак презрения к статуе императора.

Карлу удалось обуздать Гент, но это не избавило его от политических проблем. Его триумфальная победа над турками в Тунисе в 1535 году сменилась полным поражением шесть лет спустя, когда весь его флот потерпел крушение во время шторма у алжирского побережья. Расходы на подготовку к этой военной кампании стоили Карлу целого состояния. А теперь он еще и лишился части своего флота и солдат. Ненадолго Карл вернулся к военным действиям летом 1546 года, когда отправился на Ингольштадт, чтобы сразиться со Шмалькальденским союзом немецких протестантов. Для этого он собрал армию из 10 000 итальянских, 8000 испанских и 16 000 немецких солдат. Война длилась целых полгода, но к марту 1547 года Карлу удалось вернуть контроль над южной частью Германской империи. Через месяц протестанты потерпели окончательное поражение на берегах Эльбы.

Несмотря на эту единственную победу, император был в постоянном напряжении из-за вечных беспорядков, непобедимых еретиков и огромных затрат на оборону Нидерландов ввиду угрозы нападения со стороны Франции. Карл начал всерьез подумывать о том, чтобы сосватать свою сестру Марию за принца Генриха Орлеанского, второго сына французского короля Франциска I, и отдать ему Нидерланды в качестве приданого. Взамен он смог бы заполучить от французов Миланское герцогство. Нидерланды означали гарантированный доход для казны Габсбургов, но Мария настолько противилась новому браку, что предложение было отозвано.

Тем временем здоровье Карла пошатнулось. В 1532 году во время лесной охоты в Германии он сломал ногу из-за того, что на него навалилась лошадь. Охоту он продолжил, но это плохо закончилось для него. По словам летописца, его нога сильно распухла, и в итоге врачи «заговорили о необходимости ампутации до колена». Карл отказался от ампутации, и в итоге боль в ноге прошла. Но он постоянно страдал от приступов подагры, во время которых из-за невыносимой боли не мог встать с постели. В свои 40 лет император превратился в дряхлого обжору, за что в Испании его прозвали de la misa a la mesa, что означает «набожный обжора».

Теперь его главными увлечениями стали не политика, а набожность, в результате чего он ходил к мессе по три раза в день, и ненасытная тяга к еде, которая усугубляла подагру и астму. Помимо этого, Карл интересовался всем, что было связано с космографией и географией. Последние годы жизни он посвятил изучению монументальных астрономических часов и механических автоматов, которые для него изготовил часовщик Хуанело Турриано. За это время два его европейских соперника, Франциск I и Генрих VIII, умерли, и Карл остался единственным «старым» королем в Европе. Их смерть стала для него тяжелым ударом. Иногда он без всякой причины начинал рыдать, отчего складывалось впечатление, что император страдает от того, что сегодня называют преждевременным выгоранием. Несмотря на то что он сумел усмирить Гент и победить союз немецких протестантских князей, все окружение Карла заметило, что император теряет силы.

Без страха и надежды

Старшего сына Карла и Изабеллы, который родился 21 мая 1527 года, назвали Филиппом в честь отца императора, несмотря на то что Карл почти не знал своего отца. Он был безмерно счастлив рождению сына и наследника и, по словам некоторых летописцев, «занимался лишь тем, что устраивал пиры». После рождения Филипп был официально провозглашен новым принцем Испании. После смерти Карла он унаследует «королевство, где никогда не заходит солнце», в состав которого входили Центральная Европа, Нидерланды, Франш-Конте и колонии в Америке.

Как и отец, Филипп с восьмилетнего возраста воспитывался отдельно от своих сестер. Карл также выделил сыну отдельный двор и отдал его на воспитание своему доверенному лицу, кастильскому дворянину дону Хуану де Суньиге Авельянеде. Де Суньиге было поручено днем и ночью следить за Филиппом, как когда-то де Шьевру было поручено следить за Карлом. Филипп пошел в отца и оказался посредственным учеником. Он очень медленно учился и не знал иностранных языков. К счастью, как и отец, он с ранних лет хорошо ездил верхом и любил охоту. Юность новоиспеченного испанского принца, который избрал себе девиз «Nec spe nec metu», что означает «Без надежды и страха» (этот девиз позже был вывешен на фасаде колокольни в Алсте в честь его радостного въезда), проходила в благочестивой и очень набожной среде. Его религиозность стала, как он впоследствии заявил одному испанскому посланнику, «движущей силой всего, что я делал и буду делать».

Карл редко встречался с сыном, но следил за его воспитанием. Он регулярно посылал Филиппу письма с личными наставлениями, например, о том, когда ему следует вставать и ложиться спать. Он также не стеснялся отчитывать сына за ночные прогулки и чрезмерное увлечение шутами и карликами, а также предостерегал Филиппа от излишнего увлечения сексом. Возможно, внезапная смерть дона Хуана, больного супруга тетки Карла Маргариты была еще свежа в его памяти, так как он поручил де Суньиге перед первым бракосочетанием Филиппа в 1543 году следить за принцем в первую брачную ночь, вовремя заставить его покинуть брачное ложе и сопроводить в отдельную спальню.

В связи с тем, что Филиппа в детстве и отрочестве очень жестко контролировали, он вырос с манией контроля и постоянно стремился учесть все детали. Недостаток ума Филипп, как истинный трудоголик, пытался компенсировать круглосуточным трудом. Он диктовал и подписывал десятки документов днем и ночью. Иностранные посланники докладывали, что через его стол каждый день проходит до 2000 документов. Сам Филипп гордился тем, что каждое утро подписывает до 400 писем. Дон Диего де Кордоба, испанский придворный, верно служивший королю в течение тридцати лет, однажды сделал весьма любопытное замечание кардиналу Гранвеле: «Его Величество так много работал в последние несколько дней, прочел и написал столько писем, что они вышли у него из заднего прохода (да простит меня Его Величество)… потому что в субботу в три часа ночи у него случилась ужасная диарея».

Работа с многочисленными документами означала, что, в отличие от своего отца и прадеда Максимилиана, которые правили «не сходя с седла», Филипп стал «бумажным королем». Он был бюрократом, который почти никуда не ездил, правил своими владениями из кабинета в Эскориале в Мадриде, был подвержен унынию и, по словам венецианского посланника, страдал от «того же недуга, что и его отец, заключающегося в том, что он никому не доверяет».

Принц, который, по словам свидетелей, был привлекательным молодым человеком «с широким лбом, серыми глазами, прямым носом, светлыми волосами и светлой бородой», но при этом обладал характерной для его семьи выступающей нижней челюстью, в 1543 году вступил в брак с принцессой Марией Мануэлой Португальской, которая приходилась ему кузиной, чтобы вновь укрепить родственные связи между королевскими домами Испании и Португалии.

Три года спустя этот брак неожиданно завершился со смертью семнадцатилетней Марии Мануэлы через несколько дней после того, как у нее родился сын дон Карлос. Филипп, который овдовел в возрасте 18 лет, начал подыскивать новую партию, выгодную Испании и Нидерландам. Его политическое будущее окончательно определилось в январе 1548 года, когда его отец составил свое политическое завещание с подробными инструкциями, как Филипп должен стать его преемником и править владениями. Карл стремился избежать противодействия населения Нидерландов тому, кого они называли «чужеземцем», поэтому сделал акцент на признании своего сына «естественным монархом», что позволило бы предотвратить его сильное отторжение как престолонаследника.

Полгода спустя состоялась так называемая аугсбургская сделка, в рамках которой по просьбе своей сестры Марии Карл на рейхстаге присоединил к Фландрии, Артуа и Турне города Вестфальского кольца и провинции Утрехт, Оверэйссел, Дренте, Гелдерн, Фрисландия, Гронинген и Камбре, в результате чего была образована замкнутая территория. Таким образом, Мария сумела отделить наследные земли Габсбургов от Германской империи. Династическое положение Габсбургов было закреплено в Нидерландах. Новое независимое территориальное образование перешло под контроль Марии. Эти земли выплачивали Германской империи ежегодную контрибуцию в обмен на помощь и вошли в историю как Семнадцать провинций, ставших отдельной административной единицей, принадлежавшей Священной Римской империи лишь номинально. Год спустя Карл издал Прагматическую санкцию, которая представляла собой императорский указ об объединении семнадцати провинций.

Нидерланды были объявлены «едиными и неделимыми», а эти земли стали автономными, несмотря на то что по-прежнему подчинялись монарху. Помимо Испании и ее заморских колоний, Филипп являлся правителем Фландрии, Мехелена, Франш-Конте, Намюра, Эно, Голландии, Зеландии, Брабанта, части Лимбурга, Люксембурга, Турне, Камбре, Гелдерна, Фрисландии, Утрехта, Оверэйссела, Гронингена, Оммеландов и Дренте.

Семейные узы между испанскими и австрийскими Габсбургами стали еще более тесными после того, как император также заключил со своим родным братом Фердинандом новый брачный договор, согласно которому сын Фердинанда Максимилиан должен был жениться на своей двадцатилетней двоюродной сестре Марии, дочери Карла и родной сестры Филиппа.

В это время шла подготовка к поездке Карла и Филиппа в Нидерланды, так как будущий правитель, как и Карл в 1517 году, должен был срочно посетить свои новые владения. В ходе этой поездки Филипп был приведен к присяге в качестве герцога Брабантского и графа Фландрского. Для контроля над Испанией новым регентом был назначен новоиспеченный зять Карла Максимилиан. Во время своего визита в Испанию он получил от Португалии в качестве запоздалого свадебного подарка слона, которого он лично сопровождал пешком во время перехода через Альпы в Вену. Филипп уехал из Вальядолида 2 октября 1548 года, а месяц спустя отправился со свитой почти из 500 придворных в Геную, а затем прибыл в Брюссель через Тренто и Аугсбург. Здесь он впервые за шесть лет встретился с отцом.

Все города, в которых Филипп останавливался со своей свитой, устраивали ему роскошные приемы. Например, по пути в Брюссель из Намюра Филипп остановился в Тервюрене в замке для участия в приеме, устроенном в его честь его теткой Марией. Этот прием стал генеральной репетицией всех последующих приемов, устроенных в честь будущего монарха. После приема в Тервюрене все участники отправились на луг Харенхейдевельдт в Эвере рядом с Левензестеенвег, где сейчас находится местное кладбище и штаб-квартира НАТО. А в 1548 году там был организован большой турнир. По случаю этой «показательной битвы» были устроены огромные трибуны в виде крытых галерей длиной до ста метров, с которых принц, его свита и гости могли следить за сражением с близкого расстояния.

Около 400 солдат разделились на два лагеря и под громкий аккомпанемент барабанов и труб выдвинулись навстречу друг другу, изображая миниатюрное сражение пехоты, артиллерии, кавалерии и пеших воинов. Они стреляли из пушек и ружей и скакали верхом. Тот, кто не удерживался в седле, сражался мечом пешим до тех пор, пока его противник не был повержен. После двухчасового сражения прозвучал отбой. Несколько лошадей было убито, и в обоих лагерях были раненые, которым требовалась помощь. Под громкие клики Филипп и его тетка Мария вышли на поле боя, чтобы объявить победителя.

Далее Филипп отправился в Брюссель, где его ожидал ошеломляющий радостный въезд. Поздно вечером местные власти встречали за городскими стенами у Лёвенских ворот его королевский эскорт, насчитывающий до 600 всадников, большинство из которых были в атласной красной форме с белыми и желтыми рукавами. Место встречи было выбрано исходя из практических соображений. В связи с тем, что вокруг городских стен почти не было построек, потенциальным врагам монарха там было просто негде устроить засаду. Процессия прошествовала через Лёвенские ворота, мимо задней части Варандепарка, сада дворца Куденберг, церкви Святых Михаила и Гудулы и далее через триумфальные арки на Мелкмаркт, вдоль улиц, украшенных огромными полотнами, гобеленами и цветами, и длинных шеренг людей с горящими факелами в руках к ратуше на площади Гран-Плас.

Королевский летописец восторженно описывал ликование огромной толпы, когда Филипп вышел на балкон ратуши, одетый в черное с золотом. Он также оставил подробное описание, как была украшена площадь: «По обе стороны колокольни, прямо посредине фасада, длина которого составляет 90 шагов, имелись балконы или галереи из тесаного камня, на которых были устроены трибуны для многочисленной публики; для защиты от солнца был натянут желто-красно-белый тент с зеленой каймой, а балюстрады были покрыты красной тканью. Трибуны каждой галереи образовывали амфитеатр, простирающийся до окон. Галерея с правой стороны была разделена на две ложи, одна из которых была предназначена для придворных дам, другая – для дам городских. Галерея с другой стороны была разделена на три ложи: для посланников королевских домов, принцев, знати и муниципалитетов, для придворных вельмож и рыцарей и для бургомистров, прокуроров, членов муниципалитета, пенсионариев, сборщиков налогов и городского дворянства. Четыре окна над главным входом посреди фасада традиционно предназначались для того, чтобы принцы могли следить за поединками и иными увеселениями на площади. Они были украшены прекрасными парчовыми тентами и балдахинами».

Отрекшийся император

Таким образом, вопрос о престолонаследии Филиппа был решен, но тут возникла загвоздка, когда Карл захотел обсудить со своим братом Фердинандом, главой австрийских Габсбургов, вопрос о престолонаследии над империей, которой все еще владел он. Это был деликатный вопрос, потому что Карл хотел возвести сына на императорский престол вдобавок к управлению Испанией и Нидерландами. Однако Фердинанд был против. Ожесточенные споры между братьями, затянувшиеся на месяцы, наконец прекратились после вмешательства их сестры Марии. Она предложила альтернативное решение, согласно которому Филипп получал право стать преемником Фердинанда в качестве римского короля, когда тот, в свою очередь, сменит своего брата Карла на посту императора. Максимилиан, сын Фердинанда, должен был стать римским королем. Таким образом, трон был аккуратно разделен по очереди между испанскими и австрийскими Габсбургами.

Ради сохранения единства семьи австрийский и испанский наследники должны были помогать друг другу, поэтому они подписали соглашение, согласно которому Филипп женится на одной из дочерей Фердинанда. Все это было фикцией, поскольку Габсбурги проигнорировали тот факт, что титул римского короля являлся выборным, а не наследственным. Римского короля назначали германские курфюрсты.

Однако смерть шестнадцатилетнего английского короля Эдуарда VI в 1553 году заставила Карла на время притормозить. Мария, дочь Генриха VIII и бывшая невеста Карла, сделалась преемницей своего единокровного брата (после короткой интермедии Джейн Грей, «девятидневной королевы») и, не колеблясь ни секунды, одним росчерком пера подорвала протестантский курс Эдуарда VI.

Отныне католицизм стал государственной религией Англии. Новая королева немедленно приняла жесткие меры против английских протестантов. Из-за этого она попала в учебники истории под прозвищем Мария Кровавая. Смена правителя в Англии стала необычайной удачей для Карла, который теперь снова мог рассчитывать на потенциального единоверца и сильного военного союзника. Император тут же предложил Марии выйти замуж за его сына Филиппа.

Филипп принял этот брак скрепя сердце и вообще не имел желания покидать Испанию, но, по его словам, чувствовал себя обязанным «спасти Нидерланды». У принца была «любимая тетушка», которую он никогда раньше не встречал, но то, что он услышал о ней, тоже не сразу сделало его счастливым.

Английская королева была на двенадцать лет старше своего будущего мужа, некоторые считали ее «уродливой старухой». Она была близорука, у нее не было бровей, да еще и говорила она низким мужеподобным голосом. Кроме того, папа должен был дать разрешение на официальное признание брака. В конце концов, Мария была напрямую связана с испанским королевским домом через свою мать Екатерину Арагонскую, а значит, их брак должен был стать брачным союзом тетки и племянника.

Когда Филипп наконец собрал необходимые средства, чтобы оплатить путешествие, 13 июля 1554 года он отбыл из Ла-Коруньи в Англию с флотом из 100 кораблей и 4000 солдат. По прибытии быстро стало ясно, что не только принцу, но и всей его свите было бы лучше остаться дома.

Испанской делегации был противен английский дождь, который непрерывно лил с того момента, как они пришвартовались в Саутгемптоне. Они презирали английскую традицию целовать друг друга в щеку или в губы. Им не нравилась еда, и они жалели, что живут «среди худших людей в мире». Филипп, в свою очередь, остался крайне раздражен тем, что Мария предоставила в его распоряжение придворных на месте, так что он фактически обрек себя на лишние расходы, привезя в Англию собственных. Англичане тоже были не в восторге. Они были совсем не рады тому, что испанец, «чужак», сможет претендовать на английскую корону, вступив в брак с их королевой. Кроме того, принципиальная разница между брачующимися заключалась в том, что Мария уже была королевой, а Филипп все еще оставался принцем.

Таким образом, Филипп должен был стать принцем-консортом. Он мог жениться на Марии, но не приобретал никакой конституционной или политической власти. Карл отдал сыну Неаполитанское королевство, чтобы того считали равным английской королеве, но англичане думали иначе. Портрет, написанный во время свадебной церемонии, подчеркнул разницу между Филиппом и Марией. Филипп изображен слева, где обыкновенно изображали жен королей. Это говорит о том, что художник целенаправленно изменил традиционную иерархию. На самом деле традиция изображать короля (или, в английском случае, королеву) справа соблюдалась всегда, за исключением бельгийской королевской семьи, которая нарушила вековую традицию и впервые изобразила королеву Матильду слева на фотографии в сидячем положении, тем самым поместив ее на почетное по правилам геральдики место справа.

Прилежный Филипп поддержал отца и молниеносно консумировал новый брак, чтобы как можно скорее произвести на свет английского наследника престола и сорвать планы протестантки Елизаветы, кровной сестры Марии, на получение трона. Однако то была нелегкая задача. Марии сравнялось уже 38 лет, и она едва ли могла забеременеть. Объявление о беременности королевы вызвало бурю радости. Когда тревога все же оказалась ложной, Филипп понял, что сделать преемника английского престола будет не так уж и просто. В конце августа 1555 года он помахал рукой на прощание своей безутешной жене из Гринвича и отплыл в Нидерланды. Когда они встретились снова два года спустя, чтобы обсудить войну против Франции, их разговор был сугубо деловым, потому что Мария тоже поняла, что уже слишком поздно думать о наследнике.

Филиппу, в свою очередь, удалось втянуть Марию в войну против французов, в результате которой англичане еще и потеряли Кале, свой последний плацдарм на французской земле. Английская королева скончалась 17 ноября 1558 года в возрасте 42 лет. Филиппу был тридцать один год, он второй раз овдовел.

В августе 1555 года он взял курс на Нидерланды и встретился с отцом в Брюсселе. Император издал прокламацию, в которой завещал сыну все свои нидерландские территории. Карты тем временем снова перетасовали. Двумя годами ранее разразилась новая война с французами, которую на этот раз вел новый французский король Генрих II, сын Франциска I. Военная кампания Карла закончилась катастрофой, когда ряд немецких протестантских принцев во главе с Морицем Саксонским заключили союз с Генрихом II и вторглись в Аугсбург. Императору пришлось глубокой ночью в спешке бежать из Инсбрука в Нидерланды.

Карл, в свою очередь, пытался отбить французов от Меца с армией в 35 000 солдат. В результате он потерял три епископальных города Мец, Туль и Верден, а Лотарингию захватили французы. Эта военная кампания стала одним из величайших поражений Карла, и епископ Аррасский Антуан Перрено де Гранвела писал, что, удрученный, «император, несмотря ни на что, подумывает о возвращении в Испанию».

Генрих II, воспользовавшись случаем, поджег дворец в Бенше и охотничий домик Маримон, где Мария Венгерская устраивала свой незабываемый пир шестью годами ранее, в отместку за то, что ее войска разрушили замок Фолембрей, любовное гнездышко Генриха II и его фаворитки Дианы де Пуатье.

Согласно легенде, именно Генрих II разжег огонь в охотничьем домике Маримон. Кроме того, он приказал прикрепить к тлеющим руинам мемориальную доску с унизительной надписью, адресованной Марии: «Королеве глупости на память за Фолембрей!»

Встретившись с отцом, Филипп увидел пятидесятипятилетнего старого, больного и ослабленного человека с почерневшими зубами, копной седых волос и множеством морщин, страдающего от геморроя, с руками, полностью обезображенными постоянными приступами подагры. Французский посол писал, что император выглядел как живая развалина – «с усталыми глазами, слабым голосом, прерывистым дыханием и сгорбленной спиной». Карл устал. Казалось, он всего-навсего хочет занять себя работой над своими гениальными часами и шестеренками и удалиться от всех политических перипетий.

Карл правил только номинально, и придворные врачи, включая выдающегося фламандца Везалия, почти не надеялись, что император продержится долго в таком состоянии.

В пятницу 25 октября 1555 года рано утром Карл подъехал на осле к дворцу Куденберг. Вместе со своей сестрой Марией он созвал Генеральные штаты Нидерландов и выступил перед их представителями, опираясь на трость, при поддержке своего пажа, доверенного лица и командующего армией Вильгельма Оранского. Там зачитали декларацию Карла, в которой он оставлял управление Нидерландами своему сыну Филиппу и заявлял, что желает вернуться в Испанию, поскольку в Нидерландах слишком холодно для состояния его здоровья. Затем он заговорил сам.

Не сдерживая слез, он рассказал о своей жизни: войнах, в которых участвовал, опасностях, которым подвергался, и, конечно же, перечислил свои победы. Император закончил речь словами: «Я знаю, что за свою долгую жизнь совершал серьезные ошибки либо из-за слишком юного возраста, либо из-за невежества, либо из-за беспечности, либо из-за других недостатков. Но я хочу заверить вас, что никогда сознательно не применял насилие и не поступал несправедливо ни к одному из своих подданных. Если такое все-таки имело место, то не из злого умысла, а по незнанию, и это огорчает меня, и я прошу за это прощения». Так Карл присоединился к символической традиции, согласно которой в конце жизни принцы каются и просят прощения. Наместник Бога превратился в обычного человека.

Филипп попытался поцеловать руку отца, стоящего на коленях, но Карл поднял его и заключил в объятия. Затем заговорил Филипп. Поскольку он почти не говорил и не понимал по-французски, его речь зачитал Гранвела. В ней Филипп заявил, что останется в Нидерландах до тех пор, пока это будет необходимо для обеспечения мира. Его речь и драматическая сцена, когда он, стоя на коленях, публично умолял отца не отрекаться от престола, были театральной постановкой высочайшего уровня. Филиппу не терпелось поскорее прийти к власти, у него не было желания надолго оставаться в Нидерландах.

Карл в последний раз увидел своего брата Фердинанда и племянника Максимилиана в Брюсселе 18 июля 1556 года, где на Гран-Плас прошел последний рыцарский турнир в честь отрекшегося императора. Месяц спустя он попрощался с Филиппом в Генте, а в сентябре 1556 года отплыл из Вальхерена в Испанию в сопровождении 150 слуг, вместе с сестрами Элеонорой и Марией. Там он отправился в свой новый дом – монастырь Юсте в Сьерра-де-Гредос, негостеприимном горном массиве в Центральной Испании. Это была его последняя поездка. Карл умер 21 сентября 1558 года, через два года после своего прощания с Нидерландами.

«Он мертв… и мертвым останется»

Карла похоронили в Испании, но траурная церемония, состоявшаяся 29 декабря 1558 года и длившаяся целых два дня, прошла в Брюсселе. Это была невиданная театральная постановка, поистине исполненная символизма. Тысячную толпу от дворца Куденберг до церкви Святой Гудулы, где проходила церемония, сдерживали широкие деревянные заборы, покрытые черной тканью. В похоронной процессии несли позолоченный миниатюрный корабль длиной более семи метров с черными парусами, созданный по проекту художника с юга Нидерландов, Яна Госсерта. На носу была изображена голова орла, в центральной части корабля был установлен пустой трон. Три женщины-актрисы на корабле символизировали надежду, веру и любовь. Среди всех флагов, гербов и вымпелов на верхушке мачты висел флаг с распятым Христом над Геркулесовыми столпами. Теперь Карл прикоснулся к Богу.

За кораблем следовали три неоседланные лошади императора и приближенные покойного правителя. В протяженной процессии участвовало до 2000 человек: члены гильдий, дворяне, священнослужители, члены ордена Золотого руна, клирики придворной капеллы, городские чиновники, юристы, литераторы, члены Счетной палаты Брабанта, представители всех территорий Габсбургов в Испании и Италии, а также 200 нищих в рясах, которые несли в руках горящие свечи, украшенные гербом императора.

В конце процессии двигалась королевская делегация и рыцари ордена Золотого руна, под оглушительный звук барабанов и труб торжественно несшие перед собой ожерелье, державу, скипетр и корону императора.

В похоронной процессии шли два главных действующих лица, определившие ход истории Нидерландов во второй половине XVI века: герцог Альба, предшествовавший законному наследнику Филиппу в роли великого магистра двора в сопровождении двух дворян, и принц Оранский, несший меч императора острием вниз. Огромная свита заняла свои места в церкви, полностью затянутой черной тканью, где были развешаны гербы императора. В центре церкви находилась погребальная часовня, оправдывавшая свое название «горящая часовня» (chapelle ardente), потому что над катафалком с гробом Карла на гигантской железной конструкции горело около 3000 свечей.

После мессы Вильгельм Оранский вышел вперед и положил руку на гроб со словами: «Он мертв… И мертвым останется… Он мертв, и никто не займет его место, никто более великий, чем он». Эти слова повторили еще четверо дворян. После этого Филипп снял свой траурный головной убор. Вместе с Нидерландами он унаследовал территорию, которая десятилетиями находилась в состоянии войны, чьи соседи-французы часто оказывались слишком могущественны для его отца. Войны Карла привели Испанское королевство на грань банкротства. Кроме того, Филиппу пришлось принять во внимание, что жители Нидерландов все менее склонны подчиняться испанскому владычеству. Теперь слово было за новым королем Испании и Нидерландов Филиппом II, ему следовало переломить ход событий.

8. Принц без земли, граф без головы

Мирный договор. – Дворянин, нищий. – Иконоборчество. – Умиротворение. – Принц мертв и мертвым останется

Enfin! [167] Войны, которые Габсбурги вели с французами аж с 1494 года, закончились: осенью 1558 года французский король Генрих II послал своему сопернику весточку о том, что, на его взгляд, с него хватит. Годом ранее Филипп нанес сокрушительное поражение французам на поле битвы при Сен-Кантене, на полпути между Брюсселем и Парижем.

Конечно, Филипп был не в лучшей финансовой форме, чтобы долго вести войну. Карл взвалил на плечи своего сына наследство в виде сумы с государственным долгом, а испанские Габсбурги, несмотря на огромные поставки серебра и золота из-за границы, находились на грани банкротства. «Мы должны заключить мир, ибо это единственный способ сохранить жизнь больше чем на неделю», – вздохнул Филипп, и, возможно, этот вздох услышали даже в Париже.

Осенью 1558 года Генрих II, который, как и Филипп, был стеснен в средствах, начал переговоры о прекращении войны, длившейся в общей сложности 65 лет. Мирный договор был подписан 2 апреля 1559 года в городе Ле-Като-Камбрези на севере Франции.

Франция сохранила Мец, Туль и Верден и вернула себе территории, ранее завоеванные испанцами на севере Франции. Настоящим победителем по договору стал Филипп, вернувший пограничные районы, завоеванные Францией в 1522 году. Кроме того, ему удалось вернуть и большую часть первоначальных ставок. Испанские Габсбурги сохранили за собой Миланское герцогство и контролировали Неаполитанское королевство, управляя Средиземноморьем.

Филипп женился, как договаривались, на четырнадцатилетней Елизавете Валуа, дочери Генриха II. Подписание соглашения отметили грандиозным рыцарским турниром в Париже. Атлетически сложенный французский король был опытным турнирным бойцом, но когда Генрих II нарвался на последнего противника, графа Габриэля де Монтгомери, столкновение между двумя всадниками стало фатальным для короля. Деревянное копье молодого дворянина сломалось о доспехи государя, и длинная щепка пронзила забрало позолоченного королевского шлема, попав Генриху II прямо в глаз. Несмотря на то что щепка проникла в голову, король выжил после травмы. Британский посол написал: «Он был очень слаб и едва мог двигаться». Хирургам удалось извлечь щепку из глаза.

Генрих II даже провел еще одно собрание на следующий день, но было ясно, что король уже не оправится. Французский врач Амбруаз Паре спешно изучил отрубленные головы четырех преступников, приговоренных к смертной казни, чтобы установить, какое повреждение щепка нанесла мозгу короля. Герцог Альба вызвал фламандского придворного врача Андреаса Везалия в Париж, чтобы провести трепанацию черепа, если понадобится. Но никто не осмеливался прибегнуть к хирургическому вмешательству. Когда рана на глазу начала гноиться, стало ясно, что королю осталось недолго. Генрих II умер 10 июля 1559 года. Ему наследовал болезненный и слабый 15-летний Франциск II, который годом ранее был провозглашен королем-консортом Шотландии в результате брака с Марией Стюарт.

«Не Штаты, а ты, ты, ты!»

Филипп, находившийся в Генте в момент смерти французского короля, хотел поскорее вернуться в Испанию и продолжить работу после пятилетнего отсутствия, надежно зарывшись в груды писем и документов. Но у него было много причин остаться в Нидерландах.

Повышение налогов сопровождалось возмущением среди населения. Смерть Генриха II не способствовала заключению нового мирного договора, чернила на прежнем едва успели высохнуть. Гранвела, советник Филиппа, писал испанскому коллеге, что «для него [Филиппа] было бы неразумно покидать Нидерланды… а отношения с Францией еще не укрепились. Я не уверен, что проблемы Испании больше наших».

Но Филипп придерживался другого мнения, получая в то же время зловещие новости от сестры Хуаны, которая управляла Испанским королевством в его отсутствие. Наместница сообщала, что испанские города кишат протестантами, и это в сочетании с высокими налогами, неурожаями и пустой казной превратило Испанию в пороховую бочку, могущую взорваться в любой момент. Хуана настаивала на скорейшем возвращении брата, чтобы тот восстановил порядок. Поскольку регент Эммануил Филиберт Савойский заявил, что хочет как можно скорее вернуться в свое герцогство, Филипп был вынужден назначить нового регента Нидерландов.

Выбор пал на его тридцатисемилетнюю единокровную сестру Маргариту Пармскую. Предыдущая наместница, Мария Венгерская, в сентябре 1556 года отказалась от своего поста и уехала в Испанию вместе с Карлом и своей сестрой Элеонорой. Вскоре после смерти Элеоноры и Карла она перенесла два сердечных приступа и скончалась в октябре 1558 года. Филиппу только осенью 1559 года сообщили, что у него есть единокровный брат по имени дон Хуан [168]. Поэтому он слишком поздно стал исполнять обязанности наместника. Его сын Карлос был еще слишком мал, чтобы взять на себя эту задачу. К слову, он тоже вел себя все более и более странно. Хуана, сестра Филиппа, тем временем ушла в монастырь, а его тетку Кристину Датскую заподозрили в сговоре с французским королем. Что касается его шурина и двоюродного брата Максимилиана II, так он очевидно симпатизировал протестантам.

У Филиппа не было особого выбора. Маргарита хотя бы выросла в Нидерландах и говорила по-французски. Незадолго до его отъезда ее назначили новой наместницей на заседании Генеральных штатов в Генте 7 августа 1559 года. Испанский король отплыл к берегам Испании 25 августа 1559 года в сопровождении 200 кораблей.

Маргарита была незаконнорожденной дочерью Карла, родившейся в Ауденарде 5 июля 1522 от фламандской служанки Иоханны ван дер Гейнст. Девочку воспитывали под присмотром Маргариты Австрийской и Марии Венгерской в знатной семье в Брюсселе, в семилетнем возрасте ее признал отец – вопрос чисто политический.

Девушку выдали замуж за Алессандро де Медичи, герцога Флоренции, в том же году с четким предупреждением, что брак не должен «вступить в полную силу» до ее шестнадцатилетия. С помощью этого брака Карлу удалось снова заключить мир с папой римским после разграбления Рима, что еще на шаг приблизило его к императорской короне. В десятилетнем возрасте Маргарита переехала в Италию и в 1536 году вышла замуж за герцога. Брак продлился недолго, так как год спустя Алессандро убил собственный двоюродный брат. Затем Маргариту выдали замуж за Оттавио Фарнезе, герцога Пармского. От Оттавио у нее родился сын, которого назвали Алессандро. Его воспитывали при испанском дворе Филиппа.

Маргарита Пармская не имела политического опыта, но то была не единственная проблема для Филиппа. Напротив, испанский король прежде всего и хотел видеть в качестве наместника марионетку. Маргариту называли «очень мужественной», потому что она «ступала как мужчина». Более того, за спиной над ней посмеивались из-за усиков над верхней губой. На самом деле, по словам историка Мартина Рэди, Маргарита специально отрастила усы, чтобы придать своей власти больше «мужского веса». На практике ей почти нечего было сказать. В 1555 году испанскому королю позволили расширить Государственный совет – консультационную коллегию, которая состояла из четырех юристов и двух дворян, – еще на семь человек, включая Эгмонда, Оранского и его бывшего придворного Бергена. Реальную политическую власть в Нидерландах имел некий гораздо меньший теневой кабинет, куда Маргариту тоже не допускали.

Незадолго до своего отъезда Филипп сформировал малый комитет, консилиум, политическое закулисье по образцу испанской администрации, где его советники Виглиус ван Айтта (президент Тайного совета), Шарль де Берлемон (президент Финансового совета) и Антуан Перрено де Гранвела (представитель короля) с согласия испанского короля составляли фактическую власть. Гранвела, родом из Франш-Конте, стал фактическим правителем Нидерландов. Таким образом, дело было не в том, находились ли испанцы у власти или нет, а в том, что при Виглиусе, Берлемоне и Гранвеле политику определял триумвират юристов, минуя дворянство.

Вильгельм Нассауский, принц Оранский

Первая трещина в дворянстве обнаружилась, когда в мае 1559 года, еще до своего отъезда в Испанию, Филипп заключил тайное соглашение с папой Павлом IV, радикально реформировав деление существующих епархий в Нидерландах. Это был неплохой план. Папа издал буллу Super Universas, с помощью которой на фоне Контрреформации, уже несколько лет обсуждаемой на Трентском соборе, заполучил лучшие условия контроля над духовенством, и таким образом заблудших протестантских овец можно было загнать обратно в католическое стойло.

До этого в Нидерландах насчитывалось всего четыре епархии, количество явно недостаточное, и, учитывая объединение Нидерландов, они уже не соответствовали государственным границам и существовавшему ранее разделению церкви. Епархии стали настолько большими, что церковь с трудом могла их контролировать.

Новая церковно-административная система стремилась отразить политическую реальность различных территорий и усилить контроль над низшим духовенством. Поэтому было принято решение учредить четырнадцать епархий и три архиепархии. Карьера Гранвелы молниеносно пошла в гору, поскольку новая классификация принесла ему титул кардинала-архиепископа новой архиепархии Мехелена, то есть ключевую должность в администрации Нидерландов.

Назначение первых епископов в начале 1561 года вызвало большое возмущение. Низшее духовенство с тревогой наблюдало за процессом. Жители Нидерландов, в свою очередь, опасались, что с ересью будут бороться более сурово, поскольку почти все назначенные епископы некогда были инквизиторами.

Кроме того, Филипп позаботился о том, чтобы епископов могли назначать настоятели аббатств, это обеспечивало им равный доход и давало право на место в Генеральных штатах. Таким образом, власть испанского короля укреплялась изнутри. Знать отреагировала с тревогой. От новых епископов теперь требовалось наличие университетской степени доктора теологии, что преграждало дорогу дворянам с титулом епископа (и их семьям), лишая последних богатств епархий.

Граф Ламораль Эгмонт стал первым дворянином, высказавшимся против новых мер.

Эгмонт являлся весьма влиятельной фигурой в Брюсселе, а его семья считалась одной из богатейших в Нидерландах. Он стал членом ордена Золотого руна в 1546 году, сражался с имперскими войсками в войне против Шмалькальденского союза, представлял короля Филиппа при заключении брака с английской королевой Марией Тюдор и вернулся домой героем и победителем после битвы при Сен-Квентине и Гревелингене. В знак благодарности Филипп назначил Эгмонта губернатором провинций Фландрия и Артезия.

Эгмонт был недоволен епископальными реформами и изложил опасения в письме своему благородному союзнику Вильгельму Оранскому: «Не верю, что народ очень доволен столькими нововведениями».

Кстати, под «нововведениями» Эгмонт подразумевал гораздо больше, чем просто новый способ управления церковью. Граф был обеспокоен тем фактом, что король оставил во Фландрии и Артезии 3000 испанских всадников, которые должны были охранять границы с Францией, а те вели себя как неуправляемая толпа. Король поручил Эгмонту и Вильгельму возглавить войска, на что они согласились с большой неохотой.

Эгмонт получил от Филиппа неблагодарную работу обговорить с Генеральными штатами новые условия. Но он хотел заплатить только в том случае, если Филипп выведет свои войска. Филипп хотел вернуть войска в Испанию только после получения новых субсидий. Таким образом, Эгмонт оказался в опасном положении и был вынужден постоянно лавировать между королем и Штатами.

Однако самая большая проблема заключалась в том, что высшее дворянство болезненно относилось к тому, что Филипп подрывает их власть и напрямую затрагивает интересы.

Гранвела, всегда прохладно относившийся к знати, несмотря на внешне дружеские отношения с Оранским, среди прочего, не сдерживал язык. По его мнению, дворянство состояло из людей довольно никчемных: «Они хотят, чтобы их боготворили как королей, и живут не по средствам. […] Чтобы избавиться от страданий, они не могут придумать ничего лучше, чем сменить правительство и таким образом избежать правосудия, чтобы им больше не пришлось платить по счетам». В мае 1561 года, когда Гранвела в новой роли кардинала занял место рядом с правительницей на заседании Государственного совета, потеснив дворян, Эгмонт пришел в ярость.

В письме он с горечью написал: «Господин Гранвела краснее самого красного кардинала, уже мнит себя папой римским. Искренне надеюсь, что он им и станет, и тогда уж дьявол придет за ним».

23 июля 1561 года Эгмонт и Оранский направили королю официальное письмо с осторожным протестом, в котором сообщили, что сделались объектом насмешек, и их отстраняют от принятия всех важных решений. Они пригрозили выйти из состава Государственного совета. С 1562 года Эгмонт и Вильгельм нашли еще одного единомышленника в лице Филиппа де Монморанси, графа Горна, заседавшего вместе с ними в Государственном совете. Горн, как и они, с юности служил при дворе императора в должности управляющего кладовой. Как и два его товарища, он получил военное образование, участвовал в Шмалькальденской войне, командовал 500 всадниками, а затем работал капитаном охраны Филиппа.

Неприязнь знати к Гранвеле заметно росла. Виглиус ван Айтта вскрыл нарыв, обратившись к Филиппу в письме в декабре 1561 года: «Ненависть знати проявилась особенно ярко, когда кардинала назначили архиепископом Мехеленским. Никто из дворян не проявил должной любезности и не поддержал его, что полностью противоречит посту Гранвелы в правительстве, его участию в Совете, а также оскорбляет уважение к высшим по рангу и официальным церковным церемониям». Оставалось только ждать, когда дворяне и Гранвела столкнутся лицом к лицу, наставив друг на друга ножи.

Двадцативосьмилетний Вильгельм Нассау, более известный как Вильгельм Оранский, не был новичком в политике. Немецкая династия Нассау, история которой восходит к началу XII века, находилась на службе бургундским герцогам с XV века. В 1473 году Энгельбрехт II Нассау был удостоен награды от Карла Смелого – ордена Золотого руна. После смерти Карла Энгельбрехт поступил на службу к габсбургскому императору Максимилиану и в качестве наместника управлял Нидерландами, когда Филипп Красивый отправился в Испанию в начале XVI века. Поскольку у самого Энгельбрехта II не было законных детей, он заключил соглашение с братом, что его старший племянник Генрих Нассау станет его преемником в Нидерландах. Его младший племянник Вильгельм I Нассау (будущий отец Вильгельма Оранского) получил немецкую часть фамильных земель Нассау и продолжил жить в Дилленбурге.

Богатый и эпатажный племянник Генриха Нассау сделал карьеру: стал рыцарем ордена Золотого руна, заботился о воспитании будущего габсбургского императора Карла в качестве камергера, был назначен главнокомандующим армией. Именно Генрих III Нассау достроил великолепный дворец, который его дядя Энгельбрехт II начал возводить в Брюсселе совсем рядом с дворцом Куденберг.

У Генриха III был только один законный наследник – Рене де Шалон от второго брака с Клаудией де Шалон. Этот молодой человек после смерти матери в 1521 году унаследовал независимое княжество Оранж, в дополнение к ряду других французских территорий.

Но в 1544 году двадцатишестилетнего Рене де Шалона, не имевшего потомков, смертельно ранило пушечным ядром на поле боя, и, как выяснилось, он оставил все свое состояние не дяде Вильгельму I Нассау, а его одиннадцатилетнему сыну Вильгельму. Основание для такого поступка ему, скорее всего, подсказал сам император: Вильгельм I Нассау перешел в лютеранство, а Карл так или иначе хотел, чтобы огромные территории, унаследованные Рене де Шалоном, перешли к католическому правителю. Это означало, что по воле двоюродного дяди Рене юный Вильгельм одним росчерком пера получил во владение обширные территории дома Оранских в Брабанте, Люксембурге, Голландии, Бургундии. Кроме того, он приобрел независимое княжество Оранж, располагавшееся между папскими анклавами Авиньон и Венессен.

Император привез юного принца Оранского в Бреду, одну из провинций, правителем которой был Рене де Шалон, где ему преподали основы католического вероучения под присмотром опекуна. Вильгельм свободно читал, говорил и писал на шести языках, включая французский, латынь и испанский. Помимо этого, в программу обучения входили верховая езда и фехтование. Молодой принц переехал в Брюссель в возрасте 16 лет и впоследствии сделал политическую карьеру при дворе императора. Вильгельм Оранский хорошо ладил с Марией Венгерской, наместницей Нидерландов, которая взяла принца под свою опеку. Она называла себя «его матерью», и они разделяли общую страсть к охоте.

Свой личный девиз «Je maintiendrai» – «Я сохраню» – Вильгельм позаимствовал у дома Оранских. Он вошел в ближний политический круг испанских Габсбургов еще до достижения двадцатилетнего возраста благодаря покладистому характеру и огромным территориям, доставшимся ему от дяди Рене.

Оранский молниеноcно сделал военную карьеру, когда Карл назначил его главнокомандующим армией, находившейся на границе Франции и Нидерландов. Кроме того, именно император пригласил его на церемонию отречения от престола 25 октября 1555 года. Представители Семнадцати провинций и члены ордена Золотого руна, конечно же, не могли не заметить, что во дворце Куденберг в Аула Магна, сорокаметровом парадном зале, больной Карл шел к трону в сопровождении Вильгельма, опираясь на плечо последнего. Таким способом Карл дал понять, что Оранский вхож в императорскую семью, а его сын Филипп обращался в своих письмах к принцу «Mon cousin» – «Кузен», как будто Оранский и правда был их ближайшим родственником.

Женитьба Вильгельма на представительнице богатого рода Анне ван Бюрен в 1551 году позволила ему погасить долги, приобретенные вместе с непрошеным наследством Рене де Шалона. Амбициозного Вильгельма Оранского втянули в роскошную жизнь высшей знати, но и «поддержание» карьеры тоже стоило немалых денег. Ему приходилось постоянно занимать деньги, чтобы сохранять статус и вести роскошную жизнь при дворе. К 1560 году долг Вильгельма оценивался в 900 000 гульденов, что почти в пять раз превышало его годовой доход. Однако его карьера сложилась удачно: Филипп ввел принца в Государственный совет и пожаловал членство в ордене Золотого руна. Теперь он стал еще и правителем Голландии, Зеландии и Утрехта, которые, конечно, были менее важной частью Нидерландов, чем, скажем, Фландрия и Артезия, где правил Эгмонт, но устранение Эгмонта стало лишь вопросом времени.

Однако второй брак (после смерти Анны ван Бюрен) с Анной Саксонской в 1561 году принес Вильгельму немало хлопот. Свадебная церемония состоялась в немецком городе Лейпциг – роскошное мероприятие, на которое были приглашены все сливки европейской высшей знати. Но и семья Анны, и представители испанского монарха остались недовольны, поскольку брак был невозможен, на их взгляд, из-за противоположных вероисповеданий. Вильгельм был католиком, но в юности воспитывался в лютеранской среде Дилленбурга. Принц был вынужден принять католичество, чтобы получить наследство от дяди Рене де Шалона, но стремился умиротворить обе стороны.

Вильгельм заверил Августа Саксонского, дядю и опекуна Анны, что предоставит жене свободу исповедания лютеранства, и признался, что по-прежнему испытывает большую симпатию к лютеранству. Когда Август предложил ему подписать документ с соответствующей гарантией, Оранский отказался, потому что не хотел, чтобы это признание когда-либо попало в руки испанского короля. Вильгельм ведь уже дал гарантию Филиппу, что останется верен католицизму и обратит Анну в католичество. Эта игра в покер обернулась распространением слухов, подрывавших его репутацию. Тот факт, что Оранский собирался разделить супружеское ложе с той, кого испанцы называли «дитя дьявола», вызывал такие подозрения, что принцу Оранскому грозила опасность лишиться милости при дворе. Гранвела был тут как тут и сообщил испанскому королю, что сложившаяся ситуация не внушает ему доверия.

Лига великих

Во Франции короли сменяли друг друга с головокружительной скоростью. Десятилетний Карл IX Валуа в декабре 1560 года занял место своего болезненного брата Франциска II, умершего после года пребывания на троне. Карл IX, ввиду юного возраста, правил под регентством матери, Екатерины Медичи. Внутренние противоречия между католиками и протестантами, так называемыми гугенотами, привели к гражданской войне во Франции в 1562 году. Эта война усилила напряженность в Нидерландах между высшим дворянством и королем. Филипп имел отношение к французскому королевскому дому, исповедовавшему католичество, посредством брака с Елизаветой Валуа. Он приказал Гранвеле отправить во Францию подкрепление и не допустить, чтобы восстание перекинулось на Нидерланды.

Приказ Филиппа подействовал на дворянство Нидерландов как красная тряпка на быка, и Государственный совет отказался дать свое одобрение и последовать призыву короля. С этого момента Оранский, Эгмонт и Горн приняли курс на столкновение с Гранвелой. Если кардинал задержится на посту еще хоть немного, они откажутся заседать в Государственном совете.

Оппозиции даже дали название. В «Лиге Великих», помимо Эгмонта, Горна и Оранского, присутствовали Берген, Мансфельд, Аренберг и Монтиньи, поддержавшие предложение об исключении Гранвелы из Государственного совета. Дворянство поставило в затруднительное положение Маргариту Пармскую, поскольку без их содействия она вряд ли смогла бы править. Когда Генеральные штаты отказались одобрять субсидии, пока Гранвела остается на своем посту, путь оказался открыт.

Маргарита убеждала своего единокровного брата отстранить кардинала. В конце концов, присутствие Гранвелы просто парализовало работу правительства Нидерландов. Испанский король выбрал наименьшее зло: он пожертвовал Гранвелой. 13 марта 1564 года кардинал закрыл за собой дверь дворца в Мехелене и отправился навестить престарелую мать, умиравшую в Безансоне. Это оправдание мало кого убедило, зато король по крайней мере смог сохранить лицо, так что не было похоже, что ему пришлось напрямую согласиться с требованиями дворянства.

Уход Гранвелы не означал, что небо над Нидерландами очистилось. Война Дании против Швеции и немецких городов Ганзейского союза привела к блокаде Балтийского моря. Таким образом, Нидерланды оказались полностью отрезаны от импорта зерна и сырья, а также других товаров.

Тем временем между Испанией и Англией отношения тоже не ладились, поскольку английская королева повысила ввозные пошлины и экспортировала английский текстиль в Германскую империю, оставив тысячи фламандцев без работы. Помимо экономического упадка, в 1564 году на Европу обрушилась одна из самых холодных зим XVI века, в результате чего по Северному морю плавали огромные айсберги, блокируя доступ к портам. Мороз стоял столь сильный, что в Антверпене можно было пешком пересечь Шельду. Фламандский летописец и поэт Даниэль ван Эсбрук писал, что «многим пришлось лишиться дома, чтобы согреться. На части разбирали кареты, кушетки, стулья, корзины и ящики, а некоторые – и свои дома. Холод был такой сильный, что сомневаться было некогда».

За зимними холодами последовал неурожай 1565 года, в результате чего возник дефицит зерна. Это, в свою очередь, привело к резкому росту цен на хлеб. Недовольство в Нидерландах росло. Один брюссельский чиновник написал пророческие слова: «Я не знаю, удастся ли утихомирить простой народ; все очень недовольны и громко протестуют. Если народ взбунтуется, боюсь, его не удержит и религия».

Письма из Сеговии

Благодаря Тридентскому собору церковь вновь превратилась в хорошо отлаженную машину. Высокообразованное духовенство оттеснило дворянство от церковных назначений и привилегий, церковь вновь обрела свободу и время для усиления борьбы с ересью. Большинство городов выступали против наказания еретиков через посажение на кол, поскольку видели в том посягательство на свои свободы. Во Фландрии это привело к резкой критике инквизитора Питера Тительманса, трудоголика, который, будучи церковным юристом, неустанно преследовал еретиков, в результате чего в период с 1550 по 1566 год только во Фландрии было привлечено к суду около 1600 человек, по одному на каждые три рабочих дня. Рвение Тительманса действовало на нервы даже Гранвеле и Виглиусу, которым казалось, что инквизитор своей суровостью вызывает только обратный эффект и враждебно настраивает население.

Оранский, Эгмонт и Горн изо всех сил сопротивлялись указам, которые ограничивали их власть и привилегии, требуя, чтобы король вернулся в Брюссель до новых постановлений. Но король был занят решением вопроса об угрозе нападения османского военного флота на стратегически важный остров Мальта и на размещенных там госпитальеров и не мог срочно вернуться в Нидерланды.

31 декабря 1564 года, при леденящем холоде, маски слетели окончательно. Во время заседания Государственного совета Оранский ясно дал понять свою позицию: он хотел добиться, чтобы в Государственном совете было больше представителей дворянства, а также чтобы законы против ереси смягчили или отменили, чтобы в Нидерландах была введена полная свобода мысли. Его речь произвела эффект разорвавшейся бомбы. Виглиус, председатель Государственного совета, был настолько потрясен, что почти не мог спать, а утром его сразил инсульт.

Когда стало ясно, что испанский король не приедет в Брюссель, Эгмонт отправился в Мадрид, чтобы уговорить короля удовлетворить требования знати. Но у Филиппа не было ни малейшего желания разговаривать с Эгмонтом. Глубоко религиозный король вообще не хотел отменять постановления против еретиков. Он опасался, что эта уступка запустит эффект домино, который нарушит религиозное, а следовательно, и политическое единство на его территориях.

Однако Эгмонта приняли с большими почестями, за этим стремительно последовали банкеты, бои быков и турниры. Помимо этого, Филипп принял графа на частной аудиенции, где Эгмонту позволили изложить цель своей поездки. Король с легкостью выслушал выдвинутые Эгмонтом требования, граф был уверен, что выбрал удачный момент.

По возвращении в Нидерланды Эгмонта чествовали как победителя, дворянство воодушевилось: «Господин Эгмонт прибыл с благими вестями, столь необходимыми для службы Его Величества и благополучия этих земель, заслуженными трудами его доброго путешествия, а также с любовью и решимостью, которые сопровождали его в пути».

Но Филипп водил графа за нос. Новые королевские письма обрушились на Маргариту 10 июня 1566 года, как холодный душ. Король нигде не упомянул о том, что обсуждал с Эгмонтом. Знать отреагировала сдержанно. Возможно, Эгмонт неправильно понял короля? Как получилось, что король не подтвердил письменно то, что ранее устно пообещал Эгмонту?

Пока Эгмонт спускался со своего пьедестала, а знать не скрывала недоверия к нему, прибыла новая пачка писем, отправленных королем из своей загородной резиденции Эль-Васейн. Они вошли в историю как «письма из леса Сеговии». Несмотря на то что письма прибыли в Нидерланды еще в конце октября, Маргарите пришлось подождать еще несколько дней, прежде чем их опубликовать. Она не хотела срывать свадьбу и предсвадебные торжества ее сына Алессандро Фарнезе и Марии Португальской. Когда она огласила содержание писем, дворянство было совершенно сбито с толку. Филипп отказался смягчать требования законов о еретиках и решительно отверг реформу Государственного совета. Любой, кто отказывался выполнять его приказы, обвинялся в оскорблении Его Величества. За 1565 год состоялось уже несколько тайных собраний высшей знати. Теперь большая часть низшего дворянства и высшей буржуазии присоединилась к сопротивлению высшего дворянства. Отныне сопротивление называлось «Компромиссом дворян».

«Да здравствует гёз!»

Члены союза по просьбе Вильгельма составили петицию, которая получила название «Компромисс дворян». Они вновь потребовали отмены имперской инквизиции и смягчения наказаний. Документ подписали 400 представителей высшего и низшего дворянства, тем самым подтвердив, что настроены серьезно. Политическое противостояние обострилось 5 апреля 1566 года. Длинная вереница из двухсот дворян во главе с Хендриком ван Бредероде с большой помпой прошла от дворца графа Кулемборга в Брюсселе до дворца Куденберг, чтобы передать петицию наместникам. Многотысячная толпа восторженно приветствовала шествие на площади перед королевским дворцом.

Среди дворян, присоединившихся к процессии, был Понтус Пайен, юрист из Атрехта [169]. Его рассказ следует воспринимать с большой долей сомнения, поскольку впоследствии он выступил против «Компромисса дворян», однако он тем не менее остается свидетелем встречи недовольных с Маргаритой Пармской. По словам Пайена, Маргарита приняла уговоры с неохотой, после чего Бредероде еще раз потребовал от нее прекратить преследование еретиков. Наместница, по словам Пайена, смутилась, когда Бредероде позволил себе несколько «пикантных и озорных высказываний», и вскоре «госпожа… не могла сдержать слез, которые, как видно, текли по ее лицу». Когда Маргарита спросила мнение некоторых членов Государственного совета, включая Оранского и Эгмонта, они холодно отвечали, что «давно предвидели эти волнения».

Только Шарль де Берлемон, председатель Совета финансов, вспыхнул ярким багрянцем и воскликнул: «N’ayez pas peur, Madame, ce ne sont que des gueux! [170] Неужели вы не понимаете, что это за люди? Им не хватает ума, чтобы управлять своими владениями, а теперь они хотят объяснить королю и вашему высочеству, как следует управлять страной? Клянусь Господом Богом, Он знает, о чем я говорю, на их прошение следует ответить хорошей поркой, чтобы они скатились по ступеням дворца, в который вскарабкались». Это был длинный и, безусловно, мужественный ответ, но до сих пор неизвестно, действительно ли Шарль де Берлемон первым произнес ругательство «geuzen» – нищие. Однако несомненно, что передача петиции и сопутствующее обсуждение настолько накалили обстановку во время беседы, что действительно нашелся член Государственного совета, который попытался вслух унизить дворян, обозвав их нищими.

Два дня спустя Маргарита объявила, что невозможно ничего решить без согласия короля, но пообещала, что в ожидании ответа смягчит методы, которых придерживаются инквизиторы. Она отдала инквизиторам приказ «выполнять свои задачи незаметно, без помех, чтобы не давать поводов на них жаловаться». На пиру, который дворяне устроили во дворце графа Кулемборга, 300 присутствовавших вельмож часто поднимали тосты за пусть и временную капитуляцию наместницы. Кроме того, Понтус Пайен засвидетельствовал, как Хендрик ван Бредероде во всех красках передал возмущение Берлемона, который назвал «Компромисс дворян» «прекрасным и почтенным именем “гёзы”».

Бредероде заявил, что «гёз» – «не плохое слово, а почетный титул», который отныне будет с гордостью носить. Он поднял бокал и произнес легендарные слова: «Пью за здоровье гёзов. Да здравствуют гёзы». По словам Пайена, за тостом последовала «самая нелепая церемония, о которой я когда-либо слышал: человек, несший мешок для подаяний, взял в руку деревянный сосуд, посыпал вино солью и произнес французский стих, придуманный на месте: “С солью, хлебом и мешком для подаяния – ни за что и ни перед кем гёзы не уступают!”»

Заседания Государственного совета тем временем носили все более хаотичный характер. Оранский и Эгмонт пригрозили своим уходом, потому что до них дошли слухи, что при испанском дворе открыто говорят, будто два аристократа хотят совершить государственный переворот.

Также Оранского оскорбило, что король понизил его, благородного первого среди равных, до «еретика» из-за женитьбы на лютеранке Анне Саксонской «при всем честном народе».

Между тем наместница набралась храбрости, поскольку ходили слухи, что 50 000 кальвинистов движутся на Брюссель, чтобы захватить власть, и что кальвинисты направляются в Зеландию, чтобы помешать королю сойти на берег. Хотя то были пустые сплетни, Эгмонт в письме к Маргарите в июле 1566 года дал понять, что тем временем в Нидерландах соотношение сил стало не пять, а один к двенадцати: «Если Его Величество [Филипп] будет снисходителен, я думаю, что все можно исправить. То, что можно сдвинуть, должно быть сделано с сегодняшнего дня и до пятнадцатого числа. […] Но если Ее Высочество [Маргарита] из-за страха или в ожидании решения короля не решится действовать, все будет потеряно, религия и страна, с риском для других стран Его Величества».

Тем временем «Компромисс дворян» усилил давление и 30 июля вручил Маргарите вторую петицию с требованием не только полной свободы вероисповедания, но и передачи управления Нидерландами Оранскому, Эгмонту и Горну. Неделю спустя в Нидерландах, подобно взрыву осколочного снаряда, распространилось движение иконоборцев.

Иконоборчество

Еретики, которым прежде удавалось прорваться сквозь сети инквизиции, теперь скрывались за границей, где смогли создать новую сплоченную сеть из убежищ. Тем временем появился новый лидер: франко-швейцарский теолог и реформатор Жан Ковен, более известный как Жан Кальвин, который обосновался в Женеве. Карл осудил Кальвина в своем жестоком указе против ереси только в 1550 году, и его влияние запоздало распространилось в Нидерландах. Но кровавая гражданская война во Франции, разразившаяся между протестантами и католиками в 1562 году, ускорила события. Многие французские кальвинисты бежали в Южные Нидерланды, где организовали уединенные церкви, и таким образом кальвинизм закрепился в Нидерландах.

Проповедники приезжали в Нидерланды не только из Женевы, но и из Англии, Франции и Германии, чтобы распространять новую веру. Низшие социальные слои из-за огромной безработицы и нищеты, царивших в обществе, сильно увлеклись учением Кальвина.

Но и знати кальвинизм не был чужд, учение нашло путь во все социальные слои и переросло в широкое общественное движение. Среди прочих гентский дворянин-католик Маркус ван Верневейк, бюст которого до сих пор можно увидеть на фасаде Кайзерсхофа на площади Врейдагсмаркт, писал, что кальвинизм привлекал все больше и больше последователей и превратился в массовое движение.

С 1562 года в Нидерландах проводились подпольные собрания под открытым небом, называемые «проповедями у изгороди», поскольку их организовывали тайно за живыми изгородями и заборами. Они стали настолько популярны, что привлекали десятки тысяч верующих из дальних и ближних стран, которые ради присутствия на них порой проделывали путь длительностью в несколько дней. Властям не удавалось контролировать эти сходки. Так, по словам ван Верневейка, «офицеры и чиновники выстраивались у ворот города [Антверпена], чтобы записывать имена тех, кто шел на собрание. Однако наплыв оказался настолько велик, что записать их всех стало невозможно. Каждый выкрикивал имя и фамилию, говоря: “Запишите меня! Запишите!” – чтобы докричаться как можно быстрее. В конце концов чиновники осознали тщетность своих усилий и отказались от списков».

Тот факт, что многие последователи Кальвина отныне приносили на проповеди в Гааге еще и оружие, не ускользнул от властей. По словам ван Верневейка, который усердно записывал все, они брали с собой «кинжалы, луки, вилы, пики, пистоли и наручи», а крестьяне, у которых не было длинного оружия, «привязывали к палкам ножи или брали с собой косы». Губернатор беспомощно наблюдал за происходящим. Виглиус ван Айтта, председатель Государственного совета, предвидел надвигающуюся бурю. 2 августа 1566 года он писал: «Город Ипр [охвачен] большим волнением из-за того, что большие отряды, так хорошо вооруженные, как будто собираются на войну, тысячами выходят на собрания под открытым небом. Опасение вызывают монастыри и духовенство, которые пострадают первыми, а после того, как огонь разгорится, пожар будет быстро распространяться».

То, что Виглиус упомянул Ипр, не было случайностью. Западный квартал города находился в двух шагах от французской границы, где гугеноты, французские кальвинисты, с оружием в руках отстаивали свободу вероисповедания. Кроме того, этот регион был одним из тех, что больше всего пострадали от международных торговых конфликтов в экономическом плане.

Неспособность наместников сдержать продолжающиеся беспорядки привела к обострению. В итоге кальвинистский шляпник и проповедник из Ипра по имени Себастьян Матте поджег фитиль мятежа. Матте пришлось бежать в Англию в 1563 году, но три года спустя он вернулся во Фландрию, где и возобновил проповеди. Матте нашел последователей среди тысяч безработных, которые с энтузиазмом откликнулись на его проповеди. С их помощью он сформировал своего рода вооруженную народную армию.

1 августа Матте привел 2000 своих вооруженных сторонников в Верне и потребовал разрешения войти в город. Городской судья, опасаясь, что Матте хочет захватить город, решительно отказался открывать ворота. Проповедник вместе со своими последователями был вынужден ретироваться, а затем они объехали Вестхук, призывая своих сторонников «очистить церкви и часовни от любых идолов». 9 августа 1566 года внутреннее убранство церкви Кромбеке, расположенной недалеко от Поперинге, сначала разгромили, а затем разграбили. День спустя та же участь настигла Стеенворде, а затем – Байёль, Кортрейк, Менен, Сент-Омер, Ондскот и Поперинге. Волна разрушений пронеслась по Нидерландам со скоростью лесного пожара.

20 августа настала очередь Антверпена, а дальше – Мехелена, Гента, Мидделбурга, Бреды, Хертогенбоса и так на север – до Гааги, Утрехта и Амстердама. Эта разрушительная лавина не возникла сама по себе. Кальвин ранее открыто выступал против так называемого почитания идолов и несколько раз призывал к уничтожению изображений, которые, по его мнению, «оскорбляли Бога».

Иконоборчество проходило в истинно партизанском стиле. Несомненно, возникали и стихийные восстания, поскольку в одной только Западной Фландрии было разграблено и разрушено по меньшей мере 400 монастырей и церквей. Однако несомненно, что многие из этих действий были спланированы заранее.

В больших городах кальвинистские церковные советы вербовали и содержали постоянное ядро из 50–100 иконоборцев для разорения церквей. В небольших городах и деревнях с подобным призывом часто выступали местные торговцы или проповедники.

На самом деле для разжигания насилия не потребовалось ничего большего. Лютеранин Годеверт ван Хехт засвидетельствовал, как 20 августа во время шествия в центре Антверпена зрители начали громко насмехаться над участниками процессии, когда те возвращались в церковь. В этой церкви присутствовало 200 кальвинистов, которые громко распевали псалмы и отказывались ее покидать. Затем туда подошли кальвинистские ударные отряды, которые разрушили все внутреннее убранство, таща за собой пожарные лестницы, чтобы разбить статуи, установленные высоко.

Волна разрушений поглощала и прочие церкви и монастыри города. Ван Хехт писал, что иконоборцы заняты до поздней ночи и что «церкви повсюду были завалены разорванными Священными Писаниями и книгами – а в некоторых помещениях приходилось пробираться на коленях по разорванной бумаге и пергаменту».

В Генте, по словам ван Верневейка, священников оскорбляли на улицах, называя «еретиками, инквизиторами, тиранами и гонителями, любителями есть человеческую плоть, как каннибалы». Как бы то ни было, духовенство приняло меры предосторожности и спрятало самые ценные экспонаты из церквей и монастырей. Среди них был великолепный Гентский алтарь, написанный братьями ван Эйк и выставленный в соборе Святого Бавона, – его заблаговременно разобрали и спрятали в башнях церкви.

Все, что еще оставалось в церквах и монастырях, продолжало подвергаться нападкам.

Витражи забрасывали камнями, глаза и лица святых на картинах вырезали ножами, дома, в которых хранилось Святое причастие, громили, статуи святых сбрасывали с постаментов, а отцы давали детям маленькие молоточки, чтобы те крушили статуи. Алтарный стол в натуральную величину в церкви Святого Николая сбросили и утащили под крики «Выходи, Маайке [Мария], ты достаточно долго пролежала в родильнице, теперь пора шевелиться». Ограда, стенные панели, стулья, скамейки, ворота и кровля были полностью растащены на дрова.

Ван Верневейк писал, что иконоборцы в монастырях «в трапезной и пивном погребе пиво [пили] из блюдец и всего, что могли найти, поскольку не брали из дома посуду для питья, так что иногда, из-за отсутствия сосудов, они использовали шляпы и боннеты. Пол клуатра мокрый, залит пивом и другими напитками… так, что в пиве можно было ходить по самые башмаки. Некоторые из них, люди обеспеченные, швыряли в стену масло и посыпали под ноги перец; сахар с корицей, шафран и тому подобное тоже растоптали. Однако наибольший ущерб понесли книги». В Генте в кратчайшие сроки разграбили или разобрали на лом семь приходских церквей, одну коллегиальную церковь, 25 монастырей, десять больниц и семь часовен. Некоторые иконоборцы воспользовались случаем, чтобы сбросить с пьедесталов статуи императора Карла и его брата Фердинанда, стоявшие у императорских ворот.

Иконоборчество свирепствовало в Нидерландах, но не везде столь интенсивно. Например, Брюгге избежал этой участи, потому что городской магистрат вовремя собрал более 1000 солдат для защиты города. Благодаря этому повстанцы благоразумно проигнорировали город. Такие города, как Гент и Нарден в Северной Голландии, заранее убрали статуи в безопасное место: спрятали, закопали или даже замуровали кирпичом. Роттердам, Гауда, Дордрехт, Арнем и Неймеген крепко заперли городские ворота от «нарушителей церковного порядка». То, что можно было спасти из произведений религиозного искусства, часто оказывалось в общественных зданиях. Тем не менее благодаря мародерству частные коллекционеры смогли пополнить свои коллекции оригинальными произведениями XV и XVI веков.

«Прощай, принц без родины»

Маргарита Пармская оказалась в затруднительном положении. Члены отрядов городской обороны зачастую просто разрешали мятежникам заниматься самоуправством. Дворянство не одобряло иконоборчество, но решительно отказалось выступать против кальвинистов во время погромов из страха утратить поддержку народных масс. Такие дворяне, как Бредероде, лидер гёзов, и Кулемборг, сами участвовали в уничтожении реликвий и статуй святых, находившихся в их владениях. Принц Оранский воздержался от насилия в отношении иконоборцев, потому что, по его же словам, искал дипломатический способ решения проблемы. Только граф Эгмонт заявил Маргарите, что «сначала государство, потом религия», и присягнул на верность наместнице, выступая против иконоборцев.

На собрании членов ордена Золотого руна 23 августа 1566 года дворянство заключило соглашение о восстановлении спокойствия в Нидерландах и о возобновлении католических богослужений. Наместники, в свою очередь, неохотно согласились гарантировать свободу вероисповедания, хотя и только в тех районах, где имели место нарушения, и за пределами городов.

Оранский, Горн и Эгмонт обуздали иконоборцев в своих землях, но в то же время разрешили протестантам создавать свои места поклонения. 7 сентября Маргарита подчинилась требованиям повстанцев. Кальвинистам и лютеранам разрешили строить собственные церкви, и в городах воцарился религиозный мир. Однако кальвинисты не хотели иметь дела с дворянством и предъявляли все более высокие требования.

Дворянство, в свою очередь, уже было радо смягчению требований, но не стремилось к их отмене.

Поступали тревожные сведения о том, что испанский король готовит военную кампанию по восстановлению порядка в Нидерландах. Филипп переложил всю вину на Оранского, Эгмонта и Горна. Он считал, что те вели себя недостаточно решительно по отношению к повстанцам. Пытаясь склеить осколки, Вильгельм Оранский, ранее назначенный губернатором Антверпена, приказал закрыть городские ворота и разрушить мост через реку Остервель. Так, правительственная армия не смогла войти в город, армия гёзов, шедшая маршем на Антверпен, застряла между правительственными войсками и закрытыми городскими воротами, и ни один кальвинист не смог покинуть город, чтобы помочь армии.

По словам Маркуса ван Верневейка, до 40 000 повстанцев бессильно наблюдали с городских стен, как армию гёзов рубили на куски. Кальвинисты, запертые в городе, отреагировали со всей яростью. Вильгельму вовремя удалось спасти свою жизнь.

3 мая 1567 года армию гёзов Бредероде окончательно разгромили. Восстание закончилось, но Оранский уже избрал безопасный путь. За месяц до этого он бежал со своей женой Анной Саксонской и сотней придворных в родовой замок в немецком Дилленбурге. Принц отказался подписать обновленную клятву верности королю. Не только потому, что, по его мнению, этим он нарушил бы свою прежнюю присягу королю, но главным образом потому, что больше не хотел беспрекословно повиноваться.

Кроме того, Оранский отказался от всех своих должностей, но все еще рассчитывал, что Филипп отправится в Нидерланды и выскажется по поводу решения Вильгельма. Для него Гранвела был главным виновным, который, «пользуясь доверчивостью доброго принца», вместе со своими приспешниками при дворе склонил короля к решительным действиям в отношении Нидерландов.

Теперь Оранский стал изгнанником, отрезанным от доходов своих владений. Согласно легенде, Эгмонт попрощался с Вильгельмом в Виллебруке: «Прощай, принц без земель», на что принц остроумно ответил: «Прощай, граф без головы». Хороший ответ, но, возможно, сочиненный историками позднее. По другой версии, Оранский ответил графу: «[Так называемая] благосклонность короля неизбежно приведет к разорению, и я предвижу (дай Бог, чтобы я не ошибся), что она же послужит мостом, по которому испанцы войдут в Нидерланды». Звучит гораздо скучнее, но куда правдоподобнее.

Герцог Альба

Маргарита отправляла тревожные послания брату Филиппу, в которых писала о катастрофической и нестабильной ситуации в Нидерландах. Правительница не постеснялась приукрасить события, возможно, чтобы обрисовать серьезность ситуации. Однако испанский король пришел в ярость, когда прочитал в одном из них, что до 200 000 вооруженных повстанцев готовы свергнуть верховенство короля.

Поэтому он приказал королевским войскам выступить маршем на Нидерланды и передал верховное командование в руки Фердинанда Альвареса де Толедо, знаменитого и печально известного герцога Альбы. Альба не был чужим для испанских Габсбургов. Его дед и отец были крупными феодалами, верой и правдой служившими испанским католическим королям, что обеспечивало им высокое положение при дворе.

Когда Карл, отец Филиппа, в 1517 году отправился в Испанию, чтобы принять корону Испанской империи, девятилетний Альба уже участвовал в празднествах по случаю приезда императора в Вальядолиде. Он присутствовал в Ахене, когда Карла провозглашали римским королем и императором, и помогал ему подавить восстание жителей Гента в 1540 году. В войнах в Неаполе и Тунисе он получил рыцарские шпоры. Более того, он возглавлял имперскую армию, когда та нанесла смертельный удар протестантским немецким курфюрстам при Мюльберге в 1547 году.

Герцогу Альбе, высокому худощавому мужчине, который всегда ходил прямо и носил «длинную соболиную черно-серебристую бороду, двумя прядями спадавшую ему на грудь», в 1567 году было уже 60 лет, здоровье его было подорвано.

Сначала приказ короля дошел до герцогов Пармского и Савойского, но они отреагировали без особого энтузиазма. Когда пришло известие, что Альба снова в седле, Филипп передал ему верховное командование. Король слишком хорошо знал, кого посылает в Нидерланды. Альба был сторонником жестких методов и пользовался репутацией бестрепетного командующего, который сам устанавливал правила ведения войны.

Альба внимательно следил за развитием событий в Нидерландах и никогда не скрывал своей неприязни к «Компромиссу дворян»: «Каждый раз, когда я вижу письма от этих господ из Фландрии, я прихожу в такую ярость, что Ваше Величество, если бы я не старался держать себя в руках, сочли бы меня сумасшедшим». Искусством дипломатии герцог не владел: Альба посоветовал королю немедленно разжаловать представителей дворянства, которые требовали отставки Гранвелы.

Герцог был известен как надоедливый высокомерный тщеславный человек, желавший доказать свою правоту везде и всем, кто с ним не соглашался. Король однажды обмолвился, что «предпочел бы читать советы герцога, чем слушать его». Но у Филиппа, отказавшегося вступать в диалог с высшей знатью, не было особого выбора. Маргарита утратила контроль над ситуацией, и ее срочно нужно было заменить. Его единственный сын дон Карлос был болезненным и крайне неуравновешенным молодым человеком, поэтому рассчитывать на него тоже не приходилось.

Дон Карлос родился в 1545 году в первом браке Филиппа с его двоюродной сестрой Марией Португальской. Роды стали сущим кошмаром, который длился целых три дня. Мария умерла четыре дня спустя от послеродового кровотечения, младенец страдал от недостатка кислорода во время родов, что сказалось на мозге.

Близкородственные браки Габсбургов привели к тому, что у правнука Хуаны Безумной было не восемь, а четыре прародителя. Из-за этого неизбежно проявились серьезные генетические отклонения. Дон Карлос был ребенком с непропорционально большой головой. Ему было трудно говорить и удерживать равновесие. К тому же наследный принц был жесток и агрессивен. Например, он не постеснялся выбросить в окно надоевшего ему пажа, а с одной из любимых лошадей отца во время прогулки обращался так жестоко, что животное впоследствии умерло от полученных травм.

Так что решение генетического уравнения стало для Филиппа вопросом времени: он не мог отправить сына в Нидерланды в качестве нового регента, не говоря уже о том, чтобы сделать его наследником престола. Когда дон Карлос узнал, что тот замышляет убийство, то придумал дикую схему бегства в Вену, чтобы жениться на дочери императора, но Филипп приказал арестовать сына и запереть его в одиночной камере. Внешний мир был в шоке, но Филипп отнесся к этому как к «административной проблеме». Когда дон Карлос объявил голодовку и в июле 1568 года на смертном одре попросил у отца прощения, Филипп ему отказал.

Кровавый совет

Альба, попрощавшись с королем, отправился с испанскими войсками из Картахены в порт Генуя, где его ожидала другая часть армии. 25 июня 1567 года он двинулся в путь из Асти в герцогстве Монферрато со своими терциями – армией из 10 000 солдат, состоящей из разношерстных отрядов итальянцев, валлонцев, бургундцев и немцев, а также испанцев, все они были подданными испанского короля. За ними следовал караван из 1000 проституток и 50 богословов, которые должны были заботиться о благополучии армии. Путешествие протяженностью более 1000 километров привело Альбу в Нидерланды через Ломбардию, Альпы, Франш-Конте и Люксембург спустя два месяца пешего пути.

22 августа 1567 года армия двинулась маршем через Южные Нидерланды к Брюсселю.

В городе Тьенен герцога приветствовали Берлемон, Виглиус и Эгмонт, желавшие вернуть расположение короля и сопроводить герцога в Брюссель. Приветствие не имело успеха. Испанские солдаты отказались снять головные уборы и уступить место встречающей делегации. Альба, в свою очередь, отнесся к приветствующим холодно и отстраненно.

Когда военный конвой прибыл в Брюссель, городские магистраты отказались выйти и поприветствовать Альбу, но тот не стал принимать это близко к сердцу. И немедленно поскакал во дворец Куденберг, чтобы встретиться с правительницей и сообщить, что его армия прибыла на место, дабы восстановить порядок и расчистить путь для прибытия испанского короля. У правительницы не было большого политического опыта, но и глупой она не была.

Испанское правительство намеренно оставило Нидерланды в неведении относительно истинных намерений Альбы, но даже ребенку было ясно, что герцог не просто так преодолел 1000 километров.

Герцог предполагал, что на нидерландских улицах все еще бушует орда из 200 000 еретиков, готовящихся свергнуть правительство. Со своей стороны, правительница не смогла убедить герцога, что снова контролирует ситуацию и военная оккупация не нужна. Альба проигнорировал совет Маргариты и разместил войска в Генте, Лиере, Ангене, Брюсселе и Дисте. Демонстративность не исключалась. Например, он приказал войскам провести маневры в центре Гента, чтобы впечатлить население.

С площади Врейдагсмаркт прозвучали залпы испанских пушек. Испанские солдаты вели себя как крестьяне-победители, демонстрируя презрение к жителям, которых они всех без исключения называли «лютеранами». Испанскую армию боялись, а солдат изображали во французских, английских и нидерландских памфлетах как жестоких и кровожадных хищников. Этот карикатурный образ подтверждался грубостью и жестокостью оккупационной армии по отношению к местному населению.

Поскольку Маргарита теперь обладала только исполнительной властью, а Альба отныне командовал армией, он потребовал демобилизовать королевские войска, состоявшие в основном из немецких полков, поскольку, по его мнению, они представляли собой «лютеранскую угрозу». Альба заверил короля, что восстановит порядок за полгода, но, согласно приказу короля, «сначала должен применить всю строгость правосудия, а затем милосердие и доброту».

Герцог пребывал в убеждении, что, если он посеет достаточно страха среди населения, все будет в порядке. Он писал королю, что страх перед испанской оккупационной армией должен быть как можно сильнее, «чтобы каждый чувствовал, что в один прекрасный вечер или утро его дом может просто обрушиться на него».

Через пять дней после своего прибытия Альба учредил печально известный Кровавый суд, выносивший приговоры еретикам и мятежникам. Поначалу Альба скрывал факт создания суда. Но вскоре его намерения стали очевидны, когда он приказал правительнице разрешить Оранскому, Горну и Хоогстратену, бежавшим в Германию, вернуться в Брюссель. Только Горн оказался настолько неразумен, чтобы согласиться на это предложение. 9 сентября 1567 года, на следующий день после прибытия Горна, герцог приказал арестовать и его, и Эгмонта, остававшегося в Нидерландах.

Их арест превратился в драму в двух актах. В день ареста Эгмонт и Горн присутствовали на обеде вместе с многочисленными вельможами по приглашению испанского приора дона Эрнандо, сына Альбы. Во время обеда Альба передал короткое послание для Эгмонта и Горна с предложением навестить его в гостинице Яуче, чтобы обсудить дальнейшие планы. Согласно легенде, дон Эрнандо, который хорошо относился к Эгмонту и сидел рядом с ним за столом, прошептал графу на ухо предупреждение: «Немедленно покиньте это место, господин граф; возьмите самого быстрого коня из своей конюшни и бегите, не медля ни минуты». До сих пор остается загадкой, почему Эгмонт поддался уговорам дворян и остался, ведь граф и раньше говорил, что приезд Альбы его очень угнетает; по словам Гранвелы, Эгмонт настолько нервничал, что почти не ел и не спал: «Я слышал… что с тех пор он настолько мрачен, что ест только в три или четыре вечера, а ночью бродит по своим покоям, на что жалуется его жена».

Возможно, Эгмонт пал жертвой сочетания собственной легковерности и слепого тщеславия, которые убедили его, что он все еще может сыграть важную роль в политическом управлении. Альба тепло приветствовал обоих дворян по прибытии в гостиницу и действительно обсудил с ними и инженером Пьетро Урбино планы строительства новой цитадели в Антверпене. Когда Эгмонт и Горн захотели вернуться домой, их задержала стража герцога, после чего обоих увезли в замок Гравенстен в Генте.

Король был в восторге, услыхав новость об аресте. Маргарита, однако, поняла, что Альба ее использовал, поскольку именно она по просьбе герцога предложила дворянам вернуться. Наместница была в смятении: ее правительство потерпело крупное фиаско, она не одобряла новую политику Альбы.

Маргарита удалилась от дел и вернулась в Италию в конце декабря 1567 года. Это оказалось на руку Альбе, назначенному новым наместником в Нидерландах. Ни одного нидерландского чиновника, умершего, бежавшего или ушедшего в отставку, никем не заменили. По словам Альбы, все важные решения все равно должны приниматься в Испании, отныне Нидерландами будут управлять «из [Испании], а не отсюда».

Кровавый суд работал без выходных, проводя аресты мятежников, кальвинистов и книготорговцев, подозреваемых в продаже еретической литературы. Вызванные в суд должны были явиться в течение восьми дней. Тех, кого признавали виновными, вешали или сжигали. Не явившихся в суд приговаривали заочно, после чего конфисковывали все имущество.

29 марта 1569 года Альба организовал рейд по всем книжным лавкам в Нидерландах. В ходе этого рейда были конфискованы тысячи книг, впоследствии сожженных. В общей сложности Кровавый суд провел около 12 000 судебных процессов против мятежников. У 9000 человек конфисковали имущество, а 1100 обвиняемых суд отправил на эшафот.

Но чем жестче действовал герцог, тем сплоченнее становилась оппозиция. Сопротивление формировалось за пределами городов, беглые повстанцы самоорганизовывались и совершали нападения. В Ронсе и Тильте они штурмовали тюрьмы и освобождали заключенных, но помимо того нападали на испанцев, но у них не повернулась рука калечить католическое духовенство, отрезая священникам уши.

Число беженцев за время правления Альбы оценивается примерно в 60 000 человек. В 1567 году испанский августинец Лоренцо де Вильявисенсио, который был приставлен к испанскому двору в качестве королевского советника по Нидерландам, пытался убедить короля в том, что оккупационная армия в Нидерландах никогда не решит проблему: «Ваше величество не должны поддаваться убеждениям, что фламандцы – звери и пьяницы, потому что они – люди, и если они не таковы сейчас, то однажды станут ими… и даже если они убьют одного из нас, а мы убьем десять из них, они в конце концов с нами разделаются. В любом случае испанцы не смогут управлять этими землями, ибо не владеют языком и ничего не понимают в тамошних законах и обычаях». Но Филипп еще не был готов это принять.

Лидер «Компромисса дворян»

Вильгельм Оранский понимал, что вернуть свои владения он сможет, только отвоевав их с оружием в руках. Принцу было уже 35 лет, и после неожиданной смерти Бредероде (который также ранее бежал в Германию), смерти маркиза Бергена и ареста Эгмонда, Горна и Монтиньи Оранский стал «первым штатгальтером Нидерландов» и лидером «Компромисса дворян». 6 апреля 1568 года новый командующий приказал собрать средства, чтобы снарядить армию для борьбы с испанцами. Оранский строил безумные планы, согласно которым войска из Франции, Англии, Германии и с севера Нидерландов должны были напасть одновременно, подготовив почву для начала всеобщего восстания. Эта идея была технически неосуществима. Атаки с юга и из центра провалились, и только войскам под командованием Людовика Нассау и Кулемборга удалось разбить испанские войска под Гронингеном 23 мая 1568 года.

Битва, которая позже стала известна как «битва при Гейлигерлее», до сих пор считается отправной точкой Восьмидесятилетней войны, что, возможно, связано с тем фактом, что многолетняя война против испанцев закончилась в мае 1648 года, а название «Восьмидесятилетняя война» просто закрепилось в народе. По сути, война началась годом ранее на реке Остервель близ Антверпена.

Победа при Гейлигерлее не имела большого стратегического значения, зато действительно подстегнула Оранского. Ликование продолжалось недолго, так как Англия и Франция отказались поддержать Вильгельма, и впоследствии он вступил в столкновение с многочисленными силами, собранными Альбой. Через два месяца после боев при Гейлигерлее войска Оранского и Людовика Нассау близ Йемгума на реке Эмс были разбиты наголову. Из 10 000 немецких наемников, которых Вильгельм завербовал на службу, едва ли трети удалось остаться в живых.

Альба оправдал свою репутацию и в Нидерландах. Герцог отказывался рассматривать мятежников как солдат: любой попавший в плен не мог рассчитывать на пощаду, его тут же убивали без права на помилование. Бернандино де Мендоса, один из полевых командиров Альбы, писал в своем отчете, что «дороги и луга были усеяны трупами, кусками доспехов и оружия». Принц смог собрать армию для борьбы с испанцами, но через несколько месяцев от его войск почти ничего не осталось. Сам Оранский вложил в военную операцию полмиллиона гульденов, а теперь потерял целое состояние и не мог больше платить оставшимся солдатам. Его знатные союзники были мертвы, сидели в тюрьмах или бежали, заграничная поддержка ослабла, немецкие протестантские принцы держались в тени, а Вильгельм лишился своих владений и доходов. Принц отступил в Страсбург, чтобы зализать раны.

Эгмонт и Горн

Эгмонт и Горн оказались в безвыходном положении после своего ареста в сентябре 1567 года. Не успел допрос толком начаться, как Кровавый суд уже признал обоих дворян виновными в государственной измене за действия в рамках «Компромисса дворян». Эгмонт безуспешно пытался доказать, что членов ордена Золотого руна, каковыми они являлись, могут судить только другие члены ордена. Но испанский король, как глава ордена, изменил правила, передав полномочия Кровавому суду. Таким образом, Эгмонт и Горн, как и Оранский, и другие дворяне, являвшиеся членами ордена, отныне подпадали под юрисдикцию Альбы. Через десять месяцев после ареста, 2 июня 1568 года, Эгмонта и Горна по отдельности перевезли в карете из камеры в Генте в Брюссель, в сопровождении 3000 солдат и с большой помпой.

5 июня Эгмонта первым вывели из Хлебного дома на Гроте-Маркт на эшафот, покрытый черной тканью. Граф опустился на колени и сложил руки, ожидая от палача удара мечом. Согласно традиции, палач должен был работать у графа в прошлом в качестве лакея. Тело Эгмонта вместе с отрубленной головой накрыли черной простыней. Когда настала очередь Горна, он сначала обратился к толпе, собравшейся перед эшафотом на Гроте-Маркт, попросил у всех прощения, а затем опустился на колени. Отрубленные головы казненных выставили на всеобщее обозрение на два часа.

Десять дней спустя Филипп, услышав новость о казни, как говорили свидетели, расхохотался. Однако люди по всей Европе пришли в ужас от этой казни. В Брюсселе тысячи жителей пришли отдать последние почести Эгмонту и Горну. Их казнь продолжит разжигать страсти в Бельгии на протяжении столетий. Даже когда в 1877 году памятник Эгмонту и Горну переехал в сад Маленький Саблон из-за ремонта на Гроте-Маркт и был установлен вместе с Вильгельмом Оранским и Хендриком ван Бредероде, католики (теперь уже бельгийские) встали на дыбы. В их глазах Эгмонт и Горн все еще выглядели «предателями», не заслужившими почестей.

Альба не присутствовал на казни. Он остался в гостинице. В письме королю он сообщал, что с тяжестью на сердце добился приведения приговора в исполнение, и отмечал, что предпочел бы освободить Эгмонта под залог. Герцог завершил письмо словами, что действовал «в интересах Испании» и не преминул «совершить то, что необходимо для службы Вашему Величеству».

Карательная экспедиция

В 1568 году, помимо смерти сына и жены, Елизаветы Валуа, Филиппу пришлось столкнуться с восстанием морисков, обращенных мусульман. Приезд короля в Нидерланды откладывался. Альбе сообщили, что ему следует оставаться в Нидерландах, пока король не решит внутренние проблемы. То был удар по карману герцога, так как пожилой главнокомандующий страдал подагрой из-за зябкого и промозглого климата и хотел как можно скорее вернуться домой.

Война в Нидерландах тем временем обошлась испанской казне в семь миллионов гульденов, и казалось, мир наступит не скоро. К тому же королю снова понадобились деньги для борьбы с турками, и поэтому Филипп в марте 1569 года снова поручил Альбе искать финансирование, чтобы в будущем он смог сам содержать свои войска.

Герцогу пришла в голову идея ввести постоянные налоги, чтобы не приходилось месяцами воевать с различными провинциями для сбора податей. Сбор пеннингов гарантирует, что в казну снова будет поступать достаточно денег. Налог с продаж в размере 10 % на движимое имущество и 5 %-й сбор с продажи недвижимого имущества, по подсчетам герцога, ежегодно приносили бы в казну Испании более 13 миллионов гульденов. Специально назначенные инспекторы должны были следить за тем, чтобы сбор единовременного однопроцентного налога на капитал приносил еще около 3,5 миллиона гульденов. Новая мера вызвала гнев у всех. Генеральные штаты были в ярости, потому что новые налоги уменьшали их политическую роль, а купцы негодовали из-за финансового давления. Вспыхнула всеобщая забастовка, из-за которой вся работа и торговля встала.

Тут Оранский увидел шанс показать себя. Многие повстанцы бежали в Англию, где создавали новые организации сопротивления. Самой успешной из них была банда авантюристов, лодочников и безработных изгнанников, занимавшаяся пиратством в Северном море под именем водных гёзов, из-за чего плавать по нему стало небезопасно. В этот раз Оранский смог набрать рабочую силу для создания нового флота и вторжения в Нидерланды. Пиратам, в свою очередь, позволили оставить себе награбленное. Так Оранский, у которого не было денег, чтобы заплатить морским гёзам, решал сразу две проблемы.

1 апреля 1572 года небольшой флот под командованием Оранского захватил небольшой порт Брилле. Пока армия гёзов на севере атаковала такие места, как Флиссинген, Арнемюден и Вере, чтобы Оранский получил контроль над территориями Голландии и Зеландии, принц ожидал поддержки французского короля Карла IX, который должен был атаковать испанцев с юга. Однако французам не удалось прорвать испанскую осаду города Монс, занятого Людовиком, братом Оранского. Массовое убийство тысяч кальвинистов французскими католиками в Париже в ночь с 23 на 24 августа, известное как «Варфоломеевская ночь», поставило точку в планах Оранского. Повстанцы больше не могли рассчитывать на помощь гугенотов и французского короля.

Армия Оранского поспешно отступила в Мехелен, который ранее перешел на сторону повстанцев. Когда испанская армия подошла, Оранский быстро покинул город, но жители были уверены в себе и открыли городские ворота испанским войскам. Роковая ошибка, так как Альба и дон Фадрике, его сын, командовавший испанской пехотой, придерживались иного мнения. Их солдатам долгое время не платили жалованье, посему Альба дал им три дня на разграбление города. Поскольку Мехелен поддерживал повстанцев, он отменил все городские вольности. Карательная экспедиция на Мехелен привела к тому, что такие города, как Ауденарде, Дендермонде, Дист и Тонгерен, спотыкаясь, поспешили заключить мир с Альбой.

Дон Фадрике тем временем пустился в погоню за Оранским и молниеносно продвигался на север. Это привело еще к одной резне 15 ноября 1572 года, когда испанские войска вошли в мятежный город Зютфен через пролом в городских воротах, а сотни повстанцев повесили и утопили в близлежащей реке. Следующим был город Нарден. Альба вновь продемонстрировал примерное испанское возмездие. Жителей собрали в городской церкви, затем ее подожгли, и они сгорели заживо. Испанский капитан Хулиан Ромеро, потерявший за военную кампанию в Нидерландах глаз, ухо, руку и ногу, с гордостью заявил, что «ни один ребенок не спасся».

Альба был убежден, что казнями в Мехелене, Зютфене и Нардене подал отличный пример и другие мятежные города теперь сдадутся.

Многие города поспешили заключить мирный договор с испанцами, и только Харлем, крупный город, захват которого разделил бы провинцию Голландия надвое, продолжал сопротивляться. Повстанцы Харлема понимали, что их капитуляция все равно приведет к грабежу и резне, поэтому закрыли городские ворота для Альбы.

Испанские солдаты немедленно настроили против себя весь город. Сопротивление жительниц произвело неизгладимое впечатление. Так, имя Кенау Хасселер, вдовы из Харлема, ставшей символом борьбы с испанцами, сделалось в голландском языке синонимом «строптивой женщины».

Герцог совершенно не был готов к ожесточенному сопротивлению и с извинениями написал королю: «Ни один город еще не защищался так мастерски». Осада длилась семь месяцев, а 13 июля 1573 года победил голод. На стене церкви Святого Бавона до сих пор можно увидеть след от удара испанского пушечного ядра. Тогда и появилось выражение «de kogel is door de kerk», которое означает: «сделанного не воротишь». Харлем заплатил испанцам 240 000 гульденов, чтобы выкупить награбленное, но помимо этого, на рыночной площади Харлема были повешены 300 мятежников. Отныне Харлем находился под управлением Испании.

«Ни гроша в кармане»

Взятие Харлема не стало безоговорочным успехом Альбы, поскольку длительная осада стоила ему 8000 испанских солдат. Пока многие города заключали мир с испанцами, другие продолжали сопротивляться. Так, Алкмар, Раммекенс и Гертрёйденберг остались вне поля зрения Альбы. На море дела у герцога тоже шли не особенно хорошо, потому что испанский флот потерпел тяжелое поражение от водных гёзов в Зёйдерзе. Осада Лейдена, начавшаяся в октябре 1573 года, длилась год и закончилась полным фиаско, когда дамбы были разрушены и испанским солдатам пришлось спасаться бегством, чтобы не утонуть.

Испанский король с недовольством наблюдал за военными просчетами своего главнокомандующего и отстранил стареющего генерала, который все чаще болел. Те шесть месяцев, за которые Альба обещал Филиппу подавить восстание, превратились в семь долгих лет. Испанский король поручил губернатору Милана дону Луису де Рекесенсу отправиться в Нидерланды и заменить Альбу. Выбор был весьма любопытен, поскольку Рекесенс обладал слабым здоровьем, не говорил ни по-французски, ни по-немецки и не имел военного опыта. Кстати, у Рекесенса и не было никакого желания подчищать территорию за Альбой в холодном нидерландском климате.

Король предоставил Рекесенсу самую большую армию, когда-либо дислоцированную в Нидерландах, в количестве 80 000 солдат. Вскоре стало очевидно, что и этого недостаточно, чтобы подавить восстание. Наместник с горечью писал королю: «Альба вошел в Нидерланды, когда мир был восстановлен, и оставил их в руинах».

Потери испанцев все увеличивались. Нерешительная попытка достичь перемирия путем объявления всеобщей амнистии, которая распространялась на всех, кроме лидеров восстания, провалилась. Отмена ненавистного десятого пеннинга и роспуск Кровавого суда тоже не принесли результата. Единственным светлым моментом для Испании стало то, что в апреле 1574 года испанская армия разгромила войска Людвига и Генриха Нассау, братьев Оранского, в битве при Мукерхейде близ Неймегена.

В стычках испанская армия потеряла 150 солдат, однако в армии повстанцев погибло 3000 солдат, включая Людвига и Генриха.

Их тела так и не нашли, возможно, они утонули в болоте. К этому времени Оранский потерял на войне в общей сложности трех братьев, включая свое доверенное лицо и правую руку Людвига Нассау.

Поворотный момент наступил летом 1574 года, когда советники испанского короля забили тревогу. Войны в Нидерландах и в Средиземноморье против османской Турции истощили казну, испанские Габсбурги неслись прямиком к банкротству. Война в Нидерландах обошлась испанскому королю в десять раз дороже, чем было нужно для защиты Испании. Филипп оказался у разбитого корыта. Он писал: «Полагаю, нам придется отказаться от Нидерландов, как я всегда и опасался, из-за нехватки денег. Нам срочно нужны деньги, и наши враги уже знают об этом, так что они не захотят договариваться».

Значительная часть испанской армии подняла мятеж и разграбила Нидерланды. Что еще хуже, Рекесенс умер 5 марта 1576 года, смерть его вызвала полный хаос, поскольку испанский король не назначил ему преемника. Из-за нехватки денег похороны Рекесенса пришлось отложить на несколько дней, пока не было собрано достаточно средств для покрытия расходов. Тем временем Государственный совет пытался как можно эффективнее управлять Нидерландами в окружении мятежных войск, которым не было видно конца. В июле 1576 года мятежники захватили Алст, город, всегда сохранявший преданность королю, и оттуда двинулись по всей стране.

Приказ Государственного совета о том, что мятежные солдаты объявлены вне закона и их можно расстреливать на месте, не произвел особого впечатления. В конце октября 1576 года бродячие мародеры нацелились на Антверпен. Неделю спустя около 5000 солдат, в основном испанцев и немцев, собрались перед городскими воротами, готовые разорить самый большой и богатый город Нидерландов.

Испанская ярость

Подобные военные мятежи не были в то время ни редкостью, ни типично испанским явлением. Но легкость и жестокость, с которой действовали мятежные солдаты, заставили памфлетистов того времени раздуть описание нападений до апокалиптических масштабов. Слабым звеном в обороне Антверпена была не стена, а солдаты и гражданская гвардия. Они заранее покинули свой пост и вернулись домой или отправились в кафе. Мятежники без особых проблем перебрались через стены. Из-за отсутствия централизованной обороны по всему городу шли разрозненные бои между гражданском ополчением, немецкими и валлонскими наемниками, оставшимися в городе, с одной стороны, и испанскими солдатами – с другой. Бойня продолжалась четыре дня.

Джордж Гаскойн, английский солдат, который регулярно писал стихи, ощутил испанскую ярость на себе. Его рассказ «Трофеи Антверпена» (The Spoyle of Antwerpe) имел огромный успех. Несмотря на то что он опирался на более ранний памфлет на нидерландском языке и, предположительно, сгустил краски, его рассказ по-прежнему считается одним из важнейших исторических источников. Например, он был свидетелем повешения купца, потому что мятежников не устроила сумма, которую тот предложил за сохранение его жизни. Немецких наемников, которые пытались обратиться к мятежникам на своем лучшем французском «дорогие испанцы!», убивали без пощады, и Гаскойн видел, как «бесконечное число несчастных немцев лежат в своих доспехах, полностью обугленные; у некоторых вырезаны кишки, а остальные части тела не тронуты, у других сгорели голова и плечи, так что можно было заглянуть в туловище и узнать анатомические секреты природы. У некоторых была сожжена нижняя половина туловища. А у некоторых была отстрелена только верхняя часть черепа…».

Как минимум 500 домов сожгли в центре города. Прекрасная ратуша и городской архив также были охвачены пламенем. Мятежники целыми днями грузили награбленное в телеги. Генеральные штаты сообщили, что «испанская ярость» погубила 18 000 человек, однако более позднее исследование показало, что четырехдневный рейд стоил жизни 2500 жителям и солдатам.

Испанский король после смерти Рекесенса снова назначил наместником родственника. Он отправил в Нидерланды дона Хуана, своего единокровного брата, который в 1571 году со своим флотом одержал громкую победу над турками при Лепанто. Король тем временем обеспечил мирный договор с Турцией победой при Лепанто, а прибытие серебряного флота из заморских колоний пополнило испанскую казну.

Нидерланды все еще можно было привести к повиновению. Неудержимый дон Хуан проделал путь из Италии в Нидерланды с большой бравадой, но по прибытии в Люксембург в начале ноября ему тут же дали понять, что свой план по приведению Нидерландов в порядок он может оставить себе на память.

В Генте собрались представители двух северо-западных провинций, Голландии и Зеландии, а также Утрехта, Брабанта, Фландрии, Мехелена, Артезии, Эно, Валансьена, Лиля, Дуэ, Намюра и Турне. 8 ноября 1576 года, на следующий день после разграбления Антверпена, они заключили договор о Гентском умиротворении, который подготовил Марникс ван Синт-Альдегонд, верный советник Оранского.

Договор содержал 25 статей: в нем повторялось требование, чтобы испанские войска покинули Нидерланды, чтобы испанские замки принуждения и цитадели были разрушены, чтобы Нидерландами больше не руководили иностранцы или иностранное правительство, чтобы была объявлена всеобщая амнистия, чтобы все изгнанники могли вернуться домой, чтобы была отменена конфискация товаров и имущества (кроме конфискованного имущества католической церкви) и чтобы между провинциями могли свободно перемещаться товары, услуги и люди. Подписавшиеся пообещали друг другу взаимную помощь в изгнании испанцев и потребовали приостановить вывешивание плакатов против еретиков. Однако стороны выбрали золотую середину, при которой окончательное урегулирование религиозного вопроса зависело от политических, экономических и военных потребностей.

Провинции Голландия и Зеландия объявили себя единообразно кальвинистскими, а в других провинциях католицизм допускался наряду с кальвинистской доктриной. Ни о каком религиозном мире не могло быть и речи, пока испанцев окончательно не изгнали из Нидерландов.

Генеральные штаты, подписав новый договор, застали врасплох нового наместника дона Хуана. Дону Хуану не оставалось ничего другого, как согласиться на заключение мира. Три месяца спустя он обнародовал «Вечный эдикт», в котором поклялся соблюдать все статьи пакта. Испанский король тем временем выписал дону Хуану доверенность, позволяющую вернуть его войска домой при условии, что Генеральные штаты выплатят им жалованье. Однако тех, кто думал, что после 11 лет войны наконец-то наступит мир, ждало разочарование.

Когда Оранский отклонил его предложение о сотрудничестве, дон Хуан прибавил скорость. Он отмел обещание соблюдать условия умиротворения и пошел со своими войсками на цитадель Намюр. Всего через год после прибытия дон Хуан получил известие, что Генеральные штаты отныне считают его врагом.

Кальвинистская республика Гент

В административном хаосе на нидерландской сцене появился австрийский Габсбург. 20-летний эрцгерцог Маттиас Австрийский, племянник Филиппа и сын Максимилиана II, после смерти отца в 1576 году сообщил Генеральным штатам, что с радостью примет на себя управление Нидерландами.

Маттиас был третьим сыном императора Максимилиана II, и шансов, что он в обозримом будущем займет трон, было мало, поскольку его старший брат Рудольф II наследовал отцу в 1576 году и получил корону императора. Проблема заключалась в том, что никто не поинтересовался мнением Маттиаса. В конце концов, у эрцгерцога не было никакого политического опыта. Но Генеральные штаты и особенно герцог Аарсхот, штатгальтер Фландрии, разглядели что-то в правителе, который был близок к императору из династии Габсбургов и мог составить противовес кальвинистским поклонникам Оранского. Они отправили ему приглашение приехать в Нидерланды в начале октября 1577 года.

Оранский приветствовал эрцгерцога энергично и обаятельно, но при этом активно использовал роль «заместителя эрцгерцога», в результате чего габсбургский эрцгерцог, который, по слухам, имел любопытную привычку ходить по дому в имитации старинных доспехов, стал политической игрушкой Генеральных штатов и удобным помощником Оранского. Вскоре Маттиаса прозвали «пажом принца», потому что все видели, что службу несет именно Оранский.

Тем временем вслед за Брюсселем на кальвинизм перешел и Гент. Революционный кальвинистский комитет вернул себе утраченные городские привилегии, кальвинистскую академию Гента хотели превратить в «голландскую Женеву» – учебное заведение для распространения кальвинизма в Нидерландах.

Два дворянина, Франсуа ван Рихове, представитель низшего дворянства, и Ян ван Хембис, ярый кальвинист, посадили герцога Аарсхота и епископов Ипра и Брюгге в тюрьму. Комитет установил кальвинистскую республику и втянул окрестные города в революционную смуту.

Гентские кальвинисты сделали жизнь католических монашеских орденов как можно более невыносимой, едва ли отличаясь от персонажей выпущенных ранее Карлом памфлетов о еретиках. В монастырях стояли солдаты, церковные службы срывались, а церкви пустели. Комитет усердно искал «грешных монахов», поскольку, по мнению кальвинистов, все католики были «развращенными содомитами». Эта так называемая угроза дала кальвинистам прекрасный повод спасти Гент от «великой опасности». Поэтому их солдатам не понадобилось много времени, чтобы захватить гентские монастыри доминиканцев, августинцев, кармелитов и францисканцев.

Монастырское имущество уничтожалось, мародеры вытаскивали из погребов бочки с вином, после чего напивались и развлекались тем, что делали горки из запасов масла, переодевались в священников и разбрасывали повсюду просфоры. 15 монахов арестовали и доставили в Гравенстен, где их пытали. Монах, который не пережил пыток, был немедленно приговорен посмертно: позже его тело сожгли на поле для виселицы, а внутренности выбросили в реку Лис. Монахов, обвиненных в «пассивной содомии», выпороли и изгнали из Фландрии. Остальные оказались на костре на площади Врейдагсмаркт.

Jambe cassée [171]

Тем временем все были убеждены, что с новым правителем, эрцгерцогом Маттиасом, «защитником свободы Нидерландов от тирании испанцев», мало что удастся сделать. Генеральные штаты отказались предоставить Маттиасу какие-либо дополнительные льготы, и в 1580 году эрцгерцог был вынужден дрейфовать в сторону Вены.

Только иностранные вспомогательные войска, по мнению Оранского, способны были обеспечить достаточный вес и, таким образом, создать переломный момент в восстании. Принц, к ужасу кальвинистов, обратился к французскому католику принцу Франсуа-Эркюлю Валуа, Monsieur, более известному как герцог Анжуйский, который, по словам Оранского, смог бы проводить умеренную религиозную политику в Нидерландах.

Хаос в Нидерландах тем временем перерос в настоящую гражданскую войну. Эрцгерцог Маттиас отбыл, поджав хвост, а предыдущий наместник дон Хуан умер от тифа в октябре 1578 года в армейском лагере близ Намюра. Ему наследовал Алессандро Фарнезе, сын Маргариты Пармской.

Король Филипп поручил Фарнезе переманить недовольных южных католиков из Артезии, Эно и Французской Фландрии в испанский лагерь. Их объединяло «недовольство» политическим превосходством гентских кальвинистов. В январе 1579 года они подписали Атрехтскую унию, заверив испанского короля в своей верности и признав Фарнезе новым правителем. Не прошло и трех недель, как делегаты Голландии, Зеландии, Гелдерна, Утрехта и Гронингенского Оммеландена подписали Утрехтскую унию, к которой также присоединились фламандские и брабантские города, такие как Гент, Ипр, Брюгге, Антверпен и Мехелен.

Подписанты обещали «оставаться вместе навсегда». Каждая провинция могла выбирать религию по своему усмотрению, не опасаясь преследований. Католики на юге оказались диаметрально противоположны кальвинистам на севере, и политического раскола между провинциями вряд ли можно было избежать.

Новые переговоры, начатые в 1579 году между повстанцами и испанским королем, не достигли результата, поскольку как роялистские партии, так и кальвинистские повстанцы остались при своем. Советники короля вздыхали, что «во всем мире не сыскать столько серебра, чтобы решить ситуацию во Фландрии с помощью силы».

Анжуйский заранее сообщил Оранскому, что приедет в Нидерланды только в том случае, если Генеральные штаты официально отвергнут испанского короля. Именно с этой целью 26 июля 1581 года Генеральные штаты опубликовали Акт о клятвенном отречении. В нем содержался тщательно составленный обвинительный акт против власти Филиппа. Портрет испанского короля больше не должен был украшать монеты Нидерландов, а его имя и печать больше не должны были использоваться в официальных документах. Филипп II отныне не считался правителем Нидерландов: «Подданные были созданы Богом не для того, чтобы подчиняться монарху во всех его приказах и служить ему как рабы. Монарх правит по милости своих подданных и должен править ими правильно и разумно, защищать и любить их. […] Если монарх не выполняет свои обязанности… то он не монарх, а тиран… Поэтому мы окончательно потеряли надежду на примирение и в дальнейшем лишены какой-либо поддержки. […] Поэтому мы по праву отказываемся от испанского короля».

Таким образом, герцог Анжуйский стал новым монархом Нидерландов, и когда он приплыл во Флиссинген из Англии в феврале 1582 года, Оранский приветствовал его, преклонив колено. Герцог был едва ли полутора метров ростом, а его лицо обезобразила оспа. Виконт Тюренн описал герцога Анжуйского как «едва ли не самого уродливого человека, которого можно встретить». Вильгельм надеялся, что французский герцог приведет не только войска, но и установит мир в Нидерландах, поэтому подчеркивал символизм его прибытия. Анжуйского принимали в Антверпене со всеми почестями, как и подобает монарху, который совершает радостный въезд. Но это не означало, что все были одинаково рады приезду герцога. Жителям Антверпена хотелось самостоятельно управлять своим городом, а не отдавать его в руки «нового незнакомца». Они скорее бы захотели избавиться от нового герцога Брабантского, чем разбогатеть. Возможно, герцогу Анжуйскому светила прекрасная карьера правителя, но его уже отодвинули на второй план Генеральные штаты, как и в случае с эрцгерцогом Маттиасом. Обещанная финансовая помощь для снабжения французских вспомогательных войск тоже не поступила, поэтому, как красноречиво выразился английский историк Генри Камен, «герцог правил, но не властвовал».

Вся эта ситуация сильно беспокоила герцога, и в начале 1583 года, когда его французские союзники наконец-то появились на передовой, он решил преподать своим «врагам» урок. Анжу, однако, выбрал своим противником не Фарнезе, а повстанцев, и начал наступление, в частности, на Остенде, Дюнкерк и Брюссель. Военная операция провалилась, но герцог посмотрел еще и в сторону Антверпена и на сей раз решил сам возглавить атаку. Все это событие напоминало французскую оперетту – с драматическими последствиями для Анжуйского. Герцог ловко провел 3500 своих солдат в антверпенские ворота Кипдорппорт, якобы для проверки войск. Как только они оказались в воротах города, французский всадник по команде упал с лошади, громко крикнув, что при падении сломал ногу.

Крик «Jambe cassée!» [172] стал сигналом к вторжению в город. Анжуйский выступил под крики кавалерии «Villegagnéé, vive la messe, tue, tue!» [173]. Но жители еще не забыли о том, как унизили испанцев в ноябре 1576 года, и упорно сопротивлялись. Они возводили баррикады, забрасывали французских солдат мебелью с крыш и обливали их кипятком. Вся операция едва ли длилась час, пока Анжуйский не был вынужден отступить вместе со своими людьми. «Французская ярость» оказалась фарсом. Атака стоила герцогу 2000 французских солдат, а уборка их тел заняла больше времени, чем сама атака. Принц, которого собственный брат Генрих III с усмешкой называл le petit singe [174], выставил себя безнадежным дураком. Анжуйский уехал во Францию. Он умер год спустя от последствий туберкулеза.

Убийство Вильгельма Оранского

В июне 1580 года испанский король официально отлучил Оранского от власти. По мнению Филиппа, именно Оранский был виноват в том, что переговоры, начатые габсбургским императором в Кельне в 1579 году для достижения примирения, ни к чему не привели. Филипп, казалось, забыл, что испанцы твердо стояли на своем на протяжении всей встречи и не шли ни на какие уступки. Принц, которого теперь обвиняли в «измене человечеству», был лишен всех прав. Оранского объявили вне закона: «В услужение Богу, да проявит любой, гражданин или иностранец, свое благочестие и великодушие ради нас и ради общего процветания… и сумеет избавить нас от этой чумы, и передаст нам, мертвых или живых, или лишит его жизни». Убийце за «акт великодушия» обещали 25 000 золотых крон, прощение за совершение преступления и дворянский титул.

Первая реальная попытка избавиться от Оранского была предпринята в марте 1582 года. 18 марта он устроил у себя дома «открытый ужин» – общественное мероприятие, на котором посетители могли издалека понаблюдать за тем, как едят дворяне. В тот день двадцатилетний Жан Жорегу хотел обратиться к Оранскому с прошением. Жорегу воспользовался случаем и направил на Вильгельма пистолет. Однако в пистолет было насыпано слишком много пороха, и в результате убийце оторвало большой палец правой руки. Пуля попала принцу под правое ухо, прошла сквозь нёбо и левую щеку, не задев ни языка, ни зубов. Преступник был убит на месте. Двоих сообщников арестовали и повесили напротив ратуши Антверпена. Из документов в кармане Жорегу следовало, что его нанял разорившийся испанский купец.

Вильгельм пережил нападение, но через две недели вскрылась большая вена, и членам семьи и слугам пришлось 10 дней и ночей прижимать к ране вату, пока врач наконец не смог зашить рану.

Второе и фатальное нападение произошло два года спустя. 10 июля 1584 года Оранского застрелил Бальтасар Жерар, фанатичный католик, выходец из города Безаннен во Франш-Конте, в собственном доме в Делфте. Жерар поступил на службу к Оранскому под вымышленным именем, что позволило ему без лишних вопросов сблизиться с принцем. Получив приглашение на встречу с Оранским, Жерар взял с собой пистолеты в гостинице, где он проживал. Он три раза выстрелил в Оранского в его доме у подножия лестницы.

Две пули попали в стену и до сих пор виднеются на нынешней ратуше Делфта. Третья, смертельная пуля поразила Вильгельма в грудь. По преданию, принц успел произнести: «Mon Dieu, ayez pitié de mon âme, et de ce pauvrepeuple!» – в свободном переводе «О Боже, сжалься над моей душой… Сжалься над этим несчастным народом», но более позднее расследование показало, что Вильгельм умер мгновенно. Жерар не смог вовремя скрыться. Его задержали, пытали и в конце концов казнили.

Казнь заняла четыре дня и превратилась в ужасное зрелище. Жерара тянули вверх за обе руки, после чего снова и снова бросали вниз, пока не вывихнули руки. Его били плетьми, после чего раны натирали солью, отрубили правую руку, а на третий день казни палач вырезал Жерару грудь, засыпал раны солью и отрубил левую руку. В последний день казни палачи раскаленными щипцами отрывали куски плоти от его тела, затем разрезали живот и сожгли внутренности. Наконец, сердце Жерара «вырвали и бросили ему в лицо». Тело было четвертовано, а останки выставлены у различных ворот города.

Восстание вступило в новую фазу. Испанский король мог аннексировать Португалию, что дало бы новый финансовый импульс войне в Нидерландах. Алессандро Фарнезе двинулся на север. 3 июля, за неделю до убийства Оранского, Фарнезе начал окружать Антверпен.

9. Побег из Антверпена

Военный гений. – Окружение Антверпена. – Разгромленный испанский флот. – Падение Фарнезе

Наместники, назначенные руководить Нижними Землями после Марии Венгерской, не оставили за собой впечатляющего политического следа. Маргарита Пармская, единокровная сестра испанского короля, практически не имела никакого административного опыта. Она превратилась в игрушку в руках членов Государственного совета.

Герцог Альба следовал непримиримому политическому курсу «кнута и пряника». Никто не заметил никаких «пряников», но активное использование «кнута» закончилось унизительными репрессиями в Нидерландах. С приходом Альбы Нидерланды попали в затяжную спираль насилия. Луиса де Рекесенса неохотно отправили в Брюссель, чтобы он возглавил администрацию Альбы, но он умер всего через два года. Наконец, дон Хуан, единокровный брат Филиппа и военный герой, ничего не смыслил в дипломатии, так что Южные Нидерланды погрузились в открытую гражданскую войну.

Алессандро Фарнезе, сын Маргариты Пармской, был из другого, а главное, более удачного теста. Фарнезе воспитывался при испанском дворе с четырнадцати лет. Он вырос человеком физически развитым, который, помимо прочего, свободно владел латынью и греческим. Один историк описал принца Пармского как «способного и находчивого, богатого и цивилизованного, хитрого и умного», – предыдущим наместникам Нидерландов было до него далеко.

В 1577 году дон Хуан предложил Фарнезе, с которым они вместе выросли при испанском дворе, отправиться в Нидерланды и возглавить испанские войска в качестве полевого командира. На тот момент ситуация для испанцев выглядела совсем не радужно. Повстанцы взяли под контроль почти все нидерландские провинции, и только Намюр и Люксембург остались в руках дона Хуана.

Дон Хуан умер в октябре 1578 года в армейском лагере близ Намюра от тифа, а Фарнезе занял место своего друга детства. Испанский король предпринял еще одну вялую попытку восстановить Маргариту Пармскую на посту наместницы, но Фарнезе выступил против назначения своей матери. Маргарита, по словам Фарнезе, не смогла бы сдержать восстание. В конце концов Филипп смирился и отправил Маргариту на родину.

В распоряжении Фарнезе были только валлонские и немецкие вспомогательные войска, поскольку дон Хуан выполнил свое предыдущее обещание на посту наместника и вывел испанский и итальянский гарнизоны. Фарнезе понимал, что ему срочно необходимо одержать военную победу с гораздо меньшей армией, чтобы добиться необходимого уважения со стороны повстанцев. Целью был город Маастрихт, важный торговый центр, снабжавший как повстанцев, так и роялистские войска во время войны.

Войска Фарнезе окружили город в марте 1579 года, отрезав Маастрихт от внешнего мира. Длительная осада позволила сберечь солдат, а изоляция подрывала моральный и боевой дух повстанцев. Осада длилась долгих четыре месяца, но Фарнезе в конце концов одержал верх. Жители и городской гарнизон были настолько измучены голодом и болезнями, что едва держались на ногах. В июне войска Фарнезе вошли в Маастрихт и полностью разграбили город.

После победы испанцы вновь подняли паруса. Провинции и города, которые отреклись от повстанцев, подписав Атрехтский договор, вернувшись под крыло Испании, в 1582 году единодушно согласились призвать испанских и итальянских солдат обратно в Нидерланды.

Филипп тем временем мог бы аннексировать Португальское королевство, чтобы испанская казна тут же получила все доходы с португальских заморских территорий. Теперь Фарнезе получал от короля фиксированное ежегодное жалованье в размере 3,5 миллиона гульденов для восстановления армии и продолжения Реконкисты Нидерландов. Летом 1583 года испанская армия, численностью те же 50 000 человек, двинулась на север от Турне вдоль западной прибрежной полосы. Такие города, как Дюнкерк, Ньивпорт, Менен, Верне и Диксмёйде, попали в руки испанцев без каких-либо проблем. Испанский штурм было не остановить. Захвачены оказались Сас-ван-Гент, Экло и Рупельмонде. Ипр, Брюгге и Гент испанская армия окружила, заморила голодом, а затем захватила.

Принцу Пармскому удалось за год вернуть в лагерь испанского короля все важные фламандские города, за исключением прибрежного города Остенде. Английская королева-протестантка Елизавета потеряла фламандскую буферную зону, а Испания наконец-то смогла восстановить прямой доступ к Северному морю.

Неприступная крепость Антверпена

Герцог Альба правил Испанскими Нидерландами железной рукой. Репутация безжалостного военного ускорила продвижение еще до прибытия в Брюссель в 1567 году: для Альбы страх был лучшим средством поставить повстанцев на колени. Фарнезе придерживался другого подхода. В своих многочисленных публичных письмах генерал оттачивал образ «милостивого правителя», военачальника, который хотел не жестокого подчинения, а мира. Не ястреб войны, а una paloma bianca, голубь мира. Если оставить в стороне грабежи и зверства после взятия Маастрихта, то Фарнезе с его чарующим напором действительно удалось склонить фламандские города на свою сторону. Жителям разрешили сохранить прежние городские привилегии, и Фарнезе объявил всеобщую амнистию в каждом завоеванном городе. Благодаря этому кальвинисты смогли остаться в городе, если не будут нарушать общественный порядок.

Кальвинистам, которые не подчинялись, было обещано свободное отступление. Около 15 000 кальвинистов из Гента, примерно треть всего населения, сразу после захвата в сентябре 1584 года ушли со всем своим имуществом в северные провинции. Теперь, когда Фарнезе отвоевал Фландрию, он нацелился на Брабант. В августе 1584 года Брюссель был окружен. Голодающие жители Брюсселя сдались семь месяцев спустя. Только Мехелен и Антверпен, провозгласившие Антверпенскую республику, отсутствовали в перечне побед Фарнезе.

Незадолго до своего отъезда в Делфт принц Оранский назначил своего ближайшего советника Марникса ван Синт-Альдегонда мэром Антверпена и поставил ему задачу сплотить политические ряды и подготовить Антверпен к нападению Фарнезе. Марникс выбрал шесть мастеров фортификации, чтобы привести укрепления вокруг города в состояние наивысшей готовности. Теперь ахиллесовой пятой города были не столько укрепления, сколько оборонительные сооружения вдоль Шельды. Перед отъездом Оранский предложил пересечь Блаугарендейк и Каувенстейнседейк близ деревни Лилло, чтобы можно было установить водное сообщение между Зеландией и Антверпеном. Таким образом, в случае нападения Фарнезе государственный флот мог прийти на помощь Антверпену через затопленные луга. Этот план вызвал громкий протест антверпенских мясников, поскольку затопленными оказались бы их пастбища, на которых летом паслись 12 000 голов скота.

Тогда новый мэр Антверпена разрешил затопить польдеры к северу от города. Над водой по-прежнему возвышались только башни церквей и крылья мельниц таких деревушек, как Боргервеерт, Мельселе и Калло. Кроме того, Марникс приказал построить несколько новых фортов на левом берегу Шельды и укрепить форты в Лилло и Остервеле на правом берегу реки. Антверпен выглядел как неприступная крепость, вполне пригодная для того, чтобы противостоять Фарнезе.

Тем временем принц Пармский окружил Мехелен, но оставил часть войск в ожидании капитуляции города и направился к Антверпену в октябре 1584 года. Фарнезе отдал приказ окружить Антверпен четырьмя месяцами ранее и приказал построить два новых форта вдоль Шельды: Святой Марии на левом берегу у портовой деревни Калло и Святого Филиппа на правом берегу Шельды.

Два форта должен был соединять корабельный мост длиной более 700 метров. Два итальянских инженера отвечали за строительство огромного сооружения. Фарнезе приказал 1000 рабочих прорыть канал от Калло до Кемзеке, чтобы как можно быстрее доставлять строительные материалы для моста. Например, 10 000 бревен, 200 000 железных гвоздей из Гента и 1500 корабельных мачт из Дании доставлялись по недавно прорытому каналу в лагерь испанцев. Последний участок корабельного моста был переброшен 32 плоскодонными лодками, через которые был проложен пешеходный мост. С обеих сторон мост защищали десятки барж, на которых были установлены 1500 мачт датских кораблей, направленных металлическим наконечником наружу. Вся операция уложилась в шесть месяцев. В конце февраля 1585 года проход через Шельду был полностью перекрыт.

Пармский со своим Puente de Farnese – Фарнезским мостом – взял Антверпен в осаду и нацелил на него свои 200 орудий. Последний крупный протестантский оплот Южных Нидерландов оказался в ловушке.

Антверпен постоянно просил о помощи во время испанских приготовлений, но она пришла только после того, как был достроен корабельный мост. Флоту из 200 голландских кораблей удалось захватить крепость Лифкенсхук на левом берегу Шельды. Однако этого было недостаточно, чтобы прорвать блокаду. Для жителей Антверпена настал момент продемонстрировать секретное оружие.

Итальянский инженер Федериго Джамбелли ранее обращался к испанцам с предложением своих услуг, но, когда они не дали согласия, Джамбелли поехал в Антверпен. Оказавшись там, он рассказал повстанцам о своем плане создания плавучей бомбы замедленного действия.

Мэр Марникс ван Синт-Альдегонд прислушался к его предложению. Джамбелли с помощью двух антверпенских часовщиков превратил не один, а два корабля в «адские машины». Корабли, названные «Фортуна» и «Надежда», начинили взрывчаткой, нагрузили разбитыми надгробными плитами, мраморными осколками, тысячами гвоздей, несколькими килограммами старого железа, пулями и покрыли кирпичным настилом. На палубе разместили костер из дров, отчего «Фортуна» и «Надежда» стали похожи на плавучие костры. Когда ветер подует в должном направлении и будут получены нужные сигналы с Шельды, «Фортуна» и «Надежда» отправились бы к корабельному мосту вместе с 15 другими огненными кораблями. Горящие корабли впервые использовали древние греки, но поскольку без капитана их можно было относительно быстро обезвредить, в Средние века их использовали лишь эпизодически.

Разница между теми временами и настоящим моментом заключалась в том, что, кроме пожарных кораблей, в направлении испанского противника плыли две плавучие осколочные бомбы с детонатором и взрывчаткой общим весом 7 тысяч килограммов.

В ночь с 4 на 5 апреля 1585 года «Фортуна» и «Надежда» вместе с другими горючими кораблями отплыли от причалов Антверпена к корабельному мосту. Испанские солдаты напряженно следили за тем, как горизонтальные мачты на баржах перед мостом останавливают горящие корабли. Тем временем антверпенцы притихли, поскольку «Удача» дрейфовала к левому берегу Шельды, где корабль взорвался, не сумев нанести никакого ущерба корабельному мосту. «Надежда» двигалась в правильном направлении. Судно дрейфовало по течению между оборонительными линиями и натолкнулось на мост.

Когда солдаты бросились тушить пожар, начался настоящий ад. Взрыв был оглушительным и пробил шестидесятиметровую брешь в мосте. Разные источники заявляют, что погибло от 300 до 800 человек. Фарнезе чудом избежал смерти, потому что офицер вовремя предупредил его о необходимости укрыться, но принца буквально сбила с ног взрывная волна, и он пролежал без сознания два часа. Испанский капитан Алонсо Васкес описывал огромные разрушения, вызванные «Надеждой», так: «Земля сотрясалась, а некоторые думали, что мир погибает, все предстали перед судилищем Божьим; другие думали, что ад разверз свои врата и земля раскололась… Воды могучей реки Шельды вздыбились и хлынули на окружающую землю. Все, кто стоял на заграждении, видели дно реки. […] В Генте, который находился в одиннадцати милях от места событий, разбились все окна в церквах. […] Некоторых солдат разорвало на части, другие сгорели, от третьих нашли только туловище».

По словам Васкеса, некоторые жертвы «в полном вооружении были отброшены на расстояние до километра, и со всех сторон слышались крики солдат о помощи до глубокой ночи».

Жители Антверпена пришли в дикий восторг. Теперь все возлагали свои надежды на атаку нидерландского флота, который окончательно разрушит корабельный мост. В результате недоразумения помощь нидерландцев не подоспела. У испанцев было время залатать брешь в мосте. Последовал еще один штурм, когда нидерландский флот атаковал Каувенстейнседейк. Мэр Антверпена немедленно объявил о победе. Фарнезе не хотел так легко сдаваться. Пока повстанцы устраивали праздник в центре Антверпена, испанские войска сражались с нидерландским флотом не на жизнь, а на смерть.

Когда ситуация изменилась, флот разбился о дамбу, после чего испанцы уничтожили врага. Позже, когда Фарнезе захватил еще и очень дорогой антверпенский военный корабль Fin de la Guerre, празднования в центре Антверпена прекратились. Город все еще был в ловушке.

Портовый город был окружен уже семь месяцев, попытки прорвать блокаду всегда заканчивались фиаско. Запасы продовольствия на складах Антверпена истощались пугающе быстро, а в центре города вспыхивали беспорядки. Под давлением пейсвиллеров, политической группы, выступавшей против городского правительства, начались переговоры с Фарнезе. Когда в июле 1585 года распространилась весть о том, что Мехелен сдался, последнее сопротивление было сломлено.

Фарнезе, как и в других завоеванных городах, объявил всеобщее помилование. Жителям разрешили сохранить все привилегии, а кальвинистам дали четыре года, чтобы перейти в другую веру или собрать вещи. В то же время на город был наложен штраф в размере 400 000 гульденов, а в военной цитадели разместили 2000 немецких и валлонских солдат. 17 августа 1585 года была подписана капитуляция. Южные Нидерланды снова оказались в руках испанского короля после войны, которая длилась 18 лет.

«Красивый город, но люди слишком грязные»

По словам Филиппа, победы Фарнезе «позволили восторжествовать истинной вере», но результатом стала настоящая миграция кальвинистов, желавших бежать к единоверцам. В Антверпене Генеральное помилование вынудило 6000 кальвинистов обратиться в новую веру, но 40 000 других антверпенских кальвинистов, очевидно, решили иначе и покинули город. Антверпен потерял почти половину своих жителей (в 1589 году в городе проживало всего 42 000 человек), и, если верить летописцам, во внутренних районах города опустело столько домов, что на улицах снова выросла трава. Аналогичная ситуация была в таких городах, как Брюгге, Мехелен и Гент. В сельской местности ситуация ничем не отличалась, деревни и села оказались совершенно заброшены. Не только испанская реоккупация, но и неурожаи 1584 и 1585 годов вызвали поток беженцев из Южных Нидерландов в такие города, как Роттердам, Харлем, Гауда, Дордрехт, Утрехт и Амстердам.

Миграция стала настоящей трагедией для экономики Испанских Нидерландов. Помимо культурной интеллигенции, десятки тысяч купцов и квалифицированных ремесленников закрыли за собой дверь. В общей сложности на север переселились 100 000 ссыльных. Например, в последней четверти XVI века население Амстердама утроилось, с 30 000 жителей в 1578 году до мегаполиса с населением 175 000 человек в середине XVII века. Однако на юге Нидерландов такие города, как Брюгге, Гент, Брюссель и Антверпен, опустились в рейтинге до провинциальных. Разделительная линия между Северными и Южными Нидерландами еще больше осложнилась из-за препятствий на пути поставок сырья и экспорта товаров в Антверпен и из него. Город потерял свое центральное положение и обратился за торговлей к Испанским Нидерландам.

Поначалу изгнанников приняли там с распростертыми объятиями, но вскоре голландские колокола и свистки пришлось убрать, когда выяснилось, что, помимо высокообразованной элиты и богатых купцов, на север бежали и многие бедные южные голландцы. Они почти не были обучены грамоте, а в карманах у них не было ни гроша. В результате переизбыток рабочей силы привел к падению заработной платы и резкому росту бедности в голландских городах. Кроме того, растущий спрос на продукты и одежду привел к молниеносному росту цен. Массовый приток беженцев на Север вызвал еще и нехватку жилья, что резко повысило арендную плату. Всего за 50 лет она выросла в четыре раза.

Помимо экономических проблем нарастала культурная и социальная напряженность. Экономическое сердце Соединенных провинций всегда находилось на Юге Нидерландов, но из-за перемещения населения центр тяжести сместился к Северу. Северные Нидерланды фламандцы считали неблагополучной и неполноценной территорией. Эразм, который сам родился в Роттердаме, также резко высказывался о голландцах, которых считал «простым народом… нецивилизованным и лишенным всякой учености». В любом случае «простым и сдержанным голландцам» не очень нравилось показное поведение изгнанников: «Брабантцы и фламандцы, покинувшие родину из-за религии, принесли с собой пышность и великолепие одежды в города, в которых нашли приют, [и] склонили жителей к тщеславию, к избытку яств и деликатесов, что весьма необычно и неподобающе здесь, в стране».

В голландских провинциях жители привыкли ходить в простой и сдержанной одежде, точно так, как ранее предписывал Кальвин. Это резко контрастировало с богатыми брабантцами, которые демонстративно шествовали по улицам Амстердама в экстравагантных и дорогих нарядах, громко разговаривая на непонятном языке. Антверпен был богатым портовым городом, торговой метрополией, в которой многие богатые антверпенские купцы подражали испанской моде, надевая дорогой черный бархат и испанские воротники, так называемые «мельничные жернова». За это их прозвали «сеньорами», или Sinjoren, но они ловко превратили прозвище в почетный титул. Спустя 30 лет фигура антверпенского «сеньора» получила главную роль в популярной комедии «Испанский брабантец» амстердамского поэта и драматурга Гербранда Бредеро.

Житель Антверпена без гроша в кармане Иеролимо предстал там антверпенским хипстером-авангардистом, описав Амстердам как «красивый город, но люди слишком грязные» и назвав его жителей «волосатыми болванами… которые живут так просто и легко, и если они что-то испортили, то это глупо».

Поначалу зажиточными южными мигрантами восхищались: их состоятельностью, более высоким уровнем образования и тем, что они способствовали буму торговли и промышленности в северных провинциях. Но помимо того, изгнанники привезли в багаже самоуверенность и самодовольство столь огромные, по мнению голландцев, что многих из них считали более «шумными, заносчивыми, надменными и вспыльчивыми, чем голландцы». «Надутые самодовольные глупцы», чья речь изобилует французскими заимствованиями, но они делают вид, что говорят на международном языке.

Голландцев, в свою очередь, описывали как «тупых» и нищих, «безмозглых голландских деревенщин», слишком глупых, чтобы понимать красивый брабантский диалект.

Социальная и культурная напряженность привела к тому, что многие беженцы почувствовали себя нежеланными гостями в своих новых домах. К ним относились придирчиво из-за знаний и денег, голландцы не допускали их к общественной жизни. Тем не менее культурная и экономическая утечка мозгов придала Северу огромный импульс. Пока такие города, как Гент, Брюссель и Антверпен, медленно выбирались из экономической пропасти, Амстердам и Роттердам процветали, как никогда прежде. Харлем и Лейден превратились в крупнейшие промышленные центры Нидерландов. Несмотря на социальные и культурные разногласия, подавляющее большинство беженцев продолжило жить в республике. Они сделались движущей силой золотого века Нидерландов. В начале XVII века Антверпен стал средоточием алмазной промышленности, а также текстильного ткачества и крашения.

Падение Фарнезе

Завоевания Фарнезе вернули Южные Нидерланды под крыло Испании. Его военная и дипломатическая проницательность принесла ему славу и членство в ордене Золотого руна всего за три года, но ему не удалось сохранить набранный темп. Война и неурожай полностью подорвали экономику Южных Нидерландов, уморив голодом не только население, но и солдат. Английская королева тем временем приступила к активным действиям. Летом 1585 года она заключила с республикой Нонсачский договор, по которому повстанцы получили от королевы ссуду и еще 6000 солдат, чтобы продолжать борьбу против Испании. Королева-протестантка всегда была бельмом на глазу у испанцев.

Поддержка повстанцев и набеги англичан на караваны серебра из колоний постепенно привели к тому, что гнев Филиппа достиг точки кипения. Он счел соглашение с республикой прямым оскорблением в свой адрес и в том же году объявил Елизавете войну.

В конечном итоге разработка плана завоевания Англии заняла более двух лет, но когда весной 1588 года Непобедимая испанская армада отплыла из порта Лиссабона к побережью Фландрии с 30 000 человек на борту, все свидетельствовало о том, что Англию можно захватить. На деле все было наоборот. За демонстрацией великой испанской мощи скрывался план нападения, который изобиловал подводными камнями. Филипп передал командование флотом герцогу Медина-Сидония, своему кузену.

Герцог был отличным управленцем, но у него не было никакого военного опыта. Более того, он никогда ранее не командовал флотом. Непобедимый флот частично состоял из громоздких и устаревших кораблей. Кроме того, большая часть солдат на борту представляла собой ватагу необученных новобранцев, призванных незадолго до высадки. Испанский король, однако, был уверен в хорошем исходе и написал герцогу, чтобы тот рассчитывал на Божью милость. Оглядываясь назад, можно сказать, то было слабым утешением, поскольку у Бога, похоже, был выходной. Вторжение обернулось настоящим кошмаром для испанцев. Громоздкие корабли продвигались так медленно, что запасы продовольствия и питьевой воды закончились гораздо раньше, чем ожидалось, а когда Армада наконец появилась у берегов Англии после сильного шторма, Фарнезе, который должен был пересечь Ла-Манш из Ньивпорта со своим флотом и 17 000 солдат, бесследно исчез.

Государственный флот республики блокировал Ньивпорт, и Фарнезе не оставалось ничего другого, кроме как ждать, пока Армада терпит поражение от англичан. Борьба между «величайшей морской державой со времен Сотворения мира» и английским флотом заняла две недели. Английский флот не превосходил численно испанскую армаду, но состоял из хорошо вооруженных, быстрых и маневренных кораблей. Англичане нанесли испанцам коварный удар [175]. Одни испанские корабли сбились с курса и столкнулись друг с другом, другие сели на мель у берегов Англии и затонули, а третьи англичане преследовали до самой Скандинавии. Герцог Медина-Сидония с третью флота и половиной войск отступил обратно в Испанию. С этого момента Британия властвовала над морями.

Цена сокрушительного поражения испанцев от англичан оказалась немалой. Все это предприятие обошлось Филиппу в 10 миллионов дукатов, что втрое превысило первоначально заложенный бюджет. В результате Испания третий раз за 40 лет оказалась на грани банкротства.

Неудавшееся вторжение стало политической эпитафией Фарнезе. Филипп потерял лицо на международной сцене и обвинил кузена в том, что тот покинул армаду на поле боя. В испанских рядах даже пошли слухи, что Фарнезе вел двойную игру. Сам Фарнезе заранее направил королю замечания о неосуществимости плана вторжения, но Филипп, казалось, об этом совсем забыл.

Генерал, который тремя годами ранее пользовался большим уважением за то, что спас испанскую мебель от кальвинистского огня, попал в немилость сеньора и был вынужден расплачиваться за поражение. Фарнезе отправили во Францию, которая опять воевала с Испанией, но во время атаки близ Руана он получил ранение. Он удалился в Аррас и 3 декабря 1592 года умер озлобленным.

Австрийский эрцгерцог Альбрехт

Тем временем в голландских провинциях Мориц Оранский, второй сын Вильгельма Оранского, взял на себя руководство восстанием, поскольку его старший брат Филипп Вильгельм все еще находился в плену в Испании. Вместе с опытным юристом Йоханом ван Олденбарневелтом Морицу удалось вытеснить английского графа Лестера, который якобы пришел на помощь, но не имел должного военного опыта и только увеличил потери. Голландцы были сыты по горло парадом иностранных наместников, которые больше навредили, чем помогли. В июле 1587 года в документе «Обоснование или дедукция», подготовленном по просьбе секретаря Государственного совета ван Ольденбарневельта, утверждалось, что власть в Зеландии и Голландии на протяжении сотен лет принадлежала городам и высшему дворянству, и государством, следовательно, управляли не король или королева, а Штаты.

Этот документ расчистил путь для заключения финального союза между мятежными провинциями Голландия, Фрисландия, Гелдерн, Оверэйссел, Гронинген, Утрехт и Зеландия, которые продолжали существовать под названием Республика Семи Соединенных провинций.

После смерти Фарнезе в 1592 году Филипп назначил Питера Эрнста I Мансфельда исполняющим обязанности наместника Испанских Нидерландов. В 1593 году его сменил Эрнст Австрийский, сорокалетний племянник Филиппа. То был не лучший выбор. Эрнст целый год добирался до Брюсселя, а в начале 1595 года умер от осложнений туберкулеза. Тогда Филипп обратился к брату Эрнста, Альбрехту, который тоже воспитывался при испанском дворе и к тому времени стал кардиналом и вице-королем Португалии.

Альбрехт отправился в Брюссель из Мадрида в конце августа 1595 года. Это было опасным предприятием: война против Франции и Англии сделала невозможным путешествие через Францию или через Северное море. Караван был вынужден следовать из Италии по Camino Espanol, испанскому пути, в Люксембург, той же дорогой, по которой 28 лет назад шел герцог Альба, когда со своей армией отправился в Нидерланды, чтобы подавить восстание. Адское путешествие длилось шесть месяцев, но когда караван наконец прибыл в Брюссель, папский нунций с аппетитным именем Оттавиано Франджипани отметил, что высшее дворянство с энтузиазмом восприняло назначение Альбрехта на должность наместника.

В любом случае проблем у Альбрехта было предостаточно: война с английскими и французскими соседями продолжалась не ослабевая, а на севере Мориц Оранский одерживал одну победу за другой, что позволило республике образовать замкнутое формирование. Австрийский эрцгерцог столкнулся с проблемой и в Южных Нидерландах. Страна четверть века находилась в состоянии войны, разграбленная, заброшенная и обнищавшая. Брюссель, Мехелен, Брюгге, Антверпен и Гент потеряли международный экономический статус, а неурожаи и суровые зимы привели к голоду. Кроме того, в Южных Нидерландах появился еще и невидимый враг – дьявол.

10. Дьявол и его друзья

«Молот ведьм». – Приспешники дьявола. – Белая и черная магия. – Умирает благоразумный король. – Эрцгерцоги Изабелла и Альбрехт

Летом 1592 года Филипп написал открытое письмо церковным властям и всем судам. Король был глубоко обеспокоен «усиливающимся распространением колдовства в Южных Нидерландах». Для Филиппа было ясно как божий день, что ересь в Южных Нидерландах дала дьяволу полную волю соблазнять и развращать жителей с помощью колдовства и магии. Необходимо было срочно положить этому конец.

Дьявол не был чем-то новым. Падшего ангела церковь представляла как Антихриста и средоточие абсолютного зла еще в XIII веке.

Именно папа Иннокентий VIII поджег духовную пороховую бочку в 1484 году. Своей буллой о ведьмах Summis Desiderante Affectibus, «С большим рвением», папа придал законность широкомасштабному наказанию за магию и колдовство. Немецкий доминиканец и инквизитор Генрих Крамер, принявший латинское имя Инститорис, был, по свидетельству современников, крайне неприятным человеком. Крамер был ярым противником колдовства и выступал в качестве обвинителя в многочисленных процессах над ведьмами и еретиками.

Булла папы стала для Инститориса небесным даром. Преследование ведьм наконец приобрело законный характер, но даже опытный юрист вряд ли смог бы в этом разобраться.

Инститорис немедленно приступил к разработке правовой базы. Опубликовав в 1487 году свой труд «Молот ведьм» (Malleus Maleficarum), который он написал с помощью доминиканца Якоба Шпренгера, Инститорис сразу же представил трехтомное руководство. В «Молоте ведьм» рассказывалось, как распознать ведьму, как защититься от колдовства и как нужно допрашивать и наказывать людей, подозреваемых в колдовстве [176].

Немецкий инквизитор определял мужчин и женщин-ведьм по четырем признакам: ведьмы полностью или частично отреклись от религии и отдались дьяволу душой и телом. Ведьмы приносили в жертву некрещеных младенцев и отдавали их дьяволу, чтобы проредить число избранных, которые попадут в рай во время Страшного суда. И последнее, но не менее важное: ведьмы еще и занимались сексом с дьяволом.

Ведьмы для этих целей использовали демонов-мужчин, инкубов. Ведьмаки совокуплялись с суккубами, женщинами-демонами. Поскольку злые духи не обладают материальным телом и поэтому не могут вступать в половую связь, демонам приходилось временно перевоплощаться в физическую личность.

В «Молоте ведьм» ведьм обвиняли во всех бедствиях в мире. Якобы бедствие, обрушившееся на человечество, – это уловка дьявола, способная нарушить божественный и мирской порядок. Конечно, дьявол не может выполнять всю эту работу в одиночку, поэтому призывает помощников, с которыми заключил соглашение, дьявольский пакт. Тот, кто питал симпатию к дьяволу, был открыт его искушениям и продавал ему душу, получал в награду темную силу – способность устраивать катастрофы.

Ведьмы могли вызывать град или грозу, бросать детей в воду, делать лошадей непослушными, предсказывать будущее, используя сведения, полученные от дьявола, насылать бесплодие, лишать мужчин пениса, вызывать выкидыши, околдовывать разум и наводить сглаз на людей и животных, чтобы те падали замертво, – даже не дотрагиваясь до них. В «Молоте ведьм» основное внимание уделялось тому, что Инститорис связал в своей книге различные элементы народных верований. Малефициум, злонамеренная сила, заставлявшая человека страдать, болеть или погибать из-за оккультных практик, была известна Меровингам еще в V веке. Но у Меровингов речь всегда шла об отдельных случаях, в которых не был замешан дьявол.

Вера в ведьм, усилившаяся благодаря Инститорису в конце XV века, объясняла эту связь. Колдуны и маги, по его словам, были союзниками Сатаны.

Быстрому распространению «Молота ведьм» предшествовало распространение книгопечатания. После этого труда появилось бесчисленное множество других демонологических трактатов, посвященных дьяволу. Памфлеты разжигали страх перед Сатаной. Общество раннего Нового времени верило в монстров и демонов, а также в то, что никто не застрахован от искушений зла. Первая волна охоты на ведьм утихла к 1530 году. В то время у папы были другие заботы, связанные с Реформацией, но это не означало, что в колдовство перестали верить.

Такие реформаторы, как Мартин Лютер и Жан Кальвин, верили в дьявола так же сильно, как и папа римский, и были твердо убеждены, что только смертная казнь может искоренить колдовство. Например, в 1566 году Мартин Лютер писал о ведьмах: «Жалость неуместна. Я бы сжег их собственными руками».

«Взращивать хорошие манеры»

Примерно в 1580 году частота судилищ над ведьмами в Европе снова начала расти. Существует несколько объяснений, почему волна процессов над ведьмами возобновилась в Европе именно в конце XVI века, – как религиозных, так и светских. Тридентский собор, церковное собрание Римско-католической церкви, занял 18 лет, но к тому времени, когда римские епископы разошлись в 1563 году, им удалось опровергнуть идеи протестантов, поставить католическую доктрину на новую основу и огласить меры, которые могли бы обуздать произвол в церкви. Реформация грянула громом для католической церкви, но ряды вновь сомкнулись. Папа был полон решимости никогда больше не отказываться от монополии на христианство.

Сильная урбанизация в Южных Нидерландах привела к очередному социальному расслоению. Новый городской средний слой контролировал поведение горожан путем взаимного принуждения: обоюдный социальный контроль заставлял жителей «вести себя правильно». Социальный контроль регламентировал, как люди совместно живут и работают, и предписывал, как должен функционировать рынок. Появились публикации о воспитании и воспитанности, церковь пропагандировала брак как основу семьи. Муж становился кормильцем, «господином и хозяином своего дома», а жена должна была заботиться о домашнем хозяйстве и детях: «Хорошая хозяйка – как корона на голове мужа». Проституция, на которую в Средние века закрывали глаза, теперь считалась грехом и была уголовно наказуема. Общественная баня, «банная печь», где мужчины и женщины мылись вместе и где происходили любовные свидания, теперь считалась очагом погибели и опасным источником венерических заболеваний: «Банных печей и бань молю тебя избегать, дабы не умереть от них».

В 1530 году Эразм опубликовал книгу «De civilitate morumpuerilium» («О хороших манерах у детей») – руководство по воспитанию детей для богатых горожан и дворян, которых он хотел научить «хорошим манерам», давая такие советы: «Неприлично здороваться с человеком, который умывается или облегчается, мойте руки, прежде чем сесть за стол, не стоит покрывать рубашку каплями мочи и соплей, как делают некоторые люди, не бросайте кости и объедки на пол, а кладите их на край тарелки, не чистите зубы кончиком ножа, не лезьте руками в кастрюли, не передавайте пищу, которую уже брали в рот, не плюйте на пол во время еды, кладите нож с правой стороны тарелки, не начинайте трапезу с поднятия чаши, это удел пьяниц, и не покачивайтесь за столом с одной ягодицы на другую, иначе создастся впечатление, что вы постоянно пукаете». Тем, кто все же сталкивался с метеоризмом во время еды, советовали: «Если у вас есть возможность удалиться, сделайте это, в противном случае маскируйте звук кашлем».

Новое savoir-vivre [177] рассказывало о манерах поведения за столом, о том, как здороваться и разговаривать, как ухаживать за своим телом, но при том отражало социальный разрыв в обществе. «Простой народ» мочился, обжирался, плевался, рыгал и пукал за столом. Дворяне были цивилизованными, причесывались, следили за гигиеной и соблюдали приличия за столом. Линия стыда четко разделяла людей в XVI веке. Порядочные граждане ели, представители низших классов обжирались.

Те, кто шел в ногу со временем и соответствовал требованиям, вносили свой вклад в успех сообщества. В обществе, где религия была едва ли отделена от светской власти, церковь и государственные органы имели параллельные интересы. Более того, новая мораль городского общества, в центре которой стояли такие принципы, как добродетель и послушание, очень напоминала десять заповедей.

Церковь и светская администрация были убеждены в том, что магия и колдовство угрожают божественному и общественному порядку и что ведьмы, приспешницы дьявола, заслуживают сурового наказания. Поэтому неудивительно, что весьма набожный испанский король стал одержим борьбой с дьяволом. Прорицатели, чудотворцы, астрологи, хироманты и колдуны, по его словам, были шарлатанами, которые околдовывали и вводили в заблуждение бедные души по приказу дьявола. Охота на ведьм стала настоящим инструментом власти для поддержания порядка.

В 1595 году новый королевский указ запретил астрологию, гадания, губительное колдовство, заклинания и любовные привороты. В провинциях Брабант, Фландрия, Люксембург, Эно и Люксембург, почти повсюду на юге Нидерландов, посыпались жалобы на случаи колдовства.

Епископам было дано задание со всей строгостью обратиться к своим пастырям с кафедры о том, как опасен дьявол. Без лишних подробностей, потому что те, кому станет слишком любопытно, возможно, захотят вступить в контакт с дьяволом. Светские судьи, со своей стороны, должны были действовать строго и искать подозрительных лиц, разъезжающих и выступающих в роли «гадалок, колдунов, ведьм, ведьмаков и им подобных». Колдовство приравнивалось к lèse-majesté, оскорблению его величества, преступлению против папы и короля, божественного и светского наместников Бога на земле, и неминуемо вело к смертной казни. До сих пор наказание за колдовство определяли местные, низшие суды в Южных Нидерландах. В ряде случаев использовалось испытание водой, чтобы определить виновность или невиновность ведьмы.

Ведьму связывали по рукам и ногам, а затем бросали в воду. Если она оставалась на плаву, то была виновна, потому что ведьмы, согласно верованиям, были «легче воды». Комитет из пяти ученых после тщательного расследования представил королю доклад, в котором доказывалось, что испытание водой как средство доказательства вины или невиновности ведьмы, мягко говоря, весьма сомнительно. По мнению ученых, способность плавать зависела в первую очередь от телосложения человека, так как особо тучные женщины, «с обширным полным кишечником, который иногда наполнен воздухом», легче остаются на плаву, поэтому их могут осудить ошибочно. Король потребовал, чтобы для суда над ведьмами использовались новые, якобы объективные стандарты. Процессы над ведьмами передавались в высшие суды, где судья мог положиться на советы теологов, специалистов в этом вопросе, дабы избежать судебных ошибок.

Шабаш ведьм

Казалось, что дьявол приложил руку ко всему и ко всем. На каждый грех, профессию или причуду был свой дьявол. Так, у азартных игроков был игровой дьявол, у тех, кто ругался матом, был ругательный дьявол, типографский дьявол доставлял головную боль печатникам и издателям, у которых поджимали сроки, а еще были танцующий дьявол, охотничий дьявол и брючные дьяволы, которые доводили мужчин до безумия, когда те появлялись на улицах в «гаремных штанах», мода на которые пришла с Востока. Тот факт, что словосочетание «брючный дьявол» использовалось еще и как ласковое прозвище для мужского члена, возможно, не являлся случайностью. Художники Иероним Босх, Иероним Кок, Питер ван дер Хейден, немцы Альбрехт Дюрер и Ганс Бальдунг Грин, а также Питер Брейгель черпали вдохновение в историях о колдовстве и дьяволе. Картина «Падение мятежных ангелов», написанная Брейгелем в 1562 году, отражала борьбу между добром и злом, между архангелом Михаилом и падшими ангелами и демонами, которые изображены странными, безумными и уродливыми существами.

Брейгель отразил страх замкнутого общества перед невидимым врагом. Но как выглядела встреча с дьяволом?

Маргрите Марей, замужняя женщина с пятью детьми из Ньив-Беркейна, рассказала на допросе в 1596 году, как дьявол заманил ее в свои сети. Семья Маргрите была небогата, и, по ее же словам, у них не было «ни хлеба, ни денег». Во время прогулки с детьми на улице она нашла деньги, которые по приказу дьявола оставил злой дух, переодетый в двадцатипятилетнего слугу. Когда Маргрите подошла к дому, призрак быстро удалился и прыгнул в живую изгородь. Доверчивая женщина позвала его: «Слуга, ты обронил деньги», на что дух вежливо ответил: «Простите, это для вас!» Женщина взяла деньги.

Злой дух по имени Кортстерт снова явился ей три недели спустя, на этот раз попросив встретиться вечером, чтобы вместе пойти на шабаш и принести черного петуха. Маргрит, по-видимому, не могла вспомнить, несли ее или она полетела сама, но ее ноги «не дотрагивались до земли». Петуха немедленно принесли в жертву на собрании, и Маргрите дала дьяволу клятву отречься от Христа, которая стоила ей очень дорого. Дьявол, в свою очередь, пообещал, что никогда не оставит ее. Он скрепил договор, положив руку ей на плечо. Пока «принц дьяволов», которого Маргрите описала высоким и сильным мужчиной с длинными редкими волосами, наблюдал за происходящим со своего трона, пиршество разгоралось. Маргрите танцевала с несколькими мужчинами и женщинами, ела с ними хлеб с бараниной и пила пиво.

Апофеозом вечера стал танец Маргрите с Кортстертом, «и после этого она совершила с ним отвратительное преступление содомии, во время которого приняла его ледяное семя». Кортстерт преподнес Маргрите порошок в качестве прощального подарка, которым она «осыпала и осквернила» нескольких жителей деревни. Своим признанием об участии в шабаше ведьм, признании, возможно, совершенном под пытками, она подписала себе смертный приговор. Маргрите повесили, а мертвое тело впоследствии сожгли.

Дьяволу нужно было немногое, чтобы заключить договор с жертвой. Иногда достаточно было курицы, чтобы завоевать новую душу. Например, 78-летняя Таене Схаезенс из Кааскерке отдала в дар дьяволу, который временами являлся ей в «облике человека, одетого в черное», а временами в виде «черной собаки», «черную живую курицу, которую она прежде купила на рынке», чтобы получить обратно «все, что она от него пожелает».

Дьявол отметил ее своим знаком (отметиной на теле), а также вступил в «плотскую связь» с Таене. По мнению судьи в 1596 году, этого было достаточно, чтобы отправить женщину на костер.

Конечным моментом обращения к дьяволу, по мнению демонологов, был шабаш ведьм, который, по словам участниц, обычно проводился по вторникам и четвергам. Собрание внешне напоминало церковную мессу, с той разницей, что все символы христианства подвергались поруганию. Подобно шутам и карликам, ведьмы были частью mundus inversus, «перевернутого мира», в котором дьявол играл роль трикстера.

Верующие католики в церкви целовали руку, ногу или уста священника в знак почтения и послушания. Ведьмы же, подобные гентской Корнелии ван Бевервейк, целовали обнаженный зад дьявола «в знак покорности». В мире ведьм все делалось наоборот. Они осеняли себя крестным знамением левой, а не правой рукой, как обычно, при этом вместо «Отче наш» произносили кощунственные выражения. Во время мессы гостию заменяли кусочками репы, а после мессы люди ели без тарелок и без скатерти. Соли, хлеба и вина, обычных элементов католической мессы, старались избегать, насколько это возможно. В котел добавляли такие деликатесы, как человеческая плоть и внутренности или пауки и змеи.

Не все должно быть одинаково экзотичным на вкус. И дьявол мог насыщаться простой крестьянской пищей, как в случае с Маргрите Марей, которой подали баранину с хлебом. В случае с гентской ведьмой Элизабет Вламинкс, она прилетела на шабаш, «обязательно держа в руках холодное рагу, приготовленное заранее дома, что еще хуже, поклоняясь на коленях Вельзевулу, и он после танца потянул ее к себе, и с ней там плохо обращалась и издевались». Во время танца, конечно, играла музыка, но без определенного ритма, потому что дьяволу не нравилась «человеческая музыка». Танцоры не смотрели друг на друга во время танца, а стояли спиной друг к другу, наклоняя тела вперед под атональную музыку и откидывая голову назад.

Танцы неизменно завершались оргией, после которой сжигали большого живого козла. Пепел животного, возможно, тот порошок, который Маргрите Марей получила от духа Кортстерта, раздавали ведьмам, чтобы они могли совершать maleficia, вредоносные магические действия.

Белая и черная магия

Сплетни, слуха или жалобы было достаточно, чтобы заподозрить и обвинить человека в колдовстве. Часто подозрения вращались вокруг ссор или зависти между соседями, а люди, о которых сплетничали или на которых жаловались, находились под подозрением гораздо дольше. В каждом случае это были жуткие истории, в которых обвиняемый запутывался в паутине полуправды, клеветы, наводящих вопросов и иррационального страха перед потусторонним. Например, такова была история сорокадевятилетней фермерши Джосин Вестен из Байоля. Впервые она встретила дьявола в обличье черного кота.

Когда она встретила дьявола позже, тот замаскировался под щеголеватого двадцатилетнего юношу в черном дублете, который представился Барликом. Джосин узнала дьявола по «лошадиным ногам».

Барлик заручился ее помощью, чтобы убить трех «коней» и «корову» фермера, жившего неподалеку. Возможно, именно этот фермер на нее и пожаловался. Джосин признали виновной и в итоге сожгли на костре на рынке Байель в марте 1596 года.

Мехелин Батай и Хендрик Буэн были женаты и жили в Вормезеле, недалеко от Ипра. Их обвиняли в том, что они вместе посещали «собрания и ночные пиры». Мехелин якобы научила своего мужа «искусству магии». Его обвинили в том, что он отомстил фермеру по имени Пашье Будри, не пустившему Хендрика на свое поле. После того Хендрик заколдовал лошадь фермера, скормив ей волшебный порошок и немного святой воды, «призывая имя врага ада по имени Астегори».

Хендрик признался, что у него были сексуальные отношения с другим злым духом по имени Каллекен Астегорис, принимавшим облик женщины. Обвинения стоили тридцатитрехлетнему Хендрику жизни. Его сожгли заживо в августе 1597 года «и превратили в пепел». Все его имущество конфисковали. Его жену тоже приговорили к смертной казни, но не казнили.

Не только ведьмы, но и «волхвы», так называемые белые маги, к которым обращались жители деревень за лекарством против искушений дьявола и опасного колдовства, не были защищены от преследований. Действительно, суды считали их не менее опасными, чем ведьмы: в конце концов, тот, кто мог вылечить человека с помощью магии, мог и погубить его.

Якоб де Роса из Кортрейка был странствующим чародеем, который путешествовал по западнофламандским деревням с гримуаром, книгой по алхимии, и кольцом, в котором был заключен дух, передающий ему свои заклинания. У Якоба, по-видимому, был хорошо налаженный бизнес, потому что, по словам свидетелей, он всегда носил дорогую одежду и украшения. Те, кто сомневался, не стали ли они жертвами опасного колдовства, могли обратиться за помощью к Якобу. Знахарь кипятил мочу пациента в большой кастрюле с тремя иглами. Когда моча закипала и пузырилась, человек мог вернуться домой с чувством облегчения. В противном случае, по словам знахаря, имело место колдовство, на основании чего он продавал клиенту свои заклинания. Карьера Якоба де Росы резко оборвалась, когда его арестовали за шарлатанство и в наказание выслали.

Тот факт, что знахарей часто разоблачали как самозванцев, не мешал самим демонологам предлагать целый арсенал чудодейственных средств для отпугивания дьявола. Кости крота, пена бешеной собаки, древесина от виселицы, порошок из черепа повешенного вора или игла, коснувшаяся савана мертвеца, – все это помогало отгонять дьявола.

«Приспешники дьявола»

Охотники на ведьм рыскали по стране, выслеживали и арестовывали возможных «приспешников дьявола» по приказу судов. Каждый арест сопровождался тщательным обыском дома в поисках возможных улик, например, магических книг, порошков и притираний. Иногда им везло, и они находили в доме main de gioire, отрубленную руку повешенного, которую ведьмы берегли как талисман. Ловкая ведьма могла натереть руку корицей, селитрой и солью, выложить ее сушиться и использовать затем в качестве подсвечника в гостиной. Кроме того, всех, у кого в доме была черная кошка, подозревали в том, что ее хозяйка – ведьма или что это ведьма превратилась в домашнее животное. Поэтому демонологи рекомендовали пороть зверя кнутом или сломать ему лапу, а затем посмотреть, не хромает ли женщина-хозяйка.

После ареста ведьм переводили в тюрьму, где брили налысо, чтобы избежать сокрытия магии в одежде или в «секретных частях, о которых не говорят»[178]. Проницательные судьи во все времена с опаской относились к необычайному уму дьявола, который готов на все, лишь бы его последователи не признавались. Инститорис в «Молоте ведьм» советовал при допросе всегда носить в кармане освященные травы или соль, ни в коем случае не смотреть на волосы и избегать любых прикосновений. Теолог Мартин дель Рио, в свою очередь, предупредил, что дьявол может ослабить наручники на руках ведьмы или подменить тело подозреваемой другим человеком так, что дознаватели ничего не заметят. Возможно, пути Господни и неисповедимы, но вот пути дьявола – гладкие и полные резких зигзагообразных поворотов.

Затем палач или хирург тщательно и часами искал с помощью игл на обнаженном теле ведьмы метку дьявола, которую тот незаметно наносил на левую сторону тела своих приспешников. Каждое пятнышко, шрам, прыщик или маленькую ранку обрабатывали иглой. Демонологи заявляли, что метка дьявола нечувствительна к боли от иглы и что из нее может не течь кровь. Метка служила неопровержимым доказательством, что ведьма заключила богопротивный договор. На основании свидетельских показаний судья мог определить тяжесть «дьявольского колдовства», которое ведьма произвела над человеком, животным или деревней. Согласно Инститорису, в качестве свидетелей могли выступать соучастники, преступники, «лица с дурной репутацией» и еретики. Любые уличающие показания могли пополнить бремя обвинений. Поскольку ведьмы обычно колдовали в глубочайшей тайне, в укромном логове, чтобы узнать все подробности, было необходимо проводить допрос.

Допрос проводили в течение 24 часов после ареста, потому что строгие судьи опасались, что в любой момент может вмешаться дьявол, вселиться в дознавателей или ввести их в заблуждение. На первом допросе инквизитор заставлял ведьму выпить немного святой воды и проверял на знание молитв. Только на втором допросе ведьмы более подробно рассказывали о колдовстве по списку вопросов. Разговаривала ли ведьма с дьяволом? Ходила ли на шабаш? Вступала ли в половой контакт с дьяволом? Насылала ли болезни на людей? Убивала ли детей? Лишала ли мужчин пениса с помощью колдовства? Каждый ответ записывали. По словам следователей, любой, кто колебался, отводил взгляд или заикался, автоматически тем самым признавал свою вину. Во время допроса подозреваемых заваливали наводящими вопросами, так что обвиняемый с трудом удерживался от того, чтобы дать утвердительный ответ. Многие обвиняемые подстраивали свои ответы и весь рассказ под ожидания дознавателей.

Так, Линкен ван Брюгге обвинили в том, что она явилась в дом некоего Якоба ван дер Мюлена и околдовала его жену, кормившую грудью их новорожденного ребенка, словами: «Какие у тебя большие груди, двойная корона, такими грудями можно кормить маленького короля!» Затем она погладила внушительную грудь и незаметно наложила на нее заклинание, которое препятствовало выделению молока у женщины. Линкен развеяла чары на следующий день, но после жалобы мужа ее арестовали и перевели в тюрьму Хондсхоте. Когда судья спросил Линкен, какое магическое заклинание или «вещество» она использовала, «она пошевелила губами и повысила голос, не в состоянии говорить». Судья спросил ведьму, действительно ли он запретил ей говорить, после чего она пробормотала «фа» и призналась, что была вместе с дьяволом.

Во время допросов главенствовала тема секса с дьяволом. Следователи тратили часы, пытаясь выяснить все подробности о ночных оргиях ведьм. Поскольку дьявол был повсюду, половой акт или «грех» мог происходить в самых странных местах. Например, Амандин ван Тигем из Кортрейка рассказала следователю в 1599 году, что поддерживала «плотскую связь» с дьяволом, молодым человеком по имени Шарль, во фруктовом саду в Звевегеме каждый раз, когда возвращалась с шабаша. Элизабет де Боде, другая ведьма, призналась: «Да, дьявол приходил ко мне сегодня в тюрьме в облике прекрасного ангела, обнаженного и без рубашки. Я отдалась ему, как вы говорите, и после соития он ушел». Кэтлин ван ден Бульке из Лира заявила, что дьявол поддерживал с ней отношения, пока переносил по воздуху в отдаленный дом. В одном все ведьмы были согласны: семя у дьявола ледяное, а секс с ним «не такой, как с обычным мужчиной».

Тех, кто не сознавался сразу, отводили в камеру пыток, где добивались признания. Теоретически пытки не должны были причинять каких-либо стойких физических повреждений, во избежание возможных юридических проблем. Во время пыток должен был постоянно присутствовать врач и следить за самочувствием ведьмы. На практике мучитель и палач практически не обращали внимания на положения закона. Подозреваемых пытали огнем, заставляли пить воду, пока они не лопнут, надевали ошейники с острыми шипами, которые глубоко вонзались в кожу, когда подозреваемый наклонял голову, или привязывали за руки к дыбе, а затем раскачивали вверх-вниз настолько сильно, что их руки вылетали из суставов.

За выражение раскаяния можно было принять плач, но дьявол никогда не проявлял раскаяния, поэтому демонологи были убеждены, что плачущие ведьмы притворяются, «смазывая щеки слюной». Плач учитывался только в том случае, если нельзя было предъявить никаких других обвинений. После этого обвиняемую отпускали на свободу.

Признавшуюся ведьму зачастую начинали пытать снова непосредственно перед вынесением приговора, чтобы она назвала имена сообщников. Немногим ведьмам удавалось выдержать эту пытку. Некоторые из них, например Майерт де Винк из Верне и Питер Гелдольф из Мезена, их не пережили. Другие, например Барбара Джейкобс из Лёвена или Маргрит Херроэс из Борглона, не стали дожидаться вердикта и покончили с собой в камере.

Любой, кто признавал вину во время пыток, должен был официально повторить признание в суде, чтобы доказать, что оно было сделано не только под давлением, но и «добровольно».

Обвиняемому разрешали нанять адвоката, назначаемого судьей, но на большую помощь рассчитывать не приходилось. Согласно рекомендациям «Молота ведьм», адвокат «тщательно изучал бумаги. Ему разрешалось браться за дело только в том случае, если он был уверен, что сможет выиграть».

Для судьи было достаточно инкриминирующих показаний, прямых или косвенных улик или признания самой ведьмы, чтобы вынести вердикт. Суд над ведьмами представлял собой лакмусовую бумажку для общества, одержимого дьяволом, но это не означало, что судья автоматически отправлял на костер каждую признавшуюся ведьму. Подсудимый, чью вину не удавалось полностью доказать, – ни в «совокуплении» с дьяволом, ни в участии в шабаше, – избегал смертной казни и платил штраф, отправлялся в ссылку или просто выходил на свободу.

Воплощение похоти

Демонологи считали, что ведьмами могут быть как женщины, так и мужчины. Однако на практике в колдовстве обвиняли в основном женщин. В этом нет никакой случайности. Несмотря на то что женщины, как правило, участвовали в экономической деятельности, а такие ученые, как Бартоломео Годжо, в XV веке в работе «О достоинствах женщин» (De laudibus mulierum) утверждали, что женщины если не превосходят мужчин, то, по крайней мере, равны им, в целом их по-прежнему считали людьми низшего сорта. Генрих Крамер, автор «Молота ведьм», в свою очередь, был убежден, что «женщины злы от природы и меньше верят в Бога… а это и есть основа колдовства… Без женщин мир был бы избавлен от бесчисленных опасностей. Насколько велика опасность теперь, когда многие из них стали ведьмами».

По словам Крамера, femina, латинское слово, обозначавшее женщину, служило лингвистическим доказательством их неполноценности: minus (меньше) и fè (вера). Немецкий инквизитор выбрал для названия своей книги Malleus Maleficarum («Молот ведьм») латинское слово женского рода maleficarum, а не мужского рода maleficorum, чтобы подкрепить свою позицию.

Женщины не только считались хуже мужчин, их еще и подозревали в ненасытном либидо. Они были «переполнены похотью», предавались peccatum mutum, «глупому греху», под которым подразумевалась не только мастурбация, но и содомия и скотоложство. Врачи советовали женщинам сдерживать свою похотливую натуру, употребляя много соленого мяса, черствого хлеба или овощей.

Зеландский гуманист и врач Левинус Лемниус, которого в обычной жизни звали Ливен Лемсе, считался вместе с Везалием одним из самых выдающихся врачей своего времени. Еще он описывал женщин как «несовершенных мужчин». Его медицинский труд «Оккультные явления и секреты природы» (Les Occultes Merveilles et Secretz de la Nature, 1574) повлиял на целые поколения мужчин, которые были убеждены, что женщина «естественным образом источает непривлекательный запах, особенно во время менструации». По словам Лемниуса, зеркала и окна теряли свой блеск, когда у женщины начиналась менструация, причем он зашел столь далеко, что утверждал, будто женщины, в отличие от мужчин, «в обилии выделяют экскременты». Дьявол, по мнению демонологов, в первую очередь соблазнял грешных женщин, которые прелюбодействовали или зарабатывали на жизнь проституцией. Но дьявол был разборчив, и, если уж от него что-то зависело, предпочитал «добродетельных женщин, которых находил среди пожилых, среди юных девушек в поисках мужа или среди молодых женщин, брошенных любовником».

В Древней Греции и Древнем Риме, у германских народов и в Средние века магией занимались в основном «мудрые женщины», из-за чего демонологи обвиняли в колдовстве в первую очередь именно женщин. В случае с ведьмой все еще вырисовывается образ маргинальной старой одинокой женщины, живущей на опушке леса, но это стереотипное представление далеко от правды. Слово «ведьма» впервые появилось в наших краях примерно в 1600 году. До тех пор люди обычно говорили о волшебниках и волшебницах. В большинстве европейских стран, а следовательно, и в Южных Нидерландах, где ведьм безжалостно преследовали, большинство из них имели незнатное происхождение. Однако они редко жили на окраине и почти всегда участвовали в жизни своей деревни.

Многие ведьмы были замужем или овдовели, у многих были еще и дети. Таким образом, предположение о том, что ведьмы состоят в очерченном однородном сообществе и встречаются только в низших социальных слоях населения, оказывается выдумкой: среди осужденных колдунов были как бедные, так и богатые мужчины и женщины, состоящие в браке или живущие в одиночестве.

Тезис, что только женоненавистничество было движущей силой охоты на ведьм, отвергли некоторые историки. В Средние века магией занимались как мужчины, так и женщины. К концу XV века, когда веру в колдовство чаще стали связывать с поклонением дьяволу, антифеминистскому дискурсу было уже не менее двух тысяч лет, и в течение этих столетий к колдовству и чародейству относились более снисходительно.

Кроме того, нет никаких указаний на то, что в XVI веке наблюдался рост женоненавистничества. Но конечно, верно и то, что демонологические теории раннего модерна и такие трактаты, как «Молот ведьм», нашли в образе женщины как «соблазнительницы и воплощения похоти» идеального козла отпущения за колдовство. Как следствие, за колдовство осудили гораздо больше женщин, чем мужчин.

«Враг из ада»

Гонения на ведьм происходили в Европе не везде и не синхронно. В таких странах, как Испания, Италия и восточная часть Германской империи, преследований было на удивление мало. Охота на ведьм велась в основном в Дании, Швеции, Норвегии, Шотландии, Англии, Франции, Нидерландах, западной и южной частях Германской империи, Швейцарии и, таким образом, распространялась дальше на Австрию, Венгрию и, наконец, Польшу. Преследования носили непостоянный характер: в некоторых странах охота на ведьм возобновлялась через нерегулярные промежутки времени, в зависимости от суверена либо от социальных или экономических волнений среди населения. Иногда одержимость и страх перед дьяволом, казалось, исчезали, а иногда достаточно было одной сплетни или жалобы, чтобы вызвать новую волну преследований.

В таких странах, как Шотландия, Венгрия и Польша, где ведьм начали преследовать только в конце XVII века [179], охота продолжалась без перерыва. В Нидерландах на ведьм охотились не везде с одинаковой силой. В некоторых провинциях судебному преследованию подвергалось малое число ведьм, а то и вовсе к ответственности никого не привлекали, в то время как в городах вроде Брюгге, Верне, Маасмехелен и Борглон на костре сгорели десятки ведьм.

В общей сложности в период с 1450 по 1750 год в Европе было проведено около 100 000 судебных процессов над ведьмами. По приблизительным оценкам, от 40 000 до 60 000 ведьм были приговорены к смертной казни. Четверть осужденных состояла из мужчин, подавляющее большинство были женщинами. Во Фландрии первый судебный процесс по делу о колдовстве состоялся еще до того, как Иннокентий VIII издал свою буллу о ведьмах.

В 1460 году Кателина Сметс была сожжена на костре в Брюгге. Восемь лет спустя в Брюгге и Диксмёйде были сожжены заживо еще пять женщин, в том числе Маргрите Ахтелс, которую обвинили в отравлении нескольких человек с помощью колдовства. Ее обугленное тело для устрашения впоследствии вывесили на колесе. Только через 64 года на юге Нидерландов провели еще один судебный процесс над ведьмами. 6 июля 1532 года Гелейн Воутерс и Амплони Копман предстали перед судом по обвинению в вероотступничестве и в том, что с помощью дьявола ограбили и убили нескольких человек. В том же году Бели Ромбоутс сожгли заживо в Борглоне. Суды над ведьмами все еще проводились, но преследование ведьм в Нидерландах набрало настоящую силу только к 1593 году, через год после того, как Филипп в своем указе призвал суды строго наказывать за колдовство.

Подавляющее большинство из 310 судебных процессов над ведьмами проходило в Восточной и Западной Фландрии и в провинции Лимбург. В 1684 году была сожжена последняя ведьма. Свидетели обвинили молодую вдову Марту ван Веттерен в колдовстве, когда она вылечила овец от оспы и загнала коров в коровник с помощью магических способностей. Кроме того, она помогла женщине по имени Изабелла Эренц найти богатого мужа и предсказала, что новый муж умрет в течение шести недель, после чего она получит его наследство. Предсказание сбылось, и Эренц стала богатой вдовой. Марту приговорили к сожжению на костре, но из-за того, что она была беременна на позднем сроке, казнь отложили до родов. Ее сожгли заживо в Бейзеле 23 октября 1684 года. В этот период преследование ведьм во Франции и Германии прекратилось.

В таких странах, как Швейцария, Шотландия, Англия, Польша и Венгрия, они продолжались еще некоторое время. Последняя жертва европейского помешательства на ведьмах, горничная Анна Гельди, была казнена в Швейцарии. Под пытками Гельди призналась, что является ведьмой, но сразу же отказалась от своих слов. Тем не менее ее обвинили в колдовстве и обезглавили 13 июня 1782 года.

Вторая волна преследований ведьм в Европе, начавшаяся в конце XVI века, прекратилась примерно в XVIII веке. Возможно, научные открытия эпохи Просвещения способствовали формированию более позитивного мировоззрения. Народные поверья сохранялись, но одержимость магией ослабла, и церковь и светская администрация больше не считали колдовство угрозой для общественного порядка.

Преследование ведьм периодически вызывало панический страх среди населения на протяжении 200 лет, но это не означало, что все поголовно верили в истории о летающих ведьмах и ведьмовских оргиях. Такие доминиканцы, как Якопо Пассаванти и Николя Жакье, задолго до публикации «Молота ведьм» выражали сомнения в том, что дьявол может принимать физический облик, и вопрошали, не основано ли все, что говорится о ведьмах, на фантазиях. В Испании инквизиторам было велено не верить всему, что написано в «Молоте ведьм». Испанский священник и теолог Алонсо де Саласар-и-Фриас допускал существование ведьм, однако признавал, что никаких доказательств применения ими черной магии или участия в шабашах найти не удается. Итальянский гуманист и юрист Андреа Альчати назвал веру в ведьм чистой выдумкой, а массовые преследования – nova holocausta, новым геноцидом, по аналогии с сожжениями еретиков.

В начале XVI века богословы из Нижних Земель были твердо убеждены, что ведьмы, якобы использующие так называемую «колдовскую мазь», мазь из жира некрещеных младенцев, для смазывания метел и полетов на шабаш, откровенно лгут.

Ян Вир, нидерландский врач, был одним из первых, кто выступил против преследования ведьм в Нижних Землях. В своей работе «О дьявольских наваждениях» (Over duivelse begoochelingen), впервые опубликованной в 1562 году, он подверг яростной критике «Молот ведьм» Генриха Крамера и, в частности, сам характер судебных процессов над ведьмами. Для Вира шабаши ведьм и полеты на метлах были чистой воды выдумкой. Колдовская мазь, с помощью которой ведьмы могли творить зло, согласно его исследованиям, создавалась на основе растений семейства пасленовых.

В зависимости от принятой дозы она успокаивала или вызывала галлюцинации. Из-за галлюциногенных средств мази ведьмы верили, что они могут превращаться в кошку или оборотня. По его словам, тому, кто признавался в колдовстве, нужен был врач, а не судья или инквизитор. Вир, как и все его современники, верил в дьявола и в силу магии, но в ведьме видел прежде всего психически больного человека, который пал жертвой католического вероучения, а не поддался дьявольским соблазнам. Книга «О дьявольских наваждениях» пользовалась огромным успехом в Нидерландах. Вир продолжал разоблачать ложь о проявлениях колдовства, что подтверждало его тезис о том, что договора с дьяволом просто не существует.

Вир верил в дьявола, но он, по его словам, никак не мог превратиться в человека или животное. Поэтому у дьявола нет ни рук, ни тела, и он не может составить или подписать документ о заключении договора с человеком. По его словам, женщины, которые утверждали, что занимались сексом с дьяволом, слишком плотно ужинали вечером или слишком увлеченно мастурбировали перед сном. Колдовство было выдумано церковью. Грехи, в которых обвиняли ведьм, врач называл «пустяками». Люди, по его словам, грешили так часто, что даже не помнили своих ошибок, не говоря уже о том, чтобы признаваться в них. Критика веры в ведьм со стороны Яна Вира встретила язвительную реакцию со стороны богослова Мартина дель Рио, чье «Исследование магии в шести книгах» (Onderzoek naar Magie in Zes Boeken), кстати, было гораздо популярнее в Нидерландах, чем «Молот ведьм», который Вир окрестил «помощником дьявола».

Французский ученый-юрист Жан Боден, ярый сторонник веры в ведьм, обвинил Вира в том, что тот вводит в заблуждение своих читателей. По мнению Бодена, врач должен лишь «судить о цвете и осадке мочи и тому подобных вещах, но не вмешиваться в дела духовные».

Конец Осторожного короля

В последнее десятилетие XVI века здоровье Филиппа ухудшалось все быстрее. Испанский король страдал от подагры и водянки, его пальцы были настолько сведены судорогой, что он с трудом мог писать письма и подписывать документы. Королю исполнился 71 год, жить ему оставалось недолго, и Филипп озаботился престолонаследием. Его сын Филипп был единственным ребенком от брака с Анной Австрийской, достигшим совершеннолетия. Испанский король отдал ему свои испанские владения, за исключением Испанских Нидерландов и Франш-Конте. Они предназначались для его любимой дочери Изабеллы (от третьего брака с Елизаветой Валуа). Филипп выдал Изабеллу замуж за ее же двоюродного брата, нового наместника Южных Нидерландов Альбрехта Австрийского.

6 мая 1598 года Филипп подписал акт отречения, в котором передавал власть в Испанских Нидерландах Альбрехту и Изабелле. В секретном документе он подчеркнул, что в Южных Нидерландах должно сохраняться католичество, что ереси необходимо строго противостоять и что никакого сближения с Северной республикой не может быть.

3 сентября 1598 года смертельно больного короля Испании перевезли в Эскориал, дворец близ Мадрида. Филипп был очень беспокоен. Его тело покрыли гнойные язвы, от него воняло, он испытывал столь сильные боли, что врачи едва могли ухаживать за ним. Филипп понимал, что может умереть в любой момент. Он распорядился заранее поставить гроб возле его кровати, окружить его десятками святых реликвий, а на буфет велел поставить «череп с королевской короной».

Изабелла и Филипп III приехали попрощаться с отцом. Король подарил дочери прекрасный драгоценный камень, некогда принадлежавший ее матери. В свою очередь, Филипп III получил документ и несколько хороших советов: «Здесь и дальше читайте, как управлять королевством». Все было куда хуже тех бесчисленных советов, которые молодой Филипп II получал от своего отца. Затем Филипп достал плеть, концы которой были испачканы в крови: «Это кровь от меня, но не моя, а моего отца, который сейчас на небесах, он им пользовался. Я показываю его, чтобы он побудил к добродетели и к осознанию истинности этого дела».

Филипп преданно защищал политику Габсбургов и католичество в течение сорока лет. По его словам, король исполнял «волю Божью», но в Нидерландах это не очень-то ценилось.

Он вошел в историю под прозвищем El Rey Prudente – Осторожный король: человек, который никогда не принимал решений, но и не желал идти на компромисс. Он всегда оставался в тени отца, императора из династии Габсбургов Карла V. Карла прославляли еще до его смерти как героического бойца, который в течение тридцати лет неустанно воевал на европейских полях сражений с французами, турками и всеми, кто осмеливался встать на пути Габсбургов. Филипп приобрел дурную репутацию зануды раннего Нового времени, беспомощного бюрократа и «невидимого короля», утопающего в тысячах бумаг у себя во дворце, вникающего в каждую мелкую деталь, пока другие делают за него грязную работу. Филипп много работал, он был благоразумным королем, одновременно упрямым и негибким, но именно эти черты характера и стали его недостатками, оставив пятно на репутации государственного деятеля.

Однако слишком просто было бы рассматривать Филиппа как картонную копию его отца. Памфлетная война между изгнанниками и испанцами в XVI веке, и в частности «Апология», полемическая защита, написанная Вильгельмом Оранским, в которой он изобразил Филиппа тираном и детоубийцей, обеспечили Филиппу образ некомпетентного монарха, и его стали воспринимать как подхалима папы. Филипп, как и его отец, был убежден, что Бог велел ему распространять христианство, что не мешало ему не раз вступать в конфликт с папой римским. Испанский король отличался строгой набожностью и, возможно, не обладал харизмой своего отца и прадеда Максимилиана, но любил и коллекционировал работы таких художников, как Тициан, Босх и Эль Греко, и сделал свой дворец Эскориал в Мадриде средоточием искусств.

Филипп, как и его отец, не смог контролировать все территории Габсбургов. Папский нунций писал в 1587 году, что «Его Величество хочет все видеть и решать сам, но это просто невозможно, даже если бы у него было десять рук и столько же голов».

Данное замечание отражает бессилие династии Габсбургов – их огромной территорией невозможно было управлять в одно лицо. Филипп умер 13 сентября 1598 года в пять часов утра и был похоронен в усыпальнице Эскориала рядом со своей четвертой и последней женой Анной Австрийской.

Альбрехт и Изабелла официально вступили в брак год спустя, что автоматически сделало Изабеллу эрцгерцогиней Австрийской. Супругам был оказан праздничный прием в Брюсселе, затем они переехали во дворец Куденберг. Как старшая дочь и законная наследница Филиппа, инфанта могла управлять Испанскими Нидерландами. Когда оба эрцгерцога были приведены к присяге, Изабелла символически взяла «меч суверенитета».

Кроме прочего, это означало, что Изабелла официально имеет преимущество перед своим мужем в таких вопросах, как всевозможные церемониальные мероприятия и аудиенции. Но у Альбрехта вовсе не было желания выступать в роли безработного принца-консорта: отныне Южными Нидерландами управляли два монарха. Под их совместным управлением дворец Куденберг превратился в один из самых престижных княжеских дворов в Европе.

Правительство Альбрехта и Изабеллы не было, как иногда предполагают, испанским, но и «местным» его назвать нельзя. Благодаря своей политической воле Филипп закрепил за собой престол в Испании и ее заморских колониях. Браком Альбрехта и Изабеллы была восстановлена опора власти для испано-австрийской династии Габсбургов.

Король потерял половину Нидерландов из-за своего упрямства, но в Южных Нидерландах испанские Габсбурги продолжали править еще некоторое время. Так продолжалось до смерти испанского короля Карла II, правнука Филиппа и последнего испанского Габсбурга, в 1700 году. Кровосмешение и слабое здоровье серьезно ослабили и его самого, и прославленную семью. С его смертью двухсотлетнему правлению испанских Габсбургов пришел конец. В Нидерландах его помнят только по названию, которое испанцы дали деревушке Шарнуа в его честь в 1666 году, когда возвели там укрепленный город – Шарлеруа.

К тому времени XVI век был уже давно мертв и окончательно похоронен…

Этот век иногда считают переходным: историческим мостом к веку Просвещения, колыбели нашего сегодняшнего мировоззрения. Но отправная точка для общества знаний, каким мы его знаем сегодня, действительно была задана в XVI веке. В ту эпоху средневековое Memento Mori – «помни о смерти» – навсегда сменилось Carpe Diem – «лови момент». Начиная с XVI века люди решительно смотрят вперед, а не назад.

Искусство печати утолило жажду знаний. Знания привели к тому, что расстояния между людьми стали меньше, а экономическая глобализация нашего общества начала набирать обороты. Знания стимулировали любопытство: в центре внимания оказалась личность. Новый центр тяжести изменил наше мировоззрение, то, как мы относимся к другим, взаимодействуем друг с другом и как мы смотрим на самих себя. Просвещение и заложенная в нем идея прогресса создали демократическую оболочку общества, но основа культурной идентичности была заложена в безумном XVI веке.

Благодарности

Эффи Ванспань,

Франсин Ванденберг,

Анна Лаура Ван Бруан,

Лиза Деметс,

Вим де Бок,

Ким Ван Керкховен,

Питер Вандерхаген,

Жюли Де Конинк,

автор благодарит вас!

Библиография

Опубликованные работы

Alberts A., Verlaan J. E. Apologie of Verantwoording van de prins van Oranje. Uitgeverij Heureka, 1980.

Alford S. The Watchers. A secret history of the reign of Elizabeth I. Penguin Books, 2013.

Anagnostopoulos P., Houssiau J. Het voormalige Coudenbergpaleis. Brussels Hoofdstedelijk Gewest.

Anderson B. Imagined communities. Reflections on the origin and spread of nationalism. Verso, 2016.

Aram B. Juana the Mad. Sovereignty and dynasty in Renaissance Europe. The John Hopkins University Press, 2005.

Ariès P. Met het oog op de dood. Westerse opvattingen over de dood, van de middeleeuwen tot heden. Wetenschappelijke Uitgeverij BV, 1980.

Asaert G. 1585. De val van Antwerpen en de uittocht van Vlamingen en Brabanders. Lannoo, 2010.

Bertière S. Les reines de France au temps de Valois, tôme 1 et 2. Editions de Fallois, 1994.

Blockmans W. Karel V. Keizer van een wereldrijk, 1500–1558. Uitgeverij Omniboek, 2012.

Born W. Eten door de eeuwen. De geschiedenis van de culinaire cultuur. Uitgeverij Bosch & Keuning, 1989.

Brady T. German histories in the ages of reformations, 1400–1650. Cambridge University Press, 2009.

Brant S. Het Narrenschip. Uitgeverij Damon, 2007.

Brantôme. Les Dames Galantes. Editions Garnier Frères, 1955.

Briggs R. Heksenwaan. De sociale en culturele geschiedenis van hekserij in Europa. Uitgeverij Agora, 2000.

Brouwer J. Johanna de Waanzinnige. Een tragisch leven in een bewogen tijd. Meulenhoff, 1940.

Gouden eeuwen. Stad en samenleving in de Lage Landen, 1100–1600 / Ed. A.-L. Van Bruane, B. Blondé, M. Boone. Academia Press, 2016.

Castiglione B. The book of the courtier. Penguin Classics, 2003.

Clark S. Thinking with demons. The idea of witchcraft in early modern Europe. Oxford University Press, 1999.

Clot A. Soliman le Magnifique. Fayard, 1983.

Cloulas I. Les Borgia. Fayard, 1987.

Spanish fashion at the courts of Early Modern Europe, Volume 1 / Ed. J. L. Colomer, A. Descalzo. Centro de Estudios Europa Hispanica, 2003.

Crespo H. At the prince’s table. Dining at the Lisbon Court (1500–1700): silver, mother-of-pearl, rock crystal and porcelain. AR/PAB, 2018.

De Dijn R. De vrouwen van de keizer. Een tocht door Europa met Karel V. Uitgeverij Van Halewyck, 1999.

De Graaf R. De Prins. Willem van Oranje, 1533–1584. Uitgeverij Karmijn, 2018.

De Graaf R. Oorlog, mijn arme schapen. Een andere kijk op de Tachtigjarige Oorlog, 1565–1648. Uitgeverij Van Wijnen, 2004.

Degryse K. Pieter Seghers. Een koopmansleven in troebele tijden. Hadewijch, 1990.

De Iongh J. De hertogin. Margaretha van Oostenrijk. Hertogin van Savooie, 1480–1530. Querido’s Uitgeverij, 1981.

De Iongh J. De koningin. Maria van Hongarije. Landvoogdes der Nederlanden, 1505–1558. Querido’s Uitgeverij, 1981.

De Iongh J. Madama. Margaretha van Parma. Hertogin van Parma en Piacenza, 1522–1586. Querido’s Uitgeverij, 1981.

De La Sizeranne R. Beatrice d’Este and her court. Brentano’s, 1924.

De Maesschalck E. De Bourgondische vorsten (1315–1530). Davidsfonds / Standaard Uitgeverij, 2020.

De Maesschalck E. Oranje tegen Spanje. Eenheid en scheiding van de Nederlanden onder de Habsburgers, 1500–1648. Davidsfonds, 2015.

De Witt H. De beul en z’n werk. Andries Blitz, 1937.

Den Hartog E. Een spoor van vernieling. Het Noord-Nederlandse katholieke kerkinterieur voor, tijdens en na de Beeldenstorm. Uitgeverij Verloren, 2019.

Des Cars J. La saga des Habsbourg. Perrin, 2010.

Deblauwe J. De quoi sont-ils vraiment morts? Pygmalion, 2013.

Decavele J. Gantois, stropdragers ou le châtiment de la corde au cou. Stadsarchief, 1998.

Decavele J. Keizer tussen stropdragers. Karel V 1500–1558. Davidsfonds, 1990.

Deen F. Anna van Saksen. Verstoten bruid van Willem van Oranje. Uitgeverij Atlas Contact, 2018.

Delen M.-A. Het hof van Willem van Oranje. Uitgeverij Wereldbibliotheek, 2002.

Delepinne B. Geschiedenis der internationale post in België, onder de postmeesters der familie de Tassis. Wellens & Godenne, 1952.

Demets L. Onvoltooid verleden. De handschriften van de Ecellente Cronike van Vlaenderen in de laatmiddeleeuwse Vlaamse stede. Uitgeverij Verloren, 2020.

Dresen-Coenders L. Het verbond van heks en duivel. Een waandenkbeeld aan het begin van de moderne tijd als symptoom van een veranderende situatie van de vrouw en als middel tot hervorming der zeden. Ambo, 1983.

Dupont W., Hofman E., Roelens J. Verzwegen verlangen. Een geschiedenis van homoseksualiteit in België. Uitgeverij Vrijdag, 2017.

Dürer A. Reis naar de Nederlanden, Uitgeverij Hoogland & Van Klaveren, 2014.

Elias N. Het civilisatieproces, dln 1–2. Sociogenetische en psychogenetische onderzoekingen. Uitgeverij Het Spectrum, 1986.

Emperor Maximilian I. Theuerdank. The epic of the last knight. Taschen, 2018.

Erasmus D. Lof der Zotheid of de Dwaasheid gekroond. Een lofrede. Athenaeum, 2013.

Fagel R. Kapitein Julian. De Spaanse held van de Nederlandse opstand. Uitgeverij Verloren, 2011.

Ferrara O. Le xvie siècle vu par les ambassadeurs vénitiens. Editions Albin Michel, 1954.

Ferrara O. Philipp II. Editions Albin Michel, 1961.

Ferrières M. Histoire des peurs alimentaires. Du Moyen Âge à l’aube du xxe siècle. Editions du Seuil, 2002.

Finkel C. Osman’s dream. The history of the Ottoman empire. Basic Books, 2005.

The Turkish letters of Ogier Ghiselin de Busbecq / Ed. E. Forster, Edward Louisiana State University Press, 2005.

Frieda L. Francis I. The maker of modern France. Weidenfeld & Nicolson, 2018.

Fruin R. Het voorspel van de Tachtigjarige Oorlog. Uitgeverij Omniboek, 2017.

Gachard L.-P. & Piot. Collection des voyages des souverains des Pays-Bas, Tôme Troisième. La Commission Royale d’Histoire, 1881.

Geevers L. Gevallen vazallen. De integratie van Oranje, Egmont en Horn in de Spaans-Habsburgse monarchie (1559–1567). Amsterdam University Press, 2008.

Gevaert B. Het grote verhaal van kleine mensen. Een geschiedenis, Davidsfonds / WPG Uitgevers, 2017.

Geurts T. De Nederlandse paus. Adrianus van Utrecht. Balans, 2017.

Gielis G. Verdoelde schaepkens, bytende wolven. Inquisitie in de Lage Landen. Davidsfonds Uitgeverij, 2009.

Goosens A., Vandormael H. Slachtoffer van verraad en intrige. Graaf Lamoraal van Egmond, 1522–1568. Uitgeverij Davidsfonds, 2007.

Greengrass M. Christendom destroyed. Europa 1517–1648. Penguin Books, 2015.

Haemers J. De strijd om het regentschap over Filips de Schone. Opstand, facties en geweld in Brugge, Gent en Ieper (1482–1488). Academia Press, 2014.

Hale J. The civilization of Europe in the Renaissance. Atheneum, 1994.

Harrington J. The faithful executioner. Life and death in the sixteenth century. Vintage, 2014.

From revolt to riches. Culture & history of the Low Countries, 1500–1700 / Ed. T. Hermans, R. Salverda. UCL Press, 2017.

Himsworth S. The Marriage of Philip II of Spain with Mary Tudor, reprinted from Proceedings of The Hampshire Field Club, vol. XXII, part II. 1962.

Hoorens V. Een ketterse arts voor de heksen. Jan Wier (1515–1588). Uitgeverij Bert Bakker, 2011.

Huizinga J. Erasmus and the age of Reformation. Phoenix Press, 2002.

Huizinga J. Herfsttij der middeleeuwen. Olympus, 2011.

Huussen A. Het leven van Ogier Ghislain de Busbecq en het verhaal van zijn avonturen als keizerlijk gezant in Turkije. A. W. Sijthoff ’s Uitgeversmaatschappij, 1949.

Jardine L. De vreselijke dood van Willem de Zwijger. Uitgeverij Omniboek, 2015.

Elisabeth’s manly courage: testimonials and songs of martyred anabaptist women in the Low Countries / Ed. and trans. H. Joldersma, L. Grijp. Marquette University Press, 2001.

Kamen H. Alva. Een biografie. Houtekiet, 2004.

Kamen H. Philip of Spain. Yale University Press, 1997.

Openbaring en bedrog. De afbeelding als historische bron in de Lage Landen / Ed. B. Kempers. Amsterdam University Press, 1995.

Kerkhoff J. Maria van Hongarije en haar hof (1505–1558). Tot plichtsbetrachting uitverkoren. Uitgeverij Verloren, 2008.

Kerremans R. Brussel, stad van kunst en geschiedenis. Thurn en Taxis, Brussel Stedelijke Ontwikkeling. Gewestelijke Overheidsdienst: Brussel, 2017.

Koedood P. De hofnar. Van maatschappelijk verschijnsel tot toneelnar. Uitgeverij Heureka, 1983.

Koenigsberger H. G., Mosse G. Europe in the sixteenth century. Longman Group Ltd, 1968.

Koldeweij J. Geloof en geluk. Sieraad en devotie in Middeleeuws Vlaanderen. Uitgeverij Terra Lannoo, 2006.

Kramer H., Sprenger J. The Malleus Maleficarum / selected, translated and annotated by P. Maxwell-Stuart. Manchester University Press, 2007.

Le Bon De Saint-Genois J., Yssel De Schepper G. A. Missions diplomatiques de Cornelius Duplicius De Schepper dit Scepperus. L’academie Royale de Belgique, 1856.

Le Roux De Lincy A. Détails sur la vie privée d’Anne de Bretagne, femme de Charles VIII et de Louis XII. Bibliothèque de l’Ecole des chartes, 1850.

Lamont K. Het wereldbeeld van een zestiende-eeuwse Gentenaar, Marcus van Vaernewijck. Een ideeënen mentaliteitshistorische studie op basis van zijn kroniek «Van die Beroerlicke Tijden», Verhandelingen der Maatschappij voor Geschiedenis en Oudheidkunde te Gent, Deel XXX. 2005.

Langereis S. De woordenaar. Christoffel Plantijn, ’s werelds grootste drukker en uitgever (1520–1589). Uitgeverij Balans, 2014.

Lea H. C. De inquisitie in de Middeleeuwen. Aula, 1986.

Lox H. Van stropdragers en de pot van Olen. Verhalen over Keizer Karel. Davidsfonds, 2000.

Machiavelli N. De heerser. Athenaeum – Polak & Van Gennep, 2019.

MacCullough D. Reformation. Europe’s House divided, 1490–1700. Penguin Books, 2004.

Maczak A. De ontdekking van het reizen. Europa in de vroeg-moderne tijd. Het Spectrum, 2001.

Malcolm N. Agents of empire. Knights, corsairs, Jesuits and spies in the sixteenth-century Mediterranean world. Penguin Books, 2016.

Mann C. 1493. Hoe de wereld zich ontwikkelde na de ontdekking van Amerika. Uitgeverij Rainbow, 2011.

Mans I. Zin der zotheid. Vijf eeuwen cultuurgeschiedenis van zotten, onnozelen en zwakzinnigen. Uitgeverij Bert Bakker, 1998.

Travels in the Levant. The observations of Pierre Belon of Le Mans on many singularities and memorable things found in Greece, Turkey, Judaea, Egypt, Arabia, and other foreign countries (1553) / Ed. A. Merle. Hardinge Simpole, 2012.

Minois G. Henri VIII. Fayard, 1989.

Mörke O. Willem van Oranje (1533–1584). Vorst en «vader» van de Republiek. Uitgeverij Atlas, 2010.

Morren P. Van Karel de Stoute tot Karel V (1477–1519). Garant, 2004.

Muchembled R. A history of the devil from the Middle Ages to the Present. Polity Press, 2003.

Muchembled R. De uitvinding van de moderne mens. Collectief gedrag, zeden, gewoonten en gevoelswereld van de middeleeuwen tot de Franse revolutie. Uitgeverij Contact, 1990.

Nijsten G. Volkscultuur in de late middeleeuwen. Feesten, processies en (bij) geloof. Kosmos-Z&K Uitgevers, 1994.

Noordegraaf L., Valk G. De gave Gods. De pest in Holland vanaf de late middeleeuwen. Uitgeverij Bert Bakker, 1996.

Norwich J. J. Four princes. Henry VIII, Francis I, Charles V, Suleiman the Magnificent and the obsessions that forged modern Europe. John Murray Publishers, 2017.

Norwich J. J. The Popes. A history. Vintage Books, 2012.

Panhuysen L. De beloofde stad. Opkomst en ondergang van het koninkrijk der wederdopers. Uitgeverij Atlas, 2000.

Panhuysen L., van Stipriaan R. Ooggetuigen van de Tachtigjarige Oorlog. Van de eerste ruzie tot het laatste kanonschot. Querido’s Uitgeverij, 2018.

Janssen P., Evert M. Een nieuwe wereld. Europese ontdekkingsreizen en renaissance rond 1500. Ambo / Baarn, 1994.

Parker G. Emperor. A new life of Charles V. Yale University Press, 2019.

Parker G. Imprudent king. A new life of Philip II. Yale University Press, 2015.

Parker G. Van beeldenstorm tot bestand. Fibula – Van Dishoeck, 1978.

Pettegree A. Brand Luther. 1517, printing and the making of the Reformation. Penguin Books, 2016.

Piceu T. Over vrijbuters en quaetdoenders. Terreur op het Vlaamse platteland (eind 16e eeuw). Davidsfonds Uitgeverij, 2008.

Pleij H. De sneeuwpoppen van 1511. Stadscultuur in de late middeleeuwen. Meulenhoff, 1988.

Pleij H. Dromen van Cocagne. Middeleeuwse fantasieën over het volmaakte leven. Prometheus, 1997.

Pleij H. Komt een vrouwtje bij de drukker… Over gezichtsveranderingen van de literatuur uit de late Middeleeuwen. Uitgeverij Bert Bakker, 2008.

Pleij H. Meer zuurs dan zoets. Refreinen & rondelen van Anna Bijns, Uitgeverij Prometheus, 2013.

Pleij H. Oefeningen in genot. Liefde en lust in de late Middeleeuwen. Prometheus, 2020.

Prinsen en poorters / Ed. W. Prevenier. Mercatorfonds, 1998.

Prevenier W., Blockmans W. De Bourgondische Nederlanden. Mercatorfonds, 1983.

Quilliet B. Guillaum le Taciturne. Fayard, 1994.

Rabelais F. Gargantu en Pantagruel. Uitgeverij IJzer, 2018.

Rady M. Het rijk van de Habsburgers. Een duizendjarig vorstengeslacht. Uitgeverij Omniboek, 2020.

Richardson G. Renaissance Monarchy. The reigns of Henry VIII, Francis I and Charles V. Oxford University Press, 2002.

Rodriguez-Salgado M. J. The changing face of empire. Charles V, Philip II and Habsburg authority, 1551–1559. Cambridge University Press, 1988.

Sanchez J. A. Keizer Karel V in Andalusië. Wittebroodsweken, Cyclus, 2010.

Schmidel U. Voyage curieux au Rio de la Plata. Mémoires d’un conquistador. Flammarion, 2020.

Sluys K. Viglius van Aytta. Friese Europeaan avant la lettre. Uitgeverij Thoth, 2018.

Solnon J.-F. Henri III. Un désir de majesté. Perrin, 2007.

Solnon J.-F. Le goût des rois, de François I er à Napoléon III. Perrin, 2020.

Karel V. 1500–1558. De keizer en zijn tijd / Ed. H. Soly. Mercatorfonds, 1999.

Somerset A. Ladies in waiting. From the Tudors to the present day, Phoenix Press, 1984.

Steensma H. Straffen door de eeuwen heen. De beul, het tuchthuis en de gevangenis. Omniboek, 1982.

Sturtewagen I. All together respectably dressed. Fashion and clothing in Bruges during the fifteenth and sixteenth centuries. University of Antwerp, 2016.

Testas G., Testas J. Conquistadores en indianen. De verovering van Amerika, 1492–1556. Uitgeverij Wereldbibliotheek, 1991.

Thomas K. De ondergang van de magische wereld. Godsdienst en magie in Engeland, 1500–1700. Uitgeversmaatschappij Agon BV, 1989.

Triest M. Macht, vrouwen en politiek, 1477–1558. Maria van Bourgondië, Margaretha van Oostenrijk, Maria van Hongarije. Uitgeverij Van Halewyck, 2000.

Tuinman C. De oorsprong en uytlegging van dagelijks gebruikte Nederduitsche spreekwoorden, tot opheldering der vaderlandsche moedertaal, deel II, Michiel Schryver, 1727.

Van Bavel B. De onzichtbare hand. Hoe markteconomieën opkomen en neergaan. Uitgeverij Prometheus, 2018.

Van Bavel B. De onzichtbare hand. Hoe markteconomieën opkomen en neergaan. Prometheus, 2021.

Van Cruyningen A. De opstand 1568–1648. De strijd in de Zuidelijke en de Noordelijke Nederlanden. Uitgeverij Omniboek, 2018.

Van Der Heijden C. Zwarte renaissance. Spanje en de wereld 1492–1536. Olympus, 2003.

Van Gelderen M. Op zoek naar de republiek. Politiek denken tijdens de Nederlandse opstand (1555–1590). Uitgeverij Verloren, 1991.

Van Der Lem A. De opstand in de Nederlanden (1555–1609). Kosmos Z&K Uitgevers, 1995.

Ziek of gezond ten tijde van Keizer Karel. Vesalius en de gezondheidszorg in de 16e eeuw / Ed. R. Van Hee. Academia Press, 2000.

Van Peteghem P. et al. Opstand en pacificatie in de Lage Landen. Bijdrage tot de studie van de Pacificatie van Gent. Nijgh & Van Ditmar, 1976.

Van Vaernewijck M. Van de beroerlijke tijden in de Nederlanden en voornamelijk in Gent (1566–1568). Geëxcerpeerde uitgave, bewerkt en in modern Nederlands overgebracht door Herman van Nuffel. Uitgeverij Heideland, 2008.

Vanhemelryck F. Misdadigers tussen rechter en beul, 1400–1800. Uitgeverij de Nederlandsche boekhandel, 1984.

Vervoort R. «Vrouwen op den besem en derghelijck ghespoock». Pieter Bruegel en de traditie van hekserijvoorstellingen in de Nederlanden tussen 1450 en 1700. Radboud Universiteit Nijmegen, 2011.

Vetter K. Aan het hof van Willem van Oranje. Schuyt & Co Uitgevers, 1992.

Weir A. Elizabeth the Queen. Pimlico, 1999.

Wheatcroft A. De vijand voor de poort. Uitgeverij Atlas, 2008.

Winder S. Danubia. Een persoonlijke geschiedenis van het Habsburgse Europa. Uitgeverij Unieboek, 2014.

Zuffi S. Kunstencyclopedie. De zestiende eeuw. Kunstenaars en scholen, onderwerpen en technieken. Ludion, 2006.

Неопубликованные источники

Anderson M. The tournament and its role in the court culture of emperor Maximilian I (1459–1519). University of Leeds, 2017.

Bakker S. The moste strange wedding of the Frogge and the Mouse. De huwelijksonderhandelingen tussen Elizabeth I van Engeland en Frans van Anjou (1578–1582). Universiteit Utrecht, 2011.

Callewaert L. «Simpele harten verleyt?» Gender-analyse van de geloofsvervolging in de kerngebieden van de Nederlanden (1520–1540). Universiteit Leuven, 2012.

De Keyser J. De visie van vreemdelingen op de Zuidelijke Nederlanden in de late middeleeuwen en de renaissance. Universiteit Gent, 2007.

Decuyper P. De Bourgondische artillerie onder Karel de Stoute (1465–1477). Universiteit Gent, 2007.

Dikisi A. Imperfect bodies, perfect companions? Dwarfs and mutes at the Ottoman court in the sixteenth and seventeenth centuries. Sabanci University, 2006.

Fagel R. De Hispano-Vlaamse wereld. De contacten tussen Spanjaarden en Nederlanders, 1496–1555. Universiteit Nijmegen, 1996.

Fleming G. Juana I and the struggle for power in an age of transition (1504–1521). London School of Economics, 2011.

Gobyn M. Christenen en de duivel in het Zuid-Nederlandse jezuïetenmilieu van de vroege 17e eeuw: een studie van de Christeliicken waerseggher van Johannes David. Universiteit Gent, 2010.

Goodrich S. Emperor Charles V and Sultan Süleyman I: a comparative analysis. University of New Mexico, 2017.

Martinez Luna F. Een ondraaglijk juk. Nederlandse beeldvorming van Spanje en de Spanjaarden ten tijde van de Opstand (1566–1609). Rijksuniversiteit Groningen, 2016.

Mitchell L. «Through marriage marvelously blended»: visual representations of matrimonial rituals in the Burgundian and Habsburg Netherlands, 1384 to 1555. University of Ottawa, 2014.

Monballyu J. Heksen in Vlaanderen, 1450–1750. Universiteit Leuven, 2003.

Raeymaekers D. «Siempre un pie en palacio». Het hof en de hofhouding van de aartshertogen Albrecht en Isabella, 1598–1621. Universiteit Antwerpen, 2009.

Samson A. The marriage of Philip of Habsburg and Mary Tudor and anti-Spanish sentiment in England: political economies and culture, 1553–1557. Queen Mary University of London.

Severi B. Geld of grond? De keizerlijke gezantschappen van Gerard van Veltwijck naar de Hoge Porte, 1545–1547, deel 1. Universiteit Leuven, 2000.

Van Acker R. Beeldvorming rond keizer Karel tussen de xvie en xixe eeuw in verhalende bronnen van de Gentse Universiteitsbibliotheek. Universiteit Gent, 2007.

Van Gassen T. De ambachten van de metselaars en de timmerlieden in laatmiddeleeuws Gent. Universiteit Gent, 2012.

Verbelen C. Het beeld van Alexander Farnese in pamfletten. Studie met de focus op enkele prominente gebeurtenissen tijdens zijn gouverneurschap 1578–1592. Universiteit Leuven, 2009.

Verwerft B. De beul in het Markizaat van Antwerpen tijdens de Bourgondische en Habsburgse periode (1405–1550). Universiteit Gent, 2007.

Wauters W. Een oven vol van menig hoofd en zotten bol. Cultuurhistorische analyse van de oven als instrument voor de maakbaarheid van de mens binnen de schijnoperaties in de vroegmoderne beeldcultuur. Universiteit Leuven, 2017.

Yla-Antilla T. Habsburg female regents in the early 16th century. University of Helsinki, 2019.

Каталоги

Carolus. Keizer Karel V, 1500–1558. Snoeck-Decaju & Zoon, 1999.

De ontdekking van het dagelijks leven van Bosch tot Bruegel. Museum Boijmans Van Beuningen, 2015.

Dames met klasse. Margaretha van York. Margaretha van Oostenrijk. Davidsfonds/ Leuven, 2005.

Eenheid en scheiding in de Nederlanden, 1555–1585. Stad Gent, 1976.

Filips de Schone. De schoonheid en de waanzin, Stad Brugge en Fundacion Carlos de Amberes, 2006.

Gestoorde vorsten. Museum Dr. Guislain, 1999.

Karel de Stoute. Pracht en praal in Bourgondië. Mercatorfonds, 2009.

Onder de koningswijk een ander paleis… Bezoek aan de archeologische site van het voormalige paleis van Brussel op de Coudenberg, Stad Brussel. Renaissance-portretten uit de Lage Landen. Uitgeverij Hannibal, 2015.

Schatten van het maniërisme in Vlaanderen. Onder leiding van Sandrine Vézilier-Dussart, Uitgeverij Snoeck, 2013.

Tussen heks & heilige. Het vrouwbeeld op de drempel van de moderne tijd, 15e /16e eeuw. Uitgeverij Sun, 1985.

Wonderlycke dieren op papier in de tijd van Plantin, Museum Plantin-Moretus / Prentenkabinet. Antwerpen, 2007.

Статьи

Allen Brown P. «The mirror and the cage. Queens and dwarfs at the Early Modern Court, in Historical Affects and the Early Modern Theater». Routledge, 2015.

Andrean L. Juana «The Mad». Queen of world empire. Center for Austrian Stories, 2012.

Anthenhofer C. Emotions in the correspondence of Bianca Maria Sforza. Innsbrucker Historische Studien, 2011.

Bogaers L. Karel V en Utrecht (1528–1555). De haat-liefdeverhouding tussen een stad en haar keizer. Vereniging Oud-Utrecht, 2000.

Carbonnet A. La ville rêvée de Louis XI: l’éphémère existence de Franchise (1479–1484). Annuaire Bulletin de la Société de l’Histoire de France, 2015.

Caroll A. Reviving proxy marriage. Louisiana State University Law Center, 2011.

Contamine P. Pouvoir et vie de cour dans la France du xve siècle: les mignons. Comptes rendus des scéances de l’Académie des Inscriptions et Belles-lettres, 1994.

Cools H. The Burgundian-Habsburg court as a military institution from Charles the Bold to Philip II. The Boydell Press, 2006.

Dambruyne J. De middenstand in opstand. Corporatieve aspiraties en transformaties in het zestiende-eeuwse Gent. Maatschappij voor Geschiedenis en Oudheidkunde te Gent, 2002.

Demeter S., Paredes C. Uiterlijk vertoon in Brussel. Hofstad in de 15e en 16e eeuw. Erfgoed Brussel, 2013.

Duffin C. Porcupine stones. Pharmaceutical History, 2013.

Eichberger D. A Renaissance princess named Margaret. Fashioning a public image in a courtly society. Melbourne Art Journal, 2000.

Eisenbichler K. Charles V in Bologna: the self-fashioning of a man and a city // Renaissance Studies, Vol.13, No. 4. Special issue: Civic self-fashioning in Renaissance Bologna: historical and scholarly contexts, 1999.

Eisner M. Killing kings. Patterns of Regicide in Europe ad 600–1800 // British Journal of Criminology, 2011.

Fagel R. Gascoigne’s the spoyle of Antwerpe (1576) as an Anglo-Dutch text // Journal of Low Countries Studies, 2017.

Fagel R., Geurts J., Limberger Michael. ‘Filips de Schone, een vergeten vorst (1478–1506)’, Publicaties van de Vlaams-Nederlandse Vereniging voor Nieuwe Geschiedenis, 2008.

Frank M. On love, the devil, the clergy, and chastity during the Renaissance witch craze // Italian Culture, 2003.

Glotz S. De Marie de Hongrie aux Gilles de Binche. Une double réalité, historique et mythique // Les Cahiers Binchois, 1995.

Gürkan E. S. Dishonorable ambassadors? Spies and secret diplomacy in Ottoman Istanbul // Archivum Ottomanicum, Harrasowitz Verlag, 2018.

Gürkan E. S. My money or your life: the Habsburg Hunt for Uluc Ali // Ediciones Universidad de Salamanca, 2014.

Hart G. The Habsburg jaw // C. M. A. Journal, 1971.

Himsworth S. The marriage of Philip II of Spain with Mary Tudor // Proceedings of the Hampshire Field Club & Archaeological Society, 1962.

Hörter R. Dogs and dwarfs // Dog Magazine, 2017.

Lazure G. Possessing the sacred: monarchy and identity in Philip II’s relic collection at the Escorial // Renaissance Quarterly, 2007.

Lievois D. Het Hof ten Walle in Gent ten tijde van keizer Karel V // Handelingen der Maatschappij voor Geschiedenis en Oudheidkunde te Gent, 2006.

Lievois D., Haemers J. Maria van Bourgondië in Hof ten Walle. Over een jonge prinses en haar Gentse residentie (1465–1475) // Handelingen der Maatschappij voor Geschiedenis en Oudheidkunde te Gent, 2016.

Park K., Daston L. The study of monsters in sixteenth and seventeenth-century France and England // Oxford University Press, 2011.

Sahin K. The Ottoman empire in the long sixteenth century // Renaissance Quarterly, 2017.

Severi B. Finding the right candidate: Habsburg selection policy of diplomats for the Ottoman empire in the 16th century // Universiteit Leuven, 2015.

Soen V. Collaborators and parvenus? Berlaymont and Noircarmes, loyal noblemen in the Dutch revolt // Dutch Crossing, 2011.

Thomas W. De mythe van de Spaanse inquisitie in de Nederlanden van de zestiende eeuw’, Bijdragen en mededelingen betreffende de geschiedenis der Nederlanden // 1990.

Tondat R. De geboorteplaats van keizer Karel // Stadsbestuur Eeklo, 2000.

Van Den Heuvel M. De verdediging van bastaarden door Olivier de La Marche, een vijftiende-eeuwse Bourgondische hoveling // Handelingen der Maatschappij voor Geschiedenis en Oudheidkunde te Gent, 1991.

Van Herwaarden J. Of ik een Bataaf ben weet ik niet zo zeker, … of is het misdadig een Bataaf te zijn? // Over wat Erasmus dacht wat hij was en de betekenis van ‘ons’. It Beaken, 2016.

Van Maris B. De correcties van Janus Secundus // NRC Handelsblad, 2011.

Van Nierop H. Edelman, bedelman. De verkeerde wereld van het Compromis der Edelen // Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der Nederlanden, 1992.

Герцог Карл Смелый на портрете работы неизвестного автора, XV век. Его смерть в битве при Нанси (1477) привела к кризису в Бургундском герцогстве

© Public domain / Creative Commons

Король Максимилиан I Австрийский на портрете работы Йоса ван Клеве, XVI век. После бракосочетания с Марией Бургундской стал фактическим правителем Нидерландов, а затем императором Священной Римской империи

© Public domain / Creative Commons

Мария Бургундская на портрете работы Михаэля Пахера, XV век. В возрасте 20 лет была вынуждена сменить своего отца, Карла Смелого, на престоле Бургундского герцогства

© Public domain / Creative Commons

Филипп Красивый на портрете работы неизвестного автора, начало XVI века. Он стал последним правителем Нидерландов из бургундского дома

© Public domain / Creative Commons

Хуана Кастильская по прозвищу Безумная на портрете работы неизвестного автора, конец XV века. Эта испанская принцесса, которую заставили выйти замуж за герцога Бургундского, оплакивала его многие годы после его смерти

© Public domain / Creative Commons

Маргарита Австрийская на портрете работы Бернарта ван Орлея, XVI век. Сестра Филиппа Красивого и штатгальтер габсбургских Нидерландов

© Public domain / Creative Commons

Мария Венгерская на портрете работы Яна Корнелизона Вермеена, XVI век. Дочь Филиппа Красивого, сменившая свою тетку в роли штатгальтера

© Public domain / Creative Commons

Карл V на портрете работы неизвестного автора, XVI век. Представитель габсбургского дома, родился в Генте. С 1519 года был императором Священной Римской империи

© Public domain / Creative Commons

Мартин Лютер на портрете работы Лукаса Кранаха, XVI век. Немецкий протестантский богослов, положивший начало Реформации, а следовательно – Контрреформации и испанской инквизиции

© Public domain / Creative Commons

Герцог Альба на портрете работы неизвестного автора, XVI век. Этот испанский генерал пытался жестоко подавить восстание в Нидерландах

© Public domain / Creative Commons

Портрет Маргариты Пармской работы Антониса Мора ван Дасхорста, XVI век. Несмотря на то что являлась незаконнорожденной дочерью Карла V, была штатгальтером до перехода власти к герцогу Альбе

© Public domain / Creative Commons

Портрет Вильгельма Оранского работы Адриана Томаса Кея, XVI век. Отец отечества, выступивший против Филиппа II, что привело к Восьмидесятилетней войне

© Public domain / Creative Commons

Портрет Ламораля Эгмонта работы неизвестного автора, XVI век. По приказу Альбы был обезглавлен в Брюсселе по обвинению в измене

© Public domain / Creative Commons

Портрет Филиппа II работы Тициана, XVI век. Старший сын Карла V и король Испании

© Public domain / Creative Commons

Портрет Алессандро Фарнезе работы Франса Поурбуса Старшего, XVI век. Испанский полководец и наместник Нидерландов, сын Маргариты Пармской

© Public domain / Creative Commons

Портрет Альбрехта и Изабеллы работы Отто ван Веена, начало XVII века. Эрцгерцог Альбрехт VII Австрийский правил габсбургскими Нидерландами от имени своей супруги Изабеллы, дочери Филиппа II

© Public domain / Creative Commons

Примечания

1

Перевод Г. Муравьевой. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. перев.

2

Я обладаю (фр.).

3

Услуга за услугу (лат.).

4

Большая шляпа (фр.).

5

Пенсионарий – одно из высших должностных лиц в штатах провинций Нидерландов в XV–XVIII вв. в Республике Соединенных провинций (https://dic.academic.ru/dic.nsf/hist_dic/12826).

6

Ястребиный замок (нем.).

7

Жареная говядина с картофелем фри и овощным ассорти (нем.).

8

Австрийское благочестие (лат.).

9

Большая привилегия (лат.).

10

Великий герцог Запада (фр.).

11

Сильное ощущение (нем.).

12

По доверенности (лат.).

13

Перчатка отсылает к перчатке на алтаре при заключении брака по доверенности. – Прим. ред.

14

Антверпен стал третьим городом Нижних Земель, в котором была обустроена типография. – Прим. ред.

15

Не сравнится с Фландрией (исп.).

16

Презренные, ленивые и порочные (фр.).

17

Занудный, скучный (англ.).

18

Путевой дневник. Путешествие Мишеля де Монтеня в Германию и Италию. Пер. Л. Ефимова.

19

Причем кровного родства у Маргариты Йоркской с ним не было, потому что это был внук ее покойного супруга. – Прим. ред.

20

Безудержное ликование (фр.).

21

Да здравствует Бургундия (фр.).

22

Месть – это блюдо, которое лучше подавать холодным (фр.).

23

Рождество! Рождество! (фр.)

24

Следует говорить не «Да здравствует король», а «Да здравствует Бургундия» (фр.).

25

Вихри по высям летят (лат.). (Публий Овидий Назон. Лекарство от любви. Перевод с латинского М. Л. Гаспарова.)

26

Мавр (ит.).

27

Идеальный вариант (англ.).

28

Очень энергичная (ит.).

29

Доверчивый (фр.).

30

Энрике признал Изабеллу официальной наследницей, принцессой Астурийской, в обход собственной дочери Хуаны (ее происхождение вызывало сомнения) в обмен на обещание не выходить замуж без его согласия. – Прим. ред.

31

Действительная королева (исп.).

32

Все едино (исп.).

33

Золотой век (исп.).

34

Католические монархи (исп.).

35

Урожденный красавец (фр.).

36

Испано-фламандский (исп.).

37

Королевская часовня Гранады (исп.).

38

Ночной горшок (исп.).

39

Слуга, следивший за горшком (исп.).

40

Тайник (исп.).

41

Камергер стула (англ.).

42

Тот, кто заводит дворцовые часы в Валле (фр.).

43

Выразить почтение (исп.).

44

Имя Маргарита переводится как «жемчужина», поэтому фраза имеет двойное значение: «Маргарита из Маргарит» или «жемчужина среди жемчугов». – Прим. ред.

45

Движимое имущество (англ.).

46

Безумная (исп.).

47

Я, принц (исп.).

48

Фердинанд, отец Хуаны, по завещанию Изабеллы Кастильской был назван регентом при дочери. Филипп требовал регентства по праву супруга. – Прим. ред.

49

Любовная связь (фр.).

50

Великий бастард Савойи (фр.).

51

Комариный адмирал (исп.).

52

Всего у Генриха VII и Елизаветы Йоркской было семеро детей, однако к 1503 году в живых оставались трое: Маргарита, Генрих (будущий Генрих VIII) и Мария. Артур, наследник престола, скончался в 1502 году в возрасте 15 лет. Младшая дочь Екатерина также умерла вскоре после рождения. – Прим. ред.

53

Очень симпатичный (исп.).

54

Судя по тому, что мы знаем о Хуане, крайне маловероятно, что она действительно была отравительницей. Однако по этой песенке видно, как к Хуане относились в Нидерландах. – Прим. ред.

55

Причем неизвестно, был ли он действительно отравлен. – Прим. ред.

56

Императорская гробница (нем.).

57

Гробница сердец (нем.).

58

Герцогская гробница (нем.).

59

Отец семейства (лат.).

60

Природная красота (англ.).

61

Брак по любви (англ.).

62

Настоящая принцесса (фр.).

63

Подобные вещи – покушение на одежду и вещи другого пола – рассматривались как ересь, ибо человек таким образом посягал на Богом установленное разделение деятельности для полов. – Прим. ред.

64

Гульфик (фр.).

65

Впрочем, Екатерина Медичи, будучи матерью наследников, и при отсутствии салического права могла бы претендовать лишь на регентство. – Прим. ред.

66

За исключением Эдуарда VI, сына Генриха VIII от третьего брака с Джейн Сеймур. Эдуард вступил на престол, будучи еще ребенком, и умер в возрасте 15 лет. – Прим. ред.

67

[У него] не полностью закрывался рот (фр.).

68

Возвращение в трауре (англ.).

69

Так, черный был цветом Реформации и символом умеренности в одежде в Англии, Франции и германских землях. – Прим. ред.

70

Город во Франции, расположен в одноименной коммуне. – Прим. ред.

71

По бургундскому обычаю (исп.).

72

Кастильоне Б. Придворный. – М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021.

73

Впрочем, обычно дорогую одежду перешивали по многу раз. То, что оставалось, могли завещать детям или внукам, внести как вклад в церковь (как платье Елизаветы Тюдор, подаренное ею Бланш Парри). – Прим. ред.

74

Малый зал (фр.).

75

Первые покои (фр.).

76

Песни скорби (фр.).

77

Вино из винограда с отборных виноградников (фр.).

78

Основное блюдо, жаркое (фр.).

79

Счастье и несчастье для сильного равны (фр.).

80

Фрейлины (фр.).

81

Рыцари (фр.).

82

Замок скорби (лат.).

83

Переплетчик (флам.).

84

Почти повсюду (фр.).

85

Я любил, люблю и буду любить вас. Я нарушу свой пост с вами: мы съедим пару сарделек (англ.).

86

Это было полезно также для отпугивания насекомых, что могло привести к меньшей заболеваемости. – Прим. ред.

87

Послеобеденные разговоры (англ.).

88

Художественные произведения (фр.).

89

Главный оружейный зал (нем.).

90

Кунсткамера и художественная галерея (нем.).

91

Ценности (фр.).

92

Шитоматль (ацтек.).

93

Увеселительный сад (фр.).

94

На протяжении долгого периода времени, вплоть до XVIII века, существовало мнение, будто безоары помогают при заболеваниях. – Прим. ред.

95

Реалы (португ.).

96

Женщины (исп.).

97

Габсбургские кунсткамеры (лат.).

98

Beaugrand (фр.) представляет собой сочетание слов beau (красивый) и grand (большой, высокий).

99

От французского petit (крошка, малыш).

100

Наперсница (фр.).

101

Перевод с лат. П. К. Губера.

102

Все три фамилии образованы от одного слова «aars» (анус).

103

Перевод В. А. Пяста.

104

Заткни себе в задний проход четыре пальца (флам.).

105

Прекрасное приветствие всем, и так далее (флам.).

106

Двойной смысл (фр.).

107

Остров искушения (англ.) – американское реалити-шоу.

108

Лесбиянка (фр.).

109

Тереть (фр.).

110

Венерин зад (фр.).

111

Император Священной Римской империи (лат.).

112

Первый камердинер (букв. «первый сомелье тела», фр.).

113

Детская свита (фр.).

114

Миньон по званию (фр.).

115

Особая дружба (фр.).

116

Милая шайка (фр.).

117

Дворяне личных покоев короля (фр.).

118

Фавориты (фр.).

119

Милая тетушка и мать (фр.).

120

Да здравствует! Да здравствует король! (лат.)

121

Театральное действо (англ.).

122

Коренные земли королевского дома (нем.).

123

Предгорья (нем.).

124

Бойцовый петух (фр.).

125

Длинноносый (фр.).

126

Маленькие разбойницы (фр.).

127

Высшая страсть (лат.).

128

В узком кругу (фр.).

129

Отсылка к пьесе «Паламед, или Умерщвленное простодушие» Йоста ван ден Вондела (1625).

130

Букв. «дети Филиппа» (лат.).

131

Избирательная капитуляция (нем.).

132

Нищий Максимилиан (ит.).

133

Тебе, империя (лат.).

134

Любовная связь (фр.).

135

Буду (лат.).

136

Здесь: «Будем! Будем! Будем!» (лат.)

137

Тебя, Бога, хвалим (лат.).

138

Тебе, империя, империя! (лат.)

139

За пределы (фр.), от латинского Plus ultra. В девизе содержится намек на формулировку Non plus ultra (Дальше некуда): по легенде, она была написана на Геркулесовых столпах, предостерегая путешественников, достигших границ мира. – Прим. ред.

140

Щедрость! Щедрость! (фр.)

141

Рейксдальдер – серебряная монета номиналом 2,5 гульдена.

142

Во что бы то ни стало (фр.).

143

Генрих VIII был женат на Екатерине (Каталине) Арагонской, родной сестре Хуаны Безумной, тетке Карла V, и до расторжения брака с ней у него были союзнические отношения с Карлом, вплоть до обручения с ним дочери, Марии Тюдор. – Прим. ред.

144

Удар на добивание поверженного противника. В эпоху Франциска наносился тонким стилетом (мизерикордом), как правило, тяжело раненному. – Прим. ред.

145

Души умерших (лат.).

146

Перевод П. К. Губера.

147

Только верой (лат.).

148

Фокус-покус (псевдолатынь).

149

Перевод с лат. А. И. Рубана.

150

Восстань, Господи (лат.).

151

Roland H. Bainton. Here I stand. A Life of Martin Luther. 1950 / Пер. Скрипникова Ю. Я. – Источник жизни, 1996. – ISBN 5-86847–094X.

152

Черная легенда (исп.).

153

Соборование – одно из семи таинств православной и католической церквей. Совершается помазыванием тела верующего освященным елеем. – Прим. ред.

154

Цезарь! Цезарь! Карл! Карл! Империя! Империя! (смесь лат. и ит.).

155

Одиночество вдвоем (фр.).

156

Возрастом согласия, при котором консумация считалась возможной, было 12 лет. – Прим. ред.

157

И приходилась Карлу двоюродной сестрой. – Прим. ред.

158

Свидание с незнакомым человеком (англ.).

159

Баязид II отрекся от престола в пользу своего сына Селима. – Прим. ред.

160

Турецкий натиск (нем.).

161

Почетные шпионы (ит.).

162

Только что отрубленные головы (фр.).

163

Здесь – Святая святых (англ.).

164

Смерть меня лишила (фр.).

165

Уступка Карла (лат.).

166

От нидерл. vrede (мир).

167

Наконец-то! (фр.)

168

Внебрачный сын Карла V от Барбары Бломберг. – Прим. ред.

169

Современный Аррас, располагается в департаменте Па-де-Кале. – Прим. ред.

170

Не бойтесь, госпожа, это всего лишь нищие! (фр.)

171

Сломанная нога (фр.).

172

Сломанная нога! (фр.)

173

Да здравствует месса! Убивай, убивай! (фр.)

174

Маленькая обезьянка (фр.).

175

Кроме того, удар испанцам предварительно нанесли «елизаветинские морские ястребы»: каперы под руководством Фрэнсиса Дрейка и эскадра Хокинса. Затем делу помогла погода, отнесшая тяжелые корабли с курса и рассеявшая армаду. – Прим. ред.

176

Притом поводом к созданию «Молота ведьм» послужило сокрушительное поражение Крамера в проведенном им судебном процессе 1485 г. в Инсбруке. Рассмотрев материалы процесса, епископ Инсбрукский отменил приговоры инквизиции, освободил обвиняемых женщин и предложил Крамеру покинуть город. – Прим. ред.

177

Умение жить (фр.).

178

Метки дьявола в виде родимого пятна неправильной формы искали в том числе на гениталиях. – Прим. ред.

179

Притом шотландский Акт о ведовстве датируется 1563 г. – Прим. ред.

Content

Фрэнсис Вейнс
Бурный XVI век: Габсбурги, ведьмы, еретики, кровавые мятежи

1. Конец герцогства

Северные Земли

Всем миром правит Австрия

Трирская встреча

«Да здравствует прибывший!»

Самая большая в мире рыночная площадь

Последний рыцарь

Франшиз

Фламандский лев

Мошонка

«Прощай, Филипп, мой милый сын, судьба нас скоро разлучит»

Глупый уродец

Vive Bourgogne

«Сын мой, я так давно хотел тебя увидеть»

Филипп Croit Conseil

Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский

Реконкиста

Двойной брак

Падение нравов и дороговизна

«Здесь покоится Маргарита»

Визит принца

2. Летний король

Хуана Безумная

Вихрь молодости

«Все, что принадлежит королю и королеве, принадлежит мне и после их смерти достанется мне»

«Ваше величество, сей меч дан вам вершить правосудие и защищать свои владения и подданных»

Вероломство французов

Новый третий лишний

Английская интермедия

«Я, король»

Забытый государь

Сердца и кишки

Трехлетние похороны

Забытая королева

3. Суровая красота

«Властная, порой капризная и своевольная»

Внебрачные дети

Back in black

Прекрасный воздух и прочие блага

Как ели и пили при дворе

Fortune Infortune Fort Une

«Король жив! Да здравствует Карл!»

«Служите ему»

4. Век великих перемен

Наука и открытия

Богатство и нищета

Путешествия и курьеры

Болезни и эпидемии

Бог и дьявол

Чудеса и чудовища

Магические силы и реликвии

Карлики…

…и шуты

Перевернутый мир

5. Imperator Romanum

Истинный рыцарь

«Я буду вам хорошим государем»

Его высочество Карл

Один соперник

Два соперника

Последний рыцарь

Imperio

Неизвестный фламандец

Битва при Павии

Дамский мир

6. Охота на еретиков

«Из чистилища вылетает душа»

Мартин Лютер

«Я не могу и не хочу ни от чего отрекаться»

Инквизиция в Нидерландах

Допрос

Приговор

«Их прах горит и не угасает»

Анабаптисты

Проклятые секты извращенцев

Новый император

7. Великий император

«Смиренный и покорный сын»

Сулейман Великий

«Стерпим, но без восторга»

Без страха и надежды

Отрекшийся император

«Он мертв… и мертвым останется»

8. Принц без земли, граф без головы

«Не Штаты, а ты, ты, ты!»

Вильгельм Нассауский, принц Оранский

Лига великих

Письма из Сеговии

«Да здравствует гёз!»

Иконоборчество

«Прощай, принц без родины»

Герцог Альба

Кровавый совет

Лидер «Компромисса дворян»

Эгмонт и Горн

Карательная экспедиция

«Ни гроша в кармане»

Испанская ярость

Кальвинистская республика Гент

Jambe cassée

Убийство Вильгельма Оранского

9. Побег из Антверпена

Неприступная крепость Антверпена

«Красивый город, но люди слишком грязные»

Падение Фарнезе

Австрийский эрцгерцог Альбрехт

10. Дьявол и его друзья

«Взращивать хорошие манеры»

Шабаш ведьм

Белая и черная магия

«Приспешники дьявола»

Воплощение похоти

«Враг из ада»

Конец Осторожного короля

Благодарности

Библиография

Примечания