ГОЛЫЙ ХЛЕБ

Роман-автобиография

Мухаммед Шукри

Вступительное слово

Доброе утро, граждане ночи!

Доброе утро, граждане дня!

Доброе утро, Танжер, погруженный во время, что ускользает, словно ртуть.

Вот и я возвращаюсь, чтобы побродить сомнамбулой по узким улочкам и воспоминаниям, через то, что он начертал как «мою жизнь» прошлую-настоящую… Слова и фантазии, шрамы и рубцы, о которых не пристало говорить.

Где моя жизнь во всем этом сплетении слов?

Но аромат вечеров и ночей, переполненных страхами и стремлением к авантюрам, проникает в меня, чтобы обернуться золой от горящих углей, подернутой пленительной прозрачной вуалью…

Два года тому назад умер Абдун Фурусу — настоящий герой, который пробудил мое воображение и помог мне пережить унижение, лишение, ярость борьбы с плотью…

Он умер до того, как мне удалось опубликовать рассказ «Палатка», на написание которого меня вдохновило его присутствие, долгие задушевные разговоры с ним, его страстная любовь к жизни. Я жду, что на волю выйдет литература, не пережевывающая жвачку и не втирающая очки, литература, подобная этим страницам моей автобиографии, которую я написал десять лет тому назад, были опубликованы ее переводы на английский, французский и испанский языки, прежде чем она сумела проложить свой путь к читателю в своей изначальной форме — на арабском языке.

Жизнь научила меня ждать. Осознавать игру времени, не отступая от глубины того, что созрело во мне: скажи свое слово, прежде чем ты умрешь, и оно, в конце концов, проложит себе путь. Неважно, кто в ответе за это. Самое главное, чтобы оно вызывало сочувствие или печаль, или безудержную радость… Чтобы разжигало пламя в мертвенно засушливых областях…

О граждане ночи и граждане дня, о пессимисты и оптимисты, о бунтари, о юнцы и «убеленные сединами», не забывайте, что «игра времени» сильнее нас, это — мертвящая игра, мы можем противостоять ей только в том случае, если мы сумеем пережить смерть, предшествующую нашей смерти, нашему умерщвлению, если мы сумеем плясать на натянутом канате риска в поисках жизни.

Я говорю: живое выходит из мертвого.

Живое выходит из гнили и разложения. Оно выходит из затхлости и падения. Выходит из чрева голодных и из хребта живущих хлебом единым.

М.Ш.

Танжер, 17/5/1982

Глава 1

Мы, несколько детей, оплакивали смерть моего дяди. Раньше я плакал только тогда, когда меня били, или когда я что-нибудь терял. Мне уже доводилось видеть, как люди плачут. Это было в то время, когда в Рифе был голод. Засуха и война. Как-то вечером мне до того хотелось есть, что я не знал, как унять слезы. Я сосал пальцы. Меня рвало от набегавшей в рот слюны. Мать говорила мне скорее для того, чтобы успокоить меня:

— Уймись. Вот переедем в Танжер. Там полно хлеба. Ты увидишь, тебе больше не придется плакать из-за того, что нет хлеба. В Танжере люди едят досыта. Посмотри-ка на своего брата Абделькадера — он же не плачет.

У Абделькадера бездонные глаза, отсутствующий взгляд. Глядя на него, точно погруженного в небытие, я переставал плакать. Его безмятежное спокойствие внушало мне терпение, но ненадолго.

Мой отец в ярости пинал меня ногами с дикими криками:

— Кончай реветь, сын шлюхи, ты наешься, наешься еще раньше матери.

Он схватил меня за руку и швырнул на землю. А потом продолжал бить с остервенением. Штаны мои намокли.

Мы пешком отправились в чужие края. На обочине дороги были разложившиеся трупы, черные птицы, собаки. Со вспоротым брюхом, разорванные в клочья. Гниль.

Ночью мы ставили палатку, где придется, там, где усталость становилась невыносимой. Мы слышали завывание лис и видели людей, которые быстро хоронили жертв голода там, где те упали. Мой брат кашлял на протяжении всего пути.

— Скажи, мама, мой брат тоже умрет?

— Нет, он не умрет, он просто болен.

— Но дядя умер.

— Нет, твой брат не умрет.

В Танжере я не увидел гор хлеба, которые мне были обещаны. Конечно, в этом раю был голод, но от него не умирали, как в Рифе.

Когда голод пробирал меня до печенок, я выходил на улицы нашего квартала, который имел славное название Аин-Кетиуетт[1]. Я рылся в отбросах. Я глотал то, что еще можно было съесть. Там я встретил одного мальчишку, босоногого, лохмотья едва прикрывали его наготу.

— Знаешь, в новом городе мусорные баки намного интереснее, чем те, что в нашем квартале. У христиан отбросы побогаче наших, мусульманских[2].

Так я уходил далеко от своей улицы. Один или с другими мальчишками. Мы были детьми помоек. Как-то раз на углу улицы я нашел мертвую курицу. Я подобрал ее и спрятал под рубахой. Я прижимал ее к груди. Боялся ее потерять. Родителей дома не было. Только брат лежал. Он потухшим взором неотрывно смотрел на входную дверь. Когда он увидел курицу, огонек мелькнул в его глазах. Он слабо улыбнулся. Какой-то отблеск жизни отразился на его исхудалом лице. Он тяжело дышал и кашлял не переставая. Я взял нож и обратил лицо в ту сторону, куда обращались во время молитвы. Я полоснул ножом по куриному горлу. Никакой крови. Разве что капля. Я вспомнил, как в Рифе соседи резали барашка. Они подставляли под его голову ведро, чтобы собрать кровь. Моя мать, которая тогда болела, должна была выпить эту кровь. Она лежала на кровати и бормотала что-то непонятное. Почему же у курицы не было крови? Я принялся ощипывать ее и тут услышал голос матери:

— Что ты делаешь? Где ты украл эту курицу?

— Я ее нашел. Она немного устала, и я прирезал ее, пока она сама не отдала богу душу. Если ты мне не веришь, спроси у моего брата.

— Ты с ума сошел! Человек не ест падаль.

Мы с братом обменялись очень грустным взглядом. Он закрыл глаза в ожидании хотя бы небольшого количества еды.

Отец, возвращаясь вечером, всегда был в плохом настроении. Мы все ютились в одной комнате. Порой мне доводилось спать там, где я сидел. Мой отец был настоящим чудовищем. Стоило ему войти, как нельзя было сделать ни шагу, нельзя было и слова сказать — только с его позволения, точно он был Господь Бог, по воле которого все происходит, как мне доводилось слышать от людей. Он безо всякой причины колотил мать. Часто я слышал, как он говорил ей:

— Я уйду от тебя, дочь шлюхи! Оставлю тебя одну с двумя этими ублюдками.

Он нюхал табак, говорил сам с собой и плевал на невидимых взору прохожих. Он оскорблял нас и говорил моей матери:

— Ты — шлюха и дочь шлюхи.

Он проклинал весь белый свет, порой проклинал даже Бога, а потом молил Его о прощении.

Мой брат плачет, скорчившись от боли, он плачет о хлебе. Он меньше меня. Я плачу вместе с ним. Я увидел, как тот идет к нему. Чудовище идет к нему. С безумными глазами. Его руки, точно щупальца спрута. И никто не может ему запретить. Мысленно я взываю к помощи Аллаха: «Чудовище! Безумец! Останови его!» Проклятый жестоко свернул ему шею. Мой брат весь изогнулся. Кровь хлещет у него изо рта. Я бегу вон из нашего дома, оставив там отца, который пытается заставить замолчать мою мать, избивая и удушая ее. Я спрятался в ожидании окончания этой битвы. Никто не проходил мимо. Звуки этой ночи, вдалеке и близко от меня. Небо. Лишь звезды, лампады Аллаха, стали свидетелями преступления моего отца. Люди спят. Лампады Аллаха то появляются, то исчезают. Силуэт моей матери. Голос ее слаб. Она ищет меня. Рыдает. Мрак скрывает меня. Почему она не так сильна, как он? Мужчины бьют женщин. А те плачут и кричат.

— Мухаммед, Мухаммед, где ты? Иди сюда. Не бойся. Иди сюда.

Я находил какое-то странное удовольствие в том, что вижу ее, а она меня — нет.

Я сказал ей:

— Я здесь.

— Иди сюда.

— Нет, он убьет меня, как убил моего брата.

— Не бойся. Пойдем со мной. Он не убьет тебя. Пойдем. Молчи, чтобы соседи нас не услышали.

Он рыдал и нюхал свой табак. Странно: он убил моего брата, а теперь оплакивает его. Так втроем мы провели бессонную ночь, оплакивая его, не произнося ни слова. Умершего обмыли и завернули в белый саван. Я заснул и оставил их оплакивать его.

Утром мы тоже оплакивали его, не произнося ни слова. Это были мои первые похороны. Тело брата завернули в циновку, его нес старый шейх. Отец шел за ним. Следом за ними, прихрамывая, тащился я, босой. Они положили его в мокрую могилу. Я дрожал и плакал. Капелька запекшейся крови висела на его нижней губе. Старый шейх заметил, что пальцы у меня на ногах были все в ссадинах.

— Откуда эта кровь у тебя на ногах?

— Я ходил по битому стеклу.

Отец добавил:

— Этот дурак и ходить-то толком не умеет.

Старик спросил меня:

— Ты любил своего брата?

— Да, очень. И мама его очень любили. Она просто обожала его.

— Конечно! Кто же не любит своих детей!

Я вспомнил тот чудовищный жест моего отца, когда он свернул шею Абделькадеру. И чуть было не сказал: «Мой отец не любил моего брата. Это он и убил его. Да-да, именно так, убил. Прикончил. Я видел. Я присутствовал при этом убийстве. Это он убил его. Он свернул ему шею. Кровь брызнула у него изо рта. Я видел это собственными глазами. Это мой отец убил его».

Чтобы приглушить ненависть, которую я питал к отцу, я стал плакать. Мне было страшно. После всего, что произошло, он мог и меня тоже убить.

Он склонился надо мной и сказал мне почти шепотом:

— Хватит. Перестань плакать.

— Да, — сказал старик, — перестань плакать. Твой брат ушел к Аллаху.

Теперь он с ангелами.

Я так же ненавижу и этого человека, который похоронил моего брата.

Он покупал мешок хлеба и дешевого табака и уходил подальше от Танжера, чтобы отыскать там испанских солдат, с которыми он, должно быть, занимался какой-то мелкой контрабандой. Вечером он возвращался с тем же мешком, набитым изношенной военной одеждой, которую перепродавал марокканским грузчикам на большом базаре. Однажды вечером он не вернулся. Я заснул, оставив мать в полной тревоге. Проходили дни. Никаких знаков. Я пытался утешить мать, помочь ей снести эту невзгоду. Любила ли она его? Не любила? Я понял, что она чувствовала в душе, когда однажды она сказала мне:

— Ну вот мы и остались одни. На произвол судьбы. Кто станет заботиться о нас? Мы никого не знаем в этом городе. Твоя бабушка Ркия, тетя Фатима и дядя Идрис переехали жить в Оран[3]. Наверное, испанские солдаты арестовали твоего отца. Ты знаешь, он ведь дезертировал из испанской армии…

Мы узнали, что он и в самом деле находится в тюрьме для военных. На него донес один марокканский солдат, которому он отказался продать армейское одеяло.

Мать уходила в город на поиски работы. Ей было страшно, она боялась вернуться домой с пустыми руками. Она рыдала. Шарлатаны писали ей амулеты, чтобы отец поскорей вышел из тюрьмы, и чтобы она нашла работу. Остальное время она проводила в молитвах, умоляя небеса и зажигая свечи марабутам[4]. Еще и к гадалкам ходила. Временами она горько причитала:

— Муж мой освободится, у меня будет работа и мне улыбнется удача, только если Аллах и пророк Его Мухаммед пожелают этого.

Тогда я спрашивал у матери:

— Но почему же Аллах не даст нам хоть чуточку удачи, как другим?

— Это одному Ему лишь ведомо. Нам ничего не известно. Нехорошо вопрошать Аллаха. Он знает. Мы же не знаем ничего. Он — надо всеми нами.

Она распродала все, что было в доме, и как-то раз отправила меня с компанией мальчишек рвать траву в соседнем саду. Мне было страшно. Я никого из них не знал. Я был один среди незнакомцев. Один-одинешенек я оказался тогда, когда все они принялись лупить меня. Они не любили чужаков, недавно пришедших в город. Я и был этим чужаком, которого следовало изничтожить. Мне удалось раскидать их, и я спустился в медину[5]. Мне очень нравилась обстановка, которая царила там. Меня зачаровывало это вечное движение людей и вещей. Большой Базар был центром всего этого круговращения. Здесь я нашел, чего поесть: несколько капустных листьев, очистки апельсиновой кожуры и немного полусгнивших фруктов.

Я увидел, как один полицейский гонится за мальчишкой, который был чуть постарше меня. Он почти уже догнал его. На его месте мог бы быть и я. Это я был этим ребенком, охваченным паническим ужасом. Люди кричали: «Он сейчас его догонит! Вот-вот догонит! Ну вот! Он его схватил!».

Я испугался. Я весь дрожал от страха. На секунду мне показалось, что это я оказался в руках полицая. Я обратился с мольбой к Аллаху, чтобы тот вмешался, но Он никак не проявил себя. Мальчишка оказался в сетях полицейского. Я ненавидел тех, которые кричали, которые были на стороне жестокого полицейского, я испытывал отвращение к ним. Издалека я увидел женщину, иностранку, которая выступила вперед из толпы зевак. Она была разгневана и что-то говорила на каком-то непонятном мне языке. Один их прохожих заметил: «У нее только ручка от сумки и осталась висеть на плече…».

Кто-то сильно ударил меня палкой по заднице. Я подскочил на месте, заорав по-рифски: «Мама! Мама!». Мысленно я посылал проклятья в сторону полицая. Подскочили еще двое полицейских со своими дубинками. Всеобщее смятение и паника. Какой позор. Здоровые парни лупят малышей и уводят несчастных бедняков, которые слоняются по этой площади без работы.

Мне уже говорили, что полиция бьет людей и бросает их в тюрьму в особо тяжелых случаях, как убийство или крупная кража… После этого случая я отправился на главное кладбище Буарауия. Я взял несколько веточек базилика с красиво убранных могил и положил их на могилу моего брата. На этом кладбище было много могил без цветов, без плит, просто небольшой холмик и два камня, один указывал на изголовье, другой лежал в ногах. Забытые могилы, поросшие сорной травой. Разница между богатыми и бедными не обходит стороной и мертвых. Когда я спросил мать: «Но все же почему человек умирает?», она мне ответила: «Потому что так угодно Аллаху».

— А куда они уходят потом?

— В рай или в ад.

— А мы с тобой?

— В рай, если пожелает Аллах.

— А что есть в раю?

— Ты задаешь слишком много вопросов. Вот вырастешь и все поймешь.

На этом кладбище я нашел ту траву, которую искал. Трое мужчин, сидящие на краю могилы, пили. Один из них окликнул меня:

— Иди сюда, малыш! Иди, я тебе кое-что дам! (Я испугался и бросился бежать) Отдай это своей матери, выродок!

Трава была хорошей. Мать приготовила из нее вкусную еду. Я глотал, почти не жуя.

— Где ты ее взял?

— На кладбище Буарауия.

— Что? На кладбище?!

— Да, на кладбище. А что в этом плохого. Я ходил на могилу брата, положил туда базилик. Я заметил, что холмик над его могилой уже не такой высокий. Если он будет так опускаться, то скоро могилы больше не останется, она сравняется с землей, и мы больше не сможем найти то место, где похоронен мой брат.

Она перестала есть, в глазах у нее стояли слезы. Я продолжил:

— Этой травы полным-полно на кладбище, вокруг заброшенных могил.

— Сын мой, то, что растет на кладбище, не должно употребляться в пищу.

— Но почему?!

Она была в сильном замешательстве. Я же ел с большим аппетитом. В какой-то момент мне показалось, что ее сейчас вырвет. Она сказала мне по-рифски:

— Прекрати!

— Но я еще не наелся.

— А где ты взял базилик для твоего брата?

— На тех могилах, которые были сплошь покрыты цветами.

Она по-настоящему рассердилась:

— Завтра же пойдешь на кладбище и вернешь все эти цветы на место. Ты что, забыл о том, что у всех этих могил есть хозяева. Смотри только, чтобы никто не увидел, как ты будешь класть их на место. Мы купим цветы для твоего брата и украсим его могилу.

Она заплакала и прижала меня к груди. Слезы текли у меня по лицу. Я сопроводил ее на большой базар, где она покупала черствый хлеб, который нищие перепродавали под деревом святого Сиди Махфи. Она размачивала хлеб в котелке с теплой водой, добавляя немного масла и специй.

Как-то утром она сказала мне:

— Я пойду на базар. Куплю овощей и фруктов и перепродам их. А ты сиди здесь. Не ходи играть с мальчишками, не оставляй дом, а то обворуют.

Между мальчишками квартала и мной существовало небольшое различие. Хотя некоторые из них были еще беднее меня. Я как-то раз видел, как один из них подобрал куриный скелет и обсасывал куриные кости, приговаривая: «У жителей этого дома такая интересная помойка, там столько всего…» Для них же я был голодным пацаном, пришедшим из чужих мест:

— Он из Рифа. Он пришел из тех краев, где голод и убийцы.

— Он не умеет говорить по-арабски.

— Все рифцы больны, и везде, куда они приходят, они приносят с собой голод.

— Даже животные у них больны.

— В любом случае, мы не едим их животных. Кроме того, из-за них они становятся еще более больными.

— Да, когда умирает корова или овца, они все равно их съедают. Они едят падаль.

Это презрение к жителям Рифа распространялось и на тех, кто спустился с гор. Разница была лишь в том, что рифцев считали предателями, а горцев — несчастными простаками.

У нашего соседа было грушевое дерево, на котором всегда висело много плодов. Я часами напролет разглядывал его груши. Как-то утром он застал меня за тем, что я пытался сбить одну сочную грушу тростниковой палкой. Он стащил меня на землю. Я попытался вырваться из его рук. Мне было так страшно, что от испуга я наделал в штаны.

— Это он портит наши груши, — сказал сосед своей жене. — Хуже тли. Он их больше давит, чем ест. Настоящий крысёныш!

Женщина ласково спросила меня:

— Где твоя мать, дитя мое?

— Она ушла на базар продавать овощи.

— Не плачь. А отец?

— В тюрьме.

— В тюрьме?

— Да, так точно, в тюрьме.

— Бедняга. А почему он в тюрьме?

Она повторила свой вопрос, гладя меня по лицу:

— Скажи мне, почему твоего отца посадили в тюрьму?

Я решил про себя, что откровенность в данном случае может повредить достоинству моих родителей.

— Не знаю почему. Мама знает.

Мужчина и женщина о чем-то поговорили между собой. Может быть, они собирались оставить меня у себя в доме. Здесь же была и их дочь, она шлепала босиком; руки у нее были чистые, белые, мокрые. Матери и дочери было жаль меня. Но только не мужчине. Он, не собираясь вдаваться в детали, хотел наказать меня, хотел дать мне почувствовать мою вину. Схватив меня за руку, он потащил меня в комнату, битком-набитую всякой рухлядью, что-то вроде свалки, и сказал мне:

— Посиди-ка пока вот тут. И не реви. Если будешь плакать, я хорошенько проучу тебя вот этим прутом.

Так я впервые узнал, что такое тюрьма. Домашняя тюрьма. Странно. Люди, которые были совершенно чужими моей семье, имели право распоряжаться моим телом и решать мою судьбу. Кроме того, эти огромные вкусные груши в саду были предназначены для них. Почему, о Аллах, мы оставили наш край и нашу землю? Почему другим неведомо то, что значит исход?

Странно! Мой отец — в тюрьме, мать перебивается кое-как на базаре, а я, оставшийся один на один в ледяной хватке голода, в руках этого человека, этого иностранца, уютно разместившегося со своей женой в огромном доме. Почему же у нас ничего нет? Почему у них, а не у нас?

В замочную скважину я наблюдал за девушкой, которая усердно мыла пол. Она уходила и приходила, подол платья у нее был подоткнут. Я видел ее красивые белые ляжки. У нее была небольшая, очень красивой формы грудь, которая вздымалась под ее блузкой, когда она наклонялась, чтобы поднять ведро с грязной водой. Голова ее была покрыта белой косынкой в пятнах от хны.

Я несколько раз стукнул в дверь, чтобы привлечь ее внимание. Мне было страшно.

— Открой мне, пожалуйста, открой эту проклятую дверь…

Она слегка заколебалась. Внутренне я сильно настаивал, не произнося при этом ни слова, сгорая от нетерпения поскорее выбраться отсюда, страх не покидал меня.

— Пожалуйста, подойди сюда…

Она приблизилась к двери, вытерла руки, одернула платье и сказала мне, открывая дверь:

— А вот и я! Что тебе надо?

Я был взволнован, в глазах у меня стояли слезы.

— Мать поручила мне стеречь дом от воров. Если она не найдет меня на месте, когда вернется, то изобьет меня.

Я опустил голову, немного из-за того, что не был слишком уверен в себе, а еще потому, что хотел ее уговорить выпустить меня. Она поглядела на меня, прикрыла колени, застегнула блузку. Я больше не видел ее грудей, но представлял их себе, такие белые, такие нежные, на верхушках которых было точно по черной виноградине.

— А ты не будешь больше рвать груши в нашем саду?

— Нет. Больше никогда в жизни. Клянусь тебе. Ты можешь убить меня своими руками, если еще хоть раз увидишь меня в этом саду.

Она улыбнулась. Она, но не я. Я бегом выскочил из дома. Она бросила мне вдогонку своим нежным голоском:

— Эй, иди сюда! Ты хочешь есть?

Заколебавшись, я ответил:

— Нет.

Она велела мне немного подождать. Я больше не боялся. Родителей ее, судя по всему, здесь не было. Я бросил взгляд на дерево. Как можно говорить, что я больше никогда не стану есть этих груш! Она вернулась, неся мне блин с медом.

— Когда захочешь есть, приходи к нам. Послушай, у тебя что, нет ботинок?

— Мать мне купит.

Мы расстались с улыбкой, помахав друг другу на прощание. Мне хотелось бы, чтобы у меня была такая сестра, мне так хотелось бы жить в таком доме. Конечно, мужчина этот будет посуровей своей жены. И все же хозяин этого сада, не такой строгий, не такой жестокий, как мой отец.

Какой-то человек следует за нами по пятам. Он подходит к ней и что-то шепчет ей на ухо. Каждый раз она уходит от него и даже переходит на другой тротуар. Она сжала мою руку в своей так сильно, точно пытается удержать меня, чтобы я не сбежал от нее. Человек догоняет нас, смеясь. Кажется, что она совсем выбилась из сил, и останавливается. Мужчина обгоняет нас. Мы переходим улицу. Он идет следом за нами. Я начинаю нервничать. И спрашиваю:

— Чего он хочет?

— Замолчи. Это тебя не касается.

Я смотрю на него, он улыбается. Он продолжает идти за нами следом. Так чего же на самом деле хочет этот человек, чего он ждет от моей матери? Может, он хочет украсть у нее сумку? Ну конечно же, это — вор. Точно, бандит. Всем своим видом он вызывает у меня отвращение. Он отвратителен и не предвещает ничего хорошего. На этот раз я крепко сжимаю руку матери.

— Почему ты меня так крепко держишь? Я не собираюсь от тебя удирать…

И тогда я говорю мужчине:

— Иди отсюда! Пошел вон! Чего тебе надо?

Да будет он проклят Аллахом! Он улыбается. Он улыбается мне и смотрит на мою мать. Я ненавижу этого типа. Мать говорит мне:

— Замолчи! Это не твое дело!

Я разозлился и на нее тоже, но не показывал виду. И все же! Подумать только: я ее защищаю, а она мне затыкает рот… Это несправедливо.

Мы встретили подругу моей матери. Они принялись говорить о моем отце, которые по-прежнему был в тюрьме. Мужчина отошел немного в сторону. Женщина погладила меня по голове, по лицу. Я отпустил руку матери. Женщина спросила:

— Почему он такой грустный?

Рука матери гладила мою шею. Я уже меньше сердился на нее.

— Просто он такой сам по себе, — ответила она.

Уходя, я поцеловал руку этой женщине, как мне велела мать.

Живот ее становился все больше и больше. Порой она уже не ходила на базар, ее целый день рвало. Она чувствовала себя усталой. У нее болели ноги. По ночам она рыдала. Живот ее все время раздувался как шар. А что, если он лопнет? Я становился все менее впечатлительным. Я стал суровым. Суровым и печальным. Я потерял привычку и вкус к играм с мальчишками на улице. Как-то ночью меня перенесли в другую комнату, где я спал с тремя другими детьми. Это был дом нашей соседки. Она сказала мне утром:

— Теперь у тебя есть сестричка. Ты должен любить ее.

Она ходила навещать отца в тюрьме раз в неделю. Порой она возвращалась вся в слезах. Я понял, что женщины плачут больше, чем мужчины. Они плачут-плачут и вдруг останавливаются, как дети. Они грустят, когда кажется, что они счастливы, или когда думаешь, что увидишь их несчастными, вдруг обнаруживаешь, что они, наоборот, в прекрасном расположении духа. На самом деле, мне всегда трудно угадать, когда эти женщины счастливы, а когда нет. Я видел, как моя мать плачет, улыбаясь. Может, это какая-то особая форма безумия?

Я оставался дома, чтобы приглядывать за моей сестренкой Риму. Я знал, как ее можно рассмешить и как заставить замолчать, когда она начинала плакать. Но порой я оставлял ее плакать одну и уходил из дома. Она махала своими маленькими ручками и ножками, как черепашка, которую перевернули на спину. Когда я возвращался, то находил ее спящей или улыбающейся. Мухи собирались вокруг ее рта или на ее маленьком личике, искусанном комарами. Бедняжка! Днем — мухи, ночью — комары!

Сестренка росла. Мать уже плакала меньше, чем раньше. А я… я становился все более и более жестоким и нервным, будь то дома, или на улице. Когда мать или мальчишки из квартала одерживали надо мной верх, я крушил все вокруг или бросался на землю, молотя кулаками, плача и ругая их на чем свет стоит. Как-то раз я спросил ее:

— А может ли женщина тоже попасть в тюрьму?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Спрашиваю, и все тут.

— Да, женщина тоже может оказаться в тюрьме, если совершит что-нибудь плохое…

Она брала нас с собой на базар. Сестренка сосала грудь, а я бродил в поисках еды. Я просил подаяния или просто воровал по мелочи между базаром и узкими улочками медины.

Когда она начинала беспокоиться, что я слишком долго отсутствую, я угрожал ей:

— Уйду к чертовой матери, и ты меня больше никогда не увидишь.

— Ты уже сейчас, в таком-то возрасте, стал совершенно невыносим!

Как-то утром на базар соседка неожиданно привела к нам какого-то мужчину. Мать принялась рыдать. Может быть, она плакала из-за этого человека? Злой и жестокий человек.

На следующий день она не пошла на базар. Она пошла в баню и стала прихорашиваться: подвела глаза сурьмой, накрасила губы суаком. Она была вполне довольна. Странно!

Когда мой отец вышел из тюрьмы, она плакала. Я никогда не видел, чтобы женщина плакала столько, сколько она. Она объяснила мне, что отец собирается разыскать и избить того солдата, который донес на него. Ну, здесь-то я был доволен. Я очень надеялся на то, что он найдет его, убьет и снова сядет в тюрьму, и на этот раз уже надолго. Один из двоих должен умереть. Я ненавидел своего отца. Он скорее отсутствовал, чем присутствовал!

В тот вечер отец вернулся домой грустным. От него пахло спиртным. Я услышал, как мать кричит на него:

— Ты что, выпил? Напился?

Он прошептал что-то и мешком опустился на пол, грустный и усталый. И он, и я, мы оба были очень грустными, но совершенно по разным причинам: он — потому что не нашел того солдата, а я — потому что он вернулся домой. Прежде чем лечь спать, родители обмолвились о том, что, может быть, мы уедем жить в Тетуан. Трудно не слышать того, что говорят, когда все теснятся в одной комнате.

Я проснулся ночью, чтобы пойти пописать. И тут я услышал звук поцелуев, звук задыхающихся тел и кожи, трущейся одна об другую. Они занимаются любовью! Будь проклята эта любовь! Мне хотелось плюнуть. Как она лжива! Отныне я никогда больше не стану ей верить. Еще я услышал:

Он: Твой рот.

Она: Вот. Понежней. Не так сильно, будь чуть поскромней. Нет, не так…

Чем это они там занимаются?

Он: А я тебе говорю, что так.

Она: Я буду спать на полу.

Он: Потаскуха.

Она: Нет, нет, Ты мне делаешь больно. Вот так лучше. Нет, нет, говорю тебе, что не так.

Можно было подумать, что их трясет в лихорадке. Они тяжело дышали, задыхались. Они обнимаются, кусают друг друга, пожирают друг друга. Кровь… Шепот. Он пронзает ее, точно кинжалом. Долгий крик, прерванный рыданием. Он убил ее. Я чувствую, как мой мочевой пузырь опорожняется. Теплая моча течет у меня между ног.

Как-то утром, перед нашим отъездом, я снова увидел ту девушку, которая освободила меня из тюрьмы и угостила блином с медом. Я сказал ей, что мы уезжаем в Тетуан. Она взяла меня за руку и привела к себе домой. Я съел целую лепешку, сдобренную маслом и медом, потом она дала мне красивое красное яблоко и горсть миндальных орехов. Более того, она вымыла мне лицо, руки и ноги. Кем я был для нее: младшим братом или сыном? Она расчесала мне волосы. Я чувствовал ее нежные руки у себя на лбу и на лице. Она опрыскала меня духами и поставила перед зеркалом. Я стал разглядывать в нем свое лицо, будто видел себя впервые. Она нежно взяла мою голову в руки так, как я брал воробышков в свои ладони. Главное, не сделать больно. Она поцеловала меня в щеку, а потом в губы. Я подумал о ней, как о сестре, которая не была дочерью моей матери.

В день нашего отъезда я вспомнил о могиле моего брата. Могила, которая останется ничейной, безвестной, без цветов, без молитв. Могила, от которой со временем не останется и следа, какая-то мелочь, затерянная в груде великих вещей.

Глава 2

В Тетуане мы нашли себе жилье: маленький домик по соседству с садом в квартале Айн Хаббаз. Одна-единственная комната. Уборная на улице.

Мать снова стала продавать овощи и фрукты. Это происходило в Транкате. Отец переживал свою безработицу в компании с инвалидами и бывшими бойцами войны в Испании. Все они собирались на площади Фаддан. Некоторые гордились этим, потому что война позволила им рисковать, и у них остались воспоминания о боях, из которых они выходили победителями или побежденными. Каудильо[6] они называли промеж собой «Аль-Хадж Франко».

Я же стал рассыльным у наших соседей-испанцев. Моя сестренка Риму уже пыталась ходить, но все время падала. Я играл с ней, мы смеялись вместе до того момента, пока она не обделывалась. Тогда я уходил. Поскольку не мог вынести запаха ее какашек. Время от времени мой отец исчезал на день-другой. Когда он возвращался, то ругался с матерью и часто бил ее. Но по ночам я слышал, как они смеются. Должно быть, они развлекались во время своей возни в постели. Наконец, я понял, что они делали. Они спали совершенно голыми и обнимались. Значит, именно это объединяло их: желание и телесные наслаждения. И у меня тоже, когда я вырасту, будет жена. Днем я ее буду бить. А по ночам покрывать поцелуями и окутывать нежностью. Это некая игра, забавное времяпрепровождение между мужчиной и женщиной.

Мой отец нашел мне работу в кофейне. Он сказал хозяину-калеке:

— Вот мой сын. Вверяю его тебе. Защищай его. Я убью любого из этих пьяниц и наркоманов, если только кто-нибудь посмеет его пальцем тронуть. Ты меня знаешь. Нам, жителям Рифа, терпение неведомо.

— Будь спокоен, Си Хадду. Никто к нему и близко не подойдет.

Я работал с шести утра и уходил за полночь. В конце каждого месяца мой отец приходил к хозяину кофейни. Он устраивался на террасе, пил чай и получал тридцать песет, что составляло всю мою зарплату. Хозяин приглашал меня и заставлял поцеловать руку отца, который говорил мне при этом:

— Я только что получил деньги за твою работу. Да благословит тебя Аллах!

Он не давал мне ни сантима. Потом он исчезал на несколько дней и возвращался мертвецки пьяным. Я слышал, как мать ругает его. Часто до меня долетали слова «пропойца» и «потаскун».

Вот так мой отец эксплуатировал нас. И хозяин кофейни тоже эксплуатировал меня, поскольку я узнал, что есть другие половые, которые получают больше меня. Я решил, что буду обкрадывать любого человека, который будет эксплуатировать меня, будь то даже мои отец или мать. И буду считать воровство законным делом среди этого племени негодяев.

В кофейне было два типа посетителей: те, что приходили сюда днем, и те, что бывали здесь ночью. По воскресеньям они оказывались все вместе и перемешивались. Они расспрашивали друг друга о ночных и о дневных событиях.

Я курил сигареты, а порой, тайком, и трубки с кифом. Когда я выполнял поручение кого-нибудь из посетителей кофейни, тот давал мне немного кифа или полстаканчика вина, или еще самокрутку с гашишем. Меня рвало какой-то зеленой и желтой плесенью. И однажды я заболел. Жизнь показалась мне странной. Болезнь делает одиночество еще более глубоким. Человек с удивлением констатирует, что он любит себя еще больше, когда его охватывает одиночество. Я понял, что я это всего лишь я, и никто больше. Один в зеркале своей души.

Клиенты кофейни всячески поощряли мое желание курить киф или жевать гашиш. Один из них сказал мне:

— Знаешь, в первый раз всегда рвет.

Он был прав. Больше не было никаких болезней, голова больше не кружилась. Когда я в первый раз выпил вина, меня вырвало, и чувствовал я себя хреново. И мне тоже сказали: «В первый раз всегда так». Наркоманы и пьяницы были правы. Они знают толк в том, о чем говорят.

Нельзя сказать, что хозяин кофейни был недоволен моей работой. Больше всего его интересовали деньги. Он тоже употреблял наркотики и напивался. Порой я говорил себе: «Разве для этого мы пришли в этот мир? Нет! Есть ад и рай. По крайней мере, так говорила мне моя мать…»

Бывали ночи, когда я оставался спать в кофейне, прямо на лавках, в другие ночи я находил себе пристанище в испанской булочной. Однажды ночью я увидел, как банда булочников разделалась со своим товарищем Язиди, хохоча, они связали его, заткнули ему рот какой-то тряпкой. Они развлекались, как могли. Один из них стянул с себя штаны, надрочил свой член и стал тереть его о лицо Язиди, особенно яростно тыкая ему в нос. Он проделал то же самое, суя ему то в глаза, то в ноздри свои ягодицы и яйца. И вот так развлекаются мужчины? Я вышел из булочной, обезумев от мысли о том, что со мной могли сыграть ту же шутку, что и с Язиди, а то еще и похуже. Уж лучше дрожать от страха на узкой улочке, чем остаться в руках этих парней. Вокруг меня все только и говорили что об изнасиловании девушек и юношей.

Я стал кем-то вроде члена семьи. Я ел с детьми хозяина кофейни и спал с ними в одной комнате, за исключением тех ночей, когда вино заставляло меня держаться от них подальше. Его жена очень часто наряжалась, надевала кафтан[7] и украшения и уходила из дому. Она возвращалась поздно ночью, а порой не приходила совсем. Это была дородная женщина с очень белой кожей. С круглым лицом и огромной грудью, бедра у нее тоже были необъятной ширины. Она все время обильно потела, ее легкие одежды прилипали к коже, точно она только что вышла из воды. Мне случалось разглядывать ее тело и ощущать приятную истому, когда она мне улыбалась. Кроме того, она никогда меня не ругала. Я уже видел, как муж бьет ее, ее и детей, как это делал с нами мой отец, но с еще большим остервенением. Но я видел также, как он целует своих малышей и ласково и нежно беседует со своей женой. А мой отец только кричал и бил.

Мне случалось по целой неделе не видеть родителей. Я отдыхал от них и от их проблем. Я мало спал и худел на глазах. Я заболел. Живот у моей матери снова стал раздуваться. На этот раз я больше не стану сидеть дома, чтобы заниматься с ее младенцем. Эти времена давно прошли. Я вырос и худо-бедно зарабатываю себе на жизнь… Я представлял себе зародыш, который орал в животе у матери. Я слышал его. Болезнь вынудила меня прервать работу в кофейне. Я научился ловить воробьев. Мне удалось смастерить качели в саду: деревянная доска и две веревки. Я качался, и это доставляло мне удовольствие. Мой небольшой член напрягался, следуя этому движению вверх-вниз, вверх-вниз. А еще я научился плавать в неком подобии бассейна, в который собирали воду для поливки сада. Я вставал рано утром, чтобы наворовать фруктов, кур, яиц и цыплят. Я прекрасно знал все гнезда и потайные места в этом саду. Я продавал свою добычу бакалейщикам квартала. Я ощущал, как во мне все сильнее пробуждается мужская сила. Желание это крепло и становилось все настойчивей. Моими самками были лишь куры, козы, собаки, телки… Собачью пасть я удерживал одной рукой при помощи сита. Телок я связывал. А что касается козы или курицы, так кто же их боится?..

У меня болела грудь. Взрослые, которым я говорил об этом, отвечали: «Это половое созревание». У меня болели соски, особенно в момент эрекции. Я открыл для себя мастурбацию совершенно естественным способом. Поэтому меня это ничуть не смущало. Я мастурбировал, воображая себе любые образы и запретные или желанные тела. В тот момент, когда я кончал, я чувствовал точно рану внутри моего члена.

Однажды я взобрался на фиговое дерево и сквозь ветви увидел Асию. Должно быть, Асия была дочерью хозяина этого сада. Она неспешно направлялась к бассейну. Она может увидеть меня и предупредить своего отца, который никогда не улыбался, точно, как мой отец, который, в своей ярости должен был походить на многих других мужчин. Девушка обернулась, словно чтобы увидеть кого-то или что-то, или услышать какие-то голоса. Я обратил внимание на ее глаза, они были черные и огромные. Очень живые. Она почти внушала страх. Если бы я не знал ее, то мог бы подумать, что передо мной настоящая дьяволица. Она тихонько направлялась к бассейну, оборачиваясь время от времени. Чего она боялась? Почему ступала так робко? Почему эти колебания? Почему она шла вот так? Стоя на ступеньке, ведущей к бассейну, она выглядела так, будто была одна-одинешенька в этом мире. Она сняла пояс. Тело ее предстало передо мной во всей своей невинности. Платье распахнулось, точно крылья птицы, которая напрасно пытается взлететь. Оно соскользнуло с ее плеч, и я увидел ослепительно белые груди. Она еще раз обернулась. Я ощутил головокружение, настолько сильным было испытываемое мной удовольствие. Я был восхищен и потрясен. Никогда раньше мое тело не испытывало подобного потрясения. Я дрожал. С дерева упала одна смоква. Еще одну я проглотил одним махом. Смокв в моей корзине сильно поубавилось. Поднялось солнце. Оно было ярко-желтое: точно яйцо, опрокинутое на голубую тарелку. Животные приветствовали это пробуждение. Некоторые из них пели и ворковали. Вдалеке кричал осел, которого мне не было видно. Сказать по правде, я видел лишь ту, которая… раздевалась. Обнаженная Асия. В ее обнаженности мне виделась целая планета: деревья, роняющие листья, мужчины, сбрасывающие одежды, звери, меняющие мех. Обнаженность. Вся вселенная обнажилась. Платье соскользнуло с тела Асии. Совершенно голая. Асия, голая с головы до пят. Дочь хозяина сада была голой! Тело ослепительной белизны. Иссиня черные густые волосы. Крепкие груди. Хорошо очерченные соски. Волосы на лобке были угольно черными. Я почувствовал, что член мой заломило. Она опустилась еще на несколько ступенек. Обернулась. Боль в члене еще больше усилилась. Волосы закрывали ей всю спину. Когда она наклонялась, волосы скользили по ее плечам. Я увидел ее ягодицы, разделенные тонкой ниточкой темных волосков. В рот набежала слюна, во рту был мед. Все тело мое сотрясала дрожь наслаждения. Я чувствовал себя усталым, счастливым на этой ветке смоковницы. Асия продолжала спускаться в бассейн. Медленно, чтобы не поскользнуться на зеленеющей плесени. Она разглядывала воду и сад. Она боязливо и осторожно обливала водой свои груди, живот, лобок. Подпрыгивала на месте. Я спустился с дерева и, гордый собой, снова взобрался и стал ждать. Я с аппетитом ел смокву, позабыв обо всех своих мелких проблемах. Асия плавала, ныряла, играла с водой, точно сирена. Она появлялась и исчезала. Сад наполнялся криками и пением животных. Все было прекрасно. Она играла со своим телом, ложась на воду то на спине, то боком, вздымая ноги над водой и опуская голову в воду… Какое чудо! Какая красота! И я был единственным, кто видел ее.

Дрожа, она вышла из воды, прикрывая одной ладонью грудь, а другой лобок. Пугливая и растерянная. «Ступай, умри, любимая моя!» Она взяла платье, быстро проскользнула в него и исчезла. «Ступай, умри, красавица…!» Итак, ослепительная белизна покинула сад, а я зашелся от нервного безумного смеха. Осел снова принялся кричать. Ночью мне снилась Асия. Обнаженная. То она являлась мне крылатой и взлетала под небеса, то она грезилась мне какой-то двусмысленной сиреной в водах бассейна. Я следовал ее движениям, тела наши переплетались, свивались воедино для нежного сна в глубине вод.

Этот образ долго не покидал меня: тело в самом расцвете юности во всей своей неприкрытой обнаженности. Асия останется в моей памяти. Ускользающий образ и посвящение увиденным в некое таинство.

Позже я пережил ощущение от другого тела, тела Муны, совсем маленькой девочки. Она присела на корточки под деревом. Ее маленькие белые ягодицы и ее лобок, лишенный растительности, были открыты всем ветрам. Я стоял позади другого дерева. Она не могла видеть меня. Странно! Почему лобок у нее розовый и без волос? Почему щель между ляжками открывается так широко во всей своей неприглядности, когда она садится? Эта щель открывалась, точно беззубый рот.

Однажды я случайно увидел нашу соседку, наполовину обнаженной. Я пришел попросить что-то для кухни. Груди ее свисали, живот был толстый и в складках, все ее тело было дряблым и обрюзгшим. Странно! Если у всех женщин тело не так прекрасно, как тело Асии, то женское тело отвратительно, совершенно отвратительно…

Постепенно меня все больше и больше стал занимать мой член.

Мой пенис свербел у меня дни напролет. Он причинял мне боль. Нервный и нетерпеливый. Я ласкал его пальцами, чтобы усмирить его. А он поднимался и раздувался, становясь красным и задыхающимся. Яйца тоже болели, когда мне не удавалось удовлетворить свое желание. У меня перед глазами образ тела, образ Асии. Губы мои касаются ее кожи, ее грудей, она не сопротивляется. Она ласкает меня. Пальцы ее касаются моих губ. Она целует меня в плечо. Наши тела снова сплетаются. Я воображаю сон. Уже виденный сон. Нежное объятие. Я продолжаю переживать этот образ, достигая вершины наслаждения, до полного изнеможения и возврата к реальности.

Я пошел к Асии и все ей рассказал, все, что произошло с того момента, когда она купалась в саду, и до сна. Слегка разозлившись, она стала гоняться за мной. Я бегал быстрее нее, но поддался и позволил ей догнать меня, и мы вместе упали на землю. Я поднялся, чтобы убежать, но она простила меня. Тогда я пригласил ее съесть вместе со мной яйцо вкрутую. В то время я изобрел один очень хороший способ варить яйца. Я заворачивал их в мокрый носовой платок или в газетный лист и, закопав их, разжигал небольшой костер. Еда проще некуда. Яйца, сваренные в тепле земли и несколько фруктов. Я дал ей задремать под деревом, а сам забавлялся, наблюдая за тем, как она спит.

У нее был младший брат. Помоложе меня. Мне доставляло удовольствие оставаться с ним. Мне нравилось чувствовать его тело рядом с моим. Делить с ним еду было для меня чем-то чувственным.

Новая игра: изводить спички коробками. Я садился на край бассейна, брал несколько спичек и, поджигая их, бросал на испуганных угрей. Будучи нетерпеливым ребенком, я чувствовал себя по-настоящему счастливым при виде этой короткой вспышки огня. Несколько спичек вырвались у меня из рук и попали на изгородь из сухого тростника. Я не обратил на это внимания. Я продолжал забавляться до тех пор, пока не услышал какого-то потрескивания. Огонь был прямо за мной. Чтобы потушить его, я бросал все подряд: камни, палки… Я спрятался в конюшне. Крики. Я услышал, как знакомые голоса зовут на помощь. Охваченный паникой, я зарылся в стог сена. Наступила ночь, а я все не покидал своего убежища на скотном дворе. Там была одна корова голландской породы, от которой я не мог оторваться. Я начал гладить ее сосцы, раздувшиеся от молока. Я сосал их как младенец. Она позволила мне сделать это. Так я нашел себе новое пристанище. Днем я бродил по улицам, а вечером забирался в стойло. На третью ночь я попал в ловушку, приготовленную моим отцом, который запер меня в доме и отхлестал ремнем. Соседи выломали дверь, чтобы спасти нас, мать и меня от безумной ярости отца. Тело мое было в крови, у матери был большой синяк под глазом. У меня болело все, и я нигде не находил себе места. Ах, если бы было можно уснуть между небом и землей, прикорнув на облаках!

Спустя несколько дней я вернулся в кофейню. Снова мелкие поручения, киф, вино и маджун. В доме хозяина кофейни я увидел, как его дочь нагнулась, стирая белье, и платье у нее задралось. Она показалась мне старше, чем раньше. В любом случае, она была старше меня. Я долго наблюдал за ней и почувствовал, как во мне зарождается какая-то агрессия против этого тела. То насилие, жертвой которого я был, извращало мое восприятие. Девушка посмотрела на меня, улыбаясь. Ее платье задралось от ветра. Я, не отрываясь, смотрел на нее и думал об Асии, которая, конечно же, была куда красивее, но эта — ее звали Фатима — казалась мне ближе, и доступней. На самом деле, Асия была лишь далеким воспоминанием. Фатима остановилась на мгновение, потянулась, чтобы избавиться от усталости. Ее наполовину обнажившиеся ляжки были достаточно толстыми. Одним жестом она опустила подоткнутый подол, и вид у нее стал пристойный. Я был недоволен, я мысленно представлял себе, как задираю ей платье, а она опускает его, я хлещу ее по щекам, она сердится, а я в отместку поджигаю ее подол. Пламя ползет по одежде, доставляя ей удовольствие. Как прекрасна она была, когда огонь раздевал ее!

Она сказала мне со злостью в голосе:

— Чего тебе надо? Ты что, заснул? Ты на земле или витаешь где-то в облаках?

Я разочарованно протянул:

— В кофейне больше нет сахара.

— В конце концов, ты что, не знаешь, где лежат запасы сахара. Только этого не хватало… Ты сегодня какой-то странный…. Что с тобой? Я, пожалуй, скажу об этом отцу.

Понурив голову, я пошел за сахаром. Я всегда находил предлоги, чтобы войти в дом, когда Фатима была там одна. Так, я раздевал ее с помощью огня, когда мне этого хотелось. Она привыкла к моим предлогам, а я, я понял причину ее напускного дурного настроения. Обмен взглядами и мало слов. Однажды ночью наши тела встретились для тепла и для игры. Они по очереди накрывали друг друга. Я ласкал ее. А в мыслях я воображал себе, как эта нежная рука со всей силы бьет ее. Наши лица, слившиеся воедино. Ее лицо над моим.

Его назвали Ашур. Это был третий ребенок в семье. Моя сестра Риму уже достаточно подросла, чтобы следить за ним и заниматься им.

А я по-прежнему был в том же месте. Однажды вечером, когда стояла хорошая погода, я выпил вина и принял немного гашиша. Я устроился на террасе кофейни и, не двигаясь, долго глядел на звездное небо. Когда я закрывал глаза, в глазах у меня пленницами оставались несколько звезд.

Хозяин толкнул меня:

— Давай поднимайся. Подай стакан воды вон тому господину.

Я смотрел на него, все еще пребывая в своих грезах. Негодяй. Одним движением он погасил все мои звезды.

— А ты сам, почему бы тебе самому не обслужить этого господина? Ты-то здесь для чего…

Он дал мне пару затрещин и плюнул в мою сторону. Я зашелся от нервного смеха. Кто-то из уже обкурившихся клиентов вмешался:

— Ты что, не видишь, что он пьяный и обкуренный.

Это был мой последний вечер в кофейне. Я ушел в сумрак города, а голова моя была полна птиц. Я не боялся призраков, ни человеческих, ни дьявольских. На какой-то темной улице я погнался за неведомым животным. Должно быть, это была кошка или кролик.

Сразу после праздника Аид аль-Кебир[8] я поехал вместе с матерью на реку. Она искупалась и вычистила баранью шкуру. Среди ночи я услышал, как она взывает к Аллаху. Она забыла нож у реки. Ни слова не говоря, я отправился к реке и принес нож, который я держал в руке так крепко, словно сражался с каким-то невидимкой. Словно я… Нет! На другом берегу я увидел какой-то силуэт. Призрак. Джинн. Мне говорили, что в схватке с дьяволом, нож может очень пригодиться. Я вонзил его в землю среди травы и, дрожа, преклонил колени. Я упал, будучи не в силах крикнуть или обернуться. Один неверный шаг, один взгляд назад, и я рисковал быть испепеленным молниями, насылаемыми джинном. Так, спотыкаясь, я бежал до самого дома. Сердце мое билось так сильно, что будто билось во всем моем теле. После этого испытания я сильно заболел. В какой-то момент все решили, что мне уже не выкарабкаться. К моему изголовью пришел шейх. Он был известен тем, что изгонял джиннов, которые вселялись в людей. Он приказал моей матери зарезать черного петуха, принести меня и семь раз обойти со мной вокруг пролитой крови.

Когда я выздоровел, я рассказал эту историю моим приятелям. Все они мне поверили. Для взрослых этот «джинн» был всего лишь крестьянином, поздно возвращавшимся к себе домой. Но большинство людей верят в истории с джиннами. Разве те не слуги зла, которое насылает Аллах, дабы наказать людей?

Мой отец не замедлил найти мне работу на кирпичной фабрике. Двадцать пять песет в неделю. Руки мои быстро износились и заскорузли, они были все в ранах и ссадинах от глины. Лицо мое покрылось загаром, а тело окрепло. Оттуда я отправился к горшечнику, где целыми днями таскал глиняные кувшины и блюда. Я вырос. Поскольку я сам получал свое жалованье, то половину отдавал отцу, в оплату за еду и жилье. Я больше не мог возить тачку. Я взбунтовался. Я воспользовался отсутствием отца, чтобы заявить матери:

— Я вам не осел! Только осел проводит всю свою жизнь, таская тяжести.

— Но что ты будешь делать?

— Я знаю, что буду делать.

Мой отец напомнил мне несколько истин во время обеда:

— Здесь бесплатно никого не кормят. Если ты не будешь оплачивать свою долю, то больше не сможешь жить здесь. Тебе это ясно?

Я ответил, опустив голову:

— Согласен.

А про себя я думал: «А ты сам? Разве ты работаешь? Разве не мать зарабатывает всем на жизнь? Разве не она продает овощи на базаре Тренкат?»

Я оставил мастерскую горшечника и купил небольшой ящик чистильщика обуви. Я обходил кофейни и бары. Собирал окурки. Допивал из стаканов и доедал объедки, оставленные на столах посетителями. Я был плохим чистильщиком обуви. Клиенты были недовольны. Я пытался быть таким же проворным, как настоящие профессионалы своего дела, но очень часто щетка падала у меня из рук. Надо мной смеялись, а еще мне завидовали. Я дрался с другими чистильщиками обуви. Я подружился с одним продавцом газет, который, судя по всему, был моим ровесником. Я бросил ящик чистильщика и принялся продавать газету «Диаро де Африка»[9].

Глава 3

Мы переехали. Я помогал матери на базаре. Я кричал покупателям-испанцам:

Vamos a tirar la casa por la ventana

Quien lliega tarde no come carne

Debalde, debalde vendo hoy

Каждый вечер я крал у матери немного денег, чтобы купить себе маджун и киф, чтобы сходить в кафе, а иногда и в кино. Как-то раз я встретил одного приятеля. Его звали Таферсети. Он был грустным:

— У меня умер дядя, — сказал он мне.

— Бедняга!

— Он убил жену и троих детей, а потом и на себя руки наложил.

— Но как? Почему?

— Они несколько дней ничего не ели. Он не хотел идти попрошайничать, не хотел ничего просить у соседей. Тогда он замуровался в доме, заложил дверь кирпичом, и все умерли.

— Да смилуется над ними Аллах!

Мы купили у одного бакалейщика-еврея полбутылки водки и выпили ее на скале горы Дерса. Потом решили пойти в бордель.

Госпожа Харруда, известная среди парней своей способностью приобщения к сексу, сказала нам:

— Вы оба выпили, не так ли?

— Да, так. Но ты такая красивая, и мы тебя хотим.

Таферсети взглянул на меня. Я убеждал Харруду:

— Мы выпили совсем каплю. Мы навеселе и просто хотим переспать с тобой.

Она взглянула на нас, улыбаясь, Мы боялись, что она нам откажет. А она произнесла:

— Ну что же! Кто хочет начать?

Приятель сказал мне:

— Давай, иди ты первый, пожалуйста.

Харруда потребовала заплатить ей вперед. Это было естественно. Она продавала свое тело, а мы его покупали. Она разделась. Не выпуская сигарету изо рта. Дым заставлял ее закрывать глаза. Губы у нее были ярко-красные и очень мясистые. Она приказала мне:

— Открой рот.

Мне стало страшно. Она вложила свою сигарету в мой полуоткрытый рот. Она улыбалась. Повернувшись ко мне спиной, она попросила меня снять с нее бюстгальтер. На ее спине мои руки ощутили легкий пушок. Это возбуждало меня. Она повернулась ко мне, держа в руках свои груди. Взяла у меня сигарету. Я улыбнулся ей, чтобы развеять страх. Ее голое тело пугало. Я подумал: она устроила себе пепельницу из моего рта!

— Кури, — сказала мне она.

Я, дрожа, взял сигарету.

— Раздевайся. Почему ты боишься?

Член мой встал. Я с колотящимся сердцем стал снимать одежду. Асия. Фатима. Их тела не внушали мне этого чувства страха. Мы касались друг друга нежно и легко. Это был флирт. Ничего серьезного. Ничего особенного. В то время как эта женщина нагоняла на меня страх: она предлагала мне войти в нее, войти в ее плоть, как нож входит в рану. Она легла на кровать и раздвинула ноги. На ее «штучке» не было волосков. Она у нее была такой же гладкой, как и у моей соседки Муны. Она взяла в свою руку мой восставший член. Внезапно мне подумалось: а что, если у этой «раны» есть зубы! Я боязливо скользнул между ее ляжек. Она обхватила меня своими ногами и очень сильно прижала к себе, нажимая пятками на мои небольшие ягодицы. Ей это давалось нелегко. Она сказала мне раздраженно:

— Ты пока еще не умеешь входить в женщину.

Я не знал, что и ответить. Я думал о собаках, которые занимаются любовью и не могут больше оторваться друг от друга. Ее «рана» была сухой. Она отпихнула меня, смочила свои пальцы слюной и поднесла их к своему нижнему «рту».

— Ну, теперь давай…

Я заколебался.

— Что с тобой? Давай, суй, а если нет, то освободи место. Ну, давай же!

Я снова подумал, в что если у этого нижнего «рта» есть зубы…

Она изменила тон.

— Не бойся. Я тебя не съем. Ты красивый. Давай, войди в меня.

Мне удалось воткнуться в ее рану. Настоящий рот, полный слюны и пены.

— Нет! Не так. Ой! Ой! Ты наверняка в первый раз спишь с женщиной, не трогай меня там…

Я хотел сказать ей, что мне случалось играть с моими подружками из квартала. Я снова вошел в нее. Я хотел поцеловать ее, она сжала губы и подставила мне щеку. Груди ее ускользали от меня. Харруда была как рыба. Она убрала мою руку, когда я положил ее ей на грудь. Я ненавидел эту женщину. Я ненавидел всех женщин такого рода.

— Нет, — кричала она, — Нет. Я же не из пластилина. Ты еще слишком молод, чтоб проделывать такие штуки с женщинами.

Я подумал о Фатиме. Она красивее, любезней. Она не только дала мне свой рот, но и позволила мне ласкать ее груди. Этот особого рода массаж длился не слишком долго.

— Иди, конец!

Она оттолкнула меня. Я вытащил свой член, на головке осталось несколько капель спермы.

— О, — сказала она, — ты мне всю кровать перепачкаешь. Погоди, я тебе сейчас покажу, как надо выходить.

Она вытерла свою «рану» тряпкой. Ее зад возбуждал меня. Я подумал: «Да, это правда! Она настоящий специалист по сексу. Но жаль, что она слишком много жалуется».

— Ты только что в первый раз переспал с женщиной. Ведь я у тебя первая, не так ли?

Я, улыбаясь, кивнул.

— Ты всегда будешь думать про этот первый раз. И будешь думать обо мне. Ты меня не забудешь.

Я улыбнулся. Она размякла. Мой член все еще был возбужден. Начать все сначала. Снова положить мой беловатый яд в ее зияющую рану.

— Все, уходи. Мойся скорей и уходи. Твой приятель ждет своей очереди.

Я натянул штаны. Мне все еще хотелось, желание не прошло. Мой пенис обмяк и сник.

Таферсети спросил меня с беспокойством:

— Ну как она?

— Отлично. Без зубов.

— Как? Она что, беззубая?

— Нет, я же не о рте ее говорю. Я имею в виду, что дырка ее не кусается. Она принимает тебя, сжимает, втягивает тебя в себя и высасывает, но не кусает. Да ты сам все увидишь. Там тепло и мягко.

Мы услышали голос Харруды:

— Ну где ты там….?

Я подумал: ее «штучка» не такая уж красивая, но тепло это приятно. Она успокаивает нервы и снимает головокружение. И все же… Лучше входить в нее, не глядя.

Несколько раз в неделю мы с Таферсети испытывали нашу удачу с новыми женщинами. Некоторые отказывались принимать нас вдвоем. В кровати все они были похожи. Одни и те же жесты. Одни и те же фразы. «Давай побыстрей», «Уходи», «Следующий». Мы искали таких, которые позволяли нам дотрагиваться до груди, целовать их в губы и делать все помедленней. Я как-то сказал своему приятелю:

— Знаешь, спать с женщиной, не целуя ее и не лаская ее грудь, это полная ерунда. Это не любовь.

— Да, но они позволяют все только взрослым, и то не всем, а только тем, кто их бьет.

— Да, это так. Но разве мы все еще дети?

— Они держат нас за малявок.

— Послушай, давай сегодня вечером пойдем к испанкам.

— Давай. Посмотрим, как занимаются любовью по-испански.

В испанском борделе одна женщина отказалась принять нас одного за другим:

— Uno solamente. Nada de dos[10].

Я сказал Таферсети:

— Они примет только одного.

— Тогда иди с ней. Если хочешь.

— Нет. Или пойдем вместе, или вообще не пойдем.

— Пусть катится ко всем чертям!

— Жаль! Она такая молодая и красивая.

— Да, но все равно, пусть катится подальше… со своей молодостью. Есть еще и покрасивей.

— Я знаю.

Мы обратились к другой, не такой молодой, но поспокойней. Она казалась доброй и красивой. Конечно, та первая, была красивой. Но на что нам презирающая красота?

— Что думаешь по поводу этой, Таферсети?

— Какая разница, если она согласна принять нас… Плевать я хотел на ту, которая нам отказала.

— А тебе не кажется, что эта немного толстовата?

— Не все ли равно. Попробуем, а потом сходим к другой.

Я сказал себе: «Красота мучительна. Это настоящая пытка!» Орел или решка.

Первому выпало идти Таферсети. Он заколебался.

— Нет, Мухаммед, иди лучше ты. Мы уже так привыкли. Сначала ты, потом — я.

Я вошел. Она позвала Антонио и попросила его принести полотенце и воды. Антонио был настоящий красавец. С подведенными глазами, накрашенным лицом, с выступающей, как у девушки, грудью. Брюки туго обтягивали его ягодицы.

Женщина повернулась ко мне и спросила:

— Разве ты ничего ему не дашь?

Я сунул ему в руку две песеты и протянул женщине банкноту в пятнадцать песет.

— Нет. Не сейчас. Ты же не собираешься убегать!

Она вымыла мне пенис теплой водой с мылом, сильно нажимая вдоль канала, разглядывая его опытным глазом. Марокканские девицы не были столь внимательны и осторожны. Мне было трудно не возбудиться, когда она держала мой пенис в своих руках.

— Eres fuerte! Eh!

Она разделась. Ее «штучка» не была выбрита. Волосы росли на лобке вплоть до самого пупка. Она не стала мыться. Странно! Она легла на спину, слегка приподняла ноги, сжимая ляжки. «Штучка» ее исчезла. Я подумал про себя: «Почему она ее прячет? Почему она не подмылась? Наверное, она очень чистая». Ее плоские груди напоминали две круглых хлебных лепешки. Она не держала меня пленником между ног, как это делала другая. Она лежала, распластавшись, точно русалка. Мне когда-то говорили, что пророка Иону проглотила какая-то рыба. Она скрестила ноги. Я увидел огромную щель. Для меня это была странная поза. Она позволила мне поцеловать ее в губы. Нежный рот. Сладкий запах за ушком.

— Подожди чуть-чуть. Отодвинься, так ты мне делаешь больно. Я сменю позу. Нам будет лучше…

«А что, если это такой хитрый способ оттолкнуть меня?» — подумалось мне.

Новая поза была такой же удобной для меня, как и первая.

Я ласкал ее грудь. Она разрешала мне это. Какая милая. Я взял ее грудь в рот. Мне приходилось всячески сдерживать себя, чтобы не укусить ее. Она не торопила. Волосы на лобке смущали меня.

— Ну, как она? — спросил меня Таферсети.

— Лучше, чем все другие. Она дает тебе все тело. Чистая и душистая. Кроме того, ты сам увидишь, она такая терпеливая.

— Правда?

— Сам увидишь.

Той же ночью мне снилось, как я беру в рот женскую грудь. Я сосал ее, точно младенец. Из груди брызгало молоко и заливало мне лицо. Молоко. Много молока. Я чуть было не задохнулся.

Мой младший брат Ашур неожиданно умер. Мне не было грустно. Я видел, как он ползал на четвереньках и кричал на весь дом, но по-настоящему я его не знал. Мне редко случалось думать о нем. Я был слишком озабочен собственным телом и удовольствиями. Я также замечал, что моя сестра Риму росла, менялась. Я был поглощен своими заботами и бродяжничеством. Я мечтал обо всех удовольствиях. Я мечтал о жизни. Я гораздо чаще спал на улицах, чем в домах.

Мать дала мне взаймы немного денег. Я с Таферсети организовал небольшую торговлю фруктами и овощами. Летом мы покупали ящиками виноград и перепродавали его на базаре. Мы быстро завязли с этой торговлей. Так не могло дальше продолжаться. Мы спускали все, что зарабатывали, в барах. Зимой дела шли не лучше. Снова всего не хватало. Нищета. Кое-как сводили концы с концами. Подворовывали. Ходили на вокзал, чтобы поднести сумки и чемоданы.

Мой отец готовился к отъезду в Оран, чтобы навестить своих братьев, которые тоже покинули родные края. Риму помогала матери на базаре. Она должна была следить за мелкими воришками. Однажды вечером на нее напал глава банды из нашего квартала, его звали Комеро. Я сидел под кайфом в кофейне, когда ребята пришли сообщить мне эту новость. Моя сестра была совсем одна. Она плакала. Мальчишки, собравшиеся вокруг Риму, показали мне, где был Комеро:

— Он в кофейне Баб Тут. Почему бы тебе не избить его? Ведь ты же сильнее. Мы тебя знаем. Ты можешь надавать ему. «Большеголовый» недавно славно отделал его. Достаточно один раз боднуть его головой. Мы с тобой. Никто лучше тебя не владеет бритвой…

Я купил три бритвенных лезвия и сказал Комеро, чтобы мы встретились за городом для драки. Сначала врукопашную. Он был сильнее меня. Я уворачивался от его ударов. Убегал от него. Он не мог справиться со мной. Все же мне досталось несколько ударов. Я взял лезвие бритвы и принялся кромсать ему руки и лицо. Я оставил его всего в крови и удрал, честно говоря, под прикрытием мальчишек.

Ночью отец разыскал меня не без помощи мальчишек из противоположного лагеря, и увез меня с собой в Оран. Мы ехали всю ночь. На рассвете автобус остановился в Кетаме. Было очень холодно. Я увидел, что такое снег. Долгое, ужасное, нескончаемое путешествие. Путники выглядели жутко и зловеще. Бедность отражалась на их лицах, одежде, домах. Я отдавал себе отчет в том, какой прелестью была чистота христиан. Мы ели галеты и сваренные вкрутую яйца.

Автобус остановился в нескольких метрах от испанской таможни. Те, у кого не было паспортов, вышли из автобуса. У меня не было никаких документов. Мы перебрались через реку Мулуйа на спинах проводников. Автобус забрал нас чуть дальше. Мы провели ночь в Уджде, в какой-то семье, которую знал отец. К утру я весь был усыпан блохами. И убил их немало. Я был грязным. Все время чесался. Кашлял. Те люди, у которых мы остановились, были еще беднее нас. Им хорошо было известно, что такое голод. Какая дрянь! Ужасное путешествие! Голодное путешествие.

Глава 4

В Оран мы прибыли ночью. Какой-то человек, говоривший по-рифски, проводил нас в новый квартал, где жили люди, которых знал мой отец. Нас встретили злые псы, которые выскакивали из жилых пещер. Меня чуть было не покусали. Я шел перед отцом, который бросал в них камнями или отгонял своей клюкой. Он орал на них и всячески поносил меня:

— Шагай вперед, трус! Вперед, тебе говорят, чтоб ты подавился плотью своей потаскухи-матери!

Я споткнулся и упал. Он огрел меня клюкой. Я заорал, бормоча проклятья. Он подтолкнул меня вперед своей клюкой. Я тоже взял в руки палку, чтобы отгонять собак. Ноги мои занемели от колючих растений и острых камней. Он бил меня, ругая на чем свет стоит. Я отвечал ему молчанием. К счастью, я спускал на него всех собак только про себя.

Какой-то человек вышел из пещеры. Они с отцом узнали друг друга и обнялись. Пещеру освещали две масляные лампы, пространство в ней едва позволяло разместиться двоим. Его жена, облаченная в белые одежды, совершала молитву. На нем были драные, выцветшие от времени лохмотья. Лицо заросло щетиной.

Женщина стала расспрашивать меня о братьях и сестрах, родившихся на чужбине. Я отвечал ей, наполовину скрывая правду. Надо было все же немного приврать. В любом случае, трудно было говорить правду в присутствии отца. Да и кто бы посмел это сделать? Мужчина поинтересовался у моего отца о том, как живут земляки из Рифа, которые переселились на север и юг Марокко.

— Они влачат нищенское существование, — ответил отец — Работа на заводах на измот, а денег почти никаких. И все же дочери рифцев — не в борделях…

— Знаешь, пока мы сможем заработать себе хоть на кусок хлеба и пучок лука, наша честь будет спасена.

Женщина очень огорчилась, узнав о смерти моего брата Абделькадера. Она знала его еще по Рифу. Я чуть было не проговорился ей, что брата убил мой отец. Она снова повернулась ко мне и сказала:

— Тебе было лет пять-шесть, когда мы покинули Риф. С тех пор прошло восемь или девять лет…

На следующий день после нашего приезда мы встретились с моим дядей Дрисом и бабушкой Ракией. Они жили в Дуар Джедид. Моя тетя вышла замуж за одного марракешца и поселилась в квартале Серремин. Бабушка была очень тощей и болезненной на вид. Увидев меня, она сказала:

— Ты вырос. Скоро станешь совсем мужчиной. Женишься как твой дядя Дрис. Будешь работать и сможешь мне немного помочь. Правда?

Отец отправился искать других своих родичей, подальше от Орана. А я остался у своей тетки. Три месяца спустя нам пришло письмо. Из него следовало, что отец вернулся в Тетуан, и что мне было бы лучше остаться в Оране. Я с мужем моей тетки работал на ферме у одного французского колониста. Мы вовсю вкалывали у него на виноградниках с пяти утра до шести вечера. Я водил мулов по меже. Кожа моя сильно загорела, загрубев от солнца и работы. Я был тощим, но совсем не слабым. Я работал под началом одного старика, который был нежным, но вместе с тем и суровым. Он обрушивался на меня, чтобы разрядить свою усталость. Я огорчался, когда он насмехался надо мной, обзывая меня кабильцем[11]:

— Ваш край дал человечеству только одного-единственного мужчину: Абделькерима аль-Хаттаби[12].

Я тогда еще не знал, кто такой Абделькерим аль-Хаттаби. Я провел шесть месяцев в этих виноградниках. По воскресеньям охотился утром на воробьев, а вечером отправлялся в город. Несколько раз я пытался лазать по деревьям. Мне это не всегда удавалось. У одного дерева ствол был очень гладким. Я никак не мог совладать с ним. Это меня злило. Что это дерево воображает о себе! Я стырил канистру с бензином из гаража на ферме и поджег дерево. С каким-то злорадным удовольствием я смотрел, как ствол трещит в языках пламени. Мне подумалось, что огонь может распространиться и спалить все деревья. Мне припомнился тот день, когда я поджог изгородь в саду в Айн Хаббазе. Мне совсем не хотелось устроить пожар. Дерево продолжало гореть. Никто не приходил. Этот гладкий ствол, который всеми силами противился мне, стал бугорчатым, шероховатым. И тогда я с легкостью смог вскарабкаться по нему.

А если бы это дерево было женщиной? Я вспомнил тот день, когда я представлял себе, как сожгу платье Фатимы. Неподалеку оттуда я нашел более скромное дерево. Дерево, ствол которого был мне доступен. Я мог обхватить его руками. На стволе я нарисовал тело женщины. Я вырезал женские формы. Две впадины на месте грудей, еще одна — в промежности. Таким было это дерево-женщина. Я клал то два апельсина, то два яблока в эти две впадины. Это были груди, которые я мог сосать или кусать. В промежность дерева я клал носовой платок, пропитанный растительным или сливочным маслом. На это вырезанное тело я накладывал образы самых красивых женщин.

Однажды дядя позвал меня к себе и сказал:

— Завтра ты не пойдешь на виноградник. Тебя хотела видеть жена сторожа фермы, господина Сегонди. Если ты ей понравишься, то она оставит тебя работать у себя…

Я был доволен. Но почему при условии, если я ей понравлюсь?

Она любезно встретила меня. Красивая женщина, брюнетка, еще довольно молодая. Ее походка напомнила мне изящество и элегантность Асии. Она произвела на меня сильное впечатление, и у меня тотчас же возникло немало непристойных мыслей на ее счет. Так я уже был рад, что мне есть чем питать мои новые мечты. Она заговорила со мной по-испански. Мне пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы припомнить те несколько испанских фраз, которые я знал. Я чувствовал, что для меня начинается новая эра, поскольку эта красивая дама дала мне немного денег и отпустила на три дня еще до того, как я приступил к работе. Я таскался по городу из бара в кафе, из кино в цирк с бутылкой вина в кармане. Ночью я спал в бараке. Там я был не один. Со мной был Тигр, большая собака моей тетки.

Эта красивая дама научила меня выполнять разную работу по дому и готовить несколько несложных блюд. Однажды я приготовил ей марокканский таджин[13], который ей очень понравился. Раз в неделю у нас был день марокканской кухни. Я отлично справлялся со своими обязанностями. Эта женщина подарила мне немного счастья. С ней мое одиночество казалось мне не таким тяжким. Я больше не думал о дереве-женщине. И все же я тосковал по девушкам из Тетуана. Я тосковал по его борделям, со всей их нищетой, недостатками, но также и той радостью, которую рождало во мне женское тело, женский рот, грудь, спина. В Оране я был чужаком. Мне не удавалось найти дорогу в бордели. Возможно, с каким-нибудь приятелем все было бы проще? Но как подружиться с кем-то в этом городе, где люди даже не улыбаются друг другу? Я видел, как хозяин фермы кладет руки на плечи своей прекрасной супруги, я видел, как он обнимает ее, занимается с ней любовью. Я подавал им завтрак в постель. Мужчина с голым торсом. Женщина в ночной рубашке. Я видел или скорее воображал себе ее грудь. Первый раз она попросила меня сделать кое-что неприятное мне: выстирать трусы ее мужа. Сначала я, скрепя сердце, согласился. Но, в конце концов, мужчина вовсе не обязан стирать исподнее с другого мужчины! И тогда я сказал своей хозяйке:

— Извините, госпожа Моника, но я не стану стирать трусы господина.

— Это почему же?

— Потому что это трусы господина.

— Ну и что же?

— Извините, госпожа Моника, но у нас не принято, чтобы мужчина стирал нижнее белье другого мужчины.

Она засмеялась и сказала:

— А как с женским бельем?

— С женским? Это… Это другое дело. Мужчина может постирать его, если женщина сама не может этого сделать….

Она улыбнулась:

— Ты просто восхитителен! Великолепен! Да, правда, у вас так не принято…

На самом деле, я этого не знал наверняка. Так ли это или нет? Я ничего про это не знал. Как бы там ни было, возникла эта проблема. Я твердо отстаивал свое мнение. Она посмеялась и занялась другими вещами. Несколько дней спустя ее муж подошел ко мне и противным голосом велел мне выстирать его трусы. Я отказался. Он настаивал. Его жена попросила его не слишком настаивать. Они перебросились несколькими словами по-французски, я почти не знал этого языка.

— Но, черт побери, почему ты отказываешься постирать мои трусы?

— Потому что… И все тут…

— Тогда катись отсюда и больше не приходи.

Ну и что! — говорил я себе. — Этого только не хватало. Стирать сраные хозяйские штаны. Ну уж, нет. Будь что будет, вернусь в Тетуан. Но через три дня они снова взяли меня на ферму.

Отец госпожи Моники, родом из Испании, был очень благосклонен ко мне. Он был удивлен, что парень моего возраста не умеет ни читать, ни писать:

— Разве у тебя дома, в Тетуане, не преподают арабский и испанский?

— Да, там есть школы. Я слыхал о них.

— А почему же ты там не был?

— Потому что у отца и в мыслях не было отдать меня в школу.

— Так это он или ты сам не хотел ходить в школу?

— Не знаю. Я бы лично не стал убегать из школы. Но наша семья такая бедная, а школа требует средств, немного денег.

Он вгляделся в мой лоб и спросил:

— Откуда у тебя этот шрам?

— На меня наехал велосипедист, когда я переходил улицу….

Летние вечера в Оране тянутся долго. Старики играют в шашки. Молодежь развлекается, сражаясь на палках. Женщины сидят по домам или садятся перед домом, чтобы поболтать промеж собой. Повсюду толпы детей, которые играют самодельными игрушками.

Хозяева увезли меня с собой в Сиди-Бель-Аббес[14]. Я вновь встретился с отцом Моники. Он очень любил меня. Именно он любил меня больше всех. Я гулял по городу. Чужому городу. Больше всего мне понравились главная улица и собор. Я слышал, как испанцы болтают между собой. Вокруг меня было столько людей. Но я не осмеливался заговорить с ними. Я был один. Вдалеке я заприметил цирк: представление начиналось в пять часов. А мы должны были возвращаться в Оран в шесть. С грустью я закурил. Выпил два стакана вина в каком-то испанском баре. Вошел в зоопарк, который приехал вместе с цирком. Остановился перед клеткой с обезьяной. Дети дразнили ее. Они были такими злыми. Это произошло в одно мгновение: обезьяна вцепилась мне в лицо своими когтями. Хлынула кровь. Дети, кто смеялся надо мной, кто сочувствовал. Сторож отогнал их. Разъяренная обезьяна скалила зубы. Я забыл о своей боли, увидев страстно целующуюся пару, которая, должно быть, работала в цирке. Они были такие прекрасные и волнующие в своих сверкающих одеждах. Я подумал: «Как прекрасна жизнь в цирке!» В голове у меня пронеслись разные образы и воспоминания. Я словно вновь очутился в саду Айн Хаббаза. Асия снимала свое платье. Мое тело скользит по телу Фатимы. Проститутки Сании. Горячие женские бедра. Такой была моя ностальгия!

Родственница моей хозяйки помазала мне рану на лице йодом и оставила меня в саду, заброшенном диком саду. Это место наполнило меня грустью: под куполом из тростника две заброшенные скамьи, покрытые пылью. Разломанные предметы, разорванные ткани, брошенные в забытом саду. Я был здесь и смотрел на вещи, несущие следы времени и забвения. Порхали воробьи, оставляя следы помета на моих плечах. Вечером мы вернулись в Оран. Раны на моем лице стали зарубцовываться. В воскресенье я оставался на ферме один. Я включил радио, потом выключил его. Включил патефон. Я не понимал слова песен, но музыка уносила меня к голубым и зеленым горизонтам. Моя хозяйка знала, что мне очень нравился «Голубой Дунай». Когда она бывала в хорошем расположении духа, она говорила мне: «Сейчас я поставлю твою любимую пластинку. Штраус — великий музыкант!»

Я открыл альбом с семейными фотографиями. Быстро просмотрел его. Моя хозяйка, еще совсем юная! «Расти! Расти быстрей!» — сказал я. Я переворачивал страницы, проходили годы. Я остановился на одной пляжной фотографии: она выходит из воды, ее муж лежит на песке. На других фотографиях она была совершенно голая, только прикрывала руками лобок. Стоя. Наклонившись вперед или сидящая на диване, с великолепной грудью. Я словно услышал ее голос:

— Тебе нравится такая поза?

— Отлично!

Еще на одной фотографии она возлежала на диване, закинув руки за голову, слегка раздвинув ноги. Эта поза сильно возбуждала меня. Это был страстный призыв моему желанию: «Ты — мой!». Кто снимал эти фотографии? Ее муж? Если бы у меня был фотоаппарат, то я сфотографировал бы Асию, как она подходит к бассейну, купается нагишом, ищет свою одежду, в испуге убегает.

Я спустился в погреб, чтобы там отпраздновать мою воображаемую женитьбу. Там был солидный запас хорошего вина. Я налил себе стаканчик, взял сыра и оливки. Пил медленно. Радостно наслаждаясь вкусом. Напротив себя я поставил фотографию Моники. Она подмигивала мне. Я вдыхал в нее жизнь. Моника потянулась, показав все великолепие своей груди. Сейчас она, должно быть, в объятиях своего мужа. Я взял душистое мыло и стакан теплой воды. Фотография порождает во мне сильнейшее желание, как во сне. Фотография ли целиком и полностью завладела моим воображением или же я сам оказался в полной власти этой фотографии? Я возбуждался все больше и больше. Тело мое сотрясала страсть. Я вытащил свой пенис и ласкал его. Он раздувался, краснел и трепетал. Мой рот наполнялся слюной. Надо мной простирались небеса всех цветов радуги. Все цвета радуги и ни одного конкретного.

Я услышал шаги. Я быстренько застегнул ширинку. Это была Моника:

— Что ты тут делаешь?

— …..

— Что ты тут делаешь с этим альбомом?

— ….

Она забрала альбом. Я следил за ней взглядом.

— Кто позволил тебе смотреть мои фотографии?

Она ударила меня по щеке. Мне это доставило огромное удовольствие.

— Ты пил? Да?.. Я категорически не позволяю тебе делать это здесь…

Я отправился в поля вместе с собакой Тигром. Я думал о стакане вина и о запахе душистого мыла. Моника будет говорить: он пользуется моим мылом. Мне стало страшно: теперь она знает, что я пользуюсь ей в ее отсутствие, что она живет в моих фантазиях.

Поезд раздавил стадо овец. Там были рабочие, которые видели, что случилось. Они прирезали раненых овец. Ночью были слышны крики шакалов, которые подоспели на останки. Будь я овцой в этом стаде, шакалы в этот момент раздирали бы мое чрево. Шакалы напали и на Тигра, он был весь в крови. Я разбудил свою тетушку, которая перевязала его раны.

— У него очень глубокие раны, — сказала она. — Должно быть, на него напали пять или шесть шакалов.

Я привязал Тигра в своей хижине. Я видел, как он тихо умирает. Он умер среди ночи. Утром я погрузил его тело на тачку и закопал его под оливой. Впервые мне довелось хоронить чье-то тело. У меня было странное чувство: почему этой собаке была уготована такая участь?

Пастух был неразумным. И собака тоже, но она-то, по крайне мере, не знала, что такое смерть. Мир был переполнен глупостью. А я, что, тоже глупец?

Я больше не хотел возвращаться к своей хозяйке. Страх все еще не покидал меня. Моя тетя сказала мне:

— Если ты не хочешь возвращаться к госпоже Сегонди, это твое дело. Но в любом случае, тебе надо искать работу.

Моника пришла к моей тете. Я служил им переводчиком. Моя тетка говорила только по-рифски и по-мароккански. Моника говорила со мной по-испански. Она много чего знала. Она показалась мне более любезной. О женщины! Какой сложный мир! Мне никогда не удастся понять их. Когда думаешь, что сейчас из-за них случится катастрофа, они, напротив, спасают вас. Но и обратное также верно. Все зависит от их настроения.

Итак, Моника больше не испытывала ненависти ко мне. Но все же она не преминула попенять мне:

— Ты не заболел?

— Нет. Ничуть.

— Тогда почему же ты не пришел на работу?

Немного помолчав, я ответил:

— Сегодня ночью Тигра загрызли шакалы.

— Да, я знаю. Твой дядя сказал мне об этом. Это был хороший пес. Бедняга! Где ты похоронил его?

— Под оливой.

— Ты хорошо сделал. Твой дядя найдет другую собаку.

Что за беда! Одна собака умирает, приходит другая. О, Боже, будь также милосерден и к собакам!

Я встал. Она удержала меня. Я почувствовал на своей коже прикосновение ее руки. Очень сильное ощущение. Наверное, она ничего не рассказала мужу. Я ненавидел его, как и моего отца. А ее я любил. Любил, как мою мать. Я проводил время в мечтах. Мне грезилось, что я куда-то улетаю и живу в каком-то подземелье, стены которого убраны шелками ярких цветов, источают запах ладана. Я делаю знак рукой, и мне приносят поднос, заполненный всем, что я люблю. Я щелкаю пальцами, и появляется юная невинная дева. Она никогда не приближается. Она танцует обнаженной в волнах благовоний и в мерцающем свете свечей.

Как-то утром я увидел, что Моника направляется в ванную. Она взяла трусы и вату из ящика. Я уже как-то видел окровавленную вату в мусорной корзине. Откуда эта кровь? Я заглянул в замочную скважину: Моника сняла трусы и присела на биде. Что она делала? Может быть, писала. У нее был такой красивый зад. Странно! Моника писает! Моника какает! Мне хотелось, чтобы она не делала ничего подобного. Она подмылась и провела пальцами по островку волос между ног. Положила белую салфетку на свою рану. Мне уже доводилось видеть подобное в одном борделе в Тетуане. Значит, у всех женщин идет кровь?

Даже у Моники? Прекрасная Моника обливается кровью! И если так происходит всегда, то как же это отвратительно.

Моя хозяйка была любезна со мной. Она прощала мне мою лень и мою мечтательность. Однажды она сказала мне:

— Ты хотел бы навестить своих родителей в Тетуане?

Я подумал: «Отдайся мне, и за это я отдам тебе всю свою семью!»

Ностальгия. Тетуан. Женщины, вино и киф. Безумство. Тетуан — безумен. Я — блаженный Тетуана. Вот такая моя ностальгия. В Оране — пик безумства. Я пойду искать по миру пристанище для моего безумия.

— Послушай, — сказала она мне, — мы предоставим тебе месяц отпуска, чтобы ты поехал навестил своих родителей. А потом вернешься…

Я согласился. Я редко видел свою бабушку и дядю. Она приезжали иногда. Дядя несколько раз приезжал к нам, но я его не видел. Я не испытывал большой нежности к ним. Я их не любил. Но и ненависти у меня к ним не было. Я почувствовал, что привязался к Орану лишь в тот день, когда мне нужно было уезжать оттуда. Пословица гласит: «В Оран въезжают наспех, а покидают его бегом со всех ног». Дорогой я размышлял: «Тетуан или Оран? Один — красивая тюрьма, другой — красивая чужбина. Я предпочитаю родную тюрьму свободе на чужбине».

Я провел два дня в Мелилье и один день в Надоре. Я говорил об Оране с людьми, которые знают этот город лишь по названию. Один из них сказал мне: «Есть люди, которые переселяются жить в Оран, а ты уезжаешь оттуда!»

Глава 5

Приехав в Тетуан, я уже знал, что никогда больше не вернусь обратно в Оран. Моя тетка уже написала матери о том, что я доставляю ей много проблем в Оране и что лучше меня оставить в Тетуане. «Но я и сам больше не хочу возвращаться в Оран», — сказал я.

Я узнал, что за время моего отсутствия мать родила девочку, которая умерла в младенчестве. Я заметил, что ее живот опять раздувается. Мой отец, как всегда, наслаждался своей безработицей. Он проводил все время без дела в Феддане. Он много спал и жрал как свинья, нюхал табак и по ночам возвращался пьяный. Он продолжал оскорблять людей, а порой и самого Аллаха. Он никого не любил на этой земле. Если к нему подходила кошка, то он хватал ее за хвост и что было силы шмякал о землю. Что касается съедобных животных, то с ними он обходился поласковей, по крайне мере, перед тем как их зарезать. Та жестокость, с которой он приканчивал этих животных, была еще ужаснее, чем сама смерть.

Моя сестра Риму выросла. Мать все больше рассчитывала на нее, та помогала ей продавать фрукты и овощи. Приятели из нашего квартала организовали встречу «в верхах» между Комеро и мной, чтобы помирить нас. Но я все время думал о мести.

Ребята боялись меня. Я частенько шокировал их: положив одно или два лезвия бритвы себе в рот, я говорил и при этом не ранил себя. Они знали, что я стал настоящим мастером в обращении с бритвой как для забавы, так и для драки.

Бордель Сании был все таким же. Только женщины сменились. Там были новые сутенерши. Я снова постигал удовольствие спать на улице среди бродяг. Однажды утром меня разбудила нежная и красивая девушка, правда, хромая. Она спросила меня, не сын ли я госпожи Мимуны. Ну да, я был сыном госпожи Мимуны.

— Но что ты делаешь здесь, на улице, почему не ночуешь у себя дома? — спросил я ее.

— Отец выгнал меня из дома.

Она принесла мне хлеба, масла и стакан кофе с молоком. Я не мог отказаться от ее гостеприимства на углу этой улицы. Я устроил все так, чтобы как можно раньше утром покинуть это место. Меня больше не волновало расположение людей, ни женщин, ни мужчин. Зимой я ночевал около булочной. Я сворачивался калачиком и прижимался к теплой стене, напротив которой находилась печь. Когда я просыпался среди ночи, чтобы поменять положение тела или пойти помочиться, я видел вокруг себя целую стаю кошек. Мне нравился ритм их дыхания: медленный и размеренный, как далекий шум какого-то завода. Мне нравилась слышать чей-то грустный голос, доносившийся издалека. До меня долетали звуки мелодий из кафе: грустные и прекрасные — Исмахан, Умм Кульсум, Абдельвахаб, Фарид аль-Атраш[15]…

Это были мои любимые арабские певцы.

Однажды утром меня разбудил своим вопросом какой-то тип:

— Ты случайно не сын Хадду?

— Нет. Это не я.

Но он настаивал на своем:

— Разве ты не Мухаммед, сын Хадду, который недавно вернулся из Орана?

— Нет, я не его сын. Я не знаю никакого Хадду.

— Но как тебя зовут?

— Мухаммед.

— Но ведь твой отец Хаду Бен Алляль, а твоя мать Мимуна?

— Я уже сказал тебе, что я — это я, и не знаю я никого.

— А кто твой отец?

— Он умер.

— Умер?

— Да, уже давно.

— Как его звали?

— Я не знаю.

— Как? Ты не знаешь даже имени своего отца?

— Я знал его имя, но забыл. Когда он умер, я был еще во чреве матери.

Он пристально взглянул на меня и вздохнул:

— Такова воля Аллаха. Воля Аллаха!

Он протянул мне две песеты и сказал:

— Держи. Купи себе поесть. Ты, наверное, голоден.

Я сухо ответил ему:

— Я ни в чем не нуждаюсь. У меня есть деньги.

— Как? У тебя есть деньги, а ты спишь на улице среди кошек! Ты что, с ума сошел или как?

Я, окончательно разозлившись, крикнул ему:

— Это ты, старый кот, ты сам сошел с ума.

Я впился в него взглядом и заорал: «Гав! Гав! Гав!», потом пошел прочь, оставив его причитать за моей спиной:

— Именем Аллаха Милостивого, Милосердного! Да защитит нас Аллах от нынешних детей!

Мать родила девочку. Они назвали ее Зухра, как предыдущую, которая недавно умерла. И эта тоже умерла чуть позже от укуса крысы. Отец часто преследовал меня на улицах, хватал за руку и избивал до крови. Когда руки его уставали бить, он тащил меня домой и там хлестал ремнем; он кусал мне затылок, уши, руки, хлестал по щекам. На улице ему не удавалось избить меня вволю. Вмешивались прохожие. Каждый раз, когда он догонял меня, я падал на землю и больше не поднимался. Я кричал как резаный. Он тащил меня, словно тюк. Мне всегда удавалось убегать от него, и я бежал как можно дальше. Я проклинал его последними словами. Я ненавидел всех людей. Я плевал на небеса и на всю землю.

Я курил киф и пил чай с завсегдатаями кафе. Однажды мы решили пойти на кражу, чтобы было чем расплатиться за ночь в борделе. Мы отправились на большой базар, где всегда была толчея. Отец прихватил меня здесь. Я не успел ускользнуть от него, но тут на него напали парни из моей банды. Они начали что было мочи лупить друг друга. Я услышал, как он застонал и стал звать на помощь. Я видел, как он защищался, прикрывая окровавленное лицо руками. Я отошел немного в сторону, чтобы наблюдать за этим зрелищем. Мне хотелось и самому вступить в эту драку. Если бы только было поменьше народу, я так бы и сделал. Я был отомщен. Мне доставляло удовольствие смотреть, как течет его кровь, как когда-то он проливал мою. Ко мне подбежал мой приятель Абдессалям:

— Каков подонок! Что у тебя произошло с этим сукиным сыном?

— Ничего. Это мой отец.

— Отец?!

— Да, отец, но он заслужил еще большего.

Другой приятель Себтауи:

— Какое ничтожество! Выродок! Что там промеж вами случилось?

— Знаешь, — сказал Абдессалям, — это его отец.

— Отец?! — он повернулся ко мне. — Что, это правда твой отец?

— Да. Ему еще бы надо добавить! Собака!

Когда мы добрались до улицы Талаа, я увидел, как какой-то пьяный вышел из дверей. Ночь была дождливой и холодной. Абдессалям сказал, что с дождем все же лучше. Мужчина упал на землю и с трудом попытался подняться.

Себтауи заметил:

— Он в стельку пьян.

Мы вошли в ту дверь, откуда вышел этот человек. Нас встретила женщина, от которой несло спиртом. С изящной фигурой, но усталым, истасканным лицом. Она взяла лицо Абдессаляма в свои руки, смачно поцеловала его в губы и сказала ему:

— Что ты мне принес сегодня? Что ты принес своей мамочке?

Так это была его мать! Странно! Мать, которая целует своего сына, точно любовника. Абдессалям ответил ей:

— Все. Все, что душа пожелает. У тебя будет все, что хочешь, пока я жив.

Я увидел, что Себтауи вошел в какую-то освещенную комнату, откуда раздавались крики и смех мужских и женских голосов.

Абдессалям представил меня своей матери:

— Мама, вот Мухамед, мой новый друг. (Она посмотрела на меня своим полусонным взглядом). Эту ночь он проведет с нами.

Она взяла мое лицо в свои руки и нежно поцеловала. Я испытал удовольствие, почувствовав прикосновение ее рук и присутствие ее лица рядом с моим, от нее исходил запах духов, смешанный с запахом алкоголя.

— Добро пожаловать в наш дом, — сказала она мне.

Она вновь взглянула на меня. Глаза у нее были действительно уставшими, в них блестела невысохшая слеза, именно эта слеза и придавала им блеск. Я мог видеть свое отражение в ее глазах, когда она закидывала голову назад. «Что она хочет от меня, может, хочет околдовать?» — подумалось мне. Я был немного взволнован. Абдессалям смотрел на нее, улыбаясь. Действительно ли это была его мать или это был какой-то хитрый сговор между ними? Может быть, он был ее приемным сыном?

— Проходите все в комнату, все ваши желания будут исполнены, — сказала она нам.

Я поднялся с Себтауи на второй этаж. Абдессалям остался говорить с ней.

Девчонка лет десяти принесла нам поднос со стаканчиками и бутылку коньяка «Терри»

— В такой холод не может быть ничего лучше коньяка, — сказал Себтауи.

— Это хорошо и для пищеварения, тем более что ужин был довольно жирным, — откликнулся я.

В бумажнике, который украл Себтауи, было три тысячи песет.

— Абдессалям должно быть просит у своей матушке, чтобы она подыскала нам трех хорошеньких девиц с улицы. Знаешь, — прибавил Себтауи, — многие девицы не занимаются проституцией открыто. Они сидят по домам, и ждут знака от сводниц. Кто-то из них даже замужем, а есть и девственницы.

— И ты полагаешь, что можно переспать с девственницей?

— На самом деле, девственницы сидят вместе со всеми. В конце вечера они возвращаются к себе домой или проводят ночь у сводни.

— А если кто-нибудь захочет переспать с девственницей?

— В таком случае, нужно заплатить за то, что лишаешь ее девственности.

— Сколько? Это я просто так спрашиваю, ради интереса, — спросил я его.

— Скажи, ты что, хочешь девственницу?

— А почему бы и нет?

— Знаешь, это будет стоить тысяча-полторы тысячи песет.

— А ты не думаешь, что девушки есть и у матери Абдессаляма? Я слышал голоса в комнате, там, внизу.

— Да, у нее, должно быть есть под рукой пара профессионалок. Я их знаю. Мы с ними спали, Абдессалям и я. Сегодня ночью есть только одна новенькая, которая пьет коньяк, чтобы заглушить зубную боль.

Мы услышали тонкие голоса.

— Ну вот они идут.

Мать Абдессалями появилась на пороге с улыбкой в сопровождении трех девушек, одетых в кафтаны. Свадьба? Настоящая свадьба? Мать выпила стаканчик коньяка и удалилась. Абдессалям принес блок легких сигарет. Девицы устроились среди нас, не выбирая себе партнеров.

На протяжении трех дней я и носа не высовывал на улицу. Девицы утром уходили в баню и возвращались к нам вечером, чистые, накрашенные, надушенные. Себтауи и Абдессалям сопровождали их. Я же предпочитал оставаться в комнате, спал и грезил своими воспоминаниями о Танжере, Тетуане и Оране. Ночью жизнь обретала вкус вечности. Я потратил всего лишь триста песет. Мать Абдессаляма приходила поболтать со мной о своей жизни, выпить и покурить со мной сигарет «Вирджиния» или киф. На четвертый вечер Абдессалям и Себтауи не вернулись. Она попросила меня пойти разыскать их. Когда я выходил, я почувствовал головокружение. Я вернулся черед два часа. Она принялась плакать:

— Но их же не арестовали, нет?

Я не знал, как утешить ее. Я повторял:

— Надеюсь, что нет.

Она не оставляла меня до глубокой ночи. В руке у нее постоянно был стаканчик с коньяком, она причитала или смеялась:

— Знаешь Мухаммед, внизу есть одна девица, которая будет спать одна. Хочешь переспать с ней? За так. Я сама с ней все улажу.

Я улыбнулся ей, одним махом выпил свой стакан. Она склонилась надо мной, взяла меня за подбородок и страстно поцеловала в губы, сказав при этом:

— Ты мне очень напоминаешь моего брата Саляма. Ему было столько же лет, сколько тебе сейчас, когда его сбила машина.

Она опять наполнила свой стакан и сильно покачнулась. Впервые в своей жизни я видел мертвецки пьяную женщину. Она с трудом вышла из комнаты и крикнула:

— Ясмина, иди сюда!

Она что-то прошептала ей на ухо, несомненно, что-то обо мне.

Девушка, облаченная в кафтан, робко подошла ко мне. Она сказала:

— Все так же холодно, хотя и идут дожди.

Я плеснул ей коньяка в лимонад. Мы обменялись несколькими словами. Я почувствовал, что ее присутствие заметно развеяло мою тоску.

Я взял ее руку в свою, и мне захотелось сказать ей взглядом и улыбкой: «Я многого не понимаю в этом мире. А ты, Ясмина?» Глаза улыбались в ответ: «И я тоже не особенно понимаю в этой жизни».

Нам понадобилось погасить свет, чтобы не провести всю ночь, глядя друг на друга как брат с сестрой.

Глава 6

Соседи помирили меня с отцом. Я стал собранней и серьезно помогал своей матери на базаре. Но отец заставлял меня отказаться от сидения по вечерам в кафе. Это было слишком тяжело для меня. Огромная уступка. Ведь, ночь — это единственное, что было у меня. Это была моя вселенная.

Как-то утром двое полицейских в штатском — испанец и марокканец — пришли к нам на базар. Марокканец приказал мне следовать за ним. Я сразу же подумал об Абдессаляме и Себтауи. Мать была на складе овощей. Я попросил торговца мятой присмотреть за товаром в мое отсутствие. Они привели меня в комиссариат полиции. Марокканец спросил меня, где находятся Абдессалям и Себтауи. Я ответил, что мне ничего о них неизвестно. Он пару раз ударил меня по щекам и притянул за грудки:

— Если не скажешь правду, всю морду тебе изуродуем, понял?

Испанский полицейский попросил своего коллегу отвести меня к офицеру. Когда мы к нему вошли, тот воскликнул:

— А, это ты!

Я отдавал его сыну Хулио птичек, которых мне доводилось поймать. Часто они были уже мертвыми, но он об этом не знал. Я же не мог их есть. Я был также знаком с его женой, которая посылала меня за покупками и которую я иногда сопровождал на базар.

— Где сейчас живут твои родители?

— В квартале Транкат.

— Твоя мать по-прежнему торгует овощами?

— Да.

— А ты чем занимаешься?

— Помогаю матери по хозяйству.

— Но еще и всяким воришкам в их темных делах?

— Нет, никогда.

— Разве ты не знаком с Абдессалямом и Себтауи?

— Я вижу их в кафе в Транкате, но не хожу к ним.

— И ты не знаешь, где они могут быть сейчас?

— Нет, не знаю.

— С какого времени ты их больше не видел?

— Уже больше недели.

Он взглянул на исписанный лист у себя на столе и вздохнул:

— Ай-ай!

Потом сказал:

— Ладно, можешь идти. Но берегись, смотри не попадись однажды с ворами.

Я поблагодарил его и ушел. Я стал отплевываться мелкими сгустками крови, похожими на звездочки, которые я глотал во время допроса.

Вечером я встретил моего приятеля Таферсети в кафе в Транкате. Я в задумчивости курил киф. От него пахло вином, и он был явно навеселе. Он пригласил меня пойти с ним на вечеринку, которую организовывал его брат в садах Китаны[16]. Он купил бутылку портвейна «Малага», и мы вышли. Он сказал мне, что уже несколько раз присутствовал на этих вечеринках, и что в какой-то момент приводили девицу, которая танцевала совершенно голой. Я был удивлен:

— Как это голой? — спросил я.

— Даже еще больше, чем голая!

— Это как?

— Сам увидишь.

У Таферсети было небольшое состояние. Он получил его в свое распоряжение и продавал фрукты и овощи. Он жил один, вдали от своей семьи и даже говорил, что у него есть любовница, молодая красивая женщина, которая развелась после трех месяцев замужества. Мы взяли такси. Когда мы приехали, я немного заволновался:

— А где же сад?

— В нескольких минутах отсюда.

Ночь была очень красивой. Светила полная луна. Звезды. Теплынь.

— Она меня так любит. Она даже может покончить с собой ради меня, если я ее попрошу об этом. Несколько раз я бил ее до крови. Она уходила в ярости, я говорил себе: «Это в последний раз». Но через два дня она возвращается.

— А ты ее любишь?

— Я и сам не знаю. Привык к ней. Если любовь — это привычка, то да, я люблю ее.

— Тогда зачем же ты ее бьешь?

Мы остановились, чтобы хлебнуть по глотку портвейна.

— Я думаю, что ей доставляет удовольствие, когда я бью ее. Она мне перечит.

Тут мне подумалось, что Таферсети начинает вести себя с женщинами, как настоящий мужчина.

— Тебе везет.

— Почему?

— Потому что у тебя есть женщина, которая всегда под рукой.

Польщенный моими словами. Он улыбнулся:

— У тебя тоже будет женщина.

— Возможно.

Из сада до нас донеслись пение и музыка:

— Они уже начали.

Деревянная дверь. Керосиновые лампы. Чей-то голос:

— Кто там?

— Твой брат Таферсети.

Голос, поющий соло. Очень красивый:

О трудная ночь, не будем длить тебя.

Я глаз не сомкну, не сомкну в эту ночь,

Если бы любовь была рядом со мной,

То я не воспевал бы луну.

Мужчины и женщины сидят под деревом. Сад благоухает ароматами. Сильно пахнет мускусом. Мне подумалось: «Вот он, рай!» Прямо на земле — ковры и подушки. Брат Таферсети встретил нас с двумя стаканами вина в руках:

— Это потрясающе! Вино «Мускатель».

Мы были здесь самыми юными. Какой-то мужчина что-то шепнул на ухо молодой девушке, которая на мгновение вышла. Женщина лет тридцати подавала вино. Музыканты играли на мандолине и дербуке. Мужчина позвал:

— Аниса! Аниса! Аниса!

Все стали скандировать это имя. Появилась Аниса. Она ступала, пританцовывая. Она танцевала и улыбалась нам. Под комбинацией она была совершенно голой. Сам дьявол плясал в ее теле. Пьяный дьявол. Таферсети сказал мне на ухо:

— Видел ли ты в своей жизни что-нибудь такое же прекрасное?

— Нет. Даже в кино. Я никогда не видел девушки, которая бы танцевала с почти обнаженной грудью.

— Ну вот, смотри. Я надеюсь, что они поступят с ней так, как это было в прошлый раз. Знаешь, они ее положили голой в большой таз, вылили туда несколько бутылок испанского вина, а потом наливали себе в стаканы оттуда.

В андалузской песне поется:

О ночь, ты удержала красоту,

И счастье пришло,

Тебе даны слава и совершенство,

Но достоинство прекрасней.

Я достиг своей цели и надежды

На половине луны,

Наше свидание составлено из радости,

И мы собрались вместе.

Радость и покой наступили,

И мы — вместе.

Глава 7

Если на свете и был кто-то, кому я желал смерти, то это был мой отец. Я ненавидел его, как ненавидел и людей, похожих на него. Я уже не помню, сколько раз мне снилось, что я его убиваю. Осталось лишь одно: убить его на самом деле.

Я отказывался от ужина. Я предпочитал уйти из дома и пойти в кино. В своем воображении я поглощал курицу с горошком. Рука моя дрожала, когда я отрезал кусок мяса на блюде, находясь лицом к лицу с отцом. Почему он приводил меня в такое состояние безумия? Почему он внушал мне страх? Я ел, точно кошка, охотящаяся за птицами. Его эгоизм господствовал над нами, даже когда его не было в доме. Его воля была нашим выбором. Из-за всего этого я предпочитал съесть свою долю в одиночестве, в сторонке. «Это дурная привычка — есть в одиночестве», — говорили мне. Я про себя отвечал: «Не дурнее, чем присутствие отца». Мой отец был самим богом, его пророками и святыми вместе взятыми. Какой ужас! Ему удалось отвратить меня от всего, что мне нравилось есть.

Мать как-то раз сказала мне:

— Сегодня отца не будет. Иди, поешь с нами.

— Нет. Не хочу.

— Иди и ешь.

— Нет, я же сказал нет, понимаешь?

— Но почему?

— Я уже съел курицу с луком, оливами и миндалем.

— Но где?

— Вот здесь, — я постучал по своей голове.

— Ты сошел с ума. Берегись, вот он вернется и увидит, что ты ешь один.

Моя любовь к ней смешивалась с ненавистью, которую я испытывал к отцу. Отец пришел с мешком требухи. От этой требухи меня всегда тянет блевать с того дня, как я увидел, как люди ели ее на похоронах моего дяди.

— Почему ты не ешь? — спросил он меня.

— Я не голоден.

— Врешь. Ты не наелся досыта, по крайней мере, так как мне того хочется.

— Клянусь тебе, я сыт.

— Знаю я тебя, сын вот этой потаскухи!

Тут вмешалась мать, поскольку речь зашла о ней.

— Если бы я была потаскухой, то люди бы об этом знали.

В ответ она получила несколько пощечин. Он сказал:

— Кончайте жрать или я заставлю вас глотать ваше тряпье.

Потом, повернувшись ко мне, он прибавил:

— А ты сожрешь все это блюдо один. Понял, один. Все сожрешь. Один!

Я быстро согласился, чтобы не получить тумаков.

— Давай, начинай немедленно!

Мать сказала:

— Ты совсем спятил. Убьешь, ведь, мальчишку!

— Пусть сдохнет, и ты тоже подохнешь!

Он стоял и отдавал приказы. Для меня это было чудовище. А мы были покорным скотом. Он мог перерезать нам горло. Риму вся сжалась в малюсенький комочек, мать рыдала. Он сказал мне, ударив меня при этом:

— С сегодняшнего дня будешь есть все, что тебе дадут. И никаких отказов! Все будешь жрать, даже падаль!

Он ударил меня. Я почувствовал во рту привкус крови. Солено-сладкий вкус. Я поел. Ненависть становилась все яростней. Если бы я был сильнее его, то заставил бы его сожрать дерюгу.

Я пришел в сознание в муниципальной больнице. Мне трудно было дышать. Мне сделали промывание желудка. Вернувшись домой, я услышал его голос:

— Где он?

— Спит.

— Пусть ужинает с нами.

— Он устал. Он весь день помогал мне на базаре.

Мать соврала отцу обо мне. Она меня немного защищала. Поэтому моя ненависть была направлена на него. Он говорил один (Никаких уступок. Никаких отступлений. Не надо было терять лица). Он был за столом один. Лицо его перекосилось, когда он увидел меня. Когда он здесь, то даже отсутствующие становятся присутствующими. Он проклинает нас, отсутствующих или присутствующих. Он заставлял приходить нас, когда ему в голову взбредет. Я уже сказал вам: он — как бог. Но кто дал ему это право?..

— Где мать? — спросил он.

— Она пошла на склад купить овощей.

— А кого она оставила в лавке?

– Риму.

— А что ты?

— Она не хотела.

— И ты пришел в дом, чтобы перекусить!

— Да нет же.

— Знаю я тебя. Ты решил, что я поехал в Феддан. Сын потаскухи! Разве я не правду говорю? Это так же верно, как то, что я произвел тебя на свет. Если, конечно, твоя мать не переспала с каким-то другим мужиком. Можно верить дьяволу, но женщине — никогда! Впрочем, я замечаю, что ты совсем на меня не похож. Может, ты похож на свою мать. Она всегда за тебя. Вы точно сговорились. Поддерживаете друг друга. И внимания не обращаете на то, что я говорю. Разве не так? Да говори же. Проклятый мальчишка! Я знаю, что ты меня ненавидишь. Надеешься, что я помру. (Наконец, он сказал хоть что-то разумное!). Любишь свою мамочку. Только ее и любишь. (И это правда. Но тебя-то, тебя разве я люблю?). Я вижу эту любовь в ваших глазах. Она носится с тобой как с младенцем. У тебя еще молоко ее на губах не обсохло. Да, конечно, она твоя мать, но я же твой отец. Если кто-то и желает получить от тебя хоть что-то, то это я, только я один. Ты должен подчиняться мне, пока я жив. Слышишь меня? (Да, я слышу тебя, наместник Аллаха на земле, где всем правят отцы). Но нет смысла говорить с тобой. Ведь ты не видишь меня. Ты делаешь так, словно меня вообще нет, даже когда я стою перед тобой. Ты слышишь меня, проклятый (Да слышу я тебя, посланник Аллаха на земле). Ну, что ты сюда притащился?

— Мать меня послала.

— Зачем?

— Убраться в комнате.

— Ты мне напоминаешь всех лжецов вместе взятых. Если она тебя выперла из лавки, то только потому, что ты тыришь у нее деньги за товар. Она тебя с собой и на склад-то не берет, потому что ты норовишь стащить что-нибудь у других. Торговцы и носильщики жалуются мне на тебя. Ты набиваешь карманы фруктами. Я пытаюсь найти средство, чтобы избавиться от тебя. (Я тоже!) Я ненавижу тебя. (И я тоже, бандит). А сейчас пошел вон! Иди к своей матери. Иди помогай Риму в лавке.

Я, весь дрожа, спустился по ступенькам. Но не забывал и о кино. Еще я подумал о матери, которая защищала меня от гнева этого безумца. Поэтому я не испытывал к ней ненависти. Я тихонько опять поднялся по ступенькам. Я наблюдал за ним. Он ел как дикарь. Он заметил меня в тот момент, когда я привязывал веревку к окну.

— Ты куда, мерзавец? Иди сюда.

Я бросился в пустоту и зацепился за электрические провода. Он обматерил меня и попытался поймать меня в пустоте.

— Ну, погоди, дрянной мальчишка! Ты еще посмотришь! Я тебя достану!

Я так и остался висеть, боясь увидеть, что он сейчас появится внизу, чтобы поймать меня. У меня немного кружилась голова. Я выдохнул и спрыгнул на землю, задев урну и что-то живое. Я услышал жалобный крик: «Ой, моя голова! Моя голова! Это вор! В погоню за вором! Держите его!..»

Я бежал, что было мочи, скользя босыми ногами по дороге. Я не различал ни желтых дынь, ни зеленых арбузов, ни голов, смешавшихся с фруктами. Сторож-испанец попытался остановить меня. Я заставил его поплясать. Я услышал свисток сторожа. Все гнались за мной. Я убегал. И речи быть не могло о том, чтобы попасть к ним в лапы. Особенно к моему отцу. Конечно же, он несется вместе со всей этой ордой. Я был как мяч, который обязательно должен уйти от сетки. Я затерялся в толпе, входящей в кинотеатр. Я схватился руками за пальцы на ногах, они были все сбиты и в крови. Время от времени я оборачивался назад. Образ отца преследовал меня до самого кинотеатра, он мерещился мне даже на экране. Я был героям этого фильма, который мстит за жертв несправедливости. Из своего автомата я дал несколько очередей по отцу. Я стрелял ему в голову, в сердце. Отец умер, как и злодей из фильма. Именно так я хотел бы прикончить его.

Выйдя из кино, я пошел на площадь Феддан. Как и герой фильма, я был готов на убийство. Отец плавает в луже крови, а я торжествую.

Дети и старики, дремлющие на скамейках на площади, точно мертвые рыбы на песке пляжа. То место, где можно выспаться без проблем. У меня в кармане было семьдесят две песеты. Я обычно прятал их, зарывая в землю, рядом с цветочным горшком. И опять мысли об отце. И в мыслях он преследовал меня. Я почувствовал, как чья-то рука шарит в моих карманах. Я сделал вид, что не замечаю. Это был человек постарше меня. Рыться в чужих карманах не такой уж большой грех! Я даже помогал ему, медленно поворачиваясь, облегчая ему дело. Он ушел. Я видел, как он бродит вокруг других.

Одна мечта заканчивалась в Тетуане. Другая начиналась в Танжере. Я был еще в Тетуане и уже затерялся на улицах Танжера.

Глава 8

Я проснулся внезапно. Какой-то мальчишка тряс меня:

— Вставай скорей, полиция, полиция!

Убегая, я понял, что у меня украли шестьдесят песет и ботинки. Я сказал мальчишке:

— Меня обокрали.

— Сколько?

— Шестьдесят песет.

— Да вернет тебе их Аллах! Тебе повезло!

— Что ты имеешь в виду?

— Они насилуют, когда им нечего взять.

Придя на кладбище Сиди Буаракыйа, я спросил:

— Но куда мы идем?

— Иди за мной и не бойся!

Мы вступили в мир вечной тишины. Здесь был похоронен мой брат Абделькадер. Когда умрет мой отец, я приду на его могилу и помочусь на нее. Его могила только для того и будет годна, как справлять здесь большую и малую нужду.

Мы шагали прямо по могилам. Там был один угол, предназначенный для целой семьи. Мальчишка подпрыгнул и крикнул мне:

— Прыгай, чего ж ты ждешь?

Он разложил несколько кусков картона на голой земле и сказал мне:

— Вот здесь твой дом.

Он сделал то же самое для себя. Я сидел, положив руки на колени. Он принялся расспрашивать меня:

— Ты откуда?

— Из Рифа.

— А семья твоя где?

— В Тетуане.

— Вы там живете?

— Мы жили здесь, в Танжере, а потом переехали в Тетуан.

— Ты что, сбежал?

— Да.

— Я тоже.

— А ты откуда?

— Из Джбель Хабиби (значит, он — горец!).

— Ты почему убежал?

— Жена отца прогнала.

— А где твоя мать?

— Умерла. Ты куришь?

— Да.

Он курил сигареты с белым фильтром. Я глубоко вдыхал дым. Кашлял, но испытывал удовольствие. Я спросил его:

— Ты знаешь Тетуан?

— Да. Но не очень. Я сбежал из Тетуана через два месяца после того, как мы поселились там.

— Чем занимается твой отец?

— Носильщик. А твой?

— Ничем. Он был солдатом в испанской армии, а потом дезертировал. Его арестовали и посадили в тюрьму. С тех пор, как его освободили, он гоняет мух на площади Феддан.

— А кто же вас кормит?

— Мать продает овощи и фрукты на базаре.

— А ты что делаешь?

— Помогаю матери, а иногда сам подрабатываю по мелочи.

— Почему ты убежал?

— Отец сильно бил меня. Иногда он подвешивал меня к дереву и лупил ремнем, когда мы жили в Айн Хаббаз.

— Меня отец тоже бил, когда ему мачеха жаловалась.

— А теперь, что ты делаешь?

— Носильщик. Иногда ворую. Ну, ладно. Я устал. Сейчас засну.

Было час дня, когда я пришел в порт. Босой, уставший. Выпил стакан воды. Я прошел перед забегаловкой, где продавали бобовое пюре. Если бы у меня была хоть одна песета, то я мог бы съесть целую миску бобового пюре. Я был такой голодный. Солнце жарило вовсю. Голод и полное безделье. Я подобрал с земли мертвую рыбу. Она сильно воняла. Тошнота подступала к горлу. Я вымыл рыбу и с отвращением впился в нее зубами. Она была протухшей. Я жевал и пережевывал ее, но мне все никак не удавалось проглотить кусок. Острые камешки впивались в мои босые ноги. Я жевал протухшую рыбу как жвачку, а потом выплевывал. У меня во рту надолго остался ее запах. Я растоптал ее ногами. Я жевал пустоту. В животе громко урчало. Голова кружилась. Меня рвало какой-то желтоватой жидкостью, лившейся изо рта и ноздрей. Я глубоко вздохнул. Сердце отчаянно билось. Мне нужна была головка лука, чтобы остановить это головокружение. Я был весь в поту. Я подумал о том мальчишке, который спас меня от облавы прошлой ночью. Почему он не разбудил меня? Наверное, пытался, но безуспешно. Мы даже не знали имен друг друга.

Какой-то рыбак, сидевший в лодке, ел лепешку. Я смотрел на него, сверлил его взглядом так, словно это я ел ее. Я глядел на него, надеясь, что он хоть что-нибудь кинет мне. Мне хотелось, чтобы это рыбак жевал пустоту, как я жевал протухшую рыбу. Он смотрел на старый город. «Ну, брось же, брось этот кусок лепешки, как я бросил протухшую рыбу», — говорил я про себя. Кто-то из приятелей окликнул его. Он бросил кусок лепешки в воду и ушел. Мой рот наполнился слюной. Я ощущал вкус лепешки у себя во рту. Я содрогнулся всем телом, но быстро справился с собой. Я скинул рубаху и штаны и бросился в воду. Я крутился вокруг лепешки. Рыбак смеялся. Я отщипнул кусочек и размял его пальцами в крошки. Какой-то кусок дерьма плавал тут же неподалеку, смешиваясь с черной нефтяной пленкой, которую выделяли лодочные моторы. Я доплыл до ступенек причала. В воде плавал еще кусок хлеба и еще кусок дерьма. Поднимаясь, я пропустил ступеньку и снова свалился в воду. Я нахлебался воды. Мне было противно. Я оцарапал пальцы о камень. Когда я выбрался на причал, мне показалось, что я снова в воде. Все мое тело было покрыто машинным маслом и нефтью. Я точно оглох. В ушах звенело. Я собрал свою одежду и пошел прочь. Я услышал, что рыбак окликнул меня. Я обернулся:

— Eh! Chico! Ven aqui! Solo es una broma! Ven! Toma otro pan![17]

Другой рыбак:

— Pobre chico! Pobre![18]

Я продолжал шагать. На асфальте — раздавленные рыбешки. Меня не покидало то ужасное ощущение, что я все еще нахожусь в воде. Я взглянул на небо. Еще более голое, чем земля. Солнце жарило вовсю. Я очень сильно устал. У меня больше не было сил. Кошка спокойно потягивалась в тени, безразлично глядя на меня. Дышала совершенно безнаказанно. Я подобрал еще одну мертвую рыбешку. От нее воняло еще сильнее, чем от первой. Меня начало рвать. Я блевал так, что в моем теле больше ничего не осталось. Я шагал, ничего не замечая вокруг себя, выбиваясь из сил. Я боялся упасть и больше не подняться. Я думал о волнах, которые падали на песок. Я тер свое тело водорослями и песком. Мои волосы были липкими. Кожа вся покраснела из-за того, что я ее тер, но стала не такой грязной.

Вечером я улегся на ступенях, напротив вокзала. Я предлагал свои услуги пассажирам. Но никто не позвал меня поднести свой багаж. Я слышал только окрики:

— Катись отсюда! Прочь! Будь проклято то чрево, которое выродило тебя! Понаехали тут, заполонили весь город, как саранча!

Оскорбленный, униженный, презираемый. Меня пнули несколько раз. Я оставался невозмутимым. Единственный раз, когда мне удалось подхватить чей-то чемодан, носильщик постарше меня выхватил его у меня из рук и оттолкнул меня назад.

И все эти муки ради того, чтобы получить немного хлеба! Будь проклят этот хлеб! Даже кошка, которую я видел недавно, и то счастливей меня. Она может есть тухлую рыбу, не испытывая отвращения. Я стану вором и попрошайкой. Себтауи был прав! «Стыд и позор молодому человеку ходить с протянутой рукой. Уж лучше красть, а попрошайничество оставить детям и старикам».

Какой-то парень присел рядом со мной, вытащил пачку крепких сигарет и предложил мне закурить. Я взял сигарету, намереваясь положить конец этому иссохшему и пустому телу. В горле у меня пересохло, сердце билось учащенно.

— Болеешь?

— Нет, — ответил я.

Он хотел дать мне прикурить. Я сказал ему:

— Нет. Потом.

Он поднялся:

— Подожди. Я сейчас вернусь.

Я жевал сигарету. Если я закурю, то меня опять будет рвать. А блевать уже было нечем. Я услышал отдаленный гул самолета, летящего где-то в небе. Парень вернулся и протянул мне бутерброд с консервированными сардинами. Сигарета выпала у меня из рук. Я слишком ослаб. У него была с собой бутылка вина. Он вытащил стакан из кармана, наполнил его и понес к губам, спросив меня:

— Ты откуда будешь?

— Из Рифа.

Он выпил вино и облизнул губы.

— А с каких пор ты в Танжере?

— Со вчерашнего дня.

— Где ночуешь?

— На улице. Где придется.

Я заглатывал бутерброд, откусывая большими кусками. Я даже не жевал. Глотал. Он протянул мне стакан вина. Я выпил одним глотком. Затем я закурил и выпил второй, третий стакан.

— Хочешь переночевать у меня?

Я взглянул на него. Лицо его не было ни искренним, ни невинным. Такая доброта была подозрительной.

— Нет. Спасибо. У меня есть дядя, который живет в Айн Кетеуете. Пойду разыщу его дом и переночую у него.

— Как хочешь.

Он забрал стакан. Сунул его в карман и сказал:

— Пока. Дело твое.

Я был на него не в обиде. Он заставил замолчать пташек, чирикавших у меня в животе. Я прогулялся по проспекту Испании. Рестораны были до отказа забиты людьми. В воздухе носился запах мяса, жаренного на вертеле. Приятный запах. Сознание мое постепенно прояснялось. Мужчины пожирали глазами задницы хорошеньких женщин, проходивших мимо. Рядом со мной остановилась машина. Какой-то старик подал мне знак:

— Садись!

Я сел рядом с ним. Что он хотел от меня? Я впервые оказался в таком красивом автомобиле. Он медленно ехал вперед. Я спросил его по-испански, куда мы едем.

— Прогуляться (Он сделал неопределенный жест рукой). Небольшая прогулка.

Несомненно, он собирался попросить от меня чего-то не очень честного. В конце концов, я не дурак. Я не боялся. Я мог защитить себя, если… Он спросил меня, из Танжера ли я. Нет, я из Тетуана.

Мы ехали куда-то в пригород. Гомик. Я был в этом уверен. Он остановил машину в каком-то темном углу. Город блистал огнями где-то позади нас. Он зажег лампочку в машине и потянулся рукой к моей ширинке. Вот, значит, как, небольшая прогулка! Начиналась настоящая прогулка. Он медленно расстегнул мне ширинку, погасил лампочку, склонился надо мной и стал методично сосать. Мой пенис встал. Я не осмеливался взглянуть ему в лицо. Он бормотал:

— Браво! Браво! Ты настоящий мужик!

Он ласкал мои яички и лизал пенис. Я почувствовал его зубы. А что, если он укусит меня? Чтобы дело шло быстрее, я воображал себе, что насилую Асию в Тетуане. Я кончил ему в рот. Он издал какой-то звериный рык. Вынул носовой платок и вытер рот, с которого свисала капля спермы. Багрово-красное лицо, глаза, вылезшие из орбит и мясистые губы. Я застегнул ширинку и скрестил руки на груди так, словно ничего и не было. В этой стране предостаточно женщин. Почему же эти мужчины ищут мальчиков? Он дал мне сигарету. Мы послушали музыку. Он мечтательно смотрел куда-то вдаль. Я тоже чувствовал усталость. Я думал об Оране. Я думал о прекрасной Монике. Моника! Сегодня для меня это всего лишь имя. Я произношу его и забываю его. Исполненный печали и счастья. Мне захотелось заплакать. Что сделать с этим стариком, который высосал меня? Я начну презирать себя и также презирать других.

Возвращаясь в город, мы не сказали друг другу ни слова. Он оставил меня на том же месте, где и выловил, и протянул мне банкноту в пятьдесят песет. Он попрощался со мной. Рука его была вялой. Прощай!

Я вдохнул загазованный воздух и подумал: пять минут. Пятьдесят песет. Неужели старики обычно этим занимаются? Ну вот у меня появилась и еще одна новая профессия, вдобавок к воровству и попрошайничеству. Я вытащил банкноту в пятьдесят песет и стал ее разглядывать. Да, этот пенис тоже должен помогать мне выжить! Он трудится и получает удовольствие. Я снова подумал о том старике. Испытывает ли он то же удовольствие, когда сосет пенис у мальчика, что и я, когда я целую женскую грудь? Стал ли я проститутом?

На большом базаре я присел за столик в харчевне и заказал рыбное блюдо. Напротив меня сидели два парня. Может быть, каменщики. Они пили воду прямо из старого ведра из-под моторного масла. У воды был очень скверный вкус. Были и другие бедняки, которые сидели в глубине зала. Все ели молча. Доносилось только звяканье ложек и ножей. Эту тишину нарушал лишь голос хозяина, покрикивавшего на прислугу. Время от времени посетители громким голосом возносили хвалу Аллаху. Я заплатил четыре песеты и вышел. Мимо проходила какая-то красотка. Я почувствовал, как пенис мой встал. Из кафе и ресторанов до меня доносились египетские или марокканские песни. Какой-то пьяный молодой человек с голой грудью остановился около кафе и стал проклинать Аллаха, указывая рукой на небеса. Двое мужчин, ступающие нетвердой походкой, окатили его водой и увели вглубь кафе.

Куда мог уйти тот парень, который протянул вчера мне руку помощи на кладбище? Если я не найду его, хватит ли у меня смелости отправиться спать в одиночку среди мертвецов? В любом случае, на кладбище нет ни ворот, ни сторожа. Оно открыто день и ночь. Для всех. Совершенно бесплатно. Мертвые не испытывают страха, не грустят, не спорят между собой. Каждый на своем месте. Один мертвец заменяет другого мертвеца. Если мир действительно такой древний, то вся земля не что иное как огромное кладбище. Я нашел картон там, где мы его оставили. Парня там не было. Закурил одну из пяти недавно купленных сигарет. Запалив сразу три спички, я пытался разобрать значки на надгробной плите. По цифрам я понял, что умерший — впрочем, я не знал, был ли то мужчина или же это была женщина — прожил пятьдесят один год. Там была еще выбита звезда Давида. Иудейская звезда на мусульманском кладбище! Странно! Зачем вообще жить, если все равно умирать? Так семейные захоронения служили мне постелью. Что все это значит? Мой пенис отлично продается за пятьдесят песет. Что это значит? Слишком много трудных вопросов. Все, что мне известно, это то, что жизнь надо прожить. Я с удовольствием докурил окурок и заснул.

Рано утром я проснулся. Рядом со мной спал другой, незнакомый мне парень. Я проверил содержимое моих карманов. Деньги были на месте. Это правда. Нет ничего надежнее кладбища. У меня такое впечатление, что эти парни больше уважают мертвых, чем живых.

Я купил легкие сандалии для моих уставших ног. Позавтракал в кофейне, источавшей запах кифа. Сигарета, выкуренная утром, всегда напоминает мне мою первую сигарету в жизни.

И вот новый день. Что делать? Идти красть на базар, как я делал это с Себтауи и Абдесслямом?

Какая-то женщина, иностранка, потратила немало денег на базаре. Я наблюдал за ней. У нее был туго набитый кошелек. Она сунула его себе в сумку. Она заметила меня, и покрепче сжала свою сумочку под мышкой. Мне стало стыдно. Я ушел с базара. Какая нищета. Те, у кого все есть, те стыда не знают. Я провел весь день, бесцельно таскаясь по улицам. Вид женского тела возбуждал меня. Я зашел в общественную уборную и принялся мастурбировать, представляя задницу той женщины, которая произвела на меня особенно сильное впечатление. К вечеру я обнаружил, что смогу устроиться на ночлег на базаре в Фундак Шаджра. Надо было заплатить всего одну песету. Приходилось спать, где только можно. Там была конюшня. Люди спали на крыше, прямо над скотиной. Фундак Шаджра это был целый комплекс с кафе, ресторанами, лавчонками, проститутками и т. д.

Когда я поднимался по лестнице, навстречу мне попался какой-то пьяный тип, который ласково потрепал меня по щеке и сказал:

— Куда ты идешь, прелестный малыш?

Я оттолкнул его и продолжил свой путь. Он загоготал:

— Прелестный малыш! Ты еще дерешься! Ты убегаешь!

В руке у него была пустая бутылка:

— Подожди меня, прелестный мальчик, сейчас я пойду наполню эту бутылку и вернусь к тебе. Не уходи!

Я испугался. Я услышал, как он бормочет:

— Сам Бог послал тебя мне этой ночью! Ужасно. Этот малыш ужасен. Этой ночью я его никому не отдам!

На крыше было с десяток мужчин. Некоторые спали, другие курили киф и болтали. Один из них пытался поцеловать в щеку какого-то мальчишку. Кто-то сказал ему:

— Оставь его в покое. Потерпи немного. Ты сделаешь с ним все, что хочешь чуть позже. Перестань напирать. Можно подумать, что ты никогда не видел мальчишек!

Увидев все это, я подумал, что уж лучше кладбище, чем весь этот бордель.

Чей-то голос окликнул меня:

— Эй! Красавчик! Добро пожаловать к нам! Иди, выпей с нами стаканчик. Иди сюда.

Сердце мое заколотилось в груди. Мне надо бы носить с собой нож или бритву. Я со всех ног бросился вниз по лестнице. Нашел угол в конюшне и устроился там. Закурил сигарету, спрашивая себя в душе, может быть, Бог нарочно устроил всю эту анархию. От запаха, исходившего от животных, меня мутило. Я заснул, согнувшись в три погибели. Так я и провел ночь, сидя, боясь, как бы они не изнасиловали меня. Рядом стоя спала кобыла. Посреди ночи я почувствовал, что на меня обрушилась сильная горячая струя. Я проклял все на свете. Кобыла открывала и закрывала свою огромную щель. Я бросился бежать. У ворот сторож спросил меня, вернусь ли я:

— Нет, никогда!

— С тобой что-то сделали?

— Кобыла обоссала меня.

— А зачем ты лег спать у нее промеж ног? Почему ты не стал спать на крыше? Сходи в баню. Тебе не стоит засыпать, не помывшись. Так недолго и заразу какую-нибудь подхватить.

— Да пошел ты со своими советами…

Ночь была теплой. Улицы пустынны. Может, пойти в баню? Я был с ног до головы залит этой мочой. Все тело свербило. Проходя мимо еврейского кладбища, я увидел трех бродяг, которые пили. Один из них позвал меня:

— Иди сюда! Ты куда идешь? Иди сюда, красавчик! Иди к нам!

Он поднялся и пошел ко мне. Другой сказал ему:

— Оставь его. Нам пока мальчишки не нужны.

Я бежал что было духу до Сокко — Большого базара. Бродяга исчез из виду. Ночью Малый сокко — пристанище пьяниц, наркоманов, проституток и сводников. Я купил мыло. На улице де ля Марин двое полицейских в униформе остановили меня:

— Документы.

— У меня нет.

— Откуда будешь?

— Из Тетуана.

— Где живешь в Тетуане?

— В квартале Транкат.

— Прямо в самом Транкате?

— Да, за еврейской баней.

— Знаешь Мулая Али?

— Да, это наш сосед. Он торгует овощами прямо перед нашей лачугой.

— А что ты тут тогда делаешь?

— Ничего. Работу ищу.

— Куда направляешься?

— Я ночевал в Фундак Шаджра, и меня обоссала кобыла.

— Кобыла?

— Да.

Они переглянулись между собой, потом один из них сказал:

— Ты знаешь Дар Дега?

— Нет.

— Пойдем с нами.

Они указали мне на дверь:

— Здесь есть фонтан. Вымойся, а потом постирай одежду.

Вода была теплой. Я измылил все мыло. Я слышал крики игроков в карты в кофейнях, они протестовали против тех, кто мухлевал. Подошел какой-то человек и сказал мне:

— Что ты тут делаешь? Ты с ума сошел? Нельзя стирать одежду ночью. Это плохая примета.

— Меня кобыла обоссала!

— Кобыла?

— Да.

— Ну тогда мойся, и хорошенько отстирай одежду.

Я долго отжимал выстиранную одежду и потом надел ее на себя. Я ходил взад и вперед у вокзала, чтобы она поскорее высохла. Где спать? В старом вагоне или на пляже? На пляже нет сторожа. В поезде все же рискованно. Я вспомнил, как тот парень сказал мне: «Они насилуют, когда видят, что нечего украсть». У меня еще оставалось двадцать песет. Они обкрадывают и насилуют как на пляже, так и в вагоне. Могут даже зарезать. Вагон? Меньше риска? Камешки кололи мне ноги. Я боялся порвать сандалии. Ступал медленно. Я поднялся в товарный вагон, осветив себе путь спичкой. А что, если кто-то нападет на меня? На всякий случай, я прихватил с собой два острых камня. Поднимаясь в вагон, я услышал звук разорвавшейся ткани на моих штанах. Плевать на весь мир. Я вытянулся во весь рост. Надо купить какой-нибудь нож или бритву. Надо найти себе напарника такого, вроде меня.

Что стало с тем парнем, который спас меня?

Глава 9

Мы были в кофейне Чато, я только что продул в игре последние шиши. Когда мы начали игру мой приятель Кебдани выигрывал, а я все время проигрывал. У меня в кармане оставалось двадцать пять песет.

— Тебе сегодня не везет, — сказал он мне. — Ты должен остановиться.

— Оставь свои советы при себе. Я сам знаю, что мне делать с моими деньгами и с собой тоже.

Сразу пополудни я одолжил пять песет у Кебдани и купил себе поесть.

Был воскресный день. На Большом Сокко вовсю кипела жизнь. Дул ветер. По небу плыли свинцовые тучи. Кофейни, рестораны и лавочки, которыми владели марокканцы, были закрыты. Некоторые повесили марокканские флаги рядом с черным флагом. Народные кофейни пользовались случаем, чтобы поправить свои дела. Я спросил у Чато, по какому случаю вывесили флаги. Он ответил мне своим гнусавым голосом:

— Сегодня — день несчастья.

— Что значит день несчастья.

— А ты не знаешь, что это?

— Нет.

— 30 марта 1912 года. Дата установления французского протектората над Марокко. Это было во времена правления Мулая Абдельхафида. Сегодня, 30 марта года прошло ровно сорок лет с момент установления французского протектората над Марокко. Поэтому 30 марта и стали считать днем несчастья.

— А сегодня мы, марокканцы, чего хотим от французов?

— Мы хотим, чтобы они ушли. Сегодня заканчивается договор о протекторате.

— Скажи, а мы просим также, чтобы и испанцы ушли?

Он взглянул на меня, едва сдерживаясь:

— Послушай. Некогда мне тут тебе все объяснять. Иди в кофейню и попроси приятелей просветить тебя.

Кебдани выиграл приблизительно триста песет, когда решил прекратить игру.

— Заканчивай игру вместе с нами, — приказал один из партнеров.

— А если я не хочу продолжать, вы что, заставите меня силой?

— Да. Иди, бери свои карты.

— Я проголодался, пойду обедать.

Трое остальных игроков тоже запротестовали:

— Мы все проголодались. Это не причина. А если ты будешь настаивать на своем отказе, то поделим поровну все, что ты выиграл. Это самое лучшее решение.

Кебдани только посмеивался. Он взял у меня трубку с кифом. Они опять стали ему угрожать:

— Это тебе так не пройдет. Надо продолжать игру.

Чато крикнул издалека:

— Я не хочу никаких разборок у себя в кафе. Если собираетесь драться, то идите вон.

Чато отказался от получения комиссионных с выигрыша игроков, и никто больше не ходил играть к нему.

Послышался торжественный громкий голос:

«Граждане! Марокканцы! Вы, несомненно, знаете, что сегодняшний день — это день несчастья. Ровно сорок лет тому назад в 1912 году в Марокко был установлен французский протекторат, и с тех пор мы потеряли свою свободу!»

— Это Мервани, сумасшедший, который торгует пакистанскими лепешками, — сказал Кебдани.

— А что люди говорят?

— Они скажут, что это сумасшедший, который сеет смуту.

— Ты сам сумасшедший, а он знает, что говорит.

— А еще про него говорят, что он провокатор и работает на испанскую разведку.

— Это вполне возможно. Но сейчас-то он защищает марокканцев.

— Мы не имеем права обвинять его.

— Уверяю вас, что он работает на одну испанскую секретную организацию, которая борется за то, чтобы сделать Танжер международной зоной, которая будет у нее под колпаком.

Чато, не в силах больше это выносить, закричал:

— Прекратите всю эту болтовню. Я не хочу, чтобы в моем кафе спорили о политике. Идите на базар и спорьте там, сколько хотите.

Марвани снова закричал, воздевая руки к небу:

— Долой колониализм!

Толпа вторила ему:

— Долой! Долой!

Марвани: Да здравствует свободное и независимое Марокко!

Толпа: Да здравствует! Да здравствует!

Марвани: Долой предателей!

Толпа: Долой! Долой!

Марвани: Джихад!

Толпа: Джихад! Во имя любви к Аллаху! Джихад, соотечественники!

Какая-то красивая женщина взгромоздилась на деревянный ящик и издала радостный крик «ю-ю-ю». Его подхватили другие женщины. Мы вышли из кафе и встали за горой сложенных столов и стульев. Чато крикнул своим гнусавым голосом:

— Заходите внутрь.

Я перепрыгнул через ограду, окликнув Кебдани:

— Ты идешь?

Поколебавшись с минуту, он присоединился ко мне. Один из игроков сказал ему:

— Возвращайся на свое место, не обращай внимания на болтовню этой гнусной рожи!

— Гнусная рожа — это рожа твоей матери, — сказал я ему.

Он плюнул на меня. Я в ответ плюнул ему в лицо. Он попытался ударить меня стулом по голове. Я увернулся:

— Плевал я прямо в чрево твоей матери!

Он попытался перепрыгнуть через ограду. Я схватился за стул. Вконец разъярившись, он заорал:

— Ты еще увидишь! Я тебе покажу, с кем ты имеешь дело. Я плюну прямо в дыру твоей задницы, попадись ты мне в руки.

Я ответил ему, держась за свое причинное место:

— Вот что ты получишь!

Тут вмешался Чато:

— Пошли все вон отсюда! Катитесь драться на улицу!

Мы с Кебдани ушли.

— Они хотели вытянуть из тебя то, что ты выиграл.

— Я уже не мальчик, знаю я этих сукиных сынов.

— Знаешь, они все время мухлевали, пока играли. Ты хоть это-то понял?

— Конечно, но я ничего не говорил им, тем более что я выигрывал.

Толпа становилась все многочисленней. Мервани вел за собой людей. Кебдани сказал мне:

— Большинство людей, которых ты видишь здесь, не из Танжера.

— А тогда откуда?

— Из Рифа. Посмотри на них.

— Значит, за всем этим стоят испанцы!

— Именно об этом я и говорил только что в кафе.

Толпа бежала к автобусной станции. Там лежали большие груды булыжников для дорожных работ. Манифестанты набрали их и разошлись в нескольких направлениях. Одна группа напала на комиссариат полиции. Везде царили грабеж и разрушение. Мы с Кебдани оказались в группе, которая атаковала Саммарин. Один камень сбил с полицейского белую каску. Все лицо в крови. Одной рукой он останавливал кровь, а другой пытался вытащить пистолет из кобуры. Восставшие заставили его спасаться бегством, закидывая его камнями. Были разбиты уличные часы. Была половина второго дня. Разбита витрина. Я сказал своему приятелю:

— Давай возьмем несколько наручных часов и фотоаппаратов.

— Нет

— Но почему?

— Мы не знаем, что будет потом. Возможно, полицейские проведут аресты и будут всех обыскивать.

— Но, посмотри, другие-то ничуть не смущаются.

— Это их дело! Если они бросятся вниз головой в колодец, мы что, должны делать как они?

— Это дурацкий пример. Это страх.

— Ну и иди, кради один. Я пошел отсюда.

Мы услышали свист пуль рядом с комиссариатом.

— Полиция начала стрелять в толпу, — сказал Кебдани.

Крики. Паника. Разбитая витрина обувного магазина Rex. Манифестанты, вооруженные камнями, идут в нашу сторону. Кричат, орут дети и женщины. В магазинах ни души.

Кебдани потянул меня за руку:

— Пойдем. Давай спрячемся, пока не подстрелили.

Мы спрятались за конторкой у какого-то еврея-менялы. Выстрелы. Звук бьющегося стекла. Неподалеку от нас какой-то мужчина испускает дух в луже крови. Прибежал полицейский-марокканец с пистолетом в руке.

— Пригнись, он не должен нас заметить, — сказал Кебдани.

— Смотри через эту щель. Тебе хорошо видно?

— Да, я хорошо вижу, но, прошу тебя, замолчи.

Толпа в панике. Какой-то парень хотел спрятаться рядом с нами. Мы выставили его вон. Какие-то два парня помогали третьему взобраться на крышу лавки. Выстрелы звучали все ближе к нашему укрытию. Крик мужчины, сраженного пулей.

— Еще одного убили, — заметил Кебдани.

— Я все слышу и вижу!

Появился полицейский с автоматом в руках. Парень прыгнул на него с крыши. Полицейский упал лицом вниз, а парень колотил его что было силы.

— Ты знаешь этого полицая? — спросил меня Кебдани.

— Нет.

— Это инспектор Барсиа. У него отец марокканец, а мать- испанка.

Парень выхватил у него автомат. Он не знал, как с ним обращаться. С проклятьями бросил его на землю. Подбежал еще один полицейский и несколько раз выстрелил в парня из пистолета. Одна пуля попала ему в спину, другая — в живот. До этого я только в кино видел, как умирает человек.

— Ну вот, теперь ты видишь!

— Они, наверное, убивали и в другом месте.

— Конечно, а ты что думаешь? Не пирожки же они пришли сюда раздавать!

У Кебдани на лбу выступил пот.

— Эй, Кебдани, не дрейфь!

— Что ты там разболтался! Прикуси язык!

— Но ты же весь дрожишь!

— Это я-то дрожу! Прикуси язык! Ты хочешь, чтобы и наши кишки размазали по асфальту, как у этого парня?

— Ты — трус!

— Пусть так. Но прикуси язык!

Подошел третий полицейский. Они помогли инспектору подняться.

— Все в порядке?

— В порядке, нормально, — ответил инспектор.

— Мы прикончили эту собаку.

Они подошли к парню. Пнули его тело сапогами и направились в сторону Малого базара.

— Послушай, может, надо смываться из этого укрытия, пока они нас не нашли?

— Куда ты собираешься идти, Кебдани?

Автоматные очереди. Мы действительно оказались в самом центре боя.

— Давай. Смываемся…

Я вышел первым. Сраженный пулей парень еще шевелился. Он кричал от боли.

Кебдани, тревожась все больше, сказал:

— Скройся, говорю я тебе, уходи, пока они до нас не добрались.

Мы увидели, как трое полицейских бегут к внутреннему базару, который казался совершенно пустынным. Мы побежали по дороге аль-Мансур. Кебдани остановился неподалеку от Косогора Французов, чтобы помочиться. Мне тоже очень хотелось писать. Мы увидели бежавших перед нами и помочились прямо у двери магазина. Добравшись до площади Ас-Сикайа, мы увидели юношу, тащившего в правой руке огромную подушку и сгибавшегося под ее тяжестью.

— Нам повезло, — сказал Кебдани. — Мы спасены. Это — Кабиль. Пойдем за ним до его пещеры в Сиди Букнадель.

Он говорил мне об этом человеке, с которым какое-то время работал носильщиком.

— Это тот самый контрабандист, который ворочает большими деньгами, как ты мне рассказывал?

— Да, это он. У него полно денег. Хоть обклей себя с головы до ног.

А внешне он выглядел как последний бедняк, у которого ни гроша в кармане. Площадь была пуста. Время от времени кто-нибудь перебегал ее. Кебдани крикнул:

— Кабиль!

Человек остановился, поставил подушку на землю и подождал нас.

— Куда ты идешь, Кабиль?

— В барак. Пойдем со мной. Увидишь там Саллафу и Бушру. Я обрил голову и сбрил брови у этой грязной потаскухи.

Мы подхватили подушку и пошли вслед за ним. Кебдани спросил его, знает ли он о том, что происходит в медине.

— Я не знаю точно, что там такое. Что происходит? Я видел, что люди бежали, и все.

— А ты не слышал выстрелов?

— Да, издалека. Что произошло?

— Полицейские стреляли по марокканцам.

— А почему?

— Из-за годовщины 30 марта.

— А марокканцы как защищаются?

— Камнями.

— Есть убитые?

— Они стреляют по любому марокканцу.

Мы услышали чей-то голос, который посоветовал нам уходить отсюда. Какой-то человек нес раненого, за ним шли еще два человека.

Кабиль спросил обо мне.

— Это бродячий торговец. Он торговал супом и жареной рыбой. Бросил свою работу. Хозяин платил ему всего пять песет в день, — объяснил ему Кебдани.

Лачуга находилась на холмах Сиди Букнадель. Там было две двери: одна выходила на площадь Амрах, а другая — на берег моря. Это было настоящее пристанище контрабандиста. Саллафа тихонько напевала песню Фарида аль-Атраша: «Забудь о том, кто забыл о тебе, будь он хоть далеко, хоть близко…» Голова ее была обрита, брови сбриты. Лицо ее было подобно лицу безбородого юноши. На ней было старое платье с белыми, черными и золотыми полосками. Бушра лежала на матрасе и курила трубку с кифом. У нее было красно-синее платье с золотыми нитями. Все это напомнило мне те три дня и три ночи, что я провел у госпожи Азизы в Тетуане. Тогда у меня было тысячу песет. А теперь ни гроша, ни работы. На огне готовилось блюдо из рыбы с помидорами и картофелем. Саллафа, слегка пьяная, вымыла нам руки. Она взглянула на меня, улыбнулась, а потом и рассмеялась, вылив мне воду на руки. Она была пьяна. Перед Кабилем она постоянно смеялась, и это его только злило. Он выхватил сосуд с водой у нее из рук:

— Грязная потаскуха. Ты кончила кривляться?

— Грязная потаскуха — это твоя мать, ты сам знаешь! — ответила она ему.

Кабиль стал ей угрожать. Кебдани взял сосуд и полил на руки Кабилю.

— В следующий раз я тебе не только голову и брови обрею, я тебя со скалы сброшу.

— Попробуй, если ты мужчина! Попробуй, и мы еще посмотрим, кто пойдет на скалу.

Бушра вышла из своего закутка и сказала:

— Вы все еще орете? Тогда я ухожу.

Таджин из рыбы был очень вкусный, очень острый. Мы выпили вина и вспомнили об этом несчастном дне. Умм Кульсум пела свои старые песни. Мы покурили киф. Я немного задремал. Кебдани разбудил меня:

— Оставайся с женщинами, если хочешь. Мы пойдем пройдемся.

— Я останусь, посплю немного.

Они закрыли дверь на ключ. Я увидел во сне шеренгу голых мужчин, стоящих на большой площади. Они проходили один за другим перед тремя или четырьмя голыми мужчинами, сидевшими за столом, на котором лежали хирургические инструменты. Те вырывали у них гениталии и бросали их в бочку. Вокруг площади за баррикадами голые женщины оплакивали этих мужчин.

Бушра и Саллафа спали, одна на правом боку, другая — на животе. Саллафа казалась безжизненной, точно утопленница. Ее великолепный зад сильно возбуждал меня. Я слышал, как она сказала:

— Он ушел, этот грязный сводник.

Она встала и зажгла лампу. Потянулась, что еще больше подчеркнуло ее грудь и зад, и я почувствовал, как желание растет во мне.

— Ты тоже спишь? — спросил она меня.

— Нет, я просто немного отдохнул.

Она взяла бутылку вина и два стакана.

— Иди вот так, чтобы не разбудить Бушру.

«Она мне приказывает! Должен ли я следовать за ней? Она всем командует здесь!» У меня немного кружилась голова. Легкая мигрень. Бушра не двигалась. Она спала. Женщины всегда подыгрывают друг другу. Они все прекрасно понимают в такого рода ситуациях.

В другой комнате было множество прекрасных вещей. В одном углу были картонные коробки, поставленные одна на другую. Наверное, в них лежал товар. Она устроилась на кровати, а я на матрасе.

— Иди ко мне, — сказала она. — Ты боишься Кабиля?

— Мы не знакомы. Меня с ним Кебдани только что познакомил.

— Он не может ничего сделать, даже если он увидит тебя в моих объятиях. Я его хорошо знаю. Он как пес, который лает, да не кусает.

(Возможно. Но он может выставить меня вон. Ты-то останешься с ним. Должно быть, он тебя любит. И ты заказываешь музыку!).

Вот я рядом с ней. Она наполняет два стакана. У нее такие большие глаза. Красные от сна. Она закурила сигарету с фильтром и вставила мне ее в рот, а сама закурила еще одну. Я вспомнил Харруду, которая совала мне в рот свою сигарету.

— А если Бушра проснется?

— Это моя сестра.

— Твоя сестра?

— Ну, как сестра.

— А, понятно.

Она смотрела на меня, улыбаясь. Ее маленькие губки складывались в колечко. Красные как клубника.

У женщины с маленьким ртом должна быть и маленькая щель. Так мне говорили. Она выпила вино и в задумчивости легла на спину. Она то сжимала, то отпускала мою руку. Она забавлялась. Играла. Ее теплая рука с тонкими длинными пальцами будила во мне огромное желание. Я лег рядом с ней. Я курил и смотрел на куклу, висящую на стене. Я сжимал ее руку. Я вспомнил лицо юноши, которого мы вытолкали из нашего укрытия. Я жалел об этом. Голова, разбитая о камень. Кровь. Тело, лежащее на земле.

Мы молчали. Минуты покоя и счастья. Испытывал ли Кабиль то же самое с ней? Наши тела двигались одновременно. Улыбки. Глаза плясали.

— Подожди. Я сниму платье.

Она раздевалась медленно. Это возбуждало меня все больше. У нее были розовые трусики. Груди были небольшие, точно лимоны. Дерево-женщина в Оране. Груди из лимонов. Это была женщина из дерева. А мужчина хочет плоти.

— Разденься.

— Лучше я останусь одетым, вдруг Кабиль вернется…

— Они вернутся не раньше трех-четырех. Я их хорошо знаю.

— Где они могут быть сейчас?

— Не знаю. Знаю только, что он возвращается поздно, когда выходит с кем-нибудь из своих друзей. Он становится вдвойне сумасшедшим, когда с ним есть кто-то. Может быть, они пошли в бордель.

— Но положение в городе сегодня не такое, как всегда.

— Знаешь, есть ведь не только бордели, есть еще и особые дома.

Ее юное лицо по форме напоминало сердце. Я закрыл глаза и положил голову между ее горячих грудей. Это огненное тело, на котором я возлежал, успокаивало все тревоги. Ее пальцы ласкали мои волосы. С закрытыми глазами я протянул руку к ее голове. Я забыл, что она была обрита. Жесткий ежик волос щекотал мне ладонь. Я проводил пальцами ото лба до затылка, понимая волоски. Кабиль утолил свою жгучую ревность, обрив ее наголо. Языком я водил по ее грудям, целовал и сосал их. Мой рот был заполнен ее правой грудью, которая была твердой налитой. Когда я касался ее левой груди, ей было очень щекотно. Я забавлялся тем, что играл то с одной, то с другой грудью. Она прикрывала левую грудь рукой. Я так хотел ее. Мы были точно дети. Она расстегнула у меня ширинку. Мой напряженный твердый член оказался в ее руках. Она долго ласкала его, проводя пальцами от головки до яичек. Она терла им свою вагину. Черные жесткие волосы на лобке. Дикие, как и ее голова. Мне хотелось войти в нее. Она же довольствовалась тем, что возбуждала меня. Мой член принадлежал ей. Она сжимала его рукой. Она душила его своей ладонью. Она измеряла его. А я забавлялся тем, что считал позвонки у нее на спине. Она отпустила его. Я вошел в нее. Вышел. Она притянула меня к себе, обхватив руками и ногами. «Будь сильным, о слепой член! Будь хорошим другом этой вагине!»

Бушра искала Саллафу. Я сел на край кровати и спросил:

— Скажи, Бушра, Кебдани вернулся?

— Нет еще.

Я вышел в другую комнату и услышал, как Саллафа говорит Бушре:

— Он все еще не вернулся, этот хренов сводник?

— Я боюсь, как бы их не арестовали после всех этих событий.

— Пусть сдохнет!

Я быстро вымылся в душе. Саллафа была легкой и улыбчивой. Она обхватила руками мое лицо. Мое сердце сильно билось. Она поцеловала меня в губы, словно целовала ребенка. Улыбнулась мне и ушла в душ. Мне она напоминала девушку из Айн Кетеуэт. Где та теперь?

Бушра сидела грустная, обхватив голову руками. Она встала и поставила пластинку Умм Кульсум. Это была красивая песня о любви. В моей голову проносились образы Тетуана: Айн Хаббаз, курильщики гашиша, пьяницы, кофейня, где я работал. В глазах у меня стояли слезы. Внезапно детство мое показалось мне таким прекрасным.

Вернулись усталые Кабиль и Кебдани.

— Что нового?

Он уменьшил звук проигрывателя:

— Все закончилось. Они ранили и убили очень много марокканцев.

— Где вы были? — спросила Саллафа.

— Было у нас одно дело.

— Лучше скажи, что вы были в борделе у черной Саиды или у сумасшедшей Захры, а может еще у этой коротышки.

— Заткни свой поганый рот, — сказал Кабиль.

— Это у тебя самого поганый рот, — закричала Саллафа.

Кебдани отвел меня в сторону и попросил на минуту выйти с ним. На улице было свежо. В порту красиво мерцали огни стоящих на якоре кораблей. Он сказал мне:

— Я хочу сообщить тебе кое-что новенькое, что касается тебя.

— Что?

— Кабиль согласился, чтобы ты поработал с нами завтра.

— Это важно. Очень важно.

— Но есть одно условие.

— Какое?

— Чтобы ты оставался в лачуге эту ночь и весь день завтра до момента нашей встречи.

— А почему такое условие?

— Послушай, Кабиль не знает тебя хорошо. Он боится, что ты не сумеешь сохранить тайну нашей работы.

— Да, понимаю.

— Я-то тебя знаю. Я говорил ему о тебе, я убедил его в том, что ты парень серьезный, верный и смелый. У него уже случалось так, что те парни, которые работали с ним, предавали его. Они сдавали его сыщикам и жандармам. Бывает и так, что сыщики подсылают парней для работы с контрабандистами. Так их подлавливают. Мы все знаем заранее, время и место и какой товар. Носильщикам иногда сыщики очень хорошо платят, в три-четыре раза больше, чем контрабандисты.

— Странно.

— И, кроме того, они чувствуют себя защищенными. Знаешь, Кабиль славный человек. Один недостаток: жадность. Порой из-за этого ребята, которые работают с ним, начинают красть. И он не очень великодушен с женщинами, с такими как Саллафа.

— Послушай, ты думаешь, что он ревнует Саллафу?

— Он знает, что она способна раздвинуть ноги даже перед обезьяной.

— И тогда что же?

— Да любит он ее, несмотря ни на что.

— А почему же он тогда обрил ей голову и брови?

— Чтобы она не уходила. Она иногда пропадает целыми неделями.

— Значит так он ее любит!

— Безумно.

— А куда она идет, когда уходит от него?

— Напивается и занимается проституцией в домах у друзей.

— А она любит его?

— Да разве такие женщины способны любить? Она любит его деньги, она ему так прямо и говорит. Однажды я слышал, как она сказала ему: «Ты теряешь время со мной. Ты должен найти другую женщину для любви. Ты должен понять, что я не люблю тебя».

— А он что ответил?

— Он ей не верит. Он думает, что она любит его по-своему. Я никогда не видел, чтобы он ее бил.

— Какой он странный тип.

— Он убежден, что она послана ему судьбой.

— Ты думаешь, что это правда?

— Нет. Это все сказки. Он влюблен в нее по уши. Вот и все.

— Но как ему удалось обрить ей голову и брови.

— Он напоил ее, потом подсыпал гашиш в чай. Он обрил ее, когда она спала.

— А как она отреагировала, когда проснулась?

— Она что-то разбила и поклялась отомстить.

— А Бушра?

— Она — подруга Саллафы, она просто с ума сходит, когда та ее оставляет.

— А у Бушры нет возлюбленного?

— Не знаю. Думаю, что она любит только себя. У нее тяжелый характер, но она добрая, ни к кому не питает ненависти. Она мало говорит, только в случае крайней необходимости. И всегда по делу.

— Да, я это заметил.

Мы закурили. Я подумал, что надо сказать Кебдани о том, что произошло между мной и Саллафой, но я побоялся, что он может позавидовать или даже расскажет об этом Кабилю. Когда мы вернулись в лачугу, Умм Кульсум все еще пела своим прекрасным чистым голосом:

Я завидую кубкам, которые ты подносишь к губам,

Отодвинь их подальше.

Глава 10

Я остался в лачуге с Саллафой. Кебдани с Кабилем ушли. Бушра пошла навестить свою мать. Должно быть Кабиль и Кебдани отправились готовить вечернюю операцию. Саллафа прибиралась в комнате, я же был задумчив, беспокоен, размышлял о моем новом положении. Я попросил вина у Саллафы, которая пообещала открыть бутылку. Она улыбнулась и вышла. Мы играли в любовь, но волнение становилось все сильнее. Воспоминание о грушах, украденных из сада. Образ той хижины в саду, где меня запер хозяин сада. Был ли я на высоте? Я смотрел на море сквозь маленькое окошко. Небо было затянуто тучами. Море штормило. Вдалеке виднелись корабли. Я почувствовал, что она подошла ко мне сзади. Я чувствовал тепло, исходящее от нее:

— Куда ты смотришь?

Стал ли я ее возлюбленным? Нищета и любовь, не правда ли, прекрасно?

— Я смотрю на море. Я никогда не путешествовал по морю. Моя мечта уехать далеко-далеко по морю. А ты уже путешествовала по морю?

— Я? — она рассмеялась. — Спроси меня лучше, выезжала ли я куда-нибудь из Танжера? Я вообще никогда никуда не ездила.

Она подошла ко мне, ступая легкой походкой, точно по облакам.

— Значит, никогда не покидала Танжера?

— Нет. Никогда. Да и куда мне ехать? И с кем? У меня такое впечатление, что если я уеду из этого города, то никогда уже сюда не вернусь.

— У меня такое же впечатление.

— А почему?

— Не знаю.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, словно желая сказать мне: «Мой ответ тебе не нравится?» Я не мог выдержать ее взгляда. Я опустил глаза и стал смотреть на дверь. Она начинала раздражать меня.

— Куда ты смотришь?

— На дверь.

— Ты о чем-то думаешь?

— Я думаю о двери.

— Почему?

— Мне не нравится находиться за запертой дверью.

Мы сели. Бутылка вина и два стакана на столе.

— Я тоже не выношу, когда меня запирают, но я привыкла.

— А я не могу привыкнуть и не хочу привыкать. Мне кажется, будто я в тюрьме.

Мы были здесь, за этой запертой дверью. Она — любовница Кабиля, а я — носильщик Кабиля, носильщик, которому он пока еще не доверяет. Выломать дверь? Нет, это все испортит. Все. Мою дружбу с Кебдани, мою связь с Саллафой, да еще и возможность работать с Кабилем.

— Хватит думать. Открывай бутылку. Мне надо тебе кое-что сказать.

— Что?

— Если хочешь, давай уедем из Танжера вместе.

Я посмотрел ей прямо в глаза:

— Уехать, но куда?

— Все равно куда. Например, в Касабланку.

Я хотел было напомнить ей об ее обритой голове и сбритых бровях, но не посмел причинить ей боль.

— А что мы там будем делать?

— Что угодно.

— Я не могу сидеть без дела, а ты чем будешь заниматься?

— Я могу работать, где угодно, например, служанкой у французов. Знаешь, моя подружка Фадиля очень быстро нашла работу у французов.

Я вспомнил о том, что мне говорил Кебдани о Саллафе, которая теряла голову, когда Бушра покидала ее.

— А как же Бушра?

— Она поедет с нами.

Да, она совершенно без головы! Я с большим раздражением сказал ей:

— Мне все понятно.

— Но она отличная девчонка. Разве ты этого еще не понял?

— Я не сказал о ней ничего плохого. Я просто задал тебе вопрос.

— Но ты же не знаешь ее. Когда получше познакомишься с ней, будешь считать ее своей сестрой.

Итак, Бушра будет нам сестрой. Она, которая твердо стоит на ногах. Мы же скорей выглядели сумасбродами. Мы с Саллафой выпили на брудершафт, наши руки скрестились, поднося стакан к губам. Приятная, неизвестная мне доселе игра. Она наклонилась ко мне, глаза ее требовали моих губ. Она поцеловала меня, передав капли вина со своих губ моим. Эта женщина открывала мне удовольствия, о которых я даже и не подозревал.

В замке повернулся ключ. Фарид аль-Атраш пел: «Когда ты вернешься, душа моя?». Саллафа казалась равнодушной, ни грустной, ни веселой. О чем она думала? Может быть ее раздражало то, что я не ответил на ее предложение. Кебдани вошел, неся корзинку, доверху набитую едой. Он выглядел уставшим.

— А Кабиль пришел? — спросил я.

Он посмотрел на меня с удивлением, Я извинился:

— Извини! Я думал о другом. Какие новости?

— Катастрофа.

Он отдал корзину Саллафе и попросил ее пожарить всю рыбу. Она с упреком сказала ему:

— Что ты так поздно пришел?

— У нас было одно дело.

— А мне какая разница? Надо было приносить покупки вовремя.

(Какая лгунья!)

— Скажи, что-то случилось? — спросил я.

— Теперь все ясно. Получается так, что все это подстроили испанцы. Все эти события, это их провокация.

— Значит, то, что говорили о Марвани, — правда?

— Возможно. Кто знает? Но все знают, что испанцы в ответе за то, что произошло в этот несчастный день.

— Значит, они воспользовались годовщиной 30 марта, использовав марокканцев в качестве козлов отпущения.

— Должно быть, это так.

— Да, это катастрофа.

— Десятки марокканцев убиты, а было всего шесть-семь похорон. В Большой Мечети была прочитана поминальная молитва по без вести пропавшим.

— А остальные убитые?

— Судя по всему, они их спрятали, чтобы избежать народного гнева. Большинство убитых людей — не из Танжера. Наверное, они тайно захоронили их.

Я спросил его, можно ли пойти побродить по улицам.

— Да, конечно. Но там ходят патрули и задерживают всех подозрительных. Полиция работает вместе с армией.

— А где Кабиль?

— Он пошел к своим родителям. А Бушра еще не вернулась?

— Нет еще, — сказала Саллафа. — Сходи за ней. Она, наверное, боится возвращаться одна. Пожалуйста, сходи.

— Я не знаю, где она живет.

— Она живет в квартале Дар Баруд, у кофейни Макина. Спроси у людей, если сам не найдешь. Ее знают в квартале.

— Надо, чтобы она вернулась сама. Люди выходят только в том случае, если не могут поступить иначе. На улицах даже мальчишки не выходят играть.

Саллафа разозлилась:

— Хватит. Это просто конец света. Ты просто не хочешь туда идти, и все.

— Нет, это не так… но…

— Хватит. Можешь больше ничего не говорить.

И она добавила, словно разговаривая сама с собой:

— Я знаю, что должна делать. Клянусь вам, что если я еще останусь тут с вами, то вы можете нассать мне в лицо.

Кебдани повернулся ко мне:

— Мы все подготовили. Готовься выходить на работу сегодня ночью. Будет еще трое носильщиков. У нас будет две машины. Одна — для товара, другая — для людей. Я займусь перевозкой груза в лодке и судном, которое стоит на якоре. Ты же вместе с остальными тремя носильщиками будешь перетаскивать товар с судна в машину. Ты должен быть смелым, сильным и, что самое главное, быстрым. Иногда случается, что жандармы накрывают нас прямо в этот момент или на въезде в город. В этом случае ты должен действовать по указаниям Кабиля и его компаньона, с которым ты познакомишься сегодня вечером. То же самое может произойти и в городе в момент передачи товара, но на этот раз это могут быть сыщики в штатском. Не скрою от тебя, что в этом деле есть риск, и опасность, и авантюра. Если мы побежим, то они будут стрелять. Понял?

— Да, понял.

— Порой хозяин договаривается с жандармами. Но иногда им не удается договориться по деньгам… И вот в этом случае вмешательство полиции может быть жестоким.

— Что ты имеешь в виду под «жестоким»?

— Операции проводятся с применением оружия.

Значит, у Кабиля есть оружие! Это важно. Для меня лично это очень важно знать. Значит, мне надо быть поосторожней с Саллафой. Что может помешать ему выстрелисть в нас, если он найдет нас вдвоем в постели?

— Скажи, а Кабиль вооружен?

— Это не твое дело! Я просто сказал тебе, что может произойти. Но тебя никак не касается, вооружен ли Кабиль и его люди. Это не наше дело.

— Да, понял. Но я только спросил.

— Я и так тебе говорю то, что не говорю другим носильщикам.

— Да, я знаю.

Он повернулся к Саллафе:

— Где себси[19]?

Она ответила ему из кухни:

— Не знаю. Ищи сам.

Саллафа начинала мстить ему. Я вспомнил, что мы немного покурили с ней в спальне. Я сделал вид, что помогаю ему искать себси в гостиной. Он прошел в спальню и крикнул:

— Нашел!

Я поставил на проигрыватель пластинку с песней Абдель Вахаба «Когда наступает вечер».

Мы вместе с тремя молодыми носильщиками сели в машину, которую вел старик. В этой команде я был самым младшим. Шофер хорошо вел машину, не превышая семидесяти километров в час. На поворотах он сбрасывал скорость до тридцати-сорока. Около двух часов ночи мы были на мысе Спартель. Наша машина остановилась позади большой черной машины. Из нее вышел крепкий человек высокого роста. Ему было лет сорок-пятьдесят. Он подошел к нам и спросил у водителя:

— Как ситуация на дороге?

— Хорошо. Никаких дурных признаков.

Должно быть, этот человек был компаньоном Кабиля. Он сказал нам:

— Мужайтесь!

А потом, положив мне руку на плечо, спросил меня:

— Ты из какой области Рифа?

— Из Бени Шикер.

— Я знаю шикерийцев. Рифцы — ребята отчаянные. Я их хорошо знаю. Мы были вместе во время гражданской войны в Испании. Будь таким же мужчиной, как мужчины из ваших краев.

На душе у меня стало легче. Он всех угостил сигаретами. Он мне так понравился. Его личность притягивала и завораживала. Было бы отвратительно предать такого человека! Рядом с ним Кабиль казался юнцом. Он тоже хороший, но слабак. Я должен быть на высоте, и верным.

— Вы готовы?

— Да.

Мы спустились с крутой скалы. Мы шли среди скал, между деревьев и высокой травы. Неужели нам придется и подниматься здесь с грузом за спиной? Компаньон Кабиля сказал мне:

— Зови меня Кандуси.

Должно быть, это была его кличка. Дорога была, действительно, трудной. Он сказал мне:

— Смотри, не упади, когда ты понесешь товар. То, что лежит в ящиках, хрупкое. Это может разбиться.

Придя на берег, он вытащил лампу и принялся подавать световые сигналы. Ему также ответили световым сигналом. Там сидел Кабиль. Рядом с ним была куча веревок и мешков.

— Ну, наконец-то! Все в порядке?

— Все отлично.

Мы услышали шум мотора. Снова состоялся обмен сигналами. Море было неспокойным. Шум послышался ближе. Кандуси велел нам приготовиться. Мотор заглушили. Еще один сигнал. К берегу причаливала лодка. Она лавировала среди волн. Двое из носильщиков сняли обувь и штаны и вошли в воду. Лодка была очень близко от песчаного берега. Мы разгрузили ее. Поставили ящики на песок. Они были ни тяжелыми, ни громоздкими. Должно быть, в них лежало что-то ценное. Может быть, наручные часы. Кандуси спросил Кебдани, не опасно ли возвращаться на лодке.

— Думаю, что нет.

— Если ты считаешь, что есть хотя бы малейшая опасность при возвращении лодки в порт, то можно оставить ее здесь, а утром разберемся…

— Нет, ничего опасного.

— Тогда, осторожней на скалах.

— Да, знаю, мне хорошо знакомы здешние места.

Я попрощался с Кебдани, который сказал мне:

— Окей. Пока! Увидимся с тобой через час, в лачуге.

Лодку должно было тянуть судно до самого порта Танжера. Двое носильщиков, стоящих в воде, подтолкнули лодку в море. Я увидел, как Кебдани медленно исчезает в тумане среди плеска волн. Мы положили по два ящика в каждый мешок. Кандуси сказал мне:

— Если тебе трудно нести два ящика в мешке, то неси один.

— Я могу и три ящика нести, если тебе угодно.

Я бросал вызов моей силе и моим годам. Я был очень тощим, поэтому все и сомневались в моих способностях.

Эта работа была получше, чем просить милостыню или воровать. Это было лучше, чем совать мой член в рот старику или продавать суп и жареную рыбу рабочим и крестьянам на Большом базаре или в Фундак Шаджра. В этой работе я ощущал дух приключения, и она позволяла испытать мой мужской характер в восемнадцать лет. Этим туманным утром начинался новый этап моей жизни.

Поднимали мы ящики той же дорогой. Кабиль шел за нами следом налегке. Кандуси нес один ящик. Кабиль, должно быть, устал, и эти приключения больше не вдохновляли его. У меня немного болело плечо и колени. Должно быть, я неправильно нес свой мешок. Я не хотел менять положения, боясь привлечь внимание Кандуси, который мог подумать, что я устал. Если я окажусь не на высоте, то в следующий раз они не возьмут меня с собой. Кабиль казался мне каким-то лишним. Должен ли я выполнять его приказы? Почему это чувство неприязни к нему? Он был добр ко мне. Нет. Я должен избавиться от этих нездоровых чувств, даже если от этого мне и делается легче и помогает карабкаться по камням. Надо держаться. Держаться любой ценой, несмотря на боль и усталость. В горле пересохло и я задыхался. Это, наверняка, из-за сигарет и кифа. Саллафа была причиной этой усталости. Вчера мы четыре раза занимались любовью. Мне и сейчас ее хотелось. Я обязательно пересплю с ней, если эта операция завершится удачно, и, если я доберусь до лачуги раньше Кабиля и Кебдани. Но у меня не было ключа. Заработок, который мне предстояло получить, казался мне незначительным, тем более что у меня было все в лачуге. Но и этими деньгами не стоило пренебрегать, в дополнение к той удаче, которая ждала меня в лачуге. Мне хотелось, чтобы и Саллафа была с нами. Она бы ничего не несла, а просто шагала бы перед нами. Любил ли я ее? Начинал ли любить? В то же время я испытывал к ней и ненависть. Мне хотелось обругать ее, дать ей пощечину, чтобы испортить ей настроение. Мне больше нравилось смотреть на нее, когда она бесилась, чем когда была спокойна. Мне она нравилась грустной. Нравилась безумной. Мне нравилось, как она ведет себя с Кабилем, сражаясь с ним.

Наверху, на обочине, нас ждали два водителя. Мы погрузили ящики в первую машину, и в нее сел Кандуси. Мы же с Кабилем и другими носильщиками сели во вторую машину. Мы ехали впереди. Нас постоянно разделяло одинаковое расстояние. Должно быть, это имело какой-то смысл. По дороге мы не обмолвились ни словом. Время от времени мой сосед кашлял и тяжело дышал. Мы проехали около Собачьего Кладбища. Обе машины остановились на перекрестке Бубана. Кабиль вышел из машины. Он попросил нашего водителя подвезти нас туда, куда нам удобнее, а мне сказал, протягивая ключ от лачуги:

— Иди в дом и никому не открывай, кроме Кебдани.

Водитель другой машины сел с нами на место Кабиля. Должно быть, эти два хозяина никому не доверяли. Они остались вдвоем с грузом, который они, судя по всему, должны были спрятать в тайнике. Наверное, у Кабиля есть еще один ключ от лачуги. Надеюсь, что он будет занят до завтрашнего утра.

— Ну, куда вас доставить, приятели? — спросил шофер, от которого разило вином.

— Высади нас на Большом базаре, — сказали двое носильщиков.

— Меня на площади Касбы, — сказал третий.

Тот носильщик, который кашлял, выдавил:

— Меня тоже.

Мы переглянулись, не сказав друг другу ни слова.

На Большом базаре мы увидели двух прогуливающихся полицейских. Улицы были пустынны. Были еще полицейские, которые охраняли дома. Я испугался, что может быть проверка документов.

Шофер довез нас до Касбы.

— Теперь я поеду вон туда.

— Я тоже, — сказал носильщик, который кашлял.

Я не осмеливался заговорить с ним об операции. В какой-то момент он обратился ко мне:

— Кебдани твой друг?

— Да.

— Он — славный парень. Ты впервые вышел на дело?

— Да, в первый раз.

— А Кабиль тоже твой друг?

— Меня с ним познакомил Кебдани. А ты сам его хорошо знаешь?

— Нет. Я знаю Кандуси. Человек он смелый, серьезный, и если он что-то обещает, то выполняет свои обещания. Носильщики контрабанды очень любят его.

— Да, я тоже так думаю, я это заметил.

На перекрестке я остановился и сказал ему:

— Ну, ладно, я пойду туда.

— Ты живешь с Кабилем?

— Нет, я только гость. Мне негде ночевать.

Мы попрощались, и я скрылся в темноте пустынной улицы. Я слышал лишь звук своих шагов. Дрались кошки. Кот и кошка. Самка, как всегда, удирала. Лишь бы только Саллафа тоже не удрала. Заниматься любовью на исходе ночи! Это внове для меня.

Я прислушался. Открыл дверь. В спальне горел свет. На столе — полбутылки вина, себси и щепотка кифа. Она спала на боку, свернувшись калачиком. Я зажег свет в другой комнате и увидел два одеяла и две подушки на матрасе. Одна — для меня, а другая — для Кебдани. Я разделся. Услышал, как она пошевелилась на кровати. Изменила положение тела. Я присел на краешек кровати и положил руку ей на плечо. Ей трудно было проснуться. Я улегся рядом с ней.

Она сказала мне:

— У тебя ноги ледяные.

Моя рука ласкала ее тело. Степь. Парк. Сад. Плоды и сладость. Моя рука на ее груди, бедрах, лобке. И тут она отстранила мою руку.

— Не надо трогать здесь. У меня месячные. Спи, если хочешь спать.

— У тебя месячные?

— Да. Месячные. Ты что, не знаешь, что у женщин так бывает?

Моника, сидящая в ванной на биде. Полотенце в крови. Значит у Саллафы то же самое, что и у Моники.

— Да, понятно. Я знаю. А сколько это продолжается?

— Как минимум, три дня.

Заниматься любовью на рассвете! Все пошло прахом! Мой восставший нервный член пытался войти в нее через ягодицы.

— Будь немного благоразумнее! Я не хочу этого!

— Ну, только небольшая прогулочка! И все!

— Ты что, с ума сошел? Что ты несешь!

— А почему бы и нет?

— Так с женщинами не поступают. Это стыдно, да к тому же запрещено, это — грех! Теперь понятно?

— Запрещено? Грех?

— Да, грех!

Я лег на спину и посмотрел на мой стоящий член. Как его успокоить? Ну и упрямая же она! Очень упряма! Особенно в этот вечер. Я взял ее руку и положил ее на мой член. Она не двигалась. Ни малейшей ласки. Я попытался подтолкнуть ее руку, чтобы она погладила его. Она разозлилась:

— Оставь меня. Ты что, не можешь спать без всего этого?

Я обхватил свой член, двигая рукой по нему вверх и вниз.

— Что ты делаешь?

— Оставь меня. Я должен приласкать его, чтобы он успокоился.

— Ты испачкаешь меня. Иди в другую комнату и делай с ним, что хочешь.

Я, не выпуская из руки пениса, ушел в другую комнату и внезапно мне представилась обнаженная Асия у меня в руках. Я накрылся одеялом и подарил этому нетерпеливому члену впечатление тепла и любви.

Утром мы вместе позавтракали. Она была грустной, мечтательной, отсутствующей. Я тоже чувствовал себя немного усталым. Я сожалел об этом воображаемом насилии. Разве это не безумие, воображать тело Асии, лишать ее невинности, любить ее, тогда как я вообще не знаю ничего о ней, жива она или мертва? Лучше бы я выспался в тепле Саллафы. Одного ее присутствия мне бы хватило. Ее жесты, движения. Асия была ничем в моем сознании. Таким образом, это ничто стало целью моей мастурбации. Может быть она была такой грустной из-за своих месячных? Женщины и кровь…

Никто не пришел. А что, если Кебдани попал в засаду? Это был мой лучший друг. Может быть, Саллафа грустила из-за того, что не было Бушры? Кебдани был прав, когда говорил мне об этих двух женщинах. Что с ней станет, если Бушра придет с опозданием? Отсутствие Кабиля, вероятно, не вызывало в ней грусти. Я этого не знаю. Это сложно. Она была погружена в какой-то далекий мир, словно подхваченная глубокой ностальгией, словно жалела о чем-то навсегда утраченном. Для меня было лучше уйти и оставить ее наедине с собой. Какая-то меланхолия царила в городе.

— Пойду посмотрю, что будет в городе сегодня, интересно видеть следующий день после бунта и убийств.

Она на секунду взглянула на меня, опустила голову, у нее по-прежнему был отсутствующий вид. Она точно смотрела в пустоту или на какой-то невидимый предмет. Я стоял у дверей, собираясь уйти. Она снова взглянула на меня и сказала:

— Кабиль заплатил тебе за вчерашнюю работу?

— Пока нет.

— Подожди минутку.

Она встала и пошла в спальню. Я никогда не видел ее такой грустной. Такой она была похожа на Бушру. Она говорила о Кабиле без оскорблений. Какой еще сюрприз она собиралась мне преподнести? Я начинал все больше беспокоиться. Она внезапно появилась с тремя наручными часами в одной руке и двумя банкнотами по сто песет в другой. На голове у нее была очень красивая синяя косынка. Теперь она походила на жен фараона, изображения которых я видел на страницах журналов. Я с удивлением и некоторой робостью взглянул на нее.

— На, возьми. Продай эти часы и возьми себе деньги. Никому ничего не говори. Будь осторожен. Не надо продавать их в тех местах, где знают Кабиля. Ты же не будешь вечно работать с контрабандистами. Тебе лучше найти другую работу.

Я растерял все слова, которые готовился сказать ей. Спрятал часы и деньги в карманы и посмотрел на ключ в замке:

— Ты запрешь дверь изнутри?

— Да.

Я открыл дверь и вышел. Отойдя подальше, обернулся. Саллафа стояла на пороге, утирая глаза. Я не двигался. Смотрел на нее, ни слова ни говоря. Я знал, что вижу ее в последний раз. Это было прощание. И всех остальных девиц я больше не видел: девушку из Айн Кетеута, Асию, Фатиму. Я пошел прочь, не оглядываясь. В глазах у меня стояли слезы. Мне хотелось сохранить образ этой девушки на пороге дома. Должно быть, она глядела мне вслед. Я запретил себе оборачиваться, чтобы проверить это ощущение. Нас вдохновляла одна и та же сила, которая запрещала мне возвращаться, и которая заставляла Саллафу оставаться на пороге дома, мешая ей вернуться в дом или догнать меня, либо для того, чтобы отправиться куда глаза глядят, либо для того, чтобы остаться вместе в этой лачуге. Это было также и прощание с лачугой, а, возможно, и с теми парнями, с которыми я познакомился там[20].

Глава 11

После того, как я покинул лачугу, я не просыхал от пьянства. Я был с Лейлой в ее комнате. Ее звали Лейла Зассыха. Один приятель Хамид Зайлаши объяснил мне, почему ее так прозвали. Во сне у нее случалось недержание мочи. Лалла Зхур, хозяйка этого дома, сама прислуживала нам. Девицы болтали между собой взвизгливыми голосами. За две ночи, проведенные в этом доме, я занимался любовью с тремя из них. Я отдавал предпочтение Рашиде. Она была тоненькой и очень гибкой в постели. Эту ночь я проведу с Лейлой. И узнаю, правда ли то, что о ней говорят. Она налила вино в два стакана и сказала:

— Ну что, закажем еще одну бутылку?

— Мы закажем еще одну бутылку, потом еще одну, потом третью, пока не надеремся в лоскуты, — ответил я ей мечтательно.

Она встала, приоткрыла занавес на двери и позвала Лаллу Зхур. Повернувшись ко мне, спросила:

— Что с тобой? Ты грустишь. Что-то случилось? Тебе не нравится со мной?

— Да нет. Я кое о чем думаю.

Она присела и улыбнулась мне. Раскурила сигарету и сунула ее мне в рот, потом закурила другую для себя. Я думал о Саллафе и разглядывал тело Лейлы. Оно было более пышным, более красивым, чем тело Саллафы. Мне нравились ее жесткие черные волосы. Пышные волосы, чтобы я мог укрыться ими. Я очень внимательно разглядывал это тело.

— Почему ты так на меня смотришь? Я тебе не нравлюсь?

— Я уже сказал тебе, что кое о чем думаю.

— Не надо думать слишком много. Ты становишься от этого грустным.

Мы услышали голос Лаллы Зхур:

— А вот и я. С добрыми вестями, иншаалла.

— Входи, Лалла Зхур, — сказала Лейла.

Сильный запах ее арабских духов наполнил комнату:

— Вот и я. Добрый вечер!

— Еще одну бутылку, — попросила Лейла.

— Я проведу ночь с Лейлой. Сколько?

— Всего-навсего шестьдесят песет. За любую другую — не меньше ста.

Я оплатил ночь и вино. Послышался голос какой-то девицы:

— Лалла Зхур…

— Иду-иду. Уф! Как же она орет, эта Рашида! Я пришлю вам вина с Рашидой или с Алауэй аль-Арусией.

Чьи-то шаги. В дверь постучали. Лалла Зхур спросила, кто там. Я узнал голос Кандуси.

— Сама доброта идет к нам в дом, — сказала Лалла Зхур, — благословен тот, кто видит тебя. Почему тебя так давно не было? Нам тебя так не хватало.

Он повернулся ко мне:

— Ты тут спрятался. Я тебя повсюду искал, как сумасшедший. Давай, пошли. Поднимайся!

Лалла Зхур сказала ему со своей обычной любезностью:

— Кандуси, побудь немного с нами. Выпей что-нибудь.

Он извинился и обещал ей вернуться через несколько дней.

— Ну, а ты вернешься сегодня ночью? — спросила меня Лалла Зхур.

— Конечно, я же заплатил!

— Постучи в дверь, если будет закрыто.

— Когда ты вернешься? — спросила Лейла.

Кандуси ответил ей:

— Вернется, когда захочет. Если он задержится, то ложись спать, но одна, а не с каким-нибудь другим клиентом.

Лейла улыбнулась. Лалла Зхур сказала:

— Можешь не волноваться за своего приятеля. У нас не семь лиц. У нас одно лицо для всех.

Спускаясь по лестнице, я спросил Кандуси:

— Где Кебдани?

— Здесь не место для разговоров. Узнаешь обо всем, что произошло, когда выйдешь отсюда.

В квартале Бени Шарки мы встретили много пьяных мужчин. Кандуси знал кое-кого из них, они уважительно здоровались с ним. Мы шагали молча. Когда мы пришли на площадь у Малого базара, он сказал мне:

— В каком кафе ты хочешь посидеть? В «Фуэнтес», в «Сантраль» или в «Ла Эспаньола»?

— Где хочешь.

Мы устроились в «Сантраль», в глубине кафе, немного в стороне. Кандуси взял стакан джина, а я — стакан коньяка.

— Но где же ты был? Я тебя везде искал.

— Я был здесь, в Танжере.

— А где ты ночуешь?

— Я нашел одно местечко в Касбе, по дороге в Бен Абу.

— Это не тот дом, что по соседству со школой?

— Именно так.

— Но ты живешь в том месте, которое служит укрытием для воров, авантюристов и проституток.

— В гостиницах просят паспорт. Ты прекрасно знаешь, что у меня его нет.

Официант-испанец обслуживал нас, потом, когда он ушел, Кандуси сказал мне:

— Кебдани умер.

Я вытаращил глаза и сказал еле слышно:

— Умер?

— Да, он мертв. Да упокоит Аллах его душу и смилуется над ним. Пусть Аллах дарует нам, чтобы все мы умерли мусульманами!

Я отхлебнул из стакана и позвал официанта. Закурил сигарету. Кандуси залпом выпил свой стакан.

— Еще по одной? — спросил официант.

— Целую бутылку коньяка, — сказал я.

— Ладно, я выпью с тобой.

— Но как он умер?

— Баркас уходил от жандармов, и Кебдани был вынужден в одиночку вернуться в порт. Лодка разбилась о скалы. Мы нашли его тело. Обломки лодки выбросило на берег. Такой конец ему был уготован на небесах!

Я с грустью попытался поддакнуть:

— Правда. Такова была его судьба. Но это несправедливо.

Официант принес бутылку «Терри» и ушел:

— А Кабиль?

— Он арестован.

— За что?

— Они хотят обвинить его в смерти Кебдани. Полиции известно, что он работал с ним.

— А они схватили владельца баркаса?

— Нет. Они арестовали его, обыскали и отпустили.

— А где он сейчас?

— В руках тайной полиции.

— Он признался?

— До настоящего момента, он вроде ни в чем не признался.

Я допил свой стакан и вновь наполнил его.

— Ты напьешься, если будет продолжать в таком же темпе. Скажи мне, почему ты оставил ключ Саллафе?

— Она сама меня об этом попросила. Я не мог отказать. Она распоряжается всем в лачуге.

— Знаю. Она сбежала. Она собрала все, что можно, и скрылась.

— Куда?

— Мне ничего об этом неизвестно. С уверенностью можно сказать только о том, что она уехала из Танжера.

— Значит, сбежала?

— Этим всегда дело заканчивается, когда живешь с проститутками.

— А Бушра?

— Она, конечно же, уехала вместе с ней. Они никогда не разлучаются.

Значит, они, должно быть, уехали в Касабланку. Я бросил взгляд на площадь, где бродили любители ночи и вина, и сказал:

— Жизнь входит в свое обычное русло после того трагического дня.

— Но положение не очень хорошее во всем Марокко. Возможно, грядут еще более серьезные события, чем 30 марта. Я думаю, что пришло время, когда марокканцы потребуют независимости.

— Кебдани сказал мне, что было всего шесть похорон, но все знают, что среди марокканцев были десятки и десятки убитых.

— Да, это правда, уже находят тела, выброшенные на берег морем.

— Они выбросили тела погибших в море?

— Предполагают, что испанские власти положили еще живых марокканцев в зашитые мешки и бросили на дно моря. На некоторых трупах нет никаких следов от пуль, никаких ран. Люди нашли тело одного молодого человека со связанными руками на побережье Лараш.

— Странно.

— Ожидается, что море еще выбросит на берег трупы. Знаешь, это долгая история. Разговор об этом требует времени.

Он выпил стакан и добавил:

— У меня с собой пятьсот песет, это твой заработок за ту работу, которую ты делал с нами. Я собирался отдать их тебе сегодня вечером. Но, принимая во внимание твое состояние, лучше отдам тебе их завтра.

— Как хочешь.

— Я оставлю их у Сиди Мустафы, хозяина кафе «Ракаса». Он славный и честный человек. Ты его знаешь?

— Да, я несколько раз был у него в кафе.

Кандуси боялся, что я спущу все деньги за одну ночь.

— Я еще должен кое-что тебе сказать.

— Что? — спросил я.

— Ты должен сохранить в тайне наши дела. Трое носильщиков, которые работали с нами, — мужественные парни. У меня нет никаких опасений с этой стороны. Но неизвестно, что может случиться. Если тебя вдруг арестуют и будут допрашивать, не говори, что ты работаешь с нами. Они будут тебя бить. Будь смелым, не бойся их.

— Будь спокоен.

— К счастью, тебя не знают среди носильщиков в среде контрабандистов.

— Ты думаешь, что они пытали Кабиля?

— Не думаю, но кто знает? Чтобы заставить его заговорить, они вынуждены будут применить пытки.

— А груз в надежном месте?

— Его доставили хозяину, индусу, тем же утром.

— Понятно.

— А теперь тебе лучше пойти выспаться в какой-нибудь гостинице. В любом случае, постарайся менять место пребывания. Я постараюсь найти тебе комнату по цене меньше пятидесяти песет в месяц.

— А кто теперь ночует в лачуге?

— Никого. Уезжая, Саллафа оставила ключ бакалейщику. Но с лачугой все покончено, особенно после ареста Кабиля.

— Ты хочешь сказать, что она находится под наблюдением полиции?

— Кто знает? Возможно.

Мы встали. Бутылка была еще наполовину полная. Я сказал ему:

— Разрешишь мне взять с собой бутылку.

— Бери. Но только не возвращайся к Лейле Зассыхе.

— Я об этом даже и не думал. Пойду спать.

— Ты еще молодой, и у тебя впереди целая жизнь. Дни будут долгими.

Он расплатился с официантом, пока я ждал его на улице. Он пожал мне руку со словами:

— Я полагаю, что ты сможешь сам дойти до своей гостиницы.

— Я уже не ребенок.

Он улыбнулся и ушел.

Я пошел по Торговой улице. В переулках встречались пьяные, проститутки и педерасты. Была полночь. На площади Джнан Кабтан мне преградил дорогу какой-то пьяный молодой человек. Улица была пустынна:

— Ах! Прекрасный малыш, куда ты идешь?

— А тебе какое дело?

Он протянул руку к моей бутылке.

— А разве эта бутылка предназначается не нам?

— Оставь меня, поди прочь.

Я попытался обойти его.

— Я живу здесь неподалеку, — сказал он мне с нескрываемой агрессией. — Вон там, на улице Зинана. Пойдем со мной, проведем ночь вместе.

Он прибавил, пытаясь погладить меня по щеке:

— Почему ты такой упрямый?

— Что тебе от меня надо?

— Чтобы мы провели ночь вместе.

Я схватил бутылку за горлышко и угрожающе произнес:

— А почему бы тебе не провести ночь со своей матерью или сестрой?

Он завопил:

— Ты оскорбил мою мать, я сейчас тебе покажу.

Я отступил, он бросился на меня, пнув ногой в низ живота. От боли у меня искры из глаз посыпались. Руками я закрывал живот. Он еще раз ударил в то же самое место. Я упал, покатившись по ступеням. Бутылка разбилась. У меня в руке осталось горлышко бутылки. Я увернулся от удара кулаком, который он направил мне прямо в лицо. Но он попал мне по руке, которой я защищал лицо. Посыпались удары. Я уворачивался, всячески стараясь избежать ударов в лицо. Из окна закричала какая-то девушка:

— Хватит, не надо бить его так. Он же меньше тебя!

Мне удалось увернуться еще от одного удара. Он потерял равновесия и упал навзничь. Я собрался из последних сил и двинул ему ногой прямо в лицо. Девушка закричала:

— Да остановитесь! Вы же убьете друг друга!

Теперь он защищал свое лицо от моих ударов. Острым осколком бутылки я располосовал ему руку, которой он защищался. Он заорал как дикий зверь:

— Мое лицо! Мое лицо! Будь проклята твоя вера!

Я пустился бежать, оставив его наедине с его болью и проклятиями.

Девушка сказала:

— Вот чего вы хотели! Вот чего вы добиваетесь!

Я несколько раз упал на ступенях лестницы. По лицу, колену, у меня текла кровь, а в руке я все еще сжимал осколок бутылки. Я все еще слышал его крики, когда добежал до Баб аль-Аса. Вытащил носовой платок и приложил его к носу. Кровь текла у меня из носа и изо рта.

Когда я добрался до Дерб Бен Аббу, я хромал и падал. Я оставил там бутылку и носовой платок и дотащился до двери гостиницы. Окна были открыты, в комнате горел свет. Я слабеющим голосом позвал Зайлаши. Он высунулся из окна. Он был с Наимой и Фузией. Он спросил:

— Мухаммед! Что с тобой?

— Иди быстрее!

Мгновение спустя он открыл мне дверь. Он был босиком, а в руке держал нож. Утирая кровь с губ рукавом свитера, я сказал ему:

— Я подрался с каким-то пьяным. Мне кажется, что он бежит за мной.

Бушта высунулся из окна и сказал:

— Я иду!

— Он один? — спросил Зайлаши.

— Да! — ответил я, сплевывая кровь.

— Пусть только попробует сунуться сюда!

Зайлаши побежал, я, прихрамывая, следовал за ним. На повороте он замедлил шаг, остановился, потом оглядел переулок.

— Где ты его оставил?

— На ступенях Джнан Кабтан.

Нас догнал босой Бушта, вооруженный палкой.

Парень исчез. Девушка в окне сказала нам:

— Он ушел. Будьте благоразумны. Вы разбудили весь квартал.

Несколько мужчин и женщин смотрели с плоских крыш и высовывались из окон, наблюдая за происходящим. В том месте, где я его оставил, была лужа крови. Мы пошли по следам крови. Он исчез.

— Давайте вернемся! — предложил я.

— Он легко отделался, сукин сын! — произнес Зайлаши.

Я подробно рассказал о том, как все произошло. Бушта шел за нами, ни слова не говоря. Он был известен тем, что был не слишком смелым, но то, что он был с нами, внушало нам уверенность. Хамид спросил меня, знаком ли я с той девушкой в окне.

— Нет. Кто она?

— Ее зовут Фатиха Шарифа. Ее муж — сыщик, страдающий туберкулезом, он лечится дома. Один из его друзей часто навещал его дома. Фатиха пила и курила с этим другом. Порой муж тоже присоединялся к ним и напивался до того, что начинал харкать кровью. Я думаю, что он знал, что его жена изменяет ему с его другом. Как-то вечером он их застал в самый горячий момент. Он вытащил нож, но у его друга был револьвер. Он выстрелил и убил этого чахоточного сыщика. В конце концов, тот умер в больнице.

— А что было женщине?

— Ее допросили, потом отпустили.

Бушта прокомментировал это так:

— Все эти истории с женщинами и любовью часть бывают грязными.

Хамид продолжил:

— От мужа у нее остались две дочери. Она воспитывалась среди христиан, была медсестрой в больнице при католической миссии. Говорит на трех языках, но весь ее ум ушел в низ живота, как у большинства женщин.

Наима-Улыбка и Фаузия-Любовь выглядывали из окна. Хамид крикнул:

— Наима, открой дверь.

— Входите, дверь не заперта.

Войдя в дом, я услышал голоса и смех ее обитателей. Сторож, законченный алкоголик, подошел к нам:

— Все прошло нормально?

Хамид ответил:

— Будь проклята вера в жизнь и будь проклят тот, кто любит ее.

Они обретались в моей комнате. Хамид, Зайлаши и Бушта воспользовались моим отсутствием. Это была единственная комната с окном, выходящим на улицу Бен Абу.

Бушта попросил свою подружку:

— Фузия, сходи на кухню и поставь вскипятить немного воды.

Хамид заметил, что я порвал брюки:

— Пойдем со мной в другую комнату.

Он вытащил из своего чемодана шерстяные брюки и протянул их мне:

— Подожди, пока Фузия принесет горячей воды, чтобы промыть твои раны.

Я попросил стакан коньяка. Фузия принесла горячую воду, а Наима — коньяк. Фузия попросила меня раздеться. Я заколебался.

— Ты что, стесняешься?

Я стоял рядом с ними в нижней фуфайке и в трусах. Они занялись мной. Мне это доставило немало удовольствия. Хамид открывал еще одну бутылку коньяка, когда мы услышали очень громкий стук в дверь. Я хотел подняться. Хамид меня остановил:

— Оставайте на месте. Это, наверное, какой-то сутенер, раз он так лупит в дверь.

В дверь снова заколотили.

— Кто там? — спросил Хамид.

Чей-то голос злобно ответил:

— Открывай дверь!

Девицы:

— Полиция? Только полиция может так ломиться.

Бушта:

— Спрячь бутылку.

Я присел на матрасе, Бушта и девицы — на кровати. Я забеспокоился. Держа бутылку в руке, я выглянул в окно и увидел двух полицейских в форме. Хамид открыл дверь.

— Почему ты так долго не открывал? — спросил один из них. Он оттолкнул его, даже не дав ему ответить, а второй полицейский ввалился в нашу комнату:

— А! Девицы, горячительное. Ну, отвечайте!

Он потребовал у меня бутылку, которую я все еще держал в руках, и пристально рассмотрел ее:

— Так, значит пьете коньяк «Терри»! Документы!

— У меня их нет.

Он повернулся к Буште:

— А у тебя?

Бушта вытащил свое удостоверение личности и протянул его ему. Тот поглядел и сунул его себе в карман. Девицам же он сказал так:

— Вы в таком возрасте занимаетесь проституцией! Быстро надевайте свои джеллабы.

Нас с Хамидом сковали одними наручниками. В гостиной были трое молодых людей и две девушки, за которыми следили полицейские. У двух парней были связаны руки, а третий был скован одними и теми же наручниками с Буштой. Девицы следовали за нами, руки у них были свободны. Мы прошли по дороге, ведущей к Касбе. Два парня что-то шептали. Полицейский заорал:

— Молчать! Разговаривать запрещено.

На площади Касбы нас поджидали полицейские джипы. Нас затолкали в две машины. Вторая машина была предназначена для девушек. Для полиции этой ночью мы были хорошей добычей. Когда мы доехали до зернового базара, наша машина направилась к посту бригады уголовной полиции, а другая — к Большому базару. Несомненно, они повезли их в полицейский участок на Малом базаре.

Нас привели в кабинет и обыскали одного за другим. Они сняли с нас ремни, вытащили шнурки из ботинок и забрали деньги. Нам оставили только сигареты и спички. У одного из трех парней они нашли перочинный нож.

— Для чего это вам? Разберемся позже.

Записав наши фамилии, полицейский отвел нас с Зайлаши в камеру, где уже было трое заключенных. Двое из них проснулись. Он снял с нас наручники и грубо толкнул вглубь камеры. Потом со страшным грохотом захлопнул дверь. В подобных местах любой жест совершается с намерением наказать. Я потрогал свое левое запястье, которое болело. Взглянул на запертую дверь. Она была еще прочнее, чем те две двери, за которыми меня раньше запирали. Чем дальше я продвигался, тем прочнее становились двери. Но здесь я оказался в настоящей тюрьме. Хамид сел на пол, положив руки на колени:

— Садись. Все это происходит из-за вина и женщин в мусульманской стране, которой управляют христиане. А мы ни мусульмане, ни христиане.

Я сел напротив двух проснувшихся мужчин. Пол был ледяной, на стенах и потолке — плесень от сырости. В углу — параша и кран с водой. На самом деле, все, что необходимо человеку, становится здесь редкой вещью и средством наказания. Время от времени до нас доходила ужасная вонь. Хамид угостил нас сигаретами. Третий парень по-прежнему дремал, сидя на корточках.

— Что с ним? — спросил Хамид.

— Напился.

— Тем лучше для него в такой холодрыге. А вы здесь уже сколько?

— Нас арестовали сегодня вечером. Мы играли в карты в кафе Деббу.

Говорил все время один и тот же. Второй курил, не говоря ни слова, опустив голову. Он поднимал голову только тогда, когда делал глубокую затяжку. Утром мы все дрожали от холода. Каждый раз, когда кто-нибудь из нас вставал, чтобы пойти в туалет, мы задерживали дыхание и утыкались лицом в колени. Мы пили много воды. Так происходит со мной каждый раз, когда я напиваюсь. Хамид стал делать зарядку. Он был в хорошем настроении:

— Иди, делай как я, если хочешь согреться.

— Нет. Не сейчас.

Другие с любопытством смотрели на него.

— Иди! Ну ты и лентяй! Самый лучший способ, чтобы снять усталость и избавиться от холода.

— У меня все еще болят раны. Если я буду делать такие же движения, как и ты, то у меня снова пойдет кровь.

Он задыхался, дышал с трудом. Сплюнул в парашу. Открыл кран с водой, умылся и смочил волосы. Присел и помочился. Он ополоснул водой свой член и помыл руки. Выпил немного воды, вернулся и сел на свое место. Капли воды стекали с его пальцев. Он опустил голову. Спокойно дышал. Поднял голову. Мы переглянулись, улыбнувшись, а потом он расхохотался. Я тоже рассмеялся и никак не мог остановиться. Он сказал:

— Сукины дети! Они схватили нас так, как кошка мышек.

— А куда они увели девчонок?

— В комиссариат на Малом базаре.

— Ты думаешь, что они нас отдадут под суд за эти истории в нарушении нравственных устоев?

— Нет, не думаю. Мы не нарушали общественный порядок. Просто распивали спиртные напитки в компании двух проституток. И все.

— Сколько дней они нас здесь продержат?

— Сегодня суббота? Да? Значит, надо считать, в понедельник или во вторник. Тебе везет. Буште тоже везет, он простой портной.

— Мне везет?

— Да. У тебя не было приводов. Ты никогда не был в тюрьме. А вот я не раз попадался. Они навесят на меня кражи, которых я не совершал.

— Почему они не посадили Бушту сюда. Вместе с нами?

— Чистая случайность. Я не думаю, что они посадили его в другую камеру преднамеренно. Они освободят его тоже в понедельник или во вторник.

— Вот так, влегкую…

— Увидишь.

— А девчонки, Наима и Фузия?

— Их тоже освободят. В худшем случае принудительно отправят их в бордель для еженедельных медицинских осмотров. Думаю, что Бушта женится на Фузии.

— Он любит ее?

— Не знаю. Но говорит, что хочет жить с ней.

— А ты?

— Что ты хочешь узнать?

— Что тебя связывает с Наимой?

— Ты с ума сошел. Она всего лишь одна из проституток, с которыми я знаком. Я не создан для того, чтобы жениться на проститутке.

Я услышал чьи-то шаги за дверью. Все наши взгляды были прикованы к этой двери. Испугать нас. Подавить нас. Все эти жесты и движения, все эти шумы, чтобы наказать и устрашить. В камеру ввели двух стариков. Один из них нес огромный чайник, большую корзину и алюминиевые чашки, а другой держал большой белый мешок, набитый хлебом. Они поздоровались с нами. За спиной у них стоял полицейский. Они дали нам хлеба и зеленого чая. Полицейский сказал нам:

— Даю вам пятнадцать минут на это чаепитие.

Старики удалились, и полицейский закрыл дверь. Но не закрыл глазок. От хлеба и чая мы согрелись. Мы ели молча. Хамид посоветовал мне не съедать сразу весь хлеб. Надо было сберечь кусок на завтра, поскольку в тюрьме кормили только один раз в день. Хамид угостил одной сигаретой других заключенных. Мы же с ним выкурили вторую. Два парня, арестованные в кафе Деббу, съели весь свой хлеб. Третий, по нашему примеру, сохранил более половины пайки. Я выпил много воды из-под крана. Мы молча курили. Я почувствовал, как тепло стало распространяться по моему телу. Мы пили чай маленькими глотками.

Провести жизнь в подобном месте, среди этих стен, в этой нищете? Играть свои роли, те, что составляют нашу жизнь, играть их до самого дна, до отвращения, до ощущения нестерпимой тошноты от нашего прошлого и настоящего. Пока, наконец, для нас не наступит вечное безмолвие, и мы исчезнем один за другим. Самым несчастным будет тот, кому доведется исчезнуть последним.

Человек, который принес нам чай, вернулся, чтобы забрать чашки в сопровождении полицейского. Мы сделали последний глоток и сложили чашки в большую корзину.

Уходя, он сказал нам:

— Да избавит вас Аллах от этой работы и от этой тюрьмы!

Кое-кто ответил:

— Аминь!

Полицейский все так же грубо захлопнул дверь. Эта остервенелость более не шокировала и не пугала меня. Со временем привыкаешь ко всему и даже к насилию. Впрочем, мы больше не обращали внимания на эти жесты и движения, и даже на наше положение.

Хамид вытащил карандаш и принялся писать на стене.

— Что ты пишешь? — спросил я его.

— Две строчки стихов тунисского поэта Абулькасема аш-Шабби[21].

— А о чем пишет этот поэт?

— Вот о чем:

Если жить народ захочет,

То откликнется судьба,

Кончится ночь, во что бы ни стало,

И будет сброшено ярмо.

— Как здорово!

— Ты понимаешь, что он имел в виду?

— Нет, но это здорово. Я чувствую, что это очень красиво. А что он имел в виду?

— Волю к жизни. Вот что это означает.

— А что значит воля к жизни?

— Это значит, что если народ или человек угнетен, если он в рабстве и хочет освободиться, Аллах отвечает на эту волю, как отвечает и рассвет, и оковы разрушаются, благодаря воле человека.

— Теперь мне понятно.

Парни внимательно прислушивались к объяснениям Хамида. Я сказал ему:

— Тебе везет.

— Мне?

— Да, тебе, тебе везет.

— Это почему же?

— Потому что ты умеешь читать и писать.

— Ты тоже можешь научиться читать и писать, когда захочешь.

Он что-то написал на стене и попросил меня прочесть, подчеркивая буквы карандашом:

— Я не умею.

— Вот это — алиф. А это что?

— Тоже не знаю.

— Это — ба. А вот это?

— Ta.

— Как? Ты знаешь?

— Потому что я всегда слышал, как люди говорят: алиф, ба, та[22]…

— Да, ты прав.

Я повторил вместе с ним эти три буквы, потом он сказал:

— Из этих трех букв можно составить несколько известных слов, например: АБ (отец), БАБ (дверь), БАТ (ночевать), и т. д… Знаешь, когда-нибудь я тебя научу. У тебя есть несомненные способности.

Я попросил его повторить мне строчки стихов тунисского поэта и выучил их наизусть.

Вечером третий парень начал шагать по камере. Он был очень взволнован. Мы ничего не говорили. Он взял свою пайку хлеба, которую отложил днем, раскрошил ее и бросил в унитаз. Я посмотрел на Хамида. Он прошептал мне:

— Нас это не касается. Он волен делать все, что хочет со своим хлебом, да и с самим собой.

Два других парня недовольно глядели на него, я подумал: если этот парень будет и дальше разыгрывать это сумасшествие, дело примет дурной оборот.

Один из тех двоих сказал ему:

— Почему ты бросил хлеб в унитаз?

Ответ последовал незамедлительно и яростно:

— Я волен делать все, что хочу со своим хлебом.

— Но ты бросил добро Аллаха.

— Я делаю, что хочу.

Тут вмешался второй:

— Ты полное говно.

— Сам ты полное говно.

И с этими словами он принялся колотить головой и руками о стену, пока не потекла кровь. Хамид встал и постучал в дверь. Охранник открыл:

— Что там еще?

— Один парень ударился головой об стену. У него течет кровь.

Хамид снова сел на свое место и сказал:

— Всего и делов-то.

А парень, который провоцировал, заметил:

— Вот так сразу же карает Аллах.

В камеру вошли двое полицейских в гражданском и охранник.

— Что произошло? — спросил полицейский в гражданском. Хамид ответил:

— Он раскрошил кусок хлеба и бросил его в унитаз. Потом он стал биться головой и руками о стену.

— А что произошло непосредственно перед этим?

— Ничего, — ответил Хамид.

— Не было драки?

— Нет. Драки не было. Расспросите его, когда он придет в себя.

Они посмотрели на следы крови на стене.

— Позже разберемся, не поругался ли он с одним из вас, прежде чем начать биться о стену.

Парень лежал на земле, точно спал, кровь текла из его ран. Спустя четверть часа санитары унесли его. Он потерял много крови.

— Наверное, он болен, — сказал я.

— Он может делать все, что хочет со своим телом. Должно быть, он сильно пристрастился к кифу и к алкоголю, — сказал Хамид.

Один из парней сказал:

— Это — проклятье Аллаха или родительское проклятье.

А другой добавил:

— Аллах карает каждого за его деяния.

У нас больше не было сигарет, а окурки были слишком короткими. И все же я закурил один из них.

В понедельник утром мы проснулись очень усталыми. Хамид не делал зарядки. Из всех нас он выглядел наименее усталым. Должно быть, он привык бывать в тюрьме. У меня рвота подступала к горлу. Два парня сидели на корточках. Если кто-нибудь пойдет в туалет, то я не смогу сдержать рвоту. Мое состояние напоминало мне то, как это было после полудня в порту. Грустное воспоминание! Дверь открылась, и охранник позвал меня. Вставая, я почувствовал усталость в коленях и легкое головокружение. Я попрощался с парнями так, словно не собирался возвращаться. Я последовал за охранником волоча свои башмаки без шнурков. То, что я покидал камеру, уже само по себе было в какой-то мере свободой. Мы оказались в небольшой комнате. Посреди ее на треноге стоял фотоаппарат. Охранник вышел. Фотограф усадил меня на скамью лицом к объективу. Было жарко. Все мне казалось горячим. Конечно! Я же вышел из холодильника! Он настроил аппарат и попросил меня смотреть в объектив и не двигаться. Потом он снял меня в профиль. Это надо было для полицейского досье. Так на меня было заведено первое дело в полиции. У меня сняли отпечатки пальцев; я назвал свою фамилию, по буквам. Вошел полицейский в гражданском и что-то сказал фотографу, фотограф был марокканец. Они говорили между собой то по-французски, то по-испански. Он протянул мне лист бумаги с напечатанным на машинке текстом:

— Ты умеешь расписываться?

— Нет.

Полицейский сказал по-испански:

— Что? Какие вопросы ты ему задаешь! Он неграмотный, как и большинство марокканцев.

— Да, это естественно, — сказал фотограф.

Мне велели приложить к документу большой палец. Я не осмелился спросить о том, что было написано на этом листке. Я сказал ему, что, в любом случае, я не совершил ничего дурного.

— Меня это не касается, — ответил он. — Спускайся к охраннику, который привел тебя сюда.

Полицейский спросил меня, какая у меня профессия.

— Nada[23]! — сказал я ему.

— А на что же ты живешь, если не работаешь?

— Да так! Берусь за любую работу.

— Давай, иди!

Я зашаркал башмаками. Охранника внизу я не нашел и остался в коридоре, дверь была открыта. Я видел, как люди идут по улице. Вошли два человека, проходя, они толкнули меня. Полицейские в гражданском? Наконец, за мной пришел охранник:

— С фотографом закончено?

— Да.

Он ввел меня в кабинет. Там были еще двое полицейских. Они заставили меня приложить большой палец еще к одному исписанному листку. Я снова назвал свою фамилию и имя. Они вернули мне мои деньги, ремень и шнурки. Что они написали по поводу меня на этом листке? Они могут написать все, что угодно, и заставить меня сказать все, что угодно, пока я не умею читать. Я не осмелился попросить их прочитать, что было написано, до того, как я подпишу. Может, они бы вновь упрятали меня в тюрьму, если бы я попросил их об этом. Охранник сказал мне:

— А теперь уходи.

Я вышел из кабинета, забыв про свою усталость. Выходя, я налетел на какого-то человека, извинился. Он припер меня к стене и заорал:

— Смотри перед собой, осел.

Я наклонился, чтобы поднять свалившийся с ноги ботинок. Только полиция способна на такую грубость! На улице я заправил ремень и завязал шнурки на ботинках. День был солнечным, но прохладным. Я глубоко дышал, вошел в небольшой ресторан, расположенный на Большом базаре и заказал бобовое пюре. Я ел, думая о тех деньгах, которые Кандуси оставил для меня у хозяина кафе «Ракаса».

Глава 12

Прозвенел будильник. Я в темноте протянул руку и остановил звонок. Было пять часов утра, и мне еще хотелось спать. Через час корабль войдет в порт. Я посмотрел на Наиму, которая спала спокойным беззаботным сном. Мне не нравится жить с женщиной, которая ничем не занимается, которая только и умеет, что раздвигать ноги передо мной или перед другими.

Бушта женился на Фузии. Наима, наверное, думает, что и я, в конце концов, женюсь на ней. Я оделся и взял корзину с товаром. Погасил свет и бесшумно вышел. На первом этаже умылся ледяной водой. Разбудил консьержа. Он хлопал руками что-то воображаемое, так было всегда, когда мы будили его.

— Эй, Абдеслам, это я, Шукри. Я сейчас ухожу, вставай, закрой за мной дверь.

Он вздохнул, потом устало поднялся. Открыл мне дверь:

— Да поможет тебе Аллах.

Я попрощался с ним и зашагал по пустынной улице. Ночь поглотила всю нищету. Люди, которым повезло в жизни, никогда не встают в такую рань.

Я на секунду задержался у Баб Аса и бросил взгляд на море. Море было немного неспокойно. При входе в порт сидел Бусаф и ел на завтрак бобовое пюре. Он заказал тарелку и для меня.

Я договорился с ним о том, что он будет работать со мной за три тысячи франков. Он сказал мне:

— Ходят слухи, что на кораблях будет полно евреев, которые бегут в Палестину.

— Меня интересуют французские солдаты и дакарцы, которые отбывают в Алжир. Они не слишком торгуются. Евреи же в большинстве своем — торговцы. Даже те, которые не торгуют, очень хорошо в этом деле разбираются.

— Но они же уезжают из Марокко навсегда. Они должны покупать подарки на память из последнего города, который они видели в Марокко.

— Посмотрим.

Мы погрузились в утлую лодчонку. Бусаф был на веслах. Я думал об Оране и о том старике, который орал на меня: «Давай, нажимай! Смотри вправо, ленивый рифец. Ты спишь на ходу, я скажу господину Сегонди, чтобы он забрал тебя чистить картошку его жене. Давай, погоняй хорошенько мулов. Ты годишься только на то, чтобы чистить картошку и мыть посуду…».

Мы уезжали каждый день в одно и то же время работать на виноградниках. Старик не знал жалости. На самом деле, меня спасла только небольшая авантюра с тем мальчишкой, который спас меня из Орана. Иначе я так бы и торчал там и ишачил на них. Образ матери смешивался для меня с образом моей тетки. Теперь я понимаю, почему она относилась ко мне с такой добротой: у нее не было своих детей.

Бусаф показал мне пальцем на корабль, который приближался к порту. Он перестал грести в одиночку. Я принялся помогать ему. Когда мы подплыли к самому борту, французский солдат крикнул нам:

— Чем вы торгуете?

Я знаком попросил его подождать. Бусаф бросил веревку солдату:

— Держите веревку!

Несколько рук ухватились за него. Какой-то чернокожий солдат подхватил самый конец. Я сказал ему:

— Привяжи ее покрепче.

— Давайте забирайтесь!

Я быстро поднялся. Чьи-то голоса подбадривали меня:

— Браво! Давай! Не дрейфь! Отлично!

Какой-то сенегалец подтянул меня в самом конце. Бусаф привязал корзину к другому концу веревки. Я потянул ее, чтобы показать товар. Один солдат-сенегалец спросил меня:

— Что у тебя есть на продажу нам, приятель?

Я, не глядя на него, ответил:

— Швейцарские часы, шали, японские скатерти, зажигалки.

Один французский солдат помог мне втащить корзину со словами:

— Что же, посмотрим, что у тебя есть.

Я вытащил банку, набитую часами. Я пока не хотел показывать остальной товар. Я сказал им:

— Вот часы!

— Сколько?

— 5000 франков.

— Это не подделка?

— Я подделками не торгую.

— Ладно. 3000 франков.

— Нет. 4000 франков.

— Нет. 3000 франков и точка.

— Забирай. Они твои.

Я думал про себя: пусть только один из них купит хоть что-нибудь, тогда и другие за ним поспешат. Это сработало. Они просто вырывали часы у меня из рук одни за другими. Мои карманы постепенно наполнялись банкнотами. Один солдат, который передумал, подошел ко мне:

— Верни мне деньги и забери часы.

Внимание! Если я сейчас уступлю, то и все другие начнут возвращать свои покупки. Надо держаться до конца.

— Почему?

— Мне сказали, что твои часы — подделка.

— Послушай, у того, кто рассказывает тебе эти бредни, просто нет денег, чтобы купить себе такие красивые часы, как у тебя.

— Так ты не хочешь вернуть мне деньги?

— Будь человеком! Ты же купил их по собственной воле.

За этим делом внимательно следили десятки глаз. Кто-то зашушукался между собой. Парень сказал мне:

— Ладно, согласен, оставлю их себе.

Я подошел к трюму, где находились евреи. Запах сырости, усталый голос какой-то еврейской женщины, обращающейся ко мне:

— Что продаешь, мальчик?

— Японские шали и скатерти.

Подошли и другие еврейки.

— Покажи нам, что там у тебя в корзине, — сказала одна из них. Какая-то девушка радостно закричала своей матери:

— Мама! Посмотри какой красивый цвет у этой шали!

— Сколько? — спросила мать.

— 1000 франков.

— 700.

Если я быстренько не распродам свой товар до прибытия других продавцов, то все будет потеряно. В разговор вмешался какой-то старик с длинной бородой и внушительным животом:

— Ткань у этой шали плохого качества. Одна стирка, и никакого цвета не останется.

Женщина сказала:

— Помолчи. Это наши женские дела.

— Но я прекрасно знаю этот товар, который индусы оптом продают в Танжере, — продолжал старик.

Как трудно иметь дело со стариками, они воображают, что знают все и вся.

Женщины не обращали внимания на замечания старика. Они покупали у меня товар, не сильно торгуясь. Он говорил: «Вы с ума сошли. То, что вы сейчас покупаете, ничего не стоит».

А они вырывали вещи друг у дружки из рук. Запахи блевотины Я услышал какой-то удар. Судно причаливало к берегу. Я спрятал деньги в карман и растворился в толпе, а еврейки кричали мне вслед: «Возвращайся к нам с чем-нибудь новеньким…».

На причале я услышал, как меня окликнул какой-то сенегалец. Может быть, он хотел вернуть свои часы? Я увидел скопление людей вокруг Рами. Подлец, вечно пьяный и торгует часами за полцены. Он всю торговлю испортит. Вот так всегда он делает. Я сказал ему:

— Ну ты, как всегда, подонок! Жертва аборта!

— Ты с кем это говоришь, ну?

— С твоей задницей.

— Ничего, когда вернемся в город, я тебе покажу, кто я.

— Посмотрим. Я тебе еще плюну в дырку твоей задницы.

Бусаф подгонял лодку к кораблю. Я бросил ему корзину и спустил веревку. Ладони рук у меня были такие, словно вся кожа с них сошла. Веревка оборвалась, и я оказался в лодке. Бусаф был вне себя от ярости:

— Будь она проклята эта торговля! У меня лодка раскололась.

— Это сенегальский солдат перерезал веревку.

— Какая дурная работа, вот дерьмо!

Он стал грести изо всех сил. Солдаты сейчас нам еще подсыплют на нашу голову. Это происходит не в первый раз, я хорошо знаю этих солдат. Шлюхины дети.

Бусаф закричал:

— Берегись!

В нас запустили пустой пивной бутылкой. Мы спрятались за досками. Какой-то чернокожий кричал нам вслед проклятия, жестами показывая, что готов нас задушить. В нашу лодку упали еще две бутылки.

Я заорал:

— Моя рука! Да проклянет Аллах вашу веру.

Я бросил доску, она качалась на волнах. Я вытер раны. Давно уже моя кровь не текла с такой сладкой болью. Я языком зализывал рану на руке. Кровь была вкусной: немного соленой, немного сладкой. У меня болели ягодицы. Бусаф больше не греб, мы были уже далеко от корабля. Он встал во весь рост, ухватился за свой член и закричал:

— Вот вам, видали!

— Хватит, кому это надо. Течение — против нас.

Мы вместе налегли на весла. Мгновение спустя он спросил меня, что я им сделал.

— Ничего. Это из-за Рами началась вся эта дрянь.

— А он что сделал?

— Да, как всегда, сбивал цену на часы. Я сказал ему, что нассу в его задницу, как только мы окажемся в городе.

— А ты не говорил им о войне в Алжире и в Марокко?

— Нет. Ни слова. Я же сказал тебе, что это все из-за Рами.

— А с евреями?

— Да говорю же тебе, не говорил я ни о какой политике ни с христианами, ни с иудеями, ты что думаешь, что я стану говорить французам и сенегальцам, чтобы они не отправлялись в Алжир, а евреям, — чтобы не эмигрировали в Палестину!

Течение тащило нас, поднялся ветер. Весло у Бусафа разбилось, и он сказал в бешенстве:

— Ты сумасшедший! И все это за какие-то несчастные три тысячи монет!

— Я не виноват.

Лодку наполняла вода.

— Послушай, Бусаф, лучше вычерпывай воду из лодки. А я поставлю весло на корму, чтобы вести лодку в нужном направлении.

— Течение может оттащить нас к скалам у маяка, если мы не справимся с ним.

— Разберемся, когда будем поближе к берегу.

— Моя жизнь зависит от этой лодки, от какой-то лодки, которая даже мне не принадлежит.

— Течение не унесет нас дальше Виллы Гароз.

— Ты погубишь меня в течениях этого моря. Ты ничего в этом не понимаешь.

И Бусаф прибавил:

— Скажи, сколько ты мне дашь за лодку, если она совсем развалится?

— Мы попытаемся добраться до берега целыми и невредимыми.

— Я заранее хочу знать, сколько получу?

— Если с твоей лодкой произойдет что-то серьезное, то я заплачу тебе вдвойне от той суммы, о которой мы договорились вначале.

— Шесть тысяч франков?

— Да, именно так.

— За шесть тысяч франков…

Лодка поднялась на волне и обрушилась в воды. Бусаф упал навзничь. Я взял одно весло. Он попытался подняться, встав на карачки.

— Трус! Да проклянет Аллах твою веру.

— Заткнись, полегче. Или я покажу тебе позже…

Он положил руку на ширинку и сказал:

— Да, будешь сосать это.

Он сел на носу на скамью. Я своим ремнем привязал весло к корме лодки. Он подошел со спины и ударил меня обломком другого весла. Я схватил большую палку. Он заорал от страха:

— Нет… Пожалуйста… Прошу тебя… Нет…

Он побледнел, страх застыл в его глазах. Я посмотрел ему прямо в лицо и сказал:

— Если ты не прекратишь, я скину тебя в море.

Я увидел, что весло плывет вдалеке. В моей правой руке по-прежнему была палка, а в другой я держал кастрюлю, с помощью которой пытался вычерпывать воду из лодки, кружившейся на месте. Минуту спустя я бросил ему кастрюлю со словами, что теперь его очередь вкалывать. Он спокойно принялся вычерпывать воду. Я думал о Наиме. Она, должно быть, еще спит, или просто лежит, или видит сны. То, что есть между нами, это не любовь. Это точно. В основе нашей связи лежит привычка. Я не думаю, что мне нравится ее равнодушие. Когда она проснется, то примет душ и спустится на первый этаж, чтобы выпить с консьержем. Я также не думаю, что она откажется провести ночь с одним из клиентов. Как-то раз она сказала мне: «Я представляю себе любовь только в браке». Я ей ответил: «А я боюсь, как бы моя любовь не умерла в браке». Из этого следует, что наши отношения продолжаются, поскольку мы не являемся собственниками. Вот так некая любовь и соединяет нас.

Мы приближались к берегу со стороны Виллы Гароз. Волны были высоки, море бурлило. Я слышал, как рыбаки говорят, что акулы не подплывают в мутной воде. Я выскочил первым и поплыл к берегу. Бусаф последовал за мной. Волны вздымали меня вверх, потом бросали в пустоту. Я нес смерть на своих плечах. Однажды, когда я навещал моего друга Мануло, который был в испанском госпитале, я услышал, как он говорил, испытывая сильные страдания: О Аллах, избави меня от этой боли». Он страдал неизлечимой болезнью и хотел умереть. Но он не мог этого сделать, поскольку его смерть была под защитой добрых медсестер. Я немного нахлебался воды. Плыл так, словно был на краю колодца. Я восстановил дыхание и ступил ногой на песок. Встал в полный рост. Сильная волна толкнула меня в спину. Я снова хлебнул воды. Наконец, я оказался на пляже. Я крикнул Бусафу:

— Все, можешь вставать там. Шагай!

Я не знаю, услышал ли он меня. Он плыл до самого конца. Лодка вдалеке от нас раскачивалась на волнах. Выходя из воды, он посмотрел на одинокую лодку, открытую всем течениям. Ему надо было отомстить, сорвать свою злость. Надо было не бояться и не показывать свою слабость, надо было постараться не быть покорным ягненком, подставляющим шею под нож. Не пускать дело на самотек, не дать одолеть себя. Если ему удастся взять вверх, то он отберет у меня все, он не даст мне уйти отсюда. Я был начеку. Он подошел. Я отступил. Он сказал мне:

— Пойдем посмотрим, что станет с лодкой.

Он шел впереди. Лодку, подгоняемую волнами, море выбросило на пляж. Мы с трудом вытащили ее из воды. Бусаф осмотрел ее и сказал:

— Наверное теперь она вся в дырах и трещинах.

— Где это? Лично я не вижу ни дыр, ни трещин.

Он заорал:

— Я отлично знаю свою лодку!

— Ну и что ты теперь хочешь?

— Это стоит десять тысяч франков.

— А почему десять тысяч франков?

— Ты заплатишь или нет?

— Я отдам тебе шесть тысяч, как мы договорились.

— Ах, так, получай!

Он что было мочи ударил меня в лицо. У меня искры из глаз посыпались.

Я немного отступил, чтобы удержаться на ногах. Он обрушился на меня как бык. Он был так силен, что я всерьез обеспокоился за свои кости. Я уходил от его ударов, он бил без разбору, даже в пустоту. Начался дождь. Он сказал мне:

— Сукин сын! Ты думаешь, что ты и теперь будешь обходиться со мной так, как когда мы были в лодке! Здесь ты блевать будешь своими кишками. Обосрешься!

Я плясал перед ним, в то время как он готовился к прыжку, пытаясь навалиться на меня всем своим телом. Он вопил от ненависти. Он взывал к моему мужеству. Мне надо было экономить силы и дать ему возможность напасть первым. Он стал смеяться, размахивая кулаком:

— Ты трус. Кто теперь придет к тебе на помощь?

Я не отвечал. Я выстраивал свою защиту. Надо было приготовиться к неожиданному нападению на него. Он нацелился на низ моего живота. Я схватил его за затылок и нанес ему удар коленом. Он поднял голову. Я не упустил этот момент. Два-три удара прямо в лицо. Он завопил и упал на землю, сложившись пополам. Кровь текла у него из носа и из ступни. Это от осколка бутылки, застрявшего торчком в песке. Раны Бусафа были глубокими. Я вздрогнул всем телом. Вид этой крови, которая обильно текла под дождем и уходила в песок, наводил на меня ужас. Я не знаю, почему в этот раз я так отреагировал на это. Дождь показался мне опустошающимися человеческими венами. Я вспомнил барана, которому резали горло в Рифе, и миску, которую подставляли, чтобы собрать кровь, которую должна была выпить моя больная мать. Я взял шесть тысячефранковых банкнот. Они были мятыми и мокрыми. Я бросил их ему под ноги и ушел. Я услышал, как он сказал:

— Вернись, сын потаскухи. Вернись, я тебе плюну в дыру твоей задницы.

Я сел в автобус. Контролер, которому я протянул мокрую банкноту, спросил меня:

— Что с тобой? Что случилось?

— Ничего страшного.

Все пассажиры смотрели на меня. В окно автобуса я увидел берег, я увидел, как Бусаф подходит к лодке, подволакивая ногу.

Я спустился к Большому базару. Мой вид привлекал взгляды прохожих. Какая-то дама сказала другой, идущей под красивым зонтиком:

— Ты видела этого юношу? Бедный парень!

Другая ответила:

— С ним, наверное, стряслось что-то ужасное.

У входа в пансион я увидел консьержа, который рассказывал анекдоты уборщице, мывшей пол. Увидев меня, она даже тряпку уронила и воскликнула в один голос с консьержем:

— Что случилось?

— Ничего. Я просто вымок под дождем.

Я поднялся к себе в комнату. Дверь была открыта. Вещи стояли не на своих местах. Эта шлюха, дочь шлюхи, только что сыграла со мной злую шутку: она сбежала, унеся с собой все ценное, что смогла найти: транзистор, будильник, пять наручных часов, дюжину зажигалок. Я спустился, чтобы расспросить консьержа:

— Ты не видел Наиму, когда она выходила?

— Нет, а что-то случилось?

— Нет. Ничего. Я думаю, что она ушла навсегда, не попрощавшись со мной.

— Ничего не случилось…?

Я отрицательно мотнул головой и поднялся к себе в комнату, чтобы переодеться. Она оставила мне мою одежду. Несомненно, она собирается начать свою жизнь с новым любовником, где-нибудь, как она уже жила до меня с Хамидом аз-Зайлаши. Противно! Но так всегда с такими, как она.

Глава 13

В тот вечер я пришел в кафе Мох, неся под мышкой журнал с фотографиями арабских артистов. Я купил его, чтобы посмотреть фотографии восточных актрис и танцовщиц. Эти фотографии порой служили мне подспорьем для мастурбации. Когда Абдельмалек, брат Хамида, бывал в хорошем расположении духа, он читал мне статьи из журнала. Он бросил учебу в школе в Тетуане и предпочитал таскаться по барам и кафе в Танжере. Его семья жила в Асыле. Он стал нашим общественным писарем и чтецом. Очень редко встречались владельцы кафе, которые умели написать свое имя. Абдельмалек читал нам газеты и журналы. Когда он читал политические новости об арабских странах, хозяин кафе выключал радио и требовал тишины, чтобы послушать чтение и те объяснения, которые давал Абдельмалек. Порой он откладывал в сторону газету, вставал и начинал произносить политические речи. Он демонстрировал все свои познания, цитируя коранические аяты, хадисы — речения Пророка — и комментарии спутников пророка Мухаммеда. Когда кто-нибудь просил его разъяснить, то он пользовался этим, чтобы дать нам почувствовать свое превосходство, чтобы напомнить нам о нашей неграмотности и подчеркнуть наше невежество. Некоторые говорили, когда он заканчивал свою речь: «Слово Аллаха — истина!». Он их поправлял: «Ну нет. Просите прощения у Аллаха. То, что я говорю, это не слово Божье, это я говорю, а не Аллах!». Частьо посетители кафе прерывали его, чтобы поднести ему себси с кифом. Он ненадолго прерывался, чтобы немного покурить и выпить несколько глотков чая с мятой. В конце его речи все присутствующие благодарили и поздравляли его. Хозяин кафе подносил ему большой стакан чая с мятой, хлеб и масло. Порой по вечерам я приглашал его отужинать в одном из небольших ресторанчиков на Малом базаре, и мы продолжали вечер в барах или в каком-нибудь борделе. Я был горд от того, что нахожусь в компании такого образованного человека, как он. Он отвечал на все мои вопросы, так как я всего не понимал.

Однажды вечером я увидел его в кафе «Мох» с Гридой, Месари и и стариком Афьюной, продавцом кифа и гашиша. Я заказал у Си Моха большой стакан крепкого черного кофе эспрессо и взял кифа на пять песет. Они говорили о короле Фаруке, о Мухаммеде Нагибе, о политике Насера и о революции 23 июля. Мне захотелось поучаствовать в разговоре. Я выкурил первую трубку-себси и приготовил вторую, которую я протянул Гриде. Он отказался от нее. Когда я протянул ему себси, Абдельмалек сказал мне:

— Оставь свой киф. У нас тоже есть.

Тут в разговор вступил Месари:

— Дай нам поговорить спокойно.

Негодяи! Какие надутые! Я им не компания! Они отвергают меня! Даже Абдельмалек с ними заодно. Они презирают меня! Я курил одну трубку за другой, думая. Как отомстить за себя. Я купил два куска маджуна и проглотил их, запивая крепким кофе. Турок Камаль вошел в кафе, он был пьян. Я пригласил его сесть со мной. Он отказался. Он наклонился ко мне и сказал по-французски:

— У меня тут полбутылки виски. Я поднимусь на террасу. Пойдем, если хочешь выпить со мной.

Я кивнул в знак согласия. Допил кофе и пошел за ним следом, унося с собой себси и киф. Он пил прямо из бутылки. Я дал ему киф, а он мне протянул бутылку. Я сделал два глотка.

— Ну как поживаешь?

— Я все жду, пока родители пошлют мне денег, чтобы вернуться в Стамбул.

— А ты не думал вернуться на работу на корабле, на котором ты приплыл?

— Нет. Я буду искать другое судно.

Мы выпили, покурили, поговорили о наших проблемах. Я спросил его, что он собирается делать этой ночью:

— Не знаю…

Он сунул пустую бутылку под куртку, и мы спустились в кафе. Абдельмалек стоя комментировал радиожурнал Радио-Лондон на арабском языке. На моем столе — мой стакан кофе и мой журнал. Я пригласил Камаля что-нибудь выпить. Он отказался:

— У меня назначена встреча с Махмудом-Египтянином в кафе «Дар Дебаг». Он должен одолжить мне немного денег.

Си Мох сказал ему:

— Чтобы никакого пьянства в моем кафе!

Камаль ответил по-арабски:

— Салам! Салам! Си Мох!

Я рассмеялся. Он махнул мне на прощанье рукой и вышел из кафе. Абдельмалек зло посмотрел на меня и сел. Афьюна сказал:

— Продолжай, пожалуйста, Си Абдельмалек.

— Как вам угодно, но как я могу продолжать, когда эта мелюзга тут балагурит?

— Я не мелюзга, — сказал я ему. — Ты тут рассуждаешь о Нагибе и Насере так, словно это твои приятели, с которыми ты встречаешься и утром, и вечером, словно они делятся с тобой самым сокровенным. Откуда ты берешь эти сведения?

Абдельмалек совершенно вышел из себя и злобно сказал:

— Заткнись, невежда! Ты даже имени своего не можешь написать, а еще лезешь рассуждать о политике!

Месари сказал ему:

— Не обращай на него внимания. Он пьян.

Вот наконец представился случай свести счеты, сказать Абдельмалеку и иже с ним все, что я о нем думаю, ответить на презрение еще более сильным презрением. Мне хотелось высказаться как можно точнее. Но, по правде говоря, я не знал, что сказать. Голова моя была тяжелой из-за кифа, маджуна и алкоголя. Сейчас я попрошу его выйти на улицу, чтобы драться. Физическое усилие проще мыслительного. Но я предпочел ответить ему так:

— Отлично. Я неграмотный, необразованный, а ты, ты — лжец! Я предпочитаю быть невеждой, но не лжецом, как ты!

Я почувствовал, что одержал над ним верх. Тут он сказал:

— Шагай отсюда! Шагай, сводня христианская, в свой бордель!

Я ответил ему:

— Если у тебя есть хорошенькая сестра, то скажи ей, пусть приходит, я уж сведу ее с кем надо.

Си Мох заорал на меня:

— Я не хочу никаких разборок у себя в кафе. Валите на улицу, если хотите драться.

— Скажи, Си Мох, почему ты говоришь это только мне, а не ему? Потому что он умеет языком молотить, а я — нет, так?

Грида сказал мне:

— Будь проклят, шайтан!

Я сказал ему:

— Шайтан — это человек.

Потом я сказал, обращаясь к Абдельмалеку:

— Послушай, пойдем выйдем, посмотрим, кто тут из нас невежда и сводник!

Он встал, чтобы наброситься на меня. Приятели удержали его. Он оттолкнул их. Я схватил полный стакан с кофе и выплеснул прямо ему в лицо. Он поднял руку, чтобы защититься. Меня тоже держали сзади за одежду. Грида посоветовал мне утихомириться. Утихомириться! Быть разумным! Наконец!

— Что он себе воображает? Он всего-навсего школяр, который сбежал из школы, чтобы уехать поразвлечься в Танжере.

Я вернулся на свое место, Афьюна присел рядом со мной. Он приказал принести себси, зажег его и попросил меня успокоиться. Грида и аль-Месари поднялись на террасу. Я курил и кашлял. По некоторым репликам я понял, что многие из посетителей одобряли меня. Поведение Абдельмалека, должно быть, сильно раздражало их в прошлом. Грида подошел ко мне и сказал:

— Прошу тебя. Помирись с ним.

Афьюна подхватил за ним:

— Да, пойди и помирись, ради нас.

Я встал. Они подтолкнули нас в объятия друг друга. Я хотел вернуться за свой столик, но они попросили меня остаться с ними. Камаль, пошатываясь, вошел в кафе. Левый глаз его заплыл от фиолетового синяка.

— На меня напали два парня из борделя Бен Шарки.

— За что?

— Они решили, что я христианин. Они не хотели поверить, что я мусульманин. Они сказали мне: «Как ты можешь утверждать, что ты мусульманин, если ты ни слова по-арабски не говоришь!»

— Но к чему все это?

— Я хотел зайти с марокканской девушкой, чтобы переспать с ней.

— Ну, ладно. Садись с нами.

— Нет. Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Махмуд-Египтянин одолжил мне денег. Пойдем, выпьем немного вина на Малом базаре.

Я извинился перед компанией Абдельмалека и ушел с Камалем. Мы пошли к Черной Саидии:

— Я прекрасно знаю хозяйку, ничего здесь не бойся. Хадиджа Серифия приняла нас в красивой комнате, обставленной на марокканский лад. К нам вышла хозяйка, я представил ей Камаля, который сказал ей по-арабски:

— Салам, госпожа.

Она спросила меня:

— А твой приятель мусульманин?

— Конечно.

— Он говорит по-арабски?

— Он знает несколько слов. Он турок.

— Как это! Мусульманин не говорит по-арабски?

Я объяснил ей, что существуют и другие, неарабские народы, которые тоже мусульмане. Камаль сказал ей по-арабски:

— Я — мусульманин. Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник Его.

Саидия улыбнулась, а потом сказала нам:

— Садитесь. Вы хотите, чтобы Хадиджа осталась с вами?

— Да. Но скажи ей, чтобы она прислала нам еще одну девчонку, такую же красивую.

Мы заказали бутылку коньяка и бутылку содовой. Я попросил Хадиджу выбрать для нас еще одну девушку. Она вышла. Я повернулся к Камалю:

— Ты, действительно, хочешь другую девушку, не Хадиджу?

— Она восхитительна! Марокканки так напоминают мне девушек моей страны.

Хадиджа вернулась с напитками. Ее сопровождала Сафия Коротышка; я был с ней знаком. Когда она увидела меня, то сказала:

— Привет, малыш-красавчик!

Она села рядом с Камалем.

— Стоимость напитков — сто двадцать пять песет, — сказала Хадиджа.

— А с девчонками?

— Триста.

Камаль вытащил две сотенных банкноты. Я попросил Хадиджу позвать Саидию.

— Tы что, не доверяешь?

— Да нет, просто хочу обговорить с хозяйкой.

— Отлично, как тебе угодно.

Я отдал двести пятьдесят песет Саидии. Она объяснила мне, что комната предоставлена нам на четверых.

Камаль уже целовал Сафию. Он обхватил ее лицо руками, точно боясь, что она ускользнет от него. Когда-нибудь, возможно, я пересплю с турчанкой.

Я сунул банкноту в пятьдесят песет в руку Хадидже:

— Я договорился с хозяйкой.

Я ласкал ее грудь, она целовала меня в щеки. Я задремал, когда Хадиджа разбудила меня:

— Слышишь? Сафия говорит, что твой друг-турок кое-что делает ей языком.

— Пусть делает с ней, что хочет.

Сафия, явно довольная этими новыми ласками, сказала:

— Языком это так здорово!

Мне надо было проснуться в шесть часов утра, чтобы отправиться в порт. Я попросил Хадиджу дать мне поспать. Она обещала мне разбудить меня в назначенный час. Она прижалась ко мне всем телом, наши ноги сплелись. Она терлась лобком о мое согнутое колено, она воображала, будто моя ляжка — это член коня. Сафия задыхалась от удовольствия, а Хадиджа боролась с моим коленом. Она что было силы тянула меня за волосы. Она прижала половые губы к моему колену, делая движения сверху вниз. Устав, она легла на живот. Камаль и Сафия смеялись. Я гладил Хадиджу по спине, она продолжала тереться лобком о матрас, но на этот раз медленно. Я сел ей на спину, чтобы отправиться в путешествие. Она попыталась скинуть меня. Я вцепился в ее гриву. Это была верблюдица, летящая по пустыне, и для меня покинуть это седло означало затеряться в незнакомой пустыне.

Глава 14

Утром, возвращаясь из порта, я купил книгу, чтобы научиться читать и писать по-арабски. Абдельмалек был в кафе. Он представил мне своего брата Хасана, который приехал к нему погостить из Лараша. Я извинился за то, что произошло накануне.

— Забудь! Я тоже был весь на нервах.

Я показал ему книгу:

— Я должен научиться. Твой брат Хамид научил меня нескольким буквам, когда мы были в тюрьме. Он считал, что у меня есть способности к учебе.

— А почему бы и нет?

Хасан предложил мне уехать с ним в Лараш, чтобы пойти там в школу. Я с удивлением спросил его:

— Мне? Да разве это возможно? Мне же двадцать лет, а я даже подписываться не умею.

— Это не важно. Я хорошо знаком с директором школы. Я напишу тебе рекомендательное письмо к нему. Я уверен, что он войдет в твое положение. Он с большим сочувствием относится к тем ребятам, у кого никого и ничего нет, но которые хотят учиться. Если бы я не уезжал в Тетуан, чтобы уладить проблему с этим делегатом, то я сам бы лично отвел тебя к директору школы.

А минуту спустя:

— Или, купи почтовый листок и конверт, я сейчас напишу письмо.

Я ушел, все еще не веря тому, что он мне говорил. Я купил то, что он сказал и быстро вернулся. У него был очень красивый почерк, он писал, останавливаясь время от времени, чтобы покурить киф вместе с нами. Он протянул мне письмо, которое я бережно положил в карман куртки:

— Когда я должен поехать в Лараш?

— Когда хочешь. Постарайся поехать туда на этих днях.

Был почти полдень. Хасан попрощался со мной и сел на автобус, идущий в Тетуан:

— Мы увидимся в Лараше через три-четыре дня. Ты непременно должен поехать туда, — сказал мне Хасан, уже отъезжая.

Абдельмалек должен был пойти на кладбище Сиди Буаракыйа.

— Зачем ты идешь на кладбище?

— Несколько приятелей из кафе поручили мне пойти прочитать несколько аятов из Корана на на могилах их семей.

— Я пойду с тобой, у меня там брат похоронен. А ты сможешь прочитать суру из Корана за упокой его души?

— Твой брат?

— Да, мой брат покоится на кладбище.

По дороге я спросил его, какие проблемы у его брата Хасана:

— Он совершил чистое безумство. Его застали, когда он пил и курил киф в помещении внутри мечети, которое служит приютом для учащихся-сирот и одиноких. И его выгнали из Института в Лараше. Ему часто случается совершать безумные поступки.

Я купил цветы на Большом базаре и базилик при входе на кладбище. Там были профессиональные чтецы Корана и люди, которые стояли у могил молча.

— А ты знаешь, над какими могилами ты должен прочесть Коран?

— Нет. Главное — это намерение. Нестрашно, если я прочту и на соседней могиле. А где могила твоего брата?

Я взглянул на невысокую стену, которая служила мне ориентиром:

— Вон там. Очень трудно не ошибиться. Мы не поставили ему надгробия до нашего отъезда в Тетуан. У нас не было денег.

— Я прочту ему суру «Ясин»[24].

Он устроился на небольшой приступке и начал читать аяты в память об умерших.

Потом мы направились к невысокой стене.

— Вот где-то здесь должна быть могила моего брата.

Пока он читал суру, я разбрасывал цветы и веточки базилика на могилы. Он был похоронен здесь, возможно, у меня под ногами или под ногами Абдельмалека.

Внезапно мне подумалось: зачем все это чтение на неизвестной могиле? У моего брата не было времени, чтобы грешить. Сначала он болел, а потом отец убил его. Я вспомнил, что сказал тот старик, который хоронил его: «Теперь твой брат с ангелами!».

Мой брат стал ангелом. А я? Я стану дьяволом. Никаких сомнений. Дети, когда умирают, превращаются в ангелов, а взрослые — в дьяволов.

Прошло то время, когда я еще мог стать ангелом…

ХЛЕБ СОЦИАЛЬНЫЙ, ВЫСШИЙ СОРТ

Мухаммед Шукри и его возмутительная проза

Марокканский прозаик Мухаммед Шукри родился в ужасной нищете, подростком бежал из дома и зарабатывал контрабандой, а читать и писать научился только к двадцати годам. Все это не помешало ему стать одним из главных марокканских авторов постколониальной эпохи. Игорь Перников — о книгах Шукри, в которых литература стала радикальным протестом против несправедливости и угнетения.

В 1973 году Пол Боулз незадолго до смерти своей жены Джейн перевел автобиографический роман марокканского писателя Мухаммеда Шукри, с которым познакомился еще в середине 1960-х. На английском книга получила название For Bread Alone, хотя в оригинале называлась «Аль-Хубз аль-Хафи» — «Голый хлеб». Изданная в Великобритании, книга стала сенсацией — описания марокканской нищеты, лишений и уличного насилия, уже знакомые англоязычным читателям по произведениям самого Боулза, на этот раз передавались со странным простодушием непосредственного участника событий, обитателя самого дна жизни, каковым Шукри и был. Спустя несколько лет книгу перевел на французский (вернув название, близкое к оригиналу, — Le Pain Nu) Тахар Бенжеллун, один из самых известных франкоязычных писателей Марокко, после чего она получила уже общемировую известность: на данный момент «Голый хлеб» переведен более чем на сорок языков. Русский не стал исключением. В конце 2019 года литературовед и востоковед Ольга Власова опубликовала свой перевод «Голого хлеба» в электронной издательской системе Ridero, на что, конечно, никто не обратил внимания. Никто, кроме нас.

Как отмечает прекрасно знавший страны Магриба Боулз в своем предисловии к For Bread Alone, бедность Шукри была исключительной даже по меркам колониального Марокко. Он родился 15 июля 1935 года в небольшой берберской деревушке Ай-Шикер в горах Риф на севере страны. Когда Мухаммед был еще ребенком, его семья, спасаясь от голода и нищеты, отправляется сначала в Танжер, где их положение почти не меняется, а затем в Тетуан. Из-за жестокости отца Шукри убегает из семьи и возвращается обратно в Танжер, где ведет жизнь беспризорника, ежедневно сталкиваясь с нищетой, насилием, проституцией и наркотиками. В это время он спит на городских улицах, площадях и кладбищах, работает чистильщиком обуви, официантом, разносчиком жареной рыбы, попрошайничает и ворует еду у мелких уличных торговцев. Все это позже послужит материалом для «Голого хлеба» и других произведений писателя:

«Меня больше не волновало расположение людей, ни женщин, ни мужчин. Зимой я ночевал около булочной. Я сворачивался калачиком и прижимался к теплой стене, напротив которой находилась печь. Когда я просыпался среди ночи, чтобы поменять положение тела или пойти помочиться, я видел вокруг себя целую стаю кошек. Мне нравился ритм их дыхания: медленный и размеренный, как далекий шум какого-то завода. Мне нравилась слышать чей-то грустный голос, доносившийся издалека. До меня долетали звуки мелодий из кафе: грустные и прекрасные — Исмахан, Умм Кульсум, Абдельвахаб, Фарид аль-Атраш…

Это были мои любимые арабские певцы».

В жестоких и ограниченных условиях мальчик рано открывает собственную сексуальность, что логично приводит его в многочисленные городские бордели. Затем Мухаммед за деньги отдается старику-европейцу и угроза вовлечения в проституцию нависает уже над ним самим, что в целом не было редкостью для Танжера того времени (не говоря об ужасном положении женщин, у которых, как правило, выбора не было вообще).

Немного повзрослев, Шукри начинает заниматься контрабандой — одним из самых прибыльных и опасных ремесел марокканских нищих. В двадцать лет он по непонятным причинам попадает в тюрьму после антиколониальных протестов 1956 года (в которых он не принимает непосредственного участия, но становится свидетелем жесткости французских властей по отношению к протестующим), откуда его вскоре выпускают, после чего он принимает самое судьбоносное решение в своей жизни — решение научиться читать и писать (чем, собственно, и заканчивается «Голый хлеб»).

В самом деле, удивительно, что один из, по общему мнению, ключевых марокканских писателей второй половины XX века был безграмотным до двадцати лет. Тем не менее это действительно так. За пять лет Шукри не только выучился читать и писать по-арабски и по-испански (при этом литературный арабский не был родным языком Шукри, в Марокко говорят на его магрибском диалекте), но и начал писать стихи и рассказы. В 1966 году дебютирует в печати: рассказ Шукри «Изнасилование на пляже» опубликован в престижном ливанском журнале «Аль-Адаб» («Литература»). Талантливое произведение обращает на себя внимание главного редактора издания, известного арабского писателя Сухейля Идриса. Он связывается с Шукри и помогает начинающему автору развивать литературные навыки. Тот, в свою очередь, пишет все больше: выходят рассказы «Сеть», «Материнство», «Рвота», антимилитаристский рассказ «Лысые деревья» и другие; позже они войдут в сборник «Одержимый розами», названный по одноименному рассказу, также вошедшему в него. В это же время Мухаммед встречается с известными западными писателями, живущими в Танжере, который после Второй мировой войны превратился в настоящую литературную Мекку.

Жан Жене и Мухаммед Шукри

Так, с середины 1960-х Мухаммед Шукри лично знакомится с Полом Боулзом, Уильямом Берроузом, Брайоном Гайсином, Сэмюэлем Беккетом, Теннесси Уильямсом, Жаном Жене и другими. Будущие классики западной радикальной литературы, как и их книги, производят на начинающего писателя неизгладимое впечатление. Тем более что связывало их порой не только творчество, но и биография — как в случае с Жене, с которым, как признается сам Шукри, он сблизился прежде всего из-за общего опыта нищеты и детства, которого оба были лишены («[В Марокко] Жене не хотел общаться с иностранцами, он хотел поговорить с марокканцами, особенно с простаками, не с буржуа, не с теми, кто просто хотел с ним познакомиться. Поэтому в Марокко Жене хотел оставаться анонимным, прямо как Беккет»). В конце 1980-х Шукри напишет несколько выдающихся мемуаров, посвященных Боулзу, Жене и Уильямсу.

Сразу отметим, что произведения западных писателей-нонконформистов повлияли не столько на букву творчества Шукри, сколько на его дух. В ранних рассказах автора и «Голом хлебе» нет ни стилистической изощренности Жене, ни авангардных техник Берроуза, ни сюжетных достоинств малой прозы Боулза. Русскому читателю «Голый хлеб» скорее может напомнить «барачную» поэзию Игоря Холина и других лианозовцев (за вычетом свойственного им цинизма). Персонажи книги живут на обломках цивилизации в тотальной разобщенности друг с другом. Почти нет метафор, аллегорий, культурных аллюзий и иных средств выразительности. Порой звучит едва слышная ностальгическая нота. Из-за своего социального положения молодой Шукри часто оказывается в чрезвычайных, трансгрессивных обстоятельствах, ставящих вопрос о самих границах человеческого (в этом книга напоминает некоторые антифашистские рассказы Андрея Платонова, произведения Беккета и Кутзее). Ненависть, сексуальное желание и злоба рассказчика часто сменяются сонным безразличием. При этом канва повествования передается с наивной непосредственностью пока только формирующегося детского сознания, вынужденного развиваться в незнакомом и жестоком мире, существующем по своим причудливым законам (формально «Голый хлеб» можно отнести к роману воспитания, написанному от первого лица).

Впрочем, некоторая аллегоричность в «Голом хлебе» все же есть (хотя на первый взгляд книга в самом деле кажется воплощением бартовской «нулевой степени письма»). Это аллегория наготы: сперва она, пока только пробуждая желание, является герою как нагота женщины (мальчик тайком наблюдает за купанием дочери богатого владельца сада и начинает неистово мастурбировать), а спустя несколько лет становится опустошающей экзистенциальной наготой всего сущего, когда герой из-за невыносимого голода бросается в покрытое черной нефтяной пленкой море за куском хлеба:

«Какой-то рыбак, сидевший в лодке, ел лепешку. Я смотрел на него, сверлил его взглядом так, словно это я ел ее. Я глядел на него, надеясь, что он хоть что-нибудь кинет мне. Мне хотелось, чтобы это рыбак жевал пустоту, как я жевал протухшую рыбу. Он смотрел на старый город. «Ну, брось же, брось этот кусок лепешки, как я бросил протухшую рыбу», — говорил я про себя. Кто-то из приятелей окликнул его. Он бросил кусок лепешки в воду и ушел. Мой рот наполнился слюной. Я ощущал вкус лепешки у себя во рту. Я содрогнулся всем телом, но быстро справился с собой. Я скинул рубаху и штаны и бросился в воду. Я крутился вокруг лепешки. Рыбак смеялся. Я отщипнул кусочек и размял его пальцами в крошки. Какой-то кусок дерьма плавал тут же неподалеку, смешиваясь с черной нефтяной пленкой, которую выделяли лодочные моторы. Я доплыл до ступенек причала. В воде плавал еще кусок хлеба и еще кусок дерьма. Поднимаясь, я пропустил ступеньку и снова свалился в воду. Я нахлебался воды. Мне было противно. Я оцарапал пальцы о камень. Когда я выбрался на причал, мне показалось, что я снова в воде. Все мое тело было покрыто машинным маслом и нефтью. Я точно оглох. В ушах звенело. Я собрал свою одежду и пошел прочь.

…

Я продолжал шагать. На асфальте — раздавленные рыбешки. Меня не покидало то ужасное ощущение, что я все еще нахожусь в воде. Я взглянул на небо. Еще более голое, чем земля. Солнце жарило вовсю. Я очень сильно устал. У меня больше не было сил. Кошка спокойно потягивалась в тени, безразлично глядя на меня. Дышала совершенно безнаказанно. Я подобрал еще одну мертвую рыбешку. От нее воняло еще сильнее, чем от первой. Меня начало рвать. Я блевал так, что в моем теле больше ничего не осталось. Я шагал, ничего не замечая вокруг себя, выбиваясь из сил. Я боялся упасть и больше не подняться. Я думал о волнах, которые падали на песок. Я тер свое тело водорослями и песком. Мои волосы были липкими. Кожа вся покраснела из-за того, что я ее тер, но стала не такой грязной».

Мухаммед Шукри с другом в ресторане El Dorado в Танжере

Кроме того, в процитированном фрагменте невозможно не отметить все формальные признаки так называемой «лукрецианской прозы» (определение, данное Аленом Бадью сочинениям Пьера Гийота): «редуцирование деятельности человека до многочисленных серий прерывистых физических актов; упразднение прошлого и будущего, а также сжатие времени до бесконечно затянувшегося настоящего, — все это подтверждает, что перед нами радикально „материалистический” текст, лукрецианская ода, воспевающая фатальное склонение тел, соединяющихся и разъединяющихся в бездне до и после истории, общества, нарратива и идеологии» (с развенчанием прозы Гийота как сугубо материалистической и лукрецианской за авторством Рэя Брасье можно ознакомиться здесь). Так или иначе, материалистическая драма человеческого существования, сводящегося к плавающему в нефтяной воде хлебу, — одна из самых впечатляющих сцен в книге. Такова «нагота» хлеба. И поскольку повествование в романе ведется все же от первого лица, да еще и о жизни безграмотного человека, можно смело утверждать, что в конечном итоге он написан самим телом писателя, о чем говорит и крупнейший сирийский поэт Адонис: «Мохаммед Шукри [своей книгой] бросает вызов всем нам, пишущим людям, — чтобы мы писали своим телом, а не выражали одни лишь мысли!»

Теперь можно поговорить и о литературной судьбе книги, оказавшейся не менее сложной, чем судьба ее автора. Так, упомянутое простодушие рассказчика настолько смутило французских издателей, что они не решились считать «Голый хлеб» литературой, а Шукри — писателем (при всем бурном развитии «нового романа» во Франции того времени). По всей видимости, для французских интеллектуалов избавиться от формальных ограничений в литературе было куда проще, чем от колониальных предрассудков. Марокканский писатель и критик Ахмед аль-Мадини писал об этом: «Что же заставило обратиться к этому „феномену”? Ведь специально организованное для телевидения интервью и статьи во французской прессе об этой автобиографии не связаны с творчеством писателя. Суть здесь в открытии „странного существа”, пришедшего из „третьего мира”, этого „апостола” городской бедноты древнего Танжера. Издательства „Масперо” опубликовало книгу не в литературной серии, а Тахар Бенджеллун ни единым словом не обмолвился о Мухаммеде Шукри как о писателе, он говорил о нем только как о человеке, который восстает против несправедливости… Возникает законный вопрос: кто обманщик и кто обманутый? Какие же законы сильнее: законы капиталистического рынка, требующие „сенсаций”, или законы литературы?»

Но у французов, в отличие от соотечественников писателя, по крайне мере была возможность прочесть книгу. После успеха в Европе, Шукри в 1982 году на собственные средства издает «Голый хлеб» в Марокко. Через год по настоянию религиозной верхушки страны книгу запрещает лично министр внутренних дел Дрисс Басри (запрет на ее публикацию продлится до 2000 года): с их точки зрения, непочтительное отношение к отцу и Богу, а также описания насилия, подросткового секса и употребления наркотиков были неприемлемы в художественной литературе. То есть писатель с детства оказался как бы между двух огней: с одной стороны — европейский колониализм, создавший чудовищное социальное расслоение между разношерстной международной зоной (создана французскими властями в 1912 году) — пристанищем беглых белогвардейцев, нацистских преступников и авантюристов всех мастей, где процветали торговля наркотиками, контрабанда и проституция — и сельскими районами страны, где царили голод и нищета; с другой — религиозный фундаментализм местных коррумпированных властей, заинтересованных в сохранении сложившегося status quo.

Даже после получения Марокко независимости в 1956 году (которая была в большей степени инициативой «сверху»), общество не было готово ни к изменению положения бесчисленной армии нищих, ни к освобождению женщин, ни к созданию необходимых для борьбы с колониальным наследием общественных институтов. Мухаммед Шукри прекрасно понимал, где живет, а власти отказывались видеть в его книге главное — нежелание беспризорника мириться со своей униженностью и нищетой, его стремление к самосознанию и достоинству, что для Марокко своего времени было гораздо трансгрессивнее невзрачных описаний подросткового секса и употребления наркотиков, которыми вряд ли можно было удивить кого-то из граждан несчастной страны. «Голый хлеб» был протестом, а не эпатажем. Более того, сам факт существования книги на арабском языке доказывал, что кажущееся безвыходным положение может измениться, если хотя бы научиться грамоте. Власти же, читая книгу, видели лишь свое отражение, следствия порочной и коррумпированной политики.

Мохаммед Шукри умер от рака 15 ноября 2003 года в военном госпитале в Рабате. В конце жизни его большего всего волновала судьба его литературного наследия. Писатель колебался, завещать ли его западным институциям или марокканским, но вынужден был выбрать марокканский вариант из-за страха, что правительство может прекратить финансировать его лечение в военном госпитале. 17 ноября Шукри был похоронен на кладбище Маршан в Танжере, на его похоронах присутствовал министр культуры, правительственные чиновники, марокканские знаменитости и пресс-секретарь короля Марокко.

Игорь Перников

2 августа 2021

Примечания

1

Ручей Котенка (берберск.)

2

В те времена любого европейца называли «христианином» в смысле «иностранец». Как и каждого араба считали «мусульманином». Здесь «мусульмане» означает «марокканцы».

3

Оран — город на западе Алжира.

4

Марабут — местный мусульманский святой.

5

Медина — старая часть города.

6

Каудильо — исп. caudillo — «предводитель» или «вождь», официальный титул испанского диктатора Франко (1892–1975).

7

Кафтан — род праздничной женской одежды в странах Северной Африки.

8

Аид аль-кебир (араб.), курбан-байрам (тюрк.) — праздник жертвоприношения, один из двух главных праздников мусульман.

9

Испаноязычная газета, которая в период протектората издавалась в Марокко с 1945 по 1962 год.

10

Только один. А не двое (испанск.)

11

Кабилы — берберские племена в Северной Африке.

12

Абделькрим Хаттаби (1882–1963) — лидер берберского восстания в Рифе (Марокко).

13

Таджин или тажин (кабильск. taǧin) — блюдо из мяса и овощей, популярное в странах Магриба.

14

Город на западе Алжира.

15

Имена популярных арабских эстрадных певцов.

16

Небольшой поселок в окрестностях города Тетуан.

17

Эй, малыш! Иди сюда! Это всего лишь шутка! Иди! Возьми хлеб! (исп.)

18

Бедный малыш! Бедный! (исп.)

19

Себси — длинная марокканская трубка, специально предназначенная для курения кифа.

20

Я пишу эти воспоминания в 1972 году. С тех пор прошло двадцать лет. Я больше не встречал ни Саллафы, ни Бушры. В 1963 году я узнал, что обе девушки в 1952 году поступили на работу в бордель Бусбира (Проспера) в Касабланке. Через несколько месяцев Бушра вышла замуж за официанта кофейни из Аль-Джадиды. Но замужество было неудачным. Она снова стала заниматься проституцией в том же месте. На сегодняшний день мне неизвестно, что стало с ними.

21

Абулькасем аш-Шабби (1909–1934) — тунисский поэт, один из классиков литературы современного Туниса. Входит в число первых романтиков арабской поэзии. Самую большую известность получил благодаря сочинению двух последних стихов Тунисского гимна.

22

Алиф, ба, та — три первых буквы арабского алфавита.

23

Никакой (исп.)

24

36-ая сура Корана, которую читают над могилами успоших.

Content

ГОЛЫЙ ХЛЕБ
Роман-автобиография
Мухаммед Шукри

Вступительное слово

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ХЛЕБ СОЦИАЛЬНЫЙ, ВЫСШИЙ СОРТ Мухаммед Шукри и его возмутительная проза

Примечания