АНН ФИЛИП

Лето у моря

В СЕРИИ “СОВРЕМЕННАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ ПОВЕСТЬ”

Вышли в свет:

Енё Й. Тершанский. Приключения карандаша. Приключения тележки (Венгрия)

A. Бундестам. Пропасть (Финляндия)

У. Бехер. В начале пятого (ФРГ)

Р. Прайс. Долгая и счастливая жизнь (США)

Д. Брунамонтини. Небо над трибунами (Италия)

B. Кубацкий. Грустная Венеция (Польша)

Ж. К. Пирес. Гость Иова (Португалия)

П. Себерг. Пастыри (Дания)

Г. Маркес. Полковнику никто не пишет. Палая листва (Колумбия)

Э. Галгоци. На полпути к луне (Венгрия)

Т. Стиген. На пути к границе (Норвегия)

Ф. Бебей. Сын Агаты Модио (Камерун)

М. Коссио Вудворд. Земля Сахария (Куба)

Р. Клысь. Какаду (Польша)

А. Ла Гума. В конце сезона туманов (ЮАР)

Я. Сигурдардоттир. Песнь одного дня (Исландия)

Г. Саэди. Страх (Иран)

Т. Недреос. В следующее новолуние (Норвегия)

Д. Болдуин. Если Бийл-стрит могла бы заговорить (США)

Ф. Сэборг. Свободный торговец (Дания)

К. Схуман. В родную страну (ЮАР)

М. Сюзини. Такой была наша любовь (Франция)

П. Вежинов. Барьер (Болгария)

Mo Mo Инья. Кто мне поможет? (Бирма)

Э. Базен. И огонь пожирает огонь (Франция)

К. Нёстлингер. Ильза Янда, лет — четырнадцать (Австрия)

М. Абдель-Вали. Сана — открытый город (Йемен)

Т. Дери. Милый Beaupére (Венгрия)

С. Мукерджи. Куда ведут дороги (Индия)

Г. Фукс. Мужчина на всю жизнь (ФРГ)

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Читатель входит в повесть Анн Филип, как путник в незнакомый, но гостеприимный дом. Поначалу неясно, какие родственные или дружеские связи собрали под этой крышей, в этом тенистом саду на берегу Средиземного моря людей разных лет: уже немолодую, но полную жизненных сил и предзакатного света Эльзу, упоенных своей любовью и ожиданием первенца Жанну и Франсуа, неугомонного маленького Пюка, школьницу Шарлотту, одержимую присущим переломному возрасту стремлением разрешить для себя «загадки» взрослых, юношу Тома, как бы отгородившегося от всех музыкой, книгами, бешеной скоростью мотоцикла, погруженного в то уединение на людях, которое так свойственно и так необходимо молодому человеку на пороге самостоятельности. Мало-помалу читатель втягивается в быт дома, в это «лето у моря»-лето на исходе, перед прощанием с солнцем, с отдыхом, с покоем. Он включается в диалоги между персонажами повести, входит во внутренний мир Эльзы, в ее воспоминания, нередко трагичные, в ее размышления о близких. Эффект присутствия — это пленительное качество подлинно реалистической прозы (достаточно редкое в современном французском романе) — достигается Анн Филип просто, без натуги, благодаря интимной доверительности точно взятого тона, душевной открытости разговора о том, что действительно волнует писательницу и что не может, по ее глубокому убеждению, оставить равнодушным собеседника-читателя.

Если знать Анн Филип, нетрудно обнаружить в ее художественных произведениях автобиографические мотивы, а в ее героинях — автопортретность. С этим связана и лирическая интонация, вызывающая читателя на сопереживание, сочувствие, а не просто «ви́дение» того, что описывается. Хотя «зримость»-неотъемлемое достоинство прозы Анн Филип: несколькими скупыми, но очень точными штрихами она умеет воссоздать пейзаж, настроение, в коротком и как бы незначительном диалоге передать внутреннее состояние и взаимоотношения собеседников, — главное, очевидно, в том, что собственная жизнь и «письмо» лежат для Анн Филип не в разных плоскостях, это сообщающиеся сосуды. Роман или повесть — способ придать лирическому, в значительной степени автобиографическому материалу своего рода «общезначимость», выведя его тем самым из узкого поля «частного случая» в пространство опыта исторического и общечеловеческого. «Письмо» Анн Филип не самоцельная форма, оно всегда — письмо к читателю.

В предыдущем романе Анн Филип «Тут, там, далеко» (1974) не было даже единого сюжета. Единство повествования, складывавшегося из разрозненных эпизодов, обеспечивалось именно тональностью повествующего голоса, интонацией. Тому, кто знаком с автором, могло быть известно, что это сама Анн Филип глядит из окна поезда на среднеазиатскую пустыню, гуляет по знойным улицам Бухары и Самарканда, что через этот дворик с одиноким деревом посредине нужно пройти, чтобы добраться до ее квартиры в старом парижском доме неподалеку от Люксембургского сада. Но читателю вовсе не обязательно знать это. Он и без того ощутит, что только глубоко и лично пережитое придает повествованию тот неподдельный оттенок подлинности и ту подкупающую доверительность тона, которые и сообщают целостность книге, — целостность видения мира, его нравственной и художественной интерпретации.

Повествовательница — «там», «далеко», в чужом прекрасном городе, под экзотическим синим небом, отраженным лазурью минаретов; она внимает голосу алма-атинского писателя — историка этих мест, но она и «тут» — в родном Париже, и в парке, где была счастлива двадцать лет назад, и за кулисами театра, вместе с тем, кого любила и кто ушел навсегда. «Тут, там, далеко» — разнозначащи для времени и пространства, но в каждом человеке все это сосуществует нераздельно.

«Лето у моря» обладает единым сюжетом. Но неослабевающий интерес читателя связан не с напряженностью и остротой фабульных перипетий, это интерес человека к человеку, возникающий при личном контакте. Такой личный контакт возникает у читателя с героиней, потому что тот фрагмент жизни — короткое лето у моря, — который дан в повести, объемлет собой всю жизнь Эльзы, и читатель постепенно узнает и начинает любить эту женщину.

Бродит ли Эльза с внуком по тропинкам вдоль виноградников, рассказывает ли она Пюку сказку, беседует ли с беременной Жанной, заплывает ли далеко в море, она естественно живет и в настоящем и в прошлом, она несет в себе все пережитое: и детскую боль, неуютность существования ребенка в распавшейся семье, и боль утрат, и боль измен, и мгновения счастья, и укоры совести. Проблема воссоздания пластов сознания, сосуществующих в каждую секунду бытия — непосредственного восприятия происходящего и «геологических» отложений памяти, оставшихся в сердце чувств, — волнует сегодня многих романистов, которые ищут, каждый на свой лад, особые художественные приемы для воплощения симультанности разновременного, того, «как образ входит в образ и как предмет сечет предмет». Анн Филип решает эту проблему с почти обескураживающей простотой, без всяких технических ухищрений. Переживаемое и пережитое, интимный шепот и гул истории тесно сплетаются в ее повести. Рев реактивного самолета в безоблачном небе напоминает о войнах, которые идут «там», «далеко». И это «там» оказывается не так уж «далеко»: смерть фотокорреспондента Франсуа, который убит в одной из «горячих точек» планеты незадолго до рождения сына, надрывает душу, словно сирена тревоги.

Русский читатель впервые познакомился с Анн Филип по горькой и целомудренно сдержанной книге «Одно мгновенье», где она говорила о трагедии своей жизни — смерти любимого мужа, замечательного французского актера Жерара Филипа. Тема смерти, подстерегающей все живое, коварно затаившейся в каждом мгновении хрупкого счастья, проходит через все книги Анн Филип, сообщая непритязательным зарисовкам быта бытийный подтекст. Это позволило одному из рецензентов «Лета у моря» сравнить «сдержанную патетику», пронизывающую в повести банальную повседневность, с атмосферой чеховских пьес. Жизнь и смерть нераздельны, как свет и тень, и, чем ярче солнце, тем резче и глубже тени. Есть высокая мудрость в приятии извечного, неотвратимого круговорота природы — «и пусть у гробового входа младая будет жизнь играть». Эта мудрость присуща Анн Филип, не случайно «Лето у моря» начинается сновидением о родах, о мощной реке жизни, выносящей на берег разрешившуюся роженицу, и завершается — после гибели Франсуа — появлением на свет его сына. Но эта мудрость не имеет ничего общего с равнодушием. Она не притупляет у лирических героинь Анн Филип ни способности сострадать, ни стихийного чувства протеста против боли и смерти, если они порождены социальной несправедливостью, насилием, войной.

Смерть Франсуа — свидетельство неблагополучия в мире, перед которым человек не вправе смириться. Именно так воспринимает эту трагедию юноша Тома. Для него она толчок, требовательный призыв обдумать свою жизнь, суровое напоминание о том, что человек не может и не должен уходить от личной ответственности за судьбу человечества, не может успокоиться, пока на земле бушуют войны и льется кровь.

Каждый человек — «узел связей». И семейный островок обнаруживает в повести Анн Филип свои связи со всеми материками планеты. Камерная тема — без громких слов, без риторики, без выспренних деклараций — приобретает общественное звучание.

«Среди наползающей со всех сторон мутной серятины повесть Анн Филип точно глоток кислорода, — пишет рецензент «Юманите», — это «Лето у моря»-отдых среди живых людей. И даже смерть, с которой здесь соприкасаешься, свидетельствует о безостановочности жизни». О безостановочности жизни и о требовательном к ней отношении. Из воспоминаний героини, из ее размышлений, из проникнутых мягким юмором диалогов взрослых с детьми складывается нравственный лейтмотив книги, позволяющий, как отмечает тот же рецензент, «представить себе завтрашний день тех персонажей, которые формируются» у нас на глазах. И можно с уверенностью сказать, что из них вырастут не самодовольные эгоисты и не унылые циники, но люди достойные, активные, с обостренным чувством ответственности. «Трагедия, — отмечает, имея в виду Тома, Веркор, в своей статье о «Лете у моря», — мгновенно и навсегда обращает подростка во взрослого человека, то есть бойца. Об этом Эльза, об этом Анн Филип говорят нам вполголоса на своем прозрачно-спокойном языке, без всякого нажима и тем паче педантизма, с той сдержанностью, которая заставляет понять с полуслова, волнует и проникает в самое сердце».

О чем бы ни рассказывала Анн Филип, она делится с нами самым сокровенным, она говорит о себе, о людях, стараясь их — и себя — понять, сочувствуя горю, сопереживая радости. И эта душевная чуткость, эта органичная тяга к содружеству и взаимопомощи — человеческое богатство, которое Анн Филип щедро дарит читателю. Голос ее серьезен без ложной значительности, сострадателен без надрыва, весел или печален без истерической взвинченности. Эта ровность, сдержанность — пусть даже речь идет о незаживающей ране, — это умение сказать многое немногими словами заставляет вспомнить те образцы французской прозы, вершиной которых была исполненная великого человеческого достоинства повесть о неосуществленной любви принцессы Киевской. Я не сопоставляю художественную значимость произведений Анн Филип и ставшего одной из вех в истории французской литературы романа госпожи де Лафайет, но мне хочется подчеркнуть, что «Лето у моря» связано с классической традицией говорить просто о сложном, отстаивать нравственные ценности, не морализируя, свидетельствовать свое уважение, свою любовь к людям без напыщенных фраз и внушающей недоверие велеречивости.

Л. Зонина

I

Эльза лежала неподвижно, с закрытыми глазами, сон медленно покидал ее, сознание, точно выталкиваемое из глубин, всплывало на поверхность. Она ощутила тишину, потом издалека с северо-запада докатились мрачные раскаты грома. Уснуть, не слышать грозы, если она приблизится. Эльза блуждала по краю сна.

Белые лебеди над Твидом, в Шотландии. Сама Эльза на вершине холма, река у нее под ногами течет справа налево, белые птицы над потоком летят слева направо. Тишина, мягкость этих двух встречных движений. Поблескивая, аспидная вода скользит к падуну вдалеке, у начала широкой излучины, потом обрушивается на берег островка, где среди камыша и деревьев гнездятся птичьи колонии. Эльза спускается с холма, идет вдоль обрыва над рекой. Ждет. Вновь появляются лебеди, на этот раз их несет по течению, они проплывают перед ней, она видит, как выгребают оранжевые лапки. У самого водопада птицы расправляют крылья и плавно перелетают на островок. Она подходит ближе, грохот воды нарастает — или это опять раскаты грома? Она все шагает по траве, по грязи, которая делается глубже и глубже, поворачивает назад, останавливается, оборачивается: лебеди собираются в стайку, они возвращаются, прорывают опаловую пелену, висящую над падуном, и садятся на воду почти перед нею. Они сопротивляются течению и вдруг снова готовятся взлететь, их тела напрягаются, вздымаются, они бьют в воздухе широкими крыльями с неожиданной мощью, и это хлопанье крыльев напоминает грохот водопада и глухой далекий раскат грома. Они медленно взлетают, выстраиваются, вытягивают вперед шеи и головы, поджимают лапки, описывают круг над Эльзой, потом круг ломается, лебеди устремляются к реке, вниз по течению, и тают в бледно-сером небе. Она видела, слышала биение крыльев. Теперь лебеди далеко и снова кажутся невесомо изящными.

В обнаженной женщине, растянувшейся на скале, о которую разбивается море, есть что-то лебединое: та же мягкость линий, что и в птицах, когда они отдаются течению или рассекают воздух. Теперь он уже умер, ее друг с темно-карими — между каштаном и ониксом — глазами, в которых пробегали печальные искры. Бывало, он вставал, медленно подходил к своему секретеру, брал кожаный бумажник и, вынув из него фотографию, говорил: «Посмотри, какая она была красивая!» Красивая, как белый лебедь, думала Эльза. Молодая женщина лежала на скале; склоненная голова, шея, плечи, раскинутые руки — точно полуразвернутые крылья, никаких костей, никаких углов, талия и бедра хрупкие, одна нога вытянута, другая слегка подогнута; полуприкрытые глаза глядят в объектив. «Посмотри на меня!» И она посмотрела на него, снимавшего ее, чтобы сохранить этот образ поры желанья.

Та, что была так красива и бела, поливала сад, кормила черепах. Потом они разглядывали фотографию в афинском домике.

Первая молния пронзила веки Эльзы, и несколько секунд спустя грянул гром; гроза была еще далеко, но приближалась. Эльза ждала, она считала, что уже проснулась, но вдруг поняла, что видела сон. Короткий сон, ей хотелось удержать его, но он ускользал. Она пошла по следу, ухватила отдельные куски, потом вспомнила и подняла со дна все: юноша принес ей толстую рукопись в черном молескиновом переплете, Эльза листала ее, но рукопись упорно открывалась на одной и той же странице, непохожей на остальные — картонной, в ямках-кубиках. В одной из ячеек был пепел, а может, тончайший песок, и в глубине написано какое-то слово — или имя, — она раздвигала пальцем пепел, чтобы прочесть это слово, и, хотя у нее ничего не получалось, кричала: «Я поняла!»

Старания вспомнить сон пробудили ее почти окончательно. Она обратила внимание на полное отсутствие звуков. Ни шороха в листве платана, ни крика совы, ни шума проезжающей машины. Точно воздух и земля, застыв в неподвижности, перестали дышать; она и сама затаила дыхание и услышала биение собственного сердца. Она думала о своем сне. Володи там не было, но сон был о нем, юноша пришел от него, и она узнала в рукописи его почерк. Он ей пригрезился впервые. Где он сейчас, в сентябре?

Длинная, более яростная, чем первая, молния, за которой почти тотчас последовал гром, заставила ее вздрогнуть. Гроза надвигалась, скоро она охватит дом. Эльза соскользнула в воронку, краями которой были одновременно вершины холмов и море, где от порта к порту блуждало отвергаемое всеми японское судно, пораженное атомной радиацией, — плавучее гетто, брошенное на произвол судьбы. Круг все теснее сжимал остров ее кровати, Эльзу отрывало от земли, влекло в глубь бездны, где ее ждало стремительное отвесное падение. Куда? Не в смерть, во что-то еще более страшное. Смерть может быть и ослепительной белизной. Ночь навалилась на нее, казалось, колет в груди, что-то давит. Все это — гроза, сейчас снова ее подхватит сон, а потом настанет рассвет и утро, чудесное утро. Но будет день, когда эта болезненная точка врастет в грудь, в спину… Душа, энергия, нечто более легкое, чем плоть, ускользающее и растворяющееся в пространстве, оставляя тело зажатым в его собственных тисках…

Эльза наконец открыла глаза. Образы и мысли, питавшие сновиденья, рассеялись. Она лежала одна, нагишом, в жаркой, черной, бездонной ночи.

Она попыталась отыскать привычные ориентиры: камин, стол, оконные проемы, но кругом был непроглядный мрак, столь же глубокий, сколь и безграничный. Такая тишина в летние ночи редкость. Гроза, по-видимому, прошла мимо. Ничего страшного, просто проснулась раньше времени. Никакой боли, нигде, только слегка затекла рука, все тело в поту, и нервы напряжены до предела.

Дом дрогнул, молния и гром взорвались одновременно, черно-белый фейерверк озарил комнату и дерево. Когда-нибудь молния ударит в платан и он рухнет на дом, раздавит его. Небо не угасало. Жалобно завыл за дверью пес, она впустила его и почувствовала себя не такой одинокой. И как только они все умудряются спать? — подумала она. Снова стало темно, она тщетно попыталась зажечь свет. Подошла к окну, чтобы закрыть его, и, когда дотронулась до шпингалета, ее ударило током, она замерла, прикованная взглядом к дереву, такому близкому, что можно было коснуться его призрачной листвы. Дыханье собаки, обдавшее ноги, успокоило ее, она погладила пса, потом вслепую нащупала свечу и спички, легла в постель. Пошел дождь: сперва отдельные тяжелые капли редко пробарабанили на разные голоса по дикому винограду, по каменному столу, по земле, — и сразу полило как из ведра. Гроза уходила. Эльза прислушивалась, наконец умиротворенная. Меня могло убить молнией, подумала она. Страх прошел, она ощущала себя под надежным кровом, гроза удалялась к морю. Эльза, опустошенная, погружалась в забытье, воды сна подступали, снова грезились лебеди; их белизна обратилась в парус, раздутый ветром. Она — ветер и парус, ее бедра — река и дитя. Мощная сила увлекает их. Толчки сливаются с голосом врача и током воды, и они, все трое, погружаются в парус, который вырисовывается на небе, точно белое яйцо на картине Сима. Поток уносит ее, связанную с незримыми силами жизни и смерти, туда, где плоть и дух едины. Узкие лучи маленьких прожекторов высвечивают место действия: это — роды. Врач стоит у ее широко раздвинутых ног, его голос резонирует, указывает путь, объясняет, с чем связаны ее ощущения. И она подчиняется этому голосу, проецируя слова на стену в образах реки, течения, берегов и ветров.

Ты один был спокоен, вселял надежду, точно близкая земля. Где ты? Нет места, где ты есть, нет места, где тебя нет.

Река широка, на середине течение стремительно, прозрачная вода омывает неподвижные берега, и, постепенно мелея, умирает на песке, с мягким, точно у японской флейты, звуком.

Эльза на середине реки, там, где русло глубже всего; нельзя ни отклоняться в сторону, ни сопротивляться течению, нужно слиться с ним, плыть так быстро, как оно повелевает, и в то же время быть на страже, не дать затянуть, захлестнуть себя. Она вся во власти этого фантастического, не поддающегося воображению потока, который идет из центра земли. Толчки высоких валов, набегающих от самого горизонта, сотрясают тело, накрывают с головой, пронизывают насквозь, потом отступают, но вот уже вздымается и настигает ее следующая волна. Когда же им придет конец? Каждый новый вал возвещает о себе напряжением, от которого твердеет живот, он делается твердым и тяжелым как камень; ей страшно, что она не сумеет ни удержать волну в себе, ни последовать за ней, и тогда тело расколется, распадется на части; она вся во власти урагана, и голос теряется в его грохоте, ей хотелось бы уловить этот голос, но она никак не может прислушаться. Потом появляется озеро, водная гладь, и голос снова становится близким. «Скоро конец, — говорит он, — я уже вижу головку». Работа начинается снова, живот твердеет, словно потуги набирают силу, чтобы яростно разорвать ее. «Я вижу лоб». На мгновение она переводит дух, но парус, живот, яйцо раздуваются, она снова отдается неистовому течению, слышит, как рушатся волны, видит пену, кидается в спирающий дыхание поток. «Я высвобождаю плечико». И ребенок скользит, четыре руки подхватывают его, еще связанного с плацентой, медленно отделяющейся от ее тела. Все кончено. Несколько судорог, точно последние беззвучные зарницы, озаряющие небо, когда гроза уходит.

За окном лило вовсю. Эльзе виделись ручейки, быстрые потоки, устремляющиеся в овраги, прорытые восточными грозами. Она прислушивалась к падению нескончаемых струй, словно бы навечно связавших небо и землю, ей казалось, они бьют в ее тело, затопляя его вместе с почвой и деревьями.

Который час? Эльза увидела мерцание огненного глазка противомоскитной спирали, вдохнула источаемый ею запах ладана. Она вновь ощутила в себе покойную силу, свободу, она летела на широких крыльях сквозь пространство и время, от холма к холму, над виноградниками в лощинах, над лесами и известняковой пустошью, в потоке жизни, в минувшем и настоящем. Она беспрепятственно скользила от яви к дремотным грезам, к полуснам, все двери были распахнуты настежь, она ни на что не натыкалась, не срывалась в бездны; тьма и свет рождались из единого источника, тьма рождала жажду света, свет — жажду тьмы, и их чередование наполняло радостью. За холмами и равниной простиралось море — ласковое, надежное, теплое и безбрежное лоно, в котором завязывалась и развязывалась жизнь. Земля, небо, море, время, пространство перекликались между собой, и только неподвижности не существовало. Что такое жизнь и любовь — подъем к истоку или стремление к устью?

Дождь прекратился, капало с деревьев. Эльза задремывала, начинало светать. Два или три раза прокричали сойки, заставив ее открыть глаза. В высоких окнах стоял пепельный рассвет, бледное небо просвечивало сквозь ветви дерева. Ей вспомнилась пора, когда этот час между ночью и зарей был часом любви и сон настигал ее при первых лучах солнца. Доверчивая плоть безмятежно переходила от наслаждения к дреме, Эльза засыпала, прислушиваясь к биению другого сердца, дыханье в дыханье. Блаженное животное состояние, извечное доверие к верности тел, как будто только мысль — источник страха. Не это ли и есть молодость? Быть, жить в разлуке с собственным телом — не начало ли это смерти?

Гроза почти не оставила следов, земля, казалось, не отвечала за ночные страсти. Небо вновь обрело давно утраченную ясность. В воздухе плавал запах эвкалиптов и лаванды.

Эльза растянула гамак, намокший от дождя, опрокинула холщовые кресла, вытащила на солнце диван, обошла посадки: базилик и эстрагон снова зазеленели.

На пороге появился Пюк. Голышом, как всегда по утрам.

— Привет!

Медор, услышав его голос, подбежал, радостно виляя хвостом.

— Был дождь?

— Очень сильная гроза.

Он кинул взгляд в сторону ложбины.

— Вот здорово, теперь соседские лошади вернутся!

Пюк направился к лаванде; ловить голубых мотыльков было невозможно: слишком много пчел собирало нектар в цветах Ему надоело ждать, и он вернулся к мушмуле, где жили большие трехцветные бабочки — рыже-черно-белые, летали они лениво, но поймать их было трудно из-за защитной окраски. Он поискал гусениц.

— Они превратились в бабочек, — сказала Эльза.

— Хорошо бы бабочки снова стали гусеницами. Почему я их всегда замечаю слишком поздно?

Он этих бабочек не любит, за лето убил двух. Одну наколол на кусочек пробковой коры и долго смотрел, как корчится тельце, похожее на длинное бархатистое зерно, как трепещут крылышки. Другую закрыл в банке, куда Тома положил ватку, пропитанную эфиром, — насекомое продолжало летать, колотиться о стенки, потом село, снова взлетело, покачнулось, забило лапками, выпрямилось, опять покачнулось, усики его завибрировали, крылья раскрылись, медленно сложились, и наконец бабочка, как и та, что была наколота на булавку, перестала двигаться. Пюк постиг, что в его власти умерщвлять.

Эльза смотрела на Шарлотту, которая в свою очередь смотрела на своего отца, точнее, пожирала его глазами, — она сидела рядом с ним и тем не менее тянулась к нему, как стебель к солнцу.

— Ты возвращался в Париж, — говорила она, — и решил сделать нам сюрприз, даже не предупредил…

— Да.

— А где ты отдыхал?

— В Италии.

— Хорошо отдохнул?

— Да, хорошо. Я был у друзей, у них есть яхта, мы много ходили под парусом.

— А подводная охота? Ты все еще занимаешься подводной охотой?

— Все еще. Там больше рыбы, чем здесь.

— Ты жил в деревне?

— Да, на юге. Но недолго, мне у моря не работается. Я уехал на север, в окрестности Сиенны.

— Жил в гостинице?

— Да, я люблю гостиницы: никаких забот, сидишь у себя в номере, никто не мешает. По утрам я работал, а около часа уезжал куда-нибудь на машине.

— И ты не скучал?

— Нет, — сказал он, — я никогда не скучаю. Я как-нибудь возьму тебя туда, увидишь, тебе очень понравится.

Она наклонила голову, чтобы коснуться его руки, и глубоко втянула в себя воздух.

— Может, в будущем году?

— Почему бы и не в будущем? Там много красивых мест, я покажу тебе. Я отвезу тебя в Орвьето, в Сан-Джиминьяно.

— А ты уже был там?

— Не раз, я всегда туда возвращаюсь.

— Я никогда не была в Италии, — сказала она.

— Успеешь еще. Обещаю тебе, мы туда съездим.

— Хочешь, я сделаю тебе бутерброд?

— Да. А я сделаю тебе.

Эльза слушала их, следила за тем, как они переглядываются, касаются, льнут друг к другу.

— Я тебе положу черничное варенье, а ты мне — абрикосовое, это Жанна сварила, а потом сделаем наоборот, ладно?

— Ладно.

— Тебе чаю или кофе?

— Ты забыла?

— Нет. Но может, у тебя изменились вкусы. У меня все время меняются.

— Никогда не пью кофе.

— Но иногда ты пьешь китайский чай, а иногда цейлонский.

— Это правда. Но по утрам предпочитаю цейлонский.

— Какие тонкости!

Шарлотта положила ладонь на локоть отца. Безотчетно она повторяет жест матери. Здесь, в этом доме, куда девочка приезжает с самого рождения, у этого стола, Франсуаза ласково проводила рукой по руке Бернара, от локтя к плечу, потом подбиралась к затылку, погружая пальцы в его волосы и одновременно подставляя ему свое лицо с закрытыми глазами, и Шарлотта видела, как отец сжимал ногу матери выше колена, целуя ее веки.

Она никогда не слышала, чтобы родители ссорились, не замечала слез, но однажды, в конце лета, в последний день каникул, они объявили ей, что расходятся. Это событие, которого ничто не предвещало, породило в ней непреходящую настороженность — свершается что-то важное, можно умереть, можно разлюбить, расстаться, а снаружи ничего не видно. Нежные улыбки, поцелуи, ласковость в голосе, и вдруг происходит драма. Шарлотта не пыталась прояснить тайну развода родителей, не задавала вопросов, но часто обо всем этом думала и считала, что, наверно, один из них обидел другого, ей казалось невозможным, чтобы люди расстались вот так, ни с того ни с сего, если кто-то из них не разлюбил и не полюбил кого-то еще. Она воображала, что мать тайно влюблена или что у отца есть другая женщина, попеременно испытывала то восхищение, то ненависть к неверному, и то сочувствовала, то презирала покинутого.

Она поглаживала руку отца, глядя на свои пальцы, двигавшиеся вверх и вниз, не переходя за округлость плеча; затылок и волосы были на территории, куда она не решалась вторгнуться, касаясь их только взглядом, хотя ей хотелось прижаться к ним губами. Рука Шарлотты ласкала кожу, ощущая под пальцами каждую шершавинку, но допроса она не прерывала:

— У тебя не было солнечных ожогов в Италии?

Она сняла несколько шелушинок сухой кожи.

— Как всегда, вначале.

— Почему же ты не намазался маслом?

— Не додумался, — сказал он.

— И никто не додумался?

— Никто.

— Солнечные ожоги вредны для здоровья. Мама говорит, что это очень вредно.

— Она права.

— У нее есть очень хорошее масло. Я тебя намажу, когда мы пойдем загорать.

— Теперь кожа у меня уже задубела.

— И все-таки я тебя намажу. Оно очень хорошо пахнет.

— Ну, а ты, что ты делала до приезда сюда?

Он посмотрел на Эльзу, и этот взгляд, перехваченный Шарлоттой, взволновал девочку.

— Мы были в Пиренеях.

— Погода стояла хорошая?

— Да, все было отлично, отлично. Мы объедались черникой, мне нравится, что язык от нее становится синим, как у чао-чао. Мы много гуляли, играли в теннис. У меня была хорошая компания, иногда мы ходили в бассейн. Нам пришлось вернуться в Париж из-за маминой работы, потом она поехала с друзьями в Португалию, а я сюда. Она мне часто пишет, не меньше двух раз в неделю. Письма. А ты почему не писал мне?

— Ты сама знаешь, я не умею писать, зато я звоню тебе.

— Ну, ты долго не звонил…

— Не очень долго, недели три, не больше.

— Ты считаешь, это не долго?

— Летом линии перегружены, очень трудно…

Она повторила шепотом, сама не зная, хочется ли ей, чтоб ее услышали:

— Ничего себе не долго — три недели! — И начала: — Вы, мужчины…

— Ну, ну, поосторожней, а то я тебе перечислю все недостатки, приписываемые женщинам.

Она поднялась и пошла погладить Медора.

— Знаешь, он слепой, он очень, очень старый и теперь скоро умрет.

Бернар позвал:

— Медор!

Пес не шелохнулся, уши у него были опущены.

— Он тебя не видит и уже не узнает твоего голоса.

— Да, — сказал Бернар, — он и вправду совсем одряхлел.

— Как когда, — сказала Эльза. — Он плохо переносит жару, и лапы у него болят.

— Знаешь, — вмешалась Шарлотта, — остья овсюга забиваются ему в уши и в лапы.

— Здесь жарче, чем в Италии, — сказал он.

— Все лето такое, — сказала Эльза, — а ведь уже начало сентября. Ты ночью не попал в грозу? Теперь сразу начнется осень…

Она не договорила и рассмеялась, потом вдруг встала из-за стола и направилась к лесу.

— Ты сколько здесь еще пробудешь? — спросил Бернар.

— Пока мама не вернется из Португалии. Эльза посадит меня в поезд… во всяком случае, я должна быть к началу занятий, осталось недолго, всего несколько дней.

Он всегда появлялся только проездом, и Шарлотта не спросила, надолго ли он. Все равно ответит уклончиво, оставляя за собой возможность отступления. Утром она увидит, как он поднимает капот машины, проверяет уровень масла, заливает в бак воду, и поймет, что час или два спустя он с нею расстанется.

— Куда пойдем сегодня? — спросила она.

— Сегодня командуешь ты.

Пюк наблюдал за муравьями, которые тащили раненого кузнечика. «Они злые, — сказал он, — он же им ничего не сделал». Он полил муравьев водой, чтобы прогнать их, и завладел кузнечиком. «У него нет лапки, я буду его кормить, но я не знаю, что он ест». Он посадил кузнечика в коробку на листья платана. «Боюсь, ему не выпутаться», — сказала Эльза. Пюк качался в еще не просохшем гамаке, возя ногами по земле. «Мне скучно, пошли гулять, ну, хоть до мойни».

Франсуа уже давно проснулся. Жанна еще спит. Он прислушивается к разговору перед домом, слышит постукивание вилок и ножей по тарелкам, звон чашек. Узнает голос Бернара, которого не ждал. Тома там нет, очевидно, спит, как и Жанна. В спальню доносятся слова: «Орвьето», «Сан-Джиминьяно». Живот Жанны шевелится под простыней. Франсуа хочется ни о чем не думать, просто наслаждаться тем, что он здесь, подле нее, вдыхать ее запах, касаться кожи, видеть, как мерно бьется жилка на шее, слушать дыханье.

Снаружи голоса не утихают: «Пчелы не дают мне ловить бабочек… Они бросаются на меня… эта пчела сейчас укусит Медора… Говорю тебе, иди сюда, это очень опасно…» Низкий голос Эльзы: «Сейчас приду, поем и приду…»

Волосы Жанны. Их запах вдруг затопляет Франсуа: смесь кремния и соли, — и эта масса, это тепло у его плеча, точно прикрытого шелком. Хорошо бы, она проснулась, но будить ее не хочется. Этой ночью дождь прогнал их с широкого пляжа, где они гуляли. В комнате они проговорили до зари, прислушиваясь к грозе. Говорили обо всем вперемежку — о его поездке, о возвращении, о рождении ребенка. «Если он родится раньше, чем ты приедешь, мы будем ждать тебя вдвоем», — о белье, которое надо забрать у прачки, она, наверно, уже открыла свое заведение, у нее было закрыто весь август. «Где твой билет?»-спрашивала Жанна. «В Агентстве, вместе с паспортом. Как бы мне только не забыть свои удостоверения о прививках, они лежат в письменном столе». — «Я заперла ящик стола, ключ в кухне, в коробке из-под чая. Не забудь — в коробке из-под чая. Постель застелена. Ты позвонишь мне?»

Сегодня он переночует в пустой квартире, уложит чемодан, позвонит. «Да, я позвоню. Мои аппараты в ларе?» — «Да. Я поставила на него колыбель, она в упаковке, будь поосторожнее». Они уснули, когда больше не было сил.

Он поворачивается к Жанне, касается своими ногами ее ног, ласкает ее. Она шевелится, приникает к нему, обнимает, заведя руку за его затылок. Она не открывает глаз, но ее сон уже перешел в чувственную истому, и, глядя, как меняется лицо Жанны, Франсуа отдается наслаждению. Голоса снаружи мешаются, теряют отчетливость, куда-то отступают, сливаясь с шорохом ветра, в объятиях которого трепещет платан. Не остается ничего, кроме ощущений, биений, ритмов, омутов, вибраций, воронок, кругов, все более и более сужающихся, и, когда под губами Франсуа губы Жанны шепчут «да, да», то, что было предельным напряжением, расслабляется, растворяется и выплескивается.

Тишина, нега, покой. Потом шумы снова приближаются и звуки обретают определенность.

Пюк и Эльза спускаются в ложбину.

— Ты расскажешь мне что-нибудь?

Эльзе хотелось бы погулять молча, шагать и шагать, но Пюк ненасытен, он живет тем, что ему рассказывают, и тем, что выдумывает сам, его фантазия никогда не иссякает, и по ночам он грезит вслух.

Господин К. на своем винограднике. Пюк так и называет его: Человек с виноградника.

— Пойдем поздороваемся, — говорит Эльза.

Господин К. встревожен ночным дождем.

— Теперь нужна жара, — говорит он, — не то виноград сгниет. Дождь был необходим раньше, а за последние месяцы, как назло, хоть бы капля, хоть бы один листик смочило!

Пюк молча слушает.

— Убил сейчас ужа, — говорит господин К., — вон там, возле мойни, он даже с места не сдвинулся, заглатывал крольчонка.

Пюк хочет посмотреть. Уж лежит на солнце, растянувшись во всю длину, зеленые мухи жужжат вокруг него, иногда опускаются и прогуливаются по его коже, некоторые уже облепили уголки пасти, растянутой черным крольчонком, задние лапки которого еще торчат наружу, кучка мух скопилась у глаз. Пюк наклоняется: «Посмотри!» Он показывает на рану — рубин, окруженный низко летающими мухами, они отгоняют друг друга, чтобы напиться крови у краев этого маленького кратера.

— Это он вилами, — говорит Эльза.

— А где они, вилы?

— Не знаю.

Пюк окликает господина К.

— А где вилы? — спрашивает он.

— Там.

Он кивает на мойню. Да, вилы стоят там, прислоненные к стене. Мальчик подходит к ним с каким-то почтением.

— Зубья не острые, — говорит он.

— Притупились, видно, о землю, — объясняет Эльза.

— А все-таки один вонзился в ужа. Наверно, он сильно ударил.

Пюк возвращается к змее.

— Погляди, у нее на хвосте муравьи, и на крольчонке тоже муравьи.

— Пойдем посмотрим, не созрел ли инжир. Его нужно есть сразу.

Эльза уводит мальчика. Они шагают по тропке.

— Расскажи мне про кролика и ужа. Как ты думаешь, змея напала на него в норе во время грозы? А родителей крольчонка она тоже съела?

Эльза говорит:

— Думаю, это случилось утром, примерно тогда, когда приехал Бернар. Уж, вероятно, растянулся на солнышке, а кролик пришел пощипать травку у края виноградника, и вот…

— Как же он поймал кролика? Тот ведь мог убежать.

Эльза позволяет втянуть себя в игру.

— Не знаю, может, змея его загипнотизировала.

— Загипнотизировала?

— Я хочу сказать, он застыл на месте и дал себя съесть.

— Расскажи. Как все было?

Эльза срывает инжир.

— Осторожнее, здесь осы, — говорит она.

Пюк раскрывает каждую ягоду, прежде чем положить ее в рот.

— А как уж его загипнотизировал?

— Он вдруг увидел громадного ужа — ты сам видел, какой он большущий, — уж свернулся кольцом, только голова торчала вверх, и смотрел на кролика, уставился на него своими черными глазами, крольчонок обомлел, замер на месте и тоже уставился на него, никак не мог оторвать от него глаз. Он стал приближаться к ужу. Его притягивало. А уж не двигался, и кролик подошел еще ближе, и вот, когда он был совсем рядом, уж вдруг прянул, как пружина, и схватил его.

— А потом? Расскажи.

— Он проглотил крольчонка не сразу; сначала обмазал всего слюной, а тот от страха и пошевелиться не мог.

— И не отбивался? Совсем?

— Нет, он покорно ждал. Шерстка у него слиплась, стала скользкая, и тут уж принялся его заглатывать, не сразу, постепенно.

— А потом?

— Потом Человек с виноградника убил его.

— А потом?

— Конец.

В первый раз за все лето она слышит, как в ручье струится вода. Они проходят чуть дальше. Эльза срывает душистый горошек, лиловый и розовый. Интересно, спокойное ли сегодня море? Ветер слабый, мистраль так и не поднялся, не разогнал тучи… Вода будет мутная, придется заплыть подальше, чтобы добраться до полосы чистой воды.

— Хочешь, дойдем до места, откуда видно море?

Но мальчик хочет домой. Они снова проходят мимо инжира, опять срывают несколько ягод. Неподалеку от дома замечают Медора, который ищет их, — бежит, насторожив уши, прислушиваясь, принюхиваясь. Он спускается им навстречу, спотыкаясь о камни.

— Мы тебе инжиру нарвали, — говорит Пюк Тома, растянувшемуся в гамаке.

Тот слушает свой любимый прелюд, читая толстую книгу Дойчера о русской революции. Пюк рассматривает фотографию на обложке.

— Вот так очки! Совсем без держалок.

— Это называется пенсне, — говорит Тома.

— А они вправду щиплют ему нос?[1]

— Приходится, иначе держаться не будут.

— Пойдешь стрелять из карабина?

— Надо мишени сменить, — говорит Тома.

— Я сам все сделаю. Знаешь, человек с виноградника убил старыми вилами большущего ужа.

Эльза смотрит, как они устанавливают мишень.

— Я пошла купаться, — говорит она, — пока.

Когда они подошли к месту, откуда открывалось море и скалистый берег, Жанна вспомнила свой сон. Ей снилось, будто акула хватает белое, удивительно белое тело.

— О чем ты думаешь? — спросил Франсуа.

— О своем сегодняшнем сне, — сказала она.

Они спускались к морю по каменистой тропе мимо цепких деревьев, способных устоять даже в бури равноденствия. Пюк лазал по скалам, бегал, не обращая внимания на осыпающиеся камни. Но стоило Жанне заговорить, как он пошел рядом с нею.

— Видишь, — говорила она, показывая на море, — там был пляж, не скалы, как здесь, а закругленный песчаный пляж у подножия холма. Вода была светлая, но не голубая. Помнишь в фильме Флаэрти об Исландии большую белую акулу, на которую дети глядят с вершины утеса? В моем сне море было такого же цвета, цвета устрицы, а между тем стояла жара. Иногда море бывает таким перед грозой. Песок был усеян крупными округлыми камнями. Я смотрела с вершины холма на купающихся и вдруг увидела акулу, я узнала ее по длинному спинному плавнику и вспомнила, во сне, что видела такую в Бостонском аквариуме. Я ездила туда с отцом, когда мне было пятнадцать лет. Огромный цилиндрический аквариум в спиралевидном углублении, акулы плавают в глубине, их видишь сразу, как только входишь в зал. Я их всегда боялась. Где-то я читала, что французское название акулы[2] происходит от слова «реквием», потому что пловец или человек, потерпевший кораблекрушение, должен попрощаться… с жизнью, если на него нападет акула… В Бостоне я наслаждалась в полной безопасности, оказавшись лицом к лицу с собственным страхом.

Жанна шагала осторожно, в опасных местах Франсуа опережал ее и протягивал руку или подставлял плечо. Пюк, приклеившись к Жанне, глядел на них и, главное, слушал.

— Меня завораживала их красота. Глаза у них ужасающие: радужная оболочка бледно-зеленая, почти белая, а зрачок черный.

Франсуа смотрел на нее, вслушивался в ее голос; она повернула к нему голову и улыбнулась.

— Акула замерла неподалеку от утесов, в правой части залива, головой к холму, который выдавался мысом в море. Купающиеся, за исключением одного, который был в центре, держались левее. Я подумала, что этот одинокий пловец пересекает залив и, должно быть, уже проплыл над акулой, потому что теперь он приближался к остальным Он плыл спокойно, мерно взмахивая руками. Я попыталась предупредить его об опасности, но он меня не слышал. Акула повернулась и, не потревожив воды, двинулась к нему, обогнала, человек ее не заметил, а она продолжала плыть под водой, все быстрее и быстрее. Потом она ринулась на тело, удивительно белое, словно излучающее свет, представляешь? Вода забурлила, запенилась, красное пятно расползлось, как клякса на промокашке. Акула разрезала белое тело пополам, пониже ребер, она трясла его и кусала…

— Это было взаправду? — спросил Пюк.

— Нет, во сне.

— А ты расскажешь мне про взаправдашнюю акулу?

— Я про них ничего не знаю, — сказала Жанна.

Она продолжала рассказывать:

— Ты не можешь себе представить, с какой отчетливостью я слышала удары хвоста напавшей акулы и лязг ее челюстей. И как свободно она двигалась! Словно сожрать человека было для нее пустячным делом, не требовавшим особых усилий. Просто прервала на миг прогулку, чтобы несколько раз щелкнуть зубами.

— Помнишь Мальдорора?

— Это кто, Мальдорор? — спросил Пюк.

— Человек, который был влюблен в самку акулы.

— А она любила его?

— Да. Они встречались в море.

— И она его не съела?

— Нет. Они играли, плавали вместе.

Пюк умолк и уставился на море. Жанна погладила его по голове.

— Здесь акул нет, — сказал Франсуа.

— И всюду полно народа, — заметила Жанна.

Они приближались к берегу. Перелезли через несколько камней и вышли наконец на извилистую тропку, проложенную за много лет курортниками. Обнаженные тела, пропитанные солнцем, почти сливались со скалами. Был час, когда возвращаются суда, бросая якорь на рейде.

Наконец они добрались до своих излюбленных плоских глыб. Жанна узнала полотенце Эльзы. Франсуа перенес Жанну через последние скалы. Он прижал ее к себе, поцеловал и потерся щекой о ее волосы. Она была тяжелая, он опустил ее на камень.

Эльза плавала далеко в море, Пюк позвал ее, но она не услышала. Жанна растянулась на камне, опустив ноги в воду. Она сняла платье и лежала нагишом.

Франсуа тоже разделся. Он развязал большой мешок, вынул поплавок, маску Пюка, квадратную простыню, на которой они с Жанной загорали вдвоем. Он упивался великолепным днем, небом уходящего лета. Можно ли потерять сознание от неги?

— Я буду ловить крабов, а потом, может, пойду на маленький пляж повидаться с одним приятелем? Хорошо?

— Я привяжу тебе поплавок.

— Мне не хочется купаться.

— Ну все-таки надень его, на случай если передумаешь…

Жанна совершала обычный пляжный ритуал. Франсуа растянулся у ног жены, замкнув браслетом пальцы вокруг ее лодыжки; он поцеловал ступню Жанны и долго не отрывал полуоткрытых губ от ее кожи. «Моя богиня плодородия», — прошептал он. В этой женщине, носившей в себе их ребенка, когда она вот так стояла или лежала на фоне чистого средиземноморского пейзажа, словно рожденного пространством и светом, было для него что-то противостоявшее всем страданиям и несправедливостям мира.

Она встала на колени, ее глаза встретились с его глазами, потом она отвела взгляд и посмотрела на утесы.

— Пюк охотится на крабов, он обнаружил их там вчера.

Она поискала глазами Эльзу и наконец заметила в море темную точку.

— Мне всегда страшно из-за катеров, — сказала она, — надо бы уничтожить этих «Рива», всех до единого. Я лягу с тобой, — добавила она.

Они лежат бок о бок на широкой каменной плите, слегка наклоненной к солнцу, и почти не разговаривают. Один проронит слово, вздохнет, другой вздохнет в ответ. Грозные военные самолеты бесшумно рассекают небо, тихоходные тарахтелки следуют вдоль линии берега, таща за собой длинные колбасы с рекламой сигарет «Стьювесант».

— Вот гадость, — говорит Жанна, — даже здесь…

— В каком это Евангелии Иисус говорит: «Боже мой, для чего ты меня оставил?» — спрашивает Франсуа. — Это было в Гефсиманском саду, он уединился, но попросил учеников быть с ним сердцем, он уже знал, что придет Иуда. Но когда он вернулся к ученикам, то нашел их спящими…

— Ни на кого нельзя положиться…

— Ужасно. Самая жестокая мысль на свете. Когда я был ребенком и отец оставил меня, я почувствовал себя совершенно одиноким и бессильным.

— Ты сильный.

— Не знаю.

— Из нас двоих ты сильнее. Ты не покинут, и нет Иуды… Впрочем, это все не так-то просто, может, Иуда был необходим, чтобы Иисус осуществил положенное? А что, если он пожертвовал собой, предавая?

— Мне это никогда не приходило в голову, — сказал он.

Он поцеловал ее и рассмеялся. Некоторое время они молчали, отдаваясь солнцу.

— Это в Евангелии от Марка, — сказал Франсуа. — И сказал он это не в Гефсиманском саду, а позднее, уже на кресте. — Он повернулся к Жанне. — Я больше не буду уезжать, — сказал он, — это в последний раз. Не хочу больше оставлять тебя одну.

Эльза приблизилась к паруснику, только что бросившему якорь, обогнула его и поплыла дальше к Бастид-Бланш. Тело скользило в воде и оставляло за собой прямой след. Она долго плыла, ощущая пьянящую радость, потом повернула обратно. Она знала, что, держась дальше от берега, скорее увидит высокий гранитный камень на вершине скалы, который служил ей ориентиром. Она различила Жанну и Франсуа, белую купальную простыню, слева от них увидела фигурку Пюка, он бегал по утесам, бережно держа свою маску, наверняка полную воды, в которой плавает несколько крабов. Приблизясь к берегу, она увидела пару отчетливее. Жанна раскинулась на спине, вытянув ноги, согнув одну руку и поглаживая другой спину Франсуа, голова которого лежала на ее бедре. Эльза подумала, что сегодня вечером он уезжает. Шарлотты и Бернара на пляже не было. Она переменила направление и поплыла к Пюку, окликнула его. Он остановился, помахал рукой и высоко поднял маску, чтобы Эльза ее увидела. В ту же минуту показался Тома, который спускался на мотоцикле по крутому склону. На мгновение он исчез, потом его силуэт обозначился на фоне неба неподалеку от торчащей вверх гранитной глыбы. Он глянул вниз, обнаружил Жанну и Франсуа. «Что он теперь сделает?»-подумала Эльза. Он кивнул головой, повернулся спиной к морю и спустился по восточному склону холма.

Эльза вылезла на берег в нескольких шагах от Пюка. Он выудил своих крабов, одного за другим, осторожно держа их между большим и указательным пальцами, как учил его Тома.

— Ты не купаешься?

Он ответил, что ему не хочется. Когда она легла, он прикорнул рядышком.

— Я хочу, чтобы ты мне рассказала про акулу, — сказал он.

— Немного позже.

Он настаивал:

— Я хочу.

Эльза глядела вдаль: чайка рисовала узоры на небе, потом спустилась к воде, оттолкнулась от нее, взмыла в воздух и растаяла вдали. Пюк возился с крабами, потом снова начал приставать к ней со своей акулой.

— Немного позже, — повторила Эльза. — Может, поохотишься пока на крабов?

— Сейчас слишком жарит солнце, они прячутся.

Она ответила, что есть такие места, где тень, даже сумрак, солнце туда не проникает.

— Тогда я хочу винограда, — сказал он.

Эльзе не хотелось, чтобы он шел к Жанне и Франсуа; она продолжала следить за курбетами чайки.

— Ну, что тебе рассказать? — сказала она. — Хочешь, поговорим о чайке?

— Если хочешь. Но меня интересуют главным образом акулы.

— Здесь нет акул.

— Но в море есть.

— Да, только далеко от берега, поближе к Греции или к Африке.

— Ты можешь привести ее сюда, — сказал он.

— Могу, — сказала Эльза. — Ну, а кого еще, кроме акулы?

— Дельфина.

— Ладно, и, может, чайку тоже?

— Ну, ладно, чайку.

— Она была ранена, и дельфин…

— Ее ранила акула, — настаивал мальчик.

— Не думаю.

— Да. Когда чайка ловила рыбу…

— Лучше пусть чайка была ранена, а дельфин это увидел и защитил ее от акулы, которая хотела ее сожрать.

— Нет. Чайку ранила акула, у нее жуткие зубы.

— Не думаю, чтобы акула могла ранить чайку, она ее убивает одним махом и проглатывает.

— Не всегда, — заявил Пюк.

— Ты мне не веришь?

— На этот раз она ее не убила…

— Ну, если хочешь, — сказала Эльза.

— …она ее ранила.

— И какая же это была рана?

— Может, она…

— Что?

— Порезала…

— Ты хочешь сказать, нанесла ей удар зубами?

— Ну да, удар зубами… Пусть будет так: чайка получила сильный удар зубами.

— Значит, это будет история акулы, чайки и дельфина.

— Нет… я хочу…

— Чего ты хочешь?

— Пусть акула будет матерью дельфина.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что акула не может родить дельфина, акула и дельфин не могут пожениться, как не могут пожениться собака и кот, человек и львица.

— Но ведь был человек, который любил самку акулы.

— Кто тебе это сказал?

— Жанна.

— У них не было детей, не могло быть.

— Тогда пусть акула не будет другом дельфина.

— Ладно. А чайка? — спросила Эльза.

— Чайку ранила акула.

— Ну, поглядим. С чего начнем?

— Теперь твоя очередь рассказывать, — сказал Пюк.

Эльза говорит, но мысленно она сейчас с Жанной и Франсуа на большом плоском утесе. На этом самом утесе — о, как давно это было! — она сама окончательно уверилась, что сбылась ее надежда и она действительно ждет ребенка. Солнечный ожог тех дней и вкус соли! Это был не сентябрь, как теперь, а июнь, и скалы в те годы были еще безлюдны. Обычно они брали с собой книгу и по очереди читали вслух. Он как раз читал, когда она подумала о ребенке и, наверно, положила ладонь себе на живот, во всяком случае, сейчас ей так представляется, может, потому, что у нее на глазах этот жест не раз повторяла Жанна. И наверно, живот был у нее обжигающе горяч, как сейчас, от жара, рожденного одновременно жизнью и солнцем. День тогда был спокойный, тихий, море плескалось чуть слышно. Если счастье заключается в надежде увидеть осуществление твоих желаний, то утро было одним из счастливейших в ее жизни. Потом родился Антуан…

Эльза приоткрывает глаза и видит воду у своих ног. Как будто ничто не изменилось с тех пор, во всяком случае, она может так думать: за холмом прячутся дома, сентябрьские отпускники жаждут одиночества и день за днем возвращаются на свои излюбленные места, точно пчелы в свои соты. Эльза поворачивает голову, и снова ей кажется, будто не прошли годы.

Она смотрела на глаза, которые двигались, читая, вдыхала острый запах кожи у подмышки. В то утро они читали «Короля Лира». Он поглядел вверх, на высокую гранитную глыбу, вздымавшуюся, точно экран, заслоняя небо, казалось, равновесие ее непрочно и она вот-вот свалится в море или разлетится в куски, рухнув на скалы. С тех пор она не сдвинулась ни на дюйм, но всякий раз, когда Эльза глядит на нее, сердце сжимает страх. Высокий камень здесь, в этом райском уголке, напоминает ей, что беда, как гигантский меч, может обрушиться на людей в любой момент.

Пюку не терпится услышать рассказ. Эльза вдруг понимает, что он обращается к ней. Она унеслась далеко, она была в другом мире, не существующем для мальчика, который уже копит свои собственные воспоминания, и их частью станет, возможно, образ беременной Жанны, рассказывающей на крутой тропинке свой сон об акуле.

— Ты согласна, начнем с акулы?

— Поглядим, — отвечает Эльза, торопливо соображая, что бы ей придумать.

— Дело было в Бастид-Бланш, ты ведь знаешь это место?

— Я туда езжу с моим отцом, — сказал Пюк.

— В Бастид-Бланш большой песчаный пляж, а не утесы, как здесь.

— Там тоже есть утесы.

— Да, по обе стороны пляжа.

— Как в Жаннином сне, — сказал Пюк, — но в ее сне были еще пальмы, ну конечно же, там были пальмы.

— Утром, на заре, народу немного, но попозже возвращаются суда, очень красивые суда, они не пристают к берегу, а бросают якорь в море. И иногда за красивыми судами плывут рыбы.

— Ты хочешь сказать: крупные рыбы?

— Да, очень крупные. И вот случилось, что однажды так приплыл к Бастид-Бланш дельфин. Ты ведь знаешь, дельфины любят общество людей. Говорят, их теперь дрессируют, чтобы они носили взрывчатку.

— Зачем взрывчатку?

— Чтобы взрывать вражеские корабли.

— И тогда дельфин умирает?

— Да, и погибает много людей.

— Они тонут?

— Если их не убивает взрывом. В тот день дельфин плыл за парусником. Он нырял, подпрыгивал, удалялся, возвращался и до того увлекся, что, должно быть, по рассеянности проглядел, как море мелеет. И вдруг заметил, что его окружают корабли и даже пловцы…

— Это была мама-дельфин?

— Ладно, пусть будет мама. И вот мама-дельфин поняла, что она оказалась совсем рядом с пляжем, и быстро поплыла обратно в открытое море. Она плыла без остановки, пока не добралась до глубокого места. Был уже полдень, она все плыла и плыла, как вдруг увидела, что над нею бьется на воде чайка. Тогда мама-дельфин вынырнула на поверхность и увидела, что чайка ранена. Одно крыло у нее было сломано и одна лапка почти вырвана, так что чайка не могла взлететь.

— Это на нее напала акула.

— Может, акула, может, охотник, а может, она подралась с другой птицей. Неизвестно, мы этого никогда не узнаем. Дельфин стал кружить вокруг чайки, пытаясь взять ее на спину, но та все соскальзывала, она была очень неуклюжая…

— Из-за своей раны…

— Да, ей больно, она мучается. Дельфин и говорит ей: «Я буду подталкивать тебя головой, ничего другого не придумаешь. Где ты живешь?» — «Очень далеко, — говорит чайка, — на острове Левант».

Название острова срывается с губ Эльзы само собой, безотчетно всплывая из глубин памяти. Ребенком она часто бывала на Золотых островах. Их всего три — Бого, Порт-Кро и Левант. Левант — самый дикий из них. Она любила совершать прогулки к маяку на оконечности острова. Этот маяк обладал для нее особой притягательностью, потому что летом, в родительском доме, который глядел окнами на острова, она поджидала каждый вечер, пока над морем, покинутым солнцем, зажжется вращающийся огонь; вода вдруг темнела, хотя небо оставалось еще светлым, беззвездным. Три острова перегораживали горизонт. Маяк начинал свой круговой обход, и у Эльзы становилось покойно на душе: все в порядке, так было вчера, так будет завтра. Только маяк зажигался с каждой ночью чуть раньше, отмечая очередной шаг к началу школьных занятий и возвращению в серые, плоские края. И по мере того, как опускалась ночь, маяк сверкал все ярче. Его лучи добирались до ее кровати, вспыхивая через равные промежутки времени, точно дыхание света. Маяк был живым присутствием, он подмигивал, словно дружеский глаз, и с тех пор, как она увидела его на острове, каждый раз, когда луч пробегал по ее простыне и по стене, ей казалось, что это бдит над нею чей-то благожелательный взгляд.

— Ну, и что тогда? — сказал Пюк.

— Тогда дельфин говорит: «Может, подплывем поближе к берегу?» Но чайка не соглашается. «Мое гнездо там, на острове, — говорит она, — я хочу туда». Тогда добрый-предобрый дельфин говорит: «Послушай, я попробую помочь тебе добраться до острова. Может, нам встретится корабль, который захочет подобрать тебя. Иногда, с твоего разрешения, я буду покидать тебя, чтобы поесть и передохнуть, не то я так устану, что утону». И вот они отправились в путь, дельфин все подталкивал чайку, стараясь не задеть лапку и крыло.

— А он знал дорогу?

— Он хорошо знал эти места. Остров Левант был примерно в двадцати километрах.

— Девять километров — это далеко?

— Девять километров — это много, но двадцать — это два раза по девять и еще немножко. Ну вот, так они спокойно, мерно двигались вперед. Остров виднелся вдали, но в точности разглядеть было ничего невозможно. Чайка думала: какой этот дельфин добрый и сильный. Он всплыл на поверхность, и ему удалось посадить ее на спину, он старался не погружаться в воду. Ветер обтекал чайку, а дельфин все тянул и тянул…

Эльза чувствует, что мысли Пюка витают где-то далеко. Она умолкает. Ребенок даже не замечает этого, он смотрит на море.

— Остров Левант отсюда не виден? А Греция далеко?

— Очень далеко.

— Больше тысячи километров?

— Да. Больше.

— Мой отец на острове, который называется Калиннос. Там есть ловцы губок.

— Ты знаешь, что твой отец — мой сын?

— Конечно, знаю. А там есть акулы?

— Возможно, но, должно быть, они не опасны, иначе ловцы губок не стали бы нырять.

В открытом море проносится «Рива», за катером мчится человек на водных лыжах. Мотора отсюда не слышно. Белый след на воде похож на стрелу, выпущенную человеком, который, стоя, скользит по морю.

— Видишь, — говорит Эльза, — они держат курс на остров Левант. Тебе он не виден, потому что его скрывает мыс Тайа.

Они замолкают и растягиваются на солнце; лежать на камне неудобно, и мальчик кладет голову на живот Эльзы. Он следит глазами за катером.

— Ну вот, он миновал мыс, — объявляет Пюк.

Он оборачивается к Эльзе.

— Рассказывай дальше, — говорит он, — но я хотел бы про акулу.

— Сейчас. Дельфин плыл уже долго и почувствовал, что устал и проголодался. «Послушай, — говорит он, — я нырну, мне нужно подкрепиться, съесть несколько рыбок. Жди меня здесь, я скоро вернусь, не трогайся с места». Дельфин ныряет, ловит рыб, проглатывает их. Через четверть часа он возвращается, как обещал, но что он видит? Кто это плавает вокруг чайки?

— Акула?

— Акула. Не большая акула, а маленькая, таких называют синими, потому что кожа у них серо-синяя, как грифельная доска. Дельфин тут же всплывает на поверхность. Птица отчаянно бьется, пытаясь взлететь, она чувствует, что возле нее рыщет акула, и хочет от нее спастись. Дельфин ни минуты не колеблется, он умен и отважен. Разогнавшись вовсю, он стремительно кидается на акулу, отталкивает ее, наносит ей удары головой и в то же время срамит ее. «И не стыдно тебе, — говорит он ей, — ты, самый грозный обитатель моря, самый сильный, самый быстрый, и хочешь сожрать чайку!» Акула отвечает, что она съедает все, что попадает ей на зуб, — чайку так чайку, человечью ногу так человечью ногу, банку так банку, рыбу так рыбу, — что встретит, то и глотает. Дельфин без устали нападает на нее, наносит ей один за другим сокрушительные удары, и в конце концов акула, обессилев, прекращает бой и уплывает разочарованная.

— Но это не отец-акула. Ты мне обещала, что будет отец-акула.

— Может, это и отец-акула, но только усталый и не очень голодный…

— Или акула разобиделась, а может, была больная…

— Возможно. Во всяком случае, чайка была спасена. Она снова забралась на спину дельфина, и они опять пустились в путь. Море было спокойное-спокойное, ни малейшего волнения. К счастью, не было ветра. Дельфин очень боялся, что у него не хватит сил, чтобы доплыть до острова Левант. Иногда чайка говорила ему: «Отдохни, ступай поешь». Но он больше не решался оставить ее одну. Он только останавливался время от времени и опускал свои плавники, а она смотрела, как приближается ее остров, она уже начинала различать порт, маяк, деревья, скалы. Ее гнездо было неподалеку от маяка. Они повстречали других дельфинов и тунцов, которые выпрыгивали из воды, сверкая на солнце.

Так они плыли до сумерек, и, когда приблизились к берегу, дельфин остановился в последний раз и спросил: «Где в точности твой дом?» «На скалах, справа от маяка», — ответила чайка. И тут они увидели летающих чаек, и раненая позвала их — закричала что было мочи; они ее услышали и стали кружить над дельфином и его пассажиркой.

— Не пассажиркой, а чайкой, — поправил Пюк.

— Да, чайкой. Они показали дельфину, где живут. Он подплыл к самым прибрежным утесам, чтобы раненая могла перебраться туда, не причинив себе сильной боли. Ее сразу окружила вся птичья колония. Дельфин попрощался с чайкой. Она его поблагодарила. «Надеюсь, ты приплывешь повидаться со мной?» Он пообещал, потом нырнул и в эту ночь спал долго-долго.

— Он не поел?

— Я думаю, он сначала поспал.

— Он не встретил акулу?

— Нет, в ту ночь не встретил.

Эльза умолкла, погладила Пюка по голове.

— Я хочу винограда, — сказал он.

— Ладно, сейчас пойдем туда.

Она поглядела на восток и заметила две точки, приближающиеся к берегу, головы были под водой, но крохотные перископы дыхательных аппаратов, которые параллельно двигались вперед, торчали наружу.

— А вон Шарлотта и Бернар, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— По манере плыть. Трудно объяснить.

Шарлотта вынырнула, помахала рукой и закричала: «Мы выходим!» Они вылезли на берег у ног Жанны и Франсуа. Тогда Эльза встала и сказала Пюку:

— Пошли поедим винограда.

Все шестеро собрались вместе. Мальчик спросил, где Тома, Эльза сказала, что видела, как он проехал туда — она показала на утесы возле пляжа.

— Сходи за ним или отнеси ему винограда.

Бернар лег на спину, лицом к солнцу, Шарлотта смотрела на его массивное загорелое тело, перерезанное тугими плавками, и повторяла про себя слова, прочитанные зимой в книге по сексуальному воспитанию. Она пыталась понять. Нередко она разглядывала в маленьком зеркальце свой живот, покрывающийся внизу пушком, и каждый день ждала, что придет менструация. Тогда все изменится. У нее начинали набухать груди, бегая, она ощущала их, они выступали под майкой, от соприкосновения с холодным топорщились и твердели. Ей нравилось дотрагиваться до них.

Шарлотта растянулась возле Бернара, продолжая твердить про себя заученные слова, такие точные и в то же время полные тайны, почти магические. Взгляд ее нередко возвращался к Жанне и Франсуа. Ее завораживал живот Жанны. Ей говорили, ее не раз убеждали, что роды — естественный акт, но она воображала чудовищные разрывы, жуткую боль, о которой никто никогда не упоминал. Полюбит ли кто-нибудь ее? Когда? Любили ли друг друга ее отец и мать? Как любят Жанна и Франсуа? И будут ли они всегда любить друг друга? Ребенка ведь можно зачать и без любви. Шарлотта огляделась вокруг: все эти люди, которые плавают, загорают на солнце, те, что идут по тропинке, и те, что живут в домах за холмами, ее учителя, и те, кем она восхищается, и те, кого она ненавидит, — все, все были зачаты мужчиной и женщиной. Эта мысль внезапно пронзила ее и потрясла.

Вот возвращаются Тома и Пюк. Тома никогда с нею не разговаривает, будто она вовсе не существует; за столом он прерывает ее и, не глядя, отталкивает, если она заняла его место. А Пюк его обожает, и это нервирует Шарлотту.

Она спит в одной комнате с Пюком, по утрам он голышом отплясывает на кровати какой-то «танец скальпа». Он смеется, окликает ее, иногда будит, приводя в ярость, чтобы она посмотрела, на него, нагого. Но Пюк ведь ребенок. И все же непривычная плоть мальчика тревожит ее всякий раз, когда она вытирает его после душа, задерживая полотенце дольше, чем это необходимо.

Тома уселся, свесив ноги в воду. Море разволновалось, на всем пространстве от горизонта до берега оно пестрит белыми пятнами, которые вскипают на кубово-синей воде, закручиваются и раскручиваются непрерывными спиралями.

Подошла Жанна, взяла виноград и снова села спиной к солнцу, повернув лицо к Франсуа. Она обобрала гроздь и кладет виноградины ему в рот, одну за другой; не открывая глаз, он положил ладонь на колено жены.

Шарлотта тоже встала, выбрала гроздь, окликнула отца: «Хочешь винограда?» Он сказал, что хочет, протянул руку. Пюк уселся возле корзины и принялся уплетать все, что там было. После фруктов захотел хлеба с сыром, потом попросил пить, а наевшись досыта, заскучал и пошел к Тома, который, сидя поодаль, пел под гул ветра.

Шарлотте было бы приятно, если бы отец взял ее руку, ей хотелось положить голову ему на грудь. Он, возможно, мог бы ее понять и объяснить ей, она сама не знала, что именно, но что-то важное, чего она не знает и чего ей не хватает. Жить бы им вместе — только она и он! Она заботилась бы о нем, вела бы хозяйство, поджидала бы его, они бы уезжали вместе путешествовать, она бы собирала и разбирала его чемоданы, отвечала на телефонные звонки, пусть бы он встречался со своими подругами, но жила бы вместе с ним только она одна. Сегодня она была совершенно счастлива. Они купались в заливчике, плавали, ныряли, играли, а когда почувствовали себя усталыми, забрались на скалу, о которую плескалась вода, — островок, настолько крохотный, что на нем едва можно было усесться. Оттуда им был виден пляж, усеянный телами, слышны крики купающихся; яхты выходили из маленькой гавани, подымали паруса, они глядели, как эти яхты проплывают, удаляясь в открытое море. «Неплохо было бы иметь яхту», — сказал Бернар, и она, отвечая, как эхо, вскрикнула: «О! Это было бы гениально! И куда бы мы направились?» «В Италию, навстречу приключениям, спустились бы, может, до самой Греции. Уехали бы на все лето, взяли бы с собой друзей, ты бы пригласила кого-нибудь из приятелей своего возраста, не то тебе в конце концов стало б с нами скучно». Она ничего не сказала. С ним всегда так, и каждый раз она попадает в ловушку, а он даже ничего не замечает. «Он очень мил, но ничего не понимает», — подумала она.

И теперь, вытянувшись на солнце, она глядела на уснувшего отца. Скоро он уедет в Париж, изредка будет звонить ей по телефону, поведет в кино, в ресторан. Только и всего. Чего бы она не отдала за то, чтобы он сейчас открыл глаза, улыбнулся ей и сказал: «Пошли, мы уезжаем. Пошли!»

Эльза смотрела на Шарлотту и слушала шум моря. Она вспоминала, какой была сама в этом возрасте.

Она в комнате у бабушки, берет с камина и прижимает к ушам две одинаковые раковины, коричнево-белые, гладкие, блестящие на спинке, а на брюшке — светлые, розовые, с тоненькими прожилками, сходящимися к длинной узкой щели с загнутыми краями. Сначала холодное мраморное прикосновение, потом раковины согреваются от тепла кожи. Она слушает, и ей кажется, что безжизненные раковины огромны, как море и ветер. Раковины лежат симметрично возле двух бронзовых статуэток в стиле девятисотых годов. Это девочки, играющие в серсо, на них широкополые шляпы, из-под которых выбиваются локоны, платья с пышными рукавами и юбками до пят, с воланом по подолу. Примерные девочки, которые ей кажутся смешными.

Слушая море, шумящее в раковинах, она представляет себе то единственное, которое знает, — море своих летних каникул, серое или бурое, все в длинных волнах, окаймленных пеной, заливающее во время прилива аспидные волноломы, скользкие от морских водорослей и голубоватых ракушек после отлива. Воздух напоен острыми запахами моря, которые позднее, уже молодой женщиной, она ощутит на человеческом теле. Иногда это серо-бурое море становилось на солнце переливчатым, приобретало оттенок светлого олова, тот непередаваемый сизоватый тон, который она называла «цвет-глаз-моей-мамы». Вот она идет по волнолому, стараясь нагнать убегающие волны, или, наоборот, отступает перед приливом, пугая себя: «Что, если я упаду или какая-нибудь волна повыше и посильнее смоет и унесет меня?» Она продолжает эту любимую игру и на огромном пляже; с одной стороны море, с другой — дюны, между ними — песок. Погружая ступни в воду, она стоит недвижимо, долго-долго, вода поднимается по ногам, она чувствует ее холодок у щиколоток, потом на коленях, еще выше, она оборачивается, смотрит на дюны, на спокойные волны, которые обошли ее и разбиваются все дальше и дальше. Она еще не умеет плавать. Так она стоит, пока ей не станет очень страшно, потом срывается с места и бежит к полосе сухого песка. В отлив она поступает наоборот — заходит подальше, погружается в воду до бедер, а потом ждет; вода отступает, обнажая мокрые колени, понижается до щиколоток, течение подмывает песок вокруг ступней, у нее такое ощущение, будто она вязнет. Мокрый пляж точно живой — что-то всасывается, булькает, взлетают в воздух крохотные фонтанчики, вздымаются узкие ленточки песка, какое-то существо зарывается в песок, другое убегает, море выбрасывает на берег и затягивает обратно белых медуз. Все шевелится, трепещет, растревоженное могучим движением отлива. Позднее, в любви, она снова столкнулась с этой неиссякаемой подвижностью, с этим извечным чередованием прилива и отлива. Море было и остается для Эльзы бьющимся сердцем, сердцем земли, в такт которому пульсирует ее собственная кровь.

Она подымает глаза. Все молчат; это самый знойный час, она не припомнит такой жары в сентябре. Жанна и Франсуа лежат неподвижно, его ладонь покоится на ее животе. Шарлотта, устав глядеть на спящего отца, вскарабкалась вверх по тропке и стоит у высокого камня, выпрямившись во весь рост, устремив взгляд на залив. Вот она повернула голову. Заметила ли она, что Эльза на нее смотрит? Теперь она спускается, перепрыгивая с уступа на уступ, все тело у нее бронзовое, только на границе трусов, которые она никогда не снимает, узенькая белая полоска. Она проходит мимо Эльзы, не посмотрев на нее, и присоединяется к Тома и Пюку, которые жуют, глядя на залив. Шарлотте, должно быть, скучно, думает Эльза, и ей приходит на ум, что воспоминания — странная вещь, они всегда застигают врасплох, даже если полагаешь, что тебе известен механизм их возникновения, если ты точно знаешь, что их вызывает и что вытесняет. В детстве бабушкины раковины дарили ей море, теперь море выталкивает на поверхность эти раковины, возвращая ее в дом, где протекало детство.

По утрам она входила в спальню к бабушке, которая еще лежала на медной кровати, голова ее покоилась на горке подушек — «из-за сердца», говорила бабушка; бело-розовая вставная челюсть поблескивала в стакане с водой, серый, уложенный волнами парик красовался на маленьком цоколе рядом с очками в металлической оправе, которые сейчас опять вошли в моду. Возле лампы были набросаны в беспорядке газеты. Первый звук, который слышала Эльза, проснувшись, был шум трамвая: пронзительный лязг на спуске, непрерывное кряхтенье на подъеме и громкие трели звонка, приводимого в действие ногой кондуктора. Окна выходили на городской парк, где росли те же деревья, что и в саду, — проспект был прорезан в гуще леса. Сквозь листву Эльза мысленно видела заросший овраг, куда она поспешит после уроков. Даже летом в этом овраге бывало сумрачно: красные буки не пропускали солнца. Осенью она бегала вверх и вниз по склонам, усыпанным мертвыми листьями.

Бабушка поднималась с постели — зимой бывало еще темно, — вставляла свои зубы и несла к зеркалу свой парик. Потом наступала минута, когда сверху доносились шаги, привычно постукивали каблуки домашних туфель без задника. «Встала твоя мать», — говорила бабушка. Она прислушивалась к шагам, прерываемым то тишиной, то бульканьем воды в ванной. Им известно все, что происходит наверху: вот мать останавливается перед шкафом, раздумывая, какое платье выбрать, одевается, долго сидит перед зеркалом, расчесывая щеткой волосы, перекинутые с затылка на лицо, потом укладывает их, закручивает в пучок, закалывает длинными шпильками, которые потом, на протяжении всего дня, будет терять по всему дому. Вот шаркнул по паркету вытянутый из-под рояля табурет, прозвучало несколько гамм и арпеджио, наигранных быстрой рукой, затем еще что-то, возвещающее сегодняшнее настроение матери. Эльзе вспоминаются «Сады под дождем» и «Полонез» Шопена, которые вызывали у нее страх, «Капля воды», которая позволяла надеяться на нежность и ласку, соната Моцарта, казавшаяся ей тогда чересчур жеманной и изысканной.

Несколько месяцев назад, гуляя по городу, ставшему чужим, она пошла поглядеть на большой причудливый дом, где провела детство. Она остановилась на противоположном тротуаре, спиной к парку, по улице все еще ходили трамваи, но не с таким грохотом, как раньше, она узнала деревья в глубине сада, заметно подросшие, а на самом проспекте — растрепанную плакучую иву, которую всегда недолюбливала. К Эльзе подошла и остановилась старая женщина. После недолгого молчания она спросила, знаком ли Эльзе этот дом. Эльза ответила, что нет, не знаком, просто она разглядывала голову собаки, вырезанную из камня. «Это не собака, это — волк», — сказала старуха. Эльза изобразила удивление. «Я живу тут, поблизости, немного ниже по этой улице, — продолжала та, — и сейчас очень боюсь, потому что несколько недель назад в этом доме произошло убийство». Эльза промолчала. Но память уже мчалась галопом, узнавая комнаты, двери, взбегая по темным лестницам, проникая в чуланы, приподымая занавески, заглядывая во все закоулки, пробираясь на балкон, невидимый с улицы и выходивший как раз на эти самые высокие деревья, под ними в ее время жили сменявшие одна другую собаки. Она говорила себе: «Тут, в каком-то месте, которое я не могу не знать, где я столько раз проходила, в одной из комнат, где я сама дрожала от страха, когда родители путешествовали, а мы с бабушкой оставались одни и закрывали все ставни перед наступлением ночи, а потом обходили вдвоем весь дом сверху донизу, зажигая повсюду электричество и выключая свет только после того, как хорошо все осмотрим, даже погреб, опасный, по словам бабушки, потому что оттуда ведут двери в гараж — большой, пустой, мрачный гараж с пятнами масла на полу и неистребимым запахом бензина и каучука, да, вот тут, в этом доме, убийца преследовал или застал врасплох женщину, здесь он убил ее». Эльзе всегда было здесь страшно, и теперь, после того как миновало столько лет, в сущности, целая жизнь, за время которой она, как ей казалось, забыла свое детство, страх вновь овладел ею.

Франсуа поднялся, он протянул руки Жанне, и она засмеялась: «Я становлюсь тяжелой!» Они пошли к воде и медленно поплыли, почти не взмахивая руками. Шарлотта нырнула. Тома сказал Пюку:

— Пошли поплаваем?

— Еще не хочется, — ответил мальчик.

— Ну что ж, тогда — привет!

Он соскользнул в воду и с бешеной скоростью устремился в открытое море. Бернар все спал. Пюк не знал, чем заняться, он подошел к Эльзе и спросил, скоро ли они пойдут домой.

— Вот они вернутся, и пойдем, если хочешь.

— Но Тома уплыл надолго, он всегда заплывает очень далеко.

— Тома ждать не будем, у него мотоцикл.

— А Бернар спит.

— Разбудим.

— Я не сплю, — сказал Бернар, — я просто молчу.

— И вообще пора домой, — продолжал Пюк. — Франсуа должен уложить чемодан.

Эльза подумала, что завтра они вернутся сюда, а Франсуа уже с ними не будет.

Когда Жанна вернулась из Ниццы, солнце уже зашло. Все ее ждали. Да, Франсуа уехал, все в порядке, теперь он уже, вероятно, дома, она совсем отвыкла от толкучки, от толпы туристов, ей нужно немного отдохнуть. Она извинилась и ушла к себе, кровать была не застелена, на ней кучей лежали купальные полотенца, разбросанные подушки. От Франсуа никогда не оставалось никаких следов, разве что какая-нибудь книжка или фотография, привезенная из дальних краев.

Жанна прилегла, у нее ныла поясница, она положила руки на живот; слух и осязание сливались воедино, она слышала и чувствовала своего ребенка: он двигался медленно, как судно, ставшее на якорь в спокойном море. Благоухание жимолости проникало через окно, был час, когда Эльза и Тома обычно слушали музыку, Жанна узнала голос Кэтлин Феррье. Ветер стих. Мягкий голубой сумрак, песня, запахи сада обволакивали Жанну точно так же, как ее собственное тело охраняло и окружало дитя.

Вдруг раздался скрежет тормозов и одновременно визг собаки. Машина остановилась, на шоссе послышались шаги, быстрые голоса, звуки клаксона; хлопнули дверцы, и машина уехала. Все это заняло не более двух-трех минут.

Пюк тут же сказал отчаянным голосом, губы его дрожали: «Это Медор, я видел, как он ушел», — и, прежде чем его успели остановить, мальчик вне себя, с обезумевшими глазами кинулся к виноградникам. Эльза окликнула собаку, потом встала, вошла в дом, снова позвала, поднялась в спальню — взглянуть, не лежит ли пес на кровати. Не найдя его нигде, она бросилась вдогонку за Пюком. Шарлотта с отцом последовали за ней. Жанна встала и глядела на них с порога.

— Не ходи туда, это бесполезно, — крикнула ей Эльза.

Они бежали, окликая собаку, Шарлотта и Бернар перешли шоссе и поднялись на холм. Эльза следовала за мальчиком, тянувшим ее к месту, где резко затормозила машина. Они обыскали все вокруг, вглядываясь в полумрак, то подзывая собаку, то замолкая и прислушиваясь — никакого отклика. Трещали кузнечики, и цепочка машин тянулась к городу. Эльза и Пюк пошли обратно.

— Спустимся вниз, — сказала Эльза.

Они прижались к склону. Мальчик молчал, двигался как сомнамбула, подняв голову, напряженно вытянув шею. Он позволил Эльзе свести его вниз, потом вдруг бросил ее руку, отошел от дороги и углубился в заросли; низко наклоняясь к земле, он почти полз, окликая: «Медор! Медор!» Ему показалось, будто он разглядел собаку, и он бросился к ней, но это оказался лишь ствол дерева. Эльза сделала Пюку знак, чтобы он не кричал так громко, мальчик вернулся к ней и снова уцепился за руку.

— Нужно прислушаться, может, мы уловим его дыхание или шорох травы под лапами. Может, машина сбила какую-нибудь другую собаку, их так много тут. Может, он пошел к мойне искупаться, он часто туда ходит, когда жарко.

— Это был его голос, — сказал Пюк.

Он не проронил больше ни слова, и она подумала, что Пюк, наверно, плачет. Пройдя по дороге метров сто пятьдесят-двести, она решила свернуть направо, на хорошо знакомую ей тропку, которая, делая широкую петлю, выводила к нижним виноградникам, неподалеку от мойни. Мальчик заметил, что они удаляются от дороги.

— Думаешь, его ранило и он ушел сюда?

— Да, это тропинка, по которой он часто ходит, а раненые собаки, даже если рана не тяжелая, обычно бросаются бежать, потому что напуганы и оглушены.

— Если только у них не перебита лапа, — сказал Пюк.

— Даже если перебита лапа, — заверила она.

— Но не две лапы?

— Нет, конечно, когда перебиты две, это трудно. Хотя я сама видела, — добавила Эльза, — собаку, у которой был парализован круп и которая тем не менее довольно быстро двигалась на двух передних лапах.

— Что такое круп? — спросил Пюк.

Она объяснила.

— Это задние лапы и попка, — заключил он.

— Да, именно так, — сказала она.

— И хвост.

— Конечно, и хвост тоже.

— А у Медора хвост обрублен. Как ему отрезали хвост? Ножом или ножницами?

Она ответила, что не знает. Хвост обрубили, когда собаке было всего несколько дней.

— Это больно?

— Наверно, неприятно, но, должно быть, это делается очень быстро.

— А зачем это делают? — спросил он еще.

Она была довольна, что он задает столько вопросов. Так выигрывалось время.

— Я думаю, это мода, — сказала она, — и к тому же избавляет собаку от опасности защемить хвост в дверях дома.

— И машины?

— Да.

— А в самолете? Может, он и пошел искупаться, только я так не думаю.

Ночь стала совсем темной. На небе образовали свой гигантский треугольник три самые яркие звезды созвездий Лебедя, Орла и Лиры, вокруг них начинали мерцать и другие.

Они добрались до дна ложбины и, повернув направо, подошли к мойне.

— Сейчас поглядим, — сказала она, — не гуляет ли здесь где-нибудь Медор.

Но Пюк ответил, что уже слишком поздно, Медор купается только засветло.

— Он слепой, но никогда не ошибается во времени, он знает, когда уже ночь.

Они медленно двигались между виноградниками и деревьями по пустоши, поросшей диким ладаном. Мальчик отнял руку у Эльзы и шагал впереди.

Сколько собак умерло у нее на глазах? За все годы между детством и замужеством — сколько? По меньшей мере пять или шесть: щенки, погибавшие от болезни, старые псы, которых приходилось усыплять. Один спрятался, услышав голос ветеринара. «Думаю, лучше всего сделать ему укол в оранжерее», — сказал ее отчим и попросил Эльзу проводить туда доктора, и она покорно открыла дверь, которая вела из столовой в оранжерею, она смотрела, как ветеринар ставит свой чемоданчик, раскрывает его, вынимает шприц, ампулу, пилочку, иглу. Пришел отчим. «Пес спрятался в гардеробной, сходи за ним, тебя он любит больше всех. Я отведу твою маму в спальню, она слишком чувствительна, для нее это будет невыносимо».

Когда все было готово, ветеринар потребовал, чтобы привели собаку. Эльза нашла ее: собака забилась за длинные пальто в передней, она не лежала, как все последние дни, но стояла, прислонясь к стене, и, когда Эльза отодвинула один из плащей, собака посмотрела на нее. Эти глаза Эльза видела и сейчас: в них была смесь страха и доверия, беспомощности и мольбы. Она заговорила с собакой, стала ее гладить — в общем, предала; пес сделал шаг вперед, словно в благодарность за то, что с ним говорят так ласково. Мало-помалу он решился пойти за ней; она тянула его за ошейник, продолжая успокаивать. Как же его звали? Для пущей убедительности она даже вынула из холодильника немного мяса и взяла со стола в столовой печенье, посыпанное сахаром, которое пес очень любил. «Греческие хлебцы»-она вдруг вспомнила давно забытое название. Она вернулась к собаке и дала ей хлебец, та приняла угощенье. «Пойдем, пойдем, — говорила она псу, — я дам тебе еще». Теперь она не тянула его за ошейник, но заставляла двигаться вперед шаг за шагом, протягивая то ломтик мяса, то кусочек печенья, и так довела его до столовой. Тут он поднял голову и втянул в себя незнакомый запах. Ей снова пришлось взять его за ошейник. Он повернул морду к оранжерее. Тело его напряглось, он зарычал и больше не принимал пищи. Лаять у него уже не было сил. Она доволокла его до ветеринара, который наполнял свой шприц и даже не посмотрел на собаку. Эльза спросила, не нужны ли ему спирт и вата. Вопрос был глупый, ей стало стыдно. «Нет никакой необходимости», — ответил ветеринар. Собака отказалась лечь, Эльза села на пол, а пес стоял, прижавшись к ней. «Ложись, ложись». Он не двигался с места, ничего не желал слушать. Ветеринар решил сделать укол так. Он провел ладонью по загривку собаки, и Эльза почувствовала, как та напряглась. «Держите покрепче», — попросил ветеринар. Она прижала к себе голову собаки, нашептывая ей ласковые слова, а ветеринар сделал укол. Собака рухнула почти мгновенно, но Эльзе этот краткий миг показался бесконечным. Она цеплялась за утешительные рассуждения: псу было ничуть не страшнее, чем при прежних уколах, он спрятался просто потому, что ненавидел ветеринара… он совсем не мучился, короткий удар в голову или в сердце — и конец… у него не было времени понять… это было необходимо, рано или поздно все равно приходит смерть… Глаза мертвой собаки остались открытыми, Эльза гладила теплую шерсть. Тогда ей еще не доводилось видеть, как умирают люди, только собаки. Вероятно, она была в том же возрасте, что Шарлотта сейчас.

Они шли медленно, земля была твердая, как камень. Холмы и деревья теперь казались объемными предметами, прислоненными к горизонту; посредине тянулась ложбина, засаженная виноградом, ей не было конца, слышалось журчание ручейка у мойни; Пюк окликнул собаку, потом остановился, прислушиваясь.

— Позови сама, — сказал он.

Эльза крикнула очень громко: «Медор! Медор!» Ее голос, наверно, долетел до самого дома. Пронзительный стрекот бесчисленных кузнечиков звучал, словно отклик земли на безмолвное мерцание звезд. Они обогнули мойню и подошли к бассейну. Мальчик погрузил руки в стоячую воду, Она была теплая, поросшая ряской.

— Его нет здесь, — сказал Пюк.

За домом, на вершине холма, послышался детский голос Шарлотты: «Медор! Медор!»-и почти в тот же миг вспыхнул свет под деревьями, показалась Жанна.

— Вы нашли его, нашли?

Четыре голоса ответили «нет».

Жанна села на ступеньку, тяжелый живот давил на бедра, он был твердый, ребенок не ворочался. Она настороженно прислушивалась, ей показалось, что она слышит шаги, она встала, углубилась во тьму. Ничего, никого. Она позвала Эльзу, чтобы нарушить тягостную тишину. Эльза тут же откликнулась, точно эхо. Несколько минут спустя полосы света, закручиваясь и раскручиваясь лентами вокруг деревьев, возвестили прибытие Тома. Он подкатил к Жанне, как любил это делать: сбавив скорость и перескакивая через рытвины и ямы.

— Почти кросс, — сказал он, остановился, разогнул свои слишком длинные ноги, вытянул их вперед. Почувствовал аромат духов молодой женщины. Взглянул на нее.

— Киснешь? Франсуа уехал, твоя лягушка не шевелится, и ты уже в тревоге. Эх ты, собственница! Уж эти мне мамаши! Подавление, неизменное подавление!

Он умел рассмешить ее. Он спросил, где Эльза, Жанна кивнула на мойню.

— Поеду туда, — сказал он и спустился в ложбину.

Эльза сидела у бассейна. Тоненькая струйка сочилась из желоба, точно песок в часах. Она приходила сюда почти ежедневно, рано утром или на исходе дня. Когда-то она приходила сюда по ночам. Они лежали у края дороги, обсуждая планы на будущее, никогда не говорили о прошлом, лунными ночами гуляли в молочном свете, они не могли спать, свежий воздух будоражил их. Иногда они подымались к дому, когда небо уже бледнело на востоке, и засыпали, опьяненные ночью и звездами.

Теперь Эльза часто слышала, как возвращаются на заре в дом Жанна и Франсуа, и думала, что такова жизнь — вечная смена. Пройдет год, и, возможно, Тома будет гулять в лесу с кем-то, кто пока незнаком ему, но уже существует и ждет любви с таким же нетерпением, как и он. А лет через десять настанет очередь Пюка глядеть на звезды вместе с девушкой, которая сейчас только учится читать.

Пюк сгребал палкой ряску в бассейне, потом собирал ее горстями и кидал в сторону виноградников.

— Это здесь убили ужа, который съел черного крольчонка?

— Да, у края дороги, видишь, вон там — между мойней и виноградником. У него, наверно, где-нибудь поблизости гнездо.

Он принялся бросать ряску в сторону дороги. Но скоро перестал, посмотрел на небо, огляделся вокруг и, ничего не говоря, ни о чем не спрашивая, подошел к Эльзе, прикорнул у ее колен.

— Нет там Медора, — сказал он.

Эльза гладила его волосы.

Она смотрела вверх — на кипарисы, на платан, более темный, чем небо, на освещенный дом и белые или желтые стрелы фар, они проникали сквозь деревья, на миг переламываясь о стволы и разрезая черный бархат холма.

— Почему ты больше не зовешь Медора? — спросил Пюк.

Эльза снова окликнула собаку, стараясь, чтобы мальчик не понял по ее голосу, что она уже потеряла всякую надежду. Зов словно повис в воздухе, между ее сердцем и звездами. Допустимо ли в наши дни так расстраиваться из-за собаки? Но ей было больно, и она не осуждала себя за эту боль.

— Вот и Тома, — сказал Пюк.

Тома ехал вниз по склону, до сих пор его скрывали заросли пробкового дуба. Пюк побежал к нему. Эльза увидела, как Тома склонился к мальчику, что само по себе было для него необычно. Услышала, как он сказал:

— Хочешь покататься на мотоцикле?

Он поднял Пюка и посадил на седло.

— Мы ищем Медора, — сказал Пюк.

— Если хочешь, я повезу тебя завтра далеко-далеко, поедем вместе на мотоцикле.

— Гениально!

Тома подвел мотоцикл к источнику.

— Можешь поиграть, только не сломай чего-нибудь.

Он подошел к матери, и она сразу все поняла. Спускаясь от деревни, Тома видел пса, отброшенного на край дороги возле старого дуба.

— Что будем делать? — спросила она.

— Я сейчас за ним съезжу, положим его в гараж на ночь, а завтра я его зарою.

Сказать Пюку? Они решили, что нужно.

— Скажи ему сам, ты это сделаешь лучше, чем я.

Он подошел к мальчику, присел на корточки и заговорил с ним. Пюк прервал его на первом слове:

— Я знаю, что он умер, и Эльза тоже знала. Я слышал его визг и видел раньше, как он ушел, и я знаю, какая машина его раздавила — она была красная или оранжевая, большая машина, она остановилась, и эти люди отнесли Медора туда, где ты его нашел.

— Он умер сразу, — сказал Тома.

— У него шла кровь?

— Нет, никакой раны не видно.

— Мы его похороним?

— Да, завтра.

— А где мы его похороним?

— Где хочешь.

— Под эвкалиптом.

— Ладно.

— Я хочу пойти посмотреть на него.

— Пойдем, если хочешь.

— Не надо оставлять Медора у дороги, а то они снова его переедут.

— Обещаю тебе, мы за ним сходим.

В этот момент они услышали, как зазвонил телефон.

— Это Франсуа, — сказала Эльза.

— Жанна взяла трубку, — сказал Тома.

И снова воцарилась тишина — только журчание ручейка и стрекот кузнечиков. Они сидели молча, не находя слов. Потом донесся голос Жанны:

— Эльза, это Франсуа, он хочет с тобой попрощаться.

Эльза бегом поднялась по склону.

Тома спросил у Пюка, не хочет ли тот покататься на мотоцикле. Мальчик отказался.

— Тогда помоги мне толкать его, — сказал Тома.

Голос Франсуа, казалось, долетал откуда-то издалека. На мгновение Эльзу пронзило воспоминание о Гийоме — у него была привычка звонить ей часто, в любое время суток. Но она уже не помнила его голоса. Голос стирается из памяти раньше всего остального.

— В котором часу ты летишь? — спросила она. — В Париже хорошая погода?

Прислонясь к стене, Жанна смотрела на Эльзу и делала ей знаки, что хочет поговорить еще.

— Передаю трубку Жанне. Не волнуйся, целую тебя. У тебя есть все, что нужно? Да, все в порядке. Возвращайся поскорей.

Он ответил, что вернется, как только сможет.

Пока Жанна разговаривала, Эльза вышла из комнаты и посмотрела в сторону ложбины: Пюк и Тома возвращались по окольной тропинке. Она подумала, что ничего не сказала Франсуа о собаке. По телефону никогда ни о чем не рассказываешь и, чем больше волнуешься, тем меньше говоришь. Она слышала голос Жанны:

— Ты нашел ключ от письменного стола? Чемодан сложил? Прачечная открыта?

Как светла была ночь! Скорпион мерцал на горизонте над морем, скрытым холмами. Антарес пульсировал, как сердце, бьющееся чересчур быстро. Скорпион — любимое созвездие Пюка. Иногда вечерами голодный и сонный Пюк, чтобы убить время до ужина, подстерегал его появление, пощипывая виноград. «Вот скорпион, который не кусается», — говорил он. Он видел скорпиона на рисунках в книгах, и Эльза рассказывала ему, что в деревнях Франции и Северной Африки мальчики иногда ловят скорпиона и сажают его посреди огненного круга. Насекомое пытается убежать, а когда понимает, что это невозможно, кончает с собой, вонзив жало в собственное тело. Пюк любил также разглядывать на другой стороне неба Дракона, пробирающегося меж двух Медведиц. Он прослеживал созвездия, звезду за звездой, словно это всамделишный дракон полз во мраке. Но когда Эльза позвала в этот вечер Пюка взглянуть, какой блестящий сегодня Скорпион, мальчик не откликнулся. Она продолжала смотреть на небо, а Пюк заговаривал то с одним, то с другим.

— Мы ведь не оставим там Медора на всю ночь? — спросил он у Тома.

— Нет, мы съездим за ним после ужина, обещаю тебе.

Пюк подошел к Жанне.

— Знаешь, Медор умер.

Она ничего не ответила, но притянула мальчика к себе.

— Расскажи мне, я ничего не знаю. Почему Тома ничего мне не сказал?

Пюк повторил слова Тома:

— Он был очень старый и слепой, но, может, он попал бы под колеса, даже если бы видел, потому что он ничего не понимал в машинах. Его нашел Тома. Раны нет, наверно, перелом черепа или позвоночника, как при ударе каратэ. Брюс Ли мог легко убивать, не оставляя следов, так что даже нельзя было увидеть, где нанесен удар.

Мальчик все больше возбуждался от собственного рассказа, он стал изображать сцены из «Ярости победителя»; Жанна машинально наводила порядок в комнате, переходя от кровати к окну, от стола к комоду, она переносила вещи с места на место, не отдавая себе в этом отчета. А Пюк продолжал говорить, мешая в своем рассказе случившееся с Медором и эпизоды фильма.

— Ты все ходишь и ходишь, ты меня не слушаешь.

— Нет, слушаю.

Она присела возле него на кровати, он снова заговорил о собаке:

— Медор родился раньше, чем я. Представляешь, он родился, когда Антуану было столько лет, сколько сейчас Тома, а Тома — сколько мне, видишь, какой он был старый. Если бы он сам не умер, его пришлось бы скоро убить. Ты знаешь, как убивают собак? Им делают укол, и они засыпают.

— Да, я знаю, — сказала Жанна.

— Можно еще убить из ружья, но нужно уметь прицелиться точно-преточно, чтобы убить с первого выстрела, и нужно, чтобы собака не повернула головы.

Жанна вдруг расплакалась. Она легла на кровать, уставясь на раскрытое окно и ажурный контур мимозы во тьме, ощутила аромат жимолости. Пюк прижался к ней и стал утешать.

Но и он вдруг замолк. Что-то нахлынуло на него, потрясло разум, погасило безмятежную радость жизни, он заплакал. Тихие слезы Жанны вызвали у него рыдания. Они прижались друг к другу, обнялись.

— Не плачь, — сказала Жанна.

— Больше никогда я его не увижу, — сказал он.

Потом умолк и после долгой паузы добавил:

— Мы с Тома скоро поедем за ним на мотоцикле, а завтра похороним его, сделаем ему красивую могилку.

— Ты и вправду хочешь поехать за ним?

— Да, и Тома мне обещал.

Эльза позвала всех к ужину. Это была молчаливая трапеза, впервые за лето они ели в доме. Пюку кусок не лез в горло, он то и дело поглядывал на Тома.

— Я хочу, чтобы мы поехали, не то они снова его задавят.

— Едем.

Пюк обхватил руками бедра Тома, прижался к нему. Они поехали по незаасфальтированной дороге, изрытой дождями, усыпанной камнями и сухими сучьями. Когда они подъехали к шоссе, Пюк спросил:

— Это где?

— Повыше, слева от толстого пробкового дуба.

— Там их несколько.

— Возле того, что перед тропинкой.

— Совсем близко, значит?

На мгновение Тома прибавил скорость-, и мальчик прижался животом и лицом к его спине.

— Здесь.

Он свернул влево; сначала они ничего не увидели, луч фар пробежал по кустарнику, потом замер — Медор был здесь. Тома подошел к нему и погладил.

— Можно до него дотронуться? — спросил Пюк.

Он наклонился, разглядывая пса.

— Он совсем мертвый и ничего не чувствует! — сказал Пюк.

— Сердце у него не бьется, приложи руку.

Мальчик поколебался, прежде чем протянуть руку.

— Где у него сердце?

— Вот тут, — Тома приподнял лапу. — Сейчас положим его на мотоцикл.

Тома взял собаку на руки и погрузил на седло. Машины проносились в обе стороны, освещая на мгновение ребенка и юношу у подножия дуба, грузивших мертвую собаку на черно-красный мотоцикл. Они медленно пошли по обочине, у самого холма Пюк различил в темноте большой белый глаз и припухший рубец возле носа.

— Когти у него длинные, потому что он почти не ходил, он был старый-престарый, понимаешь? — сказал он.

Тело собаки раскачивалось, ежеминутно приходилось его подхватывать. Пюк уже не боялся до него дотрагиваться, одной рукой он сжимал ошейник, чтобы поддержать голову, а другой ухватился за шерсть. С грехом пополам они добрались до незаасфальтированной дороги и прошли еще несколько шагов, но здесь тело рухнуло на землю, у Пюка не хватило сил его удержать.

— Он ничего не почувствовал, ничего, — сказал Пюк, словно успокаивая себя.

— Бросим тут мотоцикл, я понесу Медора, — сказал Тома.

Приближаясь к дому, они услышали музыку, на небо они не смотрели, но все же впоследствии, когда они станут рассказывать об этом, один из них, возможно, вспомнит путь во мраке, аромат эвкалиптов, и фугу Баха, ту, что Тома напевает с утра до вечера, и безлунное небо, усеянное алмазными гво́здиками. По мере приближения к дому их наполняло чувство покоя и надежности.

— Оставим его в гараже, — сказал Тома.

— Да, и сходим за мотоциклом.

Когда они вернулись к мотоциклу, Тома спросил Пюка, не хочет ли мальчик прогуляться до Мулен-де-Майя.

— Не сегодня, — сказал тот. — Пойдем поглядим, не сдвинулся ли Медор, а завтра похороним его.

Он показал на одинокий эвкалипт у края утрамбованной площадки.

— Вот тут будет очень хорошо, близко к винограднику, тут всегда тень, и из дома видно. Эльзе понравится.

Они вошли в освещенное пространство перед домом. Жанна и Эльза тихо переговаривались, музыка наполняла комнату. Пюк попросил бумагу и цветные карандаши. Он устроился за длинным столом, зажег настольную лампу и принялся рисовать. Слышно было, как шуршит его карандаш и шелестит лист бумаги, когда Пюк его поворачивает. Он полностью ушел в работу, рисовал быстро, не раздумывая, казалось, торопился, словно рука не поспевала за мысленной картиной, которую он хотел запечатлеть.

— Вот, — сказал он.

Рисунок был яркий: оранжевый дом, зеленое дерево, голубая дорога, а на первом плане — рыже-бурая собака с огромными, как серебристые лунарии, глазами. На дороге — красная машина.

— Это она его переехала, — сказал Пюк.

Неба не было. Пюк подписал рисунок и спросил у Эльзы, какое сегодня число. Она сказала, что седьмое сентября.

— Ты очень красиво нарисовал.

Гордый, он показал рисунок Жанне. Пообещал, что нарисует еще, специально для нее, завтра. Но так и не сделал этого. Он позвал Тома. Тома не было.

— Поехал гулять и смотреть на девушек, — сказал Пюк.

Он потребовал, чтобы Жанна заперла гараж.

— Понимаешь, тут есть лисы, мне сказал Человек с виноградника, он видел норы.

Рисунок он приколол кнопками к стене против своей кровати.

II

В течение двух-трех дней Пюк украшал могилу Медора. Набирал среди утесов и в заливчиках белые камешки и ракушки, чтобы выложить имя собаки. Водрузил четыре сосновые шишки по углам могилы и потребовал дерево. Тома помог ему пересадить пинию, доходившую Пюку до колен. Мальчик нарвал полевых цветов — дикие гвоздики с пятью лепестками, песчаные лилии, душистый горошек, который рос возле тропинок, сбегавших к морю, и в ложбине.

— Это напоминает мне рисунки мелом, которые хиппи делают на мосту Искусств, — сказала Жанна.

Пюк этих рисунков не знал. Увидев мертвую собаку, он сказал: «Она больше ничего не чувствует», но теперь, когда Медор был зарыт глубоко в землю, мальчик вел себя так, словно тот видел и понимал все происходящее. Пюк подозвал Тома:

— Скажи, его голова здесь?

Тома воткнул вешки — тут морда, тут лапы, туловище, хвост, и мальчик, набрав еще камешков и ракушек, выложил контур пса. Камень, в котором мерцали частички слюды, стал носом, выпуклая белая раковина — глазом, сосновые иглы изображали длинную шерсть, местами вздыбленную, местами лежавшую гладко.

Несколько раз в день могила меняла облик, расширялась. Мальчик сре́зал побеги бамбука и сделал из них оградку, но очень скоро могила вышла за ее пределы; в углах он посадил расходящиеся звездой ветки цветущей круглый год садовой мимозы, принес миску и кружку для поливки, воткнул в землю сорванные цветы; когда они завяли, заменил их новыми. Он притащил из своей комнаты змеиную кожу, которую хранил, как величайшее сокровище, сложил ее клубком, вытянул вверх голову ужа и положил ее на камень, мерцавший слюдой.

— Помнишь, — сказал он, — в прошлом году Медор лаял у стены, где жил уж, и очень уставал от этого, потому что он уже тогда был старый-престарый.

Да, Эльза помнила.

Он поймал несколько ящериц-гекконов, осторожно, чтобы не оборвать хвосты, сунул их в банку с плотно закрученной крышкой и поставил на холмик.

— Я не хочу их убивать, — сказал он, — но Медор так любил ловить гекконов.

Тома посоветовал ему менять ящериц два раза в день. Пюк согласился и стал внимательно осматривать стены. Держа наготове сачок для бабочек и не расставаясь с металлической коробкой, он терпеливо поджидал, когда появится геккон.

Он вырыл ямки, точнее, неглубокие траншеи на уровне передних лап Медора и высыпал туда дюжину кузнечиков. Он и тут шел навстречу вкусам Медора — тот всегда забавлялся, придавливая лапой кузнечиков, прыгавших вокруг него.

Медор любил лежать в лаванде, словно ему нравился ее запах. Пюк жестом крестьянина, сеющего зерно, разбрасывал вокруг могилы лепестки ощипанных цветов лаванды, посеревшие, высохшие, но еще душистые. Между двумя рядами бамбука он положил, точно парадную дорожку, ведущую к террасе, красный коврик, на котором обычно спал Медор, — казалось, мальчик хотел поддержать или создать некую связующую нить между Медором и обитателями дома. Может быть, потому, что пес любил слышать голоса, знать, что его видят, что он не одинок — кто-нибудь всегда раскачивался в гамаке, читал в кресле или писал за столом.

Когда Тома стрелял из крабина, Пюк на мгновение отрывался, смотрел, попал ли тот в цель, кидал «неплохо!» и снова принимался за работу. Он больше не бегал за гильзами и не просил, чтобы Тома позволил ему прицелиться.

Бернар и Шарлотта внезапно уехали. Он спросил дочь, не хочется ли ей вернуться с ним в Париж через Овернь.

Шарлотта покраснела, у нее сорвался сдавленный крик:

— А если мамы еще нет?

— Поживешь у меня.

— О, да!

Она ликовала.

Как-то утром наконец доставили пианино, которое ждали с начала лета. Грузчики отнесли инструмент в сторожку. Тома сразу же бросился играть, и Эльза увидела на его лице ту сияющую улыбку, которую замечала, когда он был ребенком.

С этого дня он уже не спускался в единственный городок полуострова, наводненный и загубленный туристами, где нескончаемые очереди машин — бампер к бамперу — ждали момента, когда можно будет въехать или выехать.

Казалось, лето в этом году никогда не кончится. Только укоротившиеся дни и созревание винограда свидетельствовали о наступлении осени. Край обретал свою душу, разъезжались курортники на машинах, нагруженных вещами. Пустели пляжи, никто больше не брал напрокат парусники и водные велосипеды, берег вновь превратился в бесконечную гладкую полосу светлого песка, на которой умирало море. Приближались бури равноденствия, но лето упорствовало, вторгаясь в осень и не уступая ей места.

Дни соскальзывали во тьму и возрождались на заре, следуя один за другим в безмятежном покое.

Утро. Вот уже больше недели, как уехал Франсуа.

Жанна и Эльза устроились на старом диване, который летом не убирается из-под платана. Они оттащили диван под самые крайние ветви, и узорчатая тень листвы трепещет на их телах при малейшем дуновении ветерка. Они разговаривают, читают или лежат с закрытыми глазами. В сторожке позади дома играет Тома; окна открыты, и музыка, как благоухание, долетает до женщин.

Пюк снует между могилой Медора и краном, неподалеку от дивана. Вода бьет здесь из родника, к которому подвели трубу сквозь камень; домашние именуют этот кран фонтанчиком. Пюк вытаскивает из земли цветы, увядшие за ночь, сажает новые, поливает их.

— Очень много работы, — говорит он, — вы мне не поможете?

— Немного погодя, — говорит Эльза, — мы отдыхаем.

— Помнишь нашу большую прогулку в августе? Мы тогда спустились к морю. Хорошо было, только я очень устала.

Да, в тот день они проснулись на заре и столкнулись в коридоре. Жанна предложила пойти погулять. Пюк спал, они не стали его будить; если он встревожится, проснувшись, то постучит к Тома, он всегда так делал, не найдя никого из взрослых в спальнях. Они нередко подымались в деревню рано поутру, пока не началась толчея. Приносили оттуда подовый хлеб и посыпанные сахаром плюшки — для Пюка. Мальчик знал, где они, и спокойно ждал, а если терял терпение, шел в сторожку к Тома. В то утро они отправились на прогулку втроем. Было так хорошо, что они спустились к морю и выкупались. Пляж в этот час был еще безлюден.

— Как мы смеялись! Не помню уж почему, но мне прямо дурно стало от смеха!

— Из-за Медора. Мы сначала не заметили, что он увязался за нами, он догнал нас уже далеко от дома. Знал, что его больше не берут на прогулки, и ужасно гордился, что провел нас! Нам пришлось из-за него несколько раз останавливаться; он, тяжело дыша, растягивался на земле, а мы ели персики, выжидая, пока он отдохнет.

Пюк подходит, садится на землю, женщины вспоминают:

— В конце концов Франсуа пришлось взять его на плечи, он держал пса за лапы, и ты сказала, что он напоминает «Человека с теленком» из музея в Акрополе.

— Он и правда был на него похож! И Гийом в молодости тоже был похож, это семейное сходство — если у вас родится сын, может, он тоже будет похож.

Эльза вспоминает, как они осматривали Акрополь вместе со своим, другом-греком, теперь уже покойным, он долго стоял, опираясь на свою трость, перед статуей «Человек с теленком» и повторял: «Какая красота!» В том же зале, в глубине, была Кора, в которую он был влюблен. «Посмотри, — говорил он, — на эту улыбку сомкнутых губ, ироническую улыбку. Поистине мой народ создал чудеса!»

Эльза возвращается мыслью к «Человеку с теленком»; да, в Франсуа есть та же спокойная сила, и этот широко открытый, внимательный взгляд, ложащийся на вещи и живые существа, — он соединяет в себе вопрос и убежденность.

— Теленок тяжелее собаки, — говорит Пюк. — Франсуа не смог бы нести теленка, и Тома тоже.

— В те времена мужчины были очень сильные, иначе они бы погибли, — говорит Эльза.

— Мы тогда спорили о политике, — замечает Жанна, — и так ни до чего и не договорились.

— А зачем этот человек нес теленка, если он устал? — спрашивает Пюк.

— Нет, он не устал, он собирался принести жертву богине Афине, — объясняет Эльза.

— Что такое жертва?

— Это значит, он собирался заколоть его, чтобы понравиться богине.

— Чтобы съесть его?

— О политике никогда невозможно договориться, — продолжает Жанна, — ты сама знаешь, что у вашего поколения неизжитые старые травмы.

Эльза смотрит на нее, ища ответ, но не находит и ограничивается словами:

— Как им не быть?

В конце прогулки, когда с вершины последнего холма открылся дом, Франсуа спустил Медора на землю, и тот побрел через заросли; они подумали, что на будущее лето его, наверно, уже не будет с ними, и Жанна сказала:

— Ты возьмешь на руки ребенка. Через год он будет уже большим.

Пюк снова убежал. Вдруг живот Жанны дрогнул, она взяла руку Эльзы и прижала ее ладонь к своему телу.

— Он бьет меня, он бьет меня, — сказала она с восторгом, и Эльзе вспомнились эти удары головой, ножкой или кулаком, эти долгие подводные движения.

Она не отнимала ладони от живота Жанны: шелковистая, горячая, позолоченная солнцем кожа неожиданно приподнимается то тут, то там, точно простыня от движения ноги. Тайна недалеко, думает Эльза, вот здесь, под рукой, но иногда это не ребенок, а раковая опухоль, которая растет день и ночь в тиши, или тело, которое хотелось бы приласкать, или взгляд, ставший из прозрачного непроницаемым… Прошли миллионы лет, чтобы в итоге две клетки, слившись, породили человеческое существо, единственное и неповторимое. И вот оно уже живет, следовательно, движется к своей смерти.

Эльза ощущает под ладонью шевеление ребенка.

— Ну вот, затих, — говорит Жанна. — Никак не могу представить себе роды, я так их боялась, в шестнадцать лет даже говорила себе, что ни за что не стану рожать, а сейчас совершенно спокойна. Тело мое опустеет, оно станет одиноким.

— Когда приедет почтальон? — спрашивает Пюк. — Можно, я подожду его у дороги? Я знаю почтовую машину, она желтая.

— Как увидим, что она спускается, пойдем вместе, — обещает Эльза.

Мальчик усаживается у края виноградника и смотрит на проезжающие машины.

— Должно быть, ему не терпится получить письмо от матери или от отца, — говорит Жанна.

Эльза снова берется за свою книгу — толстый зеленый том, письма Рильке. Жанна подымается, обнаженная, прекрасная, делает несколько шагов. Пюк наблюдает за ней.

— Пойдем посмотрим на цветы, которые я для него посадил сегодня утром, прямо загляденье.

Жанна восхищается.

— Но они скоро завянут на солнце, — говорит она.

— Ну и пусть, я посажу другие, их тут полно. Хочешь, поищем ящериц?

— Что-то не очень хочется.

— Ну пойдем все-таки поглядим, нет ли их на стене.

— Лучше поймай мне бабочку.

— Медор бабочками совсем не интересовался. Давай подождем вместе почтальона. Я схожу за твоим платьем.

Он бежит, возвращается. Жанна натягивает платье.

— Мы пошли к почтовому ящику, — говорит она Эльзе.

— Может, есть письмо от моего отца, сегодня как раз его день — понедельник.

С каким видом он произносит эти слова: «мой отец», «моя мать», «мои родители»!

В ящике огромная почтовая открытка, цветная.

— Это настоящий портрет, — говорит Пюк, — я повешу его у себя в комнате.

Ему и в голову не приходит прочесть, что написано на обороте.

— Хочешь, я помогу тебе прочесть?

— Смотри, когда я нажимаю, он мяукает и двигает глазами.

На обратном пути Пюк и Жанна останавливаются возле окон Тома, который сначала не слышит, что они подошли, но, как только замечает их присутствие, перестает играть. Жанна никогда еще не видела его таким, он словно преобразился — лицо отрешенное, глаза горят.

— Ты хорошо играешь, — говорит она, — тебя слышно издалека.

— Я никогда не буду играть хорошо, слишком поздно начал, — отвечает Тома.

Он подымается, идет вместе с ними.

— Привет, мать моя!

— Привет, сын мой!

Тома рвет виноград, Пюк идет за ним следом, не переставая нажимать на зеленоглазого котенка тигровой масти, чтобы тот мяукал. Жанна садится на прежнее место, возле Эльзы.

— Знаешь, в судьбе Рильке странную роль играют розы: он рассказывал Бенвенуто, что в Венеции у него всегда были свежие розы, даже в разгар лета. Дузе любила их нюхать, когда приходила к нему, он писал стихи о розах, а потом срезал розу в своем саду, укололся шипом и через несколько дней умер. Ранка вызвала обострение лейкемии.

Внизу, под спускающимся тремя террасами холмом, позади узкого и глубокого ручья, который можно перескочить одним прыжком, начинаются густые заросли, кусты и деревья, но перед ними еще одна пологая терраса ведет в ложбину. На ней полвека назад пустили корни несколько высоких акаций, должно быть, это побеги самой прекрасной из них, столетней, которая растет чуть ниже, на самой опушке леса. Все лето по утрам здесь играют две белки. Они прыгают, планируя, с макушки хвойного зонтика на низкие ветви пробковых дубов, гоняются одна за другой по стволам или по бурой траве, точно два быстрых рыжих бурунчика, не разбивающихся о берег.

Пюк не отходит от Тома, наблюдая, как тот ест виноград прямо с грозди, точно зерна с кукурузного початка. Он терпеливо, но упрямо ждет.

— Я приготовлю карабин, и ты пойдешь стрелять, — говорит он.

Он начинает уже забывать Медора, думает Эльза.

— Собираетесь охотиться на белок?

— Они прячутся, но потом снова возвращаются, они отлично знают, что их никто не собирается убивать, — отвечает мальчик.

Он показывает Тома открытку.

— Это написал мой отец, я узнаю его почерк, но он очень плохо пишет. Я могу прочесть подпись. — Он называет заглавные буквы, которыми написано имя: — А, ЭН, ТЕ, У, А, ЭН-АНТУАН. Это трудное слово, — говорит он. Он умолкает и задумывается. — Мой отец вернулся в Париж.

Тома разглядывает штамп:

— Действительно, он опустил письмо пятнадцатого.

Жанна смотрит на мальчиков.

— Жанна!

Это Эльза ее окликает. Она читала, но внезапно ощутила, что Жанна чем-то взволнована.

— Жанна, — повторяет она.

— Хотела бы я знать, о чем он думает? — говорит Жанна. — Не могу себе представить, что когда-нибудь настанет день и я не буду знать, о чем думает мой ребенок.

— Если бы развод был нормой… Вообрази общество, где считается нормальным, что, когда ребенку шесть или семь лет, родители уже не живут вместе. Может, тогда дети не страдали бы от этого, во всяком случае, воспринимали бы это как-то по-иному, чем сейчас.

— А где Антуан?

— Он провел лето в Греции.

Тома услышал.

— Все бабы — стервы, — кричит он, — все до одной, так и норовят поймать тебя на крючок, а только позволь подцепить себя — и хана. На баб нужна палка, иначе с ними нельзя.

Женщины с улыбкой переглядываются.

— А где Катрин?

— В Мексике. Часто письма от них приходят в один и тот же день… Пюк ничего не говорит, но он все уже понял. А может, он просто не хочет знать. Не помню, чтобы я чувствовала себя несчастной оттого, что не вижу больше отца… в общем, не знаю…

— А для меня это было ужасно, — говорит Жанна, — всякий раз ужасно. Он приходил за мной по воскресеньям с утра, он никогда не говорил со мной о моей матери, а мне так хотелось, чтобы он заговорил о ней, сказал бы мне что-нибудь, хорошее или дурное, мне так хотелось знать, любил ли он ее, и я все ждала, что он станет расспрашивать меня, как мы живем. Но он ничего не спрашивал, а я не осмеливалась ничего рассказать. В воскресенье я была готова задолго до его прихода и, не выходя из своей комнаты, высматривала его из-за занавески. Мать об этом знала, она сновала туда-сюда, застилала мою постель, прибирала. В это день она с утра уже была взвинчена, я ее ненавидела за это. «Вечно он опаздывает», — говорила она. Или: «Сразу видно, что сегодня ты умылась как следует! И до чего же ты старательно причесываешься по воскресеньям!» Если я хотела открыть окно — якобы для того, чтобы вытрясти коврик, — она заявляла, что ей холодно, что она простудится, схватит насморк. Я никогда не знала, приедет ли он на машине или придет пешком. Он жил с женщиной по имени Флоранс и иногда оставлял машину ей, а возможно, она довозила его до угла нашей улицы. Я ревновала его до смерти и в то же время мечтала с ней познакомиться. По правде говоря, мне хотелось увидеть их вместе, бывать у них и чтобы оба они меня любили. Позднее я подумала, что он умышленно не посвящал меня в свою жизнь из уважения к моей матери.

Он подарил мне золотой браслет, который мы называли рабом, я упивалась этим словом, известным только нам двоим. Никогда не снимала браслет с руки. Я даже попросила спаять концы браслета, заставила мать пойти со мной к ювелиру. «Это неразумно, — сказал он, — ваша рука будет расти, браслет станет тесен». И моя мать ответила: «Да, это немножко нелепо, но сделайте, раз ей хочется». Отец подарил мне этот браслет в день рождения, когда мне исполнилось одиннадцать лет, мы поужинали в ресторане. Рядом с нашим столиком был длинный аквариум, где плавали лангусты. Мы почти всегда ужинали вместе, перед тем как расстаться. В ресторане играл пианист, но он приходил позже нас. Мне хотелось бы сидеть там долго, слушать пианино и глядеть, как отец курит, он часто ничего не говорил и только улыбался мне сквозь дым сигареты, это он привил мне любовь к нежному молчанию, его взгляд действовал на меня успокаивающе. Я смотрела, как медленно передвигаются лангусты, расправляя свои клешни, щупая усами, точно слепой, который ощупывает своей белой палкой тротуар и стены. Я знала, неизбежно подойдет минута, когда, загасив сигарету, отец скажет: «Нужно идти, нам пора расстаться, моя дорогая». О ком он думал в эту минуту — о Флоранс или о моей матери?

Пюк взбегает по склону, он ходил проверить мишень.

— Картонка вся в дырках, — говорит он, — схожу в гараж за другой.

Тома глядит на Жанну, которая лежит на солнце, опираясь на локоть. Он прислушивается к двум голосам.

— В тот вечер он положил у моего бокала пакетик. Сказал: «Не открывай, пока не подадут сладкое и шампанское».

Мальчик несет карабин, патроны.

— Готово, — говорит он.

— Что-то не хочется больше стрелять, — говорит Тома.

— Доставь ему удовольствие, — просит Эльза.

…У Эльзы все было по-другому. Она любила только мать. Бабушка, мать, она сама — три поколения женщин, и каждая была единственным ребенком в семье. Нет, в ее жизни отец не играл важной роли, она почти не сохранила воспоминаний о нем, только какие-то отдельные картины, да и то она сама не знает, подлинные ли это воспоминания или они рождены какими-то фотографиями. Впрочем, нет, вот это она действительно помнит: она голышом в ванной комнате, отец сидит перед нею на корточках. У нее кашель. Он рисует ей на груди большого зверя, дракона, лапы которого тянутся к подмышкам, окружают пятнышки сосков. Она требует нарисовать еще одного дракона — на спине. Острый запах йода, щекотанье кисточки на коже, которую пощипывает, как от легкого ожога. Отец осторожно дует, чтобы не было больно, она смотрит, как он это делает.

Другое воспоминание. Они в столовой, темно, это нижний этаж, видно, как по улице идут люди, слышны их шаги. Вокруг стола огромные стулья, обитые кожей, с медными гвоздиками по краям. Шерстяные подушки, которые ей подкладывают, чтобы было повыше, жгут ягодицы. Она ерзает, бабушка защищает ее, отец сердится и в конце концов поворачивает стул, на котором она сидит, спинкой к столу. Ее отделили от всех. Стул очень глубокий, так что из него торчат только кончики ее ног, она слышит разговор позади себя и догадывается о взглядах, которые бросают ей в спину. Ее лишат сладкого, впрочем, если б ей и предложили, она все равно отказалась бы.

И еще — цирк. Но это позднее. О, эти воскресные прогулки детей, родители которых в разводе… Ей нравится сидеть в первом ряду. На клоунов и акробатов смотреть скучно, она ждет львов. В антракте устанавливают высокие решетчатые щиты, из которых собирается клетка, дрессировщик следит за работой. Играет оркестр, меняется освещение — она уже не помнит, то ли лампы зажигают, то ли, напротив, тушат, — слышен рев, хищники появляются из длинного сводчатого туннеля, вот они уже видны сквозь прутья решетки, с обеих сторон служители, вооруженные пиками, наблюдают за ними и подгоняют зверей, львы выбегают на арену с рыком, от которого замирает сердце. Дрессировщик, вооруженный длинным бичом и нагайкой, ждет их и указывает каждому куб, на который он должен сесть. Эльза вдыхает запах хищников, смотрит на зубы, глаза, тела, видит, как пробегает у них по шерсти дрожь, ее волнение, напряжение нарастают, она испытывает мучительное наслаждение, острый жар охватывает живот и бедра, вдруг наливающиеся тяжестью. Позднее, уже на улице, отец крепко держит ее за руку, сжимая так, что становится больно, но она ничего не говорит, ей нравится эта безмолвная сила, которая влечет ее по темным улицам. Она возвращается домой, идет в комнату матери, прижимается к теплому телу на кровати, они обмениваются поцелуями, потом Эльза идет спать.

Какими долгими были эти годы развода, когда она, случалось, месяцами жила в провинции, у дяди с отцовской стороны, страстного филателиста. Целыми вечерами он тщательно раскладывал щипчиками марки в большие переплетенные альбомы, иногда он подымал глаза на нее, и этот острый фарфоровый взгляд, брошенный вскользь, леденил ее; зато как она любила темную ласковость карих с рыжинкой глаз отца, его опущенные веки, длинные, вытянутые к вискам, она потом обнаружила такие у египетских статуй и на персидских миниатюрах.

— Иногда отец водил меня в цирк, — произносит она. — Я любила львов и лошадей. Теперь, напротив, я не выношу дрессированных животных. Люблю акробатов и клоунов.

Пюк прислонил карабин к невысокой каменной ограде и бродит вокруг стола, дожидаясь, когда Тома надумает заняться стрельбой. Но ушки у него на макушке.

— Мой отец тоже водил меня в цирк, и я видел там кота и мышей, которые летали вместе в одном самолете, и кот вовсе не ел мышей, а еще я видел лису и кур, и лиса держалась с ними очень мирно.

— Их так долго наказывали, что убили в них инстинкт, — говорит Эльза.

Пюк пожимает плечами.

— Они вовсе не выглядели несчастными, — говорит он.

Тома встает, прицеливается. Пюк мгновенно подлетает к нему и становится рядом на колени. Оба вздрагивают от звука выстрела.

— Страдание, страх — все это пришло, когда меня разлучили с матерью.

— А я, — говорит Жанна, — разрывалась. Всю жизнь. Когда они оба умерли — она на два года позже, чем он, — я поняла, как радовалась моя мать тому, что пережила отца. Наконец-то она одержала свою первую победу. Наконец-то она была одна на земле — я хочу сказать, избавилась от постоянного и незримого отцовского присутствия. Мне кажется, она даже дышать стала по-другому после его смерти, почувствовала себя свободной. Я так никогда и не решилась заговорить с нею об этом. Моей матери вообще боялись о чем-либо говорить, она была вечной жертвой, человеком с больным сознанием. Ее мучило, что она никогда не была мне настоящей матерью. Ты ее не знала, она умерла незадолго до того, как мы с тобой встретились. Не могу забыть ее взгляда, безвольного, растерянного, но глаза были всегда сухие, ни слезинки. Должно быть, и отца, как меня, преследовал этот взгляд. Он никогда не подымался в дом, когда заходил за мной, и ждал внизу, задрав голову к моему окну, но она не разрешала мне отворить раму, ей хотелось вынудить отца позвонить в дверь, оказаться лицом к лицу с нею. Я ощущала эту напряженность, чувствовала себя зажатой между ними обоими. Я была не центром ее жизни, но козырем, приманкой, не хочу сказать, что она не любила меня, но меня всегда мучил вопрос, не пострадало ли ее тело при моем рождении, не считала ли она меня в глубине души ответственной за утрату отцовской привязанности.

Эльза слушает Жанну и одновременно наблюдает за мальчиками по ту сторону еще не убранного стола, позади пустых гамаков; она видит профиль Тома, привставшего на колено и повернувшегося лицом к Пюку, который протягивает ему патрон, потом Тома отстраняется от стоящего рядом с ним мальчика, присаживается на корточки и смотрит в прорезь прицела. Эльза вздрагивает, ее пронзает образ — любви, не смерти. Нет, не смерти. Любовь, точно пуля в самое сердце, любовь, дающая жизнь. Но смерть возвращается, и разве смерть отца или матери ранит душу ребенка меньше, чем развод? Она не знает, она не станет задавать себе этот вопрос.

— …Я видела мать насквозь, — продолжает Жанна, — я видела как сжимается ее сердце, как твердеют ее мышцы, как пульсирует ее кровь, видела даже, как в ее памяти проходят одно за другим воспоминания — то, чего я не пережила и что теснило ей грудь всякий раз, когда приближался или давал о себе знать отец, когда приходило письмо от него или когда он звонил по телефону. Я невольно страдала за нее. Когда я возвращалась воскресными вечерами или после каникул, она ощупывала меня, обнюхивала, надеялась почувствовать его запах — не запах табака или мыла, но что-то более тонкое, что я принесла с собой помимо собственной воли. Она целовала меня в то место, которое только что поцеловал он, и я знала — это его она ищет через меня, его кожи касается, приникая губами к моей щеке или лбу, повторяет, гладя меня по волосам, жест, минуту назад сделанный им. Я была тем, что у нее осталось от него, и она, без сомнения, любила или отвергала меня в зависимости от сходства или несходства с ним, которое находила во мне, которое то искала, то, напротив, старалась не замечать.

— Странно, — сказала Эльза, — а Франсуа любил только отца.

— Он мне об этом рассказал, когда мы познакомились. Привязанность к отцу у него была так сильна, что даже не знаю, сумеет ли он когда-нибудь найти настоящего друга.

Эльза помолчала, словно раздумывая:

— Когда мы полюбили друг друга, — сказала она, — мы были моложе вас. А после разрыва больше не виделись, это было невозможно, физически невозможно. Мне сказали, что он женился, потом я узнала, что у него родился ребенок. Как-то я заметила мальчика на площади Сен-Сюльпис, перед фонтаном. Ему было лет восемь, он крошил хлеб и кормил голубей. Я сначала увидела его и сразу подумала: «Это сын Гийома…» — сходство было поразительное, как две капли воды. Через десять лет, сразу после смерти Гийома, Франсуа позвонил мне. Мужской голос произнес: «Мой отец умер. Я знаю, вы любили друг друга». Эта смерть сблизила нас. До того я несколько раз сталкивалась с ним случайно, то на автобусной остановке, то в кино. Когда Франсуа пришел ко мне в первый раз, он говорил без умолку, все, что у него накопилось, он сказал в тот раз.

Эльзе вспоминается то ощущение ирреальности, головокружения. Франсуа говорил, а на его лицо накладывалось лицо Гийома, перед нею был то один, то другой, исчезло всякое представление о хронологии, о времени. Может, ей было двадцать лет, и смотрела она на Гийома? Или это говорил Франсуа — так же жестикулируя, так же поглядывая на нее, как его отец? Как могла она спутать их, сама не понимая, кого слушает, с кем говорит? Неужели после всего, что случилось за эти годы, она осталась прежней, неужели все пережитое оказалось невластно над нею? Другая любовь, смерть того, кого она любила, рождение детей, работа — неужели все это оставило так мало следов? Но она читала в глазах молодого человека, насколько изменилось ее собственное лицо, ее тело. Да, прошло тридцать лет, сменилось два, если не больше, поколения. Эльза, может быть, впервые осознала свой возраст. И несмотря на этот устремленный на нее взгляд, совсем иной, чем тот, которым смотрел на нее молодой Гийом, продолжала одновременно видеть два лица — она глядела на Франсуа, как будто это был его отец, как будто теперь наконец она может с ним говорить свободно, забыв свою вину, ибо лицо сына было для нее девственным, она не чувствовала себя ответственной ни за одну морщинку, ни за одну горькую складку на лбу или у губ, ни за печаль в глазах, у нее не было больше оснований для подозрительности, для поисков скрытого смысла каждой банальной фразы. Гийом снова сделался доступен, как в пору их любви. Но пока она слушала его сына, правда комком подкатывала к ее горлу: нет, это не Гийом, это — Франсуа, и встреча с ним оказалась возможной именно потому, что Гийом мертв. Никогда ей не увидеть его глаз, не услышать голоса. Поздно.

— Да, — сказала Жанна, — бывают моменты, когда рушатся все преграды, говоришь, высказываешь все до конца… в первые часы любви, перед лицом смерти…

— Не только. Бывают просто моменты полного доверия, когда рушатся все препоны. Но всего никогда не скажешь, — добавила Эльза.

Время от времени падает лист платана. Если он срывается с макушки дерева, слышно, как он касается других листьев, прежде чем достигнет земли. В волосах у Жанны роза, почти того же цвета, что и волосы. Эльза берет ее, поворачивает, держа двумя пальцами, роза сухая, уже ломкая, съежившаяся, вся в рыжих и коричневых крапинках. Долгие годы осенний листопад был мукой для Эльзы. Случалось, она часами настороженно прислушивалась к почти неуловимому треску черенка, отрывающегося от ветки, к мгновению тишины, словно затаенному дыханию, потом к падению с ветки на ветку, к звуку касания слетающего листа и других листьев, которые еще держатся, и наконец к еле слышному шороху соприкосновения с землей. Ей чудилось, что она сама — этот лист или что этот лист — она, что это она срывается с вершины утеса, отвесно возвышающегося над морем, она катится вниз, подскакивая на острых скалах, падая с камня на камень, и всякий раз ранит себя, ломает кости, беззащитно подставляя ударам лицо и затылок, а когда лист опускался — вот так легко, как сегодня, — это была смерть, беспощадно настигавшая ее у подножия вздыбленного гранитного утеса, на ровной водяной глади. Она задумалась, что это было — сон или видение, преследовавшее ее в ту пору, когда неотступная мысль о смерти едва не одержала верх над ней.

— Когда его отец умер, — говорит она, — мне показалось, что Франсуа не страдает, он просто занял отцовское место, заместил его. Стал Гийомом.

— Тома попал в яблочко, — кричит Пюк.

— Еще три выстрела, и конец, — говорит Тома.

Пюк подбегает к дереву, к которому приколота мишень, возвращается, победоносно размахивая картонкой, и протягивает ее женщинам, те смеются.

— Прямо в яблочко, — повторяет он, — я сохраню эту мишень.

Эльза смотрит на солнце, оно поднялось не так уж высоко, и внезапно до нее доходит, что уже осень. Лету конец.

— Скоро начнут собирать виноград, — говорит она.

В этом году, после долгого и счастливого лета, она принимает без страха надвинувшуюся осень, отдается ее ласковому теплу, и ее даже тянет к себе зима, работа, к которой скоро предстоит вернуться.

— Пойдем купаться? — спрашивает Пюк.

Жанна улыбается.

— Не понимаю, как я могла жить без Франсуа, — говорит она.

Слова Жанны звучат в ушах Эльзы, повисают здесь, под платаном, и еще где-то, куда их относит поток всплывающих ощущений. Человек не знает, что он может вынести, думает она. Эта мудрость, это сопротивление, эта почти беспредельная способность ко всему приноровиться, пока не затронуто само тело… Терпение, способность начать все сызнова, сила и упорство, неистовая жажда жить и найти новые основания для того, чтобы жить. Сила столь же невероятная, как и та, что, достигая наивысшего напряжения, выталкивает ребенка, только совсем иная — терпеливая, целенаправленная, приемлющая остановки, даже отступления, когда тебя влечет за собой, накрыв с головой, отлив, когда смыкаются над тобой жирные черные лепестки хищного цветка. Есть даже какое-то сладострастное упоение в том, чтобы не сопротивляться, позволить окутать себя этим саваном. А потом вдруг пробуждаешься неведомо почему — какой-нибудь телефонный звонок, песенка, стихотворение, прогулка… песчинка, кристаллик соли, от которого разлаживается механизм отчаяния, — и вот внезапно вновь вырастают крылья, и вот ты уже планируешь над бездной, сбрасываешь камень, выкарабкиваешься из топи…

— Непонятно, — продолжает Жанна, — чудо и то, что мы могли прожить двадцать лет в одном городе, не зная друг друга, и то, что мы встретились здесь.

Эльза высчитывает годы. То лето было для нее счастливым. Володя жил здесь, он уехал в сентябре, и так прозрачно-чисты были их отношения, что она даже не ощутила грусти. Антуан с женой и Пюком тоже уехали, Тома обучался языку и флирту в Англии. Эльза и Жанна остались вдвоем, они познакомились несколько месяцев назад. Эльза ждала приезда Франсуа. Где он был в тот год? Во Вьетнаме? В Чили? Был теплый и влажный сентябрь. В то утро, когда приехал Франсуа, они, как всегда, отправились на скалы — вот и сейчас они пойдут туда, раз уж Пюку непременно хочется искупаться, — туда, где возвышается в небе гранитная глыба. Тело у Франсуа было белое, а шея, кисти рук и лицо — почти черные. Он заплыл очень далеко, Жанна, растянувшись на животе, положив подбородок на руки, забыв о раскрытой книге, следила за удаляющимся пловцом. Эльзу поразила ее неподвижность — ничто в ней не шелохнулось, не дрогнуло, только ветер ворошил волосы. «Он вернется», — сказала она смеясь. Жанна будто не слышала. Она неотрывно следила за темной головой, иногда вдруг исчезавшей из виду. Час прошел в молчании. Жанна не шевелилась, и Эльза подумала, что за этот час, возможно всего за несколько секунд, ее приятельница решила свою жизнь; Франсуа вылез из воды, взгляд его упал на Жанну, он остановился и замер.

Тома читает в гамаке. Пюк незаточенным концом карандаша рисует на песке возле ножек кресла рельсы и корабли. Он говорит: «Вообще-то мне больше нравятся моторки, но рисовать я люблю парусники».

В это лето полуостров превратился в остров, границ его не видно, если не считать шоссе, где неиссякаемый поток машин напоминает о том, что сейчас пора отпусков.

В Париже островок был крохотный, как самая маленькая, последняя из матрешек, — город, улица, квартира, комната, кровать, — он возникал ночью или на рассвете: круг света от лампы, освещающий текст, достаточно прекрасный, чтобы раздвинуть душные объятия города, а иной раз — музыка, которую она слушала, и тогда не было нужды даже в лампе, не было необходимости очерчивать круг; звук лился в ночи, раздвигая границы комнаты, его было достаточно, чтобы возник островок — убежище. Старый пес, содрогавшийся от сновидений, спал на кровати — теперь он уж больше никогда не будет там спать, — от него исходило уютное тепло. Но раздавался звонок телефона, приходилось отложить книгу, оторваться от музыки, слушать голос мучимой страхом женщины:

— Это ты? Я не спала, мне все время было плохо… трудно дышать, давит. Врач хочет сделать пункцию, считает, что это обострение плеврита. На юге мне было худо, все время шел дождь, здесь мне лучше. Я там промерзала до костей… у меня все болит. Врач хотел бы меня госпитализировать, он говорит, что так легче было бы обеспечить нужный уход, внимательней следить за ходом болезни, но я не хочу: больница — это смерть. У меня же не рак, а только плеврит. Рак у меня был десять лет назад… Они меня всю сожгли своими лучами, хватит. — Мама никогда не произносила слова «рак», она говорила «гадкая болезнь». Рак убил ее, но она этого так и не узнала.

— А я знаю, что у меня был рак, мне прямо сказали, когда облучали, но теперь это плеврит, иначе они бы мне сказали, поэтому я даже не спрашиваю… Помнишь, как я ужасно распухла от кортизона, превратилась в какое-то чудовище. И волосы стали выпадать… Я сказала: не желаю больше никакого кортизона. Теперь я похудела, прямо тростинка, как в двадцать лет, я почти не ем… и очень мало двигаюсь… невообразимая усталость…

Эльза пыталась отгородиться непробиваемой броней, воздвигала незримую, но непроницаемую стену, она не хотела представлять себе темную спальню, которую слишком хорошо знала, где бывала раз или два в неделю, с каждым днем находя в глубине постели все более и более изможденное лицо и исхудавшее тело, все более отчаянный взгляд. Синий шелковый платок прикрывал лоб и волосы. «Тебе очень идет этот платок!» — «Он синий, как мои глаза, у меня были такие синие глаза, не голубые, не сине-серые, как на дельфтском фаянсе, а лазурные». Она брала в руку зеркало, рассматривала свои глаза. «Они все такие же синие», — говорила Эльза. И думала: но роговица изменилась, она уже не белая, а кремоватая, как светлая черепаха, точно. У меня была такая пудреница, мы ее купили в «Доме черепахи», на Больших бульварах, неподалеку от «Галери Лафайет», кажется, на бульваре Османа. В тот район я теперь больше не заглядываю… А еще похоже на бледное желе, которое дрожит вокруг заливного яйца… возле кулинарии, в витрине мясной лавки, выставлена телячья голова, веки у нее почти белые, закрытые… наверно, теленок отбрыкивался, когда его убивали, и глаза у него были испуганные… Голова украшена петрушкой — одна веточка во рту, другая — за ухом, — как у танцовщицы: во рту у нее сигарета, за ухом цветок…

— Ты читаешь? — спрашивала Эльза.

— Очень мало, — отвечала больная. — Какое-то, знаешь, изнеможение, почти все время кружится голова, кажется, что я засыпаю, но как-то не по-настоящему, забываю только что прочитанные слова… Мне кажется, мозг у меня распался… будто маленькая атомная бомба, взрыва которой никто не слышал… только я одна… очень короткие стихи, те, что Рубо переложил с китайского или с японского, не помню уж, и еще Унгаретти, но только в переводе, по-итальянски уже не могу, слишком большое усилие, это меня совершенно изнуряет… Воспоминания, только воспоминания мне и остались, да и то!.. Они опять собираются делать мне рентгеновский снимок… Я не хочу, чтобы меня опять оперировали.

— Снимок чего?

— Не знаю… черепа и костей ноги. Я волочу лапу, чего же удивляться — я ведь почти не хожу… Пусть их делают что хотят, мне плевать, я не хочу страдать, вот и все…

— Ты очень ослабела от плеврита.

Она не отвечала. Эльза ждала.

— А собака, — сказала та наконец, — как она?

— По-прежнему. Если все стоит на своих местах — еще ничего, но достаточно переставить стул, и она стукается об него, начинает нервничать, пугается. Много спит… А если не спит, ходит за мной, как приклеенная… Если я на кровати, проходит мимо, не замечая меня, идет искать в ванную, возвращается, вертит головой во все стороны, но, стоит мне тихонько свистнуть или щелкнуть пальцами, настораживает уши, виляет хвостом. Ложится рядом.

— Надо бы усыпить ее.

— Знаю. Но это трудней, чем я думала. Когда все спокойно, когда Медор со мной, он счастлив.

— Как знать…

Эльза смотрит на спящую Жанну. Ее лицо и волосы на солнце, но на теле колышется прозрачная, как вода, тень листвы. Вокруг Жанны словно ореол счастья. Случается, сон обнажает затаенную печаль или страхи, бессознательно всплывающие на поверхность, но Жанна даже в сонном забытьи вся лучится, она как дерево в цвету, волнуемое двумя движениями: ее собственным дыханием и толчками ребенка. Перед тем как уснуть, она сказала, что никогда еще не была так счастлива, и добавила:

— Ты замечала, что о смерти думаешь именно в моменты наивысшего счастья или, может, когда беременна?

— Я об этом не думала, — ответила Эльза.

В этот час не видно птиц и почти нет машин на шоссе. С хурмы листья опали, но плоды краснеют. После грозы из земли полезли розовые лилии, они цветут повсюду. До одной Эльза может дотянуться рукой. Тома дочитывает свою книгу о русской революции. Удивительно, но Пюк молчит, продолжая рисовать — рельсы и парусники множатся, огибают каменную ограду, тянутся к могиле Медора. Эльза прикрывает веки, закидывает голову, земля как будто укачивает ее, мягко, властно несет куда-то, вот-вот помутится в глазах, и она поплывет вперед, к солнцу, выгнув спину, подставив теплым лучам лицо и тело. Несколько мгновений длится вечность, потом Эльза открывает глаза, и все становится на место; над нею безоблачное небо, и на нем те же мириады звезд, что и ночью, думает она. На миг, в какую-то определенную — как полдень или полночь — минуту, Эльза погружается в бытие, в свое бытие, вся она и каждая ее частица, прошлое и настоящее слиты воедино. Как редки минуты такого полного равновесия. Минуты мимолетной неподвижности, невесомости. Пойдут они сегодня купаться? Эльзе хотелось бы пойти на море после заката, растянуться на пляже, на прогревшемся за день песке, поплавать в притихшей воде, когда в небе уже видна луна, но еще не стемнело.

Жанна не шевелится, солнце коснулось ее груди, Эльза отгоняет осу, которая кружит над ними.

И, глядя на спящую Жанну, вспоминает их первую встречу. Был ноябрьский вечер, она пошла в театр на окраине города посмотреть «Чайку». С первого выхода Нины внимание Эльзы привлекла почти неизвестная актриса, имя которой она прочла в программке, отпечатанной на гектографе: Жанна Дельтей.

После спектакля ей захотелось поздравить исполнительницу. Они сразу почувствовали взаимную симпатию. Жанна была голодна, они отыскали какое-то бистро, открытое в этот поздний час, и Эльзе понравилось, с каким откровенным аппетитом ела эта двадцатилетняя девушка, только что воплотившая на сцене самую достоверную Нину из всех, которых ей доводилось видеть. Эльза спрашивала себя, что же она успела выстрадать, чтобы быть или казаться столь уязвимой. Ужиная, Жанна вела разговор чисто профессиональный; о своей интимной жизни, о чувствах — ни слова. «Играть Чехова — наслаждение, — говорила она, — пусть даже критики не дают себе труда поглядеть спектакль на окраине, поставленный на скромные средства, спектакль, где заняты никому не известные актеры».

В ту пору Жанна была еще худая, с едва заметной грудью, бледность лица подчеркивали огромные глаза непередаваемого цвета — зеленовато-золотые, — во взгляде которых, вспоминает Эльза, поражала смесь какого-то почти боязливого недоумения и пылкости, порой даже неистовства.

Эльза довезла ее до дома, в районе улицы Алезия; в последнюю минуту Жанна обмолвилась, что ищет жилье, — друзья, оставившие ей на год квартиру, должны скоро вернуться в Париж. Недолго думая Эльза предложила девушке пожить пока у нее, и так же, без раздумий — Жанна потом сама ей в этом призналась, — та приняла приглашение.

Теперь тень платана накрыла весь диван. Жанна все еще спит, приоткрыв рот. А Эльза видит ее здесь, под этим деревом, на этом ложе, такой, какой она была три года назад, через десять месяцев после их знакомства и всего через несколько дней после приезда Франсуа. Жанна уже любила его. Они отдыхали после обеда, холодный ветер шумел в листве платана, пришлось надеть свитера. Жанна впервые заговорила о своем прошлом, вероятно потому, что впервые освободилась от него: конец одиночеству, конец борьбе, которую приходится вести начинающей актрисе, шаг за шагом пробивающей себе путь.

Она говорила короткими, рваными фразами, с долгими паузами, которые Эльзе не хотелось прерывать. Жанна знала магическое воздействие своего голоса, но не пользовалась этим, ее речь могла бы показаться даже монотонной, она говорила ровно, ничего не подчеркивая, стараясь не объяснить, а, скорее, передать свои ощущения, впечатления, мимолетные переживания. И по мере того, как она рассказывала, перед Эльзой вставали картины, точно соединялись воедино кусочки мозаики. Ей открывалось тоскливое уныние по окончании спектакля, когда гаснут огни в зале, как правило, далеко не полном, и актеры, усталые, опустошенные, собираются в единственной уборной, быстро снимают грим, меняют сценические костюмы на обычные, расходятся каждый в свою сторону, поцеловавшись на прощанье, бросив «до завтра». Те, у кого в этот день есть деньги, хватают такси, остальные спускаются в метро, торопясь, чтобы успеть на последний поезд.

«Никогда не забуду, — говорила Жанна, — эхо своих шагов в подворотне, перед дверью консьержки, звук автоматического счетчика, выключающего в подъезде свет, сопение лифта, резкий лязг его металлической дверцы и ту минуту, когда я поворачивала ключ в замке. Иногда я ложилась, не гася лампы, но от гнетущей гробовой тишины спасения не было». Эльза представляла себе, как Жанна снова раздевается, если хватит мужества — моется, ложится в не убранную с утра постель, на холодные простыни. «Я клялась себе, что завтра непременно застелю ее, чтобы следующей ночью комната не выглядела такой запущенной, но, как правило, утром убегала полусонная, оставив полный кавардак в спальне». И она добавляла: «В те дни, когда не было репетиций, или ночами, если я не падала от усталости, я читала какую-нибудь пьесу, в которой мечтала сыграть, сцены из которой разучивала, когда училась в консерватории, но я знала, что, скорее всего, мне так никогда и не удастся в ней сыграть, во всяком случае, пока я еще в том возрасте, который подходит для этой роли. Поэтому я просто обезумела от счастья, когда мне предложили «Чайку». Пусть даже и в совершенно неизвестной труппе. Это было замечательно!» Мать Жанны умерла, когда шли репетиции, и эта смерть почти ее не тронула. Она рассказывала, не стыдясь: «На похоронах я думала о Нине. Это было сильнее меня!»

Вставала она поздно, потому что ложилась далеко за полночь. «На улице, в доме было уже шумно, — рассказывала она, — когда живешь в ином ритме, чувствуешь себя чужой, как бы выключенной из общего существования».

В какой-то момент она понизила голос, словно поверяя нечто особенно интимное, и заговорила о том, как надежды сменялись отчаянием, но страсть к театру не утихала, и в глубине души она сохраняла уверенность, что создана быть актрисой. «Я бегала от одного антрепренера к другому, часами высиживала в приемных, куда входили и выходили люди, не замечая меня, я являлась на пробы, меня вызывали на прослушивание. Это выматывало. А ожидание потом… Ждешь телефонного звонка, но его все нет и нет. Ждешь письма, но оно так и не приходит». Голос ее посуровел, когда она заговорила об унижении, о панике, которая охватывает тебя в июне, если нет ангажемента на осень. «В такие моменты я расставалась с надеждой на большого режиссера, на большую роль и пыталась найти хоть что-нибудь, хваталась за первое попавшееся предложение, чтобы иметь хоть кусок хлеба, не остаться безработной».

Об интимной стороне жизни она не говорила. Приютив ее у себя, Эльза отметила, что Жанна куда-то уезжает на субботу и воскресенье, слышала, как она возвращается под утро, слышала телефонные звонки. Ничего больше. Ничего серьезного, еще подумала она тогда.

Жанна открывает глаза и встречает взгляд Эльзы, устремленный на нее.

— Что случилось? — спрашивает она.

— Ничего. Просто я думала о тебе.

— Обо мне? Что именно?

— Я подумала, что у тебя все пришло разом — Франсуа, успех. Закон серийности.

Жанна улыбается и глубоко дышит.

— Сейчас я создаю моего ребенка. Мы создаем нашего ребенка.

Тома закрывает книгу, потягивается.

— Вот гады! — говорит он. — Я поехал, мне нужно в Бастид-Бланш.

— Я хочу с тобой, — кричит Пюк.

— Мы приедем попозже, — говорят в один голос обе женщины.

Солнце обошло платан, в тени стало прохладно. Жанна подымается, чтобы немного пройтись. Эльза остается одна. Она слушает «Волшебную флейту», арию Памины из второго акта. Пластинка стерлась за лето. Музыка пробегает по нервам, сообщая им чувствительность, точно это струны скрипки или голосовые связки. Воспоминания наплывают и как бы кристаллизуются вокруг арии.

Война. Эльза в Н. вместе с Гийомом. В том же городе нашла убежище Лотта Шёне, которая рассказывает им о Зальцбургских фестивалях, где она пела в «Волшебной флейте», а дирижировал Бруно Вальтер. «Сначала я была Паминой, а позднее Королевой ночи». Иногда Лотта садится за пианино и поет. Голос у нее удивительно хрупкий, кажется, вот-вот сломается, и чудесно прозрачный, так что Эльзе видится паутинка в капельках росы, дрожащей в утреннем воздухе. «У меня никогда не было сильного голоса, — говорит Лотта, — и только чистота позволяла ему господствовать над оркестром. Пела я всегда, сколько себя помню, еще ребенком, это было так просто — стоило только приподнять нёбо!» И она рисует движением руки форму этого сводчатого нёба, похожего на колокол, потом нажимает на свою диафрагму и ребра. «Кузница здесь, — говорит она, — путь должен быть свободен, открыт для звука, льющегося вместе с дыханием. Все это совершенно естественно, но требует большого труда, всей жизни, да, нужно отдать этому жизнь».

Через много лет, в Шанхае, Гийом случайно наткнулся на старую пластинку из разрозненного комплекта, намного более тяжелую, чем теперешние, на 78 оборотов, с красной наклейкой, где пес слушает, сидя перед рупором граммофона, «голос своего хозяина».

Это была пластинка с арией Памины в исполнении Лотты Шёне. Откуда и как попала она в лавку шанхайского старьевщика? Они слушали ее почти ежедневно, зимой — лежа в постели, летом — сидя у раскрытых окон, за которыми была ночь Нанкина. Они жили на верхнем этаже, на улице, где между домами тянулись пустыри или поля. После захода солнца появлялись люди, они шли быстрой неслышной поступью, неся на коромыслах деревянные ведра, которые опорожняли на возделанных участках, и запах человеческих испражнений повисал в воздухе.

Влажная жара, зловонные испарения, голос Лотты Шёне до сих пор слиты воедино в памяти Эльзы.

Музыка оборвалась, Эльза переворачивает пластинку. Последний акт оперы, партию Памины исполняет Пилар Лоренгар.

Солнце вот-вот скроется, оно медленно стягивает свой золотой полог с виноградников и верхушек пиний, свет сохранит еще на несколько мгновений ту же нежность, которая звучит в голосах Тамино и Памины. Потом всем завладеет ночная синева. Никогда не знаешь, куда тебя приведет нить памяти, разматывающаяся от воспоминания к воспоминанию. В последний раз Эльза видела Гийома зимой, на своей улице. А весной он умер. Она тогда возвращалась с работы, и он шел в том же направлении, но по другому тротуару, часто останавливаясь у витрин книжных лавок. Она замедлила шаг, чтобы немного отстать от него, она не знала, заметил ли он ее и не были ли книги только предлогом, чтобы подождать, пока она его нагонит. Они не общались уже много лет, а когда-то любили и нанесли друг другу почти смертельные раны. Она наблюдала за ним — он шел, останавливался, наклонялся к витринам. Разве можно прожить вместе, в такой физической близости, что ощущаешь на губах и языке вкус каждой клеточки любимого тела, в таком духовном единстве, и потом вдруг утратить все — так, что не осталось и следа от прошлого, запечатленного где-то на теле, написанного незримыми, но нестираемыми чернилами? Нет, мы жестоки и неверны, каждый из нас в свою очередь, и, случается, самая безбрежная нежность перерождается в бессердечность. Он говорил: «Приговоренный к смерти должен был бы вопить, отбиваться, я против сохранения достоинства». Когда стекло витрин отбрасывало свет на его лицо, Эльза видела чуть отяжелевшие черты, морщины вокруг глаз и на щеках, копну черных, почти без седины, волос. Потом он снова двигался вперед по затененной части тротуара. Он слегка ссутулился, фигура его приобрела массивность, но походка осталась прежней, и он все так же по-звериному принюхивался к чему-то, втягивая воздух, выставив вперед подбородок и откинув голову. Эльза обогнала его, потом остановилась у витрины, теперь они повторяли этот маневр по очереди, так что впереди оказывался то один, то другой. Завтра он, возможно, позвонит ей, подумала Эльза, и спросит, не ее ли он видел накануне, или, даже не упомянув про эту встречу, заговорит о чем-нибудь другом. Она не заметила, как он исчез, свернул, вероятно, в переулок направо, когда она его обогнала. Но он так и не позвонил. А несколько месяцев спустя позвонил Франсуа и сообщил о его смерти.

Эльза слышит шаги Жанны, следит за тем, как та приближается, переходит от солнца в тень, уже окутавшую дом. Жанна ставит на стол корзину, полную помидоров, кабачков и инжира.

— Схожу за базиликом, — говорит Эльза. — Можно бы пойти на пляж.

— Да, — говорит Жанна, — ветер совсем утих.

III

Обычное сентябрьское утро. Вопросы: куда пойдем сегодня? На скалы? На пляж? В котором часу? Возьмем с собой еду или только фрукты?

Эльза и Жанна качаются в гамаках. Пюк бродит вокруг кустиков лаванды, иногда склоняется к цветку, над которым порхают голубые в рыжих крапинках мотыльки — говорят, они живут только в чистом воздухе. С обескураживающей легкостью он бережно ловит одного из них и, соединив ладошки, стараясь не раздавить мотылька и не повредить пыльцы на крылышках, бежит к женщинам: «Я поймал мотылька!» Он показывает свою добычу Эльзе и Жанне, потом разнимает ладони и выпускает мотылька.

Звонит телефон. Жанна берет трубку, сквозь листву Эльза видит, как искажается ее лицо, как вся она поникает. Жанна падает на стул, рот ее раскрыт, но с уст не слетает ни звука. Она бледна как мел, кожа обвисла, словно ее не держат мышцы. Эльза вскакивает, берет отводную трубку. Мужской голос: «…Сообщение передало вчера американское агентство, с Кэ-д’Орсе позвонили, чтобы подтвердить, что он убит. Я боялся, как бы вы не прочли это в газетах или не услышали по радио. Они сообщали сегодня утром. Очевидно, это случилось вчера, в середине дня, в предместье. Вы слушаете? Алло, алло». «Мы слушаем», — сказала Эльза. «Мне показалось, что нас прервали, — сказал мужчина, — да, арьергардные бои, вероятно. Никаких точных сведений, никаких подробностей у нас нет. Мы сообщим вам все, как только узнаем. Будем держать вас в курсе».

Жанна не двигается, взгляд у нее остановившийся. Эльза берет обе телефонные трубки, кладет их на место. Женщины прижимаются друг к другу. Лицо Жанны пошло пятнами, она отрывисто стонет, словно ее рвет воздушными пузырьками, вырывающимися из стянутых сетью внутренностей. К ним подходит Пюк.

— Я поймал сразу двух, — говорит он.

— Ступай к Тома, разбуди его побыстрее, — говорит Эльза.

— Он рассердится, накричит на меня, — говорит Пюк.

— Нет, нет, беги быстрее, отнеси ему мотыльков.

Они сами не сознают, что делают, то ходят перед домом, то возвращаются в комнату, прижимают пальцы к столу, прижимают руки к груди, Жанна собирает тарелки и чашки, относит их на кухню, Эльза машинально идет за ней, неся в руках масло и варенье.

Жанна лежит на кровати. Эльза сидит возле нее, она отошла только на минуту, чтобы сказать о случившемся Тома. Тот промолчал, замер на пороге комнаты и долго стоял в проеме двери, глядя на неподвижное тело, на замкнутое лицо. Пюк прижался к нему, задрав голову. Он вцепился пальцами в подбородок Тома и тянет, требуя, чтобы тот опустил голову и посмотрел на него.

— Кто его убил, скажи мне, кто его убил?

— Это неизвестно, неизвестно, — шепчет Эльза.

Жанна, кажется, не слышит их.

Эльза попросила сына увести Пюка и заняться им. Женщины остались одни, время остановилось. Часто звонил телефон, все уже знали. Жанна не хотела ни с кем говорить. Отвечала Эльза. Из Агентства не позвонили.

Проходили часы, они этого не замечали. Время от времени Эльза подымалась, сжимала руки Жанны. «Может, попьешь?» Та отрицательно качала головой. Эльзе хотелось поговорить с ней, но она не решалась нарушить молчание. Когда солнце проникло в комнату через дверь, они поняли, что миновал полдень. От яркого света по лицу Жанны пробежала судорога. Эльза прикрыла дверь.

В конце дня пришел господин К. с двумя помощниками, чтобы наладить трактор и прицеп для перевозки винограда. К сбору должны были приступить назавтра. Мужчины увидели в открытое окно Эльзу и поздоровались с необычной серьезностью: они тоже знали. Пюк был с ними, он помогал расставлять ведра и корзины у каждой гряды. Эльза слышала то приближавшиеся, то удалявшиеся голоса, озабоченный голос мальчика отчетливо выделялся на фоне мужских, очень звонкий, он доносился издалека, и только шум машин на шоссе заглушал его. Она слышала звуки пианино. Это был час, когда Тома обычно играл прелюд и сорок пятую фугу си-бемоль мажор. Пока не было пианино, он ежедневно слушал ставшую уже редкостью пластинку с этой фугой в исполнении Эдвина Фишера. Он усаживался с ногами на диван, клал рядом с собой партитуру, а на колени — доску, заменявшую ему клавиатуру, и пел, играя на воображаемых клавишах.

Ближе к ночи Эльза встала и подошла к окну, откуда видна была сторожка; Тома не зажигал света — прохожему могло бы показаться, что оба дома необитаемы. Был тот сумеречный час, когда Медор любил гулять; но едва темнело по-настоящему, им, в особенности с тех пор, как он ослеп, овладевала тревога; повернув морду к ложбине, где уже сгустился мрак, он принимался лаять, ненадолго умолкая через равные промежутки времени, словно в ожидании ответа.

Мужчины и мальчик все еще ходят вокруг дома. Казалось бы, их голоса должны действовать успокаивающе, умиротворяюще, но в этот вечер они не избавляют ни от бремени одиночества, ни от присутствия смерти.

Умер тот, кого я любила, и умер Гийом, умер, быть может, уже похоронен Франсуа, и погребена в нескольких метрах отсюда старая верная собака. Нет, никогда я не свыкнусь со смертью, никогда не приму ее как нечто естественное, никогда, думала Эльза. Мир казался ей огромным кладбищем, где немногие из оставшихся в живых шагают по могилам бесчисленных мертвецов, и мысль о том, что всякая жизнь — тело и сердце, глаза и взгляд, губы и улыбка — возвращается в землю, поглощается и впитывается землей, в этот вечер была для нее непереносима.

Музыка смолкла, появился Тома, он шел к дому с корзинкой, полной винограда. Войдя в комнату, он сел на пол у изголовья кровати. «Прошу тебя, поешь», — сказал он и поднес виноградину к губам Жанны. Словно пробудившись, Жанна взглянула на него и вдруг разрыдалась. Он терпеливо ждал, потом вытер ее слезы и снова попытался покормить. В конце концов она проглотила несколько ягод.

Ночь Эльза провела подле Жанны, бессонную ночь во тьме. Жанна едва дышала, неровно, время от времени почти неслышно глотая слюну или проводя языком по пересохшим губам, иногда дыхание ее совсем затихало, потом вырывался вздох, похожий на стон. Тело Жанны хранило мертвую неподвижность, только пальцы шевелились, вовлекая в свое движение всю руку до плеча, — рука начинала бить по воздуху, как по невидимой воде, и снова замертво падала на простыню. Эльза то и дело подходила к Жанне, гладила по волосам, целовала ладони. Она не здесь, думала Эльза, она низвергается в бездну ужаса, в бездонную пропасть, куда никому не дано ее сопровождать. Среди ночи Жанна попросила зажечь свет, Эльза увидела почти неузнаваемое лицо, искаженное страхом. Она напоила Жанну, поддерживая ее голову, осторожно наклоняя стакан. «Спасибо», — прошептала Жанна и снова рухнула на подушки; несколько минут спустя она добавила — казалось, что это вырвалось наружу, облекшись в слова, долгое подспудное течение мыслей: «Я хотела бы его увидеть… где он… куда они его дели… почему он… я хочу в Париж…»

Они были одни в доме, Пюк ночевал сегодня в сторожке. Вечером он приходил к Жанне, но ее молчание напугало его.

Ночь истекала по капле. Еще не рассвело, но уже прозвучал резкий крик сорок и шум их налета на виноградник. Сон наваливался на Эльзу тяжестью в затылке, она была больше не в силах сопротивляться. «Спи», — сказала ей Жанна. Уже забрезжил день, когда Эльза закрыла глаза и погрузилась в забытье, унося с собой слова Жанны: «Вчера в это время он был уже мертвым, а я была такая счастливая».

Разбудили ее сборщики винограда, когда солнце еще не появилось из-за холма. Жанна пристально смотрела на Эльзу.

— Я хочу в Париж, — сказала она, — я пойду на Кэ-д’Орсе, может, добьюсь поездки туда. Позвоним в Агентство.

— Прими ванну, постарайся что-нибудь проглотить, а потом я сделаю все, что ты захочешь.

Эльза мыла ее, как ребенка. Меньше чем за сутки Жанна, несмотря на свой круглый живот, пышную шевелюру и загар, снова превратилась в ту поникшую, растерянную Нину из «Чайки», которая после того, как ее бросил Тригорин, возвращается в дом Сорина, похоронив своего ребенка. Она покорно протягивала ногу, руку, приподымала волосы, чтобы Эльза могла помыть шею и плечи.

— Позвоним в Агентство, — повторила она.

Больше она не сказала ни слова. Казалось, Жанна двигается во сне. Ополаскивая ей лицо, Эльза увидела, что она плачет, но сделала вид, будто ничего не заметила. Потом Жанна вдруг заговорила, точно сама с собой, слова текли медленно, как слезы. Эльза отворила окно, и в ванную пахнуло утренним теплом. В ложбине неспешно двигался трактор, подбирая полные корзины, лошади пытались отыскать последние зеленые травинки у подножия пробкового дуба. Эльза подошла и села на край ванны, Жанна продолжала свой монолог.

— Я даже не знаю, — говорила она, — я даже не знаю… Сделала ли я его счастливым. В нем есть… Нет. В нем было… — Она умолкла. — Надо говорить: в нем было, — сказала она. И продолжала: — В нем было что-то недосягаемое, проступавшее внезапно, помимо его воли, он вдруг становился далеким, менялись глаза, жесты, он принуждал себя смеяться, точно давал понять: «Оставь меня сейчас в покое, подожди, я скоро вернусь». Как будто его внезапно пронзало нестерпимое ощущение несовершенства человеческого удела… Однажды я сказала ему: «Можно подумать, ты веришь в первородный грех». Он не ответил, только посмотрел на меня. В такие минуты его, казалось, переполняла какая-то биологическая тоска, я хочу сказать, что даже любовь не могла его избавить от этого чувства. И я не настаивала, я была осторожна в словах, но иногда мне хотелось убежать, я ощущала, как его тоска захлестывает и меня, а я не хотела этого. Он понимал, что я это знаю, мы были сообщниками… Мы стремились к совершенству и подчас его достигали. В последнее время, почти уже год, эта тоска не возвращалась к нему, я думала, может, она теперь не вернется никогда.

Эльза слушала, как она произносит слова мертвым, ровным голосом, так говорят о чем-то очевидном, само собой разумеющемся: «Земля вращается вокруг Солнца» — или: «Чтобы жить, необходимо есть». И пока Жанна говорила, перед глазами Эльзы вставал Франсуа, мертвый, изуродованный, один из тех трупов, что ежедневно показывают по телевидению, — молодой человек, распростертый лицом к солнцу, или уткнувшийся лбом в землю, или лежащий на асфальте в луже крови. И фотоаппараты, раскиданные вокруг… А может, их уже утащили ребятишки, которые играли поблизости в войну и смерть.

Трактор медленно карабкался вверх по склону к шоссе, заржала лошадь, вдали, на гребне холма, раздался выстрел, дверь сторожки открылась, и Пюк крикнул: «Доброе утро, я пошел собирать виноград!» Тома начал играть на пианино.

— Сегодня суббота, — сказала Эльза.

Она вдруг осознала это. Суббота и воскресенье были днями охоты.

Жанна смотрела, как понижается уровень воды в ванне, мало-помалу обнажая живот.

— Я хочу домой, — сказала она.

— Хорошо. Выедем завтра утром и в понедельник будем в Париже.

Жанна встала, Эльза окатила ее прохладной водой, потом вытерла и протянула ей платье. Жанна опять молчала. Они поднялись по лестнице на второй этаж, где царил сумрак, обе они любили прохладу дома, но сегодня он показался им чудовищно мрачным.

— Я хочу к себе в комнату, — сказала Жанна.

Эльза почти вытолкнула ее в сад.

— Ты должна выйти на воздух, тебе нельзя лежать.

— Не знаю, хватит ли у меня сил… — прошептала Жанна.

Они сели по обе стороны стола, на каменные скамьи. Жанна огляделась вокруг.

— Побудь тут, я все сделаю сама, — сказала Эльза.

Наверху трактор двигался по шоссе, возвращаясь из кооператива, Пюк, сидя рядом с водителем, делал им знаки, но Жанна его не видела, она была поглощена выстрелами и лаем собак, криками охотников. Эльза вернулась.

— Они травят кабана, — сказала она, — на винограднике Баттини обнаружили следы.

Жанна встала и уже собралась направиться к дому, когда появился Тома, они не заметили, как он подошел. Задержав на мгновение руки на ее плечах, Тома заставил Жанну снова сесть.

— Пойду нарву муската, пока они еще не все срезали, — сказал он.

И пошел к верхнему винограднику.

Оставшись вдвоем, они не разговаривали, обе напряженно ждали выстрелов, но звуки кругом были мирные: стукнула о стол чашка Эльзы, слышно было, как она отхлебнула чай, жевала хлеб, до них доносились голоса сборщиков винограда, натужная трескотня трактора, шаги охотников, которые выбрались на шоссе и теперь скликали своих собак.

— Ты бы поела, — сказала Эльза.

Оса кружила над абрикосовым вареньем. Эльза отогнала ее, взглянула на Жанну, напряженно застывшую по другую сторону стола, и ее охватило воспоминание, все в золоте.

В тот день в золоте было все: волосы, кожа, глаза Жанны, ее розовато-желтое платье, выцветшее на солнце, фрукты в медном тазу, деревянная ложка, которой Жанна помешивала кипящее варенье, пока Франсуа расставлял стеклянные банки, послеполуденное солнце лилось в кухню золотым потоком сквозь листву жимолости, даже голоса Памины и Тамино были золотыми; Тома подпевал им, он сидел на каменной лестнице, спиной к зарослям лаванды. Пюк держал в руках кружку и выпрашивал у Жанны пенки. «Не обожгись», — говорила она и дула на ложку, остужая пенки. Мальчик, ныряя в кустах, пробирался к лестнице, подымался по ступенькам, чтобы сесть рядом с Тома. Муравьи колонной по двое двигались снизу к лаванде. Пюк ставил, как приманку, свою пустую, липкую от варенья кружку и ждал, пока они к ней подберутся. Когда муравьи набивались в кружку, он поливал их водой. «Глупо, — говорил Тома, — ты сам их кормишь, а потом убиваешь, оставь их в покое». «Они не тонут, они умеют плавать», — утверждал Пюк. Он смотрел, как муравьи барахтаются, и в зависимости от настроения либо выливал воду из кружки, либо предоставлял муравьям тонуть. «Нет, право же, это глупо», — повторял Тома. Пюк сердился: «Есть муравьи, которые кусаются, их нужно убивать. Ведь вы же убиваете шершней!»-«Это совсем другое дело!»

В августе шершней было так много, что им устроили ловушку: поставили графин с подслащенной водой и вдобавок обсыпали горлышко по краям сахарной пудрой. Шершни устремлялись в графин, и оттуда долго еще слышалось их жужжание. Графин наполнился мертвыми шершнями, по которым ползали живые. Эльза слышала из своей комнаты потрескивание их крыльев, и это ее мучило. Она пыталась себя урезонить: не убивать их нельзя, только нужно делать это сразу. Смешно, говорила она себе, думать о смерти какого-то мерзкого шершня, когда повсюду убивают людей.

— Укус шершня опасен — это очень больно, — объяснила она Пюку.

— Больно, как что?

— Как ожог раскаленным утюгом.

— А ты обжигалась раскаленным утюгом?

— Нет.

И Пюк спрашивал всех по очереди:

— Ты обжигался раскаленным утюгом?

— Нет.

Нет, никто не обжигался. И он снова приставал то к одному, то к другому:

— А тебя кусал шершень?

Нет, никого не кусал.

— Шершень укусил Медора, — сказала Эльза, — он взвыл и визжал больше часа, мы боялись, что он умрет. Тома тогда был примерно в твоем возрасте…

— Куда он его укусил?

— В лапу.

Пюк пошел за Медором и привел его, держа за ошейник. Эльза показала мальчику укушенное место.

— Уже ничего не заметно, — сказал он.

— Это ведь было очень давно! Тебя тогда еще не было на свете. Антуан даже не познакомился еще с Катрин.

— И все же ему не пришлось отрезать лапу. Значит, это было не так уж серьезно.

В конце концов Тома сказал ему:

— Перестань, дай послушать музыку, сунь палец в графин, пусть они тебя укусят, тогда узнаешь.

Пюк пожал плечами, казалось, охваченный сомнениями, потом пришел в ярость и разрыдался.

— Ты хочешь, чтобы мне было больно; никто меня здесь не любит… я могу умереть, если меня укусит шершень. Хочу к маме и папе.

К счастью, шершень принялся летать вокруг него, и Пюк кинулся в объятия к Эльзе. Они легли в большой гамак, и Пюк тотчас уснул.

Потом они сидели все вместе на ступеньках в ожидании ночи. Небо долго оставалось светлым. «Ночь не опускается, а подымается», — констатировала Эльза.

— Я сварю тебе варенье из инжира с орехами, — сказала Жанна Франсуа с таким выражением, словно объяснялась ему в любви.

Тома возвратился с гроздьями черного и белого муската, он обмыл их у фонтанчика, прежде чем положить перед Жанной. Воспоминание о дне, когда все кругом золотилось, даже шершни, отступило, и Эльза улыбнулась Тома, точнее, посмотрела на него с нежностью, в которой слились воедино любовь и боль. Она почувствовала, что их соединяет нечто, не нуждающееся в словах. Он смотрел на Жанну, слушая, как она твердит, уставясь на виноград: «Это невозможно, это невозможно». Эльза и Тома сидели молча, и она продолжала:

— Я твержу себе, что это неправда, неправда, я повторяю это, пока не натолкнусь на стену, и тогда начинаю твердить противоположное: он умер, он умер, — но наступает миг, когда это становится до такой степени нестерпимо, что я снова говорю себе: нет, не может быть.

Воспоминание резануло Эльзу — первая страшная ночь в больничной палате. Белые сверкающие стены. Всю ночь она обращалась к ним, ей казалось, они не стоят на месте, вот-вот рухнут или надвинутся на нее и удушат, и она твердила себе: нет, это неправда, он не умрет, это невозможно. А он спал рядом.

— Завтра мы уезжаем, — говорит Эльза. — Ты останешься или поедешь с нами?

— Поеду с вами, — отвечает Тома.

— Мне хотелось бы послушать радио, — сказала Жанна.

— Я слушал. Они ничего не сказали. Объявили, что бои прекратились.

— Так они утверждают, — сказала Эльза.

Зазвонил телефон. Это не могло быть Агентство, оно не работало по субботам. Жанна повторила, что ни с кем не хочет разговаривать. И они решили не брать трубку.

— Я поеду следом за вами на мотоцикле, — сказал Тома.

Раздалось несколько выстрелов. Жанна вскочила, ее трясло, она сорвалась с места, точно спасаясь бегством; Тома последовал за ней. Эльза подумала, что они, возможно, остановятся у сторожки. Тома действительно предложил ей зайти, но Жанна ответила, что не способна сейчас слушать музыку. Это было, впервые за лето, утро без музыки — ни пианино, ни пластинки. Они постояли некоторое время у края ложбины, где луг спускался к виноградникам. А Пюк в это время бежал к мойне, он напился там ключевой воды и, наполнив бутылку, отнес ее двум сборщикам винограда. Тома не знал их, на вид они были его сверстниками. В этом году он впервые присутствовал при сборе винограда: до сих пор — если не считать детских лет — начало занятий вынуждало его возвращаться в город раньше.

Эльза отнесла в гараж кресла, на ходу бросила взгляд на два неподвижных силуэта; они стояли спиной к дому, Жанна держалась руками за поясницу.

Сентябрьский отъезд всякий раз был трудным расставанием, сердце начинало щемить, и пока все прибиралось по местам, боль нарастала вплоть до последнего мгновения, когда Эльза опускала рубильник электрического счетчика — точно падал нож гильотины, — потом она шла по комнатам нижнего этажа, освещая себе путь карманным фонариком, выйдя из дома, закрывала за собой входную дверь, поворачивала ключ и шла к машине; собственные ноги, точно лезвия ножниц, отрезали ее от лета.

Но сегодня было не до тоски по лету. Следовало сделать все необходимое, и она это делала. Мысль ее неотступно возвращалась к смерти, но на этот раз какой-то не вполне реальной, может, потому, что она не видела трупа Франсуа.

Несколько часов она наводила порядок в доме: пересчитала грязное белье, вытрясла и сложила одеяла, наполнила корзины, набила чемоданы одеждой и книгами. Вынула все из холодильника на кухне, вымыла его и плиту. Потом подмела. Время от времени она заходила к Жанне, Тома сидел у окна. Эльзу поразили его глаза, она никогда не видела у него такого взгляда. Жанна пожаловалась на боли. Эльза посоветовала ей не двигаться, она сама уложит потом ее чемодан.

Что будет делать Жанна? Поедет туда или останется в Париже, поселится у Эльзы или вернется в свою пустую квартиру?

Эльза отвязала гамаки, накрыла садовый стол пластиковым чехлом. Около полудня она вспомнила, что нужно занести в дом почтовый ящик — это был один из обрядов отъезда. В ящике она обнаружила письмо от Володи, отправленное из Мексики, и прочла его на ходу, по дороге к дому. Оно было коротким и нежным: ему удалось все устроить так, чтобы провести с нею неделю до возвращения в Женеву, где он должен участвовать в международной конференции, которая начнется первого октября. Он будет двадцать первого или двадцать второго и позвонит ей из Ниццы или Марселя, чтобы она туда за ним приехала.

Двадцать первое — следующий понедельник. Она сразу поняла, что не встретится с Володей. И все же сердце ее забилось быстрее, это было главное. Приближаясь к дому, она увидела Тома, который смотрел на нее из окна.

Когда у Жанны отошли воды, они решили ехать в больницу. До предполагаемой даты родов оставалось три недели.

Пюк, утомленный сбором винограда, уже спал, Тома отнес его в машину и положил на заднее сиденье, он даже не пошевелился. До города было десять километров. Тома поехал на мотоцикле. В пути у Жанны несколько раз начинались схватки, она стонала. Между схватками она не двигалась, молчала, словно все это происходило не с ней. Когда они выбрались на равнину, Жанна попросила остановить машину. Эльза притормозила у розария. До моря было недалеко, но ничего не выдавало его близости: ни запах, ни шум волн. Кругом были только виноградники да редкие дома, из которых пробивался свет. Тома подъехал узнать, что случилось; он услышал стоны Жанны, но ближе не подошел, только спросил у матери: «Это нормально?» Она не знала, что ответить.

Больница разместилась у въезда в город — несколько небольших зданий, разделенных дорожками и сквериками. Эльза была тут впервые. Она остановилась у дверей с надписью: «Неотложная помощь». Только что подъехала санитарная машина, из нее выгружали носилки с раненым, их пронесли мимо Эльзы, когда та помогала Жанне выйти, — раненому не было и двадцати лет, он громко кричал, мотая головой. Перед окошечком приемной ждали несколько человек; вдоль стены, напротив лестницы и лифта, стояли в ряд стулья, Жанна рухнула на один из них в нескольких метрах от раненого юноши, не перестававшего кричать, казалось, он был без сознания: безостановочно мотая головой, он твердил что-то невнятное, потом Эльза все-таки разобрала имя: «Джейн». Он повторял его несколько минут, размеренно, как часовой маятник: «Джейн, Джейн, Джейн, Джейн, Джейн». И замолк, только когда перехватило дыхание. Перед Эльзой, у окошечка, сельский полицейский диктовал регистраторше имя раненого, проклиная «психованных молодых мотоциклистов». «На месте этого мальчика мог оказаться Тома», — подумала Эльза. Она сама подарила ему мотоцикл, о котором он давно мечтал, сразу после экзамена на бакалавра — вот уже почти три месяца назад. Он тогда еще не достиг возраста, необходимого для получения прав, и в Париже мотоцикл стоял почти целый месяц в его комнате у стены, между кроватью и столом, так, чтобы машина всегда была перед глазами. Нередко Эльза заставала его лежащим на постели — подложив руки под голову, он слушал музыку и созерцал сокровище, которое ему вскоре предстояло оседлать.

Эльза смотрела на молодого американца, быть может пересекшего океан, чтобы умереть в этой больничке на берегу Средиземного моря, и ее взгляд, следуя дальше, остановился на Жанне, которая изогнулась на своем стуле, откинув голову назад, прижав руки к пояснице, стиснув челюсти. Эльза подумала о Франсуа — вчера, когда они, счастливые, наслаждались здесь солнцем и прохладой, лесом и морем, его уже не было в живых.

Покончив с регистрацией, Эльза вернулась к Жанне и предложила немного пройтись перед домом, пока ее не вызовут. Тома будет спокойнее, если он их увидит, сказала она, он ведь остался возле машины. Но Жанна чувствовала себя усталой и предпочла не двигаться с места. Эльза села возле нее, взяла за руку. Когда у Жанны начались очередные схватки, Эльза бессознательно стала дышать, как ее обучали когда-то, готовя к родам, и в течение нескольких минут Жанна вторила ей, но потом опять сникла, безразличная ко всему. Она, казалось, совершенно обессилела, мысли ее витали где-то далеко. Пришла сестра, и Жанна покорно последовала за ней.

Юноша на носилках все еще ждал, голова его больше не двигалась, глаза были закрыты, при каждом выдохе вырывался стон.

Эльза вернулась к Тома. Пюк мирно спал.

— Когда она родит? — спросил Тома.

— Не знаю. Может, вернешься домой?

— Я не устал, — сказал он.

Эльза взглянула на сына и опять, как утром, подумала, что он очень изменился.

— Франсуа был членом какой-нибудь партии? — спросил он.

— Нет, не думаю, — сказала она. — Гийом долго был в КП. Он вышел в пятьдесят шестом.

— Но продолжал заниматься политикой?

— На свой лад, да.

Она рассказала ему, как Франсуа как-то вечером неожиданно пришел к ней. Это было уже после смерти Гийома, но с Жанной он был тогда еще незнаком. Он был в полной растерянности. Ни одна партия его не удовлетворяет, говорил он, а хочется действовать, приносить пользу. Он уже работал тогда как фотограф для одного еженедельника; потом он ушел из редакции, поступил в информационное агентство и попросил, чтобы его послали туда, где идет война.

Эльза села, повернувшись к Тома, впервые за долгое время он ее о чем-то спрашивал.

— А Жанна член партии?

— Да, она коммунистка. Она говорила, что теперь в партии многое изменилось. Но Франсуа так и не захотел вступить, наверно, из-за того, что пережил Гийом. Они, кажется, вели нескончаемые споры на этот счет. Родители Жанны были далеки от политики.

Тома глядел в небо, потом опустил голову.

— Я сволочь, — сказал он. Губы его дрожали. — Теперь я буду жить совсем по-другому.

— Ты не сволочь, в тебе нет ничего сволочного, ничего.

Ночь была безлунная, она едва различала лицо сына.

— Я не знаю никого, кто был бы менее сволочью, чем ты, — добавила она.

Она не обняла его, боясь, как бы он не замкнулся и не пожалел о своей откровенности. Иногда проносилась машина, ненадолго освещая белый фасад и олеандры. Лебедь мерцал в зените, раскинув свои крылья в бездонной синеве неба, на краю Млечного Пути.

— Ступай к Жанне, — сказал он, — я побуду здесь.

Эльза вернулась в больницу, раненого юноши уже не было, она спросила о нем проходившего мимо санитара, и тот ответил, что пришел хирург, сейчас делают снимки, чтобы установить место перелома, опасаются внутреннего кровоизлияния. Ей сказали, что Жанна уже в родильном отделении.

Палата была на двоих; соседка Жанны недавно родила, муж сидел рядом, новорожденный спал. Жанна лежала с закрытыми глазами. Эльза тут же вышла, чтобы найти сестру или сиделку, но никого не нашла, и ей пришлось спуститься вниз. Коридор и вестибюль были безлюдны, пустые стулья блестели в неоновом свете. Дежурная за окошечком слушала радио Монте-Карло. Эльза подошла к ней и сказала, что Жанну непременно нужно перевести в другую палату, и объяснила почему. Женщина слушала ее, она даже приглушила радио, чтобы лучше слышать. «Но у нас нет ни одной свободной палаты, — ответила она, — сегодня много рожениц, а вы приехали неожиданно. Хорошо еще, что нашлась хоть эта койка!» У нее был южный акцент. «Какое горе для молодой женщины! А муж у нее был тоже молодой? Вы здешние?» Эльза старалась сохранить спокойствие и не сорваться. «А вы?»-спросила она в свою очередь. «Я местная, у нас дом на холмах, неподалеку от Гард-Френе, знаете?» И она заговорила о пчелах, которых они разводят, о сборе каштанов и винограда — он начнется у них через два дня: там, наверху, холоднее, чем на побережье. Она была довольна, что есть с кем поболтать. Эльза представляла себе Жанну: закрыв глаза, она слушает, как разговаривает счастливая пара. «Я очень прошу вас, — повторила Эльза, — сделайте что-нибудь, переведите ее в другое отделение». К сожалению, это невозможно, любезно растолковывала ей дежурная: «Мы ведь не можем поместить ее в хирургию или, скажем, в реанимацию. У нас в это лето чуть не каждый день поступают утопленники, приезжают всякие иностранцы, которые ничего не смыслят в море — уходят на лодках или заплывают слишком далеко. Вытаскивай их потом! Иногда их привозят к нам слишком поздно, мы уже бессильны. И самоубийц тоже хватает. Просто невероятно! Молодые люди, и надо же — приезжают из города, чтобы именно здесь покончить с собой». Она болтала без умолку. Эльза прервала ее вопросом: где можно найти врача? Женщина указала на дверь, откуда должен выйти врач, когда закончатся очередные роды.

Эльза сходила за Тома, чтобы тот посидел с Жанной. Было уже около одиннадцати, когда появился врач. Он осмотрел Жанну, сказал, что теперь остается только ждать. Он заметил необычное психическое состояние роженицы. Эльза почувствовала к нему доверие и рассказала все, объяснила, почему Жанна так безучастна. «Она больше не хочет жить», — сказала она с некоторой экзальтацией. Говоря с врачом, она вдруг поняла, что прожила последние тридцать шесть часов в непрерывном страхе, как бы Жанна не умерла — как именно, она не знала: может, просто выйдет на шоссе и будет шагать, пока не упадет, или заблудится среди поросших лесом безлюдных холмов, где бродят лишь охотники со своими собаками. Врач попытался ее успокоить: шоковые состояния такого рода проходят, нужно только преодолеть критический момент. Жанну спасет рождение ребенка — когда она увидит своего ребенка, возьмет его на руки, она почувствует то же, что и все матери. Эльза была отнюдь не убеждена в этом, но не осмелилась возражать. Разве у всех женщин материнская любовь пробуждается мгновенно? Можно ли тут надеяться на врожденный инстинкт? Проявится ли он у Жанны? Врач сказал, что переведет ее в родильную, как только это будет возможно.

Ночь тянулась бесконечно, какая-то ирреальная, размеченная лишь страданиями Жанны — то острыми, то притупляющимися болями.

Тома опять спустился вниз, потрясенный тем, что видел. Молодая мать спала, ребенка унесли после ухода отца. Жанна билась, как животное, попавшее в силки, она стонала почти непрерывно, иногда переходя на крик. Она была вся в поту; Эльза заплела в косу ее волосы, обтерла тело и лицо. Жанна ни разу не открыла глаз; замурованная в своем мраке, за железными веками, она откликалась на обращенные к ней слова только беззвучным шевелением губ. Эльза сдвинула два стула, чтобы прилечь, но ей не удалось задремать ни на минуту. Несколько раз заходила сестра, она зажигала свет, осматривала Жанну, считала пульс, делала укол и снова уходила, не произнося ни слова.

Около двух Жанну перевезли в родильную. Как только комната опустела, Эльза рухнула на кровать и тут же, не успев даже ни о чем подумать, погрузилась в тяжелый сон. Тома внизу бодрствовал, пересматривая всю свою жизнь.

На рассвете врач решил делать кесарево сечение. Уже несколько часов назад потуги прекратились, несмотря на стимуляторы, которые должны были ускорить роды, но Жанна понапрасну мучилась, теряя силы. Врач колебался, ожидая новых симптомов, но, когда сердце ребенка стало биться медленнее, принял решение и поставил об этом в известность Эльзу.

Пока шла операция, Тома с матерью шагали по шоссе. Впервые за это лето Эльза гуляла на рассвете. Ее трясло от холода и усталости. В нескольких десятках метров от больницы начинались безлюдные виноградники.

— Это долго — кесарево? — осведомился Тома.

— Не думаю, но в палату ее привезут не раньше чем через час, — сказала Эльза.

Тома смотрел себе под ноги и, замечая на асфальте камешек, отшвыривал его в сторону. Они свернули на тропинку между двумя виноградниками, где часть урожая уже сняли. Большинство вилл стояло на запоре.

— Если бы я любил женщину и она умерла, я покончил бы с собой. Сразу. Потом на это уже не решишься.

Эльза не нашлась что ответить — в его возрасте она и сама сказала бы так же. Может, он и прав. Все окружающее — виноградники и небо — куда-то отступило, вытесненное ослепительным воспоминанием. Эльза вглядывается, вслушивается — так смотрят на картину, впитывают в себя музыку голоса.

Он подходит к колыбели и замирает, склонив голову, устремив взгляд на младенца, потом откидывает одеяльце, смотрит, как тот спит, нагибается, протягивает руку и гладит нежную щечку, ухо. Новорожденный спит, слышно его дыхание. Взяв ручку ребенка, он кладет ее на свою ладонь, разглядывает ноготки безупречной формы, переворачивает, изучает ладошку с прочерченными на ней тремя линиями. Он не выпускает эту крохотную ручку из своей руки и смотрит, смотрит, снова нагибается и гладит обнаженную ляжку, лодыжку, нежную, как цветочный лепесток, кожу.

Взгляд его обволакивает новорожденного, потом, оторвавшись от младенца, он медленно подходит к окну, отодвигает кисейную занавеску. Эльза слышит шаги прохожих, шум машин. Он оборачивается и глядит на нее, лежащую на кровати, садится у ее ног. «У нас — ребенок, у меня — ребенок. Это наш ребенок». Он повторяет эти слова несколько раз, точно грезит в блаженном забытьи. И умолкает. Как все это уже далеко, думает Эльза, почти в другой жизни!

— Надо вернуться в больницу, — говорит Тома.

Они поворачивают обратно. Который это час? Наверно, уже шесть, а то и семь? Солнце не встало, но вот-вот появится со стороны моря.

Пюк еще спит, но уже недалек час, когда он привык подниматься; читает он еще недостаточно бегло, чтобы можно было оставить ему записку. Они сели на скамью, которой раньше не заметили. Дорога начинала оживать, появились грузовики, в них стояли мужчины и женщины, по обочине шагали девушки и парни в джинсах, с гитарами и вещевыми мешками. Сбор винограда продолжался.

— Когда мы сможем вернуться в Париж? — спросил Тома.

Внезапно Эльза поняла, что увидится с Володей.

— Не знаю, дней через десять-пятнадцать, врач скажет.

Они поднялись в палату, Жанны еще не было. Прошло с полчаса, прежде чем они услышали шум лифта и поскрипывание колесиков каталки. Вошла сестра с новорожденным на руках. «Мальчик!»-сказала она, укладывая его в колыбель.

Жанна еще спала, ее бережно переложили с каталки на постель. Она была спокойна и очень красива. Тома приблизился к ребенку, скорчил гримасу и сказал: «Вот умора! Никогда еще не видел таких маленьких». Эльза села на стул у кровати. Его будут звать Жан, подумала она. Жанна и Франсуа вместе выбрали это имя для мальчика.

Она прислушалась к двум дыханиям и стала ждать, когда Жанна проснется.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Pince-nez (франц.). Букв.: «ущеми-нос».

2

Le requin — акула, le requiem — реквием (франц.).

Content

АНН ФИЛИП
Лето у моря

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

I

II

III

Примечания