Михаил Болтунов

Горячая работа на холодной войне

© Болтунов М.Е., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Дорогие читатели!

Так уж исторически сложилось, что в нашей армии в разведку всегда отбирали лучших. Я бы подчеркнул: самых лучших. Вне зависимости от их прежней воинской профессии. Еще шла Великая Отечественная война, а руководство страны думало о будущем. В Кремле понимали, что после Победы Советский Союз за рубежом должны представлять люди не только смелые, опытные, творчески мыслящие, но и высокообразованные.

А вот как раз образования фронтовикам и не хватало. Многие кадровые офицеры, закончившие военные училища до начала боевых действий, полегли на полях сражений. Их места заняли так называемые «скорострелы», выпускники краткосрочных командирских курсов, ускоренных полугодовых программ военных училищ. Было многое в арсенале таких красных командиров, но отсутствовало главное — фундаментальное образование. И потому уже в 1944, в 1945 годах в действующей армии отбирали лучших и направляли их в военные академии. Фронтовики учились с огромным желанием. Как сказал мне однажды заслуженный генерал, «мы вцепились в науку мертвой хваткой».

Жизнь подтвердила правильность такого подхода. Сплав фронтового опыта и фундаментального академического образования обеспечил вооруженные силы страны на долгие годы отличными военными специалистами.

После окончания курса обучения офицеры уже готовились убыть в войска, но лучшим из них поступали новые предложения — перейти на военно-дипломатическую работу. А это значит вновь, образно выражаясь, сесть за парту, но теперь в Военно-дипломатической академии.

Случалось и по-иному. Выпускники академий уходили в войска, служили, набирались командного опыта, а потом им предлагали снова поучиться и стать военными дипломатами.

Эта книга о замечательной плеяде военных разведчиков, прошедших дорогами Великой Отечественной и угодивших на новую войну, названную холодной.

У них было особое, я бы сказал скептическое, отношение к этому термину. Как признался мне один из военных атташе: «Мы не мерзли на холодной войне. Работа была слишком горячая».

Вот об этой горячей работе я и хочу рассказать вам, дорогие читатели.

С уважением, автор.

«Ты настоящий русский ас»

Командир штурмового авиаполка подполковник Иван Дельнов читал наградные листы, подготовленные штабистами. «Ага, вот и наградной на Алексея Лебедева, сержанта, командира звена».

Дельнов пробежал первые строки: «Действуя в составе 784-го штурмового авиационного полка Северо-Западного фронта, успешно совершил 20 боевых вылетов на самолете Ил-2. При этом самостоятельно и в группе уничтожил по не полным данным: танков до 2-х, обстрелял колонну автомашин до 40, с горючим, боеприпасами и живой силой до 100, повозок с различным грузом до 25, дзотов до 5, блиндажей до 7.

Штурмовыми бомбардировочными действиями разрушил железнодорожное полотно на участке Ануфриево — Черенцы и шоссейную дорогу Рамушево — Васильевщина».

«Все верно, но где же воздушный бой? Он же просил начштаба отметить», — комполка поднес наградной лист поближе к свету.

«20.02.43 г. выполняя задание по разведке, был атакован в районе Черенцы — Ануфриево четырьмя истребителями противника — три Ме-109 и одним «фокке-вульфом». Вступил в неравный бой».

Да уж, Алексей Лебедев удивил и порадовал. Три «мессера» и «фоккер» — серьезная сила. В таких дуэлях у Ил-2 практически нет шансов. На стороне фашистских истребителей скорость, маневренность, да и опыт. Правда, Лебедев тоже не лыком шит, уже пять месяцев на фронте, двадцать боевых вылетов. Когда сам Дельнов начинал летать, в их полку не было ни единого летчика, сделавшего более восьми вылетов. Что ни говори, а враг штурмовика на земле. От истребителей более-менее успешно защищаться можно только группой: встать в «круг» и прикрывать друг друга. Но Лебедев оказался один против четверки вражеских истребителей. Тут, казалось, ничего не поможет. Только вот Алексей думал иначе.

«Благодаря отличной технике пилотирования, сочетал маневр с прицельным пулеметно-пушечным огнем, — прочел комполка. — Отбил шесть атак истребителей противника. В результате воздушного боя т. Лебедев сбил один Ме-109 и один ФВ-190 и возвратился на свой аэродром без единой пробоины.

За успешное выполнение боевых заданий командования на фронте, за проявленное мужество, храбрость в борьбе с немецкими захватчиками достоин награждения орденом Красной звезды».

Подполковник Дельнов с удовольствием поставил свою подпись и дату «28 февраля 1943 года». В этот же день командир 243-й штурмовой авиационной дивизии полковник Сухоребриков утвердил представление. Алексей Лебедев получил свой первый орден.

Уже через две недели, в середине марта 1943 года, комполка Дельнов представил новый наградной лист на сержанта Лебедева.

«За 26 боевых вылетов, — писал он, — т. Лебедев уничтожил 8 орудий полевой артиллерии, 22 автомашины с грузами, 1 бензозаправщик, 4 орудия зенитной артиллерии, 4 блиндажа, до взвода солдат и офицеров.

По всем данным имеются подтверждения наземных войск, постов ВНОС, истребителей сопровождения».

На этот раз Дельнов ходатайствовал о награждении подчиненного орденом Красного Знамени.

5 апреля приказом по 6-й воздушной армии Северо-Западного фронта Алексей Иванович Лебедев удостоился высокой награды.

Вообще, 1943 год был весьма урожайным для летчика-штурмовика Лебедева. Он получил четыре ордена — два Красного Знамени, Красной Звезды и Отечественной войны I степени. От сержанта дорос до старшего лейтенанта, от пилота до заместителя командира эскадрильи.

Вот лишь несколько выдержек из наградных листов.

«Участвуя в октябре месяце 1943 года в прорыве линии обороны немцев на Невельском направлении т. Лебедев совершает 18 успешных боевых вылетов, участвуя в 5 воздушных боях, где вновь показывает образцы бесстрашия и героизма, увлекая за собой ведомых.

Так 18.10.43 г. группа из шести Ил-2 под командованием Лебедева была атакована над целью шестью истребителями ФВ-190 и одним Ме-109. В результате умело организованного группового боя Лебедев лично сбивает один ФВ-190 и группа выходит из боя без потерь.

17.12.43 г. был ведущим группы шести Ил-2. После успешного выполнения боевого задания при отходе от цели группу атаковали восемь фашистских истребителей ФВ-190. Тов. Лебедев принял решение не уходить, а принять воздушный бой и увлечь противника на свою территорию. В результате хорошо организованного воздушного боя группа сбивает один ФВ-190 и Лебедев лично сам, будучи раненным в лицо, истекая кровью, сбивает второй ФВ-190.

Группа вышла из боя и возвратилась на свой аэродром без потерь».

Как мы видим, Алексей Иванович остается верен себе. И фраза, кочующая из наградного листа в наградной: «В бою ведет себя смело, показывая образцы мужества и отваги», приводится его командирами не ради красного словца.

Военный летчик, полковник запаса, зять Лебедева, Иннокентий Старновский, вспоминая фронтовые будни Алексея Ивановича, скажет: «Он был поразительно смелым человеком и классным пилотом. Провел 11 воздушных боев, сбил в воздухе лично 4 истребителя противника. Это же уникальный результат! Штурмовику противостоять истребителям, да еще в одиночку, практически невозможно. У нас ведь, в Великую Отечественную основная масса летчиков-истребителей по одному-два самолета врага сбивали. А то и вовсе не сбивали. Да, летали, прикрывали своих, поддерживали, но сбить так никого и не смогли. А Лебедев на штурмовике уничтожил четыре вражеские машины.

Лебедев физически был очень сильный и смелый человек. Хорошо чувствовал самолет. В бою выводил машину на запредельные режимы, потому и побеждал».

В июне 1944 года, еще будучи старшим лейтенантом, Алексей Иванович возглавит эскадрилью. Через два месяца ему присвоят звание капитана. Теперь в наградных листах появятся новые формулировки.

«За период боевых действий показал себя умелым организатором и руководителем эскадрильи. На поле боя действиями подчиненных руководит грамотно.

Под его командованием эскадрилья участвовала в боях на Ковельском направлении, при взятии городов Пинск, Холм, Люблин, Демблин, при прорыве линии обороны на западном берегу р. Висла. За это время эскадрилья сделала 225 успешных боевых вылетов».

За умелое руководство эскадрильей в августе 1944 года капитан Алексей Лебедев будет удостоен ордена Александра Невского.

А в марте 1945 года наступит его звездный час. На подпись командующему 1-м Белорусским фронтом Маршалу Советского Союза Георгию Константиновичу Жукову представят наградной лист. На первой странице будет указано: «Лебедев Алексей Иванович, гвардии капитан, командир эскадрильи 71-го гвардейского штурмового авиационного Краснознаменного полка. Представляется к званию Героя Советского Союза».

«За произведенные 82 успешных боевых вылета на самолете Ил-2 на штурмовку и бомбардировку войск и техники противника, за проведение 11 воздушных боев с истребителями немцев, за лично сбитые 4 самолета противника, за проявленное мужество, отвагу и геройство — достоин награждения высшей правительственной наградой — присвоения звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

Маршал Жуков подпишет этот наградной лист 17 марта 1945 года.

Но ничего этого не знал комэска Лебедев. К тому времени он уже находился в Москве, был зачислен слушателем подготовительного курса командного факультета Военной академии командно-штурманского состава ВВС Красной Армии.

Готовились на подготовительном полгода, а потом их зачислили на первый курс академии.

В мае 1946 года состоится указ Президиума Верховного Совета СССР, и на груди Алексея Лебедева засверкает золотая звезда Героя.

После окончания академии майор Лебедев приказом Главкома ВВС будет назначен командиром штурмового авиаполка на Дальний Восток. Следующая служебная ступенька — старший инспектор-летчик управления боевой подготовки ВВС. Казалось бы, военная карьера Алексея Ивановича складывается вполне успешно. Ему всего тридцать лет, а он уже прошел основные авиационные командные должности — командир звена, эскадрильи, полка, служит в управлении боевой подготовки. За спиной бесценный фронтовой опыт, знания, обретенные в академии, авторитет летчика-аса, Героя Советского Союза. Служи да радуйся. Собственно, это и делает Лебедев. Но жизнь удивительно непредсказуемая штука. Однажды Алексею Ивановичу предлагают сменить профессию: из авиации перейти в… разведку.

И в этом не было ничего удивительного. Военная разведка всегда отбирала лучших. А Лебедев, без сомнения, лучший. Правда, в авиации. А что ждало его в разведке? На этот вопрос, смешно сказать, но он не мог себе ответить даже в общих чертах. Поскольку представление о работе разведчика было весьма смутное.

И все же, все же… Было в этом предложении нечто привлекательное. Спроси, что? Вразумительно не сможет объяснить. Только возьмет баян, растянет меха и заведет, заиграет мелодию, растревожит душу.

Вернувшись из тяжелого боевого полета, когда от усталости и пережитого нервного напряжения и пальцем-то пошевелить невмоготу, Алексей доставал из чехла баян, и вздыхали басы под его быстрыми пальцами. Текла мелодия, заполняя комнату, грустнели лица боевых товарищей, а ему так лучше думалось. Он по минутам перебирал бой — маршрут до цели, нанесение удара, подавление зениток, выход… Как свалились на голову немецкие истребители. Как действовал сам, его ведомый, летчики эскадрильи.

Играл, звенел баян. Звуки то взлетали вверх, то падали, словно в пике, вниз. Комэска Лебедев знал, что скажет завтра он своим летчикам, чему научит, подскажет. А что он скажет сегодня себе? Давно уж нет хищных «мессеров», заходящих со стороны солнца. И самолеты его полка мирно дремлют на аэродроме. От него ждут не разбора вчерашнего горячего боя, а простого и ясного ответа — уходит он из авиации в разведку или остается.

Одно знал твердо, если он соглашается на предложение, его вновь ждет академия, на этот раз военно-дипломатическая, по сути, опять «студенческие годы», освоение совершенно новой, незнакомой воинской специальности. Нетрудно посчитать, что, поступив в академию в 31 год, он закончит ее в 35. И будет еще «молодым» и «зеленым» военным дипломатом. В общем, как подшучивали друзья-авиаторы: «Ты, Леша, станешь там настоящим карьеристом». Словом, хоть так прикидывал, хоть этак, — все было против. И только сам Лебедев оказался за. Он дал согласие, и жизнь его бросила в крутое пике.

«Зеленые» новички

…В 1955 году Лебедев завершил обучение в военно-дипломатической академии. Как и предыдущую академию ВВС, он окончил ее с отличием. Его направили в Париж, сразу на высокую должность военно-воздушного атташе. Возможно, здесь сыграла свою роль золотая звезда Героя Советского Союза. Впрочем, в ту пору в Главном разведуправлении служило немало героев. Люди они в любом коллективе заметные, пользующиеся авторитетом, безусловно преданные своей стране, потому и попадали в поле зрения кадровых органов ГРУ.

«Однако, — как сказал мне однажды старый заслуженный генерал ГРУ, — не все герои преуспели на поприще военной разведки. На войне нужна смелость. Безусловно, все они были смелые ребята. Но в разведке одной смелости мало».

Это, без сомнения, понимал и Лебедев. Тем более что с первых дней обучения будущая профессия стала преподносить сюрпризы. Главным сюрпризом стал… французский язык.

Дочь Алексея Ивановича Светлана, вспоминая, как отец сидел за французским и день и ночь, говорит: «Ну, какие знания иностранного языка? Представьте себе маленький хуторок в Костромской губернии. В семье семеро детей. Старшие и в школу то не ходили. Из довоенных, один отец характер проявил, уперся, и его отпустили в школу. Бегал за несколько километров. Окончил семь классов, поступил в автомеханический техникум при заводе, потом авиационная школа, война. Какой французский?»

Преподавательница в академии, намучившись с ним вдоволь, сдалась: «Лебедев, вы никогда не будете говорить по-французски. Это нереально». Вот такой, признаться, горький вердикт.

Однако она ошиблась. Он заговорил по-французски. Тем, кто знал Алексея Ивановича, я задавал вопрос: мол, как у Лебедева было с языком? Все с удивлением пожимали плечами: «С языком? Хорошо». А кто-то тонко подметил: «Знаете, его легкая природная картавость отлично срослась с французским».

Впрочем, трудности были не только с языком. Долгожданный Париж встречал советских военных дипломатов совсем не так, как им виделось из Москвы. Крепнущий ветер холодной войны выдувал остатки теплых, добрососедских отношений.

«Мы имели за плечами боевой опыт, академию, — вспоминал однокурсник и друг Лебедева генерал Владимир Стрельбицкий, — но были еще «зелеными» новичками в стратегической разведке. Обстановка во Франции в ту пору была сложная. Отношение к нам со стороны как официальных властей, так и населения далеко не дружественное. Порой узнав, что ты советский, могли и в лицо плюнуть. Сидишь на стадионе, кто-то заговорил с тобой, как только узнал, что из Советского Союза — встает и уходит.

В прессе постоянно нагнеталась атмосфера актисоветизма, шпиономании. Поэтому работать было тяжко. Мы приехали, а военный атташе полковник Зотов говорит: ищите информацию по газетам, журналам, отслеживайте, пишите. Особенно ничего и не требовал, поскольку такая вот сложная оперативная обстановка была.

Однако мы рвались в бой. И не собирались отсиживаться в резидентуре, перелистывая газеты. Вот тогда Алексей Иванович Лебедев и проявил свои недюжинные способности. Он находил и вербовал людей, которые творили чудеса!..»

Что же это были за люди?

Один из них — Джованни Ферреро, итальянец по происхождению, редактор в компании «Фиат-Франс». Он работал секретарем и доверенным лицом начальника управления вооружений и авиации фирмы «Фиат».

В 1971 году это управление поглотила государственная авиакомпания «Аэра Италиа». Ферреро, пользуясь дружескими отношениями с руководителем управления, имел доступ к секретным материалам компании. Среди этих материалов была и документация, которая поступала из НАТО.

«Джованни Ферреро, — пишет в своей книге Тьерри Вольтон «КГБ во Франции», — передал почти 1,5 кубометров документов, в частности касающихся: автоматической системы НАТО для наземного управления средствами ПВО; консультативной промышленной группы НАТО (организации, занимающейся стандартизацией промышленного оборудования для армий стран НАТО); программы совместных исследований в области вооружений (американской организации, которая осуществляла некоторые военные проекты стран — членов НАТО); организации снабжения вооруженных сил НАТО; европейской научно-исследовательской организации по ракетам; сведений об американском самолете F-104, в числе которых отчет о летных испытаниях; сопоставительный доклад ВВС США о летных испытаниях американского истребителя «G-91 Fiat»; отчетов о различных совещаниях и исследованиях ОЭСР (организации экономического сотрудничества и развития, штаб которой находился в Париже)».

Тьерри Вольтон утверждает, что этого ценного агента завербовал военно-воздушный атташе СССР во Франции полковник Алексей Лебедев.

Джованни Ферреро входил в разведгруппу Сергея Фабиева. Их арестовали в марте 1977 года. Сначала Фабиева, потом Ферреро, Роже Лаваля, Марка Лефевра.

«Группа Фабиева работала с 1963 года до конца декабря 1974, когда деятельность ее по таинственным причинам прекратилась», — задается вопросом Вольтон.

Сегодня эти таинственные причины достаточно хорошо известны. Центр прекратил свою работу с группой Фабиева неспроста. В ГРУ уже давно просчитали, что в их рядах работает «крот».

«Мы прекратили работу с группой Фабиева, — вспоминает ветеран военной разведки, генерал-лейтенант в отставке Юрий Бабаянц, — еще в октябре 1973 года. Сделано это было по указанию Центра. Когда в 1977 году Фабиева и его группу арестовали, я готовил докладную в ЦК партии. Написали как обычно, что очевидно агент допустил оплошность, потерял бдительность. Начальник управления генерал Борис Дубович возвратился от Ивашутина и говорит: «Все нормально. Надо только в докладной кое-что поправить. Там Петр Иванович написал». Я открыл папку и вижу, в докладной зачеркнута моя фраза об оплошности агента и рукой начальника ГРУ написано: «В результате предательства».

Бегу за генералом Дубовичем. А он говорит: «Пиши так, как сказано». О чем это говорит? Уже в 1972–1973 годах было ясно: из ГРУ идет утечка. Потому и работу остановили».

Однако вычислить предателя было крайне сложно. Тем более что им оказался такой матерый агент, как генерал Поляков. Поэтому, к сожалению, остановка оперативной деятельности не спасла агентов группы Фабиева. Контрразведке удалось вычислить их даже по косвенным признакам, арестовать и отдать под суд.

Суперагент по имени «Мюрат»

Да, Джованни Ферреро был весьма эффективным и полезным источником, но настоящей звездой на небосклоне военной разведки конца 1950-х — начала 1960-х годов стал суперагент Мюрат. Он проработал с нами десять лет. Удостоился высшей награды СССР — ордена Ленина. Мюрат носил звание полковника, был офицером штаба НАТО в Западной Германии. Имел доступ к самым секретным документам Североатлантического альянса.

Он первым добыл и передал нам «План Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами НАТО в Европе № 110/59 от 01.01.1960 года по нанесению ядерных ударов».

Когда материалы этого плана представили руководителю Советского Союза Никите Хрущеву, тот был в шоке. Прошло всего полтора десятка лет со времени окончания Второй мировой войны, а США уже отработали документ о ядерном уничтожении СССР — своего недавнего союзника в борьбе с фашизмом.

В плане было подробно расписано, на какие советские города, промышленные и военные объекты американцы планируют сбросить атомные бомбы. Кроме того, кратко оценивался характер будущей войны, определялись задачи и давались указания по взаимодействию.

В приложениях определялись силы и средства ядерного нападения, их распределение на театре военных действий, приводилась характеристика целей и определялся порядок их уничтожения.

Что испытывал Никита Хрущев, получив этот документ? По сути, руководитель Советского Союза держал в руках похоронку на свое Отечество. О чем он думал, читая американские планы уничтожения собственной страны? Что вообще может чувствовать нормальный человек в эти минуты?

Несомненно, это была величайшая победа нашей военной разведки. Путь суперсекретного плана из тайного сейфа НАТО до кремлевского кабинета Хрущева оказался опасным и тяжелым. Но он был успешно пройден и документ добыт. И добыли его, по существу, два человека — агент Мюрат и его руководитель Алексей Лебедев. Да, безусловно, работали они не в гордом одиночестве. Их направлял, оберегал Центр, резидентура ГРУ во Франции. Помогали, прикрывали коллеги Лебедева, но надо сказать четко и однозначно — завербовал Мюрата именно он — военно-воздушный атташе СССР, Герой Советского Союза Алексей Иванович Лебедев. А вот как это произошло — история интересная и познавательная.

Познакомились они на приеме у известного мецената и киномагната Шарля Спаака. Лебедев беседовал с американским генералом, когда к ним подошел Спаак и представил полковника ВВС Франции. Оказалось, тот служил в одном из штабов НАТО в Западной Германии.

Алексей Иванович кое-что слышал об этом французском полковнике. В офицерской среде натовцев тот позволял себе некоторую экстравагантность и фрондерство, пользуясь своей принадлежностью к старинному французскому роду. Говорили разное: одни считали его анархистом, свободомыслящим человеком, другие, наоборот, утверждали, что он честью и правдой служит американцам и является их человеком.

Позже Лебедев узнает, что и француз заочно тоже слышал о нем. Все-таки они оба боевые летчики. А Алексей Иванович — советский военно-воздушный атташе. Храбро воевал с фашистами. Его хорошо знали французские ветераны легендарного полка «Нормандия — Неман», воевавшего на Восточном фронте, бок о бок с советскими пилотами.

Полковник в отставке Иван Лазарев, в ту пору служивший инспектором ГРУ, вспоминает: «Французская резидентура была очень активной. Номер один резидентура. По крайней мере, в Европе.

А Алексей Иванович Лебедев — Герой, боевой летчик! Он был вхож в самые высокие авиационные круги Франции. Среди его хороших знакомых — генералы и старшие офицеры, прошедшие войну.

На вид он угловатый, этакий костромской медведь, но дружить умел, всегда был душой компании. Мог ночь напролет пить, «гудеть», гостей умел потчевать, угощал грибочками деревенскими. В общем, понравились они друг другу.

Думаю, сыграл свою роль и тот факт, что Мюрат с антипатией относился к американцам. Не любил их за высокомерие, снобизм, желание всюду командовать».

Спаак, представив француза, вскоре удалился. Вместе с ним ушел и американский генерал. Полковники, летчики — советский и французский — остались вдвоем. Признаться в тот вечер Лебедев видел перед собой старшего офицера НАТО, и уж если не врага, то далеко не друга. Ожидал услышать очередную словесную атаку по различным проблемам холодной войны. Сколько уж их выдержал советский атташе, не счесть. Но француз и не собирался пикетироваться, был на удивление доброжелателен, весел. Стали вспоминать фронтовые будни, боевые эпизоды, курьезные случаи.

Французский полковник оказался летчиком-истребителем. Лебедев сказал, что воевал на штурмовике Ил-2.

— О! Серьезная машина. Сколько боевых вылетов? — поинтересовался француз.

— Восемьдесят два. Четыре сбитых самолета, — ответил Лебедев.

— На земле? — полковник показал характерный жест, изображающий пике штурмовика.

— Нет, в воздухе.

— Ты, штурмовик, сбил четырех фашистов в воздушном бою? — изумился француз.

— Жаль, что только четырех…

Полковник рассмеялся. Он по-дружески взял Лебедева под локоть.

— Знаешь, Алексей! Я истребитель, а сбил всего пять самолетов. А ты, штурмовик, почти столько же. Фанастика! Ты настоящий русский ас.

Француз внимательно поглядел в глаза Лебедеву.

— Пойдем, выпьем за нашу победу!

Алексей Иванович был немало удивлен и обрадован. Выпили. Каждый рассказал о себе. Полковник без утайки поведал о службе в натовском штабе, о должности, которую занимал. Дал понять, что осведомлен о многих делах и проблемах, поскольку имеет доступ к соответствующим документам. Признался, что обстановка, в которой он работает, не простая. По роду службы ему приходится находиться среди немцев и американцев. Первых он не любил за фашизм и трагедии войны. Ко вторым тоже относился с неприязнью, нередко говорил американским коллегам колкости. Француз охотно согласился на предложение встретиться еще раз.

Анализируя их первую встречу, беседу, Лебедев во многом сомневался. Не подстава ли это? Все складывалось уж слишком гладко. Высокопоставленный натовец, штабной офицер, имеющий доступ к секретным материалам, и вот такой открытый, запросто пошел на контакт. «Слишком крутой вираж ты заложил, Леша, — говорил себе Лебедев, — как бы не сорваться в штопор».

Опасения укрепились, когда француз не пришел на оговоренную встречу.

Казалось, их отношения закончились, так и не начавшись. Но судьба подарила им еще одну встречу. Недельки через три они случайно увидели друг друга в театре. Полковник извинился, сослался на служебные дела и предложил встретиться вновь.

Так и сделали. И эта встреча расставила все точки над «и». Француз раскрылся сразу. Он говорил, что США готовят войну против СССР и стараются втянуть в ее подготовку европейские страны. Отсюда и неприязнь его к американцам.

Чтобы подтвердить сказанное, полковник предложил показать, а возможно и передать на короткое время материалы НАТО. Там документально зафиксировано, как Соединенные Штаты готовятся к новой войне. Только теперь к войне ядерной.

Лебедев слушал, как огорошенный. Он готовился к трудной встрече, к спорам, убеждениям, отстаиванию своей позиции. Подыскивал веские аргументы, чтобы уговорить француза дать хотя бы какую-то устную информацию. А тот вдруг сам предлагает документальные материалы. Это даже выглядело подозрительно. Но Лебедев интуитивно почувствовал: полковнику можно и нужно верить. Он вполне искренен и правдив.

Алексей Иванович не ошибся. Правда, на первых порах, во время их редких встреч (ведь французу приходилось приезжать из Германии в Париж), полковник снабжал его в основном устной информацией. Она была тоже к месту, но, увы, не говорила о перспективности его нового знакомого.

И вдруг через полгода француз передает первый совершенно секретный документ штаба Верховного Главнокомандующего НАТО — приказ на проведение крупных учений «Фул Плей». Приказ объемный, 52 листа. В нем излагались планы руководства альянса по применению ядерного оружия в ходе боевых действий на центральноевропейском театре. Также документ содержал описание замысла учений, состав сил, распределение зон боевых действий сторон, перечень целей, последовательность операций.

План натовских учений вызвал большой интерес у руководства Главного разведуправления. Центр неожиданно прозрел и увидел в полковнике ВВС не просто доверенное лицо, а перспективного, ценного агента. Ему был присвоен оперативный псевдоним Мюрат. Резидентура в Париже в свою очередь получила указание обратить самое пристальное внимание на будущего агента, закрепить его за разведкой, проявить внимание и заботу, нацелить на добывание конкретных документов по НАТО.

В то же время в Москве желали подробнее узнать, кто он, этот таинственный натовский полковник?

На подобный вопрос мог ответить пока один человек — Алексей Лебедев. Вскоре на столе у начальника европейского управления ГРУ генерал-лейтенанта Коновалова появилась шифрограмма из Парижа.

«Мюрат родился в богатой дворянской семье, — писал Лебедев, — Мюрат — барон. Своим титулом гордится. В семье все боготворили мать. Высокообразованная женщина, она прекрасно знала историю, особенно русскую. Ценила Россию. Любила русскую классическую литературу и музыку и прививала эту любовь сыну.

Войну начал как гражданский летчик. Эвакуировался в Англию. Переучился на боевые самолеты. Отражал немецкие налеты на Лондон, принимал участие в боевых действиях в Северной Африке, позже в Европе.

Нынешним прохождением службы не доволен. В коллективе выделяется независимостью суждений, прямотой и резкостью, что не нравится руководству.

Сознательно пошел на сотрудничество с нами, считая, что блок НАТО потенциально агрессивен и может втянуть мир в новую войну. К этому убеждению пришел трудным путем, изучая руководящие документы НАТО, и вопреки сильному влиянию родственников.

Имеет доступ к информации с грифом «Космик. Сов. секретно», «НАТО. Секретно».

От коммунистических идей далек, но искренне верит в мирные цели нашей политики.

По характеру вспыльчив, резок, немногословен, остроумен. Смел и решителен. Имеет болезненное чувство собственного достоинства.

Внешне по-мужски симпатичен. Поджар. У женщин пользуется успехом».

Вот таким виделся Алексею Лебедеву Мюрат. Тем временем их отношения успешно развивались. На очередной встрече с Лебедевым Мюрат передал три совершенно секретных натовских документа, подтвердив тем самым уникальные возможности и желание добывать ценные материалы.

Центр вновь обратился к фигуре Мюрата и подверг тщательному анализу проводимую с ним работу. Сотрудники оперативного управления сделали вывод: «…Мюрат обладает хорошими возможностями для добывания ценной документальной информации. К включению в агентурную сеть еще не подготовлен. Отношения и связь с ним не закреплены и не носят стабильного характера. Пока не ясен мотив его сотрудничества с нами даже для ведущего оперативного офицера».

Все написанное в аналитической справке соответствовало действительности. Начальник ГРУ согласился с мнением управления, однако взял переписку по Мюрату под личный контроль.

Действительно, мотив сотрудничества был пока не ясен для Лебедева. Сначала он считал, что здесь материальная основа, однако потом изменил свое мнение. Предложенное вознаграждение за материалы Мюрат отклонил, взял только небольшую сумму, чтобы возместить транспортные расходы, связанные с переездами из Германии во Францию. Как он сказал однажды Алексею Ивановичу: «НАТО мне командировочных не платит».

В очередном своем отчете о работе с Мюратом полковник Лебедев написал: «Мюрат будет нам помогать тем, что у него есть. Он сам рассматривает и просит нас рассматривать эту помощь как проявление симпатии к нашей стране.

Я понимаю, что разговор о цифрах стесняет его, и он испытывает определенное неудобство. Нет нужды снова возвращаться к финансовому вопросу».

Казалось бы, работа налаживается. Лебедев понимал, что таскать секретные документы из Германии в Париж опасно, и предложил Мюрату переснимать их на фотопленку. Тот согласился.

Первые шаги на сложном и опасном поприще

Однако вскоре в работе оперативного офицера Лебедева и его агента произошел серьезный сбой. Он как раз и показал, что профессионализм обоих еще далек от совершенства, в сущности, и тот и другой не имеют серьезного опыта разведработы. У Лебедева, несмотря на весьма солидную официальную должность военно-воздушного атташе, это была первая зарубежная командировка, и ему еще предстояло стать маститым разведчиком. Что же касается Мюрата, то он и вовсе делал свои первые шаги на сложном и опасном поприще.

А просчет заключался в следующем. На очередной встрече с Алексеем Ивановичем Мюрат передал кассету с фотопленкой с якобы отснятыми документами из штаба НАТО. Кассету отправили в Центр. Однако в кассете пленки не оказалось.

Расследование показало, что Лебедев, перед тем как передать кассету Мюрату, не проверил ее на наличие пленки. Центр расценил это как ЧП.

Следующим отличился Мюрат. Он отснял восемь кассет фотоаппаратом «Минокс». К глубокому огорчению сотрудников в Москве, пленки оказались нечитаемы. Лучшие техники ГРУ пытались «вытянуть» их, увы, ничего из этого не получилось. Эксперты определили, что агент при экспонировании неправильно выставил расстояние. Мюрат был искренне огорчен, но ошибку не признал, объяснил «провальную» съемку недостаточным освещением.

Все это переполнило чашу терпения, и Центр вызвал Лебедева для объяснений в Москву. Здесь Алексей Иванович был заслушан на всех уровнях. Командование отметило его положительную работу с Мюратом, в частности, организацию фотографирования документов и ценность полученной информации. Однако его серьезно предупредили о недопустимости повторения срывов встреч и передачи пустых кассет. При этом были отмечены и некоторые другие недоработки в работе с источником. В частности, отказ Мюрата от безличных форм связи, излишняя спешка и краткость встреч.

Вместе с тем командование отметило, что Мюрат проявляет самостоятельность, трезво оценивает обстановку и действует с учетом объективных условий. В итоге Лебедеву было приказано продолжить работу с Мюратом, но вести ее максимально осмотрительно, чтобы не поставить под удар контрразведки ни себя, ни источник. Одновременно Алексею Ивановичу рекомендовать готовить Мюрата к работе с другим оперативным офицером, действующим под прикрытием советских гражданских учреждений.

Центр наметил еще три ключевых вопроса на этом этапе работы с Мюратом. Во-первых, учитывая его отрицательное отношение к оплате работы, открыть в резидентуре персональный счет на имя Мюрата на случай непредвиденных обстоятельств.

Во-вторых, организовать и провести встречу агента с представителем Центра.

И наконец, изучить и обсудить с источником его возможности, а также готовность информировать нас о планах подготовки вооруженных сил НАТО к внезапному нападению на СССР.

После возвращения в Париж, на первой же встрече с Мюратом Лебедев обсудил эти вопросы. В целом реакция Мюрата была положительной, но, как всегда, неоднозначной. Он сказал, что готов работать с другим советским представителем при условии, что это будет надежный для него и преданный СССР человек. При этом добавил: «Я работаю не на Лебедева или кого-то другого. Я помогаю вооруженным силам Советского Союза». По поводу встречи с представителем Центра Мюрат ответил, что готов встретиться, хотя и не видит в этом особой необходимости. Он поблагодарил за открытие персонального денежного счета, но просил передать командованию: позиция остается прежней. Его задача добывать документальную информацию, а как ее оценивать, — дело Москвы. По поводу возможности информирования о внезапном нападении вооруженных сил НАТО на СССР Мюрат сказал, что это серьезная проблема и над ее решением необходимо серьезно поработать.

Встреча Мюрата с представителем Центра была организована и проведена уже через три месяца после возвращения Лебедева из поездки в Москву. Из предложенных двух городов — Брюсселя и Парижа — Мюрат в интересах безопасности остановился на Париже. Кандидатуру для проведения инструктивной встречи с Мюратом подбирали вдумчиво. В итоге выполнение этой задачи было поручено заместителю начальника европейского управления генералу Павлу Мелкишеву. Это был опытный, толковый разведчик с большим стажем зарубежной работы еще в годы войны. Он отлично владел английским языком.

Перед отъездом Мелкишев проанализировал все имевшиеся в Центре документы по работе с Мюратом с момента установления с ним знакомства. В его рабочих записях было более 50 вопросов служебного и личного характера, которые он хотел задать Мюрату. Сама постановка таких вопросов могла не только оживить беседу, сделать ее более открытой и доверительной, но и показала бы Мюрату, что высшее командование вооруженных сил Советского Союза о нем знает и его работу высоко ценит.

Встреча состоялась ночью в загородном доме. Представитель Центра и агент вели себя просто и непринужденно. Беседовали на английском языке, который оба знали свободно. Это располагало Мюрата к большей откровенности. Разговор шел достаточно интенсивно, так как служебные обстоятельства диктовали время пребывания Мюрата в Париже. В его распоряжении было «окно» с 22 часов вечера до 7 утра.

Мюрат был откровенен. Он поблагодарил Мелкишева за высокую оценку его труда и сказал, что сделает все возможное, чтобы добыть документы, с перечнем которых его ознакомили. Вместе с тем подчеркнул, что нельзя требовать и ожидать от него того, что он не в силах выполнить.

За дружеским ужином Мюрат рассказал обо всех нюансах, связанных с добыванием документов. И тут впервые выяснилась любопытнейшая деталь. Оказалось, что к большинству секретных материалов, которые Мюрат передавал Лебедеву, он не имел официального доступа. По своему служебному положению у него не было необходимости, да и права знакомиться с этими документами. Вот так сюрприз! Разведчики замерли от удивления. Этого не знал никто: ни Лебедев, ни резидент, ни тем более представитель Центра.

Вновь открывшиеся обстоятельства ставили иные задачи по обеспечению безопасности агента. Но Мюрат тут же постарался успокоить собеседников: мол, ничего страшного, что он не имеет доступа к этим документам. Получаю их для ознакомления на дружеских основаниях. Нахожу солидную причину или, попросту говоря, — легенду. Он сообщил также, что фотографировать документы в служебных условиях сложно и опасно. Да и освещение оставляет желать лучшего. В общем, Мюрат нарисовал далеко не радостную картину получения, фотографирования и доставки документов из штаба НАТО в ФРГ во Францию.

Генерал Павел Мелкишев, откровенно говоря, был шокирован методами работы агента, когда узнал, что отснятые пленки он частенько хранит в своем рабочем сейфе, а перевозит в портфеле или просто в кармане. Он предложил использовать тайники для хранения, транспортировки и передачи материалов. Мюрату тут же был показан тайник для пленок в обувной щетке.

Теперь настало время удивляться Мюрату. Он сказал, что старшие офицеры НАТО не таскают с собой обувные щетки. Агент отказался от использования тайников на местности. Не взял он и громоздкий фотоаппарат «Экзакта». Относительно использования тайнописи Мюрат обещал подумать, но особого восторга это предложение у него не вызвало.

Мелкишев не стал спорить и убеждать Мюрата, а оставил эту проблему на будущее. Он только попросил его быть осторожным и предусмотрительным. Касаясь своих личных и служебных проблем, Мюрат сказал, что постарается разобраться в них лично, но учтет рекомендации разведчиков.

Цели встречи были достигнуты. Центр понял, с кем имеет дело. Вот такой он, их ценный агент, со всеми достоинствами и недостатками. В свою очередь честолюбие Мюрата было удовлетворено. Он убедился, что командование советской военной разведки в Москве знает о его работе и высоко ее ценит.

После отъезда генерала Павла Мелкишева из Москвы пришло указание: «…Мюрата передать на связь другому оперативному офицеру…» Резидент предложил на выбор пять кандидатур, но все они были отклонены Центром. Наконец, остановились на полковнике Игоре Ананьине, который работал под крышей торгпредства. Опытный разведчик, фронтовик, работал за границей в Скандинавии.

После нескольких лет работы с Ананьиным Мюрата примет на связь капитан 2-го ранга Виктор Любимов. Ведь десять лет срок немалый.

За эти годы Мюрат вырастет в опытного, расчетливого, высокопрофессионального агента. Его феноменальные возможности поражали. Даже привыкший к «высшему пилотажу» Мюрата в добывании секретных документов Центр нередко был поражен его умением действовать на опережение. Достаточно сказать, что за годы работы на советскую военную разведку он передал в Центр более 20 тысяч (!) листов секретных документов.

За свою деятельность Мюрат удостоился ордена Ленина и представлялся к званию Героя Советского Союза. Почему не получил золотую звезду? Увы, на этот вопрос вряд ли кто теперь ответит.

Что же касается вербовщика Мюрата — Алексея Ивановича Лебедева, он благополучно возвратился в Москву из Франции. Его успешная работа была отмечена орденом Красной Звезды. Несколько лет он служил в Москве. Потом ему предложили новую командировку за границу. Кстати говоря, от этой командировки некоторые его коллеги бежали как черт от ладана.

Вновь на войне

…В тот день полковника Лебедева вызвал к себе начальник управления. Пригласил присесть. Разговор повел издалека. Вспомнили Францию, Париж. Алексей Иванович терпеливо ждал. В конце концов генерал его не на вечер воспоминаний пригласил. Действительно, вскоре начальник дошел до сути.

— Вот что, Алексей Иванович, есть предложение направить вас в командировку. Небось, надоело сидеть в Москве.

Лебедев улыбнулся.

— Разве от настоящего дела отказываются?

Казалось бы, генералу такой ответ бальзам на сердце. А он почему-то замялся, поморщился и с хитрым прищуром сказал:

— Да видишь ли, непростая это командировка. Не Париж, предлагаю. Совсем не Париж.

Генерал помолчал, раздавил в пепельнице сигарету.

— Вот говоришь, не отказываются. Еще как отказываются. На твоем месте уже двое сидели.

— И что? — удивился Лебедев.

— Да ничего, оба в отказ. У одного жена больная. А другой и причину искать не стал, говорит, знаете, товарищ генерал, я уже на той войне вдоволь навоевался. Больше не хочу. Так что ты не спеши, сначала подумай, прикинь. Можешь с женой посоветоваться.

Лебедев слушал неторопливую речь генерала и уже понимал: речь пойдет о Вьетнаме.

В июле 1964 года эсминец «Мэддокс» покинул японский порт Иокосука и двинулся в Тонкинский залив. В начале августа к нему присоединился эсминец «Тэрнер Джой». Теперь это была тактическая боевая корабельная группа. Она выполнила свою задачу.

4 августа радары «Мэддокса» обнаружили северовьетнамские торпедные катера и открыли огонь. Капитан Джон Гэрри сообщил о случившемся в штаб Тихоокеанского флота, который располагался в Гонолулу.

Напрасно адмирал Шарп пытался добиться ясного ответа: был ли бой? Атаковали ли северовьетнамские катера американские корабли? Утвердительного ответа он не получил. Да и, в сущности, ответ этот оказался никому не нужен. Огромная военная машина Соединенных Штатов была приведена в действие. 64 самолета стартовали с авианосцев «Тикондерога» и «Констеллейшин» и нанесли ракетно-бомбовые удары по целям в Северном Вьетнаме. Началась жестокая воздушная война.

Так что правду сказал генерал, это не Париж.

— Мы хотим предложить вам должность военного атташе во Вьетнаме, — подытожил начальник управления. — С ответом не тороплю.

— Не торопите? Но там же война.

Генерал вздохнул.

— Потому и не тороплю, Алексей Иванович.

— Ну что ж, — Лебедев встал, — я уже все обдумал. Согласен.

Вскоре полковник Лебедев уже был в Ханое. Сам путь из Москвы в столицу Северного Вьетнама оказался очень поучительным.

К сожалению, Алексей Иванович не оставил воспоминаний, но некоторые эпизоды он поведал дочери Светлане, а та в свою очередь нам. Позже я прочел выложенные в Интернете воспоминания офицера наших зенитно-ракетных войск Каима Шайхетдинова, который защищал небо Вьетнама от американских агрессоров. Его признания очень напоминают рассказ Светланы Алексеевны Старновской (Лебедевой).

«Летим по маршруту Москва — Иркутск — Пекин — Ханой. Никто не знает, где, сколько придется быть.

В Пекин прилетели рано утром 16 марта. Столичный аэропорт Китая был совершенно пуст. Не было привычных очередей у касс, ожидавших своего рейса пассажиров, встречающих с букетами цветов.

В стране идет революция. Культурная. Позже мы поняли, что пустые залы объясняются не только занятостью людей революцией. В то время в Китае авиация была плохо развита. В гражданской авиации числилось буквально несколько десятков самолетов. Из-за дороговизны билетов полеты на них были недоступны простым людям.

Сидим в одном из залов. Недалеко открылся киоск. Две девушки в униформе выставили книжечки, брошюрки. Ярко-красные цитатники Мао Цзэдуна.

В зал вошли дети детсадовского возраста. В руках у них портреты Мао или плакаты. На них есть надписи и на русском языке.

Через несколько секунд по взмаху руки воспитательницы дети начали петь. Поют старательно, громко. Поют о неугасающем красном солнце, необъятной и могучей стране Востока, а также о советском ревизионизме.

…До Шанхая летим китайским рейсовым самолетом. Во время полета нам опять показали концерт. На этот раз силами экипажа и пассажиров-китайцев. На русский переводит стюардесса. Мы, «отступники от диктатуры пролетариата», «советские ревизионисты» слушали. Куда уйдешь?»

В Шанхае концерта не было, вспоминает Шайхетдинов, но там соглашались покормить проголодавшихся советских специалистов после того, как они подпишут какие-то бумаги. Но какие? Подписывать отказались, остались голодными.

Далее — аэропорт Чанска. Здесь «советским ревизионистам» устроили еще более мощный пропагандистский концерт.

«Организаторы концерта, — пишет Шайхетдинов, — превзошли своих коллег из других городов. По вражде, злобе. Здесь конкретно назывались фамилии руководителей компартии Советского Союза и государства. Рекой лилась настоящая пропагандистская грязь».

В Наннине, небольшом городке на юге Китая, советских специалистов к самолету «провожали» толпы солдат с зажженными факелами.

После такой эмоциональной «зарядки» на пути из Москвы во Вьетнам было о чем подумать, поразмышлять.

В аппарате полковника Лебедева трудились три офицера — Евгений Легостаев, Иван Шпорт и Илья Рабинович. Задач было много. Как говорят, на войне как на войне. Но главные — добывание и изучение американской боевой техники и оружия, отправка ее на родину, в Советский Союз с целью совершенствования и разработки отечественных образцов.

Здесь под руководством Лебедева и его офицеров трудилась группа советских специалистов. В нее включались опытные военные инженеры из различных министерств оборонной промышленности — Миноборонпрома, Минмаша, Минавиапрома, Минрадиопрома. В состав этих групп, как правило, включались спецы из военно-воздушной академии, НИИ Минобороны.

Некоторые трофейные образцы американского оружия и техники передавали советским специалистам сами вьетнамцы, в частности инженерное управление Генштаба Вьетнамской народной армии. Но это была лишь малая толика. Основные образцы приходилось добывать самим. Снимали их со сбитых самолетов, вертолетов, беспилотников.

В Москву были отправлены многочисленные образцы американской авиационной техники, боеприпасов, радиоэлектронной аппаратуры, информационных документальных материалов.

Журналист-международник Михаил Ильинский, сам прошедший фронтовыми дорогами Индокитая, в своей книге «Вьетнамский синдром. Война разведок» пишет: «Военный атташе Алексей Иванович Лебедев… готов был залить спиртным каждого (деньги были не в ходу), кто принесет ему хоть какую-либо электронную деталь от сбитого американского самолета».

Однако, несмотря на такую «высокую плату», приносили редко. Что значит добыть не сработавший авиационный боеприпас или снять некий электронный блок с самолета? Это надо проникнуть на территорию, где только что шли бои, и рискнуть жизнью. Так что зачастую приходилось рисковать самим.

По заключению Военно-промышленной комиссии работа военного атташе, его офицеров, специалистов группы оказала неоценимую помощь нашим ученым и конструкторам-оборонщикам, сэкономила крупные денежные средства, сократила сроки разработки отечественных образцов оружия и техники.

«У нас очень грамотно делало свое дело Главное разведывательное управление Генерального штаба, — пишет в своих мемуарах один из ведущих конструкторов КБ Сухого Олег Самойлович. — Там работали специалисты, очень квалифицированные инженеры».

Второй, не менее важной задачей военного атташе Лебедева и его аппарата, был анализ тактических приемов ведения боевых действий США в условиях Вьетнама, а также способов боевого применения нового оружия и техники.

Тот же Ильинский отмечает: «Аппарат военного атташе Героя Советского Союза, боевого летчика, в то время полковника Алексея Иванович Лебедева (позже генерал-майора авиации), определил, что МиГи-17 и -21 с вьетнамскими летчиками были способны воевать наравне с любыми типами американских самолетов. А «непобедимые» в 50-х годах «В-52», как и истребители-бомбардировщики с меняющейся геометрией крыла «F-11А» — новинки авиации США, — «щелкались» ракетными дивизионами. И зачем сейчас американцам об этом вспоминать?! Не выигрышная «реклама» на рынке оружия. Да и удар по чувствам американского патриотизма».

При этом следует отметить, что истребительная авиация противовоздушной обороны и ВВС Вьетнамской народной армии уступала авиации США в среднем в 8—11 раз на различных этапах войны. Тем не менее в ходе ведения боевых действий с американцами были внедрены такие важнейшие принципы, как внезапность, активность и решительность действий с превосходящими силами противника, и даже при неблагоприятных условиях ведения боя.

Помните четыре фашистских истребителя и один штурмовик Алексея Лебедева? Это и есть те самые неблагоприятные условия боя с превосходящими силами противника. Так что генералу авиации Лебедеву было чему научить своих вьетнамских коллег.

В свою очередь активные и результативные действия пилотов ВНА заставили американцев выделять значительные силы для боевого обеспечения авиационных групп. В общем составе ударного «авиационного кулака» группы обеспечения составляли от 20 до 50 %.

Военный атташе, его офицеры, советские военные специалисты вместе с вьетнамскими летчиками разработали, и умело применяли во фронтовой обстановке, такие тактические приемы ведения воздушного боя, как «одновременный удар», «глубокое проникновение», «демонстративный маневр».

Вьетнамские летчики воевали храбро и умело. В 1968 году истребительная авиация ВНА сбила 44 самолета и, что особенно важно, 86 % из них с первой атаки. В 1972 году все 89 самолетов были сбиты с первой атаки.

В этом же году будущий вьетнамский космонавт, летчик Фам Туан на истребителе МиГ-21 сбил ракетой американский В-52.

Во всех победах пилотов есть несомненный вклад и советского летчика-аса военного атташе Алексея Ивановича Лебедева.

Работать во Вьетнаме приходилось много и напряженно. По-иному было нельзя. Так работали все советские генералы, офицеры, гражданские специалисты.

Климат для советского человека, выросшего в средней полосе России, сложнейший: высокая температура воздуха и стопроцентная влажность.

В аппарат военного атташе постоянно шли доклады: среди советских военнослужащих есть, пусть и единичные, заболевания энцефалитом, вспышки дизентерии, пищевые отравления. А влияние боевой обстановки — стрессы, связанные с угрозой бомбежек, длительный отрыв от родных и близких.

Были и иные неприятные сопутствующие обстоятельства. Например, китайцы. Офицер-зенитчик Каим Шайхетдинов, которого мы цитировали ранее, так пишет о встречах с китайцами.

«Граждан Демократической Республики Вьетнам китайского происхождения в стране много. Если прибавить к их числу китайцев-военнослужащих, введенных по обоюдному соглашению, то они на каждом шагу. В кузовах машин китайские солдаты стояли набитые битком. Ехали c поднятым верхом, портретами Мао Цзэдуна. Оружие всегда при себе.

Вьетнамские товарищи старались возить нас по дорогам, где китайцев не было. Но если требовала обстановка, приходилось ехать и мимо них. Сколько мы простаивали из-за них на дорогах, переправах. Остановив нашу машину и узнав, что едут «лиенсо», они окружали нас, начинали выкрикивать ругательства, бросали камни, сыпали на крышу землю, песок. Чтобы мы не могли двигаться, впереди машины ставили «козлы» из оружия, портреты Мао. Попробуй, тронь.

Отношения были не просто натянутыми, порою откровенно враждебными. В этих условиях президенту Хо Ши Мину приходилось вести очень гибкую политику в отношении СССР и Китая. Один неверный шаг мог привести к серьезным последствиям».

Далее автор воспоминаний говорит, как оценивал советско-китайские отношения во Вьетнаме Лебедев.

«Военный атташе при посольстве СССР во Вьетнаме генерал Алексей Иванович Лебедев говаривал, что этот баланс временами держится на волоске и опасно шатается. Были какие-то неведомые силы, которые искусственно раскачивали этот волосок».

Однако самым тяжелым был не климат, не дизентерия с энцефалитом и даже не озлобленные фанатичные китайцы.

Самым тяжелым и опасным была сама война. На той второй войне генерала Лебедева спасло чудо. Вот как об этом рассказывает его дочь Светлана.

«Отец с матерью едва не погибли. Все дипломаты жили в одном районе, недалеко от Ханоя. И американцы, которые регулярно бомбили столицу Вьетнама, прекрасно знали этот городок. Там располагались дипломаты из разных стран. Их естественно не бомбили. Но война есть война. И вот «слепой» заблудившейся «шрайк» прилетел в спальню Лебедевых. К счастью, мать с отцом уже встали. Папа пошел умываться, он брился, мама — готовила завтрак. Хотя, обычно она в это время спала. А тут словно почувствовала, поднялась, хлопотала на кухне.

Удар, обвалилась стена. Журналисты потом писали, он, мол, такой мужественный человек, даже не вздрогнул, не обрезался. Да, он мужественный человек, но погибнуть почти через четверть века после войны перспектива не радужная».

…В 1968 году Лебедев вернулся из Вьетнама. За работу в Ханое удостоился ордена Красного Знамени с цифрой «3». Это означало, что на груди появился очередной, на этот раз третий, очень авторитетный и любимый фронтовиками, орден.

В Москве Алексея Ивановича долго не задержали. Предложили поехать военным атташе в Алжир. По тем временам не самая спокойная должность. Еще не закончилось бурное десятилетие 1960-х годов, когда эта страна пережила многочисленные потрясения — войну, борьбу за независимость, Эвианское соглашение 1962 года, референдум и, наконец, долгожданную свободу, а вместе с ней и массу проблем. Одна из которых — многочисленные минные поля на границе с Марокко и Тунисом. Своими силами алжирцы справиться с таким количеством мин не могли. Они обратились за помощью к Западной Германии, Италии, Швеции, но им отказали. Советский Союз согласился оказать помощь в уничтожении минно-взрывных заграждений. Туда прибыла одна оперативная группа советских инженерных войск, потом вторая. За три года советские саперы обезвредили 1,5 млн мин, разминировали 800 км минно-взрывных полос, очистили 120 тыс. гектаров земли.

Потом приехали советские советники и специалисты, которые помогали создавать национальную армию страны.

Так что у Алексея Ивановича Лебедева в Алжире хватало забот. Однако, как говорят, пути Господни неисповедимы. Он был неожиданно вызван в Москву и получил новое назначение — военным атташе в Париж.

По возвращении из Франции генерал-майор Лебедев возглавил факультет в Военно-дипломатической академии. Несколько лет преподавал опыт молодым, а в 1975 году был назначен военным атташе в Берлин, в Германскую Демократическую Республику.

По возвращении из ГДР уволился в запас.

…Помнится несколько лет назад генерал-майор Владимир Стрельбицкий, друг и однокашник по академии, сказал о Лебедеве прекрасные слова. Я записал их на диктофон. Этими словами и хочу закончить свой рассказ о воздушном асе, Герое, выдающемся разведчике.

«Алексей — человек большой души. Весельчак. Балагур. Довольствовался малым. Не было собственной квартиры, жил на съемной. Как все. А ведь он — Герой Советского Союза.

Любил Россию, ее песни, стихи. Возьмет баян, растянет меха: «Я люблю тебя, Россия, дорогая сердцу Русь…»

Парижане на окна смотрят. Удивляются. Улыбаются…»

Командир боевого «каскада»

Декабрьской вьюжной ночью 1942 года дивизионные разведчики Сталинградского фронта притащили «языка». Немец как немец. Оглушенный прикладом автомата, испуганный, замерзший, он поначалу только невнятно мычал. А начальнику разведки надо было скорее привести плененного гитлеровца в чувство. Комдив торопил, и его можно понять. Предварительный доклад разведки озадачил: у фашиста оказались документы на имя унтер-офицера 206-й пехотной дивизии.

Начальник разведки не посмел бы потревожить генерала. Тем более, как сообщил порученец комдива, тот только прилег. Но дело не терпело отлагательств. На их фронте появилась новая дивизия. Предположительно, конечно. Иначе что делает здесь этот унтер из неизвестного им соединения. Неужто фашисты скрытно перебросили под Сталинград новые, свежие части. У разведчика похолодело внутри.

Унтер тем временем приходил в себя, начал отвечать на вопросы. Как поняли разведчики, 206-я пехотная стояла под Калинином, а его послали с поручением доставить какие-то бумаги, документы. Какие, ему неведомо. Он доставил и уже возвращался обратно, как был захвачен разведгруппой.

Объяснения унтера ничего не прояснили. Наоборот, возникли десятки новых вопросов.

Немец, судя по его рассказу, не был фельдъегерем. Тогда почему его послали с документами? Какие это документы? Опять же Сталинград и Калинин — свет не ближний. Почему связь шла напрямую, а не через штаб армий?

Отсюда и выводы. Этот приезд из Калинина под Сталинград мог действительно быть частной инициативой комдива той же 206-й дивизии. А если все обстояло иначе и немец врет?.. С кем не бывает, лопухнулись разведчики, не углядели, и фашисты скрытно перебросили новые части. А может, это далеко идущая дезинформация. Попробуй отгадай.

О странном унтере из 206-й пехотной дивизии доложили по команде — в штаб армии, откуда в штаб фронта и, наконец, в Москву, в Генеральный штаб.

«У меня своя разведка…»

Командир батальона 186-й стрелковой дивизии старший лейтенант Александр Лазаренко понимал — случилось что-то неладное. В третий раз за неделю на его участке обороны уходили в поиск группы разведки. Он делал проходы в минных полях, провожал группы, принимал их. Но разведчики возвращались ни с чем.

Начальник дивизионной разведки ходил бледный, невыспавшийся и злой. Лазаренко сочувствовал ему, но у него своих забот был полон рот. Тем более сути дела комбат не знал, а разведчики, как всегда, не любили распространяться о своей работе.

Неудача полковой и дивизионной разведок вынудили штаб армии прислать к ним своего представителя.

Майор приехал в батальон Лазаренко, чтобы своими глазами осмотреть передний край, откуда в тыл врага уходили разведгруппы. Вот тут и пожаловался комбату майор, мол, не можем взять языка, а командующий фронтом вне себя требует пленного.

— Ему тоже в Генштаб надо докладывать, — вздохнул майор. — А что доложишь, если разведчики каждую ночь ползают, да толку никакого.

И он рассказал Лазаренко о злополучном унтере, которого неведомым ветром занесло под Сталинград, а они теперь пупки надрывают, доказывая, что 206-я дивизия по-прежнему под Калинином.

— Да здесь она эта 206-я. Куда ей деться? — усмехнулся комбат.

— Это я тоже понимаю. Но ты докажи, — и майор ткнул пальцем вверх, намекая, видимо, на Генштаб.

— А что тут доказывать, у меня своя разведка есть.

Майор с недоверием посмотрел на Лазаренко.

— Какая у тебя разведка в батальоне?

— Да так, — отмахнулся комбат.

Но майор неспроста был из армейской разведки. Он словно нюхом почуял удачу.

— Давай, комбат, выкладывай, дело крайне важное…

Старший лейтенант Лазаренко, разумеется, рисковал, но, как говорят, где наша не пропадала. Так и быть, рассказал он майору, что у него в батальоне в седьмой роте есть санинструктор. Ловкий, бедовый мужик. Ночью он снимал мины, делал проход и подбирался к фашистским окопам. Поджидал немца и бил его наповал. Документы, разведданные санинструктора, разумеется, не интересовали. Ему нужен был заветный немецкий ранец, в котором он всегда находил любимый шнапс и закуску.

Лазаренко, приняв батальон, однажды «прищучил» санинструктора, мол, рискуешь, шляешься по немецким окопам, разживаешься шнапсом. На что хитрый санинструктор руками развел:

— Товарищ комбат, шнапс для сугубо медицинских нужд: промывание ран, дезинфекция…

— Смотри мне, дезинфекция…

Майор из разведотдела заинтересовался санинструктором.

— Вызывай-ка его, комбат.

Вызвали, поговорили. Санинструктор согласился пойти в тыл к немцам, дело привычное. Только попросил в помощники еще одного солдата, с которым он уже ходил на дело.

В тот же день майор-разведчик, комбат Лазаренко, санинструктор с помощником выбрали место для прохода на передний край врага, продумали детали рейда, захвата, отхода, прикрытия группы, отработали сигналы.

В полночь группа ушла в сторону немецких окопов.

Лазаренко с майором ждали их на переднем крае, готовые прикрыть, прийти на помощь.

Но помощь не понадобилась. Под утро санинструктор с напарником вышли к линии обороны. Они тащили связанного, с кляпом во рту немецкого ефрейтора.

После допроса ефрейтора майор обнял Лазаренко.

— Спасибо, комбат. Выручил.

И уже на пороге обернулся, показал на грудь.

— Крути дырочку для ордена…

Лазаренко отмахнулся, откровенно говоря, не поверив обещаниям майора.

Проводив разведчика, комбат возвратился к своим обычным делам. Фронтовая жизнь продолжалась. Заканчивался 1942 год.

А в начале 1943-го к комбату прибежал посыльный: прибыть в штаб дивизии к командиру. С собой взять того самого санинструктора и его помощника. Всем троим комдив вручил награды. Санинструктору — орден Ленина, помощнику — орден Красного Знамени, а комбату Лазаренко — орден Красной Звезды.

Видать, ценный оказался «язык».

Тот рейд «доморощенных» разведчиков из седьмой роты имел для комбата далеко идущие последствия. Нежданно-негаданно пришел приказ: назначить старшего лейтенанта Лазаренко Александра Ивановича начальником разведки 186-й стрелковой дивизии.

А исполнилось Александру Ивановичу всего двадцать один год.

С тех пор вся его жизнь будет связана с разведкой — не только с войсковой, но и стратегической, не только с Главным разведывательным управлением, но и с Первым главным управлением КГБ.

Но это будет потом, через годы, десятилетия. А сейчас он возглавил разведку родной дивизии, в составе которой в сентябре 1941 года принял первый бой, командуя взводом.

«Ты нужен разведке»

Что и говорить, начальник разведки дивизии — должность серьезная. Опыта подобной работы у молодого офицера не было. Фронтовой опыт был. Начинал в 1941-м взводным, дорос до комбата, знавал и победы, и жестокие поражения, но разведка — дело специфическое, тут просто военных, боевых знаний маловато.

Видимо, понимал это не только Лазаренко. Летом 1943 года дивизия вошла в состав 25-го стрелкового корпуса и приняла участие в битве под Курском. В ходе страшных боев на огненной дуге от их соединения в 17 тысяч человек осталось 144 офицера и бойца. Среди них — Александр Лазаренко. Вскоре он был направлен на разведкурсы в Москву.

В столице оказался впервые. Москва поразила его размахом проспектов, огромными, красивыми зданиями, мирной жизнью.

Ничего подобного за свои 21 год Александр не видел. Он родился в маленьком селе Александровка, в десятке верст от города Спасск, что в Приморском крае. Городок мало кто знал, но его прославила песня: помните «Штурмовые ночи Спасска, волочаевские дни»?

После окончания Спасского педагогического училища Александр преподавал географию в школе. Часто после уроков подолгу смотрел на карту. Москва казалась далекой, недосягаемой. Но произошло чудо, теперь он учился в столице.

Учиться было интересно. Совсем недавно ему приходилось на практике организовывать ведение разведки в полку, в дивизии, теперь же опытные преподаватели рассказывали, как это надо делать по всем требованиям военной науки.

А способы добывания разведданных и их анализ — это труднейший этап деятельности разведчика, и, осваивая его, пришлось попотеть основательно.

Полюбил Александр и занятия по изучению иностранных армий — состав, боевые порядки, форма одежды, знаки различия.

Много работали слушатели с топографическими картами.

Несмотря на интенсивный курс обучения, у офицера оставалось время, чтобы отдохнуть, посмотреть Москву.

Учился Лазаренко на «отлично», был подтянут, дисциплинирован. Понимал, иначе нельзя: там, на фронте, гибнут его товарищи, чтобы он мог хорошо учиться, осваивать в полной мере военную науку.

Однако, как говорят, бывает и на старуху проруха.

…Наши войска освободили Белгород. По этому случаю в Москве по приказу Сталина был организован первый салют.

Слушатели разведывательных курсов тоже отметили праздник. По-своему, конечно. Распили канистру спирта, привезенного кем-то с фронта, а когда начался салют, выбежали на улицу и криками «ура» стали салютовать из личного оружия в московское небо.

Краснознаменные курсы находились тогда на Красной Пресне, как раз по соседству с зоопарком, и жертвой «салюта» разведчиков стала какая-то птица. Директор зоопарка позвонил начальнику курсов и пожаловался на самоуправство офицеров.

Генерал приказал построиться слушателям на плацу, обошел строй и строго спросил: кто открыл вчера стрельбу? Ответом было молчание.

Тогда начальник курсов изменил тактику. Теперь он останавливался у каждого офицера и вновь задавал свой вопрос. Отрицательно ответили первый, второй, третий офицер. Следующим стоял Лазаренко.

— Стреляли, товарищ капитан?

— Так точно, товарищ генерал, стрелял, — неожиданно для всех ответил Александр.

— Десять суток ареста!

И начальник продолжил свой путь вдоль строя. Однако, кроме Лазаренко, в содеянном больше никто не признался.

После построения генерал вызвал Лазаренко в кабинет.

— Товарищ капитан, гильзы от оружия найдены разные. Значит, стреляли многие. Кто конкретно?

— Я стрелял, товарищ генерал, кто еще, не знаю.

Начальник внимательно посмотрел на офицера:

— Хорошо. Идите, Лазаренко.

Вскоре Александру сообщили, что генерал отменил свое взыскание и ему не грозит гауптвахта.

…Три месяца обучения на разведкурсах пролетели быстро. После выпуска предстояло вернуться на фронт. Куда? Это не имело значения. Он хотел просто возвратиться в войска и продолжать бить фашистов.

Перед распределением Лазаренко вызвал начальник курсов. Ему нравился этот капитан. После «салютной» разборки он внимательно следил за ним, присматривался и вот теперь принял решение.

— Капитан Лазаренко, будете учиться в Высшей разведшколе Генштаба.

— Но товарищ генерал… Я только что закончил обучение, хочу на фронт.

Начальник курсов грустно улыбнулся и как-то мягко, по-отечески сказал:

— Хватит на твою жизнь фронтов, навоюешься, горько будет. А сейчас иди, учись, пока есть такая возможность. Ты нужен разведке.

Капитан Лазаренко вновь сел «за парту». Только теперь это были не трехмесячные курсы, а трехгодичное обучение в элитном учебном заведении Красной Армии.

В июне 1945 года он принял участие в Параде Победы. После окончания Высшей разведшколы его отправили в Аргентину, помощником военного атташе.

«Организуют слежку за каждым из нас»

Столица Аргентины встретила военного разведчика Александра Лазаренко далеко не с распростертыми объятиями. Советские офицеры аппарата военного атташе находились под неусыпным, жестким контролем местной контрразведки.

У правительства, возглавляемого Перроном, у министра национальной обороны генерала Умберто Соса Молино было достаточно прохладное отношение к Советскому Союзу. Достаточно сказать, что ни на одном крупном приеме, организованном советским посольством, не были замечены ни военный министр, ни министр морского флота, ни министр ВВС. Они не присылали даже своих заместителей. Приезжали, как правило, лишь мелкие клерки.

Военный атташе Советского Союза в письме в Центр признавался: «Лично со своей стороны я делал несколько попыток приблизиться к военному министру, начальнику Генштаба и министру ВВС, но успеха не имел».

Это была своего рода блокада аргентинских контрразведывательных органов.

Один из руководителей резидентуры военной разведки СССР в ту пору сообщал в Москву: «Общая обстановка в Аргентине и, в частности, в Буэнос-Айресе сложилась пока крайне неблагоприятно для нашей агентурной работы.

Аргентинская военная контрразведка находится при Генеральном штабе и контролирует, главным образом, нашу официальную деятельность, всячески стремится не допускать нашего проникновения в военную среду, как в Генштаб, так и в военное министерство, в гарнизоны.

С этой целью представители военной контрразведки на всех официальных приемах окружают наших людей достаточным количеством своих представителей, которые тщательно организуют слежку за каждым из нас.

И если на этих приемах нашим сотрудникам удается найти какого-либо офицера или генерала (не принадлежащего к военной контрразведке), то всякое общение с ним, знакомство не ускользает от внимания контрразведки. Кроме того, в последнее время аргентинское министерство стремится не приглашать наших людей непосредственно в воинские части и в военно-учебные заведения.

Думаю, по этим фактам ясна та изоляция, в которой мы находимся»

В свою очередь военный атташе признается, что «зарвавшиеся аргентинские контрразведчики стремятся установить контроль за гостями даже на мероприятиях, организуемых советским посольством», и рассказывает случай, когда он разослал дополнительные приглашения вне протокольного списка своим знакомым генералам и офицерам. «Контрразведчики, узнав об этом, всполошились не на шутку, — констатирует атташе, — и потребовали от нас подробные списки приглашенных. Но приглашения рассылались от имени посла. Пришлось сообщить аргентинцам, что я не считаю удобным требовать отчета от посла. Но если они будут настаивать — сообщу послу. Это отрезвило зарвавшихся контрразведчиков. Однако позже пачками приходили письма от приглашенных, с извинениями, что они не смогут присутствовать на празднике».

Другой представитель резидентуры также подчеркивает в радиограмме в Центр: «На выездах в другие города наблюдение ведется усиленное, открытое и довольно наглое, и наши представители ни на минуту не выпускаются из поля зрения».

В архиве ГРУ сохранилась телеграмма, присланная из Буэнос-Айреса, в которой рассказывается о том, как «советских дипкурьеров Джамая и Прохина задержали на аргентинской таможне на 8 часов, относились к ним по-хамски, намереваясь спровоцировать инцидент и завладеть почтой».

Почему же наглеют аргентинские контрразведчики? Ответ на этот вопрос можно найти здесь же, в оперативных делах резидентуры ГРУ.

В телеграмме военного атташе от 2.10.1948 года говорится: «Генерал армии в отставке Писторини, ныне министр общественных работ Аргентины, находясь в США, заявил: Аргентина стойко стоит за США в ее холодной войне против России».

И еще один документ в подтверждение.

«Москва. Гурову.

Оперативное письмо.

Приемы и действия контрразведки.

Приходится иметь дело не только с аргентинской контрразведкой, но и с американской, которая за последнее время ведет свою деятельность более активно, чем местная КРО.

Аргентина не желает раздражать здешних представителей США, которые настаивают на изоляции сотрудников СССР и особенно военных представителей».

Вот в такой поистине «блокадной» обстановке и приходилось вести разведывательную работу помощнику военного атташе Александру Лазаренко. Итоги его деятельности до сих пор засекречены, но известна общая оценка — она достаточно высокая.

Однако все, что случилось с ним потом, не укладывается в общепринятые правила. Обычно успешно отработавшие за рубежом оперативные сотрудники военной разведки продолжают службу в центральном аппарате ГРУ, набираясь опыта и готовясь к следующей командировке.

Но Лазаренко не оставили в центральном аппарате в Москве. Более того, из стратегической разведки он оказался в войсковой, и очень далеко от столицы — на Дальнем Востоке, в должности заместителя начальника разведки 37-го воздушно-десантного корпуса.

Что ж, дальневосточника вряд ли напугаешь медвежьими углами, но факт остается фактом. После пяти лет успешной работы в аргентинской резидентуре ГРУ Лазаренко оказался на краю земли, в десанте, в замах у начальника разведки корпуса.

Вскоре этот корпус попал под «хрущевское» сокращение, из трех дивизий оставили одну. А Лазаренко из корпусного штаба попал в дивизионный, начальником оперативного отделения.

Вот такие удары судьбы. Откровенно говоря, не всякому под силу выдержать их. Но Александр Иванович умел держать удар.

Поучительная история

Однако вернемся к главной интриге. Ну не просто же так, за здорово живешь, опытного, оперативного офицера, после стольких лет пребывания за границей, в одночасье убрали из стратегической разведки и загнали, куда Макар телят не гонял. Разве место ему в начоперах десантной дивизии?

Один из разведчиков, выслушав эту историю, с уверенностью сказал:

— Да, провал у него был, или какая-то аморалка, тут и к семи бабкам не ходи.

К семи бабкам-гадалкам я и вправду не пошел, но вернулся к личному делу Лазаренко. Никаких провалов, аморалок, взысканий, только поощрения.

Неудобно было напрямую спрашивать самого Александра Ивановича. Он тогда уже сильно болел. Но иного выхода я не видел.

Позвонил к нему домой, приехал. Жена на входе попросила не волновать его и долго вопросами не мучить. Пообещал, но минут через десяток нарушил данное слово и спросил, как казалось мне, о самом больном.

Но Александр Иванович, на удивление мне, рассмеялся.

— Это отдельная история. Кстати, очень поучительная для вас, молодых.

Он задумался, словно возвращаясь в мыслях на десятилетия назад и продолжил:

— Это произошло во время моей учебы в Высшей разведшколе. Как-то вызывает меня к себе в кабинет начальник школы генерал-лейтенант Кочетков. Явился, доложил по форме. Смотрю, в кабинете кроме Кочеткова кадровик сидит, да еще офицер особого отдела. Разволновался, конечно. Такое присутствие не предвещало ничего хорошего. И вправду, начальник школы, покопавшись на столе в бумагах, поднимает голову, смотрит на меня и спрашивает: «Скажите нам, Лазаренко, вы случайно сами себе звание лейтенанта не присвоили?»

Стою как громом пораженный и не знаю, что сказать. Что-то пролепетал, мол, как это сам себе?

— Да вот, — отвечает генерал, поглядывая на кадровика, — не можем мы приказа найти о присвоении вам первого офицерского звания.

Меня уже трясет, однако думаю, если сейчас сплоховать, точно подумают, что самовольно лейтенантские погоны одел. Гляжу, а кадровик так плотоядно усмехается: попался, голубчик…

— Товарищ генерал-лейтенант, — рубанул что было сил. — Я окончил Омское пехотное училище имени М. Фрунзе в 1941 году. Тогда же и звание офицерское получил. Вполне законно. У меня в дивизии 16 человек из моего училища, можно проверить.

— А ты не дергайся Лазаренко, — угрожающе произнес кадровик. — Мы проверим… Еще как проверим.

Вышел я тогда из кабинета начальника как в тумане. Обидно, досадно… Училище, фронт — взводный, ротный, начальник разведки дивизии, орден Красного Знамени, с сорок первого по сорок третий с передовой не вылезал, и на тебе… почитай преступник, погоны на себя навесил. «Ну и сволочь же этот кадровик, сам приказ, видимо, потерял, а на меня свалил», — подумал я тогда в сердцах. И, как оказалось, недалек был от истины.

Александр Иванович закашлялся, в комнату вбежала жена, стала его успокаивать, мол, Саша, ты не волнуйся, дала лекарство. Было очень неудобно, получилось, что я спровоцировал волнение больного. А ведь меня предупреждали.

Лазаренко заметил мое ерзание на стуле, махнул рукой:

— Не тревожься. Ты тут ни при чем. Хочешь дослушать историю?

Я только развел руками — еще бы!..

— Тогда слушай. На чем мы остановились?

— На сволоче-кадровике, — подсказал я.

— Да уж… — протянул Александр Иванович, — ну, после такого душещипательного разговора, не ожидая их официального подтверждения, сам написал начальнику Омского пехотного училища. Объяснил ситуацию. Вскоре на мое имя пришло письмо. В конверте находилась выписка из приказа командующего Западно-Сибирским военным округом о присвоении мне звания лейтенанта.

Наверное, надо было отнести выписку в отдел кадров, но я не мог вынести оскорбления и пошел прямо к начальнику школы.

Генерал Кочетков принял меня, прочитал выписку и вызвал кадровика. Это была показательная порка в моем присутствии, он «воспитывал» его долго и яростно за то, что посмел «заподозрить офицера-фронтовика в подлоге».

Как мне казалось тогда по молодости, я был полностью отомщен.

Однако, когда закрылась тяжелая дверь кабинета начальника школы, позеленевший от показательной порки кадровик злобно прошипел в лицо: «Ты меня еще попомнишь, Лазаренко».

Ну, прошипел и прошипел. Мне ли, офицеру-фронтовику, бояться пустых угроз кадровых крыс. Тем более получил он поделом.

…А вскоре был выпуск из высшей школы военной разведки и командировка в Буэнос-Айрес.

Сколько потом событий произошло за пять лет: Лазаренко вырос в звании, стал опытным оперативным офицером, его работу в Аргентине оценили достаточно высоко. Казалось бы, его ждут самые радужные перспективы. Возможно, именно так и случилось бы, да вот судьба преподнесла нежданный-негаданный «подарок».

После возвращения в Москву Лазаренко, как и положено, явился в отдел кадров ГРУ. Открыл дверь кабинета начальника… В кресле сидел тот самый кадровик. Он тоже времени не терял, вырос в должности и теперь руководил не кадрами высшей школы, а всего главного управления.

Но делать нечего. Доложил: «Подполковник Лазаренко прибыл из заграничной командировки».

Кадровик словно не расслышал, выставил ухо:

— Как говоришь, фамилия?

— Подполковник Лазаренко.

— Помнишь меня?

— Так точно…

Ухмыльнулся злорадно:

— Теперь меня всю жизнь помнить будешь.

Так Александр Иванович оказался на Дальнем Востоке.

Прокурорский гнев

Служил, как мы уже сказали, заместителем начальника разведки корпуса, потом начальником оперативного отделения дивизии. Служил хорошо, от службы не бегал. Прежде не видя в глаза парашюта, в совершенстве освоил воздушно-десантную подготовку, совершил 118 прыжков.

Командиром 98-й дивизии ВДВ в ту пору был полковник Михаил Сорокин, будущий генерал, командующий округом. Вызывает он однажды к себе начопера Лазаренко и говорит:

— Вот что, Александр Иванович, ты в войну батальоном командовал, а теперь полком командовать будешь.

— Каким, товарищ полковник? — спросил Лазаренко, холодея от собственной страшной догадки.

Дело в том, что в состав дивизии входил 217-й парашютно-десантный полк. «Это не полк, а исчадие ада», — горько шутили в штабе. Командиры там долго не задерживались, нарушения дисциплины сыпались, как из рога изобилия.

Задав свой вопрос, Лазаренко еще надеялся на чудо. Хотелось верить, что из уст комдива он услышит название какого-либо другого полка. Но чуда не произошло.

— Александр Иванович, — укоризненно произнес комдив, — 217-м, конечно.

Лазаренко ответил: «Есть!», развернулся и обреченно зашагал к двери.

— Погоди, — окликнул его Сорокин, встал из-за стола, подошел, протянул руку и мягко, совсем не по-военному сказал: — Ты моя последняя надежда, понимаешь?

Чего же тут непонятного. Лазаренко вернулся к себе в кабинет. Что ни говори, а подумать было о чем. Странную карьеру сделал он в последние годы: корпус — дивизия, теперь вот полк. Нормальные офицеры растут в обратном направлении, а он…

Стало быть, такой он, дикорастущий в обратную сторону.

Однако долго грустить над превратностями судьбы не пришлось. Дело не ждало. И он, засучив рукава, взялся за работу.

Не стану утомлять читателя нудным описанием тяжелой рутинной работы командира полка и его офицеров. Скажу только — полк Лазаренко вытащил.

Два года на проверках 217-й получал круглые двойки, теперь впервые выполз на «удовлетворительно», а потом на «хорошо».

Нельзя сказать, что с приходом Лазаренко в полку не было проблем. Когда в подчинении почти две тысячи человек, проблемы всегда найдутся. Так, однажды комполка и сам едва не угодил под суд. И все потому, что дал слово, а отступить от него не в правилах Лазаренко.

Однажды в части случилось ЧП. Да еще какое: обворовали полковой магазин. Залезли ночью и унесли сотню золотых часов — в ту пору вещей редких и дорогих.

Александр Иванович прикидывал и так, и этак — кто вор? Сначала вычислил роту. Магазин был как раз за столовой. А ночью в столовой дежурил наряд из третьей роты.

Принесли список наряда. Командир думал, взвешивал, вычеркивал фамилии. Осталось всего несколько человек, и среди них прежде судимый рядовой Коломиец. Прямых улик, конечно, не было, но комполка нюхом чуял — это и есть вор.

Наутро Лазаренко выстроил полк, вышел перед строем.

— Товарищи солдаты и сержанты, я знаю того, кто украл часы. Он стоит сейчас в строю. Даю ему трое суток.

Командир выдержал паузу. Полк затаил дыхание.

— Сам придешь, — обратился он к вору, — под суд трибунала не отдам.

Сказать-то сказал, слово дал, а военная прокуратура тут как тут. Подумать только, этакое ЧП. Что им слово командирское, они уголовное дело завели и к Лазаренко с претензиями: вы перед строем говорили, что знаете имя того, кто украл часы? Говорил. Называйте вора. Не назову. Тогда мы привлечем вас к ответственности за укрывательство преступника.

Так закончился первый день. Вор не пришел. Не было его и на второй день, и на третий тоже. А Лазаренко прокуроры чуть не на дыбу поднимают, того и смотри в наручники закуют.

И все-таки солдат пришел, принес часы, признался. Комполка не ошибся — им оказался тот самый Коломиец.

А от прокурорского гнева спас Лазаренко командующий округом генерал-полковник Пеньковский. Он приехал в полк как раз в этот день. Приехал и спрашивает:

— Как дела?

— Да плохи, товарищ командующий.

— Что случилось?

Рассказал Александр Иванович все как на духу. Нахмурился командующий.

— Слово ты, конечно, зря давал… Но уж если дал — командирское слово — кремень. Назад ходу нет.

Пеньковский заулыбался, тряхнул головой.

— Силен ты, однако, Александр Иванович. Ладно, с прокурором договорюсь, а то ведь неудобно как-то получается. Я тебе повышение хочу предложить, генеральскую должность, а у тебя на хвосте прокуратура висит…

Видя, как растерялся командир полка, командующий расхохотался:

— Ну ты даешь, Лазаренко. Как с прокурорами, так ты кремень, а как на генеральскую должность, так дар речи потерял. Пойдешь ко мне начальником разведки округа?

— Пойду, товарищ командующий.

— Вот это другое дело… Четко и ясно. В общем, жди приказа.

На том и расстались.

А вскоре в округ прилетел командующий ВДВ генерал Маргелов. Поднял 217-й полк по тревоге, приказал совершить марш, десантирование.

Полк показал себя лучшим образом. Маргелов остался доволен. А после подведения итогов вызвал к себе Лазаренко.

— Вот что, Александр Иванович, у меня начальник разведки ВДВ увольняется. Пойдешь ко мне в Москву?

Комполка улыбнулся: ну, надо же, не было ни гроша, да вдруг алтын. Сразу два предложения, и какие предложения!..

— Я жду ответа… — сказал Маргелов.

— Согласен, товарищ командующий, только вот генерал-полковник Пеньковский хочет взять меня в округ, на разведку.

— А это уже не твоя забота. Завтра в Москву прилечу, приказ у министра обороны лично подпишу, и дело будет сделано.

Как сказал Маргелов, так и случилось. Через неделю пришла телеграмма: полковника Лазаренко откомандировать в штаб ВДВ в город Москву, в связи с назначением его начальником разведки воздушно-десантных войск.

Два года отслужил в этой должности Лазаренко. Ничто не предвещало резких поворотов в его жизни. Но судьба вновь преподнесла ему сюрприз.

Однажды раздался телефонный звонок: полковника Лазаренко приглашали в Комитет госбезопасности. Что мог в ту пору думать человек, когда его вызывали в КГБ? Все, что угодно, но никак не хорошее.

Так и начальник разведки ВДВ терялся в догадках. Перебирал события последних месяцев, что писал, что говорил, куда ездил. Вроде бы все в порядке, а на сердце тревожно.

На Лубянке Александра Ивановича проводили к генерал-полковнику Петру Ивашутину. Позже он станет начальником ГРУ, а тогда еще генерал служил в КГБ. Без долгого вступления Ивашутин сказал, что есть мнение предложить Лазаренко перейти в Комитет госбезопасности.

Лазаренко отказался наотрез.

Ивашутин долго молчал, потом тоном, не терпящим возражений, сказал: «Вы нам нужны». И добавил: «Это дело уже решенное».

Что тут скажешь? Он человек военный: решенное, так решенное.

«Отдел мокрых дел»

Теперь новая должность Лазаренко называлась — заместитель начальника 13-го отдела при Первом главном управлении КГБ. Отдел, надо сказать, был непростой. Дела у него громкие. В разведке среди своих его нередко называли «отделом мокрых дел». Он и действительно предназначался для проведения диверсионных актов за пределами страны.

История этого подразделения давняя, уходит корнями в 20-е годы, когда на Западном фронте была создана нелегальная военная организация (НВО). Уже тогда уровень секретности был такой, что о существовании НВО не знал даже командующий фронтом.

В 1924 году за рубежом белогвардейцами создается Русский общевоинский союз (РОВС). Он объединяет почти 30 тысяч солдат и офицеров бывшей Русской армии.

Формальный глава союза — главнокомандующий барон Врангель, фактический — генерал Кутепов. РОВС представлял реальную силу. В Москве знали, что он сохранил строгую армейскую структуру, дисциплину, вполне активен и работоспособен. Отделы союза охватили своей сетью всю Европу от Финляндии на севере до Италии на юге. Располагались они и в Египте, в Персии, на Дальнем Востоке, в Северной и Южной Америке и даже в Австралии.

Руководство Общевоинского союза не сидело сложа руки, оно действовало — открывались учебные курсы и школы, летние лагеря для подготовки и обучения диверсионному мастерству. И хотя Врангель не поддерживал подобные методы борьбы, Кутепов сделал ставку именно на диверсии и террор.

Было совершено несколько террористических актов на территории Советского Союза. Особую огласку получил взрыв в здании партклуба в Ленинграде в июне 1927 года, когда погибло и было ранено 26 человек.

Кутепов не только разрабатывает диверсионно-террористические операции, но и лично провожает боевиков через границу.

В Москве становится известно, что готовится убийство Сталина, руководителей ОГПУ, командующих нескольких военных округов, а также взрывы на заводах.

Чекисты разрабатывают спецоперацию и похищают Кутепова. По одной из версий, у генерала во время проведения операции останавливается сердце.

Преемник Кутепова, генерал Миллер, идет, по сути, той же дорогой, но задачи еще более масштабные — подготовка кадров для ведения диверсионной войны в тылу Красной Армии. В Париже даже создается школа для подготовки таких специалистов.

В 1937 году Миллер, как и его предшественник, похищен, вывезен в СССР и казнен.

В этом же году был осуществлен захват архивов Троцкого, а еще через три года агент НКВД Рамон Меркадер убивает и самого Лейбу Троцкого.

В 1938-м один из опытнейших боевиков диверсионной службы Павел Судоплатов подарил в Роттердаме главе ОУН полковнику Коновальцу коробку шоколадных конфет. В эту коробочку специалисты-оперативники подложили взрывное устройство.

Любимец Гитлера Коновалец погиб. Судоплатов благополучно возвратился на Родину.

В этот же период офицеры диверсионной службы выезжают в Испанию, где воюют с фашистами.

Потом была Великая Отечественная война, развертывание разведывательно-диверсионного управления под руководством Павла Судоплатова отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН), работа по подготовке и заброске в тыл противника диверсионных групп.

В ряду величайших имен легендарный разведчик Второй мировой войны Николай Кузнецов. Вместе с командиром партизанского отряда «Победитель» Дмитрием Медведевым они разрабатывают смелые, дерзкие спецоперации, и Кузнецов вместе с боевыми друзьями казнит Верховного судью Украины оберфюрера СС А. Функа, заместителя рейхскомиссара Украины генерала Г. Кнута, министерского советника финансов Г. Геля, гитлеровского палача А. Винера, вице-губернатора Галиции Бауэра.

Это он, Николай Иванович, выкрадет из собственной резиденции командующего карательной экспедицией генерал-майора фон Эльгена.

Как узнает теперь Лазаренко, за несколько лет до его прихода в КГБ отдел разработает и осуществит ликвидацию Льва Ребета, ближайшего приспешника Бандеры, а позже уничтожит и самого Бандеру.

Правда, после того как сбежит на Запад агент Богдан Сташинский, осуществивший эти акции, разгорится крупный скандал, и пришедший к власти в 1964 году генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев прекратит практику политических убийств.

Вскоре Александр Иванович Лазаренко убедится в этом сам.

«Заварушка» для полковника

А пока ему, как заместителю начальника, предстояло войти в курс дела. Шефом у Лазаренко был легендарный разведчик генерал-майор Родин. О нем еще Аллен Даллес писал в своей книге «Искусство разведки». Правда, фамилия там у Родина другая. Но это не меняет сути дела.

Отдел делился на направления: первое, второе, третье, оперативно-техническое, спецопераций и связи.

На отдел замыкалась бригада специального назначения, состоящая из 6 полков. Правда, полки были полностью кадрированные и разворачивались по полном штату только в военный период.

Еще в подчинении начальника 13-го отдела — ныне достаточно известные курсы переподготовки офицеров КГБ в Балашихе, так называемый КУОС.

Александру Ивановичу поручили курировать техническое направление.

Вот как он сам рассказывал о своей работе.

«Не стану хвастаться, но судите сами. За свои труды я получил Государственную премию СССР в области науки и специальной техники.

Вот, к примеру, пистолет, назовем его, к примеру «ВУЛ». Долго мы работали над ним, но могу с уверенностью сказать — получился шедевр. Убойная сила, как у пистолета Макарова, а бесшумность абсолютная.

Я как-то показал этот пистолет бывшим своим коллегам из ГРУ, те за голову схватились. Они что создали — макаровский пистолет с глушителем. Но он все равно издает шум. А в нашем все патроны в пистолете остаются.

Когда я был на Кубе, с разрешения начальника ПГУ Крючкова показал этот пистолет местным спецназовцам. Их бригадный генерал два раза выстрелил и побежал к Фиделю показать оружие.

Создали и мину принципиально нового принципа действия. Название мы ей дали музыкальное, красивое. Какое, не скажу. Так вот там шариковый замыкатель. Положил ее, чуть сдвинул и взрыв. Кстати, начальник ГРУ Ивашутин просил у нас эти мины».

Разумеется, заниматься приходилось не только спецтехникой и оружием. Все самые малые военные конфликты, «заварушки», в которых в той или иной мере участвовал Советский Союз, не могли пройти мимо офицеров отдела.

Первой такой «заварушкой» для Лазаренко стала «пражская весна» 1967 года.

…За несколько дней до ввода войск в Чехословакию, будучи уже в Праге, полковник Александр Лазаренко встретился накоротке с одним из своих чешских агентов. Тот был не на шутку встревожен.

— Что-нибудь случилось? — спросил Лазаренко.

Агент с недоверием посмотрел на московского шефа.

— Войска все-таки вводят…

— Ничего не путаешь? — пришло время сомневаться Лазаренко.

— Да нет, не путаю, мне позвонили из Польши.

«Чертовщина какая-то…» — подумал полковник.

Он вспомнил прилет в Прагу председателя Совета Министров СССР А. Косыгина, их встречу в посольстве.

Главком ГСВГ маршал Иван Якубовский, генерал КГБ Иванов, он, Лазаренко, и еще два офицера. Косыгин внимательно выслушал каждого из них. Все были едины во мнении: войска вводить нецелесообразно. Маршал Якубовский поддержал их.

Косыгин поблагодарил генералов и офицеров и пообещал доложить их мнение на Политбюро ЦК.

Но кто знает, доложил ли он, да и вообще что там произошло, на заседании Политбюро, трудно сказать.

Теперь уже известно, что решение о вводе войск было принято на расширенном заседании Политбюро ЦК КПСС и получило одобрение остальных представителей компартий, стран — участниц вторжения. Эта встреча состоялась в Москве 18 августа.

В ночь с 20 на 21 августа войска Советского Союза, Венгрии, ГДР, Польши и Болгарии вступили на территорию Чехословакии. Однако четкое и быстрое осуществление военной операции не было поддержано мерами политического характера.

По существу, политикам не удалось добиться намеченного — Президиум ЦК компартии Чехословакии так и не обратился к государствам — участникам Варшавского договора за помощью, марионеточное правительство не было создано, партийный съезд состоялся, и он осудил вторжение. Не получилось также справиться и с пассивным сопротивлением народа.

Член Политбюро ЦК КПСС К. Мазуров, прибывший в Прагу под именем генерала Трофимова, телеграфировал в Москву: «Правые активизируются, левые пассивны… Предлагаем еще раз переговорить с Дубчеком и Черником. Вечером может быть поздно, и в Праге дойдет до настоящих сражений».

Положение усугублялось тем, что акция вооруженных сил пяти государств расценивалась большей частью стран мира как агрессия. Ее осудили фактически все крупнейшие компартии, в том числе итальянская и французская.

Событиями в Чехословакии были встревожены Югославия и Румыния. Правда, США и многие западные страны «пражскую весну» считали домашней разборкой на собственной коммунистической кухне и избегали открытого вмешательства в дела региона.

13-й разведывательно-диверсионный отдел Первого главного управления КГБ принимал самое активное участие в пражских событиях. Да иначе и быть не могло.

Еще 2 мая 1968 года замначотдела Александра Лазаренко вызвал к себе начальник ПГУ генерал-полковник Сахаровский.

Приказ звучал коротко: «Бери своих ребят, все, что нужно для работы, и сегодня же в Прагу».

Еще не было московских переговоров, в ходе которых Дубчек пытался убедить Брежнева, Подгорного и Косыгина воспринять события в Чехословакии как поиск путей совершенствования системы, устранение пережитков сталинизма. Еще министр иностранных дел И. Гаек не услышал от А. Громыко упрека в том, что в Чехословакии контрреволюция поднимает голову. Еще не состоялась в столице СССР встреча пяти руководителей восточноевропейских компартий, обсуждавших положение в Чехословакии. Все это еще будет, но 13-й отдел КГБ уже летел в Прагу.

Не обошлось и без курьезов. Один из сотрудников отдела был прилично пьян. Все-таки 2 мая — праздник. Пришлось «загрузить» его в машину, потом в самолет. Пока летели, протрезвел.

Протрезвели и остальные, хотя и не пили. Обстановка развивалась стремительно и ухудшалась с каждым часом.

Военные развернули штабные учения «Шумава», политики пытались найти выход из создавшегося положения. Все чаще звучали речи о военной помощи Чехословакии.

Еще был свеж в памяти 1956 год, Венгрия, когда по советским солдатам и офицерам стреляли с крыш, с чердаков зданий, из подвалов. Потери исчислялись сотнями военнослужащих.

Ничего подобного нельзя было допустить в Чехословакии, дабы не пролить крови ни с той, ни с другой стороны.

Но как это сделать, если невдалеке от пражского аэродрома развернута танковая дивизия Чехословацкой народной армии. В соединении 450 танков. Мощная сила! Как поведут себя танкисты в случае конфликта, на чьей стороне они будут? На этот вопрос не брался ответить никто. Стало быть, выход единственный — ни один танк не должен двинуться с места.

Пригласили в посольство министра обороны Чехословакии Мартина Дзура. Предупредили: как бы ни развивались события, дивизия должна оставаться в местах постоянной дислокации. Дзур дал слово, что ни один танк не двинется с места.

Так, собственно, и случилось. Не отдай этот приказ Дзур, «пражская весна» могла бы закончиться жертвами и кровью. К счастью, этого не произошло.

Как известно, в первоначальном варианте никто не собирался интернировать в Советский Союз Дубчека и его окружение. Москва видела Дубчека в отпуске, в это время из Президиума ЦК КПЧ выводились несколько наиболее «несговорчивых» деятелей, в результате чаша весов склонялась в сторону промосковской группировки. Потом сам Дубчек, опираясь на помощь союзных войск, наводит в стране порядок.

Увы, жизнь разыграла иной сценарий. Был получен приказ доставить Дубчека и его соратников в Москву. Выполнять приказ пришлось полковнику Лазаренко и его подчиненным.

Весь рассказ об этом укладывается у Александра Ивановича в несколько предложений. «Вместе с десантниками я вошел к нему в кабинет. Увидев нас, Дубчек заплакал. Ну что, вывели, посадили в бронетранспортер и отправили в Польшу, оттуда в Москву. Вот и все…»

Сегодня в России негативно оценивают ввод союзных войск в Чехословакию. Действительно, было сделано много ошибок, нанесен удар по престижу нашей страны. Отвергая любые силовые методы разрешения международных конфликтов, тем не менее, нынешним политикам следует взять из «брежневского коммунистического арсенала» одно весьма нужное качество — стремление жестко отстаивать интересы своей страны.

Пусть брежневское Политбюро делало это «тоталитарно неуклюже», однако оно это делало.

В июле 1968 года, во время переговоров в Чиерне-над-Тиссой лидеров КПСС и КПЧ, Предсовмина Косыгин сказал: «Осознайте, что ваша западная граница представляет собой нашу границу».

Возможно, кто-либо скажет, что от этих слов веет духом застойного времени. Возможно, но тогда хочется спросить: «А где сегодня наша западная граница?» Смею напомнить: у стен Смоленска, господа.

Уничтожить террористов

Надо признать, что 13-му отделу не везло. В 1954 году на Запад сбежал сотрудник отдела капитан Николай Хохлов, которому было поручено уничтожить одного из лидеров Народно-Трудового Союза (НТС) Георгия Околовича. В 1961-м в ФРГ сдался властям агент отдела Богдан Сташинский, признавшийся в убийстве Льва Ребета и Степана Бандеры, через десять лет из лондонской резидентуры скрылся капитан Олег Лялин, завербованный английской МИ-5.

Ни с Хохловым, ни со Сташинским полковник Лазаренко, к счастью, знаком не был, а вот Лялина знал.

На допросе в британских спецслужбах Лялин наболтает такого, чего и в страшном сне не приснится. Якобы тот самый отдел, в котором ему пришлось служить, готовил диверсии в Лондоне, Вашингтоне, Париже, Бонне, Риме. Особенно он упирал на Англию. Мол, советские чекисты собиралась затопить лондонское метро, взорвать станцию раннего оповещения о ядерном ударе в Северном Йоркшире, уничтожить стратегические бомбардировщики, а также другие военные объекты.

Эти дикие факты, тем не менее, были положены в основу обвинения Советского Союза в подрывной деятельности на территории Великобритании, и правительство Эдуарда Хита пошло на беспрецедентный шаг — выслало из страны 105 советских дипломатов. Разумеется, среди них было немало и разведчиков. Благодаря усилиям предателя Лялина британские спецслужбы нанесли мощный удар по лондонской резидентуре.

Газета «Правда» в сентябре 1971 года писала: «В шпионаже клеветнически обвиняют работников советского посольства, торгпредства, Совэкспортфильма, Интуриста и т. д. Но и этого мало. «Ньюс оф уорлд», расписывая «смелые и действенные меры» консерваторов, требует немедленно ополчиться против «сотрудников» посольств восточноевропейских стран.

«Санди телеграф» откровенно называет в качестве новых мишеней британских властей посольства Чехословакии, Польши, а также Египта и Ирана…»

До сих пор, как только в российской печати появляются публикации о предателе Олеге Лялине, сразу же возникают два утверждения. Первое — после побега Лялина отдел претерпел большую чистку, а некоторые авторы убеждают нас, что он и вовсе был закрыт, и второе — якобы взбешенный председатель КГБ Юрий Андропов приказал ликвидировать предателя. Только вот почему он не был ликвидирован — неизвестно.

Что ответить на эти утверждение? Да, действительно, предательство Лялина нанесло большой вред как нашей дипломатии, так и разведке.

В одном из своих интервью генерал Юрий Кобаладзе, бывший в начале 90-х годов руководителем пресс-службы внешней разведки России, прокомментировал ситуацию с Лялиным следующим образом:

«Впервые в истории взаимоотношений Советского Союза и Англии была предпринята акция, когда выдворили сразу 105 человек. В практике международных отношений такого не существовало. Разведслужбы есть почти во всех странах мира, и, естественно, бывали случаи, когда кого-то ловили с поличным. Были и скандалы. Но, как правило, это делалось тихо — просто высылали из страны. А тут сразу огромное количество высланных, причем, не все из них имели отношения к разведке.

…На самом деле, чем он (Лялин) был опасен — своей принадлежностью к подразделению «В». И, конечно, он там страсти-мордасти порассказал».

Сам же Александр Иванович Лазаренко о побеге Лялина и его последствиях вспоминал так:

«Вот пишут теперь кому не лень, мол, после побега предателя Лялина отдел пострадал, его расформировали. Да никто его не расформировывал. Просто стал называться по-другому — 8-м отделом. Убрали одного из замов начальника отдела Василия Власова. И правильно сделали.

Разумеется, Олег Лялин теперь не кто иной, как борец с коммунизмом и тоталитаризмом, который сражался, как герой, за светлые идеи демократии. А на самом деле он просто предатель, иуда.

Но дело в том, что предателя Лялина и последующей трагедии с высылкой 105 советских дипломатов и разведчиков могло не быть.

Однажды на имя начальника Первого главного управления генерала Сахаровского приходит письмо. Пишет ему наш ветеран КГБ из второго Главка: «Капитан Лялин в разведке работать не может. Он бабник и болтун».

Оказывается, этот ветеран был отцом любовницы Лялина. Тот часто наведывался в их дом, напивался и хвастался: «Не смотрите, что я капитан. Я большой человек, разведчик-агентурщик». И далее его обычно несло, как Остапа Бендера.

Ветеран наш хоть и был старенький, уже 84 года, слушал, слушал да и не выдержал: написал письмо Сахаровскому. Все рассказал. Поручили эту жалобу проверить полковнику Василию Власову. Он поехал к ветерану, побеседовал. И вместо того чтобы прислушаться к мнению, серьезно разобраться, отмахнулся, а на письме этак высокомерно черкнул свое заключение: «Бред сивой кобылы». И отправил в архив.

А когда вскоре Лялин сбежал, сдал четверых наших ценных агентов да еще 105 человек выслали из страны, письмо извлекли из архива и припомнили Власову этот «бред».

Мы ведь читали распечатку допроса Лялина там, в Англии. Он обо всех сотрудниках отдела рассказал: и о Филимонове, и о Ботяне, а меня назвал «хитрым хохлом». Так что все у нас было, все знали. И достать его могли. Разведали, где прячется…»

Помнится, слушая Лазаренко, я тогда искренне удивился:

— Так почему же не достали?

Александр Иванович отрицательно покачал головой.

— Вы что, сотрудников разведывательно-диверсионного отдела КГБ представляете себе как неких «свободных стрелков»? Захотели — убрали, не захотели — помиловали.

Да, я всегда считал, что предатель должен отвечать за свои преступления, за страдания, а то и гибель преданных им товарищей. И мы писали генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу. До сих пор помню этот конверт. Гриф: «Секретно. Особой важности» на письме, красная полоса — никто, кроме адресата, вскрывать не мог.

Но Леонид Ильич не дал «добро». Он вообще не был сторонником таких методов. А так ведь у нас все было подготовлено — и соответствующий нелегал, и оружие…»

…Почти четверть века после своего предательства прожил Лялин в одном из английских графств. А в 1995 году тихо скончался на 58-м году жизни.

Что поделаешь, приходилось заниматься и такими людьми — предателями, террористами, убийцами. Разгребать их грязные дела. Особого удовольствия подобная работа не приносила. Но работа была крайне необходимой. Сегодня, в период необычайного разгула терроризма, это становится особенно очевидным.

Полковник Александр Лазаренко был одним из тех, кто, по сути, первым принял удар террористов, оценил всю опасность этого явления и готовил адекватный ответ.

Итак, 1970 год. Человечество еще не осознало опасность «чумы ХХ века». До Мюнхенского кошмара Олимпиады 1972 года целых два года. Только Израиль в 1968 году в ответ на захват палестинскими террористами «Боинга-707» авиакомпании «Эль-Ал», провел операцию «Подарок» и уничтожил 13 авиалайнеров в Бейрутском международном аэропорту. Но это было воспринято мировым сообществом как очередной виток арабо-израильского противостояния.

А мир тем не менее стоял на пороге эры воздушного терроризма.

В СССР в ту пору террористические акты были редкостью, а уж о захватах самолетов никто и не помышлял.

Однако такой захват случился. В 1970 году в Советском Союзе.

Террористы, отец и сын Бразинскасы, бандитски захватили самолет, совершавший полет по маршруту Батуми — Краснодар. Они убили юную девятнадцатилетнюю бортпроводницу Надю Курченко, ранили двух членов экипажа и принудили командира корабля совершить посадку в Турции, в городе Трабзоне.

Ничего подобного прежде не происходило в нашей стране. Это был первый угон самолета в другое государство, да еще с такими трагическими последствиями. Советский Союз был в шоке. Обсуждалось предложение высадить в Трабзоне десантников и захватить террористов. Однако от него отказались.

Но если предложение о применении десанта было скорее из области фантастики, то в разведывательно-диверсионном отделе КГБ служили вполне трезвые, смелые и высокопрофессиональные сотрудники. Они считали, что кровавые убийцы должны понести заслуженное наказание. Ибо Турция не собиралась карать террористов: их сначала отпустили, потом старшего Пранаса якобы осудили, но он вскоре оказался на свободе, а его сын — Альгердас и вовсе оказался неподсуден по малолетству.

И тогда сотрудниками отдела была разработана операция по уничтожению террористов Бразинскасов.

О том, как она готовилась и осуществлялась, рассказал мне сам Лазаренко:

«Знаете, тот террористический акт, убийство Нади Курченко потряс нашу страну. К тому же он послужил дурным примером для других бандитов. Террористы, захватившие самолет в Грузии в 1983 году, что потом говорили на суде? Когда их спросили, почему они поступили так жестоко, не предъявляя никаких требований, пять раз выстрелили в лицо пилоту Шарбатяну, три раза в пилота Плотко, убили бортпроводницу, они ответили: мол, тихо, по турпутевке, не собирались уезжать в Турцию и там оставаться. Ссылались на Бразинскасов, что вот убили Надю Курченко, так их там с распростертыми объятиями приняли.

Так оно и было. Несмотря на все требования нашей страны, Турция не выдала нам террористов-убийц.

Наш отдел тщательно разработал операцию по уничтожению террористов.

Бразинскасы жили на вилле под Стамбулом. Всюду ходили вместе — в город, на рынок. Вот там, на рынке в Стамбуле, мы и решили провести операцию.

В Москву был вызван агент. Я работал с ним сам. Сначала предполагалось, что он уберет террористов из бесшумного пистолета, но потом от этой идеи отказались. Решили использовать микропулю. Специальное устройство зашили в подошвы туфель. Он поднимал ногу и делал бесшумный выстрел. Важно было просто попасть в террориста. Пули были отравлены и вскоре сделали бы свое дело.

Спасли террористов-убийц Бразинскасов… спецслужбы США. Они, заметая следы, вывезли их сначала в Италию, потом в Венесуэлу и, наконец, в Америку. Есть о чем задуматься, не правда ли?»

Да, истинная правда. Тем более что эта история имеет поразительное продолжение, или, скорее всего, хочется верить, окончание.

Что уж греха таить, в последние годы эта кровавая история порядком подзабыта. И нынешние юноши и девушки вряд ли назовут имя своей ровесницы, которая была убита террористами на борту самолета. И вдруг в феврале 2002 года многие наши газеты, некоторые телепрограммы вновь вспомнили о теракте более чем 30-летней давности.

Что послужило толчком к этому? Оказывается, в США по обвинению в убийстве был арестован некий Альберт Виктор Уайт, 46-летний житель городка Санта-Моника. Но какое нам дело, спросите вы, до далекого американского городка и до убийцы Уайта? У нас и своих подонков хватает. Однако дело в том, что американский Альберт Виктор Уайт в какой-то мере тоже наш. Хотя очень не хочется причислять его к нашим. Но что поделаешь, так распорядилась история. Уайт — не кто иной, как Альгердас Бразинскас. Да, тот самый младший Бразинскас, который вместе со своим отцом, Пранасом Бразинскасом, захватил наш самолет. Они жили в Калифорнии, сменив фамилию.

И вот теперь 46-летний Альгердас убивает своего 77-летнего отца. Пока неизвестно, как это случилось. Ясно только — один террорист-убийца взрастил другого убийцу и сам пал от его руки.

Может быть, подводя итог этой истории, надо сказать: собаке собачья смерть — и поставить точку. Но нет, помните, как в песне: «Ничто на земле не проходит бесследно». Не прошел бесследно для нашей страны и кровавый пример Бразинскасов. Об этом говорил генерал Лазаренко. Они стали своего рода символом для последующих террористов.

А выдай их в ту пору Турция — и, возможно, не было бы у нас кровавых терактов в Тбилиси в 1983 году, в Ленинграде в 1988-м, в Орджоникидзе — в том же году.

Так что нам есть о чем подумать и о чем порассуждать. И не только нам. После событий 11 сентября и удара воздушных террористов в США вряд ли кто вспомнит Бразинскасов. Не до того им, да и не с руки. А ведь это они, американцы, и их спецслужбы спасли, вывезли, дали другие фамилии, приютили у себя убийц-террористов.

Наверное, если бы сейчас зашла речь, американцы в очередной раз попытались бы все списать на холодную войну. Действительно, чего уж там. Иммиграционный судья Роберт Гриффит до последнего борется за террористов и настаивает на политическом убежище этих подонков. Старший Бразинскас признан чуть ли не диссидентом: оказывается, он, бедняга, подвергался в СССР преследованиям за участие в «литовском сопротивлении» (так в США именуют банды «лесных братьев»).

Да уж, поразительная штука жизнь. Как по-иному с руин Всемирного торгового центра видится и оценивается преступление террористов-убийц Бразинскасов, то бишь Уайтов.

Говорят, что Бразинскасы последние годы прожили в забвении, не нажив себе славы и капитала за свое «диссидентское» прошлое. Но они прожили эти годы в тихой и благополучной Америке, а Нади Курченко, прекрасной молодой девушки, нет на свете уже тридцать с лишним лет.

Откровенно говоря, мне очень жаль, что Александр Иванович Лазаренко не «достал» их тогда в Турции. Но сын через столько лет сам «достал» отца-убийцу. И к этому нечего добавить.

Других у нас нет

В 1979 году полковнику Александру Лазаренко исполнилось 57 лет. Возраст вполне солидный, чтобы с чувством исполненного долга уйти на покой. Послужил он Отчизне немало, правда, на пенсию пока не собирался — были еще силы, здоровье и, что самое важное, опыт.

Однако скажи кто-либо в те годы, что впереди у него еще одна война — не поверил бы. Великой Отечественной хватило за глаза… Но, как говорят, человек всего лишь предполагает…

В том же году, еще до ввода наших войск, Лазаренко послали в Кабул. Глава Афганистана Хафизулла Амин «бомбардировал» Москву постоянными просьбами об экономической и военной помощи, просил ввести советские войска на территорию страны для обеспечения независимости и защиты завоеваний Апрельской революции.

Следовало прояснить некоторые вопросы, и руководство Первого главного управления командировало в Афганистан Александра Ивановича. Вопросы он свои прояснил и даже встретился с Амином. Однако встреча эта, говоря языком дипломатов, «на высоком государственном уровне» оставила тяжелое впечатление.

«Моя первая командировка в Афганистан, — вспоминал позже Лазаренко, — состоялась в мае 1979 года. Амин принял меня, мы долго разговаривали с ним. Помню, удивленный некоторыми его декретами, спросил: «Товарищ Амин, вы издали несколько декретов, паранджу ликвидировали, недовольство вызвали. Стоило ли это делать?»

Амин отмахнулся: «Какая паранджа? Мы скоро атомную бомбу будем иметь».

Страна в средневековье живет, всюду поразительная бедность, темнота, безграмотность, а он — атомная бомба».

Уезжая тогда из Кабула, полковник Лазаренко и представить себе не мог, что через год с небольшим он вновь вернется сюда. Только не для дружеских бесед с Амином, а на войну.

В декабре 1979-го воспитанники курсов переподготовки офицерского состава КГБ (КУОСа), объединенные в подразделение «Зенит», вместе с группой «Гром» при поддержке десантников и так называемого «мусульманского батальона» захватят дворец Амина и другие важнейшие государственные и правительственные объекты в Кабуле. В ходе штурма дворца погибнет начальник КУОСа полковник Григорий Бояринов и еще несколько офицеров. Бояринов посмертно будет удостоен звания Героя Советского Союза.

Вместе с бойцами «Грома» и «Зенита» в рядах идущих на приступ дворца Тадж-Бек будет действовать помощник начальника разведывательно-диверсионного отдела капитан 2-го ранга Эвальд Козлов. Он также получит золотую звезду Героя.

Руководил и координировал действия спецназовцев начальник управления «С» (нелегальная разведка) генерал-майор Юрий Дроздов.

Так их 8-й отдел и подчиненные ему подразделения вступили в девятилетнюю афганскую войну.

Фронтовик полковник Лазаренко знал: война живет и развивается по своим законам. А это значит, что там «за речкой» необходимы их подразделения. У армии на войне свои задачи, у спецслужб — свои. И им не обойтись друг без друга.

Так, собственно, и случилось. Едва успел вступить в свои права новый, 1980 год, как начальника отдела и его, Лазаренко, вызвал к себе руководитель Первого главного управления Владимир Крючков.

Оказывается, руководством страны принято решение развернуть до полного штата бригаду особого назначения КГБ СССР. Офицеры этой бригады должны были организовать эффективную агентурную и оперативную работу, оказать помощь в создании местных органов безопасности и, разумеется, быть готовыми к проведению спецмероприятий против врагов нынешней афганской власти.

Лазаренко слушал Крючкова и чувствовал, как нарастает его внутреннее волнение: легко сказать — развернуть бригаду… Да это же несколько тысяч офицеров-оперативников. А где их взять?

На местах, в областных управлениях у них была совсем другая работа. Тоже важная, напряженная, но все-таки в условиях мирного времени и на своей территории. А там война. Это значит все иное — задачи, ритм работы, уровень опасности, местное население — афганцы, которых мы совсем не знаем, их обычаи, традиции, язык, история.

Он вспомнил, как недавно один из его подчиненных в шутку спросил: «Александр Иванович, а как правильно писать: «Афганистан» или «Авганистан», через «фэ» или через «вэ». Откровенно говоря, он тогда едва сдержался. Только сдается, таких сотрудников по необъятному Советскому Союзу немало. И других у нас просто нет.

Тем временем, закончив рассказ о задачах бригады, начальник ПГУ подвел итог:

— Командовать этой бригадой и выполнять столь непростые задачи поручено вам…

И он назвал фамилию начальника отдела.

— Вы опытный разведчик, оперативных знаний не занимать, вам и карты в руки.

Лазаренко видел, как побледнел его шеф, услышав собственное имя. Однако Крючков этого не заметил. К сказанному он весомо добавил:

— С Юрием Владимировичем Андроповым ваша кандидатура согласована. Здесь, в Москве, на хозяйстве вместо вас останется полковник Лазаренко.

Повисла пауза. Крючков, видимо, был уверен, что сейчас услышит четкое, по-военному, «есть» или более демократичное, чекистское «все понятно, разрешите выполнять», но не тут-то было.

Начальник спецотдела со вздохом развел руками.

— Владимир Александрович, — обратился он к Крючкову, — поймите правильно, если соглашусь на это назначение, боюсь повредить делу. Войсковыми операциями я не занимался, оперативно-боевыми подразделениями тоже не руководил. Так что…

Генерал замялся. Да и продолжать не имело смысла. Все было ясно. Шеф спецотдела просто струсил.

Крючков молчал, в упор глядя на начальника отдела. Чувствовалось, что он едва сдерживает гнев. Начальник ПГУ перевел холодный взгляд на Александра Ивановича:

— Вы тоже боитесь навредить делу?

— Боюсь, — ответил Лазаренко, — но от дела не отказываюсь.

— Тогда вы, — бросил Крючков начальнику спецотдела, — свободны. А вы, Александр Иванович, останьтесь.

Начальник ПГУ сидел молча, не проронив ни слова. Молчал и Лазаренко. Он понимал «большого шефа»: тяжело вдруг сделать открытие, что много лет рядом с тобой работал трус, и в нужную минуту он просто бросил тебя.

Потом Крючков поднял трубку и позвонил председателю КГБ Андропову, пересказал разговор с начальником спецотдела. Когда их беседа была окончена, он, обращаясь уже к Лазаренко, сказал:

— Вы назначены. Юрий Владимирович утвердил вашу кандидатуру.

Крючков встал и протянул руку. Взгляд его потеплел.

— Александр Иванович, начинаете, по сути, с нуля.

Лазаренко кивнул:

— Понимаю…

— И еще, — Крючков задержал его ладонь в своей руке, — учтите, Афганистан — это…

Начальник ПГУ задумался, словно подбирая нужное слово, а у Лазаренко мелькнуло: да уж, Афганистан — не Буэнос-Айрес.

А Крючков лишь улыбнулся:

— Вот вернетесь оттуда и расскажете мне, что такое Афганистан.

«Отчего же не рассказать, — подумал Лазаренко, — только когда это будет?»

Афганистан — не Буэнос-Айрес

С чего начал полковник Александр Лазаренко свою деятельность в качестве командира бригады специального назначения? С того, что доложил начальнику управления генералу Юрию Дроздову о нецелесообразности развертывания бригады по полному штату.

Руководство выслушало его и с доводами согласилось. Решено было создать сводный отряд, который Лазаренко предложил назвать «Каскад». Состав — тысяча человек.

Вскоре отряд сформировали и перебросили в Фергану, на базу 105-й воздушно-десантной дивизии ВДВ. Здесь бойцы «Каскада» проходили доподготовку, готовились к действиям в Афганистане.

Своя доподготовка была и у командира. Уже первые шаги по осмыслению роли отряда, его тактики, оперативной деятельности показали: первая «горячая», еще не оформившаяся мысль о том, что «Афганистан — не Буэнос-Айрес» — верна и точна.

Но что делать после осознания этой верной и точной мысли? Изучать опыт. К тому же опыт не европейский, а по большей мере среднеазиатский. Например, борьбу с басмачами.

Позже Александр Иванович скажет: «Я собрал соответствующие материалы со всего Советского Союза. Даже историю и методы работы ЧОН изучал. Ибо в Афганистане классические методы разведки не подходили».

Помнится, тогда в одной из работ Лазаренко прочитал: «Через горные перевалы, через выжженные солнцем пустыни шли верблюжьи караваны из-за кордона. В тяжелых тюках были упакованы винтовки, пулеметы, ящики с патронами. Действия басмачей сопровождались жестоким террором, принимавшим изуверские формы».

Как часто потом, в Афганистане, командир «Каскада» станет вспоминать эти строки. Они окажутся похожи на сообщения из его собственных донесений в Центр. Словно и не было шести десятков лет.

Многое он почерпнул из документов, сохранившихся в архивах КГБ со времен махновщины, антоновщины. Позже, уже в послевоенный период — борьба с ОУНовцами на Украине, «лесными братьями» в Прибалтике дала пищу для размышления и изучения тактики националистических банд. Что-то было общее, традиционное в этой партизанщине, и в то же время — виделись разительные отличия. Ведь обстановка в Афганистане, как политическая, так и экономическая, идеологическая была иная. На дворе стояли 80-е годы XX столетия. К оценке обстановки следовало добавить еще время и место действия.

В те дни, листая пожелтевшие страницы документов, он записал себе в блокнот: начало басмаческого движения — 1917 год, окончание — 1926-й. Написал и удивился — девять лет борьбы. Нельзя сказать, что для Александра Ивановича цифры эти стали открытием. О долгой борьбе с басмачеством он знал и раньше. Но раньше эти цифры были где-то далеко, а теперь проступили ясно и зримо.

Лазаренко вспомнил, как невольный холодок пробежал по спине — девять лет! «Неужто и мы там застрянем?.. — подумал он и тут же отогнал эту дикую мысль. — Надо же, взбредет такое в голову».

Проштудировал еще раз заново и классический учебник М. Дробова: «Малая война: партизанство и диверсии».

Дробов был прав, хотя не все его поняли тогда, в 30-е годы, когда вышел в свет научный труд. Он говорил о том, что «малая война» станет играть значительную, а возможно и решающую роль в будущем. Его критики основывались на опыте масштабных, мировых войн. И действительно, не забылась еще Первая мировая, пахло порохом уже новой вселенской бойни, какие уж тут «малые войны». Но, оказывается, настало время, как теперь их называют, и «конфликтов малой интенсивности».

Поднял Лазаренко судоплатовские дела. Тут, право, было чему поучиться. На счету сотрудников 4-го разведывательно-диверсионного управления НКВД оперативные игры с фашистами, умелое проникновение в немецкие центры, штабы, эффективная деятельность как разведгрупп, так и талантливых разведчиков-оперативников.

Эти материалы Александр Иванович читал с особым волнением. Нет, в годы Великой Отечественной ему не посчастливилось работать в легендарном 4-м управлении, он был всего лишь войсковым разведчиком. Но в том, что Судоплатов сегодня на свободе и борется за свою реабилитацию, есть частица и его труда.

Александр Иванович хорошо помнил тот день, когда председатель КГБ Юрий Андропов вызвал к себе начальника Спецотдела генерала Гусева и его, Лазаренко.

Гусев совсем недавно принял отдел и был не в курсе дел. А выполнять очередную задачу руководства пришлось Александру Ивановичу. Задача состояла в том, чтобы тщательно проанализировать обвинительное заключение на Судоплатова, поднять документы и подтвердить или опровергнуть каждый пункт обвинения.

Судоплатовское уголовное дело уместилось в несколько томов. Обвинительное заключение было на 500 страницах. Но делать нечего: приказ есть приказ. Да и за каждой этой строкой годы заключения Павла Судоплатова.

Чего только не вменяли в вину Судоплатову, например, то, что он находился в плену у Петлюры и скрыл этот факт, вступая в комсомол.

Пришлось поднять комсомольские дела Павла Анатольевича. Сделали запрос на Украину. Выяснилось: ничего он не скрывал. Действительно, будучи в отряде у красных еще пацаном, попал в окружение к петлюровцам. Те его выпороли и отправили домой. Вот и вся вина «красного бойца». А через тридцать лет непонятным образом это лыко попало в строку.

Докопался Александр Иванович и до того, кто оклеветал Судоплатова. Им оказался некто Гольц. Потом он признался, что его заставили оболгать Судоплатова, но следствие почему-то не обратило внимание на это обстоятельство.

Словом, пройдя по всем пунктам обвинения, написал Лазаренко докладную записку на имя председателя КГБ. В ней он доказал, что Судоплатов достоин реабилитации. Позже так и произошло.

Однако теперь, в 1980-м, Павел Судоплатов нужен был командиру «Каскада» не как бывший заключенный Владимирского централа, которого следует реабилитировать, а как начальник разведывательно-диверсионного управления. Вернее, нужен был не сам Павел Анатольевич, а опыт, накопленный его службой за время войны.

И этот фронтовой опыт положили в копилку «Каскада».

Немало помогли Лазаренко и работы известного диверсанта Ильи Старинова — тут и дела испанские, и действия советских партизан в фашистском тылу.

В общем, перед командировкой в Афганистан полковник Лазаренко основательно изучил и аккумулировал опыт своих предшественников. Свой же опыт еще предстояло наработать. Тем более что противники действовали не менее мобильно — уже летом 1980 года на территории Ирана и Пакистана оперативно разворачиваются лагеря подготовки моджахедов.

В свою очередь в «Каскаде» совсем немного сотрудников, которые владеют языком, знают обычаи народов Афганистана. Да и что значит владеют языком, если в стране пребывания люди говорят более чем на 30 языках и диалектах.

А местные нравы, обычаи… Тут столько тонкостей, особенностей. Что поделаешь, приходилось все осваивать в ходе работы, как говорится, с колес.

Как и прогнозировал Лазаренко, действовать «каскадерам» пришлось в крайне непривычных для себя условиях, нередко отказываясь от традиционных методов ведения разведывательной работы.

Сам Лазаренко по возвращении из Афганистана так вспоминал о том времени:

«У нас было 480 агентов. И все они внедрены в банды. Но чтобы встретиться хотя бы с одним агентом, надо не три остановки на метро проехать, потом пять на автобусе, и помотаться по городу, проверяясь, нет ли «хвоста». Тут, следует, чуть ли не целую войсковую операцию готовить. Зачастую под прикрытием бронетранспортера выезжали в поле, и туда выходил агент.

А как проверить свою агентуру? В европейских странах это делается просто, но попробуйте сделать в Афганистане. Ладно, если речь идет о Кабуле, Кандагаре, Фарахе. Это достаточно большие города, они под нашим контролем. А маленькие селения банды контролировали. Отсюда и трудности, о которых не подозревают европейские разведчики».

Да, уж жизнь еще раз подтвердила, что Афганистан — особая территория на карте мира. Во всяком случае для командира «Каскада» она стала именно такой.

Штаб — всему голова

Догорал ташкентский знойный июнь 1980 года. 25-го утром со взлетной полосы аэродрома стартовали несколько самолетов. Курс на Кабул, Кандагар, Шиндант. В грузовых отделениях лайнеров боевая техника — бронетранспортеры, радийные машины, а также боеприпасы, оружие, бойцы спецподразделения «Каскад».

К месту размещения в Кундузе и Мазари-Шарифе колонна отряда выдвинулась своим ходом.

Так «каскадеры» вошли в Афганистан. Штаб отряда расположился в Кабуле. Возглавил его опытный сотрудник КГБ Поляков.

На войне говорят, что штаб — всему голова. Это Лазаренко усвоил еще со времен Великой Отечественной. Да и потом, в послевоенные годы, Александр Иванович сам был штабным офицером и имел в подчинении штаб, как командир полка.

Разумеется, задачи такого специфического подразделения, как «Каскад», отличались от задач, к примеру, десантного полка. И потому штаб отряда, кроме обычного, традиционного планирования и ведения боевой и кадровой работы, руководства оперативными группами, обеспечивал ежедневную связь с Москвой. Телеграммы подписывал сам командир.

На полковника Лазаренко возлагалось также взаимодействие с членами оперативной группы, в которую кроме представителя Комитета госбезопасности главного партийного советника и советского посла входили маршал Сергей Соколов и генерал армии Сергей Ахромеев. Вскоре в эту группу включили и командира «Каскада». Александр Иванович прекрасно понимал, как важны для его отряда добрые отношения с армейцами. Как, впрочем, и наоборот.

Придет время, и в ходе разбора итогов армейской боевой операции, проведенной в районе Герата, один из комдивов 40-й армии обратится с просьбой к маршалу Соколову — при разработке всех последующих боевых действий соединения жизненно необходимо участие оперативных офицеров «Каскада». Это было уже серьезное признание результатов их разведработы.

Но все это придет потом, со временем. А пока «каскадеры», что называется, зубами вгрызались в боевую обстановку. Как воздух, необходимы источники информации. Позже Лазаренко с гордостью скажет: «У «Каскада» было 480 агентов. Однако мы начинали с нуля».

Да, среди агентов находились люди образованные — врачи, педагоги, инженеры, некогда закончившие советские вузы, владеющие русским языком, но большинство — крестьяне, духанщики, торговцы были безграмотны, темны, религиозны. Попробуйте таких научить премудростям разведывательной практики, например операциям с использованием тайников. Это бесполезная трата времени.

Однако разведсведения нужны. И тогда на встречу с агентом в пустыню или в предгорные районы «каскадеры» выезжали на бронетранспортере, а в городе старались встречаться не на явочной квартире, а в самом людном месте — на базаре.

Так что сложности возникали самые неожиданные. Афганистан — религиозная, мусульманская страна, и авторитет муллы там незыблем. «Каскадеры» не раз предостерегали своих агентов об опасности чистосердечного признания в ходе исповеди. Но, увы, чаще верили не им, а мулле. А мулла не забывал докладывать тайны исповедующихся своим хозяевам из иностранных разведок. Таким образом, нередко самые ценные агенты оказывались в лапах врага.

А враг был силен. Для разведки он использовал все, что возможно — религиозный фактор, о котором мы уже говорили, родственно-племенные связи, подкуп, угрозы, кровную месть. Надо признать, моджахеды и их покровители имели сильную опережающую развединформацию.

Достаточно вспомнить охоту на одного из лидеров движения моджахедов — Ахмад-шах Масуда. Сегодня уже известно, что в его окружении находилось около полутора десятков наших агентов. И что же? Многочисленные операции «каскадеров» по ликвидации «льва Пандшера» окончились неудачей. Каким-то образом Масуду становилось известно о них заранее, и он ускользал в самый последний момент.

Тем не менее, преодолевая трудности, осваивая премудрости разведнауки на афганском театре военных действий, «каскадеры» обретали знания, опыт, авторитет.

Авторитет нужен был и самому командиру отряда. Ведь общаться приходилось с маршалом, многозвездными генералами, а Лазаренко, как ни крути, всего лишь полковник.

Однако это никогда не смущало Александра Ивановича. Наперед всех должностей, лампас и погон он ставил дело. Так произошло и в тот раз, когда оперативная группа обсуждала предложение армейцев об операции под Джелалабадом. Предлагалось войти в долину и силами двух полков очистить ее от бандформирований.

Все склонились над картой, представитель 40-й армии докладывал. Лазаренко сразу понял: замысел операции был так себе, слабоват. Ну, войдут полки в долину, выдавят бандитов в горы. Те отсидятся и через неделю-другую вновь вернутся, опять установят свой контроль над долиной.

Но его ли это дело вмешиваться в спор общевойсковых командиров? У Лазаренко своих забот полон рот. И тем не менее он не смолчал. Обратившись к Ахромееву, высказал свои сомнения.

Генерал армии поморщился: мол, вот еще один советчик, и со вздохом спросил:

— Лазаренко, тут же войсковая операция. Ты в этом что понимаешь?

— Да кое-что понимаю…

Ахромеев только руками развел:

— Тогда докладывай.

Александр Иванович подошел к карте.

— Я бы, товарищ генерал армии, на отходных путях бандформирований выбросил крепкие десантные группы. Небольшие, с хорошим вооруженим, мобильные. А потом силами двух полков вошел в долину.

Ахромеев задумался: толковые предложения у этого полковника-кагэбиста. Тогда еще генерал армии не знал, что прежде, чем стать гэбистом, Александр Иванович как начопер десантной дивизии разработал не одну такую операцию, а как командир полка осуществил ее на учениях.

Кстати, та операция под Джелалабадом прошла успешно. И маршал Соколов, и генерал Ахромеев совсем иными глазами стали смотреть на гэбиста Лазаренко.

Когда в кишлаке Чаквардак группа «каскадеров» с ротой Царандоя и несколькими местными «хадовцами» попали в окружение, именно маршал Соколов передал под команду Лазаренко парашютно-десантный батальон.

А случилось это так. Опытный оперативник, преподаватель КУОСа, а ныне сотрудник «Каскада» подполковник Набоков нередко возглавлял группы, которые помогали на местах утверждать народную власть. Подобные рейды были зачастую успешными, однако и враг, как говорится, не почивал на лаврах. В кишлаке Чаквардак группа «каскадеров» натолкнулась на крупную банду. Завязался бой.

Набоков прислал радиограмму о том, что его атакуют 300 моджахедов, и он, в лучшем случае, продержится до утра. Телеграмма пришла в девять вечера. У Лазаренко оставалась ночь, чтобы выручить подчиненных.

Но как им помочь? Ведь у командира «Каскада» в подчинении не было войск, только офицеры-оперативники да водители бронетранспортеров, и те разбросаны по всему Афганистану.

Лазаренко бросился к маршалу Соколову: погибают ребята. Тот отдает приказ комдиву Витебской десантной дивизии — выделить батальон.

— А вот командира дать не могу, — сказал маршал, — нет его у меня. Батальоном командует молодой старший лейтенант, только назначен.

И Соколов, выдержав паузу, улыбнулся:

— Придется тебе тряхнуть стариной, Александр Иванович. Ты же полком командовал, а с батальоном, уверен, справишься. Удачи!

Поблагодарив маршала, Лазаренко отправился на аэродром. Там его уже ждал батальон 103-й воздушно-десантной дивизии.

«Кишлак Чаквардак расположен в 80-ти километрах от Кабула, — вспоминал Александр Иванович. — Уже темно, вечер. Вытянулись в колонну — танки с тралами, минометная батарея. У меня командирская боевая машина десанта, связь со всеми ротными командирами.

Взял азимут на объект под Чаквардаком, координаты которого в радиограмме указал Набоков.

Колонна вытянулась километров на десять. Шли всю ночь. Под тралом первого танка взорвалась мина. Меня бросило на крышку люка, ударился челюстью, полетели зубы.

Однако мы упорно двигались вперед».

Утром батальон прибыл под Чаквардак. Судя по всему дозоры бандформирований известили своих о приближении колонны, и моджахеды отошли в кишлак.

Бронетранспортеры, посланные на разведку, были обстреляны из гранатометов. По точкам, откуда стреляли душманы, отработали «Грады». Однако в дальнейший затяжной бой Лазаренко решил не вступать. Батальон действовал в отрыве от основных сил, да и численный перевес над бандитами был незначительным.

В этом бою душманы потеряли два десятка человек убитыми. Лазаренко «тряхнул стариной», да и «каскадеры» увидели командира в новом качестве и убедились — даже в самых трудных ситуациях их выручат.

Конечно же, подобные марш-броски во главе батальона — исключение из правил. Но война есть война. Она преподносит сюрпризы. Руководитель «Каскада», не задумываясь, бросился на выручку своим боевым товарищам, став, пусть и на несколько часов, командиром парашютно-десантного батальона.

Но вот если десантный батальон он возглавил добровольно и сдал действующему комбату сразу после боя, то «отвертеться» от руководства отрядом «Кобальт» Министерства внутренних дел Лазаренко не удалось.

Однажды заместитель министра милицейского ведомства, приехав в Афганистан в командировку и побывав на совместном совещании, предложил Александру Ивановичу взять под свою команду и «Кобальт».

— Да ну что вы, — возмутился Лазаренко, — у меня другие задачи. Дай Бог с ними справиться.

Но вскоре после убытия замминистра в Москву в Кабул пришла телеграмма из Центра, в которой говорилось, что отряд спецназначения МВД «Кобальт» переходит в подчинение Лазаренко.

Мало было Александру Ивановичу своих тысячи подчиненных, теперь еще 600 «кобальтовцев» добавилось.

Но и тут Лазаренко смог вынести пользу для дела — как для отряда «Кобальт», так и для «Каскада». Когда сотрудники милиции совместно с бойцами Царандоя обустраивали блок-посты на основных дорогах и магистралях, предоставилась возможность развернуть агентурно-оперативную работу. Особо пристальное внимание к тем, кто прибывает на территорию Афганистана из-за кордона — из Ирана, Пакистана. А «гостей», надо сказать, было немало.

Так набирались опыта и работали сотрудники спецподразделения КГБ «Каскад» во главе со своим командиром.

Неприятное объяснение с Центром

Разворачивая агентурную и оперативную работу в Афганистане, а также проведение спецопераций против наиболее одиозных главарей бандформирований, полковник Лазаренко никогда не забывал, что находится со своими «каскадерами» на чужой земле. И потому считал, что новую власть, пусть и с помощью «шурави», могут утвердить только сами афганцы.

Именно поэтому одна из трех основных задач спецподразделения КГБ СССР «Каскад» так и звучала — помощь афганцам в создании своих органов безопасности.

Однако и после того, как был развернут ХАД (афганское КГБ), вскоре стало ясно — мало иметь службу, отвечающую в целом за безопасность государства. Нужен эффективный инструмент в подавлении бандитизма. Так появилось управление, целью которого стало планирование и проведение спецоперации против моджахедов. Назвали его 5-м управлением ХАДа.

Опытного в оперативном отношении сотрудника не нашлось, и поэтому на должность начальника управления был назначен в прошлом медицинский работник, по афганским меркам достаточно образованный, политически грамотный человек.

В свое время он учился в Советском Союзе, знал русский язык, однако был себе на уме. Мог и обмануть, дабы подзаработать. Как-то убедил Александра Ивановича в том, что есть возможность захватить в плен нескольких американцев, агентов ЦРУ. И попросил на осуществление этой трудной операции 200 тысяч афгани.

Лазаренко сообщил в Центр. В Москве согласились выдать эту немалую сумму. Да и понятно, кто же откажется от подобного заманчивого предложения.

Но вскоре начальник 5-го управления только руками развел, мол, не удалась операция. Исполнители, судя по всему, оказались предателями, взяли деньги и словно сквозь землю провалились. Что тут скажешь? Лазаренко предстояло неприятное объяснение с Центром.

Этот пример говорит о том, с какими людьми приходилось работать в Афганистане.

Разумеется, все необходимое для работы 5-го управления было поставлено из Союза. Тут и оружие, боеприпасы, обмундирование, спецсредства. Одних автоматов Калашникова передали местным «хадовцам» более 10 тысяч единиц.

Да еще потом дополняли, когда вооружали специальный полк, подчиненный управлению.

Обучать афганцев порой приходилось самому элементарному. Например, правилам обращения с оружием.

В то же время Лазаренко понимал: для новой службы крайне необходима специальная радиосвязь. И вот по его просьбе из Советского Союза в Афганистан завозятся радиостанции, ремонтная база, приезжают специалисты.

Как ни горько это осознавать, но нередко подобную заботу афганцы воспринимали иждивенчески: вы нас обули, одели, вооружили, а теперь и в бой идите вместо нас. Ведь вы опытнее, умнее.

Нечто подобное случилось и у командира «Каскада». Однажды при обсуждении плана спецоперации по уничтожению лидера Исламской партии Афганистана Хекматьяра в Пакистане, начальник 5-го управления неожиданно предложил «поработать» советским специалистам. Мол, так будет вернее. На что Александр Иванович твердо ответил: проведение подобных акций — дело афганцев.

Начальник «пятерки» неспроста хотел переложить тяжесть проведения операции на «шурави». Его «спецам», к сожалению, так и не удалось уничтожить Хекматьяра. Правда, справедливости ради надо отметить, мост, по которому ехал лидер Исламской партии Афганистана, был взорван, но Хекматьяр не пострадал.

Как выяснилось позже, у руководителей моджахедов были свои агенты в ХАДе, и даже в 5-м управлении. А вот «хадовская» контрразведка действовала неэффективно.

В работе «Каскада» и 5-го управления были, разумеется, не только провалы, но и победы. С годами «хадовцы» трудно, медленно, но набирали темп. К исходу 1981 года в управлении уже четко знали, где располагается какая банда, какова ее численность, откуда поступает оружие, финансовые средства.

Примером совместной успешной разведывательной деятельности «пятерки» ХАД и «Каскада» может служить итог операции по уничтожению крупной банды в крепости в районе Газни.

Разведданные оказались точны, и удар советской авиации навсегда похоронил бандформирование под обломками крепости.

На счету сотрудников 5-го управления были и другие успешно проведенные спецоперации, засады, захваты «языков», налеты на объекты и места расположения моджахедов.

«Начинается наша работа…»

Разумеется, самые эффективные спецоперации проводили сотрудники «Каскада». Часто инициатором их являлся командир подразделения полковник Лазаренко.

В одну из наших первых встреч Александр Иванович поведал мне интереснейшую историю. А «выросла» она из крупного ЧП на аэродроме в Кандагаре. Там располагалась советская авиационная часть. Пилоты летали на МиГах. Здесь же дислоцировались афганские вертолетчики.

Ночью на посту солдату-часовому показалось, что кто-то ходит у самолетов. Кто может ходить в такую пору? Разумеется, бандиты. Он сорвал с плеча автомат и дал очередь.

И надо же случиться такому — пуля, выпущенная из «Калаша», попала во взрыватель бомбы, которые тут же были сложены в штабель. История почти фантастическая, ведь взрыватель — это не более чем двухкопеечная монета. Но тем не менее это случилось. От взрыва взлетели на воздух три советских самолета и два афганских вертолета.

Обо всем этом сразу после происшествия полковнику Лазаренко доложил руководитель команды «Каскад» в Кандагаре подполковник Алейников. Кстати говоря, Александр Иванович ценил Алейникова. Когда ему присвоили звание генерал-майора, свой погон положил на плечо подполковнику, сказал: «Вот тебе, Анатолий, один генеральский погон, второй сам заработаешь». И он действительно заработал, стал генерал-лейтенантом, первым заместителем председателя КГБ. Правда, время, когда он принял эту должность, было тяжелое для Комитета госбезопасности, 1991 год. Тогда КГБ возглавил печально известный Бакатин, и Алейников быстро понял, с какой целью пришел этот «демократ». Цель одна — разрушать. И, справедливости ради надо сказать, Бакатину многое удалось.

Однако вернемся к событиям в Афганистане. Узнав о ЧП, Лазаренко сразу же вылетел в Кандагар. Его встретил подполковник Алейников, подробно обо всем доложил. Александр Иванович внимательно выслушал доклад и произнес:

— А теперь, Анатолий Аввакумович, начинается наша работа.

Судя по всему, подполковник поначалу и не понял: какая работа? А у Лазаренко уже родился оперативный план.

Пришлось кое-что втолковать поначалу командиру авиационного полка.

— Солдата оставь в покое. Пусть себе гуляет, только язык за зубами держит. А ты вместе с замполитом и начштаба всюду рассказывай, мол, это дело рук моджахедов. Напали, сожгли самолеты…

Командир полка не соглашается. Солдата уже задержали, началось расследование.

— А ты выпусти его, расследование закрой.

— Да не могу я, — кипятится командир. — Не в моей это компетенции: открыл расследование — закрыл.

— Тебе указания заместителя начальника Генштаба достаточно?

— Вполне.

— Добро, будет тебе указание.

Вечером того же дня комполка получил от генерала армии Ахромеева приказ: действовать по указанию Лазаренко.

«Дальше подполковник Анатолий Алейников, — вспоминал Александр Иванович, — с помощью местных «хадовцев» подобрал трех афганцев из числа кандагарской агентуры. Один был непосредственно офицером ХАДа, старшим лейтенантом, двое других — агентами. Целый месяц мы готовили их на своей базе. Учили основательно и как тол из бомбы выплавлять, и как изготовить заряды…

Каждую ночь эта тройка ходила из города в аэропорт. А расстояние там не маленькое — 22 километра. По возвращении сам лично проверял, выспрашивал, что встречали по дороге — кусты, овраги, переходили ли речку?

Агенты заучивали легенды, условия связи, тренировались в обеспечении собственной безопасности.

Конечно же, не раз проводили мы репетиции и на аэродроме, отрабатывали детали якобы совершенного диверсионного акта.

А тем временем повсюду распространялись слухи о крупной диверсии на аэродроме, проведенной моджахедами».

После первичной подготовки наступил следующий этап спецоперации по внедрению агентов в бандформирования. Старший лейтенант — «хадовец» был заброшен в одну банду, двое агентов — в другую. Разумеется, всем троим устроили тщательную проверку. Они рассказали о «диверсии», о том, как после ее совершения уходили к границе с Пакистаном и по дороге потерялись. Двое агентов даже высказали предположение, что их старший, возможно, погиб.

Бандиты проверили, действительно уничтожены три МиГа и два вертолета, «шурави» уверены, что это нападение моджахедов. Контрразведка противника пыталась поймать агентов на мелочах, выспрашивала подробности «диверсии». Однако легенда, подготовленная «каскадерами», выдержала испытание. Агентам поверили. В Пешаваре им устроили торжественную встречу, чествовали, возносили как героев, наградили, хорошо заплатили.

И агентурная группа начала работать. Однажды, рассказывая о внедрении «тройки» в банду, Александр Иванович воскликнет: «Какие агенты были, какие разведданные давали!»

Действительно, двое вели наблюдение, слушали, расспрашивали и потом обо всем докладывали офицеру-«хадовцу». Тот в свою очередь записывал информацию и закладывал ее в тайник.

Теперь «каскадеры» знали имена лидеров банд, караванные пути, по которым везли оружие и боеприпасы, а главное, планы моджахедов.

Ценнейшей информацией стало оперативное сообщение группы о том, что главари бандформирований решили взорвать индийское консульство в Кандагаре, как раз во время визита генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева в Дели. Каков был бы резонанс в мире — советского руководителя принимают в Индии, а в это время на воздух взлетает индийское консульство в Афганистане. Конечно же, этот теракт удалось предотвратить.

К сожалению, судьба этой оперативной тройки трагична. После всех наград и поощрений им недолго удалось поработать. Их неожиданно арестовали и расстреляли. Долгое время «каскадеры» не могли понять и узнать причину провала. Уже накануне своего отъезда из Афганистана Лазаренко выяснил: виной всему — исповедь. Один из агентов признался о своих делах мулле. Тот сразу же доложил об услышанном своим покровителям.

А ведь агентов предупреждали.

Это лишь рассказ об одной агентурной группе, о трех агентах, а их у «каскадеров» (помните, признавался Лазаренко) было 480. Их разведданные сберегли жизни многим — от руководителей Афганистана до рядовых солдат.

Вот только один пример.

«В Кабуле, — вспоминал сам Лазаренко, — у нас был очень ценный агент — мулла. И вот накануне 7 ноября, дня Великой Октябрьской социалистической революции, он дает сведения. Во время приема в советском посольстве будет убит руководитель Афганистана Бабрак Кармаль.

Представляете, Бабрак убит в советском посольстве…

Мы накрыли банду, стрелки которой собирались засесть в дуканах и сделать роковой выстрел».

Вот лишь несколько эпизодов боевой работы «Каскада» и его командира. Хотелось бы рассказать обо всех или о многих, но, видимо, сделать это трудно, да и пока нецелесообразно. Не пришло время. И потому повествование о делах «каскадерских» завершаю стихами неизвестного автора. Мне кажется, поэт уловил суть работы подразделения специального назначения «Каскад».

Четко трудится разведка

Спят спокойно «Кобальт», ХАД,

Потому что очень редко

Ошибается «Каскад».

«Ни к чему нам парадный мундир…»

Командировка Александра Лазаренко в Афганистан продлилась без малого два года. Отвоевав положенный срок, убывали в Советский Союз «каскадеры», а командир оставался на месте. Таким образом, он руководил «Каскадом-1», «Каскадом-2» и «Каскадом-3».

Весной 1982 года Лазаренко сменил полковник Евгений Савинцев.

За эти долгие месяцы войны Александра Ивановича дважды к себе приглашал председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов. Люди, знающие всесильного шефа Комитета госбезопасности, утверждают, что он умел слушать и слышать.

Встречу с Андроповым Лазаренко вспоминал так: «Это было в 1981 году. Андропов вызвал меня из Афганистана. Обстановку я и без того знал хорошо, но все-таки шел к самому председателю КГБ и потому выучил доклад на зубок.

Стал докладывать. А он — стоп, остановил. И начал задавать вопросы. Полтора часа спрашивал. «Кто готовит пищу?» — «Сами офицеры, — отвечаю, — по очереди». — «А кто стирает?» — «Тоже сами». — «А вши есть? Говори откровенно…» — «Бывает, Юрий Владимирович, — признался я. — Живем-то не просто, война».

Андропов пристально посмотрел и спрашивает: «Что надо, чем помочь?» — «Машины стиральные нужны». — «Все, договорились, — ответил он. — Двадцать стиральных машин отправляем немедленно».

Вот такой был разговор.

В конце Андропов встал, подошел, положил руку на плечо:

— Мы вас очень уважаем и ценим, Александр Иванович.

А у меня ком к горлу. Такое не забывается».

После разговора с председателем КГБ полковник Лазаренко получил пять суток отпуска.

После возвращения в Кабул вскоре ему позвонил кадровик, генерал Андрианов. Они давно знали друг друга, были добрыми приятелями. Потому сообщение Андрианова о том, что его фамилия в проекте приказа на присвоение звания генерал-майора, воспринял скорее как шутку.

— Да ладно, Володя, какой генерал? У меня же должность полковничья.

— Полковничья, — согласился Андрианов, — но все в руках… Он замялся и добавил: — Все в руках Андропова.

Однако и вправду через несколько дней уже на проводе был сам начальник Первого главного управления КГБ. Он поздравил командира «Каскада» с присвоением ему высокого звания генерал-майор. Для вручения генеральских погон Лазаренко вновь вызывали в Москву.

«В Ясенево, в нашей штаб-квартире, — признавался сам Александр Иванович, — накрыли стол. Я из Кабула привез два больших арбуза. Генеральские погоны вручали не только мне, было еще несколько человек. Все шло как обычно: Крючков вручает, поздравляет. Новоиспеченные генералы говорят стандартные слова, благодарят партию, правительство, председателя КГБ, а я думаю: «Что же сказать, как сказать?»

Потом Крючков поздравил меня, сказал о мужестве бойцов «Каскада». Ответное слово за мной. Собрался с духом:

— Дорогие друзья! Есть старая поговорка: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Но плох тот генерал, который, став генералом, перестает быть солдатом».

Зал разразился аплодисментами. Какие это были аплодисменты!

На следующий день, едва успев примерить генеральский мундир, Лазаренко вновь улетел в Афганистан. Впереди была большая работа.

В следующем году, через двадцать один месяц войны, командир «Каскада» возвратится на Родину.

Ему исполнится 60. Однако на пенсию генерала отпустят только через пять лет.

Шла война в Афганистане, и ей не видно было конца. Опыт Лазаренко по руководству оперативно-боевыми подразделениями по борьбе с современными бандформированиями оказался весьма ценным. И он делился этим опытом, передавал его молодым сотрудникам.

Однако годы брали свое. В 1986-м генерал Лазаренко ушел в отставку.

Встречались мы с Александром Ивановичем в начале 1990-х. Многое поведал он мне тогда.

— А что больше всего запомнилось из той, афганской войны? — спросил я однажды, и тут же понял нелепость своего вопроса. Почти два года напряженной оперативно-боевой работы, огромное количество событий, ну, как тут ответишь.

Но Александр Иванович воспринял мой не очень удачный вопрос вполне серьезно.

Он хмыкнул, усмехнулся:

— Не поверите, но в этом потоке дел, забот, встреч, боев запомнился один подарок. Когда я, получив генерала, возвратился в Кабул, на каком-то из «обмываний» моих лампас кто-то из «каскадеров» подарил папку, а в ней листочек.

Александр Иванович позвал жену и попросил подать ему папку. Жена безошибочно открыла шкаф и протянула тоненькую ледериновую папочку. Генерал открыл ее. Там действительно лежал единственный пожелтевший листочек.

Не надо высоких наград,

Ни к чему нам парадный мундир.

Да здравствует славный «Каскад»

И его боевой командир! —

прочел он.

Я видел, как слезы навернулись на его глазах.

Миссия в словацкое восстание

Лейтенант Иван Скрипка состоял в штате переводчиков разведотдела штаба Киевского особого военного округа и служил на разведпункте при 91-м погранотряде. Правда, послужить в Раве-Русской ему пришлось недолго. В конце апреля 1941-го прибыл, а 22 июня уже началась война.

И вот теперь они с боями отходили к Львову.

По дороге их бомбила фашистская авиация. Как-то при очередном налете по команде «воздух» колонна пограничников рассыпалась в придорожные канавы, но вместо бомб на голову стали падать листовки, газеты. Некоторые из них подобрал и лейтенант Иван Скрипка. Листовки были на русском языке и призывали сдаваться на милость новым хозяевам, а вот газеты почему-то — на немецком. Видать, не успели фашистские пропагандисты так быстро перестроиться.

Язык противника лейтенант знал неплохо и потому, убедившись, что фашистские самолеты улетели, с интересом развернул газету. На первой полосе большой снимок — избитое, в кровоподтеках, изможденное лицо советского офицера. Под снимком подпись: «Первый русский пленный офицер на Юго-Западном направлении. Захвачен во время сна, без документов». Ни фамилии, ни имени названо не было.

Иван смотрел на снимок и чувствовал, как нарастает волнение, как стучит в висках кровь и перехватывает горло. Первым русским пленным офицером оказался его друг Игорь Солоха. Они встретились на разведкурсах в Москве, потом вместе учились в Смоленске, в Киеве, жили в одной комнате, вместе зубрили страноведение, методы разведки противника и, главное, — немецкий язык.

Игорь был высок, красив, умен. Пришел он из кавалерийских частей и на пехотных офицеров смотрел немного свысока. Этакая кавалерийская то ли гордость, то ли надменность. Иван хоть и служил в стрелковом полку, но был артиллеристом — «богом войны», и потому Солоха держался с ним запросто, на равных. Когда погиб в автокатастрофе секретарь парткома курсов майор Яков Прилуцкий и партийные заботы наряду с трудной учебой легли на плечи Скрипки, Игорь помогал ему в партийных делах.

Они вместе выпустились, попали служить в один военный округ, были назначены на равнозначные должности, только Игорь Солоха оказался на разведпункте во Владимире-Волынском, а Иван — в Раве-Русской.

Скрипка ладонью разгладил газету. «Ах, Игорь, Игорь, как же так? Как это случилось? Что теперь с тобой, жив ли?» — задавал он себе безответные вопросы. Потом, через несколько месяцев, Иван встретит сослуживцев Солохи по разведпункту и узнает обстоятельства его пленения. Оказывается, в ночь с 21 на 22 июня Игорь проводил переброску агента через границу. Операция прошла успешно, а лейтенант Солоха, уставший, решил заночевать в приграничной деревне. Там его и взяли фашисты.

За четыре года войны Иван Скрипка нахлебался всякого — падал вместе с самолетом наземь, десантировался ночью во вражеский тыл, голодал, замерзал в горах, терял боевых товарищей, чудом вырывался из лап фашистов, но портрет избитого Игоря Солохи в немецкой газете так и остался для него самым большим потрясением.

Иван Скрипка не прятался за спины других, участвовал в первых боях, видел врагов собственными глазами, но было это словно в тумане, происходило вроде бы и не с ним, а с кем-то другим, а он наблюдал за всем этим со стороны. Не раз ловил себя на мысли, что не может просто так погибнуть, исчезнуть. Оказывается, может. Как его друг, Игорь Солоха. Просто устал, уснул, а на рассвете получил прикладом в лицо. И не успел ровным счетом ничего, не только стать героем, как мечтали они, но даже дать сдачи, отомстить врагу за унижение.

Исчез туман, остановилось кино, в котором лейтенант Иван Скрипка был зрителем, горечь ударила в сердце: нет, он совсем не герой, не бессмертный, не вечный, а обычный рядовой страшной войны. И как бы ни тяжела была эта мысль, надо привыкать к ней, сживаться и идти дальше. Куда? Кто знает… Возможно, к смерти, а может, к победе. Только где она, победа?

Однако стремительно накатывающий враг не давал возможности долго размышлять. Во Львове начальник 2-го отделения разведотдела штаба округа полковник Тутыхин приказал лейтенантам Скрипке и Березкину остаться в городе для проведения агентурной работы. Он напутствовал действовать активно, не оглядываясь на отступающие войска. «В случае критической ситуации я пришлю за вами бронемашину или танк», — пообещал Тутыхин.

Лейтенанты работали, что называется, без сна и отдыха. Последние подразделения Красной Армии покинули Львов, он был почти окружен, а обещанный транспорт от Тутыхина так и не появился.

«В соседнем от меня районе, где располагался городской парк, уже появились немцы, — вспоминал Иван Иванович Скрипка. — Я позвонил по чудом уцелевшей связи лейтенанту Березкину. Договорились уходить вместе.

Светила большая луна. Мы оба были одеты в пограничную форму — зеленую, заметную издалека. Шли на восток под обстрелами оуновцев, которые поливали нас огнем с крыш домов и колоколен костелов. К рассвету выбрались на восточную окраину города.

На дороге — ни одного человека. Мы поспешили догнать свои войска. Над нами на малой высоте прошла пара «мессеров». Потом развернулись и начали нас обстреливать. Залегли, стали вести огонь из пистолетов. Проутюжив нас, фашисты улетели».

Так, под обстрелом и налетами немецких самолетов лейтенанты Скрипка и Березкин добрались до леса, где располагался штаб 6-й армии генерала Музыченко. Разыскали свой разведпункт, который находился здесь же.

В те дни впервые не издалека, а лицом к лицу Иван Скрипка столкнется с фашистом. Наши зенитчики подобьют немецкий самолет, летчик выбросится с парашютом и будет захвачен в плен.

Допрашивали пилота несколько раз, но он так и не сказал ничего важного. Вел себя заносчиво, высокомерно. То и дело повторял: «Сегодня я в плену у вас, завтра вы — у нас».

Иван переводил. Только переводить было нечего.

Командарм приказал расстрелять фашиста. Скрипка сопровождал расстрельную группу, надеялись, что немец все-таки заговорит. Но он молчал до последнего. Попросил закурить. Держался достойно перед смертью. И пусть он был врагом, но невольно вызывал уважение. Иван тогда подумал, если придется умереть, сделать это надо, не теряя самообладание.

С боями войска 6-й армии отходили к Киеву. В их составе двигались и разведчики. Всем им потом пришлось оборонять столицу Украины. Почти все сокурсники Ивана Скрипки, которые находились в штабе округа, погибли. Ему повезло. Он остался жив.

После падения Киева офицеры разведпункта вели разведку через Днепр, на участке Бровары — Золотоноша. На правом фланге работал майор Пастух, в центре — капитан Диев, старший лейтенант Журавлев, лейтенант Березкин. Скрипке достался левый фланг непосредственно в районе Золотоноши.

Основным делом стала подготовка агентов-маршрутников, владеющих немецким языком. Офицеры ночью на лодке переправляли агентов на противоположный берег Днепра, а после выполнения задания забирали обратно. Это были крайне опасные «переправки», но иного выхода в тех условиях просто не существовало.

На Днепре держались больше месяца. В середине сентября начальник разведпункта подполковник Копылов передал радиограмму: по оперативным данным, вы находитесь в окружении. Приказываю собраться вместе и выходить в районе размещения штаба 12-й кавалерийской группы. Здесь же были указаны координаты штаба.

Приказ есть приказ. Быстро собрались и совершили марш в указанный район. Действительно, там располагался штаб, но не 12-й кавгруппы, а 26-й армии. Что ж, случалось и такое на войне.

А противник частями и соединениями группы армий «Юг» продолжал наносить удары по нашим отступающим войскам. У села Оржица, перед переправой через реку и перехода по болотам, пришлось уничтожить автомашины, чтобы они не достались врагу.

Переправлялись под постоянным обстрелом противника. Но и там, за болотами, от фашистов не было спасения. Измученных, грязных, мокрых бойцов и командиров встретили засевшие на деревьях немецкие автоматчики.

Пробившись через засаду, отступающие попали на немецкий аэродром. Правда, замаскирован он был под крестьянское поле, на котором то тут, то там стояли снопы. Произошла перестрелка с аэродромной охраной, наши подожгли несколько самолетов, и ушли дальше на восток.

Через десяток километров старшие офицеры, собравшись вместе, объявили, что идут на юг в направлении Донбасса. Младшим офицерам и рядовым бойцам предстояло двигаться отдельно от них, самим. В этой группе был и лейтенант Скрипка. На одиннадцатые сутки они вышли из окружения в районе Ахтырки.

После соответствующей проверки их разведпункт действовал уже в составе 21-й армии Юго-Западного фронта. Работа была прежней. С помощью партийных и комсомольских комитетов через военные комиссариаты набирали и готовили агентов для деятельности в тылу. Брали только добровольцев. Переброска за линию фронта осуществлялась, как правило, пешим порядком. Разведчики всячески старались воспользоваться благоприятными возможностями боевой обстановки, если, разумеется, такие возникали.

Как-то в период весеннего контрнаступления на Харьков в 1942 году наши войска продвинулись на узком участке фронта и от Мурома дошли до шоссе Белгород — Харьков. Этим прорывом не преминул воспользоваться разведчик Иван Скрипка. Он провел своих агентов по узкому коридору, пробитому частями Красной Армии, и простился с ними немного западнее шоссе. Назад уже возвращался в полном одиночестве. Только однажды встретил экипаж танка, который ремонтировал свою боевую машину.

При подходе к Мурому был обстрелян немцами. Фашисты к тому времени уже успели ликвидировать прорыв наших войск.

«Под покровом темноты, — расскажет Иван Иванович Скрипка, — я скатился под откос и по кустарнику пробрался на высоту, где оставил полуторку и водителя Петра Умнова. Даже ночью, при свете луны, увидел побледневшее лицо своего шофера. Все водители, находившиеся здесь, давно уехали, а Петр не мог оставить меня. Если водители в опасной ситуации бросали своих командиров, то подвергались суровому наказанию.

С огромным трудом вдвоем мы вытолкали вперед грузовую машину и, не включая мотор, покатились вниз с горы. Немцы еще не успели закрыть нашу разведтропу, и только со стороны обстреливали из минометов и пулеметов.

Обо всех трудностях фронтовой жизни во время отступления и не расскажешь. Их было множество».

Да уж, это действительно так. С боями и потерями разведпункт дошел до Сталинграда.

В декабре 1942 года Ивана Скрипку отозвали в Москву. Сначала ему предложили лететь в тыл врага, в город Лисичанск. Там работала нелегальная резидентура, которую при отступлении он создал сам. Однако к Лисичанску уже подходили наступающие части Красной Армии, и необходимость использования резидентуры отпала.

Вскоре он был назначен заместителем начальника оперативного центра военной разведки. Кроме него, в состав центра вошли два резидента и шесть радистов. Руководителем стал опытный разведчик, участник войны в Испании подполковник Николай Шорохов.

Действовать оперативному центру предстояло на базе партизанского соединения, которым командовал бывший секретарь Сталинского обкома партии Яков Мельник. Соединение дислоцировалось на территории Курской области, штаб располагался в Хинельских лесах.

2 февраля 1943 года центр был десантирован в заданный район.

Разведчики оперативного центра

Главной задачей центра была агентурная разведка. Дело трудное, опасное и очень незаметное. Пустить под откос эшелон с техникой и личным составом противника — операция не менее сложная и рискованная, зато громкая, а главное — результат налицо. Столько-то уничтоженных танков, бронемашин, десятки фашистов.

А тут днями, неделями офицеры центра скрытно трудятся над тем, чтобы на местах, в городах и селах, на железнодорожных станциях, в немецкие управы внедрить своих людей, дабы всюду иметь глаза и уши. Надо найти людей не только преданных, смелых, но и умеющих работать подпольно, нелегально. При этом не нарваться на предателей, гестаповских провокаторов. Наладив сеть нелегальных информаторов, надо умело ею руководить. Необходимы радиофицированные резидентуры. Ибо даже самая ценная развединформация не стоит ровным счетом ничего, если ее вовремя не передать в центр.

И каков же итог всей этой огромной работы? Скупые строки разведдонесений. Да, именно так. Они необходимы командованию как воздух. Эти строки сохранят сотни, тысячи жизней наших солдат и офицеров и в конечном счете помогут одержать победу.

Именно такой работой и начали заниматься подполковник Николай Шорохов, капитан Иван Скрипка и их подчиненные, высадившись с парашютами в расположении партизанского соединения Мельника. Предстояло в районе Курска — Сум — Ворожбы — Харькова — Белгорода создать агентурную сеть, развернуть радиофицированные резидентуры в крупнейших транспортных узлах, сформировать разведывательно-диверсионные группы, выйти на источники, обладающие возможностями добывания легализационных документов. Следовало взять под свое руководство разведчиков, ранее десантированных на эту территорию, нацелить их на продуктивную деятельность по вскрытию немецких гарнизонов, передвижения вражеских войск, как к линии фронта, так и на запад, при этом особое внимание уделять танковым, механизированным, химическим частям и подразделениям. Такие задачи ставило перед руководством оперативного центра Разведуправление.

Первое, что сделали Шорохов и Скрипка, изучив обстановку в районе Курска и Сум, забросили туда двух резидентов для налаживания разведывательной работы. Разумеется, каждая резидентура имела свою радиостанцию.

Разведчики вели наблюдение на близлежащей территории и в городах, населенных пунктах, фиксировали силы и средства противника, рубежи обороны, которые создавали фашисты в своих тылах.

Однако должным образом наладить разведработу не удалось. Уже через три недели после прибытия был получен приказ: выдвинуться вместе с соединением Мельника в рейд на запад. В связи с этим ранее поставленные задачи отменялись, и оперативный центр получил новые. Создать резидентуры в городах Лоев, Юревичи, в составе немецких сил Днепровской флотилии, а также взять под контроль переброску войск противника на коммуникациях в районе Калинковичи — Мозырь — Коростень. В рейде впервые Иван Скрипка действовал не под своей фамилией, а под псевдонимом Студенский. Назвался он так, поскольку был родом из села Студенок, что в Курской области.

По ходу движения оперативный центр увеличивался в своем составе. Разведчики привлекали к работе проверенных в бою партизан, местных жителей.

В мае по приказу Николая Шорохова Скрипка был направлен в Москву. Дело в том, что оперативный центр испытывал крайнюю нужду в оружии и взрывчатке. Однако, несмотря на многочисленные просьбы, Разведуправление присылало подобные «посылки» редко. Пришлось поработать этаким «зафронтовым толкачом».

За несколько дней дело удалось сдвинуть с мертвой точки, «посылки» были укомплектованы всем необходимым, и вскоре Скрипка вновь вылетел в тыл. Вместе с ним в самолете находилось несколько радистов, которые всегда были в большом дефиците у партизан.

В рейде разведчикам оперцентра удалось хорошо изучить так называемый Восточный вал на участке реки Днепр. Была проведена разведка гарнизонов, которые располагались в городах Овруч, Ельск, Белокоровичи, Новоград-Волынский, развернуты резидентуры, оснащенные радиостанциями в Киеве, Мозыре, Коростене, удалось установить нелегальную агентурную связь с офицерами полка словацкой дивизии, которые воевали в составе фашистских войск, но теперь стали снабжать развединформацией партизан.

Соединение Якова Мельника с боями дошло до Шепетовки и повернуло на Винницу, но подполковнику Шорохову было приказано остаться в этом районе. Он с группой разведчиков продолжил работу недалеко от населенного пункта Городница, а своего заместителя Ивана Скрипку направил непосредственно в Шепетовку и Славуту.

В Шепетовке постоянно находился крупный немецкий гарнизон численностью около четырех тысяч солдат, а также полицейские силы, школа по подготовке диверсантов.

Группа Скрипки-Студенского поддерживала связь с партизанским отрядом им. Кармалюка. Именно тогда удалось привлечь к сотрудничеству ценного агента, фельдфебеля одной из частей фашистской армии Станислава Швалленберга. Он не только давал важные сведения, но часто прикрывал разведчиков. Так, в форме немецкого офицера сопровождал на партизанский аэродром соединения Сабурова наших раненых бойцов, освободил из-под ареста восемь крупных советских работников, схваченных фашистами.

Швалленберг помог перейти к своим группе советских специалистов, подготовленных на специальных курсах в Германии и направленных для работы в немецкой администрации. Все специалисты дали сведения о центре подготовки в Нойруппине, о плененном генерале Лукине и его героическом поведении в плену.

Фельдфебель по поручению командира группы Ивана Скрипки неоднократно выполнял самые опасные, ответственные задания. Когда разведчики сомневались в оперативных данных, например, по оружию или боеприпасам, перевозимым в вагонах фашистских эшелонов, только Станислав Швалленберг мог точно подтвердить или опровергнуть поступившую информацию.

Это он доставил Скрипке сообщение, что гестапо организовало несколько ложных разведгрупп под командованием Студенского. В следующий раз Станислав предупредил Ивана Ивановича: за его голову фашисты объявили большое вознаграждение — 25 тысяч немецких марок. Случалось, фельдфебель Швалленберг спасал от гибели партизан и разведчиков. Именно он предупредил Скрипку о том, что лесник Поляков — предатель.

В тылу врага работать было трудно. По лесным дорогам рыскал карательный отряд численностью 400 человек. С ним часто приходилось вступать в боевое столкновение.

Группа Ивана Скрипки старалась всячески маскировать свою деятельность под партизанскую: разведчики пустили под откос два эшелона, уничтожали линии связи, взрывали мосты. Фашисты, разумеется, своими пеленгаторами засекали работу их радиостанции, но, считая ее партизанской, должного внимания не уделяли.

В декабре 1943 года из Центра пришла радиограмма. Командиру разведгруппы Студенскому предписывалось привести работу резидентур в готовность для самостоятельной деятельности в условиях приближения наступающей Красной Армии. Самому с группой прикрытия выйти в район Городницы, в штаб партизанского соединения генерала Андреева, и соединиться с разведчиками Шорохова.

Так оно и случилось. После встречи с подполковником Николаем Шороховым обе группы стали вновь единым подразделением. После длительного и опасного перехода через магистраль Берлин — Киев, которую тщательно охраняли фашисты, оперативный центр 30 января 1944 года пересек линию фронта и вскоре прибыл на отдых в город Киев.

Оставалось доделать некоторые весьма приятные дела — написать отчет о деятельности в тылу врага, подготовить представления к награждению разведчиков. Собственно, это и сделал Иван Скрипка. Резиденты, разведчики, связные, радисты были удостоены орденов Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды, медалей «За отвагу».

Офицер связи

…В начале сентября 1944 года с полевого аэродрома в районе населенного пункта Перемышль взлетели два самолета-разведчика «Фокке-Вульф-189». Некогда эти машины верой и правдой служили в фашистской авиации, теперь их пилотировали словацкие летчики. Самолеты старые, давно выработавшие свой ресурс, но тем не менее командир словацкой авиационной группы майор Юлиус Трика рекомендовал лететь именно на них. Пассажирами на первом «фоккере» были майор Иван Скрипка-Студенский и радистка Мария Сущева, на втором — еще один радист старший лейтенант Геннадий Стальной и адъютант Степан Рындин.

Лететь предстояло в Словакию, в район Низких Татр. Однако, чтобы добраться до пункта назначения, стареньким «фоккерам» надо было сначала перевалить через Карпатские хребты, потом пройти над Высокими Татрами, дальше над Низкими, совершив посадку на аэродром под названием «Три дуба».

Немецкие самолеты-разведчики не приспособлены для перевозки пассажиров, и потому Иван Скрипка и его радистка кое-как втиснулись за креслами пилота и штурмана. Так же поступили, погрузившись в другой самолет, и Стальной с Рындиным.

Советское командование в целях безопасности считало необходимым переправку группы Скрипки через линию фронта именно днем. Словацкие же летчики заявили, что немецкие «фоккеры» для этого дела самые безопасные. Если встретят их немцы в воздухе, примут за своих или минимум за союзников. Наше командование согласилось с доводами словаков.

Словом, две машины взлетели и стали набирать высоту. И тут Иван Иванович заметил некое волнение в поведении пилота Юрая Сливки. В чем причина? А причина была проста. Ведомый самолет оказался почему-то выше ведущего. Сливка предпринимал все возможное, чтобы набрать высоту, но самолет не слушался штурвала, а вскоре, клюнув носом, стал скользить к земле. Вскоре он сорвался в штопор и начал стремительно падать.

Говорят, в минуты смертельной опасности перед глазами у гибнущего человека пролетает вся жизнь. У Ивана Скрипки почему-то не пролетела. Он вспомнил только о жене, — с ней расстался еще в июне 1941-го, и о маленьком сыне Валерке. Он родился в октябре того же года, и которого он так и не увидел. А ведь сыну шел уже третий год. «Хотелось бы, очень хотелось посмотреть, обнять, да жаль — не судьба», — только и успел подумать тогда Иван Иванович.

А летчик Юрай Сливка тем временем боролся за самолет. Он вывел его из штопора у самой земли. Это их и спасло. Машина выровнялась, но ей не хватило высоты. Плоскости самолета начали задевать деревья, хвост опустился — самолет рухнул в болото. В момент удара отвалился хвост, моторы сорвались с креплений и улетели вперед на десятки метров.

Пилот Сливка и майор Скрипка пытались открыть фонарь кабины. Он не поддавался. Очнулся штурман. Втроем им удалось-таки взломать кабину. Вылезли сами, вытащили радистку Машу Сущеву, которая потеряла сознание. К счастью, никто не погиб, ушибы, шишки не в счет.

А на аэродроме их уже посчитали погибшими. Но к месту аварии, как и положено, были посланы санитарные машины. Они и доставили всех четверых к взлетной полосе, с которой они только что стартовали. Их встречали, как героев, обнимали, целовали. Начальник разведки фронта генерал Ленчик лично поднес по стопке спирта. Это в какой-то мере помогло преодолеть шок.

Через полчаса, когда все немного успокоились, генерал спросил Скрипку, что, мол, будем делать. «Будем выполнять приказ маршала, — ответил Иван Иванович, — улетим на втором самолете. Остальные члены группы прибудут позднее, когда представится возможность перебросить их по воздуху».

Ответ генералу понравился. На том и порешили.

Через час новый взлет. На этот раз удачный. Самолет ложится на заданный курс.

«Ну и денек», — подумал про себя Иван Скрипка, поглядывая в иллюминатор. Он вспомнил, как вчера утром доложил о прибытии начальнику штаба 1-го Украинского фронта генералу армии Соколовскому.

— Маршал Конев хочет направить вас к командующему повстанческой армией в Словакии в качестве офицера связи, — сказал генерал Соколовский. — Вы служили в погранотряде, окончили военное училище, прошли с боями от Равы-Русской до Сталинграда, воевали в тылу врага, прыгали с парашютом, знакомы с чехами и словаками. Так что, думаю, справитесь.

— Поскольку командование так считает, постараюсь выполнить задание, — ответил Скрипка.

— Хорошо. Вам сейчас подготовят необходимые документы, и мы пойдем к командующему фронтом. Жду через час у себя.

Как и было условлено, через час Скрипка вновь оказался у начштаба фронта. Ознакомился с двумя документами — с проектом приказа, в котором указывались задачи группы, обязанности руководителя и подчиненных, а также мандатом на его имя. В мандате командующий фронтом просил оказывать офицеру связи всяческое содействие.

Вскоре генералы Соколовский, Ленчик и майор Скрипка были у маршала Конева. Командующий поздоровался со всеми и предложил присесть. Говорил негромко, в основном обращаясь к Скрипке. Рассказал о словацком антифашистском восстании, противостоящих повстанцам эсэсовских частях, а также о формированиях профашистского братиславского правительства.

— Вы разведчик, потому, уверен, в обстановке разберетесь быстро, — словно подводя итог беседе, заключил Конев. — Со словаками и чехами, насколько мне известно, встречались в тылу противника. Поскольку знаете немецкий, украинский языки, освоите и словацкий. Хочу подчеркнуть, вы первым летите в иностранную армию. Ведите себя скромно. Попросят — помогите, пригласят — идите, не зовут — не навязывайтесь. А теперь главное, — маршал сделал акцент на последнем слове. — Я сообщил в Ставку товарищу Сталину свои предложения о необходимости оказать помощь восставшим. Речь идет о наступлении наших войск через Карпаты. Товарищ Сталин согласился с моими доводами и приказал срочно подготовить наступление. При встрече с командующим словацким восстанием передайте ему о решении товарища Сталина, а также о том, что мы увеличим поставки оружия и боеприпасов, а на днях начнем наступление. Вот, пожалуй, и все. Надеемся на вас, товарищ Скрипка. Вопросы есть?

— Да, товарищ маршал, один вопрос. Каковы мои контакты с другими советскими военными представителями, находящимися там?

— Кроме вас, никаких представителей Красной Армии в словацком восстании нет. Вы единственный. Поэтому мы и придаем такое большое значение вашей миссии.

— Ясно, товарищ маршал. Больше вопросов нет.

— Тогда желаю удачи, — сказал Конев, пожав на прощание руку.

Вечером того же дня майор Скрипка уже знакомился с офицерами и бойцами своей группы. Ребята, а также девушка были достойные. Радист — старший лейтенант Геннадий Стальной. Опытный, смелый, рассудительный. Всю войну по тылам врага. Один из первых спецов по связи в соединении известного партизанского командира А. Федорова.

Радистка — Мария Сущева, действовала под псевдонимом Тамара Иванова. Тоже не раз десантировалась в тыл врага. Ее в группу подобрал Стальной.

Четвертый — боец Степан Рындин, назначенный адъютантом Скрипки. Немного непривычно, у майора никогда не было адъютантов. Поначалу он удивился, но ему объяснили: летишь в иностранную армию. Так надо. Ну что ж, надо значит надо. Рындин — умелый разведчик, отличился еще под Шепетовкой, потом служил в штабе фронта. Теперь вот включен в группу Скрипки.

Таким составом на двух самолетах они стартовали с аэродрома Перемышль. Пока… Иван Иванович вдруг вспомнил вой моторов, падение, сваливание в штопор. Он невольно закрыл глаза, потряс головой, словно отгоняя страшные воспоминания.

«Что было бы с женой, с маленьким сыном, если бы я погиб?» — Скрипка, стараясь не думать об этом, заглянул в иллюминатор. Внизу, в разрывах облаков, виднелись вершины гор. Он знал, жена Паша и сынишка в безопасности, в глубоком тылу, в селе Пономаревка Чкаловской области.

Паша была эвакуирована из Равы-Русской 22 июня 1941 года. Сначала уехала к родственникам на Украину, а когда фашисты стали подходить к тем районам, вместе с его родной сестрой Евдокией уехала в Чкаловскую область. Работала в военном госпитале, теперь заведует медпунктом. Недавно он получил от них весточку и крошечное фото сына.

Из задумчивости его вывел жест летчика Юрая Сливки. Сначала Иван в иллюминатор увидел какую-то тень, а потом справа снизу появились два немецких «мессершмитта». Они шли на запад параллельным курсом.

Пока еще не вся Словакия была захвачена восстанием, и фашистские пилоты, к счастью, приняли машину Сливки за союзнический самолет, подошли поближе, приветственно покачали крыльями. Еще бы, плоскости их «фокке-вульфа» были наспех закрашены и на них нанесены опознавательные знаки словацкой армии. Но сквозь слой краски явственно проступали черные фашистские кресты.

Словом, встреча с «мессершмидтами» прошла вполне благополучно. А вскоре под крыльями их самолета показались голые каменистые утесы Высоких Татр, а затем и Низких. Сливка прошелся над аэродромом «Три дуба». И тут же с земли раздались залпы выстрелов. Это повстанцы обстреливали ненавистный фашистский самолет.

Как узнал позже майор Скрипка, перед приземлением его группы прилетели фашисты и бомбили взлетную полосу. И только они улетели восвояси, как в воздухе появился неизвестный «фокке-вульф». Повстанцы не были предупреждены о прилете советских офицеров, связь с ними отсутствовала, и, естественно, их приняли за немцев.

Командир корабля Юрай Сливка заходил на посадку второй, третий раз. С земли стреляли. И только на четвертом заходе все стихло. Повстанцы решили понаблюдать, что за настырный фашист сам стремится к ним в лапы. Стрельба прекратилась вовремя, в баках самолета уже заканчивалось топливо.

Через много лет, вспоминая этот эпизод, Иван Иванович Скрипка скажет: «Мы приземлились на полевом аэродроме. Пока самолет бежал по земле, нас все время трясло, казалось, старый «фокке-вульф» развалится прямо здесь. Не развалился. Но это был его последний полет. Он так и замер на краю взлетного поля, став своеобразной реликвией».

А к самолету уже бежали повстанцы. И Скрипка даже различал знакомые лица партизанских командиров А. Егорова, Е. Волянского, с которыми встречался еще на Украине.

Увидев разведчиков в советской форме, спустившихся с трапа, партизаны подхватили их на руки и понесли через все летное поле к зданию аэродрома. Было небольшое застолье, рюмка сливовицы, а дальше на машинах, присланных командующим повстанческой армией, Скрипка-Студенский и радист Стальной отправились в столицу восстания — город Банска-Бистрицу.

«Я молюсь за ваших солдат»

Город встретил их суровой прифронтовой действительностью. На улицах военные машины, повозки, колонны солдат, нестройные ряды новобранцев с вещмешками и чемоданами. Однако уныния или растерянности не чувствовалось. Люди улыбались, шутили, хотя боевая обстановка была крайне сложной. Фашисты старались задушить восстание. Они заняли город Ружомберок, что в сорока километрах от Банска-Бистрицы. На юге шли ожесточенные бои.

Словацкое восстание стало костью в горле фашистов. Отряды повстанцев перерезали тыловые коммуникации гитлеровской армии. Но более всего, что приводило в бешенство Гитлера, это яркий заразительный пример словаков, которые посмели повернуть оружие против своих бывших грозных союзников.

Генерал СС Готлиб Бергер обещал фюреру, что покончит с восставшими за три-четыре дня. Однако у него ничего не вышло. Да, мощные удары фашистской авиации, артиллерии при поддержке танковых подразделений нередко ставили партизан в сложное положение. Но борьба продолжалась.

Машины, на которых ехали посланцы маршала Конева, остановились у штаба первой повстанческой армии. Встречать их вышел сам командующий подполковник Ян Голиан. На вид ему было около сорока лет, стройный, подтянутый, улыбающийся.

У этого офицера — не простая судьба. До недавнего времени он служил в штабе сухопутных войск словацкой армии. Но теперь призвал армию повернуть оружие против фашистов и объявил частичную мобилизацию.

Скрипка-Студенский представился командующему и передал слова маршала Конева.

— Мы рады приветствовать первого посланца героической Красной Армии, которая откликнулась на зов нашего восстания, — сказал Голиан.

С этого взаимного приветствия и началась работа. Майор Скрипка рассказал о цели и задачах своей группы, командующий ввел его в обстановку. Голиан говорил на словацком языке, и Скрипка поймал себя на мысли, что вполне понимает подполковника.

После этого было знакомство с начальником штаба повстанческой армии майором Юлиусом Носко. Чувствовалось, на плечах начштаба лежит тяжесть всех боевых забот, и потому он выглядел усталым.

Голиан поручил майору Носко своевременно снабжать группу Скрипки сводками разведывательной и оперативной обстановки и оказывать всяческую помощь.

В этот день майор Скрипка отправил свою первую радиограмму маршалу Коневу. Связь между руководителем повстанческой словацкой армии и руководством 1-го Украинского фронта была установлена. Казалось бы, все обстоит самым лучшим образом. Однако Иван Иванович воевал не первый день и помнил старую русскую пословицу: «Жалует царь, да не жалует псарь». Так оно, собственно, и вышло. Если командующий и начштаба приняли его радушно и по-доброму, то, например, исполняющий обязанности начальника оперативного отделения майор Вишневский, судя по всему, был не очень рад появлению в их резиденции советского офицера.

Холодно встретил Ивана Ивановича и его коллега — офицер связи эмигрантского правительства в Лондоне Ярослав Кроткий. Таким образом, с первого дня пребывания Скрипка на практике убедился в сложности и противоречивости обстановки не только в войсках, но даже здесь, в штабе восстания. Так без раскачки началось врастание Скрипки в армейский коллектив коллег словаков, с которыми ему предстояло работать.

Однако он и не подозревал, что значит быть первым и единственным представителем Красной Армии. Его обязанности расширялись с каждым днем. Иван Иванович был и офицером связи командующего 1-м Украинским фронтом, и дипломатом, и авиационным инженером. Кроме того, естественно, он оставался офицером разведки.

Напомним, группа Скрипки высадилась на аэродроме «Три дуба» 6 сентября 1944 года. Этот день ушел на представление командующему, знакомство с офицерами штаба, а уже в два часа ночи 7 сентября ему позвонил Голиан. Оказывается, советского представителя желал видеть сопредседатель словацкого национального совета (СНС) Кароль Шмидке. Он только что возвратился из Москвы и ждал Скрипку у себя в шесть утра.

Разумеется, Иван Иванович доложил, что будет в назначенный час, хотя в этот день он собирался с Голианом выехать на фронт в действующую армию. Поездку пришлось перенести на более поздний срок.

Поспать в ту ночь так и не удалось. Стал думать о встрече с совершенно незнакомым государственным и партийным деятелем Каролем Шмидке — о чем ему доложить, какие вопросы он задаст, сможет ли на них ответить майор Красной Армии, ведь он не дипломат и не политик. Но в пять утра он уже был на ногах, начистил обувь, подшил свежий подворотничок к гимнастерке, побрился. Автомобиль, который выделил ему Голиан, уже стоял у подъезда. Шмидке ждал Скрипку в здании центрального комитета компартии Словакии, которое располагалось недалеко от штаба армии.

Несколько минут езды, и он уже в кабинете Шмидке. Разговор длился полтора часа. Шмидке рассказал много полезного, например о характере восстания, о политических силах, о месте армии и партизанского движения, о роли коммунистов в антифашистском выступлении словаков. Беседа получилась весьма познавательной.

Через несколько дней после их встречи Кароль Шмидке возглавит главный штаб партизанского движения Словакии.

А в 9 утра Иван Скрипка и командующий Ян Голиан выехали в войска. В первые дни пребывания в Банска-Бистрице майор размышлял: надо ли ему мотаться по фронтам? И вскоре пришел к выводу, что надо: иначе как он будет уверен в тех данных, которые сообщает в штаб фронта? Тем более маршал Конев напутствовал: зовут — иди. А его звали.

В этот день они поехали по горным дорогам через Гарманец, Вельку, Фату в Турчанскую долину, далее в Святи Мартин и в Прископу.

В Прископе располагался командный пункт северо-западной группировки восставших. Их встретили командир группировки подполковник Эмиль Перко и его заместитель Илья Деретич. Они доложили о том, что против карателей дивизии СС «Татра» ведут упорные бои подразделения партизанских бригад Штефаника и Яношика, французского отряда. Солдаты и партизаны воюют хорошо, но преимущество противника большое — у них танки, артиллерия, авиация.

Выслушав командиров, Ян Голиан сказал:

— Хочу увидеться с Петром Величко. В чем нуждается его бригада?

Вскоре прибыл Величко.

— Потери в последнем бою — 29 убитых, 41 раненый, — доложил он. — Бойцы сражаются героически. Артиллерийским огнем нам помогает майор Доброводский, а вот с авиацией и танками совсем плохо. У эсэсовцев сотни новейших танков. Однако мы применяем зажигательные бутылки. Смельчаки есть, хотя их немного.

— Понимаю, — сказал Голиан, — против вас воюют опытные каратели с отличным вооружением. Но надо держаться, чтобы не пропустить врагов к сердцу восстания.

— Делаем все что можем, но противник значительно сильнее, а главное — он имеет силы, чтобы обойти нас с незащищенных флангов.

— Давайте помозгуем, что предпринять.

Голиан, Величко, Перко и Деретич склонились над картой. Скрипка слушал, но не вмешивался, да к тому же эти опытные командиры обходились и без него. В конце концов пришли к выводу: надо выравнивать линию фронта.

На обратном пути Голиан молчал, думая о чем-то о своем, потом спросил:

— А как у вас на фронте командование срочно принимает решения, если в этом есть необходимость?

— У каждого командующего свой подход. Маршал Жуков, например, почти всегда выезжает в войска, другие надеются на подчиненные штабы.

— Для меня ближе творческий подход маршала Жукова и его последователей, — закончил Голиан.

Дорога петляла в горах, и командующий не упустил возможности подробнее ознакомить Скрипку с боевой обстановкой.

— Смотрите, — указал он налево, — вон видна деревенька Склабина, здесь стоял штаб бригады имени Штефаника, которой командует Величко. Она разрослась до двух бригад. Второй теперь руководит словак Вильям Жингор.

На востоке действует бригада имени Чапаева, которая состоит из советских и словацких партизан. У нас воюют около трех тысяч бывших советских военнопленных.

Перед подъездом к Банска-Бистрице Голиан напомнил: «Передайте маршалу Коневу о нашей крайней нужде, необходимо подразделение опытных воинов и нескольких самолетов». Однако командующий 1-м Украинским фронтом не забывал о словацком восстании. Не успел Скрипка переступить порог их кабинета, как радист Стальной передал ему радиограмму: маршал просил сообщить запасы авиационного бензина и его качество у восставших.

Количество топлива оказалось достаточным, но качество предстояло проверить. Для этого надо было пробы топлива переправить в штаб фронта. Кому заниматься проблемой? Разумеется, офицеру по связи Скрипке. Больше некому.

Вечером Иван Иванович с тревогой прочитал боевые сводки: обстановка на Западном и Северо-Западном фронтах осложнилась. Фашисты активизировали свои действия.

На следующий день командующий Ян Голиан и Иван Скрипка выехали на аэродром «Три дуба». Начальник аэродрома капитан Бело Кубица доложил: ночью советские военные самолеты сбросили 160 мешков с оружием и боеприпасами. Голиан тут же распорядился вызвать автотранспорт и согласно расчету штаба отправить «посылки» в отряды и бригады.

Прибыл начальник ГСМ авиации. Он доложил, что горючего на аэродроме «Три дуба» 400 тонн и на полевом аэродроме в районе Брезно — 100 тонн.

После возвращения из поездки Скрипка отправил в штаб фронта радиограмму: «Авиабензина в наличии 500 тонн. Октановое число невысокое. Пробы вышлю при ближайшей возможности. Сомов».

Вечером из штаба фронта получил радостное сообщение: «Прошу сообщить руководству восстания, что восьмого сентября началась крупномасштабная наступательная операция советских войск через Карпаты на помощь словацкому народному восстанию. Желаю успехов в боевых действиях. Конев».

Было 23 часа, но Скрипка незамедлительно позвонил Голиану и доложил о содержании радиограммы:

— Это для нас историческое событие, — сказал командующий.

В полночь пришла новая радиограмма: «Просим утром и вечером сообщать в штаб фронта состояние погоды в центральной Словакии для нашей авиации».

«Так, — подумал про себя Скрипка, — дипломатом уже был, вел переговоры со Шмидке, специалистом ГСМ тоже, теперь предстояло поработать метеорологом». Стали думать, прикидывать с Геннадием Стальным, как определить состояние погоды. Метеорологических познаний было явно маловато. Дождь от ясной погоды они, конечно, могли отличить, но направление ветра, его силу, высоту нижней кромки облачности — это вряд ли. Может, словаки помогут. Но есть ли у них военная метеослужба? Оказалось, есть такая служба. Позвонили туда, объяснили ситуацию. К счастью, попали на настоящих, понимающих офицеров. Они дали слово: по запросу подпоручика Стального будут давать прогноз погоды утром и вечером, разумеется, и на ближайшую ночь.

После разрешения метеопроблемы Скрипка сел за изучение сводок. Каждую ночь аэродром «Три дуба» принимал мешки с оружием. Периодически высаживались советские и чехословацкие группы военнослужащих от Украинского штаба партизанского движения, от разведотделов и партизанских отделов 1-го, 2-го и 4-го фронтов.

Утром 9 сентября Скрипке доложили: к нему на прием, лично, просится некий югослав, профессор, доктор теологии. Ожидая теолога, майор терялся в догадках, что от него хочет священнослужитель и чем он ему может быть полезен.

Священник-католик оказался поверенным в делах Папы Римского на Балканах. Представился он как Колокович.

«Только поверенных папы римского мне и не хватало», — мелькнула мысль. Однако он внимательно выслушал священника. Оказалось, тот хотел на самолете попасть в Советский Союз, обратился на аэродром «Три дуба», а там порекомендовали встретиться с майором Студенским.

— Права пропуска в Советский Союз я не имею. Но доложу о вас своему командованию. Для этого надо подождать несколько дней.

Колокович согласился. Встреча с профессором теологии оставила двойственное впечатление. Хотя священник и утверждал, что является участником антифашистского движения в Югославии, у него большие связи в католическом мире и он мог бы оказаться полезен воюющему Советскому Союзу, Скрипке показалось, что Колокович не совсем искренен и чего-то недоговаривает.

Тем не менее Иван Иванович сдержал данное слово и доложил о профессоре в штаб фронта. Не успел Скрипка завершить встречу с Колоковичем, позвонил Голиан:

— Пан майор, у меня находится делегация словацкого национального совета, прошу разрешения зайти к вам.

Откровенно говоря, за эти несколько дней Иван Иванович начал привыкать к различным гостям, но такая высокопоставленная делегация… Как тут не разволноваться.

Но волнуйся не волнуйся, а гостей надо принимать. Встречал у входа. Представлялся, знакомился с каждым. К нему в тот день пожаловали сопредседатель совета, чехословацкий деятель, министр Вавро Шробар, члены совета Ян Урсини, Густав Гусак и Ян Голиан. С ними был переводчик Игорь Дакснер.

Все разместились за большим столом. В комнату вошла переводчица с подносом. На ней бутылка словацкой боровички и рюмочки. Это Скрипку, у которого пока не было «представительских запасов», выручил Голиан.

Наполнили рюмки. От имени совета выступил самый молодой — Густав Гусак.

— Уважаемый пан майор! Мы уполномочены передать братскую благодарность руководству Советских Вооруженных Сил и особенно маршалу Коневу за помощь словацкому восстанию. Желаем успеха вашим войскам!

Скрипка ответил, что передаст пожелания маршалу Коневу. Поговорили о борьбе против фашистов, о советской помощи и стали прощаться.

Фашисты рвались в Турчанскую долину

На следующий день пришла радиограмма без подписи. Было ясно, она из разведуправления штаба фронта: «Установите связь с командиром отряда Воробьевым и помогите его радистам наладить прерванную радиосвязь. Выполнение донесите».

«Ну что ж, — усмехнулся Иван Скрипка, — теперь у него такая жизнь. Вчера принимал высокопоставленную иностранную делегацию, а сегодня его опустили с небес на землю. Пора поработать наладчиком радиосвязи».

Сразу чувствовалось: писал свой, знающий, что Стальной может отремонтировать любую радиостанцию. Однако Скрипка понимал и другое: он не может отправить своего радиста в отдаленный район, где находился партизанский отряд. Значит, надо ехать самому. Надо значит надо. Поехал в Модры Камень, забрал с собой радистку Валю Улитину, которая не сумела справиться с капризной радиостанцией, доставил ее в Банска-Бистрицу. За ночь Геннадий Стальной отремонтировал станцию. На этой же станции доложил в центр о том, что связь восстановлена. А Валю утром отправили обратно в отряд.

13 сентября на аэродром «Три дуба» прилетели недостающие члены команды Скрипки — радистка Мария Сущева и адъютант Степан Рындин. Со словацким летчиком, который доставил Сущеву и Рындина, Скрипка отправил пробы местного авиабензина для определения его октанового числа.

На аэродром прибывали новые группы партизан. Через горы в Словакию пробивались отряды под командованием В. Карасева, И. Шукаева, Л. Беренштейна, В. Квитинского.

В этот же день из Киева возвратилась делегация повстанческой армии. Она прибыла с рекомендациями создать в Словакии главный штаб партизанского движения. Случилось и еще одно событие — командующему повстанческой армией Яну Голиану было присвоено звание бригадного генерала. Маршал Конев поздравил Голиана и сообщил: «Сегодня наступающие части Красной Армии перешли словацкую границу северо-восточнее Зборов и продолжают дальнейшее продвижение в глубь Словакии».

Майор Иван Скрипка в задумчивости смотрел на карту Словакии. Вроде надо радоваться телеграмме маршала, только где Зборов, а где Банска-Бистрица. В мирное время рукой подать, а сейчас попробуй пробейся, прогрызись через боевые порядки немцев, через их укрепрайоны. Уж он-то знает, как фашисты умеют обороняться.

А тут еще сообщения, словно вдогонку тяжелым мыслям, — пали населенные пункты Превидза и Дильни Кубин. Власовцы и горные стрелки дивизии «Эдельвейс» усердствуют.

15 сентября Скрипка получил радиограмму: «Попросите генерала Голиана подготовить место для приема просимых им самолетов. 16 или 17 сентября встречайте представителя дальней авиации полковника Чирскова с группой обеспечения воздушного моста. Предварительно подготовьте место для размещения группы и приводной радиостанции». Подписал радиограмму начальник разведки фронта генерал Ленчик.

Задача ясна, надо действовать. Иван Иванович первым делом отправился к начальнику авиагруппы майору Йозефу Тоту. Не раскрывая суть телеграммы, попытался разобраться в проблеме. Спросил: если прилетят советские самолеты, где будете их принимать?

— Смотря какие самолеты, — ответил Тот. — Если транспортные — на аэродроме «Три дуба». Есть еще площадка в Брезно, но она маловата. Для истребителей готовим новый полевой аэродром в районе села Зольна.

— Понятно. А приводную радиостанцию, ежели пришлют, где лучше разместить?

— Мы свою размещаем в Звольне. Наши самолеты заходят для посадки с юга на север, да и ваши так же делают. По-другому у нас и не получится.

— А можно приводную станцию разместить на этой же линии, но ближе к аэродрому?

— Можно. Но не ближе села Гайники. Оно южнее аэродрома. Дальше только поле, никаких строений нет.

Скрипка поблагодарил начальника авиагруппы. После разговора с ним кое-что прояснилось. Он дождался генерала Голиана и изложил суть проблемы.

— Группу полковника Чирскова разместим, а вот станцию предлагаю поставить в Звольне, там где располагается и наша приводная, — предложил командующий повстанческой армией.

Пришлось не согласиться. Объяснил, что советские специалисты на фронте привыкли приводные станции размещать на самом ближайшем расстоянии от себя. Где воюем, там и станцию ставим.

Генерал улыбнулся:

— Фронтовой закон и для нас закон. Могу предложить санаторий Слиач, это в километре от «Трех дубов».

— Простите, господин генерал, Слиач тоже не подойдет. Надо, чтобы станция была на линии захода самолетов для посадки.

— Тогда поехали на аэродром. На месте разберемся.

Майору Скрипке стало неловко. Сам командующий должен выбрать место для установки станции.

— Разрешите, я поеду один, господин генерал, — попросил Иван Иванович, — у вас и своих дел невпроворот.

Голиан согласился. И Скрипка выехал в село Гайники. Все посмотрел, оценил, прикинул. Понравился ему костел с просторными постройками. Позвонил генералу — узнать насчет священника. Голиан дал самую лучшую характеристику святому отцу: «Это наш человек, активист подполья». Священник и действительно все понял с полуслова.

— Вы единственная страна, помогающая нашему восставшему народу. Я молюсь за ваших солдат и наших повстанцев и сделаю все, что в моих силах, — сказал он.

Договорились, что отче разместит у себя группу Чирскова, там же поставят и приводную радиостанцию.

Вышло, что этот день у майора Скрипки получился полностью авиационным. Не успел он возвратиться в Банска-Бистрицу, как Голиан предложил выехать в село Зольна, посмотреть, как строится новый полевой аэродром. Поехали. Работы шли полным ходом. Солдаты заканчивали строительство взлетно-посадочной полосы.

Скрипка видел, как угрюм и задумчив генерал Голиан. Обстановка на фронте ухудшалась с каждым днем. Немцы господствовали в воздухе, бомбили города и села, передний край повстанцев, подъездные дороги.

Фашисты рвались в направлении села Мартин и в Турчанскую долину. «Как их остановить?» — думал Голиан, думал штаб. Майор Носко предложил нанести отвлекающий удар на другом участке фронта. Вскоре такой участок был определен — это восточная сторона, где действует тактическая группа полковника М. Ширица, которая защищает подходы к Гронской долине.

Узнав об этом, Скрипка подумал: «Значит, скоро выезд на этот участок». И не ошибся. Голиан при очередной встрече предложил:

— Поедем, пан майор, в Терлгарт, посмотрим, как воюет «железный капитан» Ян Станек. Он в прошлом начальник разведки братиславского министерства обороны, перешедший на сторону восставших. Воюет умело и смело. Вместе с партизанскими бригадами не пускает фашистов в Гронскую долину.

Пока ехали к Станеку, командующий рассказал Скрипке, что разведчики повстанческой армии перехватили распоряжение наместника Гитлера Франка расстреливать всякого, кто, нарушая словацкую границу, придет на помощь восставшим.

— Меня беспокоит противник, — сказал Голиан, — фашисты наседают и с запада, и с севера, и с востока. Тихо пока только на юге, на венгерской границе. Но это тоже ненадолго. Правительство Венгрии выдвинуло против советского фронта две дивизии.

В Телгарте командующий провел совещание командиров. На нем присутствовали капитан Ян Станек, начштаба сектора Ян Новак, командир партизанской бригады Эрнест Биелик, начальник штаба Егорова А. Ржецкий, командиры подразделений Мартин Кучера и Ян Фртус. Говорили о наступлении.

В штаб генерал Голиан и майор Скрипка возвратились поздно ночью. Командующий сказал, что завтра прилетает англо-американская миссия, предложил приехать, познакомиться.

Стальной доставил несколько радиограмм. Две из них весьма важные: первая — о прилете на аэродром «Три дуба» чехословацкого истребительного полка и вторая — о прибытии ночью группы полковника Чирскова.

Судя по всему, назавтра опять складывался авиационный день.

Утром точно в расчетное время над аэродромом «Три дуба» появились американские самолеты: две «летающие крепости» «либерейтор» и истребители «мустанг». «Крепости» приземлились, истребители остались в воздухе для прикрытия.

Жорж Крайгер, полковник из 15-го авиакорпуса, доставил американскую военную миссию в составе шести человек. Возглавлял миссию капитан Хольт Грин.

Полковник Крайгер очень спешил, от приглашения отобедать отказался и быстро улетел.

Через три часа прилетел чехословацкий истребительный полк на советских самолетах Ла-5. Командовал полком штабной капитан Франтишек Файтл. Все они прежде пилотировали английские машины, потом переучивались в Москве, пересели на «лавочкины».

Файтл доложил Скрипке о результатах анализов бензина. Октановое число было действительно занижено, и советское командование решило десантировать на «Три дуба» емкости с жидкостью, которая улучшит качество топлива.

Без длительной подготовки полк уже следующим утром нанес неожиданный удар по немецкому аэродрому в Печанах. Знатный был удар. Немцы, привыкшие безраздельно хозяйничать в воздухе, были в растерянности. Чехословацкие летчики уничтожили десять фашистских самолетов и столько же подбили. Фашисты на время прекратили полеты, пытаясь выяснить, кем и откуда был нанесен удар.

А ночью на аэродроме зажгли партизанский сигнал — конверт из пяти костров. Первый же самолет приземлился удачно. Он развернулся и подъехал к аэродромному зданию, остановился. Летчик выключил мотор. Открылась дверь. В ее проеме стоял человек в кожанке, за спиной у него — автоматчики. Скрипка представился:

— Офицер связи 1-го Украинского фронта майор Студенский.

— Полковник Чирсков. Мы еще вчера ночью прилетали, но сигналов не было. Улетели. А как же ты сюда добрался, майор?

— На словацком самолете от маршала Конева, — ответил Иван Иванович. — Держу связь со штабом фронта. Получил приказ о вашем прилете. Подобрал место для обустройства группы и развертывания приводной радиостанции. Что касается отсутствия сигналов вчера, то вечером немцы сильно бомбили аэродром. Воронки вокруг были. Едва успели восстановить полосу.

Ехать сразу в Банска-Бистрицу полковник Чирсков отказался, решил для начала осмотреть аэродром, определить объем работ. После рекогносцировки двинулись в столицу восстания. Скрипка представил подполковника дальней авиации Красной Армии генералу Голиану. После знакомства разговор пошел по-деловому. Чирсков попросил для проведения работ на аэродроме людей, фонари, несколько машин со щебнем, трамбовки и другой инвентарь.

Голиан обещал свою помощь.

Вечером того же дня, после проведенных работ, полковник Чирсков отправил на Большую землю радиограмму о том, что аэродром «Три дуба» готов к приему самолетов. Не успел радист передать последнюю группу знаков, как над аэродромом зависла «рама» — самолет-разведчик, а следом за ним пришла девятка фашистских бомбардировщиков. Они обильно посыпали взлетно-посадочную полосу бомбами. Чирсков и Скрипка не на шутку взволновались. Радиограмма ушла, и наши самолеты могли вскоре вылететь. Пришлось все начинать заново. Словаки понимали важность задачи, работали дружно, азартно и к прилету самолетов успели восстановить полосу.

Вскоре услышали гул родных самолетов. Радиостанция приняла условный сигнал: «Свой. Прошу разрешения на посадку».

Машины садились, быстро разгружались словацкими солдатами и без задержки вылетали обратно. Так начал действовать «воздушный мост». Теперь каждую ночь аэродром «Три дуба» принимал советские самолеты. В первую ночь военные грузы доставили 106 машин, в последующую неделю по 60 транспортных самолетов в темное время суток садились и поднимались с ВПП аэродрома «Три дуба».

На восставшую территорию доставлялось не только оружие, боеприпасы, медикаменты, продовольствие, но, что особенно важно, — партизанские, организаторские группы. Они были небольшими по составу, но комплектовались опытными бойцами и командирами. Так, группа подполковника И. Диброва насчитывала 21 человека, В. Козлова — 12 военнослужащих, А. Садиленко — 39. Но вскоре они пополнялись местными партизанами и разворачивались в отряды, а потом и в бригады. И становились серьезной силой в боях с фашистами.

Обстановка была весьма противоречивой. С советско-германского фронта поступали радостные известия — наступающие части Красной Армии освободили первый населенный пункт на словацкой земле — назывался он Калинов. И в то же время пришло сообщение — немцы взяли город Мартин. Командование повстанческой армии было вынуждено отдать приказ об отводе своих войск из долины.

25 сентября 1944 года началась авиационная переброска в Словакию 2-й чехословацкой десантной бригады, которой руководил полковник Владимир Пршикрыл. Прежде десантники воевали в составе войск 38-й армии генерала Москаленко.

Аэродром работал с максимальным напряжением. Порою самолеты садились с интервалом в одну минуту. Такая нагрузка стала серьезным испытанием для всей аэродромной службы.

Как правило, эти ночи майор Иван Скрипка проводил на аэродроме, рядом с полковником Чирсковым.

В последних числах сентября из Киева прилетели полковник Алексей Асманов, советник по партизанским действиям, а также представители московского чехословацкого руководства — Ян Шверма, Рудольф Сланский и Марек Чулем.

Однако если в сентябре было тихо, ясно, как говорят пилоты, стояла летная погода, то в октябре зарядили дожди, туманы… «Воздушный мост» стал работать с перебоями.

Теперь каждый полет советского самолета в таких условиях был сродни подвигу.

Три года, проведенные на войне, в разведке, научили Ивана Ивановича умело анализировать обстановку. Вот и теперь его, как никогда, стало беспокоить южное, пока вроде бы спокойное направление. Опыт, а может, интуиция подсказывали ему, что немцы вскоре ударят с юга. Скрипка поделился своими соображениями с начштаба Коско, командующим Голианом. Оказалось, их мнения совпали. Южное направление вызывало тревогу и у руководства повстанческой армии. Туда были переброшены партизанские бригады Величко, Карасева, нацелены подразделения Козлова.

Вскоре их прогнозы оправдались. Фашисты ударили с юга. Готовые к бою партизанские бригады задержали продвижение гитлеровцев.

В начале октября на аэродром «Три дуба» прилетела делегация во главе с министром эмигрантского лондонского правительства Франтишеком Немцем. В ее состав входил и генерал дивизии Рудольф Виест. Он вступил в командование повстанческой армией и назначил генерала Голиана своим заместителем.

А обстановка тем временем продолжала ухудшаться. По данным разведки, с 18 октября, чтобы задушить словацкое восстание, гитлеровцы усилили свою группировку. Теперь против повстанцев воевали не четыре, а девять фашистских дивизий.

24 октября передовые части карателей уже прорвались к Зволену. А это означало, что они уже находились в пяти километрах от аэродрома «Три дуба» и в трех от базы полковника Чирскова в селе Гайники.

Ночью на самолете А. Васильева были увезены во Львов золотой запас восстания, а также наиболее ценные секретные документы. Последним самолетом на Большую землю улетел и полковник Чирсков со своими людьми.

Скрипка за эти недели сдружился с Чирсковым. Попрощались они тепло. Полковник обещал передать жене Полине, которая уже перебралась в Москву, маленькую посылочку. Главное, что теперь она из первых рук узнает, что муж ее жив и здоров.

Самолеты улетели, а майор Скрипка остался с повстанцами. Завершилась работа «воздушного моста». За неполных два месяца советские пилоты перевезли 1750 бойцов и командиров из 2-й чехословацкой десантной бригады, более 1200 партизан, около 400 тонн оружия и боеприпасов, 350 тонн авиационного бензина, правительственную делегацию из Лондона.

С территории восстания на Большую землю были вывезены 800 раненых военнослужащих, 250 словацких летчиков для переподготовки их в Советском Союзе, правительственные делегации, семьи руководящего состава СНС.

Утром 25 октября руководители американской военной миссии капитал Джейм Грин и английской — майор Джон Сагмер просили Скрипку отправить в Союз летчиков, сбитых над территорией Словакии. Но, увы, такой возможности уже не было. «Воздушный мост» был закрыт.

Через тридцать лет американский военный атташе расскажет Ивану Скрипке, что в военно-учебных заведениях США изучают операцию «Воздушный мост» как образцовую. Что ж, хоть там, в Штатах, не забыт наш боевой опыт.

Навстречу своей судьбе

Фронт приближался к столице восстания. Пали Брезно и Зволен. Фашистские дивизии наступали на Банска-Бистрицу. В штабе повстанческой армии слышалась артиллерийская канонада.

27 октября гитлеровская авиация нанесла удар по городу, по колоннам беженцев, которые пытались покинуть Банска-Бистрицу. Было много жертв. По обочинам дорог, ведущих в горы, стояли разбитые, сожженные автомашины, повозки, телеги.

За день до фашистского налета Кароль Шмидке и полковник Алексей Асмолов вместе с радиоузлом штаба партизанских отрядов покинули Банска-Бистрицу и вышли в район населенного пункта Турецка, а потом и дальше — в Низкие Татры, в село Доновалы.

На всем пути повстанцев преследовали фашистские стервятники. Они постоянно бомбили, обстреливали партизанские колонны, беженцев.

В некоторых местах немецкие самолеты встречал огонь зенитных средств словаков. Но этих установок было слишком мало, чтобы бороться с десятками самолетов.

Повстанцам помогали родные горы. Узкая долина среди скал, склоны, поросшие лесом, хорошо скрывали людей и не давали фашистам вести прицельную бомбежку.

Однако война есть война. И на войне бывает всякое. На некоторых участках фронта под ударами фашистской авиации началась паника. Повстанческие войска бежали. Командир 1-й тактической группы полковник Тлах со своим штабом вышел в село Турецка. Доложил, что немцы прорвали фронт, его бойцы разбегаются. Как запишет в своем дневнике начальник оперативного отдела капитан Кухта: «По поведению Тлаха было видно, что он раздумывает, куда бежать дальше».

Руководство главного штаба партизанских отрядов в это время находилось в бригаде А. Егорова. Комбриг Егоров предлагает полковнику Асмолову уходить через Доновалы на его запасную базу на высоте 1.648.

По дороге та же картина. Отходящие группы повстанцев, повозки, медленно ползущие в горы, несколько танков. А немцы тем временем все бомбят и бомбят.

С приходом Асмолова и его людей в Доновалах собралось все руководство повстанческой армии и партизанских отрядов. На совместном совещании генералов Виеста, Голиана, а также Шмидке, Швермы, Гусака, Сланского, Асмолова было принято решение — рано утром 28 октября все подразделения уходят в горы.

В 6 часов утра, еще затемно, армейские колонны двинулись в направлении Козий Хребет — Хабенец — Дюмбиер. В этих колоннах танкисты, американские и английские летчики, сбитые в боях под Словакией, офицеры и солдаты повстанческой армии.

В долинах лежал туман, постоянно шел дождь со снегом. Погода была мерзкая, но она спасала от немецких бомбежек.

Вместе с отступающими шел и майор Скрипка-Студенский со своей группой. Накануне ему пришлось уничтожить большую, громоздкую радиостанцию А-1Д, с собой взять стрелковое оружие, продовольствие, боеприпасы, а также агентурную станцию «Север». Как и положено офицеру связи, Скрипка находился в одной колонне с генералом Голианом. Перед входом в лес они остановились вместе. Мимо них шли усталые, с опущенными головами повстанцы. Голиан молчал, потом подался всем телом к Скрипке и тихо заговорил:

— Командующий решил идти к вершине Низких Татр, потом свернуть на юг и через реку Грон двигаться на Поляну.

Скрипка, услышав такое, удивленно посмотрел на генерала.

— Он почему-то считает, что там находятся основные силы армии. Какие силы?

Голиан пожал плечами и тяжело вздохнул:

— Я не согласен с ним. На этом пути нас на каждом шагу ждут немцы, все переправы охраняются. Но я его заместитель и должен идти за ним.

Генерал снова умолк, глядя куда-то вниз, в горный распадок. Скрипка знал обстановку на фронте, где находятся части и подразделения повстанцев, и понимал Голиана. Действительно, о каких силах ведет речь Виест? Было ясно, он ведет своих людей на погибель. Неужели не понимает? Странно…

Голиан прервал молчание:

— Я хочу попросить вас, пан майор. Переговорите с командующим. Может, удастся его переубедить.

— Хорошо, — согласился Скрипка. — Когда будет привал?

— Остановимся, видимо, за Козьим Хребтом, — ответил генерал.

Майор Скрипка знал, что командующий находится в голове колонны. Охрана несла его на носилках. Сам он ходить не мог, страдал радикулитом. Скрипка размышлял, когда удобнее подойти к Виесту. Важно было и другое: как сказать, что генерал ошибается? Сделать это не просто. Он всего лишь майор. Офицер связи станет советовать, как поступать командующему? Да кто он, собственно, такой?..

Пока Скрипка обдумывал, взвешивал, откуда-то из южной части леса застрочили автоматы. Немцы, по звуку определил он. Наши не отвечали. После короткой паузы снова обстрел. На этот раз фашистам ответили бойцы из десантной бригады, прикрывающие отход штаба.

Дул холодный ветер с дождем и снегом, пробирал до костей. Скрипка вспомнил свою теплую фронтовую шинель. Как жаль, что он не взял ее с собой, натянул кожаное словацкое офицерское пальто и теперь сильно мерз.

«Надо подойти к порученцу командующего Михаилу Пьетро», — решил Скрипка. С Михаилом они знакомы давно. Иван Иванович еще действовал на Украине, и улетая с аэродрома соединения Сабурова в Москву, встретился случайно с командой Яна Налепко, в состав которой входил и Пьетро. Михаил — врач, служил в чехословацкой миссии в Москве и был назначен порученцем к Виесту, когда тот через Советский Союз прибыл в Словакию.

К горе Козий Хребет идет одна горная тропа. Слева — отвесная скала, справа — пропасть. Под ногами хлябь, скользота. Радистка Тамара Сущева вела под уздцы лошадь. На тропе лошадь поехала вниз, едва не утащив с собой радистку. Сущева была опытным специалистом и поэтому станцию несла на себе, через плечо. Перегрузи она сумку на лошадь, и группа Скрипки лишилась бы связи.

Повстанцы карабкались в горы, а сзади них гремели и гремели выстрелы. Фашистские каратели вместе с власовцами шли по пятам. С огромным трудом штабная колонна поднялась на гору Козий Хребет. Объявили привал. Бойцы, сбившись в группы, измотанные, замерзшие, отдыхали. В отдалении Скрипка видел генерала Голиана, дальше со своими штабными офицерами сидел майор Носко.

Он так и не решил — стоит ли идти ему к командующему. Как воспримет Виест вмешательство советского майора?

«И все-таки следует идти, — решил Иван Иванович, — как бы это ни воспринял командующий. Он тоже командир, ответственен за жизни своих людей и потому хочет знать, куда идут, что их ждет».

Майор решительно шагнул к генералу Виесту. Командующий был бледен и мрачен. Но, увидев Скрипку, пригласил его перекусить, поддержать силы. Они съели по кусочку шоколада, и Иван Иванович начал разговор, спросил о дальнейших действиях.

— Вопрос своевременный, — сказал Виест, — я и сам собирался с вами поговорить, да все недосуг.

Генерал замолчал, словно собираясь с силами, потом заговорил медленно и глухо.

— Сейчас мы идем к неминуемой смерти. Фашисты будут преследовать нас по пятам, пока не уничтожат. Есть данные, что немцы сосредоточили большие силы именно здесь, в Низких Татрах. А наши основные силы — на Поляне. Выходит, все мои войска там, а я с небольшими подразделениями — здесь.

— Прошу простить меня, господин генерал, — ответил Скрипка, — но вы же понимаете, что ждет вас на пути в Поляну.

Виест утвердительно покачал головой: мол, понимаю. Однако майора не удовлетворило это покачивание, он решил подкрепить свой вопрос вескими, как казалось ему, аргументами.

— Все села, городки по реке захвачены немцами. Естественно, особенно тщательно ими охраняются мосты, переправы. Это же ловушка. Почему они сейчас палят сзади, не прекращая? Чтобы выдавить нас из Низких Татр. Здесь, в горах, зимой им воевать с нами тяжело, опасно. Значит, повстанческим частям надо объединиться с партизанами в единую силу и воевать.

— Какие партизаны? Единого управления нет, есть только разрозненные отдельные отряды. Я ни с кем не могу связаться по радио, даже с командиром десантников, которые прикрывают наш отход.

Политическое руководство в Дановалах приняло решение уходить в подполье. Но нам уходить некуда, я же не могу бросить войска. Не могу оставаться с одним батальоном, если рядом меня ожидают полки.

Скрипка еще раз попытался разубедить Виеста. Но тот лишь коротко бросил:

— Нет. Не имею права. Решение принято.

Через много лет после войны Иван Иванович Скрипка скажет, вспоминая тот разговор: «Я продолжал убеждать бывшего сановитого генерала, а сейчас побледневшего, согбенного человека. Может, на его роковое решение подействовали суровые условия гор и болезнь? Потому я и не хотел соглашаться. Пытался сказать, что он единственный генерал в Словакии, имеющий богатый опыт командования, что он перенес много трудностей и ему верят словаки. Его авторитет как командующего не пошатнется, если он останется здесь и будет вместе с партизанами руководить борьбой с фашистами».

Но слова Скрипки не встречали понимания. Генерал твердил, что он сам отдал приказ всем идти в Поляну и теперь этот приказ должен быть выполнен.

Вскоре майор понял, переубедить генерала Виеста не удастся. Оставалось одно.

— Господин генерал, — сказал Скрипка, — мне тяжело об этом говорить, но прошу мою миссию считать завершенной. Желаю вам удачи. Доложу об обстановке маршалу Коневу. Сам хочу выйти в западные районы Словакии и продолжить борьбу.

Майор возвратился к своей группе и рассказал о беседе с командующим.

Так разошлись их пути. Каждый пошел навстречу своей судьбе.

Трагический шаг генерала Виеста

Генералы Виест и Голиан попадут в лапы фашистов и будут казнены в застенках гестапо в начале 1945 года. Иван Скрипка, уже в послевоенные годы, станет по крупицам собирать материалы о гибели этих двух словацких патриотов.

Рудольф Виест по национальности словак, проходил службу в чехословацкой армии. Командовал дивизией, которая дислоцировалась в Словакии. В 1939 году выехал за границу. В Лондоне от имени эмиграционного правительства был назначен заместителем министра обороны.

В 1944 году с делегацией лондонского чехословацкого правительства посещает Москву. С началом восстания принимает на себя командование повстанческой армией в Словакии.

Ян Голиан — словак. 24 августа 1944 года поднял восстание, повернул оружие против фашистов и их прислужников из братиславского правительства. До прихода Виеста возглавлял повстанческую армию. Был повышен в звании до бригадного генерала.

Их обоих выследили эсэсовцы. Они окружили сеновал, где уставшие генералы отдыхали, и приказали сдаться. Виеста и Голиана доставили сначала в Банска-Бистрицу, потом в Братиславу.

3 ноября генерал СС Геффле доложил в Берлин: «Живыми пленены военные руководители повстанческого движения генералы Виест и Голиан. Начальник Генштаба полковник Пекник был убит. (До восстания Пекник был начальником Генштаба словацкой армии.)

Противник понес потери, около 150 убитых и около 2000 пленных».

Душитель чешского и словацкого народов Франк пытался использовать пленение Виеста и Голиана в пропагандистских целях. Обратившись с письмом к Кальтенбруннеру, он предлагал считать Виеста чрезвычайно важным политическим пленным, который располагает секретными сведениями о мероприятиях в лагере противника как в Лондоне, так и в Москве. Франк просил допрос генералов поручить лично ему.

Рейхсфюрер СС Гиммлер не посчитался с мнением Франка. Он приказал пренебречь международными конвенциями и допрашивать Виеста и Голиана как партизан.

Как погибли словацкие антифашисты, доподлинно неизвестно и доныне. Ивана Ивановича Скрипку многие годы волновал один вопрос: почему опытный генерал Рудольф Виест сделал этот трагический шаг? Погубил себя, своих заместителей, полторы сотни офицеров и солдат, тысячи пленных угодили в фашистские концлагеря.

О том, что Виест ведет своих людей на гибель, понимал Голиан, сам Скрипка, даже разведчики его группы, хотя никто из них не обладал таким военным опытом и знаниями, как командующий повстанческой армией.

Со временем он пришел к выводу: два обстоятельства сыграли роковую роль — болезнь генерала и оглядка на лондонское эмигрантское правительство. Что сказал бы Бенеш, останься Виест в горах вместе с партизанским руководством? Именно поэтому командующий отвергал предложения о переходе армии к партизанской тактике борьбы. Но ведь в истории Второй мировой войны тысячи примеров, когда армейские подразделения, части, исходя из обстановки, переходили к партизанским методам. Главное — нанести наибольший урон врагу.

Сам же майор Иван Скрипка действовал именно так. Простившись с генералами и их штабом на Козьем Хребте, группа советских разведчиков двинулась в направлении горы Прашива.

На первом же привале он послал радиограмму в штаб фронта, рассказал о беседе с генералом Виестом и просил определить его группе дальнейшую боевую задачу, не исключал выхода в западные районы страны.

Далее группа пошла на северо-восток. По дороге встречались бойцы повстанческой армии. Разные бойцы. Одни хотели продолжать борьбу и искали воинские части или партизанские отряды, другие, бросив оружие, спасали свою шкуру в горах. Видели советские разведчики и паникеров, и тех, кто, услышав русскую речь, убегал подальше. Однако были и те, кто просил принять их в группу Скрипки.

Майор к тому времени был опытным разведчиком, потому действовал осторожно, с оглядкой. Брали не всякого. И тем не менее скоро их группа уже насчитывала десяток словаков.

А переход оказался тяжелым. Зимние горы — суровые горы. Чтобы выжить и уцелеть, Скрипка вел своих подчиненных не по хоженым дорогам, а по тропинкам, по бездорожью, по откосам Низких Татр.

Однажды на привале часовой Степан Рындин доложил: видит большую группу людей. Кто такие? Оказалось, это колонна, в составе которой было руководство восстания, партизаны и часть 2-й чехословацкой десантной бригады.

Скрипка встретился с полковником Асмоловым, а также Сланским, Швермой, рассказал о решении генерала Виеста.

Асмолов подтвердил слова Скрипки, вспомнив, что генерал еще раньше отстаивал мнение: словаки, мол, не умеют воевать партизанскими методами.

— Что поделаешь, — добавил Асмолов, — он выполняет решение своего лондонского правительства.

— Пусть идет, — сказал Шверма, — мы не сможем его повернуть назад. Это его выбор. Нам надо думать о своих делах.

И тут же Асмолов объяснил, что за дела. Оказалось, руководство восстания решило уйти на нелегальную работу, а его назначили командующим партизанским движением Словакии.

Полковник Асмолов пристально посмотрел в глаза Скрипки.

— Нам нужен человек, который возглавит главный штаб партизанского движения. Эта должность предлагается вам.

Предложение Асмолова стало полной неожиданностью для Скрипки. Он сказал, что сообщил обо всем маршалу Коневу и ждет от него приказа. Вскоре приказ пришел: «Даю согласие на назначение майора Студенского начальником главного штаба партизанского движения Словакии».

Теперь все было ясно. Предстояло незамедлительно сформировать штаб и начать работу. Дел невпроворот. Нужно срочно подготовить указания подразделениям десантной бригады. Асмолов уже готовил шифровки в штабы 4-го Украинского фронта и Украинского партизанского движения. Сам Скрипка должен был выслать радиограмму в штаб 1-го Украинского фронта.

Переночевали в лагере на горе Прашива, а с рассветом двинулись на северо-восток. Фашисты сопровождали партизан на всем пути. А путь оказался еще сложнее, чем в прежние дни. Сказывались накопившаяся усталость, недоедание, не переставая шли дожди со снегом. На склонах и обрывах было скользко и опасно. Только утром 1 ноября, после двадцатикилометрового изматывающего перехода, партизаны спустились по крутому склону с горы с отметкой 1.725 в относительно тихую долину под названием Клачанска.

Утром майора Скрипку представили как начальника штаба. Начальником оперативного отдела был капитан Марцелли. С ним Скрипка разработал план разведки района — сел Дубрава, Клачаны, Немецка Монча. Предусмотрели пути выдвижения фашистов из Важской долины в сторону нынешнего партизанского лагеря.

Караульную службу несли десантники из бригады Пршикрыла.

Также Скрипка и Марцелли определили места постов и секретов, выделили дежурные подразделения на случай внезапного появления противника.

По данным разведки, практически во всех селах расположились достаточно сильные гарнизоны фашистов. Разведчикам работалось трудно, но местные жители, несмотря на все опасности, помогали партизанам.

Фашистские каратели охотились за повстанцами, но далеко от основного гарнизона не отходили, боялись. Знали, в горах их ждет «теплый» партизанский прием.

Главным штабом партизанского движения была спланирована операция по захвату оружия, боеприпасов, а также продовольствия у врага. Завершилась она боестолкновением с врагом. Погибли 11 партизан. Правда, фашисты потеряли убитыми 35 человек. Однако успешной эту операцию нельзя было назвать — оружия и боеприпасов не добыли, о времени нападения партизан фашисты узнали заранее от перебежчика.

Жизнь преподнесла предметный урок. Впредь спецоперации следовало готовить тщательнее, в секрете, соблюдая законы конспирации.

Однако и фашисты не дремали. Противник блокировал все населенные пункты. Теперь о прорыве в Высокие Татры и думать не приходилось. Решили действовать в направлении села Погранья. Погода никак не способствовала боевым действиям партизан. Крепчал мороз, на горных перевалах бушевали ледяные ветры.

Иван Скрипка, несмотря на занятость, не забывал своих радистов, часто заходил к ним, справлялся о делах. Как-то радист Каплин молча протянул начальнику штаба наушники. По братиславскому радио шла передача о фашистском параде в Банска-Бистрице. Записав его на пленку, немцы крутили репортаж повторно.

На площади, по которой недавно ходили повстанцы, теперь маршировали солдаты вермахта, празднуя победу. Зачитали обращение командующего фашистскими войсками в Словакии генерала СС Геффле, затем шло вручение наград. Выступил профашистский президент Тисо. Он призывал бороться с большевизмом, провозгласил здравицу в честь Гитлера и великой Германии.

Выйдя от радистов, Иван Скрипка встретился с Асмоловым, Швермой, Сланским, рассказал им о передаче братиславского радио. Решение было единогласным: главному штабу следует усилить антифашистскую пропаганду, больше выпускать листовок, рассказывающих о боевых успехах Красной Армии, шире распространять их в населенных пунктах.

8 ноября партизан ждал новый удар. Начальник радиоузла главного штаба Игорь Аколовский вручил майору Скрипке текст одной из передач братиславской радиостанции. В нем говорилось о пленении в Низких Татрах генералов Виеста и Голиана. Оказывается, их арестовали еще пять дней назад, но сообщили только теперь.

Майор Иван Скрипка читал текст и не верил своим глазам: как же так, военные руководители восстания, заслуженные генералы и сдались в плен к фашистам?.. Снова нахлынули сомнения: мог ли он переубедить Виеста? Может, доказывал плохо, говорил неубедительно. Скрипка вновь и вновь вспоминал тот разговор на Козьем Хребте.

Видя, как переживает майор, полковник Асмолов обнял начальника штаба за плечи:

— Ты, Ваня, не мучайся, они сами выбрали свой путь.

Да, это так. Но есть одно обстоятельство, о котором нельзя не сказать. Впоследствии, анализируя ход партизанской войны в Словакии, Иван Иванович Скрипка пришел к выводу: своим арестом генералы Виест и Голиан, все, кто был с ними, возможно, спасли жизни оставшимся в горах повстанцам.

Ведь фашисты захватили столицу восстания Банска-Бистрицу, провели там парад, наконец, пленили военных руководителей повстанцев. Иными словами, цель была достигнута. Об этом генерал СС Гоффле поспешил доложить в Берлин. А коли так, все боевые дивизии, находившиеся в Словакии, были отозваны на фронт. Им теперь предстояло сдерживать все нарастающий натиск Красной Армии.

Немцы продолжали местные карательные операции, но на тотальную борьбу против партизан сил не хватало. Кто знает, может, это и спасло голодных, плохо одетых, обутых, слабо вооруженных, уставших людей, укрывшихся в заснеженных горах.

Разумеется, не будь всего этого — парада в Банска-Бистрице, пленения словацких генералов, фашистам все равно пришлось бы снять эти дивизии и бросить их навстречу наступающим советским частям. Но в данном случае и то и другое совпало. И разделить эти события невозможно. Да и не нужно.

Миссионеры Сегмер и Грин

Однако не все выжили на той страшной войне. Погибли коллеги Ивана Скрипки, офицеры английской и американской военных миссий. И капитан Джеймс Хольт Грин, руководитель миссии США, и майор Джон Сегмер из Великобритании являлись, как и он, разведчиками.

Грин, которому в ту пору было лет тридцать пять, служил в разведотделе при 15-м авиационном корпусе. В сентябре 1944 года прибыл в Банска-Бистрицу из итальянской базы в Пизе. Поддерживал радиосвязь с американским командованием в городе Бари (Италия).

Миссия состояла из двух групп. Первая носила название «Дэвис», вторая — «Хоузебоат». В каждую входило три человека — руководитель, переводчик и радист.

Сегмер, майор британской армии, был на десять лет старше своего американского коллеги. На аэродром «Три дуба» прибыл в октябре 1944 года. Англичане работали в основном на территории Венгрии.

Грин находился при штабе 1-й чехословацкой армии в Словакии. 28 октября миссия вместе с воинами 2-й десантной бригады и партизанами ушла в боевой рейд.

Сегмер с выходом в горы находился в партизанской бригаде «Яношик».

Кроме сугубо разведывательных заданий, миссии собирали в Банска-Бистрице американских и английских летчиков, которые были сбиты в ходе воздушных боев над территорией Словакии, а также военнослужащих США и Британии, бежавших из концлагерей. Дальнейшая цель — эвакуация их на родину.

Так, 1 октября Джеймс Хольт Грин сообщил в Бари, что готов эвакуировать 26 человек, среди которых американские пилоты, новозеландские военнослужащие, сумевшие покинуть фашистские лагеря, раненые французы. Руководитель миссии также просил прислать медикаменты, перевязочные материалы, чтобы передать их восставшим.

Помощь долго не приходила. Грин терялся в догадках. Оказалось, когда в Татрах стояла ясная, солнечная погода, в Италии она была нелетной. Только 7 октября шесть самолетов, прозванные «летающими крепостями», приземлились на аэродром «Три дуба».

Уже на следующий день в связи с осложнением обстановки часть личного состава и имущества была перевезена в город Брезно. Грин отправил несколько радиограмм своему руководству о необходимости эвакуации миссий.

24 и 25 октября сотрудники миссий уже выехали на аэродром и ждали самолеты. Но самолетов не было. Возможно, опять помешала нелетная погода. Однако оказалось, что в тот день 15-й авиакорпус бомбил Братиславу. Это говорило само за себя. В Банска-Бистрице также установилась летная погода.

27 октября сотрудники миссий и все, кто не смог эвакуироваться, переехали в Доновалы, разместились в туристическом отеле.

Американцев Джеймс Хольт Грин разделил на группы. Решение верное, так легче совершать переход, да и при нападении фашистов малая мобильная группа вернее ускользнет от преследователей.

28 октября сотрудники миссий вместе с армейскими подразделениями словаков двинулись в горы. После первого нападения немцев некоторые, чтобы облегчить переход, выбросили наиболее тяжелые предметы. Среди этих «предметов» были и банки с продовольствием. Пройдет несколько дней — и офицеры миссии горько пожалеют о своем поступке.

После тяжелого перехода американцы и англичане выйдут на партизанскую базу близ горы Прашива. Хотя землянки были до отказа забиты людьми, сотрудников миссий приютили, разместили.

Через три дня — снова в поход. Грин решил не оставаться с бригадой, а пойти дальше, чтобы пробиться на соединение с наступающими советскими войсками.

Пятнадцать часов они находились в пути. Непрерывно шел снег, все вымокли, замерзли. Поднявшись на гору, бойцы бригады и сотрудники миссии стали спускаться вниз, достигли леса.

Практически все продукты оказались полностью израсходованными. Лошади забиты на мясо и съедены. Некоторые американские летчики простудились и заболели.

Посоветовавшись между собой, летчики решили идти в близлежащую деревню за продуктами. Группа, возглавляемая военным пилотом Шефером, была захвачена фашистами в плен. После этого сотрудники миссий разместились в лагере словацкой бригады.

Однако вскоре и этот лагерь пришлось покинуть. На него неожиданно напали немцы.

После войны с помощью военно-воздушного атташе США в Чехословакии Ивану Ивановичу Скрипке удастся отыскать архивные материалы, рассказывающие о действиях англо-американской миссии в период словацкого восстания. О том эпизоде в архиве сохранился интересный документ. Неизвестный участник событий так рассказывает об уходе бригады из-под ударов немцев.

«Мы пошли в направлении одного из главных хребтов Низких Татр — высоты Дюмбиер. Шли, пригибаясь, так как пули свистели над нашими головами. Бригада уходила из-под обстрела в разных направлениях. Иногда нам казалось, что командование теряло управление.

Около полудня мы вышли на гору, где царила снежная буря, усиливавшаяся с каждой минутой. В этот день наш обед состоял из сырого мяса убитого зверя. Затем погода превратилась в настоящий ад. Не было видно спины впереди идущего человека, хотя мы держались друг от друга на очень близком расстоянии, чтобы не потеряться. Через пару часов часть наших летчиков утратила способность двигаться и не могла идти дальше.

…Уже несколько раз сквозь свист ветра и шум снежной бури до нас доносилось завывание волков. Был жуткий холод. Лица и руки людей обмерзли. Каждый думал о спасении где-нибудь в густом лесу. Но где его найдешь в этой горной пустыне, в этом царстве холода, снега и камней?..»

И все-таки вскоре начался спуск с вершины. Ветер ослабел, вьюга утихла. А самое главное — отстали немцы и их выстрелы звучали изредка и где-то далеко и глухо.

Людей мучил голод. Джеймс Хольт Грин, начальник американской миссии, попросил командира бригады продать им за золото продукты. Комбриг вместе с офицерами бригады только рассмеялись в ответ. Полковник отдал команду поручику и двум солдатам неотступно находиться вместе с сотрудниками миссий и всячески помогать им.

Вскоре, во время очередного перехода, они встретили партизан. Те как могли обогрели их, накормили фасолевым супом с кониной.

Теперь в деревни, которые попадались по дороге миссий, ходили поручик и его бойцы. Они возвращались с тяжелым рюкзаком, где были продукты.

Однажды они сказали, что нашли заброшенный шахтерский поселок и там можно укрыться. Миссии поселились в поселке.

26 ноября Грину сообщили, что руководитель английской миссии Сегмер, который ушел после захвата немцами Банска-Бистрицы, возвратился в Словакию. Они встретились. Сегмер сообщил, что поддерживает связь с Бари из села Поломки, где сейчас находится его группа. Грин тут же вызвался проводить Сегмера до села и попытаться связаться со своим руководством на базе. Они ушли, а через два дня немцы напали на шахтерский поселок. Погибли несколько десятков бойцов бригады, а остальные с боями отошли в направлении горы Дюмбиер. Вместе с ними отступили и сотрудники миссии. Потом ночью пришлось вернуться, а утром двинуться в сторону села Поломка, куда недавно ушли Грин и Сегмер.

Сотрудники англо-американской миссии воссоединились в горной местности севернее села Поломка. Они поселились в горном отеле «Велький бок». Местные жители помогали американцам и англичанам выкладывать, а ночью поджигать сигнальные костры. Офицеры миссии ждали прилета самолетов с продовольствием, оружием, боеприпасами.

24 декабря все вместе отпраздновали сочельник. Они еще не подозревали, что их уже выследили фашисты. Рано утром раздалась стрельба. Немцы, власовцы окружили отель.

Майор Станек был ранен. Американцев и англичан взяли в плен. Среди них оказались и руководители миссий капитан Джеймс Хольт Грин и майор Джон Сегмер.

Их сначала доставили в Братиславу, а потом в лагерь Маутхаузен. Здесь на допросах били, пытали, издевались. Потом по указанию Гиммлера арестованные были повешены.

Так погибли от рук фашистов руководители и сотрудники английской и американской военных миссий в Словакии.

В царстве метели и холода

Партизанская доля — тяжкая доля. Бои, переходы, вновь бои. В ноябре, уходя от превосходящих сил фашистов, партизаны карабкались к вершинам горы Хабенец. Немцы преследовали их по пятам. Надо было спасти главный штаб партизанского движения, бойцов для будущих боев.

Отход прикрывали десантники полковника Пршикрыла. Скрипку волновало одно — еще не вернулась разведка, и они не знали, что ждет их впереди. К счастью, убитых и раненых среди партизан не было. Спасал густой лес. Немецкие минометчики и артиллеристы не видели целей и поэтому били по площадям. А от такого огня толк небольшой.

Внизу, откуда уходили партизаны, каратели поджигали дома, сторожки, строения. Скрипка шел рядом с руководителем партизанского движения Словакии полковником Алексеем Асмоловым. Полковник поднимался в гору тяжело, мучила одышка. В свои тридцать восемь лет он надорвал сердце и теперь держался, пожалуй, на силе воли.

Гора Хабенец встретила партизан сильным ветром и снегом. Это было какое-то царство метели и холода. Днем потемнело, словно сгустились сумерки. Выяснилось, что никто не знает этой местности, даже словаки. Сюда в мирное время редко кто забредал. А теперь вот жизнь заставила.

По приказу Асмолова Скрипка вместе с капитаном Кухтой ушли вперед, в голову колонны, чтобы выбирать дорогу.

В такую пургу ни компас, ни карта не помощники. Путь нащупывали длинной палкой. Откровенно говоря, никто не знал, правильно ли они идут. Но главное было идти, двигаться, бороться с пургой. Как-то, в проблеске снегопада, увидели группу немцев. Сбросили с плеча оружие, но выстрелов ни с той, ни с другой стороны не прозвучало. Автоматы и винтовки замерзли, затворы не открывались. Разумеется, у фашистов было то же самое.

Вновь налетел вихрь, стало темно. Партизаны вытащили ножи, примкнули штыки. Казалось, сейчас каратели нападут, но те словно исчезли.

Шли более десяти часов. Чувствовалось, скоро начнет смеркаться. Стали спускаться вниз и вскоре увидели очертания долины. Партизаны находились на южных скатах горы Хабенец.

Спуск оказался не легче, чем подъем. Но вот все страдания позади. Уставшие, мокрые, ослабевшие люди вступили в долину. Где-то там впереди должен начаться лес. Однако уже стемнело, и где он, этот лес, можно было только догадываться. Но вот через полчаса пути, у ручья, появились первые деревья. Все остановились. Руководство собралось вместе — Асмолов, Сланский, Пршикрыл, Скрипка с Кухтой.

Асмолов, оглядев всех, спросил своего начштаба:

— Иван, а ты не видел Шверму?

Все тревожно посмотрели друг на друга. Шверма шел где-то в центре колонны. Он был очень болен, а тут такой переход. Устали все, но полковнику Пршикрылу пришлось найти несколько человек покрепче и послать их на поиски Швермы.

Скрипка вместе с Марцелли занялись выставлением постов. Лес ожил, запылали костры. Начштаба знал: опасно зажигать костры, но и без них нельзя. Спасало то, что на лес опускался густой туман.

Сам Иван Иванович, сделав свою первоочередную штабную работу, присел у костра, где сушил одежду порученец Сланского немец-антифашист Мартин Вайкерт. Присел и тут же провалился в сон.

На рассвете все узнали: погиб, замерз при переходе Ян Шверма — один из руководителей компартии Чехословакии, добрый, жизнерадостный человек. Его окоченевший труп отыскали в снегах десантники Пршикрыла.

11 ноября партизаны похоронили Шверму в верховьях Ломнистой долины со всеми воинскими почестями. А дальше стали подсчитывать потери. 90 партизан погибли во время этого ледового перехода.

Руководители стали думать, как жить и бороться дальше. Пршикрыл предлагал рассредоточить силы, мол, концентрация частей затруднит маскировку и снабжение. Скрипка не согласился с комбригом. Надо быть вместе, в едином кулаке, а вот местность и обстановку следует изучить получше. «Кстати, следует сразу провести рекогносцировку и организовать круговую оборону», — резюмировал начштаба партизанского движения.

Руководство партизанского движения согласилось с мнением Скрипки. Было принято решение установить место расположения главного штаба, наладить связь с партизанскими отрядами и бригадами, консолидировать действия.

Не откладывая надолго, организовали группу под командованием Ивана Ивановича, и она отправилась на рекогносцировку. По дороге встретились незнакомые люди. Оказалось, это командир партизанского отряда Константин Данилов. Несколько дней назад они вышли в Ломнистую долину и уже приступили к оборудованию своего расположения.

Данилов ушел к Асмолову, Скрипку с товарищами проводили к домикам, в которых расположились партизаны-даниловцы. Здесь он познакомился с помощником командира отряда Франтишеком Шадеком. Тот на время стал экскурсоводом по партизанскому расположению. Словом, вскоре определились, где будет квартировать штаб, где разместятся радисты. Некоторых бойцов отряда Данилова решили поселить в нижнем домике. Десантникам Пршикрыла придется передислоцироваться в соседнюю долину Вайсковскую.

Спланировали размещение боевого охранения — где поставить секреты, где — огневые точки. Хотелось обеспечить крепкую оборону всей долины. Надоело бегать от фашистов. Сделать это казалось вполне возможным: Ломнистая долина тянулась на десяток километров с севера на юг. От северных ветров ее прикрывал высокий хребет Хабенец, на юге, словно сторожевая застава, подход охраняло село Ясене. Важно, что сельчане всей душой восприняли словацкое восстание и были готовы помогать партизанам.

Через долину протекал ручей, который впадал в реку Грон. По берегам ручья — густые хвойные и лиственные деревья, вдоль него — каменистая гужевая дорога. По ней до войны вывозили лес. Теперь она была в запущенном состоянии, телеги пройти по ней не могли, но для передвижения людей оставалась вполне пригодной.

Строений в долине оказалось немного — два лесных домика, несколько сараев для хранения сена.

Первым делом партизаны принялись за строительство землянок. Делать это было непросто, поскольку наряду со строительством постоянно вели разведку. И если внизу в долине снега почти не было, то в горах он выпадал практически каждый день. Порой за ночь наметало сугробы в два-три метра. Потому разведчикам приходилось несладко, проходы пробивали в глубоком снегу, утрамбовывали, и только потом по ним шла разведка. Так, дорога от лагеря партизан до южной точки долины — села Ясене занимала несколько часов. Тем более что партизаны никогда не шли налегке, с собой приходилось брать оружие, боеприпасы, взрывчатку.

Думали и о безопасности лагеря, чтобы партизанские тропы не стали демаскирующим фактором для фашистской авиации.

Главный штаб партизанского движения жил своей обычной каждодневной напряженной жизнью: специально посланные группы искали связь с соседними отрядами, разрабатывались операции по диверсионной деятельности в горных условиях, зимой шел поиск способов передвижения партизан по снежной местности, подхода их незамеченными к вражеским гарнизонам.

Надо сказать, что партизаны рвались в бой. Неоднократно в рейды выходили словаки Й. Льетавец, Б. Лаушман, Ц. Кухта.

Работа по установлению контактов с партизанскими отрядами тоже давала свои результаты. Штаб партизанского движения посетил командир отдельной диверсионной партизанской бригады Герой Советского Союза Вячеслав Квитинский. Бойцы этой бригады прошли Украину, Польшу и вот теперь воевали в Словакии. Был издан приказ главного штаба партизанского движения о преобразовании соединения в особую партизанскую бригаду имени Климента Готвальда.

Побывали в штабе и командир бригады имени Сталина Герой Советского Союза Алексей Егоров, а также комбриги Николай Волков и Семен Морозов.

Все они хотели получить оружие и боеприпасы. К сожалению, штаб не мог им в этом помочь. Но майор Иван Скрипка и его офицеры снабжали партизанских командиров ценной информацией, а также деньгами.

В этой большой и многообразной работе главного штаба были и свои сложности. Так, вскоре после обустройства бригады полковника Пршикрыла в Вайсковской долине стало ясно, что комбриг не очень-то горит желанием переходить к активным партизанским действиям. Единственным его стремлением было сохранение раздробленных сил бригады до прихода Красной Армии.

В ту пору командующему партизанским движением полковнику Асмолову и начштаба Скрипке приходилось направлять в бригаду вот такие приказы:

«Т.т. Пршикрылу, Глидеру.

1. Я должен вас обоих в последний раз предупредить о той ответственности, которая лежит на вас за судьбу бригады и ваши действия. Поймите, что вас чехословацкий народ или прославит или покроет позором.

Откажитесь от беспечности и несерьезного подхода к делу. Осознайте всю сложность действий в тылу врага, особенно в зимнее время, в горных условиях. Прекратите бегать со своими людьми от первых выстрелов противника. Учтите, что всякий уход от противника без боя деморализует людей, и уход без боя вызывает больше потерь, чем в бою.

Следует заранее продумать план обороны. Основа его — разведка, хотя бы заблаговременная сигнализация о подходе карателей, и активная оборона методом засад…

Желаю успеха. Близок день торжества борцов чехословацкого народа. Скоро и на нашей улице будет праздник.

Крепко жмем ваши руки.

Асмолов, Студенский.

16.12.1944 года».

Правда, были приказы и другого содержания.

«Т.т. Квитинскому, Денисову, Матвееву.

1. Ваши донесения от 21.12.1944 года получили.

2. Выражаем вам и всему личному составу благодарность за то, что вы в сложившихся трудных условиях успешно выполняете поставленные задачи — наносите по врагу чувствительные удары…

Желаем дальнейших боевых успехов.

Асмолов, Сланский, Студенский.

25.12.1944 года».

Разумеется, главному штабу партизанского движения Словакии во главе с майором Иваном Скрипкой приходилось заниматься разными проблемами. Например, создавать партизанские части. Так, из разрозненных небольших отрядов Суркова, Белова, Киреева был сформирован 1-й партизанский полк, чуть позже — 2-й и 3-й. Назначены командиры.

В то же время среди приказов можно найти документы следующего содержания: о злоупотреблениях командира 3-й роты 2-го партизанского полка имени Яна Швермы и расстреле перед строем за мародерство, или о том, что немцы заминировали ясенскую электростанцию и надо приложить все усилия для ее спасения.

Первоочередное внимание главный штаб уделял разведке. Информация стекалась из бригад, отрядов, от разведчиков, засланных в далекий тыл врага. Но эти сведения надо было обобщить, проанализировать, составить по ним донесения о состоянии гитлеровских войск, их передвижениях к фронту и обратно в тыл, о военной продукции чехословацкой промышленности, работающей на фашистов, о площадках Фау-1 и Фау-2, о германских и венгерских соединениях, ведущих бои с наступающими советскими войсками.

И, конечно же, партизаны должны были внимательно следить за противником, который непосредственно противостоял им. Речь шла о 14-й дивизии СС, карательной группе Шилл, 178-й дивизии «Татра», 18-й дивизии СС «Хорст Вессель», бригаде СС «Дирлевангер».

Своевременность развединформации во многом зависела от связных главного штаба, их выносливости, умения ориентироваться в сложной обстановке, смелости и находчивости.

Вот лишь один эпизод из боевой практики связников главного штаба.

Из рейда в Словацкое Рудогорье, где располагался партизанский полк Каличенко, возвращались Стальной, Кукушкин, Рындин и Якименко. Они доставили Каличенко приказы руководства, получили пароли и адреса явок в городах и селах Словакии, а также несли с собой три миллиона крон.

Связные штаба вброд форсировали реку Грон и стали обходить село Предайна. В селе стояли фашисты. По дороге разыгралась сильная пурга, не видно ни зги. Сбившись с дороги, партизаны вышли на окраину села. Неожиданно наткнулись на забор и увидели в снежной пелене немца — он вышел справить нужду. Фашист попытался вытащить пистолет, но Якименко уже поднял автомат: шуметь нельзя. Партизан приложил палец к губам. Немец молчал. Так и разошлись. Когда партизанскую группу поглотила пурга, фашист стал кричать, стрелять из пистолета, но напрасно. Три миллиона крон и ценные сведения были доставлены в штаб.

Активность партизан, разумеется, не осталась не замеченной немцами. В долине реки Грон стали появляться гитлеровские пеленгаторные машины. Они засекли работу партизанских радиостанций в Ломнистой долине.

Вскоре каратели организовали спецоперацию против партизан. Они напали рано утром. Начштаба Скрипка и Егоров заночевали в землянке Асмолова. Услышав выстрелы, они бросились к штабу. Бой шел в районе расположения 3-й роты. Все штабные работники заняли выгодный оборонительный рубеж и готовы были вступить в бой.

Майор Иван Скрипка взял командование на себя. Из бригады Данилова прибыл посыльный, сказал, что бой разгорается, немцы вводят новые силы. Но партизаны тоже не дремали, они также подняли три роты, которые поспешили на подмогу товарищам. Каратели, не выдержав огня, стали сползать вниз. Одновременно фашисты усилили минометный огонь, подтянули пушки.

Скрипка понимал, допустить прорыва немцев через боевые порядки партизан нельзя. Там, в глубине, — радисты, тыловики, да и сам начальник партизанского движения полковник Асмолов.

К счастью, положение партизанских подразделений было выгодным. Они находились выше противника и активно поливали его огнем.

Карательная операция закончилась для немцев неудачей. Они вынуждены были отступить. Иван Скрипка приказал выставить заслоны, вынести с поля боя убитых и раненых. Погибли пять человек, ранены — двенадцать. Потери фашистов были значительно больше.

Создать в Праге надежную резидентуру

Война по страшному испытывает человека. Гнет его, ломает, ставит порой перед ним, казалось бы, невыполнимые задачи. И разница в сравнении с мирным периодом лишь в том, что задачи эти нельзя не выполнить. Ибо от их воплощения во фронтовую действительность зависит не только твоя жизнь, но и жизни сотен, а возможно, и тысяч людей.

Так, или примерно так, размышлял начштаба партизанского движения Словакии майор Иван Скрипка-Студенский. Поначалу, получив радиограмму из штаба 1-го Украинского фронта, он долго не мог прийти в себя. Перечитывал ее текст еще и еще раз. Первая реакция была вполне естественная: «Да они что там, с ума посходили?» Партизаны загнаны в горы, их обложили со всех сторон, то и дело идут тяжелые бои с карателями. Помощи практически ждать неоткуда, не хватает боеприпасов, продовольствия, медикаментов. Вокруг — снега, стужа, ледяные горы. И как раз в этот момент партизанская радиостанция принимает радиограмму, в которой штаб фронта требует в кратчайшие сроки создать в Праге надежную резидентуру. Задачи ее понятны — фронт наступает, нужны разведданные.

Поначалу Скрипке казалось, что человек, подготовивший радиограмму, совершенно не знает, в какой крайне сложной обстановке находится штаб партизанского движения. А сроки для создания резидентуры были вообще немыслимые. Ну как он, сидя в заледенелых Татрах, в плотном кольце фашистов, сможет развернуть резидентуру в Праге? Где они, а где Прага?.. Тем более что на сегодняшний день у Скрипки в столице ни одной зацепки. Да и откуда этим зацепкам взяться, если со дня своего прибытия он не вылезает с гор…

Однако выполнять приказ надо. Немного успокоившись, все взвесив, Иван Иванович пришел к выводу: те, кто прислал ему эту радиограмму, прекрасно просвещены в обстановке на территории Словакии. Но, возможно, другого выхода у них нет.

Что ж, вздыхать и злиться — дело малопродуктивное. Надо действовать. В голове засела мысль: как преодолеть расстояние от их лагеря в Низких Татрах до столицы? Попытаться добраться напрямую — безумство. Значит, следовало искать какой-то окружной путь. Но какой? Прежде всего нужны люди, у которых есть родственники, знакомые в Праге. Но где найти таких людей?

Разведчики-связные штаба партизанского движения бывали с заданиями в Будапеште, Кошице, Пардубице, Братиславе и даже в Вене, но до Праги не доходили. Далековато, да и опасно. Как-то он направил связного через словацкую границу. Казалось бы, и документы у него были в порядке, и партизан опытный, но преодолеть пограничную охрану не смог. Везде были немецкие пограничники, а в близлежащих населенных пунктах расклеены листовки: нарушители границы расстреливаются на месте.

Значит, надо было искать другой маршрут и более смелого и умелого партизана. Первым делом Скрипка обратился к Сланскому. Просьбу свою залегендировал: мол, надо в Прагу послать партизанских разведчиков, нет ли там надежных людей. Сланский долго думал, но потом лишь развел руками — у него таких людей не было.

Не смог помочь и Юлиус Шефранек, редактор словацкой газеты.

Решил обратиться к Лаушману, члену партизанского Военного совета, руководителю партии чехословацких социал-демократов. Перед войной он работал в Праге, возможно, там остались старые знакомые.

Лаушман прибыл к восставшим из Лондона через Москву. Прошел вместе со всеми тяжелыми горными дорогами, так же мерз, голодал, сражался против фашистов. Всегда по-доброму относился к майору Скрипке. Лаушман попросил немного времени, чтобы подумать. Уже через час он сказал начштаба:

— В отряде Данилова есть молодой боец. Фамилия его Корчиш. Отец был руководителем рабочих социал-демократов в столице, мать и сейчас живет в Праге. Парень достойный.

Что ж, теперь следовало познакомиться с этим достойным парнем. Дело-то сложное, опасное и очень ответственное.

Скрипка отправился в отряд Данилова. Поговорил с командиром. Тот тоже хорошо отзывался о Корчише. И вот, наконец, беседа Ивана Ивановича наедине с Корчишем. Действительно, молодой человек жил и учился в Праге, отец умер накануне войны, а мама и до сих пор там. «Хотелось бы увидеть ее, — улыбнулся партизан, — да вот война…»

Майор поинтересовался родственниками, знакомыми. Парень рассказал, что у отца было много друзей, знакомых, и не только в рабочей среде, но и среди юристов, офицеров бывшей чехословацкой армии. Ответ бойца обрадовал Скрипку. Начштаба осторожно намекнул, что есть задание командования с выездом в Прагу, добавил: Корчиша рекомендует Лаушман.

Оказалось, Лаушман был другом его отца, и Корчиш высоко ценит рекомендацию руководителя социал-демократической партии. Разумеется, Корчиш согласился пробраться в Прагу и выполнить задание. Дело оставалось за малым, как шутят разведчики, подготовить молодого партизана к выполнению ответственного и опасного задания. Следовало придумать и отработать легенду, под прикрытием которой он мог ехать в столицу. Но этого было мало. Возникал вопрос: где, например, находился молодой человек в течение последних лет, после того как его вуз в Праге закрыли? Нужна еще одна легенда. Предстояло Корчишу подобрать паспорт, фамилию и имя, которое, пусть и на время, стало бы для него родным.

Всем этим стали заниматься незамедлительно. Через несколько часов упорной работы Корчиш уже многое усвоил. Парень он был смышленый, наблюдательный и любознательный. Студенческие годы не пропали даром. Вузовские знания помогали в освоении разведматериала.

Был один недостаток — молодость. В другой раз Скрипка наверняка бы усомнился: ну, какой из этого студента резидент? Теперь все наоборот — начштаба очень надеялся на Корчиша. А молодость?.. В конце концов, это недостаток, который быстро проходит.

На следующее утро начальник контрразведки штаба партизанского движения Йозеф Летко вручил Корчишу паспорт и деньги. Теперь партизан стал слесарем Подберезовских металлургических заводов.

Майор Иван Скрипка провел еще одну беседу с Корчишем, проводил до села Ясене. Там партизанский извозчик посадил будущего резидента в телегу, стеганул кнутом жеребца. Дорога предстояла до Банска-Бистрицы. Оттуда Корчиш должен был выехать в Братиславу, а дальше через Вену — в Прагу.

Важно, что выехал он как раз накануне Нового года. Пограничники тоже люди, им надоела служба, и они спешили домой. Словом, партизан благополучно добрался до дома. Материнской радости не было конца — приехал сын, живой, здоровый. Корчиш рассказал матери о своем задании. Она взялась ему помогать. Да ей и не привыкать. Когда-то помогала мужу в профсоюзных, партийных делах, теперь сыну.

Мать стала основным связником сына. Она «подняла» старые адреса, возобновила знакомства с надежными друзьями — почтовым работником Глухим, его сыном Йозефом — слесарем на пражском авиазаводе, бывшим армейским офицером Филиппом. Так подбиралась небольшая, но надежная группа людей, ставшая вскоре основой для развертывания резидентуры. С Йозефом Глухим была оговорена возможность приема советских десантников.

Через две недели после того, как Скрипка усадил молодого партизана в телегу и отправил в Банска-Бистрицу, Корчиш возвратился на базу.

Дело было сделано. Он рассказал о том, что успел наработать. А наработки, откровенно говоря, оказались неплохие. Теперь в Праге группа местных патриотов готовилась вступить в борьбу с фашистами. Они ждали сигнала из Центра. Перед Скрипкой лежал доклад, написанный рукой Корчиша. В нем фамилии агентов, адреса, пароли, их краткие характеристики, информационные и боевые возможности.

В штаб фронта в тот же день ушла радиограмма:

«Директору. 11.01.45 возвратился Корчиш. Вместе с матерью Миладой Корчишевой он подобрал надежных людей, которые готовы принять радистов и обеспечить их соответствующими сведениями о противнике, пражской военной промышленности и другими интересующими вас данными. Даю адреса, пароли…

Место выброски парашютистов по обстановке юго-восточнее окраины Праги… Парашютисты должны выйти на село Неханице. Ориентир — гостиница Рене. Свой багаж они надежно забазируют в районе приземления. Документы должны быть по возможности из районов Силезии. Передвигаться без груза целесообразнее в дневное время.

В целях безопасности рекомендую Миладу Корчишеву к дальнейшей работе не привлекать.

Сомов».

Разведуправление фронта не замедлило воспользоваться возможностями резидентуры в Праге. Двое советских парашютистов приземлились в Пругоницком парке, спрятали багаж и двинулись в направлении села Неханице. Вскоре они были уже в доме Глухих. Хозяин, его жена, дочери тепло приняли посланцев Страны Советов. Гости назвались Сулигой и Штефаном. Разумеется, это были псевдонимы.

Под именем Сулиги действовал командир группы Иван Курилович, более известный как Лукашевич. Он родился в Брестской области, потом немало помотался по миру, жил в Аргентине, в Буэнос-Айресе, воевал в интербригадах в Испании, был тяжело ранен. В 1939 году интернирован во Францию. Нелегально перебрался в Польшу, потом в западные районы Советского Союза. Участвовал в партизанском движении в районе города Львова.

Радист Штефан Колар — родом из Прикарпатья. Накануне венгерской оккупации бежал в Советский Союз. На границе был задержан. Вступил в Чехословацкий батальон, который формировался в СССР. Позже прошел переподготовку, стал радистом и вместе с Куриловичем заброшен в Прагу.

Никаких подробностей из биографии гостей хозяева, разумеется, не знали. Да им было и не нужно. Главное — прислали двух советских разведчиков, которым пражские патриоты готовы были помогать.

Началась напряженная разведработа. Группа действовала очень эффективно. И это, к сожалению, не ускользнуло от внимания гестапо.

После четырех месяцев интенсивной работы радиостанция Штефана Колара попала в гестаповскую разработку. Начались слежка, аресты. Были схвачены Курилович и Глухих. Их бросили в камеры пражской тюрьмы Панкрац. Однако фашисты не успели их казнить — вспыхнуло пражское народное восстание, и узники вышли на свободу.

Так завершилась одна из спецопераций по созданию резидентуры в Праге, организованная майором Скрипкой-Студенским по заданию разведуправления 1-го Украинского фронта.

«Вы и штаб подвергаетесь опасности…»

…Январь 1945 года выдался для партизан особенно тяжелым. Казалось бы, победа близка. Мощно наступает Красная Армия. Свое оружие против бывшего союзника — Германии повернула румынская армия. Ее наступающие части овладели городом Брезно. Однако немцы не простили румынам предательства. На банска-бистрицком направлении всеми своими силами они обрушились на румынские подразделения и партизанские отряды.

Контрразведывательный отдел главного штаба партизанского движения Словакии зафиксировал участившиеся случаи засылки в горы фашистской агентуры. В Брезно разоблачили работу шпионской школы. Стало известно, что она уже сделала выпуск — 28 агентов ушли к партизанам. Еще 150 курсантов готовились к диверсионной деятельности. Но им не суждено было свершить свои грязные дела. По школе нанесла бомбовый удар советская авиация.

Активизировались и каратели. Теперь они чаще выходили в горы. Партизаны понимали: это последние, судорожные «змеиные укусы» врага. Вскоре им предстоит бегство. Однако известно, недобитая змея в последнем броске очень опасна.

Главный штаб партизанского движения получил указание готовиться к выходу на соединение с частями Красной Армии. Предстояло пересечь линию фронта. Началась непосредственная подготовка к сложному переходу. В это время на запад двинулись и фашисты. Они минировали и взрывали промышленные предприятия, аэродромы, административные здания, пытаясь нанести как можно больший урон стране, которую им приходилось покидать. Так было в Советском Союзе, в Польше, теперь черед дошел и до Словакии.

Главному штабу стало известно, что фашисты заминировали электростанцию, которая снабжала энергией большой жилой район и металлургический комбинат в Подберезовой.

Партизаны выбили врага с электростанции и не дали ее взорвать.

Случались в ту пору и весьма своеобразные боевые задания. Так, например, в населенном пункте Ясене располагался венгерский полк. Были получены первые данные, что бойцы полка готовы перейти на сторону партизан.

Майор Скрипка с небольшим сопровождением выехал в расположение венгерской воинской части. Но в штабе командира полка не оказалось. Офицеры заявляли, что готовы повернуть оружие против немцев, но все ссылались на решение командира.

Скрипка и его люди ждали венгерского полковника всю ночь. Комполка так и не появился в расположении. Оказывается, он уехал в вышестоящий штаб, а что случилось дальше, было никому не известно.

Утром партизаны покинули полк. После них поднялись и венгры, они ушли на запад вслед за своими хозяевами — немцами. Правда, пропагандистская работа не пропала даром — арьергардное подразделение полка сдалось партизанам отряда Егорова.

Партизаны в боях с фашистами старались полагаться только на свои силы. Стояла зима, в горах лежали туманы, неистовствовали вьюги и чаще всего из штаба 4-го Украинского фронта приходили радиограммы следующего содержания: «Погода нелетная. Обеспечить боеприпасами и взрывчатыми веществами не можем. Пользуйтесь боеприпасами и взрывчаткой, брошенной отступающим противником».

Совет был хороший. Но противник почему-то весьма неохотно бросал свои боеприпасы и взрывчатку.

По приказу штаба фронта то одна, то другая партизанская бригада уходила на запад.

Активно в эти дни действовала и партизанская разведка. Майор Иван Скрипка понимал, как необходимы их разведданные наступающим частям. Так, в феврале 1945 года они передали радиограммы, вскрывающие группировки противника в районе Ружомберок, где были расквартированы 10 тысяч немецких солдат. Подробно доложили об оборонительных укреплениях фашистов по западному берегу реки Нитра до реки Дунай, вдоль шоссейной и железной дорог Врутки — Жилина — Чадца, на участке Влахи — Любела, рассказали о минировании шоссейных дорог Микулаш — Ондрашова, моста через реку Ваг, железнодорожного моста в населенном пункте Медзиброд, водосточной трубы вдоль шоссе Немецка — Брусно.

В радиограммах главного штаба партизанского движения Словакии постоянно отражались оперативная обстановка, передвижение войск противника.

С 8 по 10 февраля в штабе фронта знали: 8-я венгерская пехотная дивизия проводит передислокацию своих сил из Банска-Бистрицы в Подберезову, в трех километрах от Брезно размещено 300 немцев и власовцев, в долине южнее села Лопей — 2000 фашистов с 10 танками.

15 февраля партизанская разведка в селе Св. Мары засекла штаб артгруппы микулашской группировки фашистов, в селе Полудзка — штаб бронетанковой дивизии, в селе Плоштин — штаб артиллерийского полка.

Эти разведданные партизаны использовали и в своих целях — для разгрома врага.

6 февраля при обстреле обоза по дороге Замостье — Предайна было убито 22 и ранено 30 немцев. 7 февраля в районе Осада уничтожено 800 метров телефонной связи. 8 февраля при налете на гарнизон села Св. Ондреи захвачен венгерский штаб с документами. Взято в плен 5 офицеров и 32 солдата. 9 февраля группами подрывников из бригады Цыприха на участке дороги Ратково — Тураны подорван воинский эшелон противника. Разбиты паровоз и две платформы с танками.

Немцы в свою очередь тоже огрызались, отвечали контрударами. О сложности положения партизан говорит телеграмма, отправленная из штаба фронта 17 февраля 1945 года:

«Асмолову. Обстановка вокруг вашего лагеря чрезвычайно напряженная. Вы лично и ваш штаб подвергаетесь опасности… Мы не можем вам помочь. Учтите, ваша безопасность не является вашим личным делом. Примите меры по обеспечению безопасности штаба и себя».

В свою очередь Готвальд лично приказывает Сланскому и Лаушману идти на соединение с частями Красной Армии.

Наряду с этими тревожными, предупреждающими сообщениями были и радостные. Главный штаб узнал, что партизанские бригады Квитинского, Садиленко, Биелка, Шукаева успешно вышли из вражеского тыла и встретились с нашими наступающими частями.

Главный штаб партизанского движения также подготовил группы бойцов для встречи с советскими войсками. Одну возглавил Кукушкин, другую — Быков.

Вскоре пришло сообщение, что группа Кукушкина находится в частях генерала Свободы. Эту весть получили уже на марше. Штаб двинулся навстречу наступающим советским войскам.

Новый переход проходил в сложных условиях. Пошел густой снег, головная застава потеряла маяки, пришлось начальнику штаба майору Скрипке лично возглавить колонну. Другого выхода не было. Ведь его штаб прокладывал трассу. Рядом с ним, как всегда, шел надежный майор Кухта.

Колонна штаба достигла горы. Предстояло перевалить через нее. Начался многочасовой подъем. Снег на отрогах гор был скользкий, удержаться помогали только длинные палки, заготовленные накануне.

Перевалив через гору, внизу партизаны увидели долину. Это была Вайсковская долина. Здесь к партизанам присоединилась колонна десантников полковника Пршикрыла.

Далее, после привала, путь лежал в направлении Горна Легота. Видимо, партизаны подошли к переднему краю фашистов километра на два-три. Попали под обстрел немцев, потом румын. Однако теперь румыны были союзниками, и вскоре все прояснилось. По всему выходило, что они уже в тылу своих войск. И пусть никого, кроме румын, партизаны пока не видели, настроение было приподнятое.

К вечеру главный штаб вышел к Брезно, а утром уже переехал на румынских машинах в Поломку. Отсюда майор Скрипка радировал в штаб фронта: «19 февраля перешли линию фронта и соединились с частями Красной Армии. С нами вышли: главный штаб, 2-й партизанский полк имени Швермы и полковник Пршикрыл с одним батальоном. Всего 410 человек. Находимся в Поломке».

Дальше оставалось одно — ждать указаний. Начали приводить в порядок штабные документы, подготовили отчеты.

В начале марта из штаба фронта прибыла машина. Попрощавшись с боевыми товарищами, майор Иван Скрипка, капитаны Геннадий Стальной, Сергей Терехов, старший лейтенант Степан Шанаев, Тамара Сущева, Степан Рындин, старшина Владимир Каплин выехали в Польшу, в город Ченстохов. Там теперь располагался штаб фронта.

Прошло полгода, как стартовали они с аэродрома Перемышль в сторону Словакии, а теперь, кажется, прошла целая жизнь. Тяжелая, напряженная, полная опасностей партизанская жизнь.

По прибытии в штаб фронта их принял командующий Маршал Советского Союза Конев. Он поблагодарил за успешное выполнение боевого задания и вручил майору Скрипке и капитану Стальному орден Красного Знамени, остальным — орден Отечественной войны I и II степени.

Удивила Ивана Ивановича цепкая память командующего. Он еще пошутил: мол, провожали мы вас в Словакию с забинтованной головой, а вернулись вы молодцом. Скрипка был не против поддержать шутку командующего. Тогда он не знал, что судьба еще не раз сведет его с маршалом.

От звонка до звонка

Прошел месяц. Война заканчивалась. Пал Берлин. 6 мая начальник разведки генерал Иван Ленчик передал приказ маршала Конева — майору Скрипке прибыть в Дрезден, где располагался штаб фронта.

Как шутили армейские разведчики: старый воин — мудрый воин. А Иван Скрипка, несмотря на свои неполные двадцать восемь лет, по всем фронтовым меркам был старым воином. Что и говорить, с первого дня на войне. Так вот Иван Иванович прекрасно понимал — командующий по пустякам не вызывает. Стало быть, случилось что-то важное, неординарное. Но что? Оставалось только гадать.

В штабе Скрипку проводили к генералу Соколовскому. Тот рассказал, что в Праге вспыхнуло народное восстание. «Надо помогать восставшим. Что делать конкретно, скажет маршал», — подытожил начальник штаба фронта.

Вскоре они уже были у кабинета маршала Конева. Соколовский с присущим ему юмором доложил:

— Майор Скрипка отозвался на ваш зов, Иван Степанович. Недавно вы направляли его в словацкое восстание, теперь он готов лететь на помощь братскому чешскому народу.

Маршал Конев протянул руку Скрипке.

— Здравствуй, Иван Иванович. В Праге завязалась смертельная схватка, потому приходится беспокоить даже уставших бойцов. Готов ли ты лететь на помощь чешскому восстанию?

— Так точно, товарищ маршал, готов!

— Что же, хорошо. Тогда задача следующая. С группой разведчиков надо срочно вылететь с аэродрома Герлитц, десантироваться с парашютами в восставший город. Предварительно мы пошлем туда самолеты, они проведут воздушную разведку. По результатам разведки я решу, когда стартовать твоей группе. Надеемся на твой опыт. А сейчас выезжай на аэродром и готовь группу. Жди моего сигнала.

В Герлитце майор Скрипка принял разведгруппу. В нее входил старый знакомый радист Геннадий Стальной. Он подобрал еще троих радистов. Капитан Михаил Терехин занялся подбором разведчиков.

Иван Иванович проверил радиостанции, питание к ним, оружие, боеприпасы, осмотрел парашюты, накоротке побеседовал с каждым разведчиком. Серьезных замечаний не было. Все подготовлено толково, со знанием дела. Сказывался опыт.

Экипаж самолета тоже был готов к вылету. Все ждали команды. Скрипка еще раз обсудил с подчиненными возможные варианты десантирования на незнакомую местность, опасность встречи с врагом.

В это время с КП аэродрома прибежал посыльный — Скрипку вызывают к телефону из штаба фронта. На проводе был штабной полковник. Он представился. Но его фамилия ровным счетом ничего не говорила Ивану Ивановичу.

— Я звоню вам от имени нового начальника штаба фронта генерала армии Ивана Ефимовича Петрова. Сейчас он будет говорить с вами.

Услышав такое, Скрипка немало удивился. Еще два дня назад генерал Петров командовал фронтом, а сегодня он сменил Соколовского.

— Здравствуйте, товарищ майор, — Скрипка услышал в трубке голос нового начальника штаба. — Это генерал армии Петров. Маршал Конев отменил вылет вашей группы. Вы должны прибыть в штаб фронта для получения нового приказа.

Неожиданно, но все понятно. Вскоре две машины группы — грузовая и легковая покинули аэродром Герлитц и выехали в Дрезден.

Вечером 8 мая 1945 года майор Скрипка докладывал генералу армии Петрову о своем прибытии. Маршал Конев уехал в войска и задачу ставил начштаба фронта.

Петров был краток.

— Командующий приказал выделить вам самолет. Вместе с радистом ночью предстоит догнать штаб 3-й танковой армии генерала Рыбалко, с войсками армии вступить в Прагу и сразу же доложить об этом нам. Вылет в 23.00.

Как и было приказано, Скрипка с радистом вылетели на У-2. Шли над Эльбой. Штаб танковой армии догнали в районе города Мельник.

Генерал Рыбалко встретил их недовольным ворчанием. Его разбудили среди ночи.

— Ты не знаешь, майор, откуда у маршала Конева ко мне такая любовь? Он не дает мне покоя даже перед атакой Праги.

Пришлось Скрипке отдуваться и за себя, и за маршала Конева. Но когда Рыбалко узнал, что Скрипка разведчик, он подобрел:

— Так ты свой. Сразу бы и сказал. Вот перед тобой начальник разведки армии. От него не отставай, он в курсе всех дел. Располагайся в соседней машине, поспим немного перед наступлением.

В ту ночь, устроив на ночлег радиста, Скрипка так и не уснул. Впереди была Злата Прага. От знакомых чехов он много слышал об этом городе. И вот теперь ему предстоит на танке вступить в столицу Чехии.

На рассвете началось наступление. В городе то тут, то там вспыхивала стрельба, но остановить советских танкистов фашистам и власовцам уже было не под силу.

Жители Праги заполнили улицы и дороги, они приветствовали освободителей улыбками, радостными криками, цветами.

Танковая колонна, в составе которой ехали майор Скрипка с радистом, остановилась у Пороховой башни. Следовало срочно связаться со штабом фронта и доложить обстановку. Но связи не было. Пришлось через людскую толпу пробиваться на другую сторону площади и оттуда провести сеанс связи.

На следующий день Скрипка поехал в тюрьму гестапо Панкрац искать арестованных фашистами членов пражской резидентуры. Но в тюрьме разведчиков не нашли, их развезли по госпиталям, пражане приютили подпольщиков в собственных квартирах.

Стали искать в госпиталях. К радости, нашли живыми — избитыми, больными — Йозефа Глухого, Ивана Лукашевича, Штефана Колара, Зенона Чеха. Помогли им лекарствами, деньгами, подготовили документы для награждения орденами и медалями.

Так закончилась война для майора Ивана Ивановича Скрипки, которую он прошел, как говорят, от звонка до звонка, встретив 22 июня 1941 года на разведпункте у Равы-Русской и завершив в мае 1945 года в Праге.

Дуайен военного дипкорпуса

…1968 год. События в Чехословакии. Иван Иванович Скрипка с тревогой следит за стремительно развивающимися событиями в стране, которая с фронтовых времен очень близка ему. Он не подозревает, что вскоре вновь окажется на этой дорогой его сердцу земле. Более того, Скрипка даже и представить себе подобное не может. Он уже генерал, начальник важного, ответственного управления военной разведки. Жизнь его связана с постоянными и продолжительными зарубежными командировками.

Однако в связи с изменившейся, крайне сложной обстановкой в Чехословакии возникает острая необходимость замены военного атташе Советского Союза в этой стране. Там работал опытный военный атташе — генерал-лейтенант Николай Трусов, в прошлом начальник разведки фронта, которым командовал маршал Георгий Жуков.

Николай Михайлович был человеком принципиальным, последовательно отстаивал позицию руководства Советского Союза. Это не всегда нравилось тогдашним чехословацким лидерам. Так Трусов оказался нежелательной фигурой в Праге.

В Москве было принято решение назначить в Чехословакию нового военного атташе. Но кого? Атташе, с одной стороны, должен был полностью устраивать Прагу, с другой — умело проводить политику Москвы. Где найти такого военного дипломата?

Оказалось, такой дипломат есть. В самые трудные месяцы словацкого восстания он находился рядом с генералами Виестом и Голианом, в ледовом переходе шел плечом к плечу с будущими видными политическими и военными деятелями чехословацкого государства, в мае 1945 года вместе с танкистами армии Рыбалко рвался на помощь восставшей Праге. В Чехии и Словакии у него было множество боевых друзей.

Первый заместитель начальника военной разведки Герой Советского Союза Хаджи Мамсуров знал об этом. Несколько лет назад он сам рекомендовал Скрипку начальником спецуправления. Теперь Иван Иванович был нужнее там, в Чехословакии.

Со Скрипкой побеседовали начальник ГРУ генерал-полковник Петр Ивашутин, министр обороны СССР маршал Андрей Гречко. Потом были беседы в Центральном комитете партии. Вскоре генерал-майора Скрипку утвердили военным атташе Советского Союза в Чехословакии. В декабре 1969 года он прибыл в Прагу.

Посол СССР Степан Червоненко принял нового военного атташе по-деловому, с пониманием. Вскоре посол был приятно удивлен — президент Чехословакии Людвиг Свобода и генеральный секретарь ЦК КПЧ Густав Гусак очень тепло приняли у себя генерала Ивана Скрипку. Их примеру последовали и другие государственные деятели, знавшие Ивана Ивановича еще по военным годам.

Конечно, обстановка в Чехословакии тогда была непростая. Каждую ночь в квартире Скрипки раздавались телефонные звонки: пражане, разумеется, не представляясь, требовали вывода советских войск из Чехословакии. Увы, это было не во власти Скрипки, но выслушивать подобные требования приходилось.

Несмотря на все сложности, военный атташе Иван Скрипка никогда не уклонялся, не отказывался выехать на завод, фабрику, в школу, университет, в воинские части и соединения, чтобы выступить перед народом, высказать свою точку зрения.

Было много забот и по линии атташата. Через два месяца после приезда генерал Скрипка оказался в ассоциации военных атташе старшим по званию. Генералы других стран по окончании срока службы убыли на родину, и Иван Иванович стал дуайеном военного дипломатического корпуса. А в корпусе, что называется, свои особенности.

Как-то на охоте военный атташе Китайской Народной Республики Ванг Шао Ву случайно выстрелил по чешскому егерю. Тот был в шапке, и китаец принял голову егеря, появившуюся за пригорком, за зайца. Раненый егерь попал в госпиталь. Все участники охоты сочувствовали ему, а вот китайский атташе, отличавшийся заносчивым характером, даже не навестил пострадавшего. Узнав об этом, генерал Скрипка встретился с китайцем, но тот только и сказал, что, мол, обычаи его страны не позволяют навестить больного.

Иван Иванович, не откладывая дела в долгий ящик, приехал в китайское диппредставительство и побывал у посла, сообщив о поведении военного атташе КНР.

Судя по всему, у посла с атташе состоялся разговор. На следующий день военный атташе Китая с букетом цветов посетил палату, где лежал раненый егерь. Отношения были налажены.

Сам же генерал Скрипка и его жена Полина Романовна всегда очень внимательно относились к своим коллегам. Помнится, супруга югославского военного атташе, тоже весьма высокомерная, со сложным характером, оказалась на больничной койке. Кроме мужа, ее никто не посещал. А супруга Скрипки с цветами и подарками приехала к больной, пожелала ей выздоровления. Жена югославского атташе была растрогана до слез. После выхода из больницы она стала инициатором более близких, дружеских отношений между ними и супругами Скрипка. Они стали дружить семьями.

Разумеется, отношения в среде военных дипломатов очень важны. Однако есть и сугубо служебные обязанности, например организация посещения атташе военных объектов страны, участие в учениях войск Варшавского договора.

Дуайен от имени военных атташе обязан приветствовать военного министра и его представителей, сопровождать прибывших в страну военных руководителей СССР, знакомить их с обстановкой.

В Чехословакию приезжало много обычных, рядовых советских граждан, чтобы посетить могилы погибших родственников.

Военный атташат помогал им устанавливать адреса захоронений, организовывал посещение могил.

…После нескольких лет работы в Чехословакии у Ивана Ивановича стало пошаливать здоровье. В конце 1975 года он возвратился на родину, а на следующий год уволился в запас. За работу в Чехословакии президент ЧССР наградил генерала Скрипку орденом Белого льва II степени.

Присягаю разведке

…Темное северное небо расколол огромный столб огня. Фашистский минный заградитель «Ульм» на глазах английских моряков разломился надвое и стал погружаться в ледяную пучину. Признаться, потом много чего придется повидать лейтенанту Николаю Ивлиеву на белом свете, но свой первый бой он запомнит навсегда. Порою, вне его воли, вновь и вновь возникала перед глазами та жуткая картина: пламень пожара, штормовой океан, и обезумевшие фашисты прыгают в ледяную воду.

Английские моряки вытаскивают объятых ужасом немцев на борт эсминца.

Однако вскоре в небе над кораблями появился немецкий самолет. Он и сыграл роковую роль. Командир английского эсминца «Онслот» приказывает прекратить спасательные работы и покинуть опасный район. Ведь бой произошел у норвежских берегов, где располагались фашистские морские базы и авиационные части.

Британские эсминцы дали ход, и над черной водой раздался дикий душераздирающий вопль. Отдельные крики отчаяния десятков людей слились в единый предсмертный вой, леденящий душу.

Через много десятилетий после того события Николай Васильевич Ивлиев скажет в беседе со мной: «Эти страшные мгновения не передать словами. Искаженные в ужасе, посиневшие лица тонущих в ледяной воде, вот что такое для меня война».

Да, Николаю многое было внове. Профессиональные знания в Черноморском высшем военно-морском училище им. П. Нахимова ему дали хорошие, но, как ни крути, чужой, иностранный корабль — это не свой, родной. Чего стоит непростая английская терминология по управлению судном. В училище он, конечно, занимался иностранным языком, понимая, что моряк без знания английского, считай, плохой моряк. Однако теоретических знаний оказалось недостаточно, нужна была практика. А где ее взять в Севастополе?

Он и представить себе не мог, что первое дальнее плавание, а вместе с ним и боевое крещение примет на борту английского эсминца «Онслот» в Северном Ледовитом океане, вдали от родных берегов.

Из уважения к союзникам командир эсминца пригласил Ивлиева на ходовой мостик. Шли они в группе, три британских корабля из союзного конвоя. Возвращались домой, успешно выполнив задачу. В Архангельске приняли на борт трех русских — морского лейтенанта Николая Ивлиева, который следовал в Великобританию в свою первую зарубежную командировку, в состав аппарата Военно-морского атташе и советской военной миссии, а также двух дипкурьеров со спецпочтой. Доставка диппочты на боевом корабле, да еще на иностранном, стала для них делом новым, но другого, более безопасного пути до Англии тогда просто не существовало.

С интересом смотрел он за эсминцами «Марне» и «Мартином», которые шли следом. Корабли ныряли под огромную, встречную волну, карабкались вверх, обдаваемые градом ледяных соленых брызг, задирая высоко в небо форштевени. Казалось, миноносцы, словно волшебные корабли из сказки, старались взлететь, да морская пучина не отпускала их.

Лейтенант Ивлиев постоянно ловил на себе любопытные взгляды английских моряков. Еще бы, они и представить не могли, что на их боевом корабле появится красный, советский офицер, да еще будет стоять с командиром на ходовом мостике. Это потом, в Лондоне, Николай почитает старые предвоенные английские газеты и будет поражен тому, что писали в них о Советском Союзе. Торговый представитель мистер Каттинг из города Халле, человек вполне образованный и интеллигентный, позже признался, что, приехав встречать Ивлиева на вокзал, ждал, как из вагона выйдет русский богатырь в косоворотке, в сапогах и непременно с балалайкой. Именно так изображали русских в печати и в кино. Странно, но этому верили. А тут, к общему сожалению, на перроне появился человек европейской наружности, в форме морского офицера, кстати, весьма похожей на английскую. Так что удивленные взгляды матросов были вполне понятны.

Когда на мостике эсминца началось непонятное оживление, командир, поймав взгляд Ивлиева, объяснил:

— Получена радиограмма из адмиралтейства. Впереди по курсу, у норвежского побережья, немецкий корабль. Приказано уничтожить.

На судне прозвучала боевая тревога. Николай чувствовал, как к горлу подкатывает волнение: четыре года готовили его, обучали, тренировали… И вот он приближается, первый морской бой. Лейтенант вглядывается в даль. На горизонте появляется силуэт неопознанного корабля.

Командир эсминца приказывает передать семафор по международному коду, требует застопорить ход для опознания. Вместо ответа вражеское судно открывает огонь.

Капитан «Онслота» занимает на мостике самое видное место. Его должны видеть все. Николай, затаив дыхание, следит за командиром. Тот спокойно и даже торжественно, сняв головной убор, командует: «Оупн файе!» («Открыть огонь!»)

Начинается артиллерийская дуэль. Фашистский минный заградитель «Ульм» отчаянно отстреливается. На корме эсминца «Марна» вспыхивает пожар. На «Онслоте» появились первые раненые.

Командир «Онслота», он же старший звена, приказывает подчиненным кораблям: прекратить огонь и выйти из боя. Сам же идет на сближение и продолжает вести обстрел. Пули свистят над головами офицеров на мостике.

Первый торпедный залп прошел мимо и не нанес вреда фашисту. Второй достиг своей цели. На вражеском корабле прозвучал сильный взрыв. За ним последовали другие: сдетонировали мины на борту немецкого заградителя.

После боя Ивлиев решил проведать попутчиков-дипкурьеров, которые все это время находились в трюме эсминца. Их состояние можно было охарактеризовать старой русской пословицей: ни живы, ни мертвы. В задраенном наглухо трюме, не видя происходящего наверху, глухие удары отстрелянных гильз о металлическую палубу и близкие разрывы вражеских снарядов они воспринимали как прямое попадание в судно.

Курьеры так и заявили Николаю, мол, от этих страшных ударов, взрывов и скрежета металла они едва не оглохли и не потеряли разум. Здесь же ребята поклялись, что больше никогда в жизни не согласятся повторить такое путешествие.

Вскоре лейтенанта Ивлиева пригласил к себе старший помощник командира эсминца. Он предложил принять участие в допросе командира фашистского минзага «Ульм» корветен-капитана Бита, спасенного из воды.

Поначалу Бит упорно отказывался говорить, ссылаясь на незнание английского языка. Однако четыреста граммов виски, принятые как «средство от простуды», наконец сделали свое дело. Капитан заговорил на английском. Вперив захмелевший взгляд в Ивлиева, он спросил:

— Почему у вас на корабле советский офицер?

— Странный вопрос, — усмехнулся старший помощник. — Они наши союзники.

— Мы должны быть союзниками против русских.

Этот ответ немецкого корветен-капитана вызвал искреннее возмущение всех присутствующих на допросе.

А дальше был переход эсминцев в главную военно-морскую базу Великобритании Скапа-Флоу. После совместного участия в бою лейтенант советского военно-морского флота Николай Ивлиев стал своим человеком на борту «Онслота». Английские моряки увидели его в деле. А это самое главное.

Роковая ошибка

По приезде в Лондон Ивлиев представился послу Ивану Майскому, временно исполняющему обязанности военно-морского атташе контр-адмиралу Николаю Харламову и начальнику конвойной службы капитану 1-го ранга Николаю Морозовскому.

«Лондон военного времени, — напишет позже Николай Васильевич, — был чем-то вроде дипломатической «Мекки» для всего остального мира. Он приютил на своих пространствах официальных и неофициальных представителей, как свободных независимых, так и оккупированных фашистами государств.

В этом городе сосуществовали представительства самых различных течений, иногда даже противоположных политических систем одной и той же страны: от короля Хокона VII и югославского Петра II до главы французского движения Сопротивления генерала де Голля и югославских партизан.

Советский Союз имел в Лондоне отдельное посольство, при так называемых «малых государствах».

Попав в эту дипломатическую «Мекку», молодой лейтенант, признаться, поначалу оробел. «Мои личные скромные возможности, а тем более далеко не элитная биография, никак не соответствовали тем поистине историческим задачам, которые предстояло решать в сложных, неординарных военных условиях», — считал Ивлиев.

Здесь, в столице Великобритании, он познакомился с братьями Голицыными, графиней Толстой и ее племянником молодым графом Михаилом Толстым. Он же был далек от графских кровей. Родился, как говорит сам Николай Васильевич, «на диком крестьянском хуторе» в голой заволжской степи, где-то между Камышином и станцией Кайсацкой. С детства помнит одну безрадостную картину: под горячим солнцем до самого горизонта колышутся ковыли, взмывают в небо пыльные смерчи, катятся высохшие перекати-поле. Он всегда считал, что песня «Степь, да степь кругом» о его родине со знойными миражами летом и жестокими вьюжными бурями зимой. Именно в их степи, как и поется в песне, замерзали сбившиеся с дороги ямщики. Впрочем, не только ямщики. Такая горькая участь постигла одного из братьев Николая.

Всего их, братьев и сестер Ивлиевых, в семье было тринадцать. И он Николушка, самый младший. Ему больше других и доставалось от мачехи. Весь свой гнев и раздражение «новая мать», как представил ее отец, вымещала на самом младшем и беззащитном члене семьи: нередко забывала покормить, в жестокие зимние морозы и пургу посылала к соседям за хозяйственными безделушками, часто поколачивала ребенка. Она не очень-то и скрывала свое намерение избавиться от лишнего рта. И, возможно, избавилась бы, да Николке несказанно повезло. Однажды на их хутор приехал брат отца — Иван Степанович с семьей.

Понаблюдав за мачехой, поговорив с соседями, дядя быстро смекнул, что дела младшего племянника плохи. И он уговорил брата отдать сына ему на воспитание. Так Николка попал с семьей дяди сначала в Сталинград, потом все вместе переехали в Ростов-на-Дону. Здесь он окончил среднюю школу. Пришло время определяться в жизни.

А тут и сама жизнь дала подсказку. Однажды вместе со своим одноклассником и другом Васей Григорьевым он прочитал в газете объявление о наборе в Севастопольское высшее военно-морское училище.

Оно только открывалось и делало первый набор. Откровенно говоря, два друга вовсе не собирались становиться курсантами. А вот прокатиться до Севастополя и обратно за государственный счет (военкомат выписывал поступающим проездные документы), увидеть море, поплавать, позагорать очень хотелось. После этакой во всех отношениях приятной поездки друзья собирались возвратиться в родной Ростов-на-Дону и поступать в один из местных институтов.

Исполнить мечту было несложно. Для этого на вступительных экзаменах следовало получить двойку. Что ж, задумано — сделано. На первом же экзамене Николай и Василий удостоились столь высокого балла. И все бы хорошо, можно было отправляться на вокзал, но Ивлиев вдруг почувствовал себя плохо. Обратился к врачам. Оказалось, у него сильно поднялась температура. Николая поместили в лазарет училища береговой охраны. В его родном военно-морском училище лазарет пока не построили.

Больничная койка, по сути, изменила жизнь Николая Ивлиева. В лазарете он познакомился с курсантами выпускного курса. Ребята оказались, как на подбор, крепкие, спортивные, загорелые. С ними было весело и интересно. Узнав о проделке ростовских друзей, они высмеяли Николая, обозвав его «салагой». Кто такой «салага», Ивлиев толком не знал. Но, как скажет потом Николай Васильевич, «с ужасом, почти физически ощутил, какую роковую ошибку совершаю».

Выйдя из лазарета, Ивлиев узнал, что экзамены уже закончились. Однако он добился встречи с председателем приемной комиссии и потребовал переэкзаменовки, ссылаясь на то, что полученная прежде двойка — результат высокой температуры и болезни.

С трудом ему удалось убедить председателя, но тем не менее он своего добился. Экзамены пересдал, и набрал необходимый проходной балл. Каково же было счастье Николая, когда он увидел свою фамилию в списках зачисленных курсантов Высшего военно-морского училища им. П. Нахимова.

Шел 1937 год. Первый набор состоялся, но училища, по сути, не существовало. Еще только строился учебный корпус, общежитие, спортивная база, жилой офицерский городок.

Все эти объекты возводились на каменистом побережье между бухтами Стрелецкой и Песочной, что под Севастополем. В свободное от учебы время курсанты трудились на стройке. А ютиться приходилось в палатках.

Со временем жизнь в училище налаживалась. Возникла художественная самодеятельность, в которой курсант Ивлиев принимал самое активное участие. Еще в школе он посещал драмкружок, осваивал модный в то время «степ». Вместе с другими курсантами он даже организовал танцевальный ансамбль. Разумеется, самодеятельные артисты били не только чечетку, но и танцевали народные и морские пляски.

Николай любил спорт, особенно дальние шлюпочные походы на яхтах и шестивесельных ялах по Черному морю.

За год до окончания в училище приехал представитель Главного штаба военно-морского флота капитан 1-го ранга Александр Близнаков. Из 400 курсантов он выбрал пятерых, среди которых был и Николай Ивлиев. Тогда им никто толком ничего не объяснял: побеседовали, сказали, что они отобраны для какой-то «особой службы». Однако, что это за служба, так и осталось тайной.

Училище они окончили в начале 1941 года и сразу оказались участниками эксперимента, проводимого на флоте. После государственных экзаменов их выпуск направили на корабли, но звания лейтенантов не присвоили. Они ходили в мичманах.

Ночь с 21 на 22 июня 1941 года мичман Ивлиев встретил дублером вахтенного офицера на линейном корабле «Парижская коммуна». Корабль недавно возвратился из длительных и сложных учений в составе Черноморской эскадры и теперь «отдыхал» на бочке в Севастопольской бухте.

Ночь была тихая и теплая. Неожиданно южное небо взорвалось зловещим шумом десятков авиационных моторов. Из штаба флота поступил сигнал: «Вражеские самолеты! Открыть огонь!»

Так началась война для Николая Ивлиева. Вскоре всех выпускников училища им. П. Нахимова отозвали с кораблей в родную альма-матер. Им присвоили офицерские звания лейтенантов. Казалось, о пятерке отобранных Близнаковым забыли. Впрочем, и сами молодые лейтенанты не вспоминали о том эпизоде. Началась война, и они рвались на фронт, на корабли.

Однако все сложилось иначе. Вместо флота их отправили в Москву, сказали на ускоренные «спецкурсы». И только по прибытии выяснилось: им предстояло учиться дальше в училище по подготовке командиров штабной службы ВМФ (УПКШС). Они вскоре поняли, что такое сугубо «тыловое» название является лишь прикрытием их истинной деятельности. В ту пору еще не существовало военно-дипломатической академии, и УПКШС стало своего рода прообразом этого учебного заведения. Правда, программу обучения, крайне напряженную и сложную, пришлось уложить в несколько месяцев.

К пятерке лейтенантов-«черноморцев» присоединили шесть выпускников Высшего военно-морского училища им. М. Фрунзе из Ленинграда и группу девушек-студенток из языковых вузов.

За время обучения большинство из них вышли замуж за своих сокурсников и уехали вместе с мужьями за рубеж.

Училище штабных работников располагалось под Москвой, в лесу, скрытое от посторонних глаз. С приближением линии фронта к столице было принято решение эвакуировать его в Ульяновск.

После окончания училища лейтенант Ивлиев получил приказ: убыть в Лондон в состав аппарата военно-морского атташе и советской военной миссии. Он добрался до Архангельска, а оттуда, на борту эсминца «Онслот», до берегов Великобритании.

«В Халле, на чужой земле»

22 июня 1941 года, в день нападения фашистской Германии на Советский Союз, Уинстон Черчилль выступал по радио.

«Опасность, угрожающая России, — сказал он, — это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам… Сдвоим свои усилия и будем бороться сообща… Мы окажем России и русскому народу всю помощь, которую только сможем».

Через пять дней, 27 июня, в Москву прибыла английская делегация. Ее возглавлял посол С. Крипс. Он был принят наркомом иностранных дел В. Молотовым. В ходе их беседы и прозвучало предложение обменяться миссиями, которые взяли бы на себя координацию военного сотрудничества между странами.

В июле 1941 года в Москве было подписано соглашение о совместных действиях правительства СССР и Великобритании в войне против Германии, которое и положило начало работе военных миссий — советской в Лондоне и английской в Москве.

Союзные миссии координировали организацию военных поставок, а также оказывали содействие британским морякам в проводке конвоев с грузами из Англии в советские северные порты. Кроме этого, на миссию в Лондоне была возложена еще одна, крайне важная и ответственная задача — побуждать союзников к скорейшему открытию второго фронта в Европе.

Следует подчеркнуть и еще одно обстоятельство. Не все в Великобритании были сторонниками военно-экономической помощи Советскому Союзу, и поэтому здесь возникало немало проблем: были задержки с отправкой конвоев, недогруженность судов, поставки некачественной военной техники и оружия.

Поэтому для контроля за соблюдением договоров в английские порты и командировали советских морских офицеров. Их направляли в Эдинбург, в Ньюкасл, в Глазго. А лейтенанту Ивлиеву приказали убыть в портовый город Халле (более известный в Советском Союзе как Гулль).

Что ж, одно дело работать в Лондоне, когда рядом с тобой сослуживцы, руководство, а иное в отрыве от всех.

«Здесь, в Халле, на чужой земле, — вспоминал Ивлиев, — я оказался в положении боксера на ринге один на один со своими проблемами, без «тренера» и даже без «болельщиков» в лице моих соотечественников. Но я всегда считал и настраивался на то, что «и один в поле воин».

Конечно же, слабым местом в подготовке Николая было отсутствие разговорной практики. Правда, англичане позаботились о переводчике и прислали из адмиралтейства младшего лейтенанта Розу.

Ивлиев постарался как можно быстрее избавиться от нее. Он прекрасно понимал, что Роза не столько переводчик, сколько соглядатай.

Во время перехода на «Онслоте» Ивлиев познакомился с помощником английского военно-морского атташе в Москве Кортнеем. Офицер возвращался на родину из командировки. Николая удивил тот факт, что англичанин говорил по-русски практически без акцента. На вопрос, где Кортней так здорово изучил язык, помощник военного атташе признался: перед командировкой в Советский Союз его направили в Швецию с единственной целью — найти русскую семью, внедриться в нее и освоить язык. Что и было сделано.

Методология языковой практики тут достаточно проста. Все дело в непрерывном общении с местными жителями, а не от случая к случаю, как это происходит, когда офицер выходит за ворота посольства. Но в данном случае сама жизнь помогла найти подобный вариант. Ведь лейтенант Ивлиев оказался в Халле единственным.

Правда, внедриться в английскую семью сразу не получилось. Сначала он жил в гостинице в центре города. Но когда все окружающие дома были разбомблены немецкой авиацией, перешел в пансионат. Однако в нем квартировали такие же, как и он, иностранцы. Но Николай не уставал искать более подходящий вариант и, наконец, нашел в окрестностях города квартиру с английской семьей, которая и приняла его.

Первые несколько недель проживания показали, что дело не только в освоении языка, но и в знакомстве с бытом и нравами англичан. Николай жил, как все местные. Получал продуктовые карточки, хозяйка готовила завтрак и ужин. Личным транспортом был велосипед. Об автомобиле тогда и мечтать не приходилось.

Участвовал он и во всех семейных мероприятиях: пикниках в выходные дни, праздновании дней рождения, совместных выходах в театр. Кстати, по настоянию «новой семьи» он впервые в жизни отметил и свой день рождения.

В одном доме с Ивлиевым снимали комнаты двое холостяков — шотландец Джимми, инженер по профессии, и англичанин Дон, лейтенант из штаба английских военно-морских сил. Он был постарше, а Джимми того же возраста, что и Николай. Они вскоре подружились.

Местные жители нередко приглашали советского офицера в английские клубы: от фешенебельных, для именитых мужей города, до обычных «пабов», где собирался трудовой люд пропустить по кружечке пива после рабочего дня.

Хозяйка квартиры миссис Ханна относилась к Николаю тепло, по-матерински. Порою, как любящая мать, ворчала и выговаривала за излишние, на ее взгляд, хозяйственные траты. Особенно, когда он отказывался надевать штопаные-перештопаные носки, хозяйка грозилась пожаловаться на него Сталину за чрезмерное «расточительство».

Такие же добрые чувства питали к Ивлиеву и другие англичане. Как-то рано утром в спальню к нему постучала хозяйка.

— Ники! — сказала она взволнованным голосом. — Выгляните в окно на улицу!

Каково же было удивление, когда лейтенант увидел припаркованные у дома машины. Это английские знакомые приехали поздравить его с победой Красной Армии под Сталинградом. Признаться, это было трогательно до слез.

Британцы в те нелегкие годы открывали для себя Россию, «загадочных русских». Было немало странностей и нелепиц. Как-то Ивлиева позвал к себе местный начальник главпочтамта. Его мать-старушка при первом знакомстве попросила Николая подойти поближе и неожиданно стала ощупывать его голову. «Она ищет рога, — усмехнулся главный почтовик, — ведь вы приехали из коммунистической страны».

Ладно старушка, а то ведь девушки из вспомогательного корпуса английских военно-морских сил за утренним чаем вполне серьезно спрашивали Ивлиева, правда ли, что в Советском Союзе, когда рождается ребенок, ему, как жеребенку в табуне, ставят «тавро», дабы не перепутать с другими детьми. Оказывается, подобные страшилки распространяли антисоветски настроенные поляки из корпуса Андерса.

Так что наряду с основной работой приходилось бороться и с такими, несомненно, вредными мифами.

Что же касается непосредственных обязанностей, то они были весьма разноплановыми. Приходилось контролировать ремонт и вооружение советских коммерческих судов, которые производили союзники, участвовать в предварительной приемке английских боевых кораблей, заниматься обеспечением захода в порты наших судов. Ивлиев нередко выезжал в Исландию для организации текущего ремонта малых кораблей, построенных в США для Советского Союза.

Много работал с документами, переводил инструкции по эксплуатации артиллерийских установок, адаптировал их под наши правила управления огнем.

Начальник советской военной миссии в Лондоне контр-адмирал Николай Харламов в своей книге «Трудная миссия» дает такую оценку его деятельности.

«Помнится, осенью 1944 года в бухту Кефлавик (Исландия) зашел отряд больших охотников (БО), нуждающихся в ремонте. Для обеспечения ремонта я направил туда лейтенанта Н.В. Ивлиева, офицера конвойной службы в английской военно-морской базе Халл (Гулль). Николай Васильевич принял все меры, а дней через десять «БО» снова были в строю. Затем на английском фрегате лейтенант сопровождал их до Мурманска. Кстати, Ивлиев нередко выходил в море в составе союзных конвоев. Его можно было встретить на борту и канадского эсминца «Хайда», и английского сторожевого корабля «Сигал».

Кстати, тот поход в Мурманск, о котором вспоминает адмирал Харламов, надолго запомнился не только самому Ивлиеву, но и офицерам и матросам английского фрегата «Сигал». Дело в том, что большие охотники, построенные по ленд-лизу в США, хоть и носили столь грозное название, но на самом деле были малыми кораблями для действия в прибрежной зоне.

Приняв суда в США, советские моряки решили идти домой своим ходом. Американцы пытались всячески отговорить коллег от столь опасного плавания. Один из американских адмиралов так и заявил: «Только железные люди способны идти осенью через океан на таких утлых, к тому же деревянных суденышках».

Однако они дошли до Исландии, провели ремонт и двинулись дальше, к северным берегам Советского Союза. Сопровождал охотников единственный боевой корабль — фрегат «Сигал». На его борту и находился лейтенант Ивлиев.

«Мы вышли из бухты Кефлавик, — рассказывал Николай Васильевич, — что на западном побережье Исландии, огибая остров с юга. Шли в шторм, среди минных полей, выставленных союзниками по фарватеру шириной всего в одну милю. Обстановка усугублялась наличием дрейфующих мин, сорванных с якорей. Днем подсвеченные мины видны издалека и их можно уничтожить. Ночью же при нулевой видимости и при полном затемнении кораблей, эти рогатые «монстры» возникали вдруг у самого борта, и тут уж приходилось полагаться на судьбу. Малейшее прикосновение, и маленький катер вместе с экипажем разнесет в щепки».

Николай Ивлиев во время этого многодневного, тяжелого перехода почти непрерывно нес вахту у экрана локатора, тревожно наблюдая, все ли корабли в строю, нет ли отставших.

Войдя в советские территориальные воды и передав отряд охотников под охрану кораблей Северного флота, фрегат «Сигал» развернулся и отправился в обратный путь. Лейтенант Ивлиев передал экипажам охотников прощальный семафор с поздравлениями по поводу окончания героического перехода Исландия — Мурманск. Сам же Николай Васильевич, не ступив даже на родную землю, возвращался к месту своей службы в Великобританию.

…Шторм не прекращался. Море свирепствовало. Была нелетная погода, но неожиданно на фрегат поступило сообщение с другого судна: советский самолет, сопровождавший английские корабли, упал в воду. Летчик остался на плаву. Не медля ни секунды, Ивлиев обратился к капитану «Сигала» и попросил разрешения воспользоваться сигнальным фонарем «Ратьера» для передачи сообщения на советский эсминец, идущий следом. Английским морякам было непривычно видеть офицера в роли сигнальщика. Но тут уж не до церемоний.

Приняв сигнал, эсминец на глазах удивленных британцев развернулся и форсированным ходом направился к месту падения самолета.

Вечером в кают-компании командир фрегата зачитал телеграмму: советское командование благодарило английских моряков за участие в спасении пилота. В свою очередь капитан произнес тост в честь «разносторонней подготовки офицеров русской морской школы».

Однако повоевать Ивлиеву пришлось не только на море, но и на суше. Группа офицеров, в состав которой входил и Николай Васильевич, в июне 1944 года, вслед за высадкой десанта в Нормандии, также сошли на берег. Они, правда, в боевых действиях не участвовали, ибо у них была другая задача — изучить только что захваченные немецкие военные укрепления так называемого «Атлантического вала». Правда, по дороге в Лилль ночью они сбились с пути и едва не заехали на территорию немецкого штаба. Помог им француз, который рассказал о немцах и спас советских офицеров от явного пленения.

Счастливо закончился и его последний военный переход из Ньюкасла в Мурманск. Дело в том, что небольшой группе наших офицеров было поручено препроводить в Советский Союз на двух английских транспортах десять тысяч репатриированных советских граждан.

На головном транспорте этими многочисленными и весьма не простыми пассажирами руководили три офицера — Борисенко, Иванов и он, Ивлиев. Большинство репатриированных, пройдя ужас фашистских концлагерей, подневольный труд, издевательства и унижения, хотели на родину. Однако среди них оказались и предатели, те, которые воевали на стороне фашистов. Они понимали, что их ждет на советской земле, и готовили бунт. Собирались перебить офицеров, взять в заложники экипажи судов и приказать следовать им в один из портов, еще захваченных немцами.

Выручила Ивлиева и его сослуживцев девушка-разведчица. В одном из своих рейдов в тыл врага ее схватили фашисты и бросили в тюрьму. Она чудом выжила и запомнила тюремщика, по национальности русского, который издевался над заключенными и лично расстреливал их. Теперь она столкнулась с этим фашистским прислужником на судне и подслушала разговор о готовящемся бунте.

Схватить предателя было несложно, вот только разведчица знала его в лицо, а не по фамилии. Пришлось устроить медицинский осмотр пассажиров. Девушка сыграла роль медсестры. Так предатель был арестован, и инцидент, который мог иметь трагические последствия, исчерпан.

«По окончании рейса, — рассказывал Ивлиев, — все десять тысяч репатриированных были выстроены на пирсе мурманского порта. Вдруг из строя вывернулся не молодой уже человек, сорвал с себя кепчонку, отвесил по русскому обычаю поклон, опустился на колени, поцеловал землю и во весь голос, навзрыд, со слезами на глазах произнес: «Здравствуй, русская земля!»

На дворе стоял апрель 1945 года.

Золотые часы «Омега»

В Москву Николай Ивлиев прибыл 1 мая 1945 года. Столица встретила его по-праздничному украшенная флагами, транспарантами. Было уже достаточно тепло и солнечно. На Севере в это время еще стояли холода, и он ступил на столичный перрон в зимней форме одежды. Прохожие, как казалось ему, с удивлением смотрели на тепло одетого моряка.

Но главное событие в его жизни случилось, конечно же, в день Великой Победы 9 мая, который он встретил с ликующими москвичами на Красной площади. Николай не без основания считал себя причастным к этой победе. Ведь он не только работал на берегу, но и участвовал в северных конвоях, ходил на кораблях, вступавших в морские сражения. В Великобритании за такие походы офицеры и матросы удостаивались высоких наград, а Ивлиева на родине даже не признали участником Великой Отечественной войны. Только через 44 года, в 1989 году, справедливость восторжествует, и Николаю Васильевичу наконец вручат удостоверение фронтовика.

Впрочем, это будет потом, а в цветущем победном мае сорок пятого Ивлиев ни о чем подобном не думал, он просто был счастлив. Беспокоился, правда, за свою судьбу, прекрасно понимая, что очередной этап в жизни пройден. Однако долго волноваться не пришлось. Руководство оставило его в Центре, как говорят разведчики. Ивлиев получил назначение на должность офицера Главного разведуправления Главного морского штаба ВМФ.

«Это назначение, — признается Николай Васильевич, — я рассматривал как положительную оценку моей первой зарубежной командировки. С другой стороны, понимал, что командование возлагало надежды на мою будущую деятельность.

Работа в Центре оказалась для меня интересной и очень полезной. Подобно опытному врачу-рентгенологу, сотруднику центрального аппарата разведки следует научиться видеть, чувствовать и, если хотите, предугадывать ошибки в работе офицеров на местах. Но и этого мало. Надо иметь свое видение путей предупреждения провалов и исправления ошибок. В этом ценность опыта работы в Центре».

А началась работа почти с мистического случая. Был выходной день. Ивлиев находился на дежурстве по Главному управлению, когда к нему доставили симпатичного молодого человека.

Прибыл он с Севера, в сопровождении двух офицеров. В документах было сказано: «для дальнейшего прохождения службы». Фамилия доставленного — Александр Романов ничего не говорила Ивлиеву. Однако каково же было изумление Николая, когда на руке этого самого неизвестного Романова он увидел такие знакомые и милые его сердцу золотые часы «Омега». Возможно, он и засомневался бы, мало ли подобных, хотя и весьма редких, часов бродит по миру, если бы не характерная царапина на одной из граней корпуса.

Дело в том, что это были его часы. Николай приобрел их в Исландии. В Британии в ту пору часы этой всемирно известной фирмы почему-то не продавались. «Омега» нравилась Ивлиеву, и он дорожил покупкой, но однажды в Халле на дороге поскользнулся, и его велосипед врезался в дерево. Все обошлось небольшим ушибом, но корпус часов немного пострадал.

А вскоре начальник Ивлиева по военно-морскому аппарату — Иван Агафонов попросил уступить ему «Омегу» по «служебной надобности». Николай уступил.

Правда, часами дело не закончилось. Ивлиеву было поручено выполнить несколько заданий — добыть полный комплект документов на погибшего матроса, а позже устроить по этим документам неизвестного молодого человека на одно из иностранных коммерческих судов. С этими задачами Николай успешно справился. А теперь перед ним стоял тот самый «неизвестный», ради которого он так старался. Интересный поворот судьбы, ничего не скажешь.

Кроме своих непосредственных обязанностей офицера разведуправления, Ивлиеву приходилось выполнять сугубо специфические поручения. А поскольку в коллективе он считался специалистом по Великобритании и прекрасно владел английским языком, всякий раз, когда Главный штаб ВМФ посещали высокие гости из Лондона, его привлекали в качестве гида-переводчика.

Так, в 1946 году по приглашению главкома ВМФ Николая Кузнецова в Советский Союз прибыл командующий флотом Великобритании адмирал Фрезер. Ивлиев был знаком с адмиралом. Они познакомились в 1944 году в Лондоне, когда Фрезеру вручали орден в советском посольстве. Теперь на правах старого знакомого ему предстояло обеспечивать визит британского адмирала.

Фрезер, несмотря на свой солидный возраст, был человеком энергичным, с тонким чувством юмора.

«Узнав от меня, — вспоминал Ивлиев, — что по программе визита в его честь в Ленинграде на пирсе будет выстроен почетный караул, он изъявил желание приветствовать моряков непременно по-русски. Я сказал, что буду подсказывать ему нужные фразы, но адмирал все время нашептывал слова, стараясь заучить наизусть.

Выйдя на пирс и приняв рапорт от начальника корпуса, поравнявшись с оркестром, он приветствовал их на ломаном русском:

— Ждрасте, мужиканты!

Дойдя до строя матросов, несмотря на мою подсказку: «Здравствуйте, матросы!» он повторил засевшую в мозгу фразу:

— Ждрасте мужиканты!

Довольный дружным матросским ответом, повернувшись ко мне, он озорно спросил:

— Нельзя ли повторить эту процедуру еще раз?»

Чтобы добраться из Ленинграда в Москву, адмирал Кузнецов предоставил английской военно-морской делегации свой спецпоезд.

Утром, встретившись с советским главкомом, Фрезер поблагодарил за великолепный поезд и лукаво заметил:

— В пути мы всю ночь играли с Ивлиевым в карты. Ставкой был ваш поезд.

Кузнецов принял шутку и широко улыбнулся. А Фрезер сделал скорбное лицо:

— Жаль, но Ивлиев к утру поезд отыграл.

Однако не все английские высокие гости бывали столь доброжелательны и легки в общении.

Примерно год спустя в Севастополь с визитом вежливости прибыла английская средиземноморская эскадра в составе крейсера «Ливерпуль» и двух эсминцев во главе с адмиралом Уиллисом. Ивлиев был командирован на Черное море.

Визит проходил по плану. Прошло много совместных мероприятий, и вот однажды по дороге в Ялту адмирал Уиллис неожиданно предложил заехать в Балаклаву. Как он выразился, «осмотреть памятные места, связанные с Крымской кампанией 1854 года».

Как отказать такому высокому гостю? Но Балаклава — это закрытый для посещения иностранцами город, а с другой стороны, англичане в той самой войне выступали как враги и агрессоры.

Пришлось проявить дипломатическую хитрость, объяснить адмиралу, что его уже ждут на обеде, и, если останется время, они заглянут в Балаклаву на обратном пути.

Но после дружеского обеда все отправились к морю, а машины уехали на заправку, и, к сожалению, «по техническим причинам» задержались. Когда они прибыли, надо было следовать в Севастополь и времени для осмотра Балаклавы не оставалось.

Однако, как говорят, не службой единой жив человек. В 1951 году Николай Ивлиев познакомился с балериной, солисткой таджикского театра оперы и балета им. Айни Ириной Дмитриевой. Вскоре они сыграли свадьбу.

В это время на английском участке разведуправления подбирали кандидата для поездки в командировку в Лондон на должность помощника военно-морского атташе. Предложили поехать Ивлиеву. Откровенно говоря, Николаю Васильевичу не хотелось второй раз ехать в Великобританию. Но, как говорят, долг превыше всего.

В разведке нет мелочей

С тех пор как Николай Ивлиев в 1945 году покинул гостеприимную Англию, прошло семь лет. Теперь она уже не была такой гостеприимной. Отношение к русским в туманном Альбионе оказалось весьма прохладным. И это Николай Васильевич вместе с супругой Ириной почувствовали сразу.

Прибыв в Лондон, первым делом они занялись поиском жилья. Поначалу постарались найти квартиру по объявлениям в газетах. Но всякий раз, когда переговоры с хозяевами подходили к благополучному завершению и те, естественно, интересовались, откуда приехали будущие жильцы, и, получив ответ, тут же находили наспех придуманный предлог для отказа. Многократные попытки заканчивались неудачей. Жена Ивлиева даже расплакалась от обиды за такое недружественное отношение англичан к советским людям. Николай, как мог, успокаивал ее, хотя и сам был не менее расстроен: куда делась теплота и благодарность британцев. Еще бы, теперь они не боялись Гитлера. А Уинстон Черчилль вновь стал самим собой, сбросил маску миротворца и, как прежде, ненавидел Советский Союз. Его фултонская речь, по сути, и дала отсчет холодной войне.

После долгих поисков супруги Ивлиевы наконец сняли квартиру через жилищное агентство. Правда, не обошлось и без курьезов.

Приехав к хозяину и осмотрев жилище, Николай вместе с водителем военно-морского атташе Александром Карихом решили согласиться на предложенный вариант. Переговоры, естественно, шли на английском языке. Однако Карих, недовольный старой мебелью, неожиданно употребил крепкое русское непечатное выражение. Хозяина словно ужалили, он вздрогнул и торопливо признался: «Я тоже русский!»

Фамилия «русского хозяина» была Шенкман. Он покинул Советскую Россию в 1924 году.

Как ни странно, но крепкое словцо возымело свое положительное действие. Шенкман сдал квартиру на более выгодных для Ивлиевых условиях. К тому же обещал заменить мебель на новую. И слово свое сдержал.

Позже Николай Васильевич и его жена познакомились с Шенкманами поближе и установили с ними дружеские отношения.

«Сетуя на свою судьбу, — рассказывал Ивлиев, — Шенкман с большим сожалением говорил мне о непростительной ошибке молодости, когда он сгоряча, обидевшись на требование об отзыве из Англии досрочно, перед самым окончанием института, отказался вернуться на родину.

Он очень скучал по России. Все стеллажи в его квартире были заняты книгами русских и советских писателей. Шенкман до самозабвения любил поэзию Твардовского, особенно поэму «Василий Тёркин».

Когда проблема с квартирой оказалась решенной, Ивлиев с головой окунулся в работу. Тут были свои немалые трудности, которые, впрочем, создал сам Центр. На ответственную должность военно-морского атташе в Лондоне назначили капитана 1-го ранга Николая Елисеенко, человека в разведке в общем-то случайного. Язык он знал плохо, опыта разведывательной и дипломатической работы не имел вовсе. Таким образом, руководство ГРУ решило влить «свежую кровь», призвав в разведку строевых офицеров из армии и флота. Однако эксперимент не удался. После первой же спецкомандировки за рубеж они были возвращены в свои части и на корабли. Правда, и там к ним не проявили особого интереса.

К счастью, оперативную деятельность в Великобритании возглавляли настоящие профессионалы. По приезде Николай Васильевич в должности резидента застал еще генерал-майора Бориса Разина. Борис Георгиевич в разведке был человеком известным и уважаемым. Бывший военный атташе и руководитель разведаппарата в Иране в период войны и после нее. Это под его руководством резидентура Разведывательного управления эффективно действовала накануне и в период проведения Тегеранской конференции, а Разин лично докладывал Сталину об оперативной обстановке в стране.

Бориса Разина на посту резидента ГРУ сменил генерал-майор Александр Рогов. Опытный разведчик, начальник разведотделов Юго-Западного и 3-го Украинского фронтов, будущий заместитель начальника ГРУ. Ивлиев стал заместителем руководителя разведаппарата.

«С Роговым, — признавался Николай Васильевич, — сложились хорошие деловые отношения. Резидент поручал мне проведение весьма сложных и опасных операций.

Так, мне пришлось заменить нашего сотрудника Бабича в достаточно рискованной операции. Ему грозил провал, и Центр срочно отозвал офицера на Родину.

Генерал Рогов привлекал меня также к проведению практических «вывозов» в город молодых сотрудников, обучению их живому общению с местными жителями, организации разведпоездок по стране. Что ж, разведчик должен многое знать и уметь. И тут нет мелочей».

Кстати, о разведпоездках. Их было достаточно много. А тут, как считает Ивлиев, самое важное — взаимоотношения с контрразведчиками, которые, как правило, сопровождают сотрудников аппарата военных атташе. Именно от них зависит успех, а зачастую и личная безопасность наших офицеров.

Понятно, что советские разведчики старались вести себя вполне естественно, дабы не вызывать излишних подозрений. А вот как и чем это достигается, рецептов нет и быть не может. Этому не научишь в академии, не заложишь в наставления и учебные пособия. Тут многое зависит от индивидуальных качеств каждого сотрудника, его обаяния, умения поладить со своим оппонентом.

По существующему положению военные дипломаты извещали местные власти о каждой своей поездке, сообщая маршруты следования, нумерацию дорог, гостиницы, где предстояло остановиться, а также дату возвращения.

Офицеры, как правило, старались придерживаться заявленного маршрута, разве что иногда сбивались с дороги «из-за плохой видимости» или «отсутствия маркировки дорог».

«Когда нас останавливали в пути с целью проверки, — вспоминает Николай Ивлиев, — то после обмена «верительными грамотами» мы предлагали нашим «контролерам» продолжить беседу в более комфортных условиях: в гостинице или на природе, в каком-либо живописном месте. Вне города мы даже сфотографировались с контрразведчиками, с их согласия, разумеется. Эту функцию, чаще всего, исполняли наши жены, если они следовали с нами. Тогда это выглядело более естественно и убедительно. Кстати, основываясь на собственном опыте, скажу, что участие и значимость жен в оперативной работе далеко недооценены. А жаль».

В этих, как шутили сами разведчики, «турпоездках» было всякое. Как-то в Шотландии, недалеко от Глазго, Ивлиева и его спутников остановили «проверяющие». Они оказались старыми знакомыми по прошлым поездкам. Растроганные теплым приемом, «контрики» пообещали, что на следующий день оставят нас в покое, и пожелали приятного отдыха.

В Северную Ирландию на военную базу в Лондондерри наши разведчики приехали к открытию авиационной выставки. Разместились в гостинице, потом спустились поужинать в ресторан. Хозяин этого провинциального отеля, узнав, что у него остановились русские, тепло приветствовал гостей и, к их немалому удивлению, закрыл ресторан раньше срока, дабы создать лучшие условия для отдыха.

Узнав о цели поездки русских, он предупредил их, что выставка перенесена на неделю позже. Искреннее разочарование гостей растрогало хозяина, и он пообещал собрать открытые материалы по выставке и выслать их в Лондон. Что и сделал.

А сотрудники аппарата атташе продолжили свой путь по стране. В небольшом городке Newzy, невдалеке от границы с Ирландией, остановились на ночлег в гостинице. Вскоре к ним спустился владелец отеля, и, указывая на окно бара, который располагался через улицу, сказал: «Там за столиком сидят два джентльмена. Это агенты английских спецслужб. Они следят за вами. Если вы не возражаете, мы отобьем у них охоту к слежке…»

Признаться, услышать такое было неожиданно и в то же время очень приятно. Однако советские офицеры убедительно попросили хозяина не делать этого, ссылаясь на то, что агенты, скорее всего, действуют в интересах их безопасности.

Работа в Великобритании еще раз подтвердила старое доброе и незыблемое правило — знание языка страны пребывания огромная и во многом решающая сила в руках разведчика.

Как-то Ивлиеву поручили позвонить по телефону и выяснить место проживания одного из англичан, который представлял для резидентуры определенный интерес. Николай Васильевич отрепетировал несколько фраз, чтобы не выдать себя русским акцентом. Ему казалось, что теперь он произносит заученные слова не хуже коренного англичанина. Однако, когда в ответ на свой вопрос он услышал, казалось бы, обычную фразу «He is not with us» («Он не с нами»), то перевел ее как «он сменил место работы».

«На мои настойчивые домогательства о местонахождении этого человека, — вспоминал с улыбкой Николай Ивлиев, — я неизменно слышал один и тот же ответ. Наконец мне удалось вывести собеседника на другом конце провода из терпения, и тот буквально рявкнул в трубку: «Я вам несколько раз сказал, что джентльмен мертв». Мне ничего не оставалось, как поскорее ретироваться из уличной телефонной будки, во избежание неприятной встречи с полицейскими. Только теперь я вспомнил, ведь мы тоже в подобных случаях говорим: «Он покинул нас». Но в тот напряженный момент такого ответа не ожидал и, откровенно говоря, сплоховал».

Чужой язык таков, что с ним всегда можно попасть впросак. Однажды Ивлиев стал свидетелем языкового провала своего коллеги. На приеме в советском посольстве Николай Васильевич стоял с английскими девушками из женского вспомогательного корпуса военно-морских сил. Было весело, все смеялись, шутили. Вдруг к ним решительно подошел советский офицер и игриво предложил дамам выпить по бокалу вина по-русски, до дна. Но вместо фразы «Bottoms up!» он произнес: «Up the bottom!»

Девушки дружно рассмеялись, а одна из них шаловливо спросила: «You mean that?» («Вы имеете ввиду это?»), и кокетливо приподняла свою юбочку вверх. Незадачливому шутнику ничего не оставалось, как поддержать озорное настроение дам и согласиться «Yes, yes!». Это еще больше развеселило компанию. Бедолага и не предполагал, что в строевом уставе женского корпуса вспомогательных сил есть команда «Up the bottom», ничего общего с принятием вина не имеющая. Она означает рекомендацию приподнять форменные юбочки, пересекая водоем, дабы не замочить их.

Можно сказать, что именно на этот период пребывания за рубежом приходится расцвет оперативной деятельности Ивлиева. Ему удалось завербовать агента, как он сам отмечает, «обладающего фантастическими возможностями». Бывший высокопоставленный сотрудник британской разведки сохранил крепкие дружеские отношения со своими коллегами, и это дало ему возможность добывать документы государственной важности.

Материалы, добытые агентом Ивлиева, докладывались не только начальнику Генерального штаба и министру обороны СССР, но и руководству страны.

«Представьте себе, — вспоминает Николай Васильевич, — проводится секретное заседание высших чинов НАТО. Обсуждается вопрос: где разместить ракеты с ядерными боеголовками в Европе, направленные против Советского Союза. Речь, разумеется, идет о конкретных районах развертывания.

Через несколько дней материалы заседания уже у меня. Вместе с копией карты этих районов. Доклад из резидентуры уходит в Центр. Оценка самая высокая».

Резидента для доклада вызывают в Москву. А возвращается он оттуда уже генерал-лейтенантом. Конечно, в этом заслуга успешной работы всей резидентуры, но после возвращения Александр Семенович Рогов отмечает, что вторая звезда на его погонах появилась благодаря и моему участию. А также сообщает: «принято решение наградить меня орденом Красного Знамени».

Были и другие ценные материалы, добытые агентом. Например, расшифровка переговоров первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева с руководителями Польши, Индии во время его официальных визитов в эти страны. Словом, английские разведчики тоже не ели хлеб даром. Однако в данном случае важно то, что мы знали о результатах их работы.

Кроме основной, оперативной деятельности приходилось заниматься и сугубо представительскими обязанностями, как помощнику военно-морского атташе. Ведь в период пребывания Ивлиева во второй командировке в Великобританию произошло много важных событий. И к ним в той или иной мере оказались причастными советское посольство и аппараты военных атташе. Однако основным, можно сказать историческим, событием стала коронация королевы Елизаветы II в 1953 году.

Для участия в параде по такому торжественному случаю Британия пригласила от каждой морской державы по одному кораблю. От Советского Союза на Спитхейдский рейд прибыл новейший советский крейсер «Свердлов» под командованием капитана 1-го ранга Олимпия Рудакова.

Экипаж крейсера блеснул высокой боевой выучкой и стал настоящей сенсацией для англичан. Так хозяева определили каждому кораблю, прибывающему на коронацию, свое место стоянки на открытом рейде. Место это обозначалось специальным буйком. Однако накануне прибытия нашего крейсера буйка не оказалось, и тогда Рудаков принял весьма смелое решение: основываясь на точных расчетах штурмана, отдал якорь у всех на виду. Расчеты оказались безукоризненно точны, о чем английская пресса раструбила на весь мир.

Первые сообщения и фотографии в газетах советского крейсера привлекли к нему внимание хозяев. Вокруг корабля теперь с утра до позднего вечера кружили экскурсионные яхты и лодки.

Николаю Ивлиеву было поручено обеспечение мероприятий, связанных с пребыванием моряков крейсера «Свердлов» в военно-морской базе Портсмут, а также поддержание связей с городскими властями.

Задолго до коронации сотрудники аппарата военно-морского атташе направили в английские газеты, журналы, на радио приглашения на посещение корабля. Откликнулись немногим более десятка второстепенных СМИ. Погрязшая в антисоветской истерии холодной войны британская пресса, по сути, проигнорировала приглашение.

Но теперь, когда восхищение советским крейсером достигло своего апогея, огромная толпа журналистов заполнила пирс. Все желали попасть на «Свердлов». Они окружили Ивлиева плотным кольцом, кричали, угрожали, требовали переправить на корабль.

Николай Васильевич поступил вполне дипломатично, он забрал с собой десяток аккредитованных корреспондентов, остальных призвал запастись терпением. Катер отчалил, а поборники холодной войны остались на берегу. Что впредь им предметный урок.

Визит крейсера «Свердлов» был не единственным. В Великобританию заходили отряды кораблей под командованием адмиралов Василия Котова, Арсения Головко. Побывала в Англии и советская партийно-правительственная делегация во главе с Никитой Хрущевым и Николаем Булганиным.

Обеспечение таких визитов дело трудоемкое и ответственное для всего посольства и, конечно же, в первую очередь для аппарата военно-морского атташе. Надо согласовать с английской стороной программу пребывания, порядок обмена салютами наций, визиты должностным лицам, меры безопасности стоянки кораблей, заканчивая порядком выхода судов из базы по окончании мероприятий.

Кстати, тогда же, в период стоянки советских кораблей у пирса в Портсмуте, произошел неприятный инцидент с неизвестным водолазом, которого заметил вахтенный одного из эсминцев. Это доставило немало хлопот — английским портовым властям был заявлен протест и решимость спустить водолазов для обследования днища кораблей. Хотя в обычной обстановке по международным правилам это было запрещено. Англичане возражали, однако наши водолазы провели осмотр подводной части кораблей, но ничего угрожающего не обнаружили.

Однако вопросы к британским властям остались, особенно в связи с гибелью героя войны, подводного пловца Крэбба, тело которого было выброшено на берег.

Как известно, на обращение советской стороны британская разведка категорически отказалась от причастности к этому происшествию. Правда, много лет спустя в американской мемуарной литературе эта спецоперация была подробно описана и признана провальной.

Случались и другие инциденты. Известная антисоветская организация «Народно-трудовой союз» (НТС) в период пребывания нашей партийно-правительственной делегации со всех концов света прислала своих представителей для «проведения мероприятий» среди советских моряков. Увы, НТСовцы не имели успеха.

«Лично, находясь среди моряков, — говорил Ивлиев, — оказывался невольным свидетелем того, как наши ребята в подавляющем большинстве случаев ставили в глупое положение незадачливых «пропагандистов», давно оторванных от советской действительности».

…Вторая зарубежная командировка Николая Ивлиева длилась пять с половиной лет. Из Великобритании домой он возвратился в 1958 году. Казалось бы, все обстояло наилучшим образом. Руководитель разведаппарата генерал Александр Рогов был доволен. Он дал хорошую оценку его работе. Где-то в папках управления кадров ждало своего часа представление на орден. Однако все изменилось в одночасье. Там, в Лондоне, произошло ЧП, которое словно извержение вулкана вызвало волну незаслуженных обвинений, объявление нон грата, отзывов из-за границы и, откровенно говоря, отравляло жизнь и службу Ивлиева еще не один год.

Речь идет о судьбах людей

Капитан 2-го ранга Николай Ивлиев прибыл по вызову генерал-полковника Хаджи-Умар Джиоровича Мамсурова ровно в назначенный час. Прежде с Мамсуровым он никогда не встречался, но много слышал о нем. Участник испанских событий, легендарный диверсант майор Ксанти, командир дивизии во время Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза, а сегодня первый заместитель начальника Главного разведывательного управления.

Судя по всему, беседа с генерал-полковником не предвещала ничего хорошего. Впрочем, он уже наслушался такого, чего прежде и в самом страшном сне не приснилось бы.

Николай Васильевич в который раз возвращался к тому ЧП и не находил ответа. Конечно, будь он сейчас в Лондоне, спросил бы у агента, ну почему тот, опытный, старый разведчик, нарушил все правила конспирации, о которых Ивлиев постоянно ему напоминал. Да что там напоминания, агент и сам все прекрасно знал. Тем не менее приперся в аппарат военных атташе. И, конечно же, попал в поле зрения контрразведки. Оказывается, искал его, хотя Николай предупреждал, что уезжает на Родину и, более того, передал агента на связь своему коллеге Василию Березному.

В аппарате атташе его встретил дежурный Андрей Грозный, который и не подозревал о существовании этого агента. Он ответил, что Ивлиев убыл в Советский Союз. На этом, собственно, их общение и закончилось. Однако для Андрея оно имело роковые последствия. Как стало известно позже, в контрразведке агент выдал версию, которую с ним неоднократно отрабатывал Ивлиев: если арестуют, говори, мол, что брал у меня уроки русского языка. Так, собственно, и сказал. «Контрики», естественно, не поверили, но доказательств вины у них не было.

Показали фото офицеров атташата: «С кем говорил?» Агент ткнул в фотографию Грозного. Того объявили персоной нон грата и выслали из страны. Вдогонку получил нон грата и Ивлиев.

Агента отпустили. Нечего ему было предъявить. А в управлении начались разборки. Ивлиев давал объяснения большим и малым начальникам. О награде, которую обещал генерал Рогов, пришлось забыть. Тут уж, как говорят, не до жиру, быть бы живу. Порой «разбор полетов» обретал такой накал, что Николаю Васильевичу казалось, его вот-вот вышибут со службы. Впрочем, волнения начальников можно было понять: несколько лет данные особо ценного агента докладывались на самый верх, а теперь этот информатор оказался «дезинформатором». Более того, некоторые особо горячие руководители даже приклеили ему ярлык «провокатора».

Николай Васильевич не соглашался, отстаивал свою правду, но его не очень-то и слушали. Самое главное, он не мог понять, откуда берутся эти обвинения. Правду он узнает через много лет, когда снимут с должности начальника ГРУ и разжалуют генерала армии Ивана Серова.

Будучи председателем Комитета госбезопасности, Серов, видимо, из зависти, поддавшись нездоровому чувству межведомственного соперничества, назовет ивлиевского агента «дезинформатором». А вскоре станет заложником собственной лжи, оказавшись на посту начальника ГРУ. Он потом покаянно признается в столь гнусном поступке своему первому заместителю Мамсурову. Но это случится нескоро, а в 1958-м Серов только назначен на должность начальника военной разведки, и о его подлости не ведают ни Ивлиев, ни Мамсуров.

Кстати, со временем, когда наберет мощь наша космическая разведка, данные агента будут полностью подтверждены. Натовцы развернут свои ракетные комплексы именно в тех районах, на которые указывал информатор.

А пока Ивлиев сидит и ждет приема у генерал-полковника Хаджи Мамсурова. Первый заместитель проводит совещание. Томительно текут минуты. В голову лезет всякая чертовщина.

Но вот объявлен перерыв, и в приемной появляется высокий, смуглый генерал с золотой звездой героя на груди. Ивлиев представляется.

— Будем знакомиться, — Мамсуров с улыбкой протягивает руку. — Ты извини, у меня срочное совещание, но скажи одно — провокатор или нет твой информатор?

— Никак нет, — выпалил по-военному Ивлиев, собираясь привести заготовленные заранее аргументы. Но они оказались ни к чему.

— Я так же думаю! — коротко отрезал генерал. — Будь здоров!

И вновь пожал руку, показывая, что встреча окончена.

Ивлиев опешил. А Мамсуров, видя замешательство капитана 2-го ранга, оглянулся и спросил:

— Есть еще проблемы?

Спокойный и доброжелательный тон первого зама нашел шутливый отклик в душе Ивлиева:

— Какие могут быть проблемы у офицера, вернувшегося из командировки на родину, без жилья и работы?

— Считай, что работа у тебя уже есть. С жильем у нас, правда, проблемы. Но ты езжай в отпуск, а мы тут подумаем.

Не веря в такой благополучный исход столь короткой беседы, Ивлиев тем не менее прислушался к совету старшего начальника и поехал «дикарем» на юг вместе с женой. Через две недели под горячим южным солнцем, не веря глазам своим, он читал телеграмму: «Срочно выехать в Москву для получения ордера на жилплощадь».

«Нетрудно было догадаться, — признавался Николай Васильевич, — как я был рад телеграмме, а вслед за этим и обретению уже в 40-летнем возрасте собственного угла, пусть и в «многодетной» коммунальной квартире. Тем более я прекрасно знал, что с жильем в Москве тогда действительно было очень трудно».

Так начался новый этап службы Ивлиева в Центре. На этот раз он продлится двенадцать лет. Николай Васильевич возглавит сначала английский, потом нью-йоркский участки. Потом будет создавать и разворачивать совершенно новое направление — африканское, позже станет заместителем начальника управления кадров Главного разведывательного управления.

«Работа в Центре, — признавался Ивлиев, — в отличие от зарубежной, имеет свои особенности. Так, в центральном аппарате сотрудник может всегда проконсультироваться с коллегами-сослуживцами, да и окончательное решение принимает начальник. Но это не освобождает самого сотрудника от ответственности за принятое решение. Ибо речь в конечном итоге идет о судьбах людей. И тут очень важно проявлять принципиальность и настойчивость, не путая ее с бездумным упрямством и не боясь навлечь на себя гнев начальства».

Сама жизнь и служба подтверждают верность этих слов. Пожалуй, самая жестокая расправа с работниками военной разведки состоялась после разоблачения предателя Олега Пеньковского. Десятки генералов и офицеров были уволены в запас только потому, что они вместе служили, работали, встречались, обучались или просто пересекались с предателем.

Ивлиев, будучи старшим нью-йоркского участка, не просто встречался с Пеньковским, он подбирал кандидатуру для работы в одной из международных организаций за рубежом. Найти специалиста такого уровня оказалось непросто, и Николай Васильевич уже был готов отказаться от этой должности, но тут неожиданно вмешался сам начальник управления кадров ГРУ генерал-лейтенант Смоликов. Он настоятельно рекомендовал Ивлиеву рассмотреть кандидатуру Пеньковского. Внимательно изучив личное дело полковника, Николай Васильевич, как сам скажет позже, «не обнаружил и следов хоть каких-то знаний или подготовки кандидата в той области, где ему предстояло работать».

Все это он и высказал начальству, а потом и непосредственно Пеньковскому. На что тот ответил, что якобы быстро освоит новое дело, и просил Ивлиева не вмешиваться.

Смоликов на доклад начальника участка отреагировал крайне бурно. Он попросту отчитал капитана 2-го ранга. «Ты что копаешься в кадрах? — нервно вопрошал генерал. — Не хочешь, не надо. Мы и без тебя назначим Пеньковского».

На что Ивлиев спокойно ответил, не желая вступать в конфликт со старшим по званию и должности: «Пусть это будет на чьей угодно совести, но свою подпись на представление Пеньковского я не поставлю».

А через несколько месяцев предатель оказался на скамье подсудимых и был расстрелян по приговору суда. Многие оказались уволенными, но в этом списке отсутствовала фамилия капитана 2-го ранга Николая Ивлиева.

В другой раз его вызвал к себе старший начальник и обратился с не совсем обычной просьбой: здесь, в кабинете, написать отзыв о жене офицера Демидова, который в это время находился с семьей в длительной командировке в Англии. Ивлиев хорошо знал и самого Демидова, и его супругу. Они вместе были в Лондоне в первый заезд.

Николай Васильевич отзыв написал, однако, судя по выражению лица, генералу он не понравился. Тот вытащил из стола телеграмму и протянул ее Ивлиеву. В ней говорилось о внезапном и таинственном исчезновении супруги Демидова и прозрачно намекалось на ее измену Родине.

Начальник предложил переписать отзыв, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Ивлиев отказался сделать это.

Тем временем месяцы шли. Офицера отозвали на родину, но из армии не уволили. Он сильно переживал. Немало бессонных ночей провел и Николай Васильевич. А через восемь месяцев жена Демидова добровольно явилась в советское посольство в Лондоне, раскаялась, признала свою вину, умоляла отправить ее на родину. Готова была понести любое наказание.

Встречали «беглянку» в аэропорту муж и Николай Ивлиев. А вскоре авторитетная медицинская комиссия определила, что женщина страдает шизофренией с манией преследования, что, собственно, и явилось причиной ее исчезновения в Англии. Местные спецслужбы пытались использовать этот случай в политических целях, но, убедившись в бесплодности затеи, отпустили ее с миром.

После лечения супруга офицера восстановилась, они жили долго и счастливо и были благодарны Ивлиеву за его мужественную и объективную позицию.

Еще не раз интуиция и верная оценка обстановки будет выручать Николая Васильевича. Правда, к глубокому сожалению, не всегда удавалось реализовать задуманное. Но в том не было вины Ивлиева. Впрочем, он так не считал.

Взять хотя бы историю Игоря Мелиха, с которым они вместе работали в Лондоне в первой командировке. У офицера на связи был ценный источник. Он давал отменные материалы, которые получали высокие оценки. Однако положение Мелиха и контрразведовательная обстановка, которая складывалась вокруг него, беспокоили Ивлиева. Как раз в это время сотрудник находился на родине, в отпуске, и Николай Васильевич, представив свои соображения начальнику управления, предложил в целях безопасности оставить Мелиха в Москве.

Начальник, выслушав доводы «участкового», тем не менее принял решение отправить офицера за границу. Уж очень не хотелось ему расставаться со столь ценным агентом. Но Ивлиев чувствовал: над Мелихом нависла реальная угроза. И тогда он предпринимает еще одну попытку переубедить начальника управления.

«Мы с моим подчиненным и другом Владимиром Логиновым, — вспоминал Ивлиев, — написали доклад страниц на десять. И там сделали выводы, буквально, первое, второе, третье… Где доказывали, что Мелиха отправлять нельзя. Более того, предлагали дать сигнал агенту, чтобы он уезжал из страны. Но наш начальник написал резолюцию: «Воздержаться от реализации выводов до выяснения обстановки». А что, собственно, ее выяснять, она ясна, как белый день.

Но приказ есть приказ и выше головы не прыгнешь. Игорь возвратился в страну пребывания, вскоре был арестован и посажен в тюрьму. Агента тоже взяли. С большим трудом Мелиха удалось вызволить из заточения, и он возвратился на родину. Судьба агента оказалась более трагичной».

После ареста Мелиха, как обычно, начались разбирательства. Начальник управления был крайне недоволен. Николай Васильевич спорить не стал, признался сразу:

— Тут я виноват.

Начальник даже заулыбался, но уточнил на всякий случай.

— В чем виноваты?

— Да в том, что не настоял на своих выводах.

— На каких выводах? — удивился генерал.

Пришлось представить докладную записку с личной резолюцией начальника. Тот прочитал, изменился в лице, процедил сквозь зубы:

— Ах да, совсем забыл…

Большая жизненная школа

…Шестидесятые годы прошлого столетия характеризовались бурным ростом национально-освободительного движения в Африке. На Черном континенте появились новые государства, и Советский Союз устанавливал с ними дипломатические отношения. Там же открывались и аппараты советских военных атташе. Стремительно изменяющаяся обстановка заставляла военную разведку разрабатывать и внедрять новые подходы в своей деятельности в африканских регионах.

В Главном разведывательном управлении было принято решение развернуть новое самостоятельное направление с прямым подчинением первому заместителю начальника ГРУ генерал-полковнику Хаджи Мамсурову. Со временем оно вырастет в самостоятельное управление.

Создавать новое направление решили поручить теперь уже капитану 1-го ранга Ивлиеву. Признаться, от такого предложения Николай Васильевич был в растерянности, ведь он никогда прежде не занимался Африкой. Эти сомнения он и высказал Мамсурову. Тот лишь слегка усмехнулся и парировал возражения Ивлиева весьма неожиданно.

— Николай Васильевич, но я ведь тоже никогда прежде не был заместителем начальника Главного управления.

И тут же пообещал отправить его в ближайшее время с ознакомительной поездкой по Африке.

— Так что действительность увидишь собственными глазами, а что касается организационной стороны, то мы в тебе уверены, справишься.

С этим напутствием Ивлиев взялся за необычное для себя дело — организацию нового коллектива. Мамсуров сдержал свое слово. После всех организационных мероприятий он дал возможность совершить две поездки по африканскому континенту — одну в Марокко в составе военной делегации на празднование дня независимости, другую индивидуальную — в Египет, Судан и Эфиопию.

В Египте с ним приключилась почти мистическая история. Полковник Иван Пупышев на время пребывания в Каире поселил Ивлиева в квартире уехавшего в отпуск военного атташе. Да к тому же в шутку заметил: «Привыкай к этой квартире. Как знать?..» В ответ Ивлиев только рассмеялся. А зря. Через несколько лет шутка Пупышева обернется явью.

Создавая направление, Николай Васильевич «перелопатил» много материала и считал, что хорошо знает Африку. Однако действительность опрокинула все его книжные представления.

Два года руководил Ивлиев африканским направлением. Оно начало вставать на ноги, по своим результатам уже выходило на уровень «линейных» направлений, и тут ему предложили новую должность — заместителем начальника управления кадров ГРУ.

После предательства Пеньковского кадровый орган военной разведки подвергся тщательной и жесткой проверке, и в результате все руководство управления было отправлено в отставку. А заменить его решили «боевыми» офицерами, теми, кто имел оперативный опыт зарубежной работы.

Возглавил кадры ГРУ бывший военный атташе в США Иван Большаков. Заместителем к нему пришел Николай Ивлиев.

«Откровенно говоря, — признавался Николай Васильевич, — я был расстроен новым назначением, так как ошибочно полагал, что кадровая работа — это своего рода отсидка работников до лучших времен. На самом деле оказалось, что это большая жизненная школа и кладезь знаний в вопросах взаимоотношений с людьми.

Передав дела полковнику Плахину, я как законопослушный офицер, ринулся на освоение нового участка».

Шесть лет прослужил он в управлении кадров. Здесь стал контр-адмиралом, отметил пятидесятилетний юбилей. Казалось бы, тут ему и службу заканчивать. Однако Николай Васильевич все чаще возвращался к годам своей оперативной работы.

Тогда он был по-настоящему счастлив. Может и не понимал этого, не осознавал в полной мере. Так ведь неспроста говорят, большое видится на расстоянии. В общем, когда решение созрело окончательно, Ивлиев обратился к руководству и попросил отпустить его из управления кадров.

К тому времени подходил срок замены военно-морского атташе во Франции. Николаю Васильевичу предложили готовиться к поездке в Париж. Он срочно засел за французский. Через несколько месяцев уже свободно пересказывал на французском новости, услышанные утром по радио. Преподаватель, который занимался с ним, был доволен. Словом, все шло хорошо. Но Франция вдруг отказала в агримане. Казалось бы, прошел огромный срок — одиннадцать лет, с тех пор как англичане объявили его персоной нон грата. Но, видать, не забыли они помощника военно-морского атташе Ивлиева, и своим партнерам-французам по НАТО подсказали. В общем, не пустили его в Париж.

Начальник управления кадров генерал Изотов предложил другой вариант, третий. Однако они явно не подходили адмиралу Ивлиеву. И тогда рассерженный главный кадровик обвинил своего заместителя, что якобы тот ищет себе «теплое местечко». На что Николай Васильевич ответил: «Готов поехать не только в теплое, но и в горячее местечко».

Пожалуй, одним из самых «горячих местечек» на планете в ту пору был Египет. Каир и другие города постоянно бомбили израильтяне. Ивлиев предложил себя на должность военного атташе в этой стране. Тем более полковника Коряковского отзывали из Египта досрочно.

Этот выбор устроил всех. Перед отъездом в зарубежную командировку адмирала Ивлиева пригласил к себе начальник Главного разведывательного управления генерал армии Петр Ивашутин.

— Знаете, — сказал Ивашутин, — случилось так, что у вашего предшественника не сложились отношения ни с послом, ни с главным военным советником. Если вы не сумеете исправить положение, мы окажемся на грани закрытия аппарата военного атташе в Каире. Возлагаем на вас большие надежды.

Вот с таким напутствием контр-адмирал Николай Ивлиев в мае 1970 года и отбыл в Египет.

«Основная тяжесть сложной работы»

В первые же дни после прибытия в Каир Николай Ивлиев представился послу Сергею Виноградову и наткнулся на весьма холодный прием. Прав был генерал Ивашутин, когда обращал внимание будущего военного атташе на давний конфликт. Судя по всему, возник он не вчера и имел солидную предысторию.

Николай Васильевич понял одно: с ходу, с наскока разрубить этот тугой узел противоречий при первом знакомстве не удастся. И потому решил ограничиться коротким визитом, а на досуге подумать, как выйти из сложившейся ситуации.

В этот же день с полковником Александром Коряковским, который сдавал дела Ивлиеву, они поехали к главному военному советнику генерал-полковнику Ивану Катышкину. Его штаб размещался в пригороде Каира, в комплексе зданий, за высоким забором. Оказалось, что доступ для военного атташе сюда был крайне ограничен. Тем не менее Катышкин, несмотря на сложные отношения с Коряковским, не мог не принять нового военного атташе.

Разговор получился также не самый теплый. Ивлиев рассказал о полученном указании начальника ГРУ установить с главным военным советником самые добрые отношения. Он специально напомнил Катышкину, что Ивашутин не только руководитель военной разведки, но и заместитель начальника Генерального штаба. Генерал-полковник пытался во всем обвинить Коряковского, однако Николай Васильевич тактично, но твердо дал понять, что его интересуют только их будущие взаимоотношения. Трудно сказать, что больше подействовало на Катышкина, пожелание Ивашутина или убедительные доводы Ивлиева, но он подобно Чапаеву из одноименной кинокартины, пригласил нового атташе приходить к нему в любое время, «в полночь за полночь».

Николай Васильевич, безусловно, верил генерал-полковнику. Но, как говорят в народе, доверяй, но проверяй. Той же ночью под благовидным предлогом он возвратился в штаб главного военного советника и, к своему удивлению, был не только пропущен, но и любезно принят дежурным офицером. Кстати, Ивлиев пришел не с пустыми руками. Он доставил Катышкину интересующую его информацию, добытую одним из разведисточников. Так сказать, для укрепления дружеских отношений.

С советниками-моряками при штабе ВМФ Египта установить добрые отношения не представляло никакого труда. Ибо среди этих советников было трое однокурсников Ивлиева по военно-морскому училищу им. П. Нахимова — контр-адмирал Николай Попов, Герои Советского Союза капитан 1-го ранга Александр Кананадзе и Федор Дьяченко. Да и его товарищи по выпуску гордились тем, что их сокурсник — адмирал является военным, военно-морским и военно-воздушным атташе. Так что в Александрию, где квартировал штаб ВМФ Египта, он приезжал как к себе домой.

Собственно, они и помогли Ивлиеву растопить лед в отношениях с послом. По просьбе Николая Васильевича командование эскадры на День Военно-морского флота пригласило посла Виноградова и устроило ему такой прием — с флагами расцвечивания, оркестром на пирсе, строем моряков в белой парадной форме, торжественным подъемом государственного флага и, конечно же, с праздничным обедом в кают-компании, что сердце старого дипломата дрогнуло.

К сожалению, установившиеся деловые отношения продлились недолго. Посол Виноградов заболел и срочно выехал в Москву. Временно его обязанности исполнял советник-посланник Владимир Поляков, с которым у Николая Васильевича были товарищеские отношения.

Так, повинуясь приказу начальника ГРУ, адмирал Николай Ивлиев выполнил первую важнейшую задачу, поставленную перед ним.

Однако неспроста Египет в ту пору считался «горячей точкой». Обстановка в стране была напряженной. После разгромной для арабского мира шестидневной войны 1967 года израильские ВВС наносили безнаказанные удары по Каиру, Александрии, Асуану. Египетские войска отвечали артиллерийскими обстрелами опорных пунктов врага, расположенных на оккупированном Израилем восточном берегу Суэцкого канала. Египтяне называли это «войной на истощение», хотя подобные операции ощутимых результатов не давали.

1970 год, первый год пребывания Ивлиева в Египте, преподнес еще один сюрприз: в сентябре скончался президент Гамаль Абдель Насер. Его смерть обернулась большой утратой не только для египетского народа и всего арабского мира, но и для советско-египетских отношений.

Насер ушел из жизни в тот решающий момент, когда ему лично удалось сделать, казалось бы, невозможное: собрать за столом практически всех арабских лидеров, которых раздирали непримиримые противоречия. Но эта тяжелая борьба за преодоление распрей среди арабов оказалась губительной ношей для Насера, страдающего болезнью сердца.

На похороны съехались государственные делегации со всего мира. Советскую делегацию возглавлял председатель Совета Министров СССР Алексей Косыгин.

«В столице творилось невероятное, — вспоминал Ивлиев, — все улицы запружены народом. Женщины в истерике рвали на себе волосы, люди падали с мостов в Нил. Крики, вопли, беспорядочное движение всюду: смешались машины, люди, верблюды. Не только население столицы, но массы народа, приехавшие из других городов, вышли на улицы.

Не имея представления о масштабах хаоса, творящегося на улицах, мы с водителем выехали на нашем «шевроле», направляясь к посольству, чтобы присоединиться к нашей делегации.

Водитель пытался избегать многолюдных улиц, но по мере движения нас все больше сдавливала многотысячная толпа. Рассерженные появлением инородного предмета, препятствующего потоку, люди стали колотить по корпусу машины кулаками и палками. На капот и крышу взгромоздились четверо дюжих арабов. К счастью, мы успели поднять стекла окон и закрыть двери, иначе обезумевшая толпа могла вытащить нас наружу с непредсказуемыми последствиями.

Я приказал водителю продолжать движение, чего бы это ни стоило. Наконец мы добрались до линии бронемашин, преграждавших путь толпам у самого дворца. Увидев меня в форме советского адмирала, солдаты очистили нашу машину от непрошенных пассажиров и эскортировали в глубь дворца в безопасное место».

После похорон Насера его кресло занял Анвар Садат. Началась новая эпоха для Египта. Малообразованный, ничем себя не проявивший во время правления Насера, он оставался в тени и был малозаметной фигурой. Однако оппоненты Садата плохо изучили его. Став у руля правления страной, он окажется на редкость хитрым и изворотливым. Садат не только освободится от своих политических противников, но и обвинит их в предательстве и бросит в тюрьму.

Но это случится немного позже. А после смерти Насера МИД СССР направит в Египет своего опытнейшего дипломата, занимавшего до этого высокий пост заместителя министра иностранных дел, Владимира Виноградова.

В своих воспоминаниях, опубликованных в журнале «Знамя» в декабре 1988 года, Владимир Михайлович напишет: «13 октября (1970 года. — Авт.) я вернулся в Каир с супругой. Теперь в качестве Чрезвычайного и Полномочного Посла в Объединенной Арабской республике. Встречали уже знакомые сотрудники посольства: советник-посланник Владимир Поляков, советники: Вадим Кирпиченко, Александр Тетерин, Николай Раевский, Вадим Синельников, Александр Орлов, Павел Акопов, военный атташе контр-адмирал Николай Ивлиев. Я намеренно называю этих верных товарищей, отличных специалистов… Они составили костяк посольства, который принял на себя основную тяжесть сложной работы в последовавшие годы, когда все яснее вырисовывалась линия президента Садата, направленная на отход от насеровского курса и во внутренней и во внешней политике».

Итак, «тяжесть сложной работы», как выразился посол. В чем она состояла для адмирала Ивлиева? Прежде всего, в том, что 6 октября 1973 года начался вооруженный конфликт, в котором участвовали Египет, Сирия и Израиль. Позже этот конфликт назовут «октябрьской» войной, или войной «Рамадана».

В 14 часов в резиденции советского посла в Каире зазвонил телефон. Секретарь Вафу Гулизаде взял трубку. Оказалось, звонил президент Садат. Виноградов подошел к телефону и услышал ликующий голос Садата: «Сафир! (посол. — Авт.) Мы на восточном берегу канала! Египетский флаг на восточном берегу! Мы пересекли канал!»

С началом боевых действий посольство и аппарат военного атташе перешли фактически на казарменное положение. В подвальном помещении под резиденцией посла было оборудовано бомбоубежище с запасом продовольствия, питьевой воды, медикаментов. В подвале же самого посольства соорудили звукоизолирующую охраняемую кабину для ведения спецпереговоров с Москвой. Кабина прикрывалась бронированными перегородками. Доступ в нее имел посол, военный атташе и еще два-три человека.

Отсюда адмирал Ивлиев каждый день, а порой и несколько раз за сутки докладывал в Центр по спецрадиосвязи о состоянии дел на фронте.

Начальник разведки и контрразведки военного министерства Ахмед Исмаил пригласил к себе Николая Васильевича, чтобы официально информировать его о начале активных боевых действий против Израиля. Он также просил об организации воздушного моста для осуществления поставок оружия и техники.

В свою очередь Ивлиев в целях объективного и своевременного информирования командования военной разведки высказал пожелание установить посменное дежурство офицеров аппарата военного атташе в штабе египетского министерства. В тот же день было организовано трехсменное дежурство. Это дало возможность, особенно на начальном этапе, пока не стабилизировался фронт, получать данные из первых рук и оперативно передавать их в Москву.

А данные были таковы. В праздник всех мусульман — Рамадан, когда большинство мусульман молятся аллаху, египтяне открыли артиллерийский огонь по укрепленным пунктам израильтян. Потом начали переправу войск. За несколько часов они форсировали Суэцкий канал и закрепились на восточном берегу.

Контратаки израильтян успеха не имели. Налеты авиации также не давали желаемого результата из-за эффективно действующей противовоздушной обороны египтян.

Израильская танковая бригада, введенная в бой, была разгромлена. Вторая бригада понесла серьезные потери и отступила. Казалось бы, самое время развивать успех, но египетские войска неожиданно остановились и окопались.

«В ответ на мой вопрос, — пишет в своих воспоминаниях посол Владимир Виноградов, — о планах действий Садат весьма раздраженно отвечал, что «не собирается бегать по Синаю», что его цель нанести как можно больше воинского урона израильтянам, а не захват территории. Он будет ждать подхода главных (!) вооруженных сил израильтян, чтобы перемолоть их. Странная логика и тактика, ведь до перевалов Гидди и Миттла на Синае египтянам оставалось совсем немного, путь к ним был фактически открыт. А тот, кто владеет этими перевалами, владеет всем Синаем».

Первоначальный успех имели и сирийцы, отбросив израильские войска с оккупированных Голанских высот. Однако, увидев, что египтяне на своем фронте прекратили наступление, израильтяне, собрав силы, бросили их против сирийцев, пошли на Дамаск, начали воздушные бомбардировки городов. Египетская армия бездействовала.

С началом войны из Москвы в Египет прибыла группа специалистов, целью которых было изучение тактики использования новейших видов советского и американского оружия в реальной боевой обстановке. Возглавил эту группу по приказу Центра адмирал Ивлиев.

С разрешения местного командования в форме солдат египетской армии без знаков различия советские офицеры переправились на понтоне на восточный огнедышащий берег Суэцкого канала. Николаю Васильевичу вспомнилось лето 1944 года, Нормандия и их высадка на только что захваченный десантом союзников берег.

«При переправе, — рассказывал Ивлиев, — нам встретились солдаты, которые только что вышли из боя. Их однополчане, сопровождавшие нас, крикнули, что на передовую идут русские. Надо было видеть, с каким восторгом они приняли эту весть. С победным криком в едином порыве взмыли вверх руки со сжатыми кулаками.

Мы, конечно же, не принимали это на свой счет, но признаться было приятно, что таким образом египтяне выражали благодарность своим наставникам из Советского Союза, научившим их побеждать».

Группа Ивлиева занялась сбором американских и израильских образцов оружия и техники. Впоследствии эти образцы планировалось переправить в Москву. Однако, когда специалисты возвратились в Каир со своими находками, египетские власти приказали сдать их в армейский штаб якобы для «регистрации».

«Регистрация» затянулась надолго. Теперь Николай Васильевич ходил в управление разведки и контрразведки, как к себе на службу, требовал выдать то, что было найдено ими на поле боя, кстати, с разрешения египетских властей. Пришлось напомнить, что воздушный мост по доставке оружия и военных материалов предполагает не одностороннее, а обоюдное выполнение договора и дружбе и сотрудничестве. Напоминание возымело действие, и некоторые образцы удалось вернуть обратно и отправить в Москву.

Однако добывание образцов оружия и боевой техники для военных разведчиков дело не разовое, а постоянное. Прибыли «спецы» из столицы, не прибыли, это не меняло сути дела. Аппарат военного атташе занимался этим непрерывно. И надо отметить, постоянно встречался с большими трудностями и сопротивлением египетской стороны. Так, английский танк «центурион» устаревшей конструкции египтяне отдали без сожаления. Видимо, действуя по принципу: на тебе боже, что мне негоже. А вот новейший американский М-60 Ивлиеву разрешили только осмотреть снаружи. Правда, потом, при определенном дипломатическом нажиме, дали добро на осмотр внутри и, под контролем инструктора, на запуск двигателя, движение вперед на несколько метров.

Но «экскурсия» по М-60 ровным счетом ничего не давала. Пришлось упорно убеждать египтян в необходимости отправить боевую машину в Советский Союз. Мотивация одна: советские специалисты после ее изучения выдадут рекомендации для борьбы с такими танками.

Чего только не придумывали арабы, лишь бы не передавать танк. Заявляли, что это единственный ценный экземпляр. Хотя это было не так. Убеждали Ивлиева, что башню заклинило и в подобном положении боевую машину не удастся загрузить в самолет.

Помощник военного атташе майор Владимир Наон, в прошлом танкист, доказал египтянам, что повернуть башню не представляет трудностей. В общем, после долгих уговоров, споров, преодоления уловок М-60 удалось отправить в Москву.

Еще более тяжелая борьба разгорелась за беспилотный самолет-разведчик, который египтянам удалось случайно посадить на своей территории. Арабы вытащили из него электронную начинку и фотоаппаратуру, которая как раз и интересовала нашу разведку. Беспилотник выставили для показа фронтовых достижений. Это явилось оправданием для отказа передать его советским специалистам.

Ивлиев предлагал изготовить макет беспилотника и экспонировать его на выставке трофеев, но египтяне отказались.

В то же время Центр настаивал. Самолет-разведчик был крайне ценен. Дошло до того, что начальник разведуправления Ахмед Исмаил вспылил и, выскочив из-за стола, на повышенных тонах бросил упрек адмиралу Ивлиеву в том, что на полях сражений льется кровь египетских солдат, а он домогается каких-то образцов.

Николай Васильевич спокойно, но решительно попросил снизить тон беседы, напомнил, что они находятся в одинаковых воинских званиях, и указал: крови прольется значительно больше, если не помочь египетским воинам в борьбе с таким оружием.

Надо отдать должное, начальник разведки остыл и даже нашел мужество извиниться.

Центр, полагая, что Ивлиеву не удастся отстоять весь беспилотник, прислал телеграмму, в которой приказывал сосредоточить усилия на добывании фотоаппаратуры. Но усилия военного атташе не пропали даром. Вскоре египтяне выдали беспилотник в полном комплекте. И он убыл в Москву.

Нередко истории с обретением новой техники и оружия имели свое продолжение. Запасных частей и боезапаса, которые были направлены вместе с танком М-60, оказалось недостаточно для дальнейшего и всестороннего изучения боевой машины. Центр дал указание каирскому резиденту Николаю Ивлиеву добыть все это и переправить в Советский Союз.

Однако обстановка менялась к худшему. Садат все больше сближался с США и отходил от СССР, и Николай Васильевич понимал: выполнить задание руководства ГРУ официальным путем будет не просто, а то и вовсе невозможно. И тогда он решил действовать нелегально, используя личные знакомства. У него сложились добрые, дружеские отношения с командующим бронетанковыми войсками Египта, который больше других был заинтересован в результатах испытаний. Они обсуждали этот вопрос еще перед отправкой М-60 в Москву.

Ивлиев пришел к командующему, вручил ему результаты предварительных испытаний танка и попросил о запасных частях. Генерал согласился, и уже на следующий день пригласил к себе Николая Васильевича, показал нагруженные машины во дворе и предложил сопровождать их до аэропорта, где уже стоял самолет из Москвы. Ивлиев поблагодарил командующего, но от сопровождения груза уклонился, попросил выделить египетского офицера. Он хорошо изучил местных генералов и прекрасно знал о межведомственном соперничестве, а в связи с этим предполагал возможность осложнения для себя.

Кстати говоря, оказался совершенно прав. Груз действительно был доставлен к трапу самолета, но разгрузиться ему не дали. Вмешались какие-то иные силы. Генерал, конечно же, извинился, но операция была сорвана, и Москва, к глубокому сожалению, не получила запасные части к танку. Однако никаких претензий египетская сторона советскому военному атташе не предъявляла.

С окончанием «октябрьской» войны работы у Николая Ивлиева не уменьшилось. Как-то командующий ВМФ Египта пригласил его приехать в Александрию. В личной встрече адмирал попросил высказать мнение, смогут ли советские военно-морские силы провести минное траление Суэцкого залива. Разумеется, поинтересовался, сколько потребуется времени, чтобы прояснить этот вопрос. Николай Васильевич попросил двое суток. Командующий лишь недоверчиво улыбнулся и напомнил об операции на Суэцком канале. Что тут скажешь, египетский адмирал иронизировал неспроста. После окончания боевых действий египтяне обратились к Советскому Союзу с просьбой провести траление канала. Но решение вопроса затягивалось, и инициативу перехватили западные страны — США, Англия и Франция. Они, собственно, и провели эти работы. Правда, тралить там, по сути, было нечего. Выловили мусор да несколько старых неразорвавшихся снарядов. Но пресса постоянно писала о подвигах американских, английских и французских моряков.

Основная же опасность таилась как раз в Суэцком заливе, где ставили мины египетские и израильские корабли. Причем точных данных о расположении минных полей у Египта не было. Иными словами, нам предлагали тяжелую и опасную работу, в непривычную для нас жару, при противодействии израильских катеров. Но Советский Союз не мог отказаться.

Через двое суток адмирал Ивлиев вновь был в Александрии. Его сопровождали еще двое специалистов, срочно прибывших из Москвы. Командующий флотом был немало удивлен такой оперативностью. Он вызвал своих подчиненных с картами минных заграждений в Суэцком заливе. Началось предварительное обсуждение работ, определение сил и средств.

Уже через месяц отряд советских тральщиков, проделав длительный переход, прибыл в Красное море, в порт Хургаду, и приступил к тралению.

Израильтяне всячески старались помешать работам. Их катера неоднократно создавали аварийную обстановку, пересекая курс нашим тральщикам.

Советские моряки успешно справились с поставленной задачей. В 1974 году Суэцкий канал открыли для судоходства. На торжества по случаю открытия канала в Порт-Саид пригласили представителей всех посольств, аккредитованных в Египте.

Накануне празднования было официально объявлено, что в морском параде примут участие только корабли египетского флота. Однако тут же военный атташе США, срочно попросив о встрече с Ивлиевым, доверительно сообщил, что парад кораблей возглавит американский крейсер «Аретуза». Так, собственно, и случилось.

Садат разыграл перед Советским Союзом американскую карту. Правда, на участие в параде приглашение не получили не только советские корабли, но и суда союзников США по НАТО — Англии и Франции.

Посчастливилось адмиралу Николаю Ивлиеву исполнять и почетные, но хлопотные обязанности дуайена военно-дипломатического корпуса. Это, пожалуй, вершина служебной лестницы военного дипломата. Дуайен, как известно, осуществляет посредничество между ассоциацией атташатов и военным ведомством в вопросах присутствия на учениях, выездах в прифронтовые города, посещении промышленных объектов, исторических мест страны пребывания.

Помимо всего прочего, пост дуайена дает широкие возможности добывания и проверки необходимой информации. Прежде всего, путем общения с коллегами, разумеется, при условии хорошо налаженных личных отношений. И тут многое зависит от личных качеств дуайена: его общительности, умения быть интересным для собеседника и, конечно же, обладания чувством юмора.

Кстати, чувство юмора не раз выручало Ивлиева. Как-то английский коллега пригласил Николая Васильевича с супругой на рождественский вечер в британское посольство. На званый ужин была объявлена строгая форма одежды: мужчины — в смокингах, женщины — в вечерних платьях. Англичанин явно считал, что советские не в силах выдержать объявленную форму. Иначе чем объяснить то, что в разгар вечера военно-воздушный атташе Великобритании Дэвид, будучи уже навеселе, подошел к столу, за которым сидел Ивлиев с супругой, и с усмешкой громко спросил:

— Николай! Я не знал, что ты капиталист!

Намекая на смокинг Ивлиева с черным галстуком и черным поясом.

Соседи по столу англичане дружно рассмеялись, явно ожидая ответа. Николай Васильевич отметил про себя, что на Дэвиде красный галстук и такой же красный пояс.

— То, что я капиталист, не новость. Китайская пресса давно обвиняет нас в советском империализме. А вот то, что ты, Дэвид, стал красным, для нас большая неожиданность.

Дэвид ничего не смог ответить, ибо стол взорвался гомерическим хохотом. Шутка быстро облетела столы и имела успех.

В перерыве к ним подошел английский посол, поднял бокал и поздравил адмирала Ивлиева с блестящей шуткой.

Добрые отношения с коллегами и благожелательная обстановка здорово помогают в работе, хотя казалось бы не имеют никакого отношения к ней. В этом не раз убеждался Ивлиев. Как-то его английский коллега предоставил информацию о секретных мероприятиях, проводимых американцами в египетских территориальных водах.

Сотрудники аппарата итальянского военно-морского атташе поделились данными о неофициальной поездке президента Египта в Англию.

И таких дружеских контактов обмена мнениями было немало. Они оказались весьма полезными для обеих сторон.

…В декабре 1975 года, после пятилетнего срока пребывания в Египте, контр-адмирал Николай Ивлиев покинул Каир. Ему исполнилось 57 лет, за плечами около сорока годков службы, от курсанта до адмирала, от работника отдела до заместителя начальника управления, от офицера военной миссии до высокой должности военного атташе и дуайена военно-дипломатического корпуса. И Николай Васильевич принял решение: «Стоп машины. Отдать якорь!» Он написал рапорт об увольнении и ушел в запас.

Рядовой военной разведки

Гриша Михляев осиротел рано. В 1924 году, когда ему было всего девять лет, умерла мать, через год — отец. Хозяйство отца, Фрола Михляева, разделили между собой его братья. Сироту Гришу определили в семью к среднему брату Михаилу.

У брата жилось несладко. Жена Михаила Евдокия имела характер необузданный и жестокий. Работала много, от зари до зари, и подобного подхода требовала от всех членов семьи. Несмотря на юный возраст, Григорий наравне со взрослыми косил, жал серпом, вручную молотил, скирдовал снопы ржи и пшеницы.

В сельской школе уже второй месяц шли занятия, а сноха Евдокия и не думала отпускать Гришу в школу. Надо было пасти свиней. А ему так хотелось в класс, к учительнице, к ребятам, которые каждый день обучались чему-то новому.

Однажды он бросил ненавистных свиней в поле и тайком убежал в школу. Учительница Мария Николаевна встретила его приветливо, выдала учебники, тетрадки, карандаши. Григорий с наслаждением слушал все то, что она говорила, и только иногда, вспоминая брошенных свиней, чувствовал, как холодок пробегал по спине. Если что случится с поросятами, жестокая тетка Евдокия этого ему не простит.

Сразу после уроков он огородами пробрался к своему двору, спрятал в скирде учебники и тетрадки и побежал искать свинское стадо. Как назло случилось то, чего боялся Гриша. Взрослые свиньи искалечили подсвинка, сломали ему ногу.

В слезах мальчик пригнал домой стадо. Брат Михаил, увидев такое, осерчал, схватил ремень. Гриша бросился наутек. Дотемна скрывался вдалеке от дома и лишь ночью возвратился в хату. Крадучись, забрался на полати.

В доме пахло ужином. Все члены семьи отдыхали. Гнев в сердце брата и снохи поутих. Кто-то кликнул Гришу к столу, его поддержали другие. С опаской спустившись с полатей, мальчик поел, давясь от слез и обиды.

Утром брат Михаил усадил за стол напротив себя Григория, поговорил с ним ласково и по-доброму. «Ты не серчай, — сказал брат, — поработай еще недельку, а потом пойдешь в школу».

У Гриши от радости запела душа. С малолетства он хотел учиться. С книгой никогда не расставался. Она всегда была у него за поясом. Выдастся свободная минутка, другие дети бегают, шалят, а Григорий — за книгу. Читал все, что доставал в школьной библиотеке, брал у товарищей, знакомых. Любил рассказывать о прочитанном. Знал много сказок, былин. Постоянно записывал песни, частушки, деревенские истории.

По соседству с ними жила тетка Агриппина. Она хоть и была чужая, но для Гриши роднее родных. Он часто прибегал к ней. Агриппина угощала его чем-нибудь вкусненьким: то шанежки испечет, то медку нальет. Угощала да все приговаривала: учись, Гришуня, сиротиночка моя. Только грамота поможет вырваться тебе из этой глухомани.

Наставления тетки Агриппины глубоко западали ему в душу.

Гриша Михляев быстро взрослел. После окончания сельской школы он считал себя уже вполне самостоятельным. Сам принял решение и уехал учиться в школу колхозной молодежи. Жил то у дальнего родственника, то в общежитии школы. Питался в школьной столовой.

После окончания школы колхозной молодежи заехал в родную Дубровку, собрал свои скромные пожитки и навсегда покинул деревню.

Поступил в Красноуфимский педтехникум. Занятия первокурсников в тот год почему-то отложили на месяц и приказали им посещать лекции для второго курса. Вскоре из его набора в техникуме не осталось никого. Видать, напугали ребят трудности. Ведь они окончили всего 7 классов, а их сразу заставили слушать лекции за второй курс.

Ушел из техникума и Григорий. Уехал в Златоуст. Там у него жил дядя. Добирался на поезде четверо суток, без денег, без еды. Сердобольные соседки по вагону иногда угощали его то кусочком хлеба, то картофелиной.

Добравшись до Златоуста, первым делом решил пойти в райком комсомола. Пришел, рассказал свою нехитрую историю. В райкоме помогли, устроили на работу, на должность налогового агента.

В райфинотделе встретили по-доброму. Выдали буханку хлеба и спецодежду — валенки и полушубок.

А через полгода пришла разнарядка по набору студентов в Пермский финансово-экономический техникум. Григория Михляева отправили на учебу, на финансовый факультет.

Жить и учиться было тяжко. Снабжение по карточкам. В столовой кормили скудно. Иногда доставался только стакан воды да кусок черного хлеба. К концу первого года обучения из 120 человек в техникуме задержалась лишь половина.

Но Григорию отступать было некуда. Он терпел. Учился, учился… После окончания техникума получил назначение. Теперь его должность именовалась высоко и ответственно — инспектор бюджета Кировоградского райфинотдела.

В район входило два промышленных города, 8 поселковых советов, 16 сельских советов. Как раз когда Григорий прибыл на работу, в райфинотделе составляли бюджет на 1935 год. Его строго предупредили — будь осторожен. На местах работают старые, опытные бухгалтеры, секретари сельсоветов, могут обмануть. И он осторожничал. Вместо того чтобы поддержать предложения специалистов с мест, придирчиво срезал расходы, завышал доходы.

Словом, в 1935 году Кировоградский район с бюджетом, сверстанным молодым специалистом Михляевым, по сути, сел на голодный паек. Жизнь оказалась намного сложнее формул, выученных в техникуме.

Однако уже в следующем году Григорий учел ошибки и новый бюджет сверстал умело. Район оказался в очень выгодном положении.

Возможно, карьера молодого инспектора и дальше развивалась бы столь успешно, но пришла осень 1936 года, а с ней и призыв в Красную Армию. Районное руководство не хотело терять толкового специалиста и всячески отговаривало Григория от солдатчины, обещая освободить от службы. Но Михляев не согласился.

Проводы организовали торжественные, с оркестром, с застольем. Григория назначили старшим команды призывников в 400 человек и отправили в Нижний Тагил.

По прибытии всех распределили по командам. Михляеву сообщили, что он вскоре будет направлен для прохождения службы в г. Свердловск, в артиллерийский полк. Но вскоре командиры решение свое изменили и оставили его в городском военкомате.

После серьезной нагрузки в райфинотделе служба в военкомате показалась легкой прогулкой, хотя он один заменял двух писарей. Вскоре Григория избрали секретарем комсомольской организации, делегировали на областную конференцию. Через год он уже исполнял обязанности начальника финотдела.

Предложили остаться на сверхсрочную. Согласился. А в 1938 году в горвоенкомат пришла телеграмма: «Михляева Г.Ф. срочно откомандировать в распоряжение Политуправления Уральского военного округа». Там его уже ждала должность заведующего делопроизводством. Через год присвоили звание техника-интенданта 2-го ранга, потом 1-го ранга. Накануне войны Михляев стал начальником общего отдела Политуправления округа.

«Отпустите на фронт»

…22 июня 1941-го многие офицеры Политуправления ушли на фронт. Двух помощников Григория Фроловича тоже забрали в войска 22-й армии. Но его оставили. Через полтора месяца у него должна была родить жена, да и дочь совсем маленькая.

Тем не менее он рвался на фронт. Но заместитель начальника политуправления полковник Шевченко и слушать не хотел просьбы Михляева. Вырваться удалось, когда Шевченко сам был откомандирован в действующую армию. Однако Григорий попал на фронт не сразу. Сначала был направлен на учебу в Военно-политическую академию. После ее окончания начальник резерва подполковник Золотухин, увидев его на пороге собственного кабинета, встретил как родного:

— Мне опытный помощник нужен позарез!

— Да уж я пишу рапорта, рвусь на фронт, а вы меня опять за бумаги.

— Ладно, Григорий, осмотрись, помоги мне немного, а потом приглядим тебе фронтовую должность.

Однако осматриваться Михляев долго не собирался, допек он начальника резерва, тот только рукой махнул:

— Езжай на 2-й Украинский фронт. Подойдет?

— Да мне все равно, хоть на 1-й Украинский, хоть на 2-й.

По прибытии на фронт в первый же день его разыскал посыльный и передал приказ: срочно явиться к начальнику отдела кадров полковнику Калмыкову. Прибыл. Получил боевую задачу — вместе с начальником политотдела 6-го стрелкового корпуса, который находится на переформировании, принять политсостав соединения и доложить.

Где находится корпус? Полковник указал точку на карте. Как добираться? Попутным транспортом.

Через пять дней Михляев в третьем часу ночи докладывал полковнику Калмыкову о политсоставе корпуса. Выслушав доклад, полковник сказал: «Да ты толковый кадровик». И это предопределило его будущую судьбу. Михляева опять, как и в Москве, направили работать с резервом.

Получалось чем лучше, тем хуже. Он делал хорошо порученную работу, и это отодвигало его от линии фронта, куда он хотел попасть еще с июня 1941 года.

Григорий Фролович вновь писал рапорта, просился послать комиссаром полка. Но ему отвечали: комиссаров у нас достаточно, а вот опытных кадровиков катастрофически не хватает. Все, чего добился своими настойчивыми просьбами, — перевод из кадров Политуправления фронта в политотдел 37-й армии.

Политотдел нашел в украинской хате под Кривым Рогом, представился начальнику отделения кадров подполковнику Паплинскому.

Высокий, косая сажень в плечах, с пышной шевелюрой, подполковник встретил его радушно.

— Вот тебе рабочий стол. Принимай людей. Вечером мне на подпись приказы о назначениях, представления на награждение.

Горечь захлестнула сердце. Ну что за судьба, опять вместо фронта, вместо живой, боевой работы — канцелярия. Да, нужная, необходимая, но канцелярия.

Оглядевшись, поговорив с офицерами отделения кадров, Михляев и вовсе отчаялся. Оказалось, никто из них штабным делом в армейских частях не занимался и тонкостей этой работы не знал. Все были призваны с «гражданки» по мобилизации.

Сам Паплинский до войны трудился секретарем ростовского райкома партии, в военном деле был слабоват, изучением политсостава армии заниматься не любил и потому кадры не знал.

С документами на доклад ходить боялся, особенно к члену Военного совета или к командующему армией. Те, по обыкновению, спрашивали мнение главного армейского кадровика о том или ином офицере-политработнике, интересовались, кто находится в резерве на случай срочной замены выбывших из строя. Паплинский зачастую не мог ответить на эти вопросы, терялся и получал взбучку. Так что опытный помощник ему нужен был как воздух. И отпускать Михляева в войска он, разумеется, не собирался.

Тем временем 37-я армия вела тяжелые бои за освобождение Правобережной Украины. Войска принимали участие в Никопольско-Криворожской, затем в Березниковско-Снигиревской, а позже и в Одесской операциях.

Хватало работы и отделу кадров. Михляева вызвал к себе начальник политотдела армии полковник Мельников. До войны он занимал должность секретаря московского горкома комсомола. В политотделе знали его взрывной, необузданный характер и потому сторонились встреч с полковником. Он мог взорваться без причины, по пустяку оскорбить офицера.

— Подготовьте к утру наградной лист на начальника политотдела шестого стрелкового корпуса полковника Паньшина, — приказал Мельников.

— К какой награде представлять? — уточнил Михляев.

Начпо задумался:

— Пожалуй, к ордену Ленина…

Григорий Фролович, как и положено, взял под козырек, вышел от Мельникова, а сам думает: на дворе десять часов вечера, наградной лист должен быть готов к утру, этого Паньшина он в глаза не видел, в чем отличился, не ведает.

С чего начать? Пошел к офицерам в оперативный отдел. Они уж точно все знают про бои и походы. Те вытащили карту прошедших боев за Кривой Рог. Вот тут и пригодились знания, полученные в Военной академии им. В.И. Ленина. За ночь удалось написать весьма грамотное представление. Мельников прочитал текст, удовлетворенно улыбнулся:

— Ну что, Михляев, по такому наградному листу Паньшину впору Героя Советского Союза давать.

Вскоре начальник политотдела корпуса получил орден. Наверное, он и представить себе не мог, что, кроме него, высокой награде очень радовался офицер отделения кадров Григорий Михляев.

Да, каждый на войне делал свое дело. Григорий Фролович мотался по частям, устанавливал потери, готовил документы на офицеров из числа резерва, составлял наградные листы на отличившихся в боях, писал представления на присвоение званий, работал над текстами приказов на подпись командующему армией. Словом, занимался своей, пусть и канцелярской, незаметной, но такой нужной работой.

Числился он в штате Полевого управления и нередко получал задачи, весьма далекие от его обязанностей. Как-то поручил ему полковник Мельников срочно выехать и захватить несколько украинских хат для размещения политотдела.

Выехать-то он выехал, да опоздал. Квартирьеры уже все хаты расписали между подразделениями штаба. Словом, «захват» не удался. Начальник политотдела был крайне недоволен, обругал Григория площадной бранью. Тот сильно расстроился. Успокоили товарищи по отделению кадров, мол, начпо не переделаешь, хам он и дуболом, так что волноваться из-за этого себе дороже.

…Первого мая 1944 года Михляеву было поручено довести приказ Сталина до личного состава 10-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Рано утром на старой лодке-плоскодонке он переплыл реку Днестр, бегом добежал до траншей, которые располагались у стен крепости Бендеры, нашел начальника политотдела дивизии полковника Воронцова и доложил о цели своего прибытия. Полковник коротко ознакомил его с боевой обстановкой и выделил в помощь двух инструкторов.

Теперь предстояло добраться до передовой. Скрытно, используя складки местности, доползли, дошли до передовых траншей. И тут их взору предстала жуткая картина: в окопах лежали трупы наших солдат и офицеров. Видимо, по ним был нанесен внезапный артиллерийский удар, заставший воинские части врасплох: кто-то не донес до рта ложку, кто-то упал, не успев поднять автомат. В одном полку нашли лишь живого замполита да несколько солдат, в другом из офицеров остался командир, парторг и 18 бойцов.

Михляев связался с полковником Воронцовым по телефону, доложил страшную картину, сказал, что замполит полка майор Авдеенко погиб. Воронцов не поверил, недавно он с майором говорил по телефону.

Вдруг во время разговора Воронцов кричит в трубку:

— Капитан Михляев, по данным разведки вас атакует противник, пехота с танками. Примите меры к отражению!

На этом телефонная связь обрывается. Вместе с командиром полка Михляев собирал оставшихся в живых офицеров и солдат, и они приняли бой. Немцам прорваться не удалось. Атаку отбили.

За один день 1 Мая таких атак было шесть. Но десантники не дрогнули.

Поздней ночью инструктор отделения кадров Михляев возвратился в штаб, доложил обстановку, рассказал о боях. Командованием армии были предприняты срочные меры, и к утру 2 мая на Клицканский плацдарм переброшены свежие подразделения и боевая техника. А Григория Михляева, возглавившего оборону в одной из частей дивизии, за мужество и героизм наградили орденом Отечественной войны II степени.

Позже ему пришлось участвовать в боях вместе с офицерами политотдела 195-й стрелковой дивизии и с передовыми частями дойти до реки Прут, где встретились воины двух фронтов — 2-го и 3-го Украинских. Тогда в котел попало 18 дивизий врага общей численностью около 300 тысяч человек.

Далее войска 37-й армии прошли Румынию, Болгарию. Штаб армии разместился в Софии. Офицеры квартировали в здании мужского монастыря, жили в кельях.

День Победы встретили 7 мая 1945 года. На офицерском собрании выступал генерал-полковник Бирюзов, рассказывал о том, как готовилась, разрабатывалась Ясско-Кишиневская операция. И вдруг в городе поднялась стрельба, фейерверк. Победа, Победа! Солдатский телеграф передал: немцы подписали капитуляцию. Разумеется, и штаб 37-й армии подключился к торжеству. Отпраздновали, а наутро радио молчит. Оказалось, в Париже наш военный атташе генерал Суслопаров, не имея на то полномочий, принял капитуляцию.

Пришлось праздновать второй раз. Признаться, это было не менее приятно, чем в первый. Так завершилась война для Григория Фроловича Михляева. Что дальше? Он пока не думал. Служил. Но вскоре судьба сделала резкий и неожиданный поворот.

Офицер военной миссии

Летом 1945 года в штаб 37-й армии прибыли два офицера. Их задачей был отбор кандидатов для поступления в Военно-дипломатическую академию.

Из всего офицерского состава армии они выбрали всего четверых. Среди них — капитан Григорий Михляев. В те годы академия квартировала в здании бывшего пединститута на Большой Грузинской улице.

Через четыре года, в 1949-м, после окончания академии и стажировки в оперативном управлении Главного разведуправления Григорий Михляев был назначен на должность помощника начальника Советской военной миссии при главнокомандующем британской рейнской армией в английской зоне оккупации Германии.

Миссию возглавлял полковник Иван Степанов. В задачи миссии входило поддержание связи с главкомом Группы советских войск в Германии, наблюдение за оккупационными войсками Великобритании, Канады, Бельгии, Нидерландов, находившихся в этой зоне, а также за немецкими формированиями так называемых чернорубашечников. Офицеры миссии оказывали помощь советским гражданам-репатриантам, насильно угнанным в Германию во время войны.

Приехав впервые в Германию, Михляев еще не знал, что вся его жизнь в разведке будет связана с этой страной. Три командировки, в общей сложности тринадцать лет, отработает он на немецкой земле.

Все это время Григорий Фролович будет активно заниматься оперативной работой: проводить вербовку, руководить агентурой, разрабатывать агентурные операции.

Те годы, когда он по возвращении из командировок работал в аппарате ГРУ в Москве, в оперативном управлении, на немецком и австрийском направлениях, давали возможность оценить свою деятельность с позиций центра, изучить опыт других сотрудников, принимать непосредственное участие в разработке операций стратегической и оперативной разведки.

Однако возвратимся в те далекие годы, когда выпускник Военно-дипломатической академии Григорий Михляев работал в качестве помощника начальника Советской военной миссии.

Время было непростое. Из бывших союзников США, Великобритания, Советский Союз превратились в противников в холодной войне. А ведь разведка, как известно, всегда на пике противостояния. На провокации англичане не скупились. Естественно, целью этих провокаций были в первую очередь советские офицеры, работавшие за рубежом. К примеру, сотрудники той же военной миссии.

Пришлось и Григорию Михляеву дважды побывать в роли арестованного и даже посидеть в тюрьме.

Все произошло в городе Золингене, что в Рурской области Германии. Как-то вечером, двигаясь на автомобиле, Михляев обратился к прохожему с вопросом, как доехать до населенного пункта. Мужчина ответил, что направляется туда же и готов показать дорогу.

Григорий Фролович пригласил его в машину. По дороге разговорились. Оказалось, случайный попутчик во время войны служил в вермахте, воевал на Восточном фронте, в России, на Украине. Он с удовольствием вспоминал удивительную природу Украины, где он провел больше года. Разговор оживился. Поскольку немец жил в городке, который входил в сферу интересов нашей разведки, Михляев предложил встретиться еще раз. Тот согласился.

Через неделю увиделись снова, вечером, после работы. Разумеется, об этой встрече знал и дал «добро» на ее проведение начальник миссии.

Приезжая на встречу, Михляев проверился — нет ли «хвоста». Немец ждал его в условленном месте. Наш разведчик поздоровался, передал подарки, в основном — продукты. С продовольственным снабжением в Германии тогда было туго, и растроганный немец пригласил Григория Фроловича к себе в гости.

Разговор был недолгим, а когда гость и хозяин покинули дом, вооруженные полицейские неожиданно взяли их в кольцо, схватили, надели наручники и для острастки несколько раз «перетянули» дубинками. Потом втолкнули в полицейскую машину.

В полицейском участке провели тщательный досмотр. Задержанных раздели до трусов. Ничего не найдя, полицейский тем не менее сел составлять протокол. На что Михляев заявил протест и потребовал представителя главкома британской рейнской армии по званию не ниже подполковника. К тому времени Григорий Фролович был уже подполковником.

Представитель не приехал, а Михляева и его водителя отправили в местную тюрьму, посадили в одиночные камеры.

Утром в камере появился британский майор. Представился, показал удостоверение личности, раскрыл блокнот, чтобы провести допрос. Но Михляев попросил его не торопиться.

— Господин майор, — сказал советский подполковник, — вы хоть и ниже меня по воинскому званию, но я готов с вами говорить. Однако я буду отвечать на ваши вопросы только в присутствии начальника Советской военной миссии при главкоме британской рейнской армии.

Майор согласился и предложил проехать в соседний город Бохум.

— Как будем следовать? — спросил Михляев. — Вы меня закуете в наручники?

— Нет, — ответил англичанин, — будете следовать в своей машине следом за нами.

Полицейские проводили Михляева и его водителя до автомобиля. В дороге подполковник спросил солдата:

— Тебя допрашивали?

— Да, пытались, но я ничего не понял и послал их… Отстали.

— Вот что, Ершов, — проговорил Михляев, — попали мы с тобой в грязную историю. Что с нами будут делать дальше, не знаю. Может, силой затащат в контрразведку, арестуют и переправят в Лондон, а потом объявят, что мы попросили политическое убежище. Поэтому слушай боевой приказ. Если я замечу, что дело наше плохо, я дам команду. По этой команде крутни руль, направь машину, да так, чтобы после удара от нас осталось только мокрое место. Изменниками Родины мы никогда не будем.

— Будет сделано, товарищ подполковник, — ответил солдат, и Михляев не усомнился ни на минуту в его искренности.

В Бохуме подъехали к особняку, над входом которого висела вывеска — военная контрразведка БРА. Машина британца затормозила у дверей, Михляев приказал водителю остановиться поодаль, у обочины дороги. Однако их все-таки заставили заехать во двор, и тут же две полицейские машины блокировали выезд.

Англичанин пригласил пройти в дом. Михляев отказался:

— Вы обещали беседу в присутствии моего начальника. Но я не вижу его машины.

Майор скрылся в доме, но вскоре вышел на крыльцо.

Он помахал рукой.

— Ваш начальник ждет у телефона.

Михляев также помахал в ответ:

— Тогда передайте ему, что я арестован и жду его приезда. Из машины не выйду. Меня незаконно задержали, били дубинкой, держали в тюрьме. Я устал и отдохну здесь, на улице. Если хотите затащить меня силой, пожалуйста, двери автомобиля открыты. Но это будет насилие над советским офицером, представителем главнокомандующего Группой советских войск в Германии.

В последующие 6 часов английские контрразведчики предприняли несколько попыток заманить советских военнослужащих в особняк. Они предлагали выпить кофе, пообедать, обсудить сложившееся положение. Но ничего не вышло.

Вечером, уже в который раз, английский майор появился у машины Михляева и, важно надувшись, объявил:

— Если вы добровольно не примете приглашение войти в дом, мы будем вынуждены отправить вас к месту пребывания с военным эскортом.

Вместо огорчения Григорий Михляев весело приветствовал такое мудрое решение. У майора сначала вытянулась от удивления физиономия, но потом он и сам не удержался, расплылся в улыбке.

После этого в машину с Михляевым сел английский подполковник, и в сопровождении двух полицейских автомобилей они были доставлены в город Бад-Зальцуфлен, на место постоянной дислокации Советской военной миссии.

По прибытии Григория Фроловича проводили в кабинет начальника британской военной миссии, где его уже ждал полковник Степанов.

Возвратившись к себе, Григорий Михляев подробно доложил о случившемся руководителю. Степанов был опытным военным дипломатом, разведчиком, в свое время работал в военном отделе ЦК.

— Теперь главное — все толково доложить Центру, — сказал он, — от этого зависит твоя судьба.

Степанов сел писать телеграмму и вечером направил ее в Москву. Через два дня, показавшиеся Михляеву вечностью, пришел ответ. За мужественное и стойкое поведение при силовом задержании начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР объявил подполковнику Михляеву Григорию Фроловичу благодарность.

Советское правительство выразило протест, и англичане были вынуждены извиниться.

Однако провокации против советских военных дипломатов продолжались. Вскоре во французской зоне оккупации задержали двух наших офицеров военной миссии. В отличие от Михляева их заманили в полицейский участок, подвергли допросу, они подписали протокол.

Старший по званию, подполковник, был немедленно отозван в Советский Союз и уволен из армии. Младшего, майора, тоже отозвали, объявили строгий выговор, но оставили на службе.

Откровенно говоря, Михляев надеялся, что шум с его задержанием со временем поутихнет и он еще поработает во благо военной разведки. Но не тут-то было. Англичане не простили Григорию Фроловичу неудавшуюся подставу. Еще бы, отпустили ни с чем, да потом и извиняться пришлось на самом высоком уровне. На этот раз они поступили иначе. Сумели заранее просчитать реакцию руководства ГРУ. Михляева вместе с другим офицером майором Николаем Дутовым арестовали, однако на сей раз не расспрашивали, протокол не составляли, подписывать его не просили. Они просто бросили офицеров в тюрьму, в одиночные камеры. Продержав ночь, без извинения и объяснения причин — выпустили.

Позже в разговоре с автором очерка Григорий Михляев так прокомментирует это задержание: «В общем, ни слова не сказав, отпустили. Я сразу понял, это неспроста. Англичане что-то задумали. Надо ожидать развязку. На этот раз они сами ввязываться не стали, а оставили нас лицом к лицу с дорогими начальниками. Они точно рассчитали, стоит нас задержать и посадить в тюрьму хотя бы на одну ночь, подобного руководство ГРУ не простит. Видимо, я им порядком надоел и очень хотелось убрать меня из английской зоны».

Так и случилось. Задержание Михляева и Дутова вызвало в Центре настоящий переполох. В Берлин вылетел первый заместитель начальника ГРУ генерал-лейтенант Федор Феденко и направленец полковник Борис Елсуков.

С первых же минут, как только Михляев и Дутов предстали перед очами начальства, началось расследование — тщательное, въедливое, дотошное. Десятки вопросов, письменные объяснения. На каком расстоянии была остановлена машина, как уходил на встречу, что видел, что знаешь о засаде. Нарисуйте схему расположения места встречи, привяжите ее к плану города. Сколько полицейских было при вашем аресте, как они были одеты? Что спрашивали они, что отвечали вы? Какие вопросы задавали в тюрьме? Где вы содержались?

Все закончилось разбором на заседании Военного совета Группы советских войск в Германии в Вюнсдорфе. Заседание вел сам главнокомандующий маршал Василий Чуйков.

Он дал слово подполковнику Михляеву. Давай рассказывай, как ты попал в тюрьму. Григорий Фролович докладывал 35 минут. Когда закончил, увидел, как член Военного совета группы войск генерал Пигунов склонился к маршалу и негромко сказал: «Да офицеры — честные работники, а вот начальники у них — дураки».

Михляева отпустили. Не успел он закрыть дверь, как маршал грохнул по столу кулаком и поднял со своего места генерала Феденко. Начинался разбор полетов.

Результат: хитрые англичане добились своего, из английской зоны оккупации убрали двух опытных советских разведчиков. Через несколько дней они уже возвратились в Москву.

Первая командировка Григория Михляева была завершена.

После работы в Центре в 1955 году он вновь уедет в Берлин, теперь уже на долгих семь лет.

А был ли Венк?

«Знаете, — скажет как-то в беседе со мной Григорий Фролович Михляев, — в разведке можно служить по-разному. Мне доводилось встречаться с офицерами, которые под всякими предлогами уходили от вербовочной работы. Вербовка агентов дело трудное и опасное. И не каждому под силу. Некоторые откровенно говорили: «Зачем мне рисковать? Искать новые источники, возиться с ними, вербовать, потом попадать в неприятные истории. Я буду собирать информацию, обрабатывать и регулярно посылать ее в Центр. Меня не обвинят в бездеятельности, и в то же время всегда буду «чист» перед контрразведкой».

После этих слов полковник замолчал и потом добавил: «Но это не разведчики». Да, действительно, это не разведчики. Совсем по-иному подходил к своей работе Григорий Михляев. О нем можно сказать одно: он — вербовщик. А вербовщики — элита разведки. И не каждому суждено войти в их число.

Ведь в конечном счете ценность оперативного сотрудника целиком зависит, если так можно выразиться, от качества подобранных им агентов. Какими чертами должен быть наделен вербовщик? Трудный вопрос. Это зависит от многих обстоятельств, например непосредственно от оперативной обстановки.

Сам Григорий Фролович среди таких качеств выделял сильную волю, веру в успех, смелость, находчивость, личное обаяние и умение мастерски вести индивидуальную беседу, не столько говорить самому, сколько слушать собеседника.

Всеми этими качествами обладал сам полковник Михляев. Об этом говорят его вербовки.

Расскажем о некоторых из них.

…Как-то знакомый Георгия Фроловича, работавший на фирме Круппа, представил советского разведчика отставному немецкому генералу, участнику Нормандской операции. Назовем его Гартманом.

После войны генерал получал хорошую пенсию, однако без дела не сидел. По предложению штаба НАТО он писал воспоминания о ходе Нормандской операции. У него в помощниках ходили два капитана и стенографистка. Ценен Гартман был тем, что он имел доступ к архивным документам НАТО, а также штаба бундесвера.

К счастью, в рабочем плане Михляева вербовка генерала по срокам ограничений не имела. Такое в жизни Георгия Фроловича случалось редко, но тем не менее случалось.

Помнится, вызвал его к себе генерал-лейтенант Феденко и два дня (?!) заслушивал соображения Михляева о ходе вербовки Гартмана. В приемной Феденко сидели в ожидании офицеры, откровенно говоря, не понимая, что происходит, но руководитель на другие дела не отвлекался.

Час за часом Феденко выслушивал доводы Михляева, почему не следует спешить с вербовкой Гартмана. К концу второго рабочего дня Георгий Фролович привел последний аргумент: срок вербовки не был ограничен по времени. И это верное решение руководства.

Генерал Феденко от удовольствия даже подскочил в кресле: «Наконец-то я дождался главного».

Ну что же, раз начальство считает это главным, так тому и быть.

Вскоре Гартман был завербован. Позже Григорий Михляев скажет: «Вербовку провел по всем правилам бюрократии того нелегкого времени: взял развернутое письменное обязательство о сотрудничестве, разработал условия личной и безличной связи, провел подготовку к документальному фотографированию, поддержанию связи по радио».

Гартман оказался весьма ценным источником. Между ним и Григорием Фроловичем установились не только деловые, но и личные, добрые отношения. Генерал очень радовался их встречам. Прошедший пламя страшной войны, он многое переосмыслил и часто говорил: «Григорий, я не хочу повторения войны. Ради этого и помогаю вам».

Наиболее памятной для полковника Михляева стала попытка привлечь к работе на советскую военную разведку генерала Венка. Того самого, на которого в последние дни своей жизни так надеялся Гитлер. Он ждал подхода его армии, чтобы отстоять Берлин — столицу Германии. Увы, мечтам фюрера не суждено было сбыться — 12-я армия под командованием Венка потерпела сокрушительное поражение и до Берлина не дошла. Ее остатки попали в плен, сам Венк бежал на Запад и сдался американцам.

После войны он был освобожден, ему назначили пенсию, устроили на работу в одну из фирм Круппа.

В 60-е годы полковник Михляев как раз курировал в Центре немецкое направление. Офицер берлинской резидентуры, назовем его Сергеем Г., вел оперативную разработку. На связи у него был источник Отто. Он как раз-таки постоянно рассказывал, что получает информацию по военно-политическим вопросам именно от генерала Венка.

Таким образом, со временем в Центре выросло объемное оперативное дело. Михляев изучил его, провел анализ документов. В результате на свет появилась аналитическая записка, итогом которой стал закономерный вопрос: а есть ли на самом деле у нас на связи генерал Венк? Или агент пытается придать вес своим сообщениям?

Записку Михляева внимательно прочли тогдашний начальник ГРУ генерал-полковник Шалин и начальник управления генерал-майор Коновалов.

Вскоре жизнь сложилась так, что Григорий Фролович сам оказался командированным в Берлин, где и принял на руководство источник Отто. Пришлось обстоятельно поговорить с агентом, напрямую задать вопрос: действительно ли информация исходит от Венка? Отто уверял, что это так. Да и впоследствии информация подтверждалась.

На следующей встрече Михляев попросил Отто организовать встречу с Венком. Агент помялся, попросил дать время, чтобы обговорить эту ситуацию непосредственно с генералом. Вскоре он сообщил, что Венк готов к встрече. Определили основную и запасную даты. Доложили в Центр.

Сообщение из Берлина вызвало в Москве настоящий переполох. В Берлин срочно вылетел начальник управления ГРУ генерал-майор Коновалов.

В резидентуре, разумеется, волновались: дело непростое, не подведет ли Отто. В намеченный день Михляев встретился с источником. На вопрос, где Венк, Отто ответил, что для начала генерал прислал двух своих доверенных лиц, бывших офицеров вермахта, а потом, если мы примем и одобрим его связников, приедет и сам.

От нервного напряжения засосало под ложечкой, но Михляев старался оставаться спокойным. Спросил: «Где связники?» Оказалось, связники готовы и ожидают встречи. Один из них — подполковник в запасе, другой капитан — летчик.

Генерал Коновалов и полковник Михляев приняли на служебной квартире агента Отто и одного из связников. Отто заметно волновался, но твердил свое: их прислал сам Венк.

На встрече с подполковником выяснилось, что он не ведает, зачем его пригласили. Ему, мол, сказали, что предстоит разговор о торговом соглашении между западногерманской фирмой и советским торговым представительством.

На следующий день Отто привел капитана. Он также ничего не знал о цели переговоров. О генерале Венке только слышал, но никогда с ним не встречался.

С Отто состоялся достаточно жесткий разговор. Генерал Коновалов добивался правды — действительно ли он знаком с Венком или это выдумка? Но Отто вновь уверял, что работает с Венком и привез офицеров по его поручению. Он говорил, что генерал хочет обеспечить свою безопасность, а надежные связники нужны для работы в будущем. Да, эти двое не знают конечной цели. Но зачем генералу перед ними раскрываться преждевременно. Ведь Венк — известный в Германии человек, да и вопросы, которые им предстоит решать, крайне важны для его Родины. Он не хотел бы запятнать свое имя в нелегальных делах. Венк надеется на встречу с высокопоставленными лицами в СССР.

Однако, как ни старался Отто, убедить генерала Коновалова ему не удалось. Алексей Андрианович на дух не переносил тех, кто не держит свое слово, не выполняет обещаний. Не любил, когда шли какие-то отклонения от задуманного плана и ситуация резко осложнялась. Нередко он склонялся к принятию кардинальных решений.

Так случилось и на этот раз. Генерал Коновалов принял решение: источник Отто из агентурной сети исключить, передать его и связников в разведку ГДР.

Приказ есть приказ. Потом немецкие друзья очень благодарили Михляева за столь ценный подарок. Коллеги из ГДР получили толковых и преданных агентов. Признаться, и сам Григорий Фролович горько сожалел о потере.

С тех пор прошло много лет, а вопрос так и не имеет однозначного ответа: был ли Венк?

«Возможно, генерал Венк действительно намеревался вступить с нами в контакт, — говорил полковник Михляев. — В те годы нависла серьезная угроза новой войны, и Венк хотел прощупать ходы к мировому разрешению германского вопроса, воссоединению разделенной Германии».

Это лишь два небольших примера из многолетней практики опытного вербовщика военной разведки Григория Михляева. А вообще круг его «друзей» был необычайно широк. Он хорошо знал и любил их, они доверяли ему. Это и служащий из фирмы Круппа, журналисты западногерманских изданий, моряк из Куксгофена, портье фешенебельной гостиницы в г. Эрфурте, несколько нумизматов из Берлина, хозяин и хозяйка ресторана, излюбленного места встречи западников, приезжавших на лейпцигскую ярмарку, частный зубной врач, инженер завода, имеющий большие связи в ФРГ. Да разве всех перечислить. К тому же и перечислять вряд ли есть необходимость.

Важно другое, все эти люди работали на нас, на нашу военную разведку. А привлек их к этой работе один человек, настоящий разведчик полковник ГРУ Григорий Фролович Михляев.

Пионер

Начальник штаба Ленинградского военного округа генерал-полковник Владимир Иванов был немало удивлен и даже возмущен. Он только что прочел докладную записку командира радиопеленгаторного узла. Этот подполковник с птичьей фамилией Чайка настоятельно просил выделить для его части гусеничный трактор. Да еще к тому же упрямо доказывал, что без трактора, считай, и жизнь в части остановится. Мол, в зимнее время продуктов невозможно завезти, а не то что иных, более тяжелых и громоздких грузов.

Генерал прекрасно знал подполковника Чайку. Толковый, грамотный командир, этакий хваткий, пробивной офицер. Но Гатчина, где стоит его узел, расположена не на Кольском полуострове, а всего в сорока километрах от самого центра Ленинграда.

— Передайте Чайке, что трактора нужны на Крайнем Севере, — сказал генерал, возвращая докладную записку начальнику разведки. — Под Ленинградом нет воинских частей, до которых нельзя было бы проехать на машине в любое время года.

Однако начальник штаба на этом не успокоился. Он решил проучить упрямого подполковника. Утром генерал-полковник приказал подать автомобиль и выехал в расположение части.

К счастью, оперативный дежурный по штабу округа позвонил Виктору Нестеровичу и предупредил, что генерал Иванов выехал к нему. А дальше произошло то, что в народе называют «лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать». Когда Чайка подъехал на лошади, запряженной в сани, к месту, где заканчивался асфальт, он увидел генеральский ЗИМ, завязший в сугробе, возле которого растерянно топтались начштаба округа и его адъютант.

Подполковник с птичьей фамилией домчал генерала в санях с ветерком, укрыв предусмотрительно захваченным тулупом. После этой поездки Иванов выделил из своего резерва для пеленгаторного узла не один, а два трактора.

Более того, через много лет, в конце 60-х годов, когда Владимир Дмитриевич Иванов был уже первым заместителем начальника Генерального штаба, а генерал-лейтенант Чайка возглавлял оперативно-техническое управление ГРУ и ходатайствовал о включении тракторов в штаты северных радиочастей ОСНАЗ, проблема разрешилась на удивление быстро. Выходит, помнил Иванов ту поездку в санях, где возницей был Чайка.

Это лишь один из множества эпизодов жизни генерала Чайки. А сколько их было?.. Не перечесть… Судьба Виктора Нестеровича сложилась так, что всю многолетнюю службу он проходил в пионерах. Помните значение слова «пионер»? Дословно из французского — первопроходец, зачинатель. Так уж сложилось, что название должностей, которые занимал Чайка, практически всегда начинались со слова «первый». Да простит меня читатель за частое употребление этого термина, но иначе мне просто не рассказать об этом удивительном человеке.

Он был первым зампотехом первого отдельного радиополка первой бригады ОСНАЗ, первым разворачивал строительство радиопеленгаторного узла системы стратегической разведки «Круг». Стал создателем и первым руководителем филиала Московского научно-исследовательского института. А когда впервые в системе военной разведки было решено открыть оперативно-техническое управление, начинать новое дело опять доверят Чайке.

Первый, первый, первый… Признаться, это тяжелая ноша идти по неизведанному пути и вести за собой других. И ни разу за долгие годы не ошибиться, не оступиться, не сорваться. Под силу ли это одному человеку. Оказывается, под силу. Жизнь генерал-лейтенанта Виктора Нестеровича Чайки тому подтверждение.

Путь первопроходца

В юности ничего не говорило о том, что Виктор Чайка станет большим воинским начальником, разведчиком, будет возглавлять воинские части, институты, управление. Да не просто возглавлять, а создавать их, начинать строить с нуля.

Родился он, как писали прежде в анкетах, «в рабоче-крестьянской семье». Мать, Мария Ивановна, дочь железнодорожного рабочего, отец — Нестер Матвеевич до Октябрьской революции трудился на сахарном заводе, служил в царской, а потом в Красной Армии. После демобилизации возвратился в родное село Иванино, что в Курской губернии, и занялся сельским хозяйством.

По выпуску из школы-семилетки Виктор подался в фабрично-заводское училище, а после его окончания поступил в химико-технологический техникум. Успешно окончил курс обучения и даже успел поработать несколько месяцев на сахарном заводе. Только мечтал девятнадцатилетний химик-технолог совсем о другом: он хотел стать военным.

Уже тогда проявился его твердый характер. Во что бы то ни стало он хотел осуществить свою мечту. Уехал в Ленинград, подал документы, да не в военное училище, а сразу в Военную электротехническую академию. Прежде в академию гражданскую молодежь не брали, но Чайке повезло. Время было тревожное, в разных концах планеты возникали вооруженные конфликты — на Дальнем Востоке японские войска захватили Маньчжурию, в Африке Италия оккупировала Эфиопию, в Испании фашисты подняли мятеж. И правительством было принято решение принимать выпускников средних школ и техникумов на инженерные факультеты военных академий. Виктор сдал экзамены и был принят на радиотехнический факультет.

В сентябре 1937-го он одел военную форму и стал называться «слушателем без звания». Через год Чайка и его сокурсники станут младшими воентехниками, а на третьем курсе — воентехниками 2-го ранга, что соответствовало званию лейтенанта. В петлицах каждого из них появились по два «кубаря». На этом же курсе двадцать лучших слушателей были отобраны в «группу особого назначения». В этом списке был и Виктор. Что это за группа, тогда никто себе не представлял. Оказалось, разведка. А поскольку они учились на радиотехническом факультете, стало быть по выпуску им предстояло служить в радиоразведке.

«Знаете, — сказал мне однажды генерал-лейтенант Петр Шмырев, который учился и многие годы служил с Чайкой, — Виктор и своим внешним видом и поведением и характером как-то выделялся из общей массы слушателей. Он был человеком необычным… А началось все это благодаря шутке…» И Петр Спиридонович рассказал мне забавную историю. Привожу ее дословно.

«Получив первую получку, один из слушателей, сосед Чайки по общежитию, который ранее, как и мы все, денег таких отродясь в руках не держал (денежное содержание первокурсников приравнивалось к окладу командира взвода и составляло весьма существенную сумму — 425 рублей в месяц. К примеру, студент Ленинградской лесотехнической академии получал стипендию 97 рублей. — Авт.), решил купить торт и вдоволь им полакомиться. Однако не одолел и половины. Товарищи, конечно, помогли, но потраченных денег любителю сладкого стало очень жаль.

В это время в комнату, где происходило столь незабываемое событие, вошел Чайка. «Виктор, — обратился к вошедшему бывший хозяин торта, — ты сможешь съесть торт?» — «Смогу», — не задумываясь ответил Чайка. Быстро заключили пари, из буфета принесли самый большой торт, который, к великому удивлению товарищей, Чайка съел до последней крошки. До академии Виктор работал на сахароваренном заводе, привык есть сладкое, и торт для него явился легким десертом. Шутка, но весьма памятная…»

Однако время шло, шутки отходили в сторону, слушатели быстро взрослели. Война разбросала выпускников академии по разным фронтам. Воентехник 1-го ранга Виктор Чайка был назначен помощником командира 490-го отдельного радиодивизиона Западного фронта, который стоял на защите Москвы.

Через несколько месяцев, в августе 1942 года, был развернут первый отдельный радиополк. Первым заместителем по технической части стал Виктор Нестерович.

Объем работы значительно вырос. И это понятно, ведь все техническое обеспечение полка находилось в ведении молодого зампотеха. А радиополк (не в обиду сказано общевойсковым командирам), состоящий из нескольких дивизионов, имел на вооружении многочисленную и разнообразную технику — пеленгаторные станции диапазонов коротких, средних и длинных волн, радиоприемники, переносную пеленгаторную и радиоприемную аппаратуру, ультракоротковолновую технику радиоперехвата, а также аппаратуру связи. Состояние и надежность работы техники имели огромное значение для выполнения боевых задач. И поэтому обеспечение ее работоспособности было важнейшей обязанностью помпотеха Виктора Чайки.

Фронтовой опыт первого года войны подсказывал, что классические методы пеленгования и радиоперехвата, которым учили слушателей академии, устарели и оказались малоэффективными. Работа радиоразведки сильно изменилась. Теперь приходилось много перемещаться, действовать в условиях быстроменяющейся оперативной обстановки.

А в частях по-прежнему основным видом связи оставалась проводная связь. Радиосвязь использовалась нечасто. Нередко она оказывалась неустойчивой, ненадежной. Однако Чайка понимал острую необходимость внедрения в постоянную деятельность подчиненных частей радиосвязи. Ведь горький опыт первых месяцев войны доказал правоту его требований. Так, в августе 1941 года один из разведпунктов 469-го радиодивизиона Южного фронта из-за нарушения радиосвязи, не имея ориентировки, попал в окружение.

Усилия Виктора Чайки не пропали даром. В архиве Главного разведывательного управления мне посчастливилось найти редкие сохранившиеся документы, в которых дается оценка деятельности частей радиоразведки в период за полгода, с 1 мая по 1 ноября 1942 года. При этом надо учесть, что полк был развернут только в августе этого же года. То есть прошло всего три месяца, но задача по налаживанию радиосвязи была успешно выполнена. «Налажена хорошая радиосвязь дивизионов с радиопунктами, — говорится в документе, — которая на 80 % осуществляется на радиостанции «Север». Хорошо освоена разведка бомбардировочной авиации. Полностью выявлена радиосвязь верховного командования немецко-фашистской армии».

Вот так, с первого радиополка, и начинался большой и трудный путь первопроходца Виктора Чайки.

В 1944 году Верховное командование приняло решение на базе полка развернуть первую бригаду ОСНАЗ. Заместителем командира по технической части был назначен майор-инженер Чайка. Он оставался на этой должности до 1948 года.

«Но настало время, — признался мне генерал Петр Шмырев, — и Виктору Нестеровичу стали узки рамки бригады, потянуло к самостоятельной творческой деятельности. Он пришел в свою родную военную академию, чтобы обновить инженерные знания, осмыслить накопленный во время войны практический опыт».

Все это было в ту пору крайне необходимо. В вооруженных силах развернулась активная работа по созданию новых образцов техники и вооружения. Для их эксплуатации нужны были опытные, высокообразованные инженерные кадры. Для подготовки таких специалистов в академии была создана группа офицеров-фронтовиков во главе с подполковником Виктором Чайкой. Группа успешно прошла обучение и разъехалась по войскам. А Виктору Нестеровичу предложили должность в 10-м Главном управлении Генерального штаба. Ему была поручена ответственная работа по подготовке и согласованию с промышленными министерствами проектов постановлений правительства по организации производства вооружения и техники для зарубежных поставок. Казалось бы, новое дело, широта задач, перспективность, но Чайка вскоре понял, что это не его, штабная, бумажная работа не могла заменить тяги к живому делу, к работе с людьми. Виктор Нестерович вернулся в родную радиоразведку. Сокурсник по академии Петр Костин, который в ту пору возглавлял строительство и развертывание радиопеленгаторных узлов системы «Круг», зная энергию и хватку товарища, c радостью предложил ему должность начальника узла. Правда, как такового узла еще не было. Строительные работы в районе Гатчины только начались, и Чайка взялся за новое дело.

«Летом 1951 года, — вспоминал Шмырев, — Чайка гостеприимно принимал нас с генералом Мироновым в своей части, увлеченно рассказывал о новом хозяйстве, показывал строящиеся и готовые объекты. Чувствовалось, что новое дело его по-настоящему увлекло, он вкладывал в него всю свою энергию и опыт. В эти годы сложился его менталитет, как руководителя крупных научно-производственных коллективов».

Готов служить там, где прикажут

В 1957 году на базе первой отдельной радиобригады ОСНАЗ в Лихоборах создается Центральный радиотехнический полигон. Он предназначен для разработки и испытания специальной радиоэлектронной техники, средств управления и связи. Начальником полигона назначен генерал Иван Миронов, его заместителем — полковник Виктор Чайка. Начальник и заместитель прекрасно знают друг друга, они бок о бок прошли всю войну.

Чтобы оперативно укомплектовать штат сотрудников, было решено назначать на должности офицеров-инженеров, зарекомендовавших себя на боевой работе в частях ОСНАЗ. Многие из них прибыли уже с готовыми предложениями по усовершенствованию спецтехники. Отбирали также лучших выпускников академии.

В самые короткие сроки была создана производственная база. И в этом огромная заслуга Виктора Чайки.

На начальном этапе наиболее важными разработками стали станция радиотехнической разведки «СДР-2», радиоприемные устройства «Кайра» и «Днепр», демодулирующая система «Модуль», анализирующие станции «Масштаб» и «Момент».

В штат полигона были включены два самолета ЛИ-2, оснащенные соответствующим оборудованием. Они совершали полеты вдоль границ нашей страны и использовались для анализа радиоизлучений.

В период работы на полигоне Виктор Нестерович накопил большой опыт руководства научно-производственной деятельностью. Это не ускользнуло от внимания руководства ГРУ.

Летом 1957 года полковник Чайка в составе авторитетной комиссии выехал в Группу советских войск в Германии. Он принимал участие в проведении испытаний новой станции разведки «Жемчуг», которая позволяла вести перехват сигналов радиорелейных линий связи. В период учений Виктор Нестерович получил срочную телеграмму — незамедлительно прибыть в Москву. По возвращении его принял заместитель начальника ГРУ генерал Какунин. Чайке предлагали возглавить филиал Московского научно-исследовательского института, который создавался в Курске. Беседу с ним хотел провести начальник Главного разведывательного управления генерал-полковник Шалин. Какунин посоветовал принять предложение.

Как позже узнает Чайка, до него уже отказались двое кандидатов. Впрочем, полковник и не собирался отказываться. Виктор так и заявил начальнику военной разведки: он солдат и готов служить там, где прикажут. Впрочем, это заявление далось не просто. Откровенно говоря, Чайке не хотелось уезжать из Москвы. На то были свои причины. Он перестал, наконец, мотаться по съемным углам, получил приличное по тем временам жилье — комнату в трехкомнатной квартире. У него родился сын. Но воинский долг превыше всего. И это не высокие слова.

«Помню, Виктор Нестерович, — рассказывал Шмырев, — зашел ко мне, поведал о встрече со Штеменко. Обсудили мы и «квартирную» проблему, решив, что жилплощадь в Москве надо смело бросать, как бы это ни было тяжело. Не надо вешать себе на шею эту моральную обузу, не надо выглядеть в Курске в глазах своих подчиненных человеком временным.

Дальнейшие события полностью подтвердили правильность принятого решения. А сколько генералов и офицеров «споткнулись» в своей жизни на квартирном вопросе. Через два года, во время посещения Курска, я с удовлетворением отметил, как вырос Виктор Нестерович, став истинным хозяином и организатором нового дела».

Полковник Виктор Чайка с тремя помощниками прибыл в Курск 1 октября 1957 года. В его ведение передали строения бывшего суворовского училища. И это все. Временный штат 23 человека: семь офицеров и шестнадцать рабочих и служащих. Этой «могучей кучке» предстояло выполнить, без преувеличения, огромный объем работы. Организовать работы по реконструкции зданий, приспособить их к развертыванию научных и производственных коллективов, сделать заказ на поставку станков и оборудования, установить их и подготовить к работе.

«Менее чем за год, — вспоминал полковник И. Малков, — помещения были полностью готовы к работе, для личного состава построены два общежития, а на улице Л. Толстого заложен 40-квартирный жилой дом. За этот период было установлено, смонтировано и отлажено более ста единиц технологического оборудования. Одновременно с развитием базы шло формирование коллективов разработчиков и обслуживающих подразделений.

В августе 1958 года издается новый штат численностью 1200 человек. Сформированы четыре научных отдела и другие службы. А командование Главного разведывательного управления уже ставит сложнейшие задачи перед коллективом института по созданию новых образцов специальной техники».

Первыми заказами вновь созданного научно-технического учреждения стали работы по созданию «Звезды», «Астры», «Молнии». В 1961 году успешно завершена опытно-конструкторская разработка «Росток». Испытания этой станции в боевых условиях показало, что появились новые образцы качественно новой техники, значительно превосходящие по своей эффективности имеющиеся на вооружении средства радиотехнической разведки.

Научный коллектив, возглавляемый полковником Виктором Чайкой, работал весьма активно: было внедрено около 700 рационализаторский предложений, поданы более 30 заявок на изобретения, получены 8 авторских свидетельств.

Курский филиал посетил начальник ГРУ генерал армии Иван Серов. Объем научных работ, проделанный коллективом под руководством Чайки, впечатлил главу военной разведки, и вскоре Виктору Нестеровичу было присвоено звание генерал-майора.

В этот период в научно-исследовательском институте в Москве обстановка складывалась таким образом, что за последние годы сменилось несколько начальников. К сожалению, никто из них не смог внести сколько-нибудь заметный вклад в совершенствование работы института. И руководство Главного управления решило назначить на этот ответственный пост молодого, но достаточно опытного и энергичного генерал-майора Чайку.

Как на роду написано…

«Виктор Нестерович Чайка, — вспоминал генерал-лейтенант В. Соколов, — прибыл в наш коллектив в 1961 году. С его назначением обстановка в институте изменилась коренным образом. С присущей ему энергией он сразу начал работу в нескольких направлениях: увеличилось количество научных сотрудников, расширилась тематика работ, создавались новые отделы, началось интенсивное строительство новых научных и производственных корпусов.

В эти годы как раз осуществлялся переход от ламповой техники к транзисторам, а потом и к микроэлектронике. Виктор Нестерович умел заглядывать в будущее. Именно при нем началось строительство современного корпуса микроэлектроники.

Таким он запомнился нам, служившим рядом с ним многие годы, — энергичным, требовательным, справедливым начальником».

Действительно, Виктор Чайка с приходом на эту ответственную должность предложил перспективный план крупных преобразований. Он разработал соответствующее постановление, согласовал документ в Совете Министров СССР и добился его принятия. Как показала жизнь, Виктор Нестерович был прав. Дело в том, что международная обстановка обострялась, входила в эпоху кризисов и остро требовалось укрепление и оснащение военной разведки новыми современными техническими средствами. А этого нельзя было достичь «мелкими шагами». Именно поэтому генерал Виктор Чайка так упорно и настойчиво отстаивал необходимость новых подходов по дальнейшему развитию научно-технической и производственно-технологической базы разведки.

В результате этого были возведены новые лабораторные и производственные корпуса, а также жилые дома для офицерского состава. Правительство страны выделило крупные суммы валютных средств для приобретения новейшего технологического оборудования. К 1967 году вся научно-лабораторная и производственно-технологическая база института обновилась практически полностью. Безусловно, главным достижением того времени стало создание микроэлектроники, и, следовательно, возникла возможность разработки специальной техники на новых принципах, при существенном снижении ее габаритов и массы, что для разведки является очень важным.

«Начальник института генерал Чайка, — рассказывал экономист А. Макаров, — большое внимание уделял управлению силами и средствами, выделенными в его распоряжение. Внедрялись новые методы планирования и руководства разработками, в том числе программное и сетевое планирование с применением средств вычислительной техники.

Такая деятельность давала свои результаты. К исходу 1967 года научно-производственные мощности института выросли более чем в 2,5 раза. Были проведены важнейшие разработки, которые позволили оснастить военную разведку новейшими техническими средствами».

Тематика научно-исследовательских, опытно-конструкторских и производственных работ была весьма разнообразной. В институте выполнялись правительственные заказы «Стрела-2», «Бор-1», «Бор-2», «Глобус», «Двина», «Ласточка», «Земля-2».

Самоотверженный труд ученых института был высоко оценен руководством страны. За разработку комплекса «Глобус», а также радиостанций «Иркут» и «Земля-2» генерал Чайка и его коллеги удостоились высокого звания лауреатов Государственной премии.

Казалось бы, все встало на свои места. Институт обрел новое дыхание, стал мощным научно-исследовательским и конструкторским центром. Руководство военной разведки было вполне удовлетворено работой генерала Чайки на посту начальника института. Казалось бы, лучшего и желать не надо. Однако судьба подготовила для Виктора Нестеровича очередной крутой поворот. Вот уж воистину на роду у него написано — быть пионером, первопроходцем.

В составе ГРУ открывается новое управление — оперативно-техническое. Кого выдвигают на должность начальника этого управления? Совершенно верно — генерала Чайку. Задачи управления сложнейшие: руководство деятельностью научно-исследовательских институтов, создание информационного обеспечения и единой системы связи, выполнение функций заказчика специальной техники, научно-техническое сопровождение исследований и промышленных разработок, организация строительно-монтажных работ объектов военной разведки.

С чего начал свою деятельность опытный генерал? С осознания того, что все возрастающие потребности оперативных управлений сложно удовлетворить только за счет собственных научно-исследовательских служб. И Чайка наряду с формированием нового подразделения развернул работу по привлечению Академии наук, вузов страны, оборонно-промышленных предприятий для выполнения научно-исследовательских и конструкторских работ. Был создан и укомплектован опытными специалистами специальный центр по руководству разработками в промышленности. В результате проведения комплекса мероприятий объем работ по тематике ГРУ значительно вырос. Так в 1972 году — в два раза, а к исходу 1975 года — в четыре раза.

Таким образом военная разведка обеспечивалась современной высокоэффективной техникой.

Генерал Виктор Чайка всегда мыслил масштабно и перспективно. При его непосредственном участии на основе оперативно-стратегического и технико-экономического обоснования, проработки и моделирования действий вероятного противника была разработана первая программа вооружения. В ходе выполнения этой программы в строй вошли и поступили в войска многоцелевые автоматизированные комплексы «Терек», «Таран», «Виток», «Акваланг», «Рубикон».

«В решении комплексных многовекторных задач, — указывает в своих воспоминаниях генерал-лейтенант В. Руденко, — Виктор Нестерович опирался не только на свой оперативный и технический опыт, но и на глубокую научную подготовку. Он успешно подготовил и защитил кандидатскую диссертацию на соискание ученой степени кандидата военных наук. Чайка всегда занимался повышением своего научного потенциала. Одним из любимых направлений для него всегда была космическая разведка наземными средствами.

Когда в Прибалтийском военном округе впервые были получены обнадеживающие результаты по разведке спутников США, именно Чайка участвовал в организации первой группы специалистов, которая впоследствии станет основой для создания системы радио— и радиотехнической разведки космических объектов».

Действительно, весь комплекс объектов системы «Звезда» — разведки космических аппаратов, обустройства военных городков, их материально-технического обеспечения — лег на плечи генерала Виктора Чайки.

Перехват сигналов спутников США в те годы было делом новым и неизведанным. Станция, возведенная в поселке Чабанка в Одесском военном округе, в течение месяца не могла обнаружить работу американских космических объектов. Тем не менее эта сложнейшая техническая задача была выполнена — перехвачен спутник связи ИНТЕЛСАТ. Этот день стал большим праздником для наших радиоразведчиков и, конечно же, в первую очередь, для начальника оперативно-технического управления.

Генерал Виктор Чайка, который за свою жизнь возвел немало различных объектов, хорошо понимал, что решить основную задачу — развитие современных технических средств на базе новых технологий — невозможно без масштабного капитального строительства. Для этой цели Виктор Нестерович создал отдел по разработке проектных, строительно-монтажных и специальных работ. Этот отдел практически замыкался на него. Чайка определял задачи отдела и направлял его деятельность.

Предметом особой заботы начальника ОТУ было создание автономной засекреченной телефонной и телеграфной системы связи Центра с периферийными объектами. Это давало возможность значительного ускорения доставки в Центр информации от добывающих органов, а значит, повышалась ее ценность для руководства Министерства обороны.

«Это была задача чрезвычайной трудности, — рассказывал полковник Н. Ковшарь. — Надо было создать соответствующий отдел, узел связи Главного разведывательного управления, узлы связи подчиненных частей, сооружения магистральных и привязочных кабельных линий в Московской зоне. Создаваемые линии связи предполагали привязку узла связи ГРУ к узлам связи Генерального штаба, главных штабов видов вооруженных сил.

Кроме того, части, располагавшиеся в Московской зоне, должны были иметь привязку к государственной сети связи. Все эти работы проходили под непосредственным руководством начальника оперативно-технического управления».

Семь лет возглавлял генерал Виктор Чайка оперативно-техническое управление ГРУ.

…В декабре 1973 года Совет Министров СССР принял постановление «О противодействии иностранной технической разведке». Началось формирование так называемой Государственной технической комиссии — специального органа, целью которого было противодействие иностранным техническим средствам разведки, предотвращение утечки государственных и военных секретов, сведений о военном и военно-промышленном потенциале страны.

В составе комиссии наряду с другими подразделениями была создана и Государственная техническая инспекция, которую доверили возглавить Виктору Чайке. На этой должности он и завершил свою службу.

Место службы — Тегеран

Лето 1933 года. На Дону жить тяжело, голодно. Весной в семье Долиных умер отец, мать, младшая сестренка. На выпускном вечере маньковской семилетки Гриша Долин был один.

В августе, уложив в холщевый мешок две вареных свеклы, десяток картофелин в мундире, Гриша отправился в город Миллерово. Выбора не было. Надеяться мальчишке не на кого. Хотелось учиться, да и просто выжить. А в техникуме, он знал, стипендия 30 рублей и еще 400 граммов хлеба.

До Миллерово 60 километров. Добирался товарным поездом. Болела нога. За месяц до этого лошадь ударила подковой. Ступня распухла, калошу и ту не надеть. Однако экзамены выдержал. Хотя педагоги с трудом понимали его своеобразный «русско-украинский-маньковский язык».

Дело в том, что село Маньково на реке Калитве прежде служило приграничьем между казачьим Верходоньем, украинскими степями Луганщины и исконно русскими землями Воронежской губернии. Рядом, в 12 километрах, на перекрестке этих дорог, стоит железнодорожная станция Чертково. Неспроста издавна здесь говаривали: «В Чертково петух кричит на три губернии». Жители тех губерний, с востока — донские казаки, с запада — украинцы, с севера — русские, приносили в этот район свой язык, обычаи, жизненный уклад.

Самой тяжелой оказалась зима на первом курсе. Не унималась, болела нога. Ходить приходилось в шерстяном носке, на другой ноге — калоша. Общежитие педагогического техникума располагалось в здании бывшей кирхи. Оно не отапливалось. Длинными, промозглыми зимними вечерами учащиеся техникума складывали матрацы, набитые соломой, в ряд по два-три, накрывались, чем могли, и, чтобы скоротать, время говорили на разные темы. Особенно любили рассказывать страшные истории про чертей, ведьм, всякую нечистую силу.

Гриша рано пристрастился к чтению и ко времени своего техникумовского студенчества прочел многое из книг Николая Васильевича Гоголя. Потому его истории из «Вия», «Вечеров на хуторе близ Диканьки», сдобренные мальчишеской фантазией, пользовались большим успехом у товарищей.

Кто бы мог подумать тогда, что эта безобидная болтовня в кругу сокурсников может обернуться большой неприятностью для Григория Долина. Учился он старательно, входил в тройку лучших на своем курсе, и преподаватели его любили за усердие и труд. И вдруг, как по команде, те же педагоги стали придирчивее, а точнее, подозрительнее относиться к своему любимцу, спрашивали по самому строгому счету, не прощали даже мелких ошибок, снижали оценки. Гришкины друзья терялись в догадках. Да он и сам ничего не мог понять.

Зато в гору пошел земляк-маньковец Вася Литвиненко, тупой и ленивый, он никогда не отличался успехами в учебе. А тут вдруг за весьма посредственные ответы Вася стал получать хорошие оценки.

Все выяснилось, когда техникум перевели из Миллерова в город Каменск-Шахтинский. Новые педагоги стали оценивать знания своих учащихся реально, и вновь Григорий вышел в лучшие. Более того, возмущенный преподаватель истории Иван Тихонович Кружилин на одном из комсомольских собраний заявил, что ему настоятельно рекомендовали не выставлять Долину оценки «очень хорошо», так как Гриша ведет «подкулаческие разговоры» и запугивает однокурсников ведьмами.

Сегодняшним сверстникам Григория Долина подобная история может показаться не более чем курьезным и смешным случаем. Однако все это было. И признаться, не так уж давно, по-существу на памяти одного поколения.

Возможно, произошедшему и не стоило бы уделять такое внимание, если бы не одно обстоятельство — Вася Литвиненко и подобные ему не однажды еще будут встречаться на жизненном пути Долина. Встречи с такими людьми, как известно, не сулят ничего хорошего. Но судьба хранила Григория Ивановича.

Однако вернемся в Каменск-Шахтинский, в педагогический техникум, где продолжал учиться Григорий. Здесь тоже было не сладко, но на втором курсе за отличную учебу он получил персональную повышенную стипендию в 70 рублей. А еще произошло событие, которое он помнит в подробностях и сегодня, через семьдесят с лишним лет: отменили продуктовые карточки и появился так называемый коммерческий хлеб.

«Никогда не забуду, — говорит Григорий Иванович, — в общежитии техникума в ту ночь никто не спал. Ждали утра, когда можно было пойти в магазин, без карточек купить хлеб и наесться дoсыта».

Проблемы, трудности, скромность студенческого бытия дополнялись проблемами страны. После убийства Кирова 1 декабря 1934 года началась интенсивная «охота на ведьм». Из числа учащихся техникума отчислили несколько ребят-казаков в связи с тем, что арестовали их родителей. Преподаватели-коммунисты проходили чистку. На эти открытые партийные собрания приглашали и учащихся.

Отрадой для Григория было лето. Он уезжал в родное Маньково, к сестрам. Почти не отдыхал, работал в совхозе учетчиком тракторной бригады или бригады комбайнеров. Это давало возможность питаться, да и заработать хоть какие-то деньги на пиджачишко, рубашку, ботинки.

Зимой 1935 года, на третьем курсе, произошло незабываемое событие — Григорий Долин избран сначала на конференцию пролетарского студенчества в Ростове-на-Дону, а потом и на всесоюзную конференцию в Москве. Их было пятеро — студентов с Донского края.

Почетным делегатом конференции стал писатель Михаил Александрович Шолохов. Когда все собрались к отъезду, Шолохов глянул на делегатов богатейшего хлебного края и ахнул: одежка поношенная, старая, обувь — дырявая. А денег у студенческого профсоюза, разумеется, нет.

Михаил Александрович сам приодел делегатов-студентов. Пусть и не богато, но во все новое, чистое. Так Гриша познакомился с великим писателем и вместе с ним впервые приехал в Москву.

Потом, через много лет, Долин напишет в одной из своих статей: «Шолоховская «Поднятая целина» — это про нас, про нашу сторонку, однако ситуация в моем родной районе, в иных случаях, была намного драматичнее, чем описано в книге».

Летом 1936 года Григорий окончил педагогический техникум и получил направление на работу в неполную среднюю школу села Курнаково-Липовка Тарасовского района Ростовской области. Через год его перевели в казачий хутор Чеботовку, что в том же районе.

Хутор поразил молодого учителя. Большое селение, протянувшееся с севера на юг, добротные, крепкие дома, хозяйственные постройки. Обширные усадьбы утопали в садах и дубравах. Казаки в свое время занимали землю, кто как хотел, строились, ставили дома тоже по желанию. Вот и вышло, что на хуторе была ясно обозначена только главная улица, остальные усадьбы — вразброс.

Но хуторской люд обескуражил Григория — многие молчаливые, настороженные. Это потом он разобрался, почему в больших крепких домах преобладал лишь стар да млад, а мужчин среднего возраста почти не было. Раскулачивание и расказачивание прошло жестокой рукой по богатому некогда хутору.

Здесь Долин преподавал русский язык и литературу. Учителей не хватало, и потому ему дали сразу 6—7-е классы, а вскоре и 8-й.

«Учитель из меня был зеленый, — вспоминая о том времени, скажет Григорий Иванович, — но я старался. Много читал, заочно обучался на факультете русского языка и литературы Ростовского пединститута».

В начале 1939-го Долин окончил учительский институт, а на летней сессии сдал все экзамены за полный курс пединститута. В конце года его призвали в Красную Армию. Службу начал в городе Острогожске Воронежской области красноармейцем в 149-м отдельном батальоне связи стрелковой дивизии Орловского военного округа.

Во второй половине 1939 года сельских учителей (до этого они имели отсрочку) впервые призвали в армию. Большинство из них направили в военные училища. Красноармеец Долин тоже был откомандирован на учебу в Брянское военно-политическое училище.

По окончании училища в январе 1941 года младший политрук Григорий Долин в числе большой группы выпускников направлен для дальнейшего прохождения службы в Особый Прибалтийский военный округ, где получил назначение в 24-й латышский стрелковый корпус.

Что это был за корпус? Прежнюю латышскую армию преобразовали в корпус. Командирами частей и подразделений оставили латышей, но их первыми заместителями назначили русских. И так от командира корпуса до командиров взводов.

В корпусе издавалась газета. Она выходила на двух языках — латышском и русском. Соответственно работали две редакции. Вот в такую русскоязычную редакцию на должность литературного сотрудника и попал служить младший политрук Долин.

До войны оставалось пять месяцев. На базе Особого Прибалтийского округа создавалась 27-я армия. Формировал ее полковник Хлебников, бывший начальник артиллерии Чапаевской дивизии. Первым командующим армией стал генерал-майор Берзарин, будущий первый военный комендант поверженного Берлина. В эту армию вошел и латышский корпус, а газета стала армейской. Называлась она «Красный воин», однако недолго. В первые дни войны в армию приехал печально известный Лев Мехлис. Ему не понравилось название армейской газеты. И он тут же придумал новое — «Врага — на штык!»

В составе газеты 27-й армии Григорий Долин вступил в войну. Большинство латышских офицеров были враждебно настроены к советским командирам. По выходу на старую границу командование приняло решение: латыши, желающие остаться в Красной Армии, могут продолжать службу, остальным — сдать оружие и по домам. Однако большинство латышских офицеров ушли с оружием…

Дорогами фронтового корреспондента

С началом боевых действий в редакцию армейской газеты поступило несколько машин — полевая типография. Начался выпуск газеты уже во фронтовых условиях. Корреспонденты разъехались по войскам. Младший политрук Долин тоже оказался в частях переднего края. Нужна была оперативная информация. И он ее добывал.

В первый месяц войны он чудом выжил, не погиб. «Бои шли еще на территории Латвии, — вспоминает Григорий Иванович, — мы ехали на машине, везли в войска свежий номер газеты. А там вокруг болотистая местность и насыпь шоссе довольно высокая. Немцы накануне высадили десант и перерезали эту дорогу. Но наш редактор, батальонный комиссар Балодис, бодро заявил: «Ничего, прорвемся». А как прорвемся с тремя винтовками и четырьмя револьверами.

В воздухе висит немецкий самолет-разведчик, который бойцы называли «рамой», бросает бомбы, немцы в полутора километрах бьют по машине. Мы выпрыгнули из полуторки, все побежали направо, а я почему-то налево. Упали, залегли. А у меня словно какое предчувствие, думаю: «Почему не со всеми побежал?» Бросился на другую сторону насыпи, к своим. В это время как раз на то место, где я только что лежал, падает бомба. Когда мы все пришли в себя, коллеги-журналисты сказали: «Ну, Григорий, долго жить будешь».

Да, уж на войне погибнуть можно было где угодно. На глазах политрука Долина убили его коллегу по редакции, писателя Бориса Ивантера, который до войны работал главным редактором журнала «Пионер». Решили они посмотреть на эвакуацию подбитого танка с поля боя. Борис сел на броню, а Григорий с солдатами шел следом за танком. Мгновение, и Ивантер падает вниз. Его подхватывают, выносят, все думают, что он ранен, но, увы, маленький осколок попадает ему в голову.

По долгу службы Григорий Долин не засиживался в редакции. Его место было в войсках. «Мы разъезжались по дивизиям, — рассказывает Долин, — и шли вместе с ними. Дивизия отступала, и мы отступали, попадала в окружение, и мы попадали. Редакция нередко отставала, но материал с мест передавали через полевые узлы связи, и газета выходила вовремя. Помните, как в песне: «Жив ты или помер, главное, чтоб в номер материал успел ты передать».

Судя по всему, обязанности фронтового корреспондента Григорий Иванович исполнял достойно. Уже в августе 1941 года, когда награды давали крайне скупо и редко, он в числе нескольких журналистов был награжден медалью «За боевые заслуги». Потом были орден Отечественной войны II степени, Красной Звезды, а после войны еще пять орденов. Но первая медаль запомнилась особенно. Ценно то, что Долин был представлен к награде по инициативе командования дивизии, в войсках которой он практически постоянно находился.

В январе 1942 года 27-я армия была преобразована в 4-ю ударную армию, а в октябре политрука Долина забирают в газету «Вперед, на врага!» Калининского фронта. Он назначен заместителем начальника отдела. В этом же году при переаттестации командиров и политруков в единые офицерские звания получил воинское звание «майор». Однако в жизни его мало что изменилось. Он вновь не вылезал из частей переднего края.

В то время в Великих Луках была окружена группировка немцев около 3 тыс. человек. Долгое время их не удавалось уничтожить. Как-то Долин поехал в один из батальонов, который был ближе всего к границе соприкосновения с противником. Ночью немцы стали окружать батальон. У нас оружия — пулеметов, винтовок много, а бойцов, командиров осталось наперечет. И тогда комбат, по существу, вызвал огонь на себя. Под этот огонь попал и майор Долин.

Помнит Григорий Иванович не только удары своих «катюш». Страшно было и другое — выйти из блиндажей практически невозможно. Немцы закрепились на железнодорожной насыпи, наши траншеи и подходы у них, как на ладони. Низина — выход на кладбище, к своим — покрыта льдом, устлана телами убитых. Ползком между трупами и выползал к своим военный корреспондент Долин. Всякое бывало на войне. И как говорил Константин Симонов, который не раз заезжал к ним в газету: «про всю войну сразу не расскажешь».

Да мы и не ставим такую цель. Просто хочется поведать о военном летописце, который писал о многих, а о нем — пока никто не сказал доброго, заслуженного слова. А ведь прошел Великую Отечественную Григорий Иванович Долин от звонка до звонка. Прошагал от Риги до Калинина (Твери) и назад от Калинина через Белоруссию, Прибалтику до Кенигсберга.

Признаюсь, и у меня при встрече с Григорием Ивановичем произошел удивительный случай. Мы рассматривали с ним фронтовые фотографии. Маленькая, пожелтевшая карточка, на ней офицеры в полушубках, двое в шинелях. Вглядываюсь в лица. Что и говорить, интересно. Мои коллеги-корреспонденты из далекого военного прошлого. Ага, узнаю, крайний слева — майор Долин.

«Это группа журналистов в командировке в войсках», — поясняет Григорий Иванович. Переворачиваю фото, и сердце сжимается от волнения. Синими чернилами на карточке написано: «гор. Велиж, декабрь 1943 года».

— Григорий Иванович, так вы освобождали мой родной город. Я родился в Велиже, на Смоленщине.

Ветеран смотрит на меня с улыбкой:

— В районе Велиже мы простояли четыре месяца. Там шли тяжелые бои. Немцы здорово укрепились. Но мы выбили их и с этого рубежа.

Для начальника отдела газеты 1-го Прибалтийского фронта, потом Земландской группы войск майора Долина война закончилась штурмом Кенигсберга и порта Пиллау (ныне Балтийск). Наступил победный 1945-й.

«Война для меня, как для всего советского народа, — напишет позже журналист Долин, — стала суровым испытанием. Я видел тысячи смертей и сам не раз смотрел смерти в лицо, фронтовыми дорогами прошел через пепелища сотен деревень и разрушенных городов. Видел погибших солдат на поле боя и загубленных карателями мирных жителей. Почувствовав, как беспощаден враг, я еще больше укрепился в мысли о том, как важно беречь Родину…»

«Мы тебя по-настоящему ценим»

Закончилась война, и Победа словно подвела черту под очередным жизненным этапом Григория Ивановича Долина.

В Ригу, в штаб Прибалтийского военного округа из Главного разведывательного управления прибыли офицеры. Они отбирали кандидатов для учебы на курсы Разведуправления Красной Армии. Вскоре приказом Сталина была создана Военно-дипломатическая академия, и офицеры разведкурсов стали слушателями академии.

Первый набор — практически все офицеры-фронтовики. Учиться было трудно. За годы войны утерян навык работы с книгой, восприятие материала на слух. Но все эти сложности компенсировала жажда знаний, желание освоить новое, незнакомое, но такое нужное ответственное дело.

Учили в Академии основательно. Лекции по общеобразовательным дисциплинам, правовым, международным, дипломатическим отношениям, истории читали известные юристы, международники, дипломаты. Военные предметы преподавали профессора из Академии им. М. Фрунзе Генерального штаба. Слушатели с удовольствием посещали факультативные занятия по литературе, культуре, искусству.

Страноведением и иностранными языками с будущими военными дипломатами занимались люди, побывавшие за рубежом, изучившие страну и язык на месте.

Однако главное дело — спецподготовка. Лекции и практические занятия вели сотрудники военно-стратегической разведки, в том числе и бывшие нелегалы.

Долин попал в английскую группу. На первых порах язык давался нелегко. Приходилось заниматься по ночам. Дело осложнялось тем, что жил он с женой и дочерью на частной квартире, в комнате в восемь квадратных метров. Дом старый, деревянный, по окна вросший в землю. А за окном в трех метрах — трамвайная линия.

Сложно было и потому, что академия давала им ускоренный курс обучения. Стране были нужны новые, молодые военные дипломаты.

Академию Григорий Иванович окончил успешно, получил диплом и в качестве премии месячный оклад. Но больше всего радовали новые погоны. Теперь он стал подполковником. Надеялся, что распределение получит в соответствии с полученными знаниями. Он изучал Великобританию, значит, и дальнейшая дорога ему в туманный Альбион.

Но не тут-то было. Его послали в Иран. После войны к традиционному английскому влиянию в Иране добавилось быстрое проникновение в эту страну американцев. И тогда руководством военной разведки было принято решение усилить иранскую резидентуру «западниками».

В августе 1947 года подполковник Долин поступил в распоряжение Комитета информации, где сразу началась подготовка и оформление к его отъезду в Иран. Должность — помощник военного атташе.

Подготовка, откровенно говоря, была поверхностной. На иранском участке работали два офицера. Встретили они «академиков» весьма настороженно, по оперативным вопросам советов не давали, ограничились выдачей справочников, книг, в которых рассказывалось об Иране, его вооруженных силах. Языковая подготовка также отсутствовала.

К концу года подготовка была завершена. Документы оформлены, выдана гражданская одежда — синий бостоновый костюм, две белые рубашки, темное драповое пальто, фетровая шляпа, желтые полуботинки, темно-коричневые кожаные перчатки. С Долиным в Иран выезжали еще двое офицеров. Правда, один из них убыл месяцем раньше. Они получили точно такую же экипировку. Так что первое время в Тегеране Григорий и его товарищи были словно близнецы-братья.

В Иран добирались следующим маршрутом: от Москвы до Баку ехали поездом, из Баку в Пехлеви — пароходом, из Пехлеви в Тегеран на автомашине. Первые трудности испытали еще в собственной стране. Долин и один из его коллег следовали в командировку с женами и маленькими детьми. В Баку остановились в гостинице Интурист, заняли двухкомнатный люкс. Ждали, что вскоре, погрузившись на пароход, отплывут в Иран. Но не тут-то было. Море штормило, и пароходик «Пионер» в плавание не выпускали.

Вскоре офицеры и их семьи остались без средств к существованию. Чтобы накормить детей и жен, пришлось продать кое-что из женской одежды: платья и даже калоши. Заказывали в люкс только хлеб и чай, ссылаясь на то, что их каждый день друзья приглашают в гости и нет необходимости питаться в ресторане.

Но море штормило, отплытие откладывалось, пришлось позвонить в Москву. Вскоре разведотдел отдельной каспийской флотилии выдал голодающим военным дипломатам небольшую сумму денег. Это случилось как раз накануне отплытия парохода в Иран. Офицеры наконец-то заказали себе в номер шикарный ужин.

В Тегеране в аппарате военного атташе их встретили по-доброму. Разместили в городе, на частных квартирах. Долину с женой и дочерью досталась 30-метровая комната в одноэтажном глинобитном доме без отопления, воды, с туалетом во дворе. Так жили почти все сотрудники атташата.

На первую получку супруги Долины купили несколько метров местной хлопчатобумажной ткани «каламкар», поделили комнату напополам. Получилась двухкомнатная квартира.

Военным, военно-морским и военно-воздушным атташе в Иране в те годы был полковник, а вскоре генерал-майор Борис Георгиевич Разин.

Борис Георгиевич — личность легендарная. Служил начальником разведпункта в Батуми, возглавлял разведотдел Туркестанского военного округа, в войну — начальник разведки Воронежского фронта. С 1942 года — военный атташе Советского Союза в Иране. Участвовал в обеспечении работы Тегеранской конференции. Лично докладывал И.В. Сталину о военно-политической обстановке в Иране накануне встречи «Большой тройки».

Под руководством Разина делал свои первые практические шаги за рубежом и Григорий Долин. Доподготовка сотрудников проходила по индивидуальным планам, и уже через 8—10 месяцев пребывания в стране офицер должен быть готовым включиться в оперативную деятельность.

Большое внимание уделялось языковой подготовке. Григорию Ивановичу, к примеру, преподавателем была рекомендована англичанка, ни слова не знавшая по-русски. И этот, казалось бы, недостаток обернулся достоинством. Через полгода интенсивных занятий Долин чувствовал себя вполне уверенно в общении с англоговорящими иностранцами.

Включиться в работу пришлось значительно раньше, чем диктовали академические каноны. Обстановка требовала иного ритма жизни. Не прошло и месяца, как Долин прибыл в Тегеран, а его неожиданно вызвал к себе Борис Разин, поставил первую серьезную оперативную задачу. Григорий Иванович, признаться, был несколько обескуражен: в академии их учили совсем иначе, да он и сам еще не чувствовал себя подготовленным к работе. Руководитель, будучи человеком опытным, это прекрасно понимал, но действительность нередко опрокидывает самые, казалось бы, незыблемые правила. Разин пошел на подобный шаг вынужденно. Кроме того, он хорошо знал оперативную обстановку и считал возможным поступить именно так.

Оценивая свое первое оперативное задание, Григорий Иванович признается, что, несмотря ни на что, его начальник был прав. «Следует иметь в виду, — скажет он, — что в жизни случается иногда и игра без правил».

Генерал Борис Разин многому научил молодого разведчика подполковника Долина. Например, глубоко изучать в агентурно-оперативном отношении город, самым тщательным образом готовить каждую операцию.

Под руководством Бориса Георгиевича Долин неоднократно участвовал в обеспечении оперативных мероприятий других работников, разработке необходимых агентурных документов. По вечерам и в выходные дни совершал выходы в город, поездки за город для установления новых связей.

Хорошо шла у Григория Ивановича и информационная работа. Очевидно, сказывался прошлый опыт журналистской деятельности. Добытую информацию он отрабатывал сам, в том числе и срочную для доклада телеграфом в Центр.

Под руководством Бориса Разина Долин принял активное участие в разработке информационно-аналитического документа «Иран как театр военных действий». Этот документ был высоко оценен начальником Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. Григорий Иванович получил благодарность и денежную премию.

В 1950 году военный атташе генерал Разин после восьми лет пребывания в стране уедет на родину, в Советский Союз. А в ноябре неожиданно придет телеграмма: «откомандировать в Москву подполковника Долина для назначения на новую должность».

Новый военный атташе генерал Александр Родионов терялся в догадках. Его помощник Григорий Долин не пробыл в Тегеране и трех лет, работал продуктивно, и вдруг отзыв, новое назначение. Атташе попытался отстоять своего помощника, предложил Москве назначить его с повышением, здесь же, на месте, но Центр был непреклонен. Пришлось возвращаться.

«В Центре, на участке, — скажет Долин, — оперативные офицеры встретили меня гробовым молчанием». А через несколько дней последовал вызов в управление кадров, где подполковнику Долину предъявили обвинение в том, что он якобы скрыл один из фактов биографии. Оказывается, отец жены в 1930 году лишался права голоса, но потом был восстановлен в избирательных правах. Такие данные поступали из органов НКВД по месту рождения супруги.

Это сообщение стало неожиданностью как для Григория Ивановича, так и для жены. Он знал, что отец Полины — Михаил Косинов, человек совершенно неграмотный, крестьянин, имеющий одиннадцать детей, был далек от политики. Два его сына, старшие братья Полины, погибли в первые дни войны, защищая Родину. Супруга Григория Ивановича родилась в 1924 году, и когда отца лишали избирательного права, ей было всего 6 лет. В 1931 году умерла ее мать, а отец ничего не рассказывал о произошедшем.

После долгих расследований, написания многочисленных объяснительных записок подполковника Долина в Главном разведуправлении все-таки оставили. Правда, из оперативного управления откомандировали, назначили исполняющим обязанности «научного сотрудника» в Информацию, поручили заниматься экономикой Ирана.

Дело было знакомое. Григорий Иванович вскоре освоился с новыми обязанностями, стал оперативно представлять разработанные им материалы. В короткий срок переработал на основе новых данных книгу-справочник по Ирану. Руководству дополненное издание понравилось, и вскоре было предложено назначить Долина на штатную должность. Информаторы оценили его способности, умение работать и предложили стать начальником группы. Но Григорий Иванович, поблагодарив за доброе отношение, отказался. К тому времени все прояснилось, тучи над его головой разошлись, обвинения были сняты, и он согласился на более низкую должность — «старшим офицером», но в свое родное оперативное управление.

В феврале 1953 года Григорий Иванович вновь едет в Иран, теперь уже в качестве старшего помощника военного атташе.

«Этот период работы, — говорит Долин, — считаю самым плодотворным. К тому времени я занимался Ираном как на месте, так и в Центре уже пять лет, основательно изучил эту страну. Да и некоторые серьезные заделы были еще с прежней командировки. Решил их непременно реализовать».

С тех пор прошло более полувека. Срок серьезный, но рассказать о той работе Григория Ивановича даже сегодня не представляется возможным. Скажем так: слово, которое дал себе Долин, он сдержал. Многие «заделы» были реализованы.

Если предельно коротко и в самом общем плане, то можно сказать следующее: расширились и окрепли оперативные и доверительные связи аппарата в различных эшелонах власти и военных кругах страны пребывания, что позволяло в целом успешно решать задачи, которые ставились перед разведаппаратом, военным и политическим руководством нашего государства. Сделаны полезные заделы на перспективу. При этом отмечается личный конкретный вклад Долина как руководителя и оперативного офицера.

В июне 1955 года его вызвали в Москву, где руководство объявило о его назначении военным, военно-морским и военно-воздушным атташе Советского Союза в Иране.

Три года проработал Григорий Иванович руководителем атташата. Период был сложный, обострилась внутренняя, военно-политическая обстановка в стране. Падение прогрессивного правления доктора Моссадыка, разгром народной партии Ирана, разгул репрессий в отношении народников, перманентное введение военного положения накладывали свой отпечаток и на работу военных дипломатов.

Командировка завершилась в апреле 1958 года. Руководством она была оценена положительно. Долина вызвал к себе первый заместитель начальника ГРУ Герой Советского Союза генерал-полковник Хаджи-Умар Джиорович Мамсуров. В ту пору он курировал в военной разведке весь Восток.

— Вот твой отчет по работе в Иране, а вот моя резолюция на нем, — сказал Мамсуров.

Григорий Иванович прочитал: «Полковника Долина Г.И. назначить начальником 1-го направления 4-го управления». Что и говорить, резолюция отличная.

— Часто ты видел такие резолюции? — поинтересовался первый заместитель.

— Товарищ генерал-полковник, я в центральном аппарате поработал немного. Поэтому не очень-то сведущ, какие резолюции здесь накладываются.

Хаджи Мамсуров улыбнулся:

— Дело не в резолюции, Григорий Иванович, просто ты должен знать, что мы тебя по-настоящему ценим.

Так начался новый период в жизни и службе полковника Долина — работа в Центральном аппарате ГРУ. Она заняла 28 лет.

«Бои» на высоком уровне

Шесть лет до начала 1964 года Григорий Иванович Долин последовательно занимал должности начальника 1-го направления 4-го управления, потом заместителя начальника этого управления. В период работы в 4-м управлении начальниками были генерал-майоры Ляхтеров, Кисленко, Зотов. Запомнились генерал-майор Ляхтеров и генерал-лейтенант Павел Петрович Мелкишев. Их отличала высокая общая культура, профессионализм, уравновешенность, умение выслушать подчиненного и принять выверенное разумное решение. Три с половиной года Долин был заместителем у генерал-лейтенанта Мелкишева, человека очень организованного, доброго и немногословного. Другого не пожелаешь. Казалось бы, все складывалось самым лучшим образом.

И вдруг в январе 1964 года кандидатура полковника Долина предлагается на должность секретаря парткома ГРУ. Откровенно говоря, это была не очень приятная неожиданность прежде всего для самого Григория Ивановича. Он никогда не видел себя на выборной партийной работе. К тому же, как выяснилось, Главное политическое управление выступило против. У них был свой кандидат.

Но Главное разведывательное управление выдвинуло профессионала и заручилось твердой поддержкой Отдела административных органов ЦК партии. Разумеется, эти «бои» на высоком уровне происходили без участия полковника Долина.

Главным инициатором выдвижения Григория Ивановича в секретари парткома, как выяснилось позже, был генерал-полковник Хаджи Мамсуров. Спасибо ему, конечно, за доверие, но кардинально менять работу Долину не хотелось. Однако и отказываться в те годы от партийных должностей было не принято. В общем, избрание секретарем полковника Долина состоялось.

Некоторые начальники управлений и служб восприняли избрание малоизвестного полковника на такую высокую должность скептически. Однако Григория Ивановича беспокоил не столько скептицизм иных генералов и офицеров, сколько отсутствие у него самого опыта партийной работы.

Да, в партии он почти четверть века, вступил в КПСС еще в 1940 году, освоил партийную тематику в армейской и фронтовой печати, избирался даже секретарем. Но только первичной парторганизации.

Но, как говорится, взялся за гуж… Первые шаги были не просто трудными, порой мучительными. Устанавливал контакты с парторганизациями оперативных управлений, подразделений информации, служб Главного управления, налаживал взаимоотношения с политработниками, с секретарями первичных парторганизаций. Время шло.

Через два года партконференция избирает Долина секретарем на новый срок. В это время начинается подготовка по замене парткомов политическими отделами. Григорий Иванович просит начальника ГРУ генерала Ивашутина отпустить его на оперативную работу. Тот внимательно выслушивает секретаря, вроде бы относится к его просьбе с пониманием, но в мае 1967 года настаивает на назначении Долина начальником политотдела ГРУ — заместителем по политчасти.

Долин был уверен: замена парткома политорганом в те годы было явлением положительным. Разрабатывая штат политотдела, предусмотрели его оперативную направленность. Введен второй заместитель и три инспектора, специально нацеленные на оперативные подразделения и разведывательные зарубежные аппараты. Замещались эти должности только лицами, имевшими за плечами Военно-дипломатическую академию, а также положительный опыт практической работы за рубежом. Это значительно укрепило связи политотдела с оперативными подразделениями и загранаппаратами, то есть с органами, определяющими судьбу задач, стоящих перед Главным разведывательным управлением.

Инспектора постоянно работали в партийных и оперативных управлениях, выезжали в разведаппараты. У начальника политотдела был тесный контакт с руководителем оперативных органов.

При выезде в загранаппарат Долину вменялось в обязанность изучение деятельности разведаппаратов, агентурно-оперативной работы. Так как в Центре и на местах его знали и как оперативного работника, коллизий при проверках по оценкам, выборам и рекомендациям обычно не возникало. Особые связи оставались у Григория Ивановича с родным управлением. Ежегодно по нескольку раз его подключали для работы с бывшими источниками.

Однако главное, считает Григорий Иванович, это было воспитание патриотизма. Высшее проявление патриотизма для офицера-разведчика — беззаветное служение Родине, эффективное выполнение задач.

…22 года отработал генерал-лейтенант Григорий Иванович Долин на этом посту.

Уходя в отставку, прощаясь с коллективом, он сказал прекрасные слова: «Я всегда с глубоким уважением и некоторой завистью, по-доброму, конечно, относился к руководителям оперативных управлений и частей, ведущих информационных подразделений и создателей разведывательной техники. Преклонялся перед их знаниями, опытом, самоотверженной преданностью нашему общему делу.

По работе у нас были размолвки, иногда серьезные разночтения по проблемным вопросам, но в конечном счете мы всегда находили правильные решения, потому что были едины в главном — в честном служении разведке.

Я всегда буду гордиться тем, что мне выпало счастье жить и работать в таком могучем коллективе, которым является коллектив нашего Главного разведывательного управления».

Думается, к этому нечего добавить. Счастлив тот человек, кто может произнести такие слова!

«Каждый выбирает для себя…»

Юрка слушал и не верил своим ушам. Учительница Варвара Васильевна попросила остаться его после уроков. А когда ученики разошлись, как-то совсем буднично и просто сказала:

— Из военкомата пришло письмо. Они проводят отбор для поступления в суворовское военное училище.

— В суворовское!.. — выдохнул он. И почувствовал, как колотится его сердце. Как давно он мечтал об этом. И вот теперь…

— Мне кажется, ты подходишь по всем требованиям, — Варвара Васильевна, улыбнувшись, протянула записку. — А это передашь родителям.

Домой Юрка Тетяков мчался на всех рысях. Он торжественно вручил записку маме, ожидая, как она обрадуется. Но мама медленно опустилась на стул и запричитала.

— Мальчик мой, что ты надумал? Какое суворовское? Тебе же всего десять годков.

Юра удивленно и испуганно смотрел на мать. Она ласково погладила его по голове.

— Сынок, ты знаешь, где этот Уссурийск? На краю земли нашей, на Дальнем Востоке.

«Подумаешь, на Дальнем Востоке, — усмехнулся про себя Юра и вспомнил карту, которая висела у них в классе. — Не так уж это и далеко». Он посмотрел на качающую головой мать и понял: надо ждать отца. На него вся надежда.

Вернувшись вечером с работы, отец выслушал горячий рассказ сына, прочел записку, и они сели втроем, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Обсуждение закончилось тем, что родители согласились отпустить сына в суворовское.

Потом была подготовка документов, в заводской поликлинике Юрий прошел предварительную медкомиссию. Тем временем завершился учебный год. Кандидат в суворовцы Тетяков окончил четыре класса начальной школы круглым отличником. И получил первую в своей жизни похвальную грамоту за отличные успехи и примерное поведение. Потом все повторилось вновь. Военно-врачебная, отборочная комиссии, которые он прошел успешно, и, наконец, сообщение: отъезд в Уссурийск в конце июля — начале августа. О точной дате сообщит посыльный военкомата, который вручит повестку под роспись.

Тогда впервые в своей жизни он столкнется с горькой несправедливостью. Никакого посыльного не будет. Кто-то опустит повестку в почтовый ящик их дома через несколько дней после убытия отобранных кандидатов с железнодорожного вокзала Киселевска.

Юра найдет эту повестку, никчемную, теперь никому не нужную. Слезы навернутся на глаза. От обиды сдавит горло. Назавтра отец пойдет на прием к военному комиссару, тот принесет извинения, но будет уже поздно. С высоты прожитых лет Юрию Ивановичу кажется, что повестка та не просто так опоздала, и на его месте в суворовском училище оказался другой человек. Впрочем, эта история еще будет иметь свое продолжение, и мы к ней обязательно вернемся.

А тогда отец забрал из военкомата его документы и, вернувшись домой, сказал Юре: «Я понимаю, сынок, тебе очень обидно. Но запомни, обида — не беда. Обиду пережить можно, а вот беду — не всегда».

Отец знал, что говорил. Три года назад в их дом пришла настоящая беда. К счастью, они ее пережили.

Анна Емельяновна Тетякова, мать Юры, была опытным торговым работником. Она работала заведующей сразу двух магазинов: хлебного и гастрономического. В 1957 году, вскоре после декретного отпуска, вышла на работу. И тут, как гром среди ясного неба — ревизия выявила крупную недостачу в гастрономическом магазине. Анна Емельяновна твердо стояла на своем и вину не признала. Забегая вперед, скажу: собственно, вины ее в этой недостаче не было. Через несколько лет на подобном преступлении попадется экспедитор магазина. Следователи начнут раскручивать дело, и станет ясно — Тетякову обвинили напрасно. Судимость снимут. Но все это будет потом. А тогда ее осудят и отправят в заключение. В день отправки Анны в колонию деда по отцовской линии Емельяна разобьет паралич, и к вечеру старый вояка, солдат прославленного Семеновского полка, георгиевский кавалер, умрет. А отец останется с тремя детьми на руках. Младшей дочери не исполнилось еще и года.

Но Иван Тетяков не собирался сдаваться. Он не верил в виновность жены и написал письмо лично Никите Хрущеву. На удивление и к всеобщей радости, уже в конце 1958 года мама вернулась домой. И вроде бы все хорошо, беда отступила, но в семье пятеро ртов, а работает один отец. Анну на работу никуда не брали. И тогда она стала шить стеганые ватные одеяла.

Отец смастерил разборные деревянные пяльцы. На папины скудные сбережения купили ткань, вату, нитки, иглы. Станок собрали в доме. И Анна начала простегивать одеяла. Помогали ей старшая дочь Люба и Юра. Так было изготовлено несколько десятков одеял, которые с удовольствием разобрали друзья и знакомые.

В октябре 1959 года в семье родился четвертый ребенок. Назвали его Борисом. Когда Борис немного подрос, Анна наконец устроилась на работу истопником в котельную. Юрий во всем помогал матери. Подменял вечерами, чтобы она могла покормить малыша и уложить его спать. Когда Анна возвращалась, он вывозил из котельной шлак. Труда Юра не боялся. Главное, мама была с ними.

То, что сказал ему отец в тот день, он запомнил на всю жизнь. Мечту свою не оставил. Учился на «отлично». Занимался в студии изобразительного искусства, в школьной секции по спортивной гимнастике, пел в хоре. Самое главное, что все эти занятия ему нравились. Никто не заставлял, за ручку в секции не приводил.

Много внимания уделял изучению английского языка. Понимал, в суворовском высокие требования к языку.

После полета в космос Юрия Гагарина окончательно определился с будущей воинской профессией. Решил, что после суворовского будет поступать в Качинское училище военных летчиков.

В апреле 1964-го преподаватель физкультуры и по совместительству школьный военрук Исаев, а для Юры просто дядя Миша, поскольку он был их соседом, сообщил приятную новость:

— В горвоенкомат пришла разнарядка. В Свердловское суворовское. А вот место всего одно.

Дядя Миша прекрасно помнил историю с запоздавшей повесткой и теперь считал, что справедливость должна восторжествовать. Так оно и случилось. Отборочная комиссия городского военкомата выбрала Тетякова победителем конкурсного отбора. Вскоре он был в Кемерово, а потом и в Свердловске.

На вокзале кандидатов ждал служебный автобус. Минут через сорок он затормозил у главного входа в здание Свердловского суворовского училища, которое располагалось между проспектом Ленина, улицами Первомайской, Мира и Гагарина.

«Новобранцы» были распределены по двум ротам в зависимости от изучаемого иностранного языка. Тетякова зачислили в 5-ю роту майора Безбородова.

Медкомиссию Юрий прошел успешно, по физической подготовке подтвердил отличную оценку. Командир роты сообщил ему неожиданную, но весьма благую весть: поскольку восемь классов он окончил круглым отличником, от прохождения дальнейших экзаменов освобождался. Майор поздравил Тетякова с зачислением в училище.

«Делай, как я»

Учеба в суворовском училище началась для Юрия… с трудовой практики. Пока другие сдавали экзамены, они вместе с майором Сабирзяновым, преподавателем по военно-технической подготовке, каждое утро отправлялись в учебный городок, а точнее, в парк боевой техники. Здесь, натянув комбинезоны, готовили технику к зимней консервации: танк Т-55, бронетранспортеры БТР-152 отмывали, очищали от налипшей земли, подкрашивали, меняли смазку, занимались герметизацией.

Для Юры, выросшего среди людей сугубо гражданских, звание старшего офицера казалось очень высоким, а тут майор, преподаватель, вместе с ним ловко управляется с различным инструментом, не чурается самой грязной работы. Это, признаться, удивило новоиспеченного суворовца. Офицерскую жизнь он представлял себе иначе. Тетяков терпел несколько дней, а потом не выдержал, спросил, мол, как же так, вы майор, а трете грязь. Возможно это прозвучало и не очень корректно, но Сабирзянов только усмехнулся:

— Запомни, офицер должен уметь все. Если надо, и грязь тереть, как выразился ты, заделывать отверстия, шпатлевать щели. Есть два метода обучения: делай, как я тебе приказываю, и делай, как я.

«Этот урок я запомнил накрепко», — скажет через много лет полковник Юрий Иванович Тетяков.

К середине августа, когда все испытания были завершены, строй кандидатов сильно поредел. Некоторые не прошли медкомиссию, кто-то завалил экзамены, а были и такие, кому просто невмоготу показалась казарменная жизнь. Все они, включая трех человек из кемеровской группы, были отправлены домой. Позже он узнает, в тот год конкурс в училище доходил до 40 человек на одно место.

Старшина роты выдал каждому повседневную суворовскую форму и парадный мундир. Юрий смотрел на эти наряды и не мог оторвать глаз. Вот какие они, алые погоны. Вспомнил потертую и зачитанную книгу Бориса Изюмского, которую впервые взял в школьной библиотеке. Она так и называлась «Алые погоны». В те годы Юрка только в мечтах мог представить, какие они, эти погоны. В его родном шахтерском Киселевске он так и не встретил ни одного суворовца.

Кто-то из взрослых, то ли в школе, то ли в изостудии, узнав, что он упорно стремится стать суворовцем, удивленно спросил: «Ты вроде из гражданской семьи, а хочешь стать военным». Тогда он и сам, признаться, удивился: «Из гражданской?» С первого взгляда это действительно было так. Отец его на фронте не был. В шестнадцать лет, в сорок первом, его забрали в трудовую армию и отправили на машзавод. Возражения не принимались. Работали трудармейцы по 14 часов в сутки. Иван Тетяков освоил профессию токаря и все военные годы вытачивал корпуса для снарядов знаменитых «катюш».

Просился в армию. Только куда там, его и слушать не хотели. И тогда, сговорившись с другом, они бежали на фронт. Их сняли с поезда, вернули в Киселевск. Едва не отдали под суд за дезертирство с трудового фронта. Предупредили, в следующий раз прощения не будет.

Войну отец закончил сменным мастером в механическом цеху. На военную службу его так и не призвали. Он заочно окончил институт. Был принят в члены КПСС. Все послевоенные годы продолжал работу на том же Киселевском машзаводе.

Но отец был единственным в их роду, кто не воевал, не служил в армии. Пятеро старших маминых братьев ушли на фронт и погибли в боях. Брат Артем был военным водителем. К счастью, вернулся живым. С победой возвратился в родной дом и дядя Леня, как звал его Юрий, еще один брат мамы. Всю войну он прошел во фронтовой разведке, награжден двумя орденами, медалями.

Его жена, тетя Тася, была военным медиком, дослужилась до звания майора. Правда, с войны пришла старшим лейтенантом. Разжаловали ее за то, что отвесила крепкую пощечину хамоватому офицеру Войска Польского. Вот такие боевые были у него родственники. И суворовец Тетяков унаследовал их черты.

Учеба в училище в чем-то была похожа на обучение в школе и в то же время… не похожа. Программа обучения в 9 классе включала обычные общеобразовательные дисциплины: русский язык, литературу, алгебру, геометрию, историю СССР, физику, химию, биологию, иностранный язык. И тут же в расписании уроков строевая подготовка, огневая, уставы Советской армии, автомобильная подготовка.

В 10-м классе к военным предметам добавляется военный перевод, оружие массового поражения, военная топография, военно-инженерная и огневая подготовка.

В выпускном 11-м преподают основы тактики, технику и вооружение сухопутных войск, средства военной связи.

Летом суворовцы выезжали в палаточный городок, расположенный вблизи населенного пункта Верхняя Пышма. Здесь их обучали плаванию, они отрывали укрытия для боевой техники, окапывались, проводили стрельбы.

Первый учебный год суворовец Тетяков закончил с отличными оценками по всем дисциплинам. В табеле успеваемости и поведения, который он привез на летних каникулах домой, чтобы порадовать родителей, офицер-воспитатель капитан Минаев сделал запись: «Во всех отношениях является одним из лучших суворовцев взвода и роты».

В январе 1966 года Юрий был назначен командиром отделения с присвоением звания вице-сержанта.

В начале второго года обучения Тетяков в удивлением узнал, что к ним переводят нескольких суворовцев из Уссурийска. Среди них оказался и его земляк из Киселевска Анатолий Арыков. Толя от рождения был парнем физически крепким, по характеру задиристым, неуживчивым. Учился посредственно, без желания, часто ходил в самоволки. Отец Арыкова воевал, пришел с фронта инвалидом. Реально оценивая сына, он частенько наведывался в местный военкомат, стараясь пристроить свое непослушное чадо в суворовское училище. И пристроил. В 1960 году в Уссурийск уехал Толя Арыков, далеко не самый лучший из учеников. А Юра Тетяков так и остался в Киселевске с просроченной повесткой.

Отец рассчитывал, что суворовское перевоспитает сына. Но этого не случилось. В увольнении Арыков завязал драку с местными подростками, сильно избил одного из них. Его отчислили из училища и отправили домой. Но он и там не успокоился. Через год попал в заключение за драку на танцплощадке.

Юрий Тетяков встретит его через несколько лет, когда после окончания военного училища, уже лейтенантом, приедет в родной город в отпуск и придет в военкомат стать на воинский учет. Анатолий тоже появился в военкомате после отсидки. Как показалось Юрию, увидев его в офицерской форме, Арыков был совсем не рад встрече. Ну что ж, как написал замечательный поэт Юрий Левитанский: «Каждый выбирает для себя/ женщину, религию, дорогу./ Дьяволу служить или пророку…/»

Первыми учителями на этой военной дороге жизни были замечательные люди — педагоги, офицеры-воспитатели, командиры.

Офицер-воспитатель капитан Минаев по возрасту не годился им в отцы. Скорее, в старшие братья. Однако какой заботливый и внимательный был этот старший брат. По воскресным и праздничным дням он водил своих подопечных по историческим местам Свердловска, вместе они бывали в театрах и музеях. Он знал, какие книги и журналы читает каждый из нас. Давал рекомендации по выбору произведений.

Капитан интересно рассказывал о великом полководце Александре Суворове, его науке побеждать. Даже выезд на картошку он использовал для расширения знаний суворовцев. В свободное время воспитатель отвел их на то место, где 1 мая 1960 года приземлился на парашюте американский летчик-шпион Пауэрс.

Прошло много лет, да что там лет, десятилетий, а Юрий Иванович Тетяков и до сих пор удивляется и восхищается мудрости и терпению его суворовских наставников. Они учили их не только химии и физике, биологии и литературе. Они воспитывали из этих мальчишек достойных людей, будущих офицеров, элиту нашего общества.

Помнится, Антонина Марковна Баринова, учитель химии, любила поговорить с ними по душам, «по-пацански». Советы ее были далеки от химических формул, но ценны для человеческих отношений. Она прекрасно понимала, что ждет этих мальчишек в будущем. В минуты досады и раздражения химичка научила их избегать бранных слов. «Запомните формулу ДДТ — «дихлор дифенил трихлор метил метан», — говорила она, — и произносите ее каждый раз, когда вам невтерпеж выругаться. В особо тяжелых случаях рубаните фразу «ангидрид твою перекись в закись марганца». Каждому будет понятно, что вы выругались, но при этом не произнесли ни одного неприличного слова. И надо сказать «формула ДДТ» всегда работала безотказно.

«Этим советом, — скажет полковник Тетяков, — я активно пользуюсь и по сей день. Здорово действует на людей. Особенно когда они слышат такое в первый раз».

Впоследствии вся военная биография Юрия Ивановича будет связана с английским языком. Крепко их учили иностранному в суворовском училище. Он и сейчас хранит рабочие тетради с конспектами занятий преподавательницы английского Ноны Григорьевны Кривоноговой. Разбуди среди ночи, расскажет на английском биографию Карла Маркса, отрывок из Гамлета, стихи, эссе по искусству, истории, споет песню «Подмосковные вечера» и многое другое, чему научила его Нона Григорьевна.

А майор Айзенкоп, который обучал суворовцев тонкостям военного перевода, дал бесценный совет, как выходить из затруднительного положения, когда не знаешь либо забыл иностранное слово.

Что сказать, отлично учили. Суворовец Тетяков, в свою очередь, отлично учился. Впрочем, это стало уже как-то привычным и для командиров, и товарищей по роте.

Но Юрий успевал не только отлично учиться. Он был внимательным и заботливым сыном и братом. Уже в десятом классе вместе со своими товарищами по роте в увольнении не гулял в парке культуры и отдыха, а спешил на железнодорожную станцию. Там они подряжались на разгрузку вагонов с продовольственными товарами, поступающими на окружную базу военторга. За несколько часов работы получали от 40 до 60 рублей.

В конце учебного года на честно заработанные деньги Юрий покупал подарки отцу-матери, а также двум сестрам и братьям. А поскольку суворовцам выдавали проездной документ на поезд, ему еще хватало на оплату разницы до стоимости авиационного билета. И он летел домой самолетом «Аэрофлота». Как писали в ту пору на плакатах авиакомпании: «Быстро и с комфортом».

Зимой 1966 года Юрий заболел гриппом. В санчасть его не положили, температура была небольшая. Болезнь перенес на ногах. Грипп дал осложнение на глаза: миопия слабой степени. С мечтой о поступлении в Качинское высшее авиационное училище летчиков пришлось расстаться. Но, как говорят, если закрывается одна дверь, открывается другая. В том же году в Киевском военном общевойсковом командном училище развернули факультет общевойсковой разведки.

Вице-сержант Тетяков решил поступать на разведфак, о чем и доложил командиру роты.

Последний звонок для него прозвучал 29 мая 1967 года. По итогам учебного года Юрий по всем предметам имел пятерки. Выпускные экзамены по общеобразовательным дисциплинам, а также по военному переводу и огневой подготовке также сдал на «отлично».

Ему вручили аттестат о среднем образовании с золотой медалью и удостоверение военного переводчика по английскому языку.

После выпускного вечера Тетяков получил комплект курсантской повседневной формы с погонами курсанта общевойскового училища, а также отпускной билет, в котором было указано, что он должен прибыть в Киевское военное училище им. М.В. Фрунзе 25 августа 1967 года. В отпуск Юрий летел уже в курсантской форме.

«К службе в ВДВ… не годен»

Курсант Тетяков попал во второй набор курсантов по подготовке офицеров войсковой разведки. До 1966 года в Советской Армии не существовало командных училищ, в которых бы осуществлялась специальная подготовка командиров для разведывательных подразделений. До этого офицерский состав разведподразделений Сухопутных войск комплектовался, как правило, общевойсковыми командирами, показавшими хорошие результаты в боевой подготовке, изъявившими желание и имеющими способности к службе в разведке.

Разведывательные навыки офицеры-общевойсковики, получившие назначения в разведывательные подразделения, постигали в ходе службы и боевой учебы. Подготовка офицеров-разведчиков среднего и высшего звена осуществлялась военными академиями, а для обучения офицеров тактического звена специализированных учебных заведений не было. Организация подготовки таких офицеров на базе Киевского общевойскового училища в 1966 году восполняла этот пробел.

Рота, в состав которой был включен курсант Тетяков, вошла в батальон подполковника Георгия Бондарчука. Георгий Дмитриевич был большим авторитетом в училище. Офицер, профессиональный военный разведчик, с опытом ведения боевых действий на фронте. Именно ему было доверено возглавить батальон курсантов по подготовке командиров для разведывательных подразделений.

Курсантская рота 1967 года набора на 85 процентов состояла из суворовцев.

В начале учебного года Тетяков был назначен командиром отделения с присвоением звания младшего сержанта. После первого семестра, который он привычно окончит на «отлично», Юрия выдвинут в заместители командира взвода.

На втором курсе он станет старшиной курсантской роты. Ему присвоят воинское звание «старшина». В отпуске с ним произойдет забавный случай. Дело в том, что погоны курсантского старшины похожи на погоны полковника царской армии. Так вот дед друга детства Юрия, увидев его в военной форме, был крайне удивлен. «Такой молодой, а уже полковник!» — воскликнул он. Юноши рассмеялись. Пришлось разочаровать старого солдата и объяснить, что Юрий даже не офицер, а только курсант военного училища в звании старшины.

Программа подготовки включала в себя 22 дисциплины. Важно, что командование училища не забывало истину о том, что «суха теория». И поэтому будущие командиры-разведчики не засиживались в аудиториях. Уже после первого курса их ожидал учебный центр училища, расположенный близ села Старое Бориспольского района Киевской области.

Здесь они пробыли целый месяц. Помимо выполнения упражнений учебных стрельб по огневой подготовке, практических занятий по вождению БТР-152, минно-взрывной подготовки, военной топографии и защиты от ОМП, принимали активное участие в работах по переоборудованию учебного центра, и в первую очередь в создании специальной полосы препятствий «тропа разведчика».

Начиная со второго курса суворовцы три недели учились в аудиториях, а четвертую обязательно проводили на практике в учебном центре. Здесь отрабатывались практические задания по тактике, огневой, военно-инженерной подготовке, топографии, связи, вождению боевых машин.

Учились вести огонь днем и ночью, летом и зимой из всех видов оружия, которыми были вооружены мотострелковые и разведывательные подразделения Советской Армии: из автоматов Калашникова различных модификаций, противотанковых гранатометов, снайперской винтовки Драгунова, пулеметов, пистолетов, ножа разведчика, стреляющего НРС-1. Выполняли упражнения боевых стрельб из вооружения плавающего танка ПТ-76 и БМП-1. Работали с приборами ночного видения активного типа с ИК-прожектором, бесшумной и беспламенной стрельбы.

Кроме своего, «родного» оружия, учились применять в бою американские и западногерманские винтовки и пистолеты. Осваивали вождение бронетранспортеров, боевых разведывательных дозорных машин, плавающих танков.

На занятиях по военно-инженерной подготовке отрывали окопы, траншеи, на тактическом поле оборудовали опорные пункты.

В городке минно-взрывной подготовки устанавливали растяжки, толовыми шашками подрывали железнодорожные рельсы, мостовые опоры, столбы линий связи и электропередачи. Курсантам-разведчикам приходилось участвовать в работах по подрыву деревьев на берегах Днепра, путем подрыва осуществлять демонтаж старых строений.

Много сил и времени отдавали курсанты практическим занятиям по тактике действий групп глубинной разведки. Учения проводились на территории Киевской области продолжительностью до трех суток. Из курсантов каждого взвода формировались группы глубинной разведки по 8–9 человек, всего 12 групп. В составе группы: командир, заместитель, радист с радиостанцией Р-131 и разведчики.

Вооружение определялось характером боевой задачи и составом группы. Общий вес снаряжения — не более 18 кг на одного человека. Каждой из групп назначался отдельный маршрут движения и объект для разведки или уничтожения. На маршруте назначались контрольные точки, на которые группы должны были выйти в строго обозначенные сроки. При выходе на последнюю контрольную точку радист группы разворачивал радиостанцию и проводил условный сеанс связи с Центром.

Передвижение группы глубинной разведки осуществлялось в основном в темное время суток. За ночь группа проходила в среднем 25–30 км.

Не все выдерживали теоретическую и практическую нагрузку, высокие требования воинской дисциплины. Уже после первого курса училище покинули трое курсантов роты. Четвертый, курсант Станислав Уборевич, сам подал рапорт о его переводе в Рязанское десантное училище. Станислав был внуком командарма 1-го ранга Иеронима Уборевича. Правда, он недолго поучился на десантника. Судя по всему, в Рязанском училище быстро разобрались, чего стоит внучок известного военачальника, и через полгода вернули Станислава назад. Как говорят: «На тебе, Боже, что нам негоже».

Отпрыск известной фамилии был верен себе. Он возвратился этаким бравым «воякой», в шинели с голубыми погонами, в десантном берете набекрень, но, главное, с большим шрамом на щеке, как у Отто Скорцени. Эта боевая отметина, видимо, должна была доказать доблесть Уборевича. Правда, уже после первого похода в баню шрам с лица внучка исчез.

К счастью, подобных Уборевичу в рядах курсантов-разведчиков было не много. Остальные прекрасно осознавали, ради чего они пришли в училище.

Казалось бы, обучение, пусть и в военном училище, не таит в себе никакой опасности. Однако жизнь нередко самым странным образом напоминала о тех опасностях, к которым должны быть готовы будущие командиры.

В мае 1970 года в учебном центре проходили тактические учения с боевой стрельбой. Для курсантов-третьекурсников занятия, полевые выходы, стрельбы, учения стали уже делом привычным и во многом будничным. Казалось бы, все шло своим чередом. Ничто не предвещало беды.

Курсантская рота вышла на тактическое поле. Две другие роты наблюдали за ходом учения. Наступающие подошли к траншее условного противника, забросали ее боевыми гранатами и продолжили движение вперед. И лишь один из курсантов неожиданно остановился, словно уткнулся в невидимое препятствие, опустился на колени. Оказывается, осколок от разорвавшейся гранаты попал ему в голову. Раненого курсанта срочно отправили в госпиталь. Прежде никогда подобного не бывало, и командир батальона решил продолжить учения.

На исходный рубеж вышла рота, в рядах которой наступал и старшина Юрий Тетяков. Все прошло штатно, однако после овладения траншеей условного противника командир взвода с удивлением обнаружил в голенище своего сапога и в полах шинели застрявшие осколки гранаты.

Учения остановили, и комбат подполковник Кутний приказал Юрию доставить ящик с гранатами в городок для учебного метания. Провели броски нескольких гранат и с удивлением констатировали: осколки поразили мишени на расстоянии до 40 метров. И это вместо положенных 25 метров. Остается только добавить, что раненый курсант долго лечился в госпитале, а потом получил инвалидность и был уволен в отставку с присвоением воинского звания «лейтенант».

Весной 1971 года выпускники прошли строгую военно-врачебную комиссию в гарнизонном госпитале. Старшина Юрий Тетяков решил подшутить над придирчивым офтальмологом. Перед посещением врачебного кабинета он одел контактные линзы. В ту пору такие линзы были большой редкостью. Их изготовляли в единственном в стране отделении Октябрьской больницы города Киева. Очередь из известных спортсменов, артистов и других знаменитостей была огромна.

Юрию помог преподаватель военного перевода подполковник Пятковский. Заведующим этим самым отделением больницы был его школьный друг. Он и изготовил Тетякову линзы. Врач не заметил подвоха и нисколько не усомнился в его стопроцентом зрении.

Однако на заключительной встрече с председателем военно-врачебной комиссии старшина не удержался и во всем признался. После этого председатель собственноручно перед заключением «…годен к службе в ВДВ» вписал отрицательную частицу «не». Остальное заключение звучало так: «Может быть направлен в заграничную командировку в страну с жарким сухим, жарким влажным климатом».

Однако пока его не послали в заграничную командировку ни в страну с жарким сухим, ни с жарким влажным климатом. Выпускник факультета войсковой разведки Киевского высшего общевойскового командного Краснознаменного училища им. М.В. Фрунзе старшина Юрий Тетяков сдал государственные экзамены на «отлично». Получил диплом с отличием и золотой медалью и был зачислен в резерв Главного разведывательного управления Генерального штаба.

«В грамм добыча, в год труды»

Лейтенантский отпуск пролетел быстро, и вот уже Юрий Тетяков в Москве, на Полежаевке, в Главном разведывательном управлении. Здесь он встретил двух своих сокурсников по военному училищу — Александра Ерохина и Николая Куркова. Они тоже ждали решения своей судьбы. Вскоре она была решена: Куркова отправили преподавать китайский язык на курсы переподготовки офицерского состава, Ерохин уехал на центральный узел в Климовске, а Тетякову предстояло пройти индивидуальную подготовку для последующей службы в составе советской военной миссии связи при главнокомандующем сухопутными войсками США в Европе.

Признаться, Юрий по выпуску видел себя офицером спецназа, а вот о миссии связи мало что слышал. Но, как говорят, солдат службу не выбирает. Да тем более за рубежом.

Его представили полковнику Владимиру Дудко, который и должен был руководить подготовкой. С ним занимались спецы двух управлений. В 6-м управлении радиоэлектронной разведки он изучал технические средства, с которыми предстояло работать в миссии, их устройство, порядок эксплуатации и обслуживания, приобретал навыки перехвата на английском языке. В школе, тем более в суворовском, в высшем военном училище его учили языку крепко. Да он и сам был горазд к освоению иностранного. Но тут нужно было нечто большее, чем простое знание слов, терминов, названий. На переподготовке Юрий понял, каково это в бесконечном потоке чужой речи выделить главное, основное, самое ценное, и не утонуть в бесконечном водовороте пусть даже и служебных, но бесполезных разговоров.

В 5-м управлении лейтенант Тетяков осваивал способы выполнения разведывательных и оперативных задач экипажами военной миссии связи, работал с фотоаппаратурой и различными спецустройствами. Большое внимание уделялось также изучению группировки, техники и вооружения войск вероятного противника, дислоцированных в американской зоне ФРГ, а также подготовке информационных документов. После завершения подготовки сдал зачеты, прошел мандатную комиссию Главного разведуправления и Центрального комитета партии.

29 декабря 1971 года Юрий Тетяков прибыл в Вюнсдорф, был представлен офицерам разведуправления Группы советских войск в Германии, которые курировали работу военной миссии связи. После этого на автомобиле миссии отправился во Франкфурт-на-Майне. Так началась его служба в американской зоне оккупации на территории ФРГ.

Состав миссии был небольшой, всего 14 человек — офицеры, сверхсрочники, сержанты и солдаты по призыву. Возглавлял миссию полковник Борис Спивак.

Она включала в себя две группы — оперативную и технической связи. Юрий вошел в состав группы ТС, которая занималась радиоперехватом. Руководил ею Анатолий Дыхов. Поскольку сотрудников крайне не хватало, кроме своих прямых обязанностей — радиоперехват и участие в разведпоездках по зоне, Тетяков получил дополнительные — участие в рабочих встречах руководителя миссии с начальником американской секции связи, а также c представителями штаба Сухопутных войск США в Европе, перевод и доклад входящей корреспонденции секции связи, подготовка проектов исходящих писем, протестов.

Сотрудники миссии всегда самым внимательным образом анализировали прессу. Для этого лейтенант Тетяков регулярно посещал магазин военторга при штабе 5-го армейского корпуса США и приобретал там печатные издания по военной тематике.

Хватало хлопот и забот и внутри миссии. Каждую неделю Юрий встречал работников американской секции связи, которые доставляли продукты, принимал продовольствие, формировал резервный запас, в том числе и для поездок по зоне. Выдавал продукты шеф-повару для обеспечения питания сотрудников миссии.

На него были возложены обязанности нештатного офицера безопасности, который контролировал работу обслуживающего персонала. И контроль оказался далеко не лишним. Жизнедеятельность миссии поддерживали два немецких повара и садовник, официантка — итальянка, прачка Мария — гастарбайтер из Югославии и уборщица — пакистанка. Вот такой «интернационал». Всех их нанимал на работу и увольнял начальник американской секции связи.

Юрий понимал: разведка США сделает все возможное, чтобы иметь своего соглядатая в миссии. Такое уже происходило. В советской военной миссии связи при Главнокомандующем Британской рейнской армии коллектив обслуги долгое время возглавляла фрау Люббен, по совместительству агент разведки. Кроме своих непосредственных хозяйственных забот, хитрая и оборотистая фрау трижды в день составляла подробные письменные донесения об отсутствующих офицерах и членах их семей на завтраках, обедах, ужинах. Для удобства работы англичане даже разработали для своего агента специальные формализованные бланки.

Во французской зоне оккупации в Баден-Бадене, в доме напротив нашей миссии, располагался разведпункт. Там днем и ночью постоянно находился дежурный. Он вел съемку тех, кто входит в миссию, покидает ее, въезжает, выезжает.

Судя по всему, был агент и в миссии во Франкфурте-на-Майне. Однако ему не повезло. Шеф-повар Шредер, с которым у Тетякова сложились не просто служебные, но вполне дружеские отношения, заметил, что уборщица-пакистанка упорно пыталась попасть в жилые помещения членов советской военной миссии, хотя уборка квартир офицеров не входила в ее обязанности. Пришлось добиваться ее увольнения.

Кстати, по «подсказке» Шредера, было установлено, что в цоколях бытовых электролампочек, поставляемых американцами, вмонтированы специальные микрофоны-передатчики для прослушивания помещений.

Однако основной обязанностью лейтенанта Тетякова был радиоперехват. Работе «слухачей», откровенно говоря, не позавидуешь. Каждодневное, многочасовое прослушивание эфира. По 8—10 часов в сутки. На завтрак, обед и ужин офицеры, их жены и дети ходили в столовую. Вот и все время для общения с семьей. Еще перед сном удавалось прихватить час-полтора. Благо рабочее место было рядом с квартирой, много времени на передвижение не приходилось тратить.

Юрий мониторил три наиболее информативных канала связи. Запись велась круглые сутки. Затем он прослушивал запись и занимался ее переводом. И сегодня, почти полвека спустя, не пришло еще время раскрывать содержание добываемой информации.

Тетяков принимал самое непосредственное участие в составлении и ведении специальной картотеки, позволяющей по названиям казарм, позывных частей и соединений, должностям, воинским званиям и фамилиям абонентов определять принадлежность военнослужащих к конкретным частям в тех или иных гарнизонах. При этом информация для включения в карточки получалась нами как на основе радиоперехватов, так и из американских военных газет («Старз энд Страйпс», «Оверсиз Уикли»).

Эффективность работы лейтенанта Тетякова была высокой. Достаточно сказать, что все оценки, которые он получал из Центра за три с половиной года службы, имели гриф «особой важности», «ценная» и «представляющая интерес». И ни одной оценки «НПИ», что означает «не представляющая интереса».

Владимир Маяковский в стихотворении «Разговор с фининспектором о поэзии» написал такие строки: «Поэзия — та же добыча радия. / В грамм добыча, в год труды. / Изводишь единого слова ради / Тысячи тонн словесной руды. / Если убрать слово «поэзия» и заменить его на «радиоразведку», очень точно сказано о работе «слухачей». Вот уж воистину — «в грамм добыча, в год труды».

Конечно же, кроме радиоперехвата, Юрий выезжал и в разведывательные поездки. Как правило, они приходились на выходные дни. Американские и немецкие военнослужащие в выходные отдыхали, и в эфире ловить было нечего.

Экипаж состоял из трех человек — двух офицеров и водителя. Поездки во многом были похожи на рейды разведгрупп в тыл противника во время войны. Хотя на дворе стояли вполне мирные 70-е. Да, шла холодная война. Но холодная — не горячая… Впрочем, познакомившись с некоторыми событиями из жизни героя нашего очерка, откровенно говоря, начинаешь сомневаться.

Работе «миссионеров» активно противостояли военнослужащие противника: преследовали, перекрывали пути движения, жестко блокировали, сталкивали с дороги автомобили. Не всегда обходилось без травм.

Впрочем, даже «автомобильное противостояние» было не так страшно, как применение огнестрельного оружия против офицеров миссий. Конечно же, никому из военных как с той, так и с другой стороны и в голову не пришла бы бредовая мысль открыть огонь по «миссионерам», когда те передвигались вне запретных зон. Но целью разведчиков как раз и были эти зоны. Более того, внутри зон они старались проникнуть непосредственно на строго охраняемые объекты: в хранилища и парки боевой техники, на полигоны, где применялась техника и вооружение, на позиции ударных ракетных комплексов. Иначе их деятельность теряла всякий смысл.

Что оставалось часовым на объектах? В соответствии с уставом гарнизонной и караульной службы применить оружие.

Именно так случилось в 1972 году, когда экипаж миссии совершал поездку, которая могла закончиться трагически. Возглавлял группу начальник миссии полковник Борис Спивак. Вторым номером в экипаже был лейтенант Юрий Тетяков.

Центр интересовали новые танки «Леопард-2», которые, по некоторым оперативным данным, поступили на вооружение одного из батальонов бундесвера. Этот танковый батальон дислоцировался в запретном районе в центральной части американской зоны оккупации. Автомобиль миссии обходными путями незамеченным подъехал к внешнему ограждению военного городка. Затормозили на небольшом пригорке, откуда хорошо просматривался парк боевых машин. Действительно, на территории располагались новенькие «Леопарды». Не покидая машины, Юрий Тетяков произвел фотосъемку. И тут же они увидели, как со стороны парка в их сторону бежит солдат бундесвера с автоматической винтовкой в руках. Полковник Спивак подал команду уезжать. Водитель быстро запустил мотор и на максимально высокой скорости стал покидать район.

Часовой вскинул винтовку и выстрелил вдогонку автомобилю. Пуля пробила заднее стекло и вылетела в окно боковой двери. Стекло двери в это время было опущено. Чудом никто не пострадал. Полное осознание трагизма этой ситуации произошло по возвращении в расположение миссии во Франкфурте-на-Майне, когда жены офицеров полковника Спивака и лейтенанта Тетякова увидели пулевую пробоину в стекле машины.

Противодействие работе «миссионеров» нередко выливалось в жесткие, а порой и жестокие, агрессивные методы деятельности американской контрразведки и вне запретных зон. Так, в 1974 году экипаж советской военной миссии в составе майора Николая Пивоварчука и лейтенанта Тетякова совершал поездку на юге Баварии. Спускались вниз по серпантину горной дороги. Позади ехал какой-то американский военный на служебном кадиллаке. Ничто не предвещало беды. И вдруг сильный удар в заднюю часть «Опель-рекорда» миссии.

Машина пролетает между столбиками ограждения, совершает два оборота, скользит по склону, покрытому толстым слоем мха, и вновь встает на колеса. К счастью, водитель и офицеры были пристегнуты ремнями безопасности, а мох, судя по всему, послужил хорошим амортизатором при падении машины на грунт. В результате ни пассажиры, ни автомобиль не пострадали. Что и говорить, в рубашке родились ребята.

Американец был напуган не меньше тех, кто совершил кувырок. Думается, он не питал особой любви к советским «миссионерам» и решил показать, кто хозяин на дороге. Ведь он находился в своей, американской зоне оккупации и чувствовал себя хозяином. Но американец явно не ожидал такой развязки. Чем можно объяснить подобную агрессивность? Ведь машина советской военной миссии находилась за пределами запретной зоны и ничего не нарушала. Спустившись к «опелю», виновник аварии узнал, не пострадали ли офицеры, поинтересовался их самочувствием, извинился. Потом автомобильной лебедкой помог вытащить машину «миссионеров» на дорогу.

Поездки экипажей, связанные с риском для жизни, были связаны с острой необходимостью получения ценной разведывательной информации о противнике. Именно военным миссиям связи, как никому другому в разведывательном сообществе, выпала уникальная возможность. И другой такой возможности, по сути, не было ни у кого. Располагаясь вполне законно на территории вероятного противника, они являлись самым надежным и точным источником, они имели возможность добывать на месте данные о состоянии войск, их вооружении, образцах новейшей техники, уровне боевой подготовки.

Военные миссии связи выполняли и еще одну важнейшую задачу — осуществляли взаимный контроль за военной ситуацией в соответствующей зоне оккупации, при котором ни одна из сторон не могла скрытно сосредоточить силы для внезапного нападения на противника.

Даже когда значительно вырос потенциал авиационной, радио— и радиотехнической разведки, а в 60-е годы к ним присоединилась мощная космическая разведка, деятельность миссий связи не ушла в тень. Они по-прежнему оставались тем самым надежным и точным источником.

Секрет их надежности заключался в одном-единственном: офицеры миссий практически каждый день выезжали в поездки, чтобы собственными глазами увидеть боевую технику и оружие, учения и маневры, районы развертывания вражеских ракетных комплексов, координаты колодцев для закладки ядерных фугасов.

«Мне особенно запомнились, — вспоминает Юрий Иванович Тетяков, — две совместные поездки с майором Николаем Пивоварчуком в район города Ханау. Этот город был достаточно популярен в среде русской творческой интеллигенции первой половины XIX века. Сюда, к модному тогда врачу Иоганну Коппу, приезжали писатели Жуковский, Батюшков, Языков, Гоголь. Однако нас интересовал не сам город, а его окрестности, где располагался военный аэродром.

Первый раз в один из воскресных дней, когда запрещались полеты военной авиации, удалось заснять авиатехнику батальона армейской авиации 5-го армейского корпуса СВ США в Европе. Вертолеты стояли стройными рядами, как на параде, впереди разведывательные винтокрылые машины OH-58 «Кайова», в центре вертолеты общего назначения UH-1А «Ирокез» и позади них АН-1G «Хью Кобра» с навесными ПУ НУРС.

В следующий раз в этом же районе провели успешную фотосъемку батареи усовершенствованных ЗУР «Хок» (Hawk) на позициях, которые только начали поступать на вооружение 32-го командования ПВО СВ США в Европе».

Круг задач, которыми занимались сотрудники военных миссий, был довольно широк и объемен. Экипажи миссии выезжали не только к месту размещения различной техники и вооружения, но и находились в постоянных перемещениях во время учений и маневров.

Надо отметить, что маневров в Германии проводилось много. Но, пожалуй, основными являлись ежегодные учения войск НАТО «Рефорджер».

Эти учения являлись не только крупнейшим военным событием для стран НАТО, но и серьезным политическим мероприятием, направленным на демонстрацию силы перед потенциальным противником из ОВД и повышением доверия союзников к американской военной мощи.

«О сроках проведения учений «Рефорджер», — рассказывает Юрий Тетяков, — мы узнавали из данных радиоперехвата и сообщений газет. Кроме того, на период проведения учений наша миссия получала от американцев карту временных запретных районов для членов советской военной миссии связи.

Для нас это была жаркая пора. Работали по учениям очень активно. Действовать начинали заранее, выезжали в районы баз хранения американской боевой техники и вооружения.

С прибытием на авиабазы личного состава из США основное внимание уделялось разведке маршрутов выдвижения колонн и обстановки в районах сосредоточения войск. Ежедневно в поездках по зоне находилось как минимум 2–3 наших экипажа.

Советские военные миссии связи в Баден-Бадене и в Бюнде также действовали в своих секторах.

Мне приходилось работать на учениях «Рефорджер-3» в 1972 году и «Рефорджер-5» в 1974 году.

Выезжать и работать приходилось практически со всеми оперативными офицерами миссии на различных этапах учений.

В зависимости от оперативных возможностей наблюдение осуществляли со стационарных позиций или подвижным патрулированием. Активно использовали фотоаппаратуру. Результаты разведпоездок докладывались в Центр по рации. По окончании учений готовилась обобщенная справка с подробным описанием хода учений и фотографиями».

Деятельность советских «миссионеров», разумеется, не ограничивалась только учениями «Рефорджер». Наши разведчики не оставляли без внимания и другие маневры, такие как «Зима», «Отэм Фордж», отслеживались и находились под постоянным наблюдением выходы войск на полигоны Берген-Хопс, Зенне-Лагер и другие.

…Три с половиной года службы лейтенанта Юрия Тетякова подходили к своему завершению. Он получил звание старшего лейтенанта. Его дважды представляли к награждению медалью «За боевые заслуги». В представлении на награду было записано: «За выполнение специальных заданий командования, связанных с риском для жизни». Однако медаль не дали, а вручили грамоту начальника штаба ГСВГ.

Весной 1975 года в миссию приехал начальник разведки Группы советских войск в Германии генерал-майор Виктор Ходаковский. Признаться, старшему лейтенанту Тетякову не часто приходилось встречаться с генералом. И это вполне объяснимо. У Ходаковского в подчинении тысячи сержантов и солдат, сотни офицеров, прапорщиков. До него ли, лейтенанта, высокому начальству. Однако Юрий ошибался. Генерал помнил о нем. Он даже знал, что у Тетякова скоро заканчивается срок службы в миссии. Ходаковский так и спросил: «Где бы Тетяков хотел продолжить службу?» Старший лейтенант ответил: «Там, где прикажет Родина». — «А вы о поступлении в Военно-дипломатическую академию не думали? — спросил он. — Вскоре я убываю на должность заместителя начальника академии и окажу вам поддержку».

Откровенно говоря, Юрий не ожидал такого предложения. Да еще от самого начальника разведки группы войск. Выходит, запомнил генерал их первую встречу. А случилась она через полгода после его прибытия в миссию. Молодому лейтенанту поручили доставить в разведуправление штаба оперативную почту. Вот тогда и пригласил его к себе генерал Ходаковский. И устроил настоящий экзамен.

Генерал отодвинул шторки, прикрывающие большую карту на стене, предложил взять указку и доложить состав группировки вооруженных сил США в Европе в зоне ответственности миссии.

Лейтенант не растерялся, хотя подобную карту видел впервые. Он дал общую характеристику американских сил, потом обозначил пункты дислокации штабов сухопутных войск, военно-воздушных сил, 5-го и 7-го армейских корпусов, 56-й бригады УР «Першинг», 32-го командования ПВО, аэродромов армейской авиации, аэродромы базирования авиакрыльев 17-й воздушной армии.

Генерал Ходаковский докладом остался доволен. Пригласил присесть, расспросил о разведпоездках, об организации радиоперехвата, потом пожал лейтенанту руку и поблагодарил за службу.

Тетяков прекрасно понимал, дело не в их первой встрече, хотя она и прошла успешно, а в дальнейшей его работе. Все разведывательные донесения, подготовленные с использованием данных радиоперехватов, информационные доклады и аналитические справки попадали на стол начальнику управления, и он их оценивал по достоинству.

И вот теперь, как признание его успешной работы, предложение поступить в Военно-дипломатическую академию.

Оперативный номер «757»

После сдачи экзаменов, тестов, испытаний старший лейтенант Юрий Тетяков был зачислен на 2-й военно-дипломатический факультет академии, который готовил офицеров для службы в аппаратах военных, военно-воздушных и военно-морских атташе. Каждому из слушателей был присвоен условный номер, которыми они подписывались при подготовке многочисленных учебных оперативных документов. Юрий получил номер 757.

Важнейшие предметы в академии — специальная подготовка и иностранный язык.

Юрий понимал, что вряд ли ему для занятий оставят любимый английский. Подход в академии был вполне рациональный: знаешь один иностранный язык, честь тебе и слава. Он всегда с тобой. Но за три последующих года изволь освоить второй. Откровенно говоря, Юрий лелеял надежду на немецкий или испанский. Но неожиданно ему предложили изучать… китайский.

С таким подходом он был не согласен. Обратился к руководителю учебной группы полковнику Юлию Афанасьеву, просил перевести его в другую языковую группу. Начальники обращение слушателя рассмотрели, но свое решение оставили в силе. Что ж, он человек военный, приказано — сделано. И старший лейтенант с присущим ему трудолюбием взялся за изучение китайского.

Поначалу было не просто. На освоение четырех тональностей языка и запоминание академического минимума китайских иероглифов уходило как учебное, так и личное время. Впрочем, он жил в доме заместителя начальника миссии полковника Горячева, который любезно предоставил бывшему сослуживцу свою жилплощадь. Дом располагался в поселке Нахабино, и дорога в оба конца занимала полтора часа. Время зря слушатель Тетяков не терял, он посвящал его изучению языка.

С написанием иероглифов у Юрия особых трудностей не возникало, пригодились навыки, приобретенные на занятиях в изостудии. Тем не менее он упорно работал над их написанием, прекрасно осознавая: китайцев объединяют иероглифы и образное мышление. Когда житель Поднебесной не понимает собеседника, он обязательно попросит: «Цин се ба» («Напиши, пожалуйста»).

Лидером в освоении китайского в их группе был капитан Павел Дорошенко. Он окончил Военный институт иностранных языков, потом несколько лет прослужил в аппарате военного атташе СССР в Северной Корее, получил хорошую языковую практику в качестве переводчика.

Впрочем, Тетяков не собирался сдаваться. Он вскоре догнал лидера, и у них обоих была стабильная отличная оценка по языку до конца обучения.

Любил Юрий лекции по международным отношениям и военно-дипломатической практике. Много познавательного и полезного узнал на этих занятиях. Знания, полученные по предмету, крепко помогут ему в будущем, когда Тетяков будет проходить службу в отделе внешних сношений Группы советских войск в Германии. Хотя именно по международным отношениям Юрий получит свою единственную оценку «хорошо» на экзаменах за три года обучения. А поставит ее преподаватель капитан l-го ранга Гречко. Ходили слухи, якобы он был племянником Маршала Советского Союза А.А. Гречко. Так вот он попросит дословно, в переводе на русский язык, повторить фразу, которую произнес премьер-министр Великобритании Чемберлен, после возвращения из Мюнхена в сентябре 1938 года. Тетяков ответить на этот вопрос не смог. С тех пор фразу «Я привез вам мир!» он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Капитан l-го ранга Гречко, несомненно, был смелым человеком. Как-то он преподал будущим военным дипломатам предметный урок. Во время одной из лекций неожиданно заметил: «Знаете, в нашу уважаемую академию не приняли бы ни Маркса, ни Энгельса, ни Ленина: первого из-за национальности, второго — из-за принадлежности к торговому сословию, а Ленина — из-за того, что у них с Надеждой Константиновной не было детей. А вот Гольдберга Сергея Ефимовича приняли. Национальность — понятная, отец — начальник Главного управления торговли министерства обороны СССР, детей нет. Но его тетя Виктория Петровна Брежнева. Мотайте себе на ус».

Академические дни во многом были похожи друг на друга. 6 часов занятий. Из них 4 часа — язык. Обед, самоподготовка. В другой день — занятия по оперативной подготовке: изучение города, подбор проверочных маршрутов, тайников, мест встречи.

Такое внимание к оперативной подготовке вполне объяснимо. Ведь она есть основа основ всей зарубежной работы офицера-разведчика. Была теория — как находить объекты для изучения, где знакомиться с будущими агентами, каким образом устанавливать контакты, разрабатывать, проверять их, руководить ими, поддерживать связь и многое-многое другое.

Наряду с теорией шла практика: занятие по выявлению наружного наблюдения. На первом курсе основные силы и свободное время были затрачены на «изучение особенностей оперативной обстановки в пункте нахождения разведывательной резидентуры». Так дословно звучала тема практического занятия.

Каждому из слушателей в качестве такого пункта назначался один из четырех секторов города Москвы. Тетякову достался северо-западный сектор от Кремля до МКАД. В процессе работы предстояло подобрать несколько маршрутов, позволяющих выявить возможное наружное наблюдение, а при необходимости и оторваться от него. На этих маршрутах следовало определить места для тайниковых операций, проведения мгновенных встреч, сеансов связи с «агентами» с использованием средств ближней агентурной связи. Подготовленные описания представлялись на проверку руководителю группы.

Интересными и познавательными были практические занятия по выявлению наружного наблюдения на неподготовленных маршрутах движения. Руководитель группы объявлял слушателю исходную и конечную точки маршрута. В его задании указывалось также время прибытия на исходную точку, опознавательный признак для бригады наружного наблюдения и время начала движения.

За противника играли слушатели-контрразведчики Высшей школы КГБ. Конечная точка маршрутов разведчиков им не сообщалась. По результатам практических занятий участники занятий с обеих сторон писали подробные отчеты и предоставляли их своим непосредственным руководителям. Срок подготовки был ограничен двумя сутками. После этого вторые экземпляры наших отчетов передавались в Высшую школу КГБ, отчеты слушателей школы — в академию. Затем руководитель группы проводил разбор занятий, подкрепляя его выдержками из отчетов с обеих сторон. Копии отчетов, как и результаты различных оперативно-психологических тестов, которые будущие военные дипломаты проходили каждые полгода, подшивались в их спецдела.

После приобретения навыков выявления наружного наблюдения приходил черед практических занятий с использованием подготовленных маршрутов по проведению мгновенных встреч, сеансов связи с применением специальной аппаратуры и тайниковых операций. В качестве «агентов» в ходе таких занятий действовали сокурсники, которых определял руководитель. Он также принимал решение о привлечении «топтунов» из Высшей школы КГБ для слежки. Разведчиков об этом в известность не ставили. О наличии или отсутствии слежки они узнавали только при разборе отчетов о проведенных операциях.

В ходе обучения отрабатывались и другие навыки. Так, важнейшим практическим заданием было агентурное проникновение на заданный объект разведки. Таким объектом для капитана Юрия Тетякова стала типография № 7 «Искра революции». Располагалась она в Трехпрудном переулке.

Казалось бы, что тут особенного — попасть в типографию. Но дело в том, что это была не простая типография, которая печатала районную газету. Она выполняла заказы Центрального комитета партии и Совета Министров СССР, а также выпускала подарочные издания и литературу на иностранных языках и была оснащена первоклассным полиграфическим оборудованием. Разумеется, такое предприятие было режимным, и попасть туда постороннему человеку было практически невозможно.

Впрочем, слушатель Тетяков не собирался делать подкоп и проползать на территорию типографии. Главная его задача была в том, чтобы завести нужное знакомство с работником типографии и от него получить образцы печатной продукции.

На выполнение задания в общей сложности у Юрия ушло полгода. Действовал по классической схеме. Во время обеденного перерыва в кафе, которое располагалось в непосредственной близости от объекта на Старом Арбате, познакомился с инженером-технологом из типографии. Представился как выпускник Военного института иностранных языков, который был комиссован по здоровью. В настоящее время якобы работал референтом-переводчиком одного из НИИ на проспекте Калинина.

Инженер оказался человеком общительным, достаточно открытым. Несколько раз после работы они посидели за кружкой пива. Юрий узнал, что на территории типографии имеется небольшой магазин для своих сотрудников, в котором продаются дефицитные печатные издания. Технолог признался, что в настоящее время можно приобрести двухтомник всемирной истории на английском языке. Тетяков попросил его купить двухтомник в подарок для шефа. Тот просьбу выполнил.

На очередной встрече Юрий сообщил новому знакомому, что шеф в восторге от подарка. Предложил как-нибудь пообедать втроем. Инженер согласился. Тетяков доложил об этом полковнику Афанасьеву, и вскоре встреча состоялась. Задание было выполнено.

Чтобы не вызвать подозрения, Юрий некоторое время поддерживал контакты с новым знакомым. Но однажды сообщил, что уезжает в Новосибирск на должность начальника отдела в новом филиале НИИ. Первый том всемирной истории он подарил руководителю группы полковнику Афанасьеву, а второй том до сих пор хранится в его личной библиотеке.

Надо отметить, что все слушатели успешно справились с агентурным проникновением на заданный объект. Не смог выполнить задание только Сергей Гольдберг. Впрочем, это не помешало ему после окончания академии попасть в управление информации ГРУ, а позднее в Посольство СССР в ГДР.

Гольдбергу действительно не стоило волноваться о своем будущем. А вот Тетякову пришлось поволноваться. Накануне выпуска из академии Юрию было объявлено, что он отправляется вместе с семьей на языковую стажировку в Сингапур. Уже были оформлены загранпаспорта, и Тетяковы ожидали получения сингапурской визы. Неожиданно Юрия вызвали в 5-е управление ГРУ. Сообщили, что планы поменялись и он продолжит службу в оперативной разведке в разведцентре штаба Среднеазиатского военного округа в городе Алма-Ате.

Это был гром среди ясного неба. Почему его отправляют из стратегической разведки в оперативную, а вместо Сингапура в столицу Казахстана? Тогда на эти вопросы капитану никто не ответил. Позже он узнал, что начальник 3-го факультета академии, американский шпион генерал-майор Дмитрий Поляков, упорно желал отправить в Сингапур другого выпускника. Судя по всему, в Сингапуре ему нужен был свой человек.

16 августа 1978 года Юрий Тетяков прибыл к новому месту службы.

«Хреново службу начинаете, капитан!»

257-м разведывательным центром штаба Среднеазиатского военного округа руководил полковник Вадим Луговой. Капитан Тетяков был назначен на должность помощника начальника 1-го (оперативного) направления.

Когда Юрий уезжал из Москвы, подполковник Дорошенко заверил, что проблем с жильем не будет. «Направленец» либо не знал истинного положения дел, либо слукавил. Проблемы начались сразу после прибытия. Месяц Тетяковы жили в гарнизонной гостинице «Ракета». В ту пору, откровенно говоря, гарнизонные гостиницы были мало приспособлены для длительного проживания. Ну разве что ночь-другую перекантоваться командировочному. Из удобств в номере была только раковина с краном холодной воды.

Последующие месяцы семья капитана поселилась в съемной двухкомнатной квартире. Ее сдала Тетяковым родственница бывшего начальника центра. Стены дома были обложены камышом, в квартире — печное отопление, вода — из колонки, туалет — во дворе. Как говорят, живи да радуйся.

В такой «камышовой» жизни прошло полгода. И вот блеснул лучик надежды обрести хоть и временное, но благоустроенное жилье. Заместитель начальника центра по политчасти полковник Яков Перфильев сообщил Юрию, что в 19-м микрорайоне, в одном из домов освободилась квартира офицера, который находился за границей. Оставалось только забрать ключи у подполковника Бастырева, офицера разведуправления. Но подполковник без объяснения причин ключи не отдал. И тогда Перфильев принял решение: «Вскрывай замки и заселяйся». Так Юрий и поступил. И уже к концу дня его семья разместились в квартире со всеми удобствами и даже с телефоном.

Однако Тетяков еще не знал, как ему икнется переезд. Судя по всему, кто-то решил, что капитан мог бы и еще покантоваться в съемной «камышовой квартире». Дело приняло серьезный оборот. Переездом заинтересовался сам начальник разведки округа полковник Владимир Иванов. Он лично хотел лицезреть столь дерзкого капитана.

Позвонил полковник Перфильев, посоветовал держать себя сдержанно, сообщить начальнику, что выполнял распоряжение замкомандира части.

В понедельник утром Юрий прибыл в разведуправление, в кабинет к начальнику разведки. Доложил о прибытии. Полковник Иванов захлопнул папку красного цвета — личное дело Тетякова, нервно отодвинул ее в сторону и, не поднимаясь с кресла, начал отчитывать офицера: «Вы почему самовольно заселились в квартиру?! Хреново службу начинаете, капитан!»

В ту пору многие начальники считали, что подчиненный, вызванный на ковер, прав ли он или виноват, должен быть глух и нем. Однако капитан Тетяков считал иначе.

Продолжая стоять у закрытой входной двери, поскольку Иванов не позволил ему пройти, Юрий ответил, как и советовал ему Перфильев, сдержанно, но уверенно: «Товарищ полковник, я выполнял приказ заместителя командира части. Извините, я службу не начинаю, а продолжаю после успешного окончания академии. До сегодняшней встречи с вами у меня не было ни одного замечания по службе. За успешное выполнение специальных заданий командования в Западной Германии в 1974 и 1975 годах был награжден грамотами начальника штаба ГСВГ».

В кабинете воцарилась пауза. Полковник явно не ждал такого ответа. Он пристально посмотрел на Тетякова и сказал ледяным голосом: «Мне все ясно. Идите, продолжайте службу, валет усатый». Капитан действительно носил усы, но вот почему валет, до сих пор осталось загадкой.

Такая встреча не предвещала ничего хорошего. Правда, надо отдать должное замполиту центра. Выйдя из кабинета начальника в коридоре штаба он встретил Якова Семеновича, которого тоже вызвали на ковер. Но судя по всему, Перфильев был крепким орешком. Когда они вернулись в часть, полковник сказал: «Все будет нормально. Если что, поможем».

Среднеазиатский военный округ был образован в 1969 году. Главной причиной для его развертывания на китайском направлении стало обострение советско-китайских отношений, которые вылились в прямые вооруженные столкновения на о. Даманский (Дальний Восток) и у озера Жаланашколь (Восточный Казахстан). В декабре 1969 года в г. Алма-Ате был сформирован 257 РЦ штаба округа, а впоследствии и два разведпункта: в г. Усть-Каменогорске и г. Душанбе.

Зоной ответственности была территория Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР.

Разведывательный центр включал в себя несколько направлений, в том числе и оперативное, в котором и трудился недавний выпускник Военно-дипломатической академии Юрий Тетяков.

Вот как он сам вспоминает о том времени: «Все, что касалось организации и ведения оперативной агентурной разведки, совершенно отличалось от того, чем мне приходилось заниматься в советской военной миссии связи в Западной Германии и чему меня обучали в академии. Пришлось в спешном порядке изучать новую для меня «красную книжицу» — так мы называли инструкцию по организации и ведению оперативной агентурной разведки, налаживать нужные и полезные знакомства с коллегами из КГБ Казахской ССР, разведуправления Восточного пограничного округа, с работниками военкоматов и ОВИР. По прошествии двух месяцев я сдал зачет по знанию инструкции, получил документы прикрытия и специальное удостоверение, в обиходе называемое «вездеход».

Вскоре я принял на руководство две агентурные группы из резерва разведки».

Весной 1979 года Юрий подготовил и отправил на утверждение в разведуправление план проведения учебных сборов с одним из разведчиков резерва агентурной разведки. Документ был подготовлен в строгом соответствии с требованиями инструкции и согласован начальником разведцентра. Каково же было удивление, когда план был возвращен с резолюцией полковника Иванова: «Начальнику разведцентра. Документ исполнен с грубыми нарушениями. Прошу доработать». Что тут скажешь? Было горько и обидно. Высокий начальник решил таким образом поставить на место дерзкого капитана. И это при том, что офицеры и, конечно же, руководство видели, никаких нарушений нет. А уж о грубых и говорить не приходится.

Пришлось перепечатать план заново и еще раз исполнить карту-приложение по проведению итогового занятия. Чтобы исключить подобные случаи, которые явно не красили начальника разведки округа, его заместитель по оперативной работе полковник Вадим Луговой попросил Юрия помечать конверты надписью карандашом: «Исполнил Тетяков». Дабы они не попадали в руки ретивого начальника. Луговой недавно был переведен с должности начальника разведцентра заместителем к Иванову. Юрий несколько месяцев поработал под руководством Вадима Филипповича, но тот успел разобраться и по достоинству оценить нового сотрудника.

В этом же году, во второй его половине, с проверкой из Москвы прибыл их направленец, теперь уже полковник Дорошенко. Тетяков был самым молодым и по возрасту и по сроку службы в своей должности, но представитель Центра начал проверку именно с него: объявил сбор агентурной группы.

Юрий оперативно оповестил основной состав группы, уточнил место и время сбора. Сам выехал на служебном УАЗе за командиром группы, который проживал в Киргизии, в городе Фрунзе. Еще принимая под свою команду эту оперативную группу, он обратил внимание на большой отрыв руководителя от основного состава. Однако его замечание было оставлено без внимания.

От Алма-Аты до Фрунзе 240 километров. УАЗ не «мерседес», машина весьма не скоростная, но за ночь управились. Вечером выехали, утром прибыли. В норматив сбора группы уложились.

Юрий по-прежнему ходил в «любимчиках» у начальника разведки округа. Тот не забывал капитана. Как только начиналась штабная тренировка или командно-штабное учение, тут же от Иванова приходила команда: «А подать сюда Тетякова». Ну что с того, что разведцентр не привлекается к КШУ, карту кому-то надо оформлять. А «любимчик» может сделать это на «отлично». Правда, после этого в знак благодарности полковник не забывал еще и устроить проверку, как обстоят дела у Тетякова по выполнению планов оперативной и информационной работы.

Тяжело было, что и говорить, но планы всегда выполнялись. Хотя с горечью надо признать, что служба порой заполняла всю его жизнь, забирала не только рабочее время, но и личное.

В феврале 1980 года в семье Тетяковых ожидали рождения сына, но Юрий готовил разведчика к выводу на задание. Пришлось пригласить тестя из города Кемерово. Так вот и вышло, что в роддом жену Елену провожал ее отец. А Юрию с трудом удалось вырваться на пару дней, чтобы забрать ее с новорожденным сыном из роддома домой.

Понадобилось три года, чтобы начальник разведки округа гнев сменил на милость. Осенью 1981 года на подведении итогов работы разведцентра за летний период генерал-майор Иванов даст высокую оценку работе Юрия Тетякова. А через месяц его назначат на должность старшего помощника начальника направления, должностная категория — полковник. Более того, в следующем году его переведут на службу в разведуправление штаба округа. Теперь он будет курировать деятельность своего родного 257-го разведцентра.

Вскоре сменится начальник разведки округа. Генерал Иванов уйдет в Москву, вместо него будет назначен полковник Николай Устьян. К нему-то и обратится с очередным рапортом майор Юрий Тетяков. Вновь будет просить направить его в Афганистан.

Начальник разведки рапорт не подпишет. Сообщит, что из Главного разведуправления поступило предложение о назначении майора Тетякова на должность старшего офицера отдела внешних сношений штаба Группы советских войск в Германии. Юрий дал свое согласие.

В августе Тетякову было присвоено очередное воинское звание «подполковник», и вскоре он убыл к новому месту службы.

«Прошу уволить в запас»

Отдел внешних сношений штаба Группы советских войск в Германии занимался проблемами американской, британской и французской военных миссий связи, а также трех советских военных миссий при главкомах сухопутных войск США в Европе, британской Рейнской армии и французских войск в Германии. Кроме того, в состав отдела входило отделение охраны международной тюрьмы Шпандау, где отбывал свой пожизненный срок нацистский преступник Рудольф Гесс.

Офицеры, сержанты и солдаты срочной службы, служащие отдела располагались в двух местах: в Вюнсдорфе, в гарнизоне штаба группы, и в городе Потсдаме.

Официальная резиденция располагалась в Потсдаме невдалеке от моста Глинике, больше известного как «мост шпионов» на границе с Западным Берлином.

Возглавлял отдел внешних сношений полковник Ю. Переверзев. Юрий Тетяков был назначен старшим офицером отдела. Забот хватало. Приходилось заниматься организацией военно-представительских мероприятий, документированием членов американской военной миссии связи, совершаемых ими нарушений, выездами к местам их задержаний, проведением различного рода рабочих встреч, материально-техническим и продовольственным обеспечением миссии.

Кроме забот об американской военной миссии связи, в обязанности Юрия Тетякова входила также работа с советской миссией, которая была расквартирована во Франкфурте-на-Майне.

Это была очень нужная, но во многом рутинная, повседневная работа, не похожая ни на службу в миссии, ни в разведывательном центре. Однако, как известно, жизнь, особенно военная, полна неожиданностей. И эта неожиданность произошла в зоне ответственности подполковника Тетякова. А если быть совершенно точным, то с офицером американской военной миссии связи.

Этот трагический случай привел к крупному дипломатическому скандалу и новому витку напряженности между СССР и США. От пули советского младшего сержанта Александра Рябцева погиб сотрудник американской военной миссии связи майор Артур Д. Николсон.

Он был одним из лучших офицеров миссии. Образование получил в институте иностранных языков, потом, в 1980–1982 годах, прошел курс обучения в так называемом Русском институте армии США в Гармиш-Партенкирхене.

Служил в составе американской военной миссии при Главкоме ГСВГ. Показал себя как отличный офицер, профессионал. Уже через год после прибытия в миссию ему было присвоено звание майора, а в 1984 году Главнокомандующий американскими войсками в Европе генерал Гленн Отис вручил ему медаль Defense Meritorious Service. Кстати, Николсон был одним из двух офицеров миссии, кому в этом году вручили столь почетную награду.

…24 марта 1985 года экипаж в составе майора Артура Николсона и сержанта Шаца выехал в район города Людвигслуст, что в округе Шверин, и занялись разведкой. Они проследили путь колонны танков группы войск, которая возвращалась с учений, произвели фото— и видеосъемку.

Выполнив эту работу, автомобиль свернул с трассы и поехал в сторону советского военного городка. Несколько дней назад «миссионеры» уже подъезжали к этому городку для предварительной разведки местности. Внимательно понаблюдав, они решили побывать здесь еще раз в выходной день для более детальной шпионской миссии. Американцев очень интересовали советские танки Т-80, недавно поступившие на вооружение полка.

Этот отдельный танковый полк был весьма привлекательным объектом для офицеров американской военной миссии, и поэтому они появлялись здесь не раз. Территорию со всех сторон окружал лес, и подобраться к части не составляло особого труда.

Автомобиль американцев остановился невдалеке от городка, сержант Шац остался за рулём, не заглушив двигатель. Майор Николсон покинул машину, прихватив с собой фотоаппарат. Он зашагал к военному городку, не обращая внимания на предупредительные знаки о запретной зоне и открытии огня по нарушителям. Американский «миссионер» проник на территорию городка, стал фотографировать военную технику, а также информационные стенды. Особое внимание он уделял динамической защите танков. Однако и этого Николсону показалось мало. Майор выдавил стекло в боксе для танков и пролез в помещение. Там он продолжил свою шпионскую фотосессию. Закончив съемку новых советских танков, «миссионер» так же через окно покинул бокса. В этот момент и появился часовой, младший сержант Александр Рябцев, услышавший шорохи и заметивший блики фотовспышки.

Что же было дальше? А вот тут существуют две версии развития событий, советская и американская.

По американской версии, майор бросился бежать к машине миссии, а часовой выстрелил в его сторону. И тут же практически без предупреждения, дважды прицельно выстрелил в «миссионера». Пули попали офицеру в ногу и в область таза. Он успел крикнуть своему напарнику: «Джесси, в меня попали!» — и упал.

Сержант Шац, схватил аптечку, бросился на помощь, но был остановлен угрожающим жестом часового. Впоследствии американцы ставили нам в вину, что часовой не дал возможности оказать медицинскую помощь пострадавшему. Советский военный врач прибыл на место происшествия только через час с лишним и уже констатировал смерть американского офицера. По советской версии, часовой действовал согласно Уставу гарнизонной и караульной служб ВС СССР. Младший сержант Александр Рябцев отдал приказал стоять, предупредил, что будет стрелять (на русском и немецком языке), произвёл предупредительный выстрел в воздух и, не дождавшись выполнения команды, стал стрелять на поражение.

Американская военная миссия связи в Потсдаме была проинформирована о происшествии. На место гибели Николсона прибыли начальник американской миссии полковник РоландЛаджой со своими подчинёнными, которые совместно с советскими военными задокументировали хронологию инцидента.

Тело Николсона отправили в советский военный госпиталь в Потсдаме. Там по приказу военного прокурора были проведены необходимые судебно-медицинские экспертизы. Все процедуры проводились в присутствии американского военного врача.

Вскоре было сделано заключение: майор Николсон скончался через несколько минут после полученных огнестрельных ран. На следующий день тело майора Николсона было передано в Западную Германию через пограничный пункт на Глиникском мосту.

А теперь предоставим слово Юрию Тетякову: «24 марта 1985 года вместе с начальником штаба ГСВГ генерал-полковником Ф. Кривошеевым мы вылетели на место происшествия. Там встретились с начальником американской военной миссии связи полковником Р. Ладжой. Ему были выражены сожаления «в связи с печальным инцидентом, явившимся следствием досадного недоразумения». Старались объяснить, что часовой не смог распознать в нарушителях членов миссии и руководствовался в своих действиях уставом гарнизонной и караульной службы.

По возвращении в штаб ГСВГ мне поручили подготовить проект докладной записки в Москву с предложениями по урегулированию инцидента. Начальник штаба группы практически без правок завизировал ее и представил на подпись Главкому генералу армии Б. Снеткову.

Утром следующего дня начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР маршал Советского Союза С. Ахромеев распорядился: подполковнику Тетякову на период проведения двухсторонних переговоров по урегулированию инцидента каждый месяц выезжать в Москву с подробным докладом. Докладывать мне приходилось начальнику главного оперативного управления Генштаба генерал-лейтенанту А. Бурутину.

Рабочие встречи сторон проходили между советским начальником отдела внешних сношений и начальником американской военной миссии связи. Два раунда переговоров проводились на уровне заместителей начальников штабов ГСВГ и сухопутных войск США в Европе. Они прошли 1 июля 1985 года в Доме офицеров Потсдамского гарнизона и 10 апреля 1986 года в штабе сухопутных войск США в Гейдельберге.

Заключительная встреча состоялась в июне 1986 года в Потсдаме. На этой встрече был подписано Дополнительное соглашение к Соглашению Хюбнера — Малинина 1947 года об урегулировании инцидента. Соглашение представляло собой документ на русском и английском языках, имеющих одинаковую силу. Советская сторона взяла на себя обязательство в целях исключения подобных инцидентов в будущем выдавать каждому военнослужащему специальную памятку карманного размера (по аналогии с американской).

К концу 1986 года отношения полностью нормализовались».

А майора Артура Николсона, похороненного на Арлингтонском кладбище, назвали последней жертвой холодной войны.

Летом 1990 года завершилась служба Юрия Тетякова в группе войск. Он возвратился в Алма-Ату в 257-й разведцентр. Вскоре ему было присвоено звание полковника.

В декабре 1991 года Советский Союз перестал существовать. В мае 1992 года были созданы вооруженные силы Республики Казахстан. Разведцентр посетил только что назначенный начальник ГРУ Генштаба полковник Женис Рыспаев и заверил, что центр безусловно сохранится. Конечно, с изменением названия и постановкой новых уточненных задач. Однако вскоре начались задержки с выплатой денежного содержания, полки в магазинах пустели. Основные мысли были о том, как прокормить семью. А она у Юрия Ивановича была не маленькая: жена и четверо детей.

Полковник Тетяков написал рапорт, и в июне 1992 года был уволен в запас. Ему еще не исполнилось и 44 лет.

Иллюстрации

Курсанты Энгельсской летной школы.

А. Лебедев в первом ряду слева. 1941 г.

Летчики 71-го штурмового авиационного полка.

А. Лебедев — третий справа

А. Лебедев (третий справа) с коллегами — военными атташе других стран. Париж

Генерал-майор А. Лебедев

Командир десантного полка полковник А. Лазаренко (в центре) на учениях

Полковник А. Лазаренко (слева) вручает грамоту отличившемуся воину

Помощник военного атташе в Аргентине А. Лазаренко (третий слева) с аргентинскими и советскими коллегами

Генерал-майор запаса А. Лазаренко

Группа офицеров связи Советской армии при руководстве Словацкого национального восстания. Сидят: руководитель группы майор И.И. Скрипка и радистка М.Р. Сущева; стоят: капитан С.М. Куроедов (Терехов), адъютант С.И. Рындин, старший радист лейтенант С.Ф. Шанаев.

Сентябрь 1944 г. Банска-Быстрица

Начальник ГШПД майор И.И. Скрипка. Сидит командующий партизанским движением Чехословакии полковник А.Н. Асмолов.

Клачанская долина Словацких гор. 3 ноября 1944 г.

На квартире генерала Яна Голиана за картой восстания: майор И.И. Скрипка, подполковник, возглавлявший военное ведомство Микулаш Ферьенчик, генерал Ян Голиан и руководитель повстанческой авиации майор Йозеф Тот

Посещение Праги председателем Советского комитета ветеранов войны генералом армии Павлом Ивановичем Батовым. Первый слева — И. Скрипка, третий слева — П. Батов.

Прага, 1973 г.

Старший лейтенант Н. Ивлиев

Контр-адмирал Н. Ивлиев с индийским военным атташе

Военный атташе СССР в Египте Н. Ивлиев беседует с египетскими военнослужащими на восточном берегу Суэцкого канала

Майор Г. Михляев (справа). Действующая армия.

В районе Бендер. 1944 г.

Майор Г. Михляев. 1944 г.

Групповое фото после выпуска из академии. Стоят (слева направо): Е. Павловский, В. Чайка, М. Прокошин. Сидят (слева направо): В. Афанасьев, С. Стемасов, В. Бондаренко

Заместитель командира бригады ОСНАЗ майор В.Чайка

Генералы ГРУ (слева направо): П. Шмырев, М. Рогаткин, И. Миронов, В.Чайка, М.Чеканов, Н. Трусов

Старший политрук Г. Долин

Г. Долин (справа) на дипломатическом приеме

Суворовец Свердловского суворовского военного училища Юрий Тетяков. 1964 г.

Офицер советской военной миссии связи при ГК СВ США в Европе Ю. Тетяков в поездке по зоне. 1972 г.

Майор Ю. Тетяков

Участники переговоров на уровне заместителей начальников штабов ГСВГ и сухопутных войск США в Европе. Подполковник Ю. Тетяков — третий справа во втором ряду.

Потсдам, 1 июля 1985 г.

Content

Михаил Болтунов
Горячая работа на холодной войне

«Ты настоящий русский ас»

«Зеленые» новички

Суперагент по имени «Мюрат»

Первые шаги на сложном и опасном поприще

Вновь на войне

Командир боевого «каскада»

«У меня своя разведка…»

«Ты нужен разведке»

«Организуют слежку за каждым из нас»

Поучительная история

Прокурорский гнев

«Отдел мокрых дел»

«Заварушка» для полковника

Уничтожить террористов

Других у нас нет

Афганистан — не Буэнос-Айрес

Штаб — всему голова

Неприятное объяснение с Центром

«Начинается наша работа…»

«Ни к чему нам парадный мундир…»

Миссия в словацкое восстание

Разведчики оперативного центра

Офицер связи

«Я молюсь за ваших солдат»

Фашисты рвались в Турчанскую долину

Навстречу своей судьбе

Трагический шаг генерала Виеста

Миссионеры Сегмер и Грин

В царстве метели и холода

Создать в Праге надежную резидентуру

«Вы и штаб подвергаетесь опасности…»

От звонка до звонка

Дуайен военного дипкорпуса

Присягаю разведке

Роковая ошибка

«В Халле, на чужой земле»

Золотые часы «Омега»

В разведке нет мелочей

Речь идет о судьбах людей

Большая жизненная школа

«Основная тяжесть сложной работы»

Рядовой военной разведки

«Отпустите на фронт»

Офицер военной миссии

А был ли Венк?

Пионер

Путь первопроходца

Готов служить там, где прикажут

Как на роду написано…

Место службы — Тегеран

Дорогами фронтового корреспондента

«Мы тебя по-настоящему ценим»

«Бои» на высоком уровне

«Каждый выбирает для себя…»

«Делай, как я»

«К службе в ВДВ… не годен»

«В грамм добыча, в год труды»

Оперативный номер «757»

«Хреново службу начинаете, капитан!»

«Прошу уволить в запас»

Иллюстрации