Михаил Ефимович Болтунов

ГРУ. Поединок с «черными полковниками»

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

«Судьба современных вооруженных сил, обладающих огромной мощью – хотя и не обязательно больших по численности – и требующих для своего содержания немалой части национального дохода, в значительно большей степени, чем в прошлом, будет зависеть от эффективности разведывательной службы. А в будущем эта служба станет еще более важной».

Эти слова принадлежат Эдгару Джеймсу Кингстон-Макклори, известному английскому военному теоретику и историку. Им более 60 лет, а кажется, что сказаны они только вчера. Да, действительно, жизнь подтвердила особую важность разведки в современном неспокойном мире. И книга, которую ты держишь в руках, дорогой читатель, еще одно подтверждение этому.

Мне как автору хотелось охватить достаточно большой период в истории нашей военной разведки, начиная с первых дней Великой Отечественной и, по сути, до конца прошлого века. Особое место, конечно, уделено работе нашей разведки в военное время, и не только в 1941–1945 годах, но и в период боевых действий в Афганистане. Более того, удалось разыскать тех, кто налаживал эту оперативную работу первым, кто был истинным продолжателем славных боевых традиций разведчиков-фронтовиков.

Наряду с очерками о разведчиках, которые действовали на войне, в книгу включены рассказы об офицерах стратегической разведки, работавших в различных уголках нашей планеты в период холодной войны. Впрочем, для них эта холодная война была по-настоящему горячей. А как они боролись и побеждали, читайте в книге. Надеюсь, она вам понравится.

С уважением автор

А на войне – разведка в цене

«Ну вот и все, – обреченно подумал полковник Анатолий Береговой, – и накрылась моя академия медным тазом». А ведь сегодняшний день не предвещал никаких сюрпризов. Да, в этот день должно было состояться заседание военного совета округа. И оно состоялось. Да, вторым вопросом рассматривалось состояние военной разведки. Так ведь тоже не впервой. Он, как никто другой, отлично знал ее состояние.

Когда его пригласили к трибуне, Анатолий Петрович вовсе не волновался. Свои разведывательные подразделения 36-й общевойсковой армии он знал, как говорят, на зубок. Разбуди в полночь, за полночь, готов доложить по всем вопросам. Да и подразделения его всегда ходили в передовых. На окружных соревнованиях неизменно брали первые места. На учениях показывали хорошие результаты. Об этом, собственно, он и доложил военному совету. И, откровенно говоря, ждал если не похвалы, то хотя бы понимания. Ведь пять лет назад, когда он приехал из воюющего Афганистана на должность начальника разведки армии, все было иначе. Только кто ж теперь это помнит?

Сменился командующий округом, и у него, оказывается, сложился свой взгляд на состояние дел в армейской разведке. Но когда? Он едва успел объехать некоторые наблюдательные посты, выдвинутые к границе.

– Вы давно в округе? – спросил генерал Семенов.

– Пять лет, товарищ командующий, – ответил Береговой.

– Так чего же тут сказки рассказываете, как у вас все хорошо, – нервно произнес Семенов.

В зале военного совета, где собрались командиры соединений и отдельных частей, повисла напряженная тишина.

– Я был во взводе, который несет боевое дежурство в Приаргунском. На наблюдательном пункте сломан бинокль БИ-8. Вы что-нибудь знаете об этом, полковник?

Конечно же он знал. Как раз перед приездом командующего солдат решил почистить бинокль и уронил его, повредил правый окуляр. Что тут скажешь?

– Матвей Прокопьевич, – спросил командующий, обращаясь к начальнику штаба генералу Бурлакову. – Как служит этот офицер?

Вот тут Берегового бросило в жар. Некоторое время назад, еще при прежнем командующем, военный совет рассмотрел и утвердил его кандидатуру для поступления в академию Генерального штаба. Сейчас начштаба скажет об этом, и Анатолий Петрович услышит из уст командующего возмущенный вопрос: «Какая академия!?» На этом, собственно, и завершится его карьера.

Но генерал Бурлаков был человеком мудрым. Про академию он ничего не сказал, а на вопрос Семенова ответил честно и прямо.

– Хорошо служит, товарищ командующий. Один из лучших наших офицеров.

– А бинокль?

– Я думаю, он разберется и устранит недостатки.

Командующий помолчал, еще раз оглядел с ног до головы полковника и недовольно произнес:

– Ладно, посмотрим, как он будет служить дальше.

Береговой спустился со сцены в зал. Присел в заднем ряду. Вот так, в одночасье, могла рухнуть его заветная мечта, которую зажег в нем маршал Ахромеев. Он вспомнил 1982 год, его отъезд из Кабула. Там он переслужил все сроки. Уехал на повышение руководитель разведки 40-й армии генерал Василий Дунец, заменились многие офицеры, а он все продолжал служить исполняющим обязанности начальника разведки. Ждал сменщика. А когда тот приехал, передал ему дела и пошел на доклад к начальнику штаба армии генералу Тер-Григорянцу. Норат Григорьевич выслушал Берегового и посоветовал:

– Ты к Ахромееву зайди, представься, доложи, что уезжаешь. Он о тебе всегда хорошо отзывается.

Что ж, сказано – сделано. Зашел. Доложил. У него в кабинете в это время находился начальник разведки сухопутных войск генерал-лейтенант Федор Гредасов.

Ахромеев разлил по рюмкам символические двадцать граммов спирта и сказал:

– Счастливого тебе возвращения на Родину. Работал ты достойно и заслужил Московский, Киевский или Прибалтийский округа. Но я вот что тебе посоветую. Ну приедешь туда, опыт большой, фронтовой, а частей-то всего ничего. Развернуться негде. А ты езжай в Забайкалье. Там полный комплект развернутых разведывательных частей. Армия стоит на границе. Должность начальника разведки вилочная «полковник – генерал».

Маршал поднял рюмку.

– Через два года будешь в академии Генштаба. А ты, Федор Иванович, – обратился он к Гредасову, – держи этот вопрос на контроле.

На том и расстались. Береговой напутствие маршала Ахромеева не забыл. Уехал в Забайкалье. Правда, два года вылились в пять лет, но тем не менее его рекомендовали в академию Генерального штаба. Впрочем, как показывает жизнь, могли с таким же успехом и отрекомендовать. Спасибо генералу Бурлакову.

Когда закончилось заседание военного совета, полковник Береговой посчитал своим долгом зайти к Бурлакову и поблагодарить его за поддержку.

– А как иначе? – удивился генерал.

Приятно было такое слышать, но ведь он не вчера родился, знает, что бывает и иначе. Не всякий начштаба пойдет поперек командующего, защищая полковника, коих в округе не один десяток.

«Знаете, мне всегда везло на хороших людей, – скажет в беседе со мной генерал Береговой. – Иначе я и офицером бы не стал».

Кем стать, командиром или спортсменом?

Первым таким хорошим человеком был старший лейтенант из местного Усть-Каменогорского военкомата, что в Восточно-Казахстанской области. Он показал выпускнику средней школы Толе Береговому красочный цветной буклет с красавцем танком на обложке.

Толя давно, втайне от всех, мечтал стать военным. Только кем? Перед художественным фильмом, в кинотеатре, посмотрел хронику новостей. Показывали в ту пору, в 60–70 годы, такие короткие киносюжеты. Какой был фильм, теперь уже не помнит. А вот сюжет про артиллеристов запал в душу. Подтянутые, знающие свое дело офицеры, сержанты и солдаты, действующие быстро и четко, умело разворачивающие на позициях пушки, вызывали восхищение и желание быть хоть чуточку похожим на них. Тогда, после киносеанса, он хотел стать артиллеристом.

Прочитав книгу о десантниках, Толя размышлял о «продуваемых всеми ветрами войсках». Но окончательно чашу весов в сторону танковых войск склонил тот самый офицер из военкомата. Как он здорово рассказывал о моще современных танков! Заслушался и Береговой. И принял окончательное и бесповоротное решение – поступать в Ташкентское командное танковое училище.

Прошел медицинскую комиссию, сдал экзамены, и в 1966 году стал курсантом. Учился с охотой, технику любил. Серьезно занялся спортом. Если в школе увлекался легкой атлетикой, футболом, то в училище увлекся боксом.

Успешно выступал на различных соревнованиях, выполнил норматив кандидата в мастера спорта.

После выпуска из училища попал служить в Центральную группу войск в Чехословакии. 375-й танковый полк стоял тогда в старинном городке Шумперк, что в предгорьях Есеников на севере Моравии и Чешской Силезии.

Начинал службу командиром танкового взвода. Однако взвода не простого, а учебного. Вот как о том времени вспоминает сам генерал Береговой: «Взвод был тяжелый. Я дневал и ночевал на полигоне. Приходит график. Сегодня стрельбы. Танки надо подготовить и на огневую позицию. Только они уехали, на следующий день другая рота прибывает на вождение. Когда готовить машины? Ночью.

Достаточно быстро меня назначили командиром роты. Далеко уезжать не пришлось, рота та же, учебная, полигонная. Только нагрузка больше. Не три машины, а двенадцать Т-55. А ведь танк это живой организм, его любить надо, заботиться, обслуживать. Иногда поднимали двигатель, за ночь перебирали, ставили. Утром на стрельбы или вождение. Но проблем с машинами не было».

Однако, как бы тяжело ни было, любую свободную минуту лейтенант Береговой посвящал спорту. Хотел в спортроту попасть. Даже рапорт написал. Вызвал его тогда начальник штаба полка подполковник Глазунов. Фронтовик, танкист, вся грудь в орденах. Долго беседовал, задавал вопросы, а в конце разговора спрашивает: «Вот что Анатолий, ты уж определись, кем ты хочешь стать, командиром или спортсменом?»

Береговой, конечно же, понял намек фронтовика. Потом он всю жизнь самым добрым словом вспоминал Глазунова и был ему бесконечно благодарен за то, что «вправил мозги» зеленому заблудшему командиру роты.

Тем не менее, несмотря на «спортивные выверты», лейтенант понравился начальнику штаба. Сумел-таки разглядеть опытный офицер-воспитатель за внешней шелухой молодости крепкий стержень будущего способного и умелого командира. Когда ушел на повышение командир роты полковой разведки, именно Глазунов предложил назначить лейтенанта Берегового на эту должность.

Разведчики… Это особая каста военных в любой уважающей себя воинской части. С них и спрос велик, но им почет и уважение. А наложите это на молодость, романтику, и тогда поймете, какой огонек горит в сердцах тех молодых ребят, кому выпала высокая честь носить звание разведчика.

Вот так нежданно-негаданно судьба в лице подполковника Глазунова повернула его, танкиста, к освоению совсем другой профессии, именуемой разведкой. Думается, начштаба, назначая Берегового на роту разведки, далеко не загадывал, а имел свои простые и приземленные резоны. Ему нужен был крепкий командир роты. И он не ошибся.

В 6 часов утра Анатолий Петрович уже был на подъеме своей роты, сам выводил ее на утренний кросс. Он любил своих солдат, и они платили тем же. Многие из них, уволившись в запас, писали ему письма.

«Боевая подготовка в роте была более насыщенная и разнообразная, – признается Анатолий Петрович. – Служба в танковом подразделении все-таки монотонна: стрельбы, вождение… Вновь стрельбы и вождение… А тут получим с вечера сухпаек, и утром на целый день на полигон, на занятия. То отрабатываем налет, то засадные действия, то уходим в поиск. На учениях мы всегда давали оценку не ниже хорошей. Со своими взводными я не только служил, но и дружил. Знал каждого, был уверен, что не подведут».

И они не подвели. На ближайшей итоговой проверке рота разведки под руководством лейтенанта Берегового стала отличной. Однако на этом Анатолий Петрович не остановился: вскоре рота заняла первое место в дивизии, а потом и среди разведывательных подразделений группы войск.

Как-то на сборах в учебном центре он приехал с вождения, устал и сразу же отправился спать. Ведь завтра рано утром вновь на занятия. В большой палатке, где располагались офицеры, за столом в противоположном углу расположились начальники разведки полков дивизии. Судя по всему, они решили поужинать. На полигоне холод, как тут не согреться спиртным.

Анатолий Петрович незаметно проскользнул к своей кровати, разделся и нырнул под одеяло. Уже стал засыпать, как услышал свою фамилию. Это захмелевший начальник разведки соседнего полка предлагал махнуться не глядя.

– Витя, давай махнемся ротными, – обратился он к начальнику разведки 375-го полка. – Твой Береговой все первые места забрал и в дивизии, и в группе войск. А у меня ротный – золотой мужик, не пьет, не курит, с женой разошелся… И ни хрена не делает.

– Нет, тебе Толя Береговой не подойдет.

– Это почему же?

– Да потому, что он полная противоположность твоему золотому. И при этом все успевает. Учись, Сеня.

Так и не состоялась эта сделка. Береговой остался служить в своем полку.

Впрочем, его успехи заметил не только начальник разведки полка, но и вышестоящее руководство. В 1973 году уже старшего лейтенанта Берегового рекомендовали для поступления в Военную академию бронетанковых войск имени маршала Р. Я. Малиновского.

Подполковник Глазунов тоже не остался безучастным к судьбе Анатолия. Он пригласил Берегового к себе и вручил конверт.

– Приедешь в Москву, зайдешь к начальнику академии генерал-полковнику Лосику. Вручишь это письмо. Я ему уже позвонил, порекомендовал тебя. Не удивляйся, мы вместе с Олегом Александровичем воевали.

Откровенно говоря, Береговой чувствовал себя не в своей тарелке. Он, конечно, как и поручал начштаба, сразу же по приезде явился к начальнику академии, передал письмо. Генерал Лосик был обаятельным человеком. Тепло принял старшего лейтенанта. Вместе попили чайку, поговорили, начальник академии живо интересовался делами в полку. Анатолий рассказал.

Олег Александрович пожелал успешно сдать экзамены и стать слушателем академии. И хотя генерал-полковник был добр и внимателен, Анатолий вышел из кабинета весь в поту. Что поделаешь, не привык он встречаться и общаться с начальниками такого ранга.

А дальше… Дальше случилось непредвиденное. Нет сомнения в том, что Анатолий Петрович успешно сдал бы экзамены, поступил в академию, окончил ее и в будущем стал хорошим командиром-танкистом. Но судьба решила иначе. В это время произошли осложнения со здоровьем супруги. Береговой не задумываясь подал рапорт и уехал, чтобы находиться рядом с женой.

За год, который осталось служить Береговому в Центральной группе войск, его дважды повышали в должности. Сначала назначили начальником штаба разведывательного батальона, а потом и командиром батальона. Напомню, речь идет об отдельном разведбате дивизии. Должность командира – подполковничья, и назначают на нее, как правило, старших офицеров. А Анатолий Петрович только год назад получил звание старшего лейтенанта.

Генерал Береговой, как человек скромный, ссылается на омоложение офицерских кадров в те годы. Да, было такое. Фронтовики как раз выслужили свои сроки и увольнялись в запас. Вот, мол, и повезло. Но помните народную мудрость: везет тому, кто везет. В дивизии было немало молодых офицеров, но такую блестящую карьеру удалось сделать только ему.

В следующем, 1974 году он поступил в Военную академию им. М. В. Фрунзе на разведывательный факультет. С тех пор вся его жизнь была посвящена разведке.

После окончания академии капитан Анатолий Береговой уехал служить в Туркестанский военный округ в город Ашхабад, начальником разведки 61-й учебной дивизии.

Нельзя сказать, что служба на новом месте очень радовала. Дивизия была сокращенного состава, части зачастую кадрированные, личного состава мало. Он часто вспоминал Чехословакию, свой развернутый батальон. Но, как говорят, солдат службу не выбирает. Нет, Анатолий Петрович не сидел сложа руки, вел разведку войск противника по ту сторону границы, организовал взаимодействие с местным погранотрядом. Однако хотелось живой, активной боевой работы. Что ж, желания иногда сбываются.

Весной 1979 года на телефон закрытой связи позвонил заместитель начальника разведки округа полковник Василий Дунец. Василий Васильевич был человеком энергичным и деятельным. И потому он сразу взял быка за рога:

– Чем ты там занимаешься, Береговой?

Ну что ответить на такой оригинальный вопрос.

– Балду бью, товарищ полковник, – пошутил Анатолий Петрович.

Трубка замолчала. Видимо, на том конце провода переваривали полученную информацию.

– Не надоело тебе?

– Еще как надоело. А у вас есть другое предложение?

– Это ты попал в точку. Предлагаю стать моим заместителем.

Теперь Береговой не знал, что ответить. Каким заместителем? Дунец сам заместитель.

– Думаю, тебе не надо объяснять, что творится в Афганистане. Сейчас формируется штаб 40-й армии для работы там. Я иду начальником разведки армии, а тебе предлагаю должность заместителя.

«Ну вот она боевая работа, которую ты хотел», – подумал Береговой и, не сомневаясь ни на мгновение, дал свое согласие.

– Добро. Будь готов выехать в Кабул, как только поступит команда, – сказал Дунец.

Вскоре в дивизию начал прибывать приписной состав, и стало ясно – идет отмобилизование частей. Прилетели офицеры из Москвы, из Главного разведывательного управления. На базе Ашхабадского разведцентра была создана оперативная группа. Она занималась развертыванием разведпункта для деятельности на территории Афганистана.

Пришел приказ о назначении Берегового заместителем начальника разведки 40-й армии. Начался новый этап в его жизни. Жизни на войне.

Они были первыми

Кабул их встретил холодом и грязью. Жили поначалу в палатках, потом пригнали кунги. Однако долго в них не протянешь. Весь вечер тарабанит движок, ночью его выключают, через часок-другой холод пробирает до костей. Мерзнуть надоело, и полковник Дунец, подполковник Береговой возвратились в палатку. Их разведотдел состоял пока из троих человек. Подчиненные части находились в Туркестанском округе, готовились к вводу в Афганистан.

21 февраля 1980 года моджахеды преподнесли подарок «шурави» ко дню Советской армии. Вот как о тех событиях вспоминает коллега Анатолия Петровича, полковник Евгений Пешков: «Ближе к вечеру со стороны города послышался рев толпы, который постепенно усиливался. Через час уже казалось, будто к расположению со всех сторон подходят бесчисленные толпы народа. В разных местах возникали и затихали перестрелки. В городе начался мятеж.

На крышах многих домов возле правительственных учреждений и недалеко от наших частей были установлены громкоговорители, через которые непрерывно передавали заранее записанный рев толпы. Это была своеобразная психическая атака. Во многих местах поджигали автомашины, стреляли в госслужащих, в военных».

В планах моджахедов был и захват учреждений, предприятий, в том числе и кабульского хлебозавода. Начальник разведки вызвал своего заместителя:

– Анатолий Петрович, сейчас подойдет взвод из батальона Аушева. Бери из разведпункта двух оперативных офицеров, и вперед к хлебозаводу.

Машина командира взвода пошла первой, за ней вторая, Береговой находился в третьей БМП. Странно, но ни чувства опасности, ни страха не было. Взводный докладывает: «Здесь огромная толпа с ружьями, с кетменями. Перегородили дорогу, кричат, орут. Что делать?»

Интересный вопрос. Будто он прежде только и делал, что деблокировал окруженные моджахедами хлебозаводы. Впрочем, у Берегового не было выбора. Только вперед! Такой приказ он и отдал командиру взвода.

Боевые машины пехоты двинулись с места, и Анатолий Петрович впервые в жизни услышал, как цокают пули по броне. Он нырнул в люк. Первая боевая машина словно разрезала толпу надвое. Моджахеды расступились. Взвод прорвался к хлебозаводу. У ворот перемещались какие-то люди в чалмах, с автоматами.

«Мы сбили духовское охранение, – рассказал генерал Береговой, – подошли к центральному входу. А там афганские вохровцы, охрана завода ведет бой с моджахедами. Они все это время и сдерживали наступающих. Мы, конечно, пришли им на помощь. Вот так я начал службу в Афганистане».

Война есть война. Случалось и такое. Однако у заместителя начальника разведки армии совсем иные обязанности, чем освобождать хлебозавод от бандитов. Следовало срочно сформировать отдел, нужны были опытные офицеры-специалисты по направлениям: воздушной разведке, войсковой, агентурной, радиотехнической. И такие специалисты прибывали.

Но даже самый лучший отдел не сможет организовать разведку противника, если у него нет соответствующих частей и подразделений. Этим и занялся в первую очередь подполковник Береговой. Перебазировали из Чирчика отдельную роту специального назначения, вслед за ней радиотехнический и радиобатальоны. Развертывался разведпункт, потом преобразованный в разведцентр. В дивизиях разведывательные батальоны, в состав которых входили роты радиотехнической разведки.

Однако все это делалось ни в один день и не по мановению волшебной палочки. На то, чтобы провести такую объемную работу, нужно время. А командующему 40-й армией генерал-лейтенанту Юрию Тухаринову требовались разведданные. И это вполне объяснимо, всякий командир должен знать своего противника, что называется, в лицо. Только ведь и разведчики – не волшебники. Да и задачи такой не стояло, воевать. Как написал в своих воспоминаниях генерал армии Валентин Варенников: «Ю. В. Тухаринов получил задачу развернуть армию (т. е. отмобилизовать её части), ввести её в Афганистан и встать гарнизонами в соответствии с предписанием нашего Генерального штаба». Вот так, встать гарнизонами. Однако не получилось, начались нападения на наши войска, гибли офицеры и солдаты. Пришлось отвечать. Так мы втянулись в долгую девятилетнюю войну.

Опыт боевой работы обретали все. «Запомнился случай, – вспоминает Анатолий Петрович, – пришли мы к командующему армией. „Товарищ генерал-лейтенант для деятельности агентурных групп нужны вертолеты“. „Какие вертолеты? У нас на вертолетах только генералы и офицеры летают“. „Так они и есть офицеры. У них только водитель солдат“. В общем, объяснили, разместили оперативников по районам, и первые разведданные вскоре пошли. Тогда и командующий изменил отношение к нам. Приказал, чтобы офицеров разведотдела пропускали к нему без всякой очереди. А то ведь зайдешь в приемную, а там сплошь все с лампасами и большими звездами. А духовский караван уже перешел пакистанскую границу и идет к Асадабаду. Каждая минута дорога.

Пропускают. Докладываешь. Закон был один, заходить к командарму с готовым решением. „Что предлагаешь?“ – спрашивает. „Поднять звено вертолетов из Джелалабада и ударить“. – „Кто руководит?“ – „Оперативный офицер“. – „Действуй“. Проходит команда, и через определенное время поступает доклад: „Караван уничтожен“».

Однако у заместителя начальника разведки работа была не только в штабе, но и непосредственно в войсках. Те же роты радиотехнической разведки, которые выходили на боевое дежурство, их же надо сопроводить, организовать взаимодействие, разместить, выставить охрану. Да и не только роты, а оперативные группы по подготовке боевых действий. Туда всегда включали офицера из разведотдела. Очень часто это был подполковник Береговой.

Так случилось, что одна из мотострелковых бригад готовилась к проведению операции в провинции Кунар. Анатолий Петрович прилетел туда, побывал в разведывательном взводе. Солдаты и сержанты готовились к бою.

Руководил ими офицер, высокий, красивый, одетый в фуфайку-стеганку. Справа на ремне у него висел маузер в деревянной кобуре. Это удивило подполковника. Офицер представился: «Старший лейтенант Стовба, командир взвода». Оказалось, маузер он захватил в одном из боев с душманами как трофейное оружие.

Старший лейтенант доложил подполковнику Береговому о готовности взвода к боевым действиям. А наутро началась операция. После боя сообщили: комвзвода Стовбу найти не могут. Искали всю ночь, и только под утро обнаружили обезображенный труп старшего лейтенанта.

«Это была первая жертва войны, которую я увидел, – признается Анатолий Петрович. – Страшная жестокость. Еще вчера этот красавец офицер жил, занимался со своими солдатами, строил планы на будущее. Позже я узнал, что он писал прекрасные стихи. И вот теперь он убит, и бандиты надругались над его телом. Для меня это стало жутким потрясением».

Бывать на операциях приходилось часто. Но случались и вовсе критические моменты. Поступает радиограмма от действующей разведгруппы три семерки (SOS). «Веду бой. Прошу эвакуацию. Двое раненых, один убитый». Береговой докладывает о случившемся начальнику штаба армии. «Надо лететь», – приказывает Тер-Григорянц.

КП авиации находилось на втором этаже штаба. Подполковник быстро направляется туда. Никаких бумаг, заявок, согласований. Все делается без промедления. Полковник Махонин из штаба армейской авиации осуществляет связь с разведотделом. Приходится постоянно с ним работать. Офицеры понимают друг друга с полуслова.

– В районе Гардеза разведгруппа терпит бедствие.

– Есть. Принято. Даю команду полковнику Павлову.

После этого дорога на аэродром. Там его ждут два вертолета. Береговой бежит к ведущему. Машины взлетают и ложатся на курс в заданный район. Командир разведгруппы выходит на связь с «вертушкой». А внизу идет бой.

«Вижу вас», – сообщает пилот. Идет на посадку.

«Это была обыденность, – говорит Анатолий Петрович. – Сейчас иногда вспоминаю, неуютно становится. Духи лезут и лезут. Ведут огонь. А мы на высоте. Помогаю командиру группы погрузиться в вертолет, у него перебито бедро. Стою спиною к духам. Один удар и все. Мог погибнуть много раз. Возвращаемся, выходим из вертолета, командир показывает: „Смотри, весь бок в пробоинах“».

Впрочем, «погибнуть» можно было и не в бою. Я неспроста взял это слово в кавычки. Могли, образно выражаясь, и свои выстрелить в спину. У Берегового вроде и врагов не было на той войне, кроме духов, разумеется, а подставили его, что называется, по полной. А произошло это так.

Боевые действия шли невдалеке от афгано-иранской границы. Анатолий Петрович был в составе оперативной группы. Утром прилетает начальник штаба армии. Увидев Берегового, поздоровался и говорит: «Иди, пообщайся с командиром ведущего вертолета». Подошел. Летчик сообщает информацию: когда они заходили на посадку в двух километрах отсюда, заметили группу в полтора десятка человек, все с оружием.

Береговой быстро организовал трех солдат-разведчиков, прыгнули в вертолет и вперед. Пилот повел борт низко над землей, и вскоре разведчики увидели в иллюминаторы разбегающихся в разные стороны людей. «Духи, – сказал кто-то из солдат, – С той стороны границы идут».

Анатолий Петрович дал команду: «Наносим удар». Летчик успешно справился со своей задачей, потом посадил вертолет. Незваных гостей обыскали. У каждого в кармане обнаружили удостоверение исламского комитета. Все, как положено, с фотографией. Судя по всему, духи шли из лагеря подготовки моджахедов. Снабжены по полной: оружие, боеприпасы, медикаменты, сухой паек.

Возвратившись в лагерь, Береговой доложил обо всем начальнику штаба, показал документы. Генерал обрадовался: «Как я тебя нацелил!»

Казалось бы, вот и вся история. Ан нет. Она имела свое гнусное продолжение. Кто-то накатал «телегу», мол, подполковник Береговой дал команду пилоту и расстреляли ни в чем не повинных мирных афганцев. Вызывает Анатолия Петровича начальник особого отдела и, довольно ухмыляясь, спрашивает:

– А расскажи-ка мне, разведчик, кого вы там поубивали.

– Бандитов мы там поубивали, – отвечает Береговой.

– Нет, дорогой, по моим данным, это были простые афганцы.

Пришлось вынуть из полевой сумки документы.

– А еще можем пройти на склад. Там оружие этих мирных афганцев хранится, все до единого ствола по описи.

Начальник особого отдела был страшно недоволен таким разворотом событий. Какое резонансное дело можно было состряпать: заместитель начальника разведки армии с вертолета поубивал мирных афганцев. Но, судя по всему, этого подполковника голыми руками не возьмешь. И тогда особист решил изъять документы, и уже ручки протянул. А документов нет, попробуй докажи, Береговой, что ты не верблюд. Но и тут не вышло. Анатолий Петрович вернул документы в свою сумку.

Однако несмотря на все доказательства, начальник особого отдела настаивал на своем: Береговой угробил простых афганцев. Дело дошло до посла СССР в Афганистане Табеева. Прилетел сам Ахромеев. Подполковник в который раз дал объяснение, предъявил документы. Вместе с прокурорскими работниками они вылетели на место происшествия. Вскрыли захоронения. Выяснилось, что это банда моджахедов, которая прошла подготовку на территории Ирана.

Доложили Ахромееву. Тот приказал представить Анатолия Берегового к награждению орденом Красной Звезды.

Все эти перегрузки давали о себе знать. Прошли все сроки его службы, а командующий генерал Борис Иванович Ткач попросил: «Пойми, если ты уедешь, разведка останется без командира». И он понял. Только вот силы человеческие не беспредельны.

«Было такое состояние, – вспоминает генерал Береговой, – которое трудно объяснить словами. Есть такое выражение – усталость металла. Вот и на войне есть усталость человеческого организма. Работал, как на автомате. Оперативное совещание. Ежедневные доклады руководству. Голова вроде в порядке, сердце тоже, а подхожу к вертолету, чтобы лететь на операцию, – ноги ватные. Идти не могу. Чувство тревоги не покидает.

На очередном совещании даже маршал Ахромеев заметил: со мной что-то неладное. Посочувствовал: „Что-то ты грустный стал“. Пришлось отшучиваться, мол, жена ждала-ждала, да, наверное, к другому ушла. Маршал посмотрел на меня серьезно и сказал: „Нет, Береговой, от таких как ты, не уходят“».

А потом наступил этот светлый час. Приехала замена. А подполковника Анатолия Берегового ждал отпуск и новое место службы – суровое Забайкалье.

Неугомонный начальник разведки

Офицеры, приехавшие с войны, в 1982 году в войсках были в новинку. Заменялись во внутренние округа те, кто входил в Афганистан первым. Таких было немного, тем более в далеком Забайкальском военном округе. До Берегового в Читу приехал только начальник связи 40-й армии. И вот он в штабе округа. Представился начальнику разведки, а тот неожиданно говорит: «Пойдем, нас ждет командующий округом генерал армии Салманов. Он хочет все услышать из первых уст». Действительно, одно дело документы, составленные по итогам боевых действий, которые Генштаб присылал в округ, и совсем другое – живой человек, офицер, заместитель начальника разведки армии.

В кабинете у командующего округом находился и начальник штаба генерал-полковник Веревкин-Рахальский. Два часа длилась их беседа. Оба генерала внимательно слушали подполковника, задавали вопросы. Как показалось Береговому, они остались довольны беседой, пожали ему на прощание руку и пожелали удачной службы. Не забыли сказать, что надеются на него. Он, как боевой офицер, сумеет применить свой опыт здесь, в Забайкалье. С таким напутствием Анатолий Петрович и убыл в город Борзю, где стоял штаб 36-й общевойсковой армии.

Действительно, как и говорил маршал Ахромеев, войска развернутые, в армии три дивизии, отдельные части, укрепленные районы. Боевая учеба идет напряженная. Главное, что понравилось Береговому, это реальность ведения разведки. Конечно, не военные действия, не Афганистан, но противник по ту сторону границы очень серьезный.

Помнится, на крупных стратегических учениях в штабе 36-й армии проходило заслушивание. Начальник разведки Береговой докладывал министру обороны Д. Язову о составе группировки противника в полосе армии. По ходу сообщил и о том, что в Маньчжурский укрепрайон, на территории Китая, переброшены танки.

Министр обороны удивился и обращается к полковнику Сологубу из Главного разведывательного управления:

– Что, новое подразделение прибыло, а я ничего не знаю. Ты что-нибудь об этом слышал?

Тот замялся, но делать нечего, признался, что находится в неведении. Впрочем, он и не мог знать. Когда Анатолий Петрович отправил шифрограмму об этом в Москву, Сологуб был в дороге в Забайкалье.

Маршал Язов недоверчиво поглядел на начальника разведки.

– Береговой, ты меня не обманываешь?

– Хотел бы я посмотреть на того полковника, который обманывает министра обороны.

Язову ответ понравился. Он рассмеялся. Сологуб созвонился с Москвой, и там подтвердили правильность информации. Пограничники по линии своей разведки также отметили переброску танков. Так что там, на китайской границе, все было в реальности. И эта реальность сильно беспокоила Анатолия Берегового. Суть ее такова: войска в Забайкальском округе учились по старинке. Вроде и не было афганского опыта, ошибок, которые стоили столько крови и жизней. Однако командующий округом и начальник штаба совсем по-иному напутствовали его. Но до командующего далеко, а дело надо иметь с командирами дивизий. А они хотели жить спокойно.

«Очень наивный был, – признается Береговой. – Боевого опыта много, и я стал внедрять его в войсках. Учил не по курсу стрельб, еще в Афгане понял, он устарел. Делал мишени, подвешивал их на тросах повыше и учил разведчиков стрелять. Как там за речкой, по склонам гор.

Учил действовать мелкими разведгруппами, пешком, а не на автомобилях. Духи, как только слышали шум двигателей, разбегались. Но это не всем нравилось, к чему эти беспокойства. Доложили, мол, начальник разведки занимается не тем. Отстаиваю, учить надо тому, что необходимо на войне. Нет, отвечают. Учить надо по курсу стрельб. Получаю взыскание, второе… Но наступает итоговая проверка, и оказывается, что разведывательные батальоны и стреляют отлично, и водят так же. Взыскания снимают».

В Афганистане большое внимание уделяли работе наблюдательных постов. Анатолий Петрович ломал голову, как же в условиях Забайкалья тренировать своих разведчиков. И нашел выход. Кстати говоря, до него этого никто не делал.

В зоне ответственности армии располагалось два погранотряда. Береговой познакомился с начальниками разведки отрядов и предложил взаимовыгодное сотрудничество. На границу в помощь «зеленым фуражкам» приходят войсковые разведчики. Они учатся вести наблюдение, опытные пограничники подсказывают молодым солдатам, передают опыт. В свою очередь на заставах, где острая нехватка личного состава, дополнительные «глаза и уши» никогда не бывают лишними. И так все лето, с мая по сентябрь, две роты разведчиков проходят очень полезную «стажировку» в реальных условиях несения пограничной службы.

Солдаты возвращались с границы совсем иными людьми. Они чувствовали себя нужными: несли боевую службу, работали по реальным целям.

Пришлось встряхнуть и роты радиотехнической разведки. Прежде они не несли дежурство. Стояли себе в городках и, что называется, горя не знали. Но пришел новый, неугомонный начальник разведки и решил, что ротам пора заняться делом. Боевым делом. Первым делом он проинспектировал технику. Он производила не лучшее впечатление. Комплексы стояли на базе автомобилей «ГАЗ» и «ЗИЛ-157». На таких в суровых условиях Забайкалья особо не повоюешь. А тут в дивизии стали поступать «КамАЗы». Это совсем другое дело.

Договорился Береговой с начальниками штабов дивизий, комплексы перебросили на «КамАЗы». Теперь можно было заняться и боевой подготовкой рот. Их подняли по тревоге, подразделения совершали марш в заданный район. Только не в любимые места, куда постоянно выходили на учения, где каждый колышек знаком, каждая высота, как родная. А в незнакомые, неведомые края. Таких в Забайкалье достаточно.

Марш давался не просто. Но, как говаривал еще Суворов: тяжело в учении, легко в бою. Потом отрабатывали развертывание на позициях, а дальше – выполнение боевой задачи. А потом в штабе округа удивлялись, откуда в разведотделе 36-й армии такая объемная информация по противнику.

Вот так работал полковник Анатолий Береговой. На шестом году службы в Забайкальском военном округе его рекомендовали в Академию Генерального штаба. В это прославленное учебное заведение он поступил и успешно его окончил. Последний курс пришелся у него на 1989 год.

«В стране, в армии уже была не простая обстановка, – вспоминает Анатолий Петрович. – Вызывают в ГРУ. Сообщают, что планируют назначить начальником разведки в Прикарпатский военный округ, в следующий раз – в Одесский округ. Вот такая круговерть.

Вызывает начальник академии генерал армии Салманов. Помнил он меня еще по Забайкальскому округу. „Вот что, Анатолий Петрович, предлагаю остаться преподавателем в академии на кафедре разведки“.

Признаться, это была для меня неожиданность. „Спасибо, говорю, только ведь я никогда не преподавал“. „А это ничего, – отвечает Салманов, – я верю, у тебя получится. С твоим-то опытом. Не сомневайся“. В общем, я дал согласие.

Вскоре опять приглашают в ГРУ. Начальник управления говорит: „Я знаю, что Салманов тебя вызывал. У нас есть свое предложение: освобождается должность начальника кафедры разведки иностранных армий Академии имени Фрунзе. Там чистая генеральская должность“».

Так полковник Береговой стал начальником кафедры. Прослужил год, посылают представление на звание генерала. Но тут выходит приказ министра обороны о сокращении генеральских должностей в вооруженных силах. Под это сокращение попадает и его должность.

Анатолий Петрович продолжает так же активно работать. Защищает кандидатскую диссертацию, потом докторскую. Становится генералом. В 2005 году он увольняется в запас.

…Генерал Анатолий Береговой всю жизнь посвятил разведке. Учился на танкиста, а стал разведчиком. Он искренне любил эти грозные боевые машины и изменять своей воинской профессии не собирался. Но жизнь изменила его самого. Теперь он нередко задается вопросом: может, это судьба? Кто знает? Ведь в судьбе Анатолия Петровича и вправду было столько сложных и неожиданных поворотов, что невольно поверишь в нее. Словно кто-то вел его не по знакомой танковой директрисе, а по опасной, каменистой горной дороге, где слева – отвесная стена, а справа – пропасть. Проводники у него были хорошие, но никто не вел его за ручку. Шел он один. Все преодолел, все превозмог. Главное, пожалуй, уцелел на войне. Служил честно, от трудностей не бегал, лямку свою офицерскую тянул не жалуясь.

И сегодня доктор военных наук, профессор Анатолий Петрович Береговой по-прежнему на боевом посту. Он учит молодых. Как здорово, что у нас есть такие учителя.

Эксперт из Внешторга

Сашка Калинин с детства мечтал работать на железной дороге. Да иначе и быть не могло. Семья-то у него железнодорожная: отец Сергей Алексеевич во время Великой Отечественной работал со сталинским наркомом путей сообщения Лазарем Кагановичем, потом возглавлял Московско-Курскую железную дорогу. Дяди, тети, как по отцовской, так и по материнской линии, всю жизнь проработали на железнодорожном транспорте.

Старшая сестра Галина окончила институт инженеров железнодорожного транспорта. Александр после школы, нисколько не сомневаясь, поступил в этот же институт на факультет «тепловозы и тепловозное хозяйство», и через пять лет успешно выпустился с дипломом инженера.

Однако на инженерную должность он не попал. Да и не мог попасть. В ту пору выпускников института направляли для начала карьеры потрудиться на рабочих должностях. Александр стал помощником машиниста тепловоза.

Оглядываясь назад с высоты прожитых лет, Александр Сергеевич говорит, что это была полезная практика, побывать в шкуре тех, кем потом придется руководить.

Год отработал он помощником машиниста, и только тогда дали ему первую инженерную должность – сменный мастер по ремонту тепловозов. В подчинении бригады слесарей, в депо, на ремонте несколько машин и твоя смена восемь часов. Если надо больше, есть необходимость, значит работали и ночью.

Потом его назначили мастером реостатных испытаний, и наконец он возглавил контрольно-измерительную лабораторию Московской железной дороги. В подчинении тридцать человек инженерно-технических сотрудников и пятьдесят специалистов рабочих профессий, в основном высококвалифицированные слесари 5–6 разрядов.

Все приборы на железной дороге – скоростемеры, электро-, радио– и приборы давления – это его, Калинина, забота. Случись что, спросят по самой строгой мерке.

Однако, надо сказать, Александр Сергеевич, хоть и был еще молодым человеком, но руководил коллективом умело, профессионально, с людьми ладил. Впрочем, когда надо, умел и спросить. В 1966 году, через четыре года, его планировали выдвинуть главным инженером депо Москва – Сортировочная. Но не судьба. Пригласили Александра Сергеевича на работу в Министерство внешней торговли, или, как тогда говорили, во Внешторг. Занимался он технико-экономическим обоснованием продажи за рубеж подвижного железнодорожного состава и другого оборудования.

Без сомнения, он и во Внешторге сделал бы хорошую карьеру, но на его пути нежданно-негаданно появился «полковник в шляпе». Так в шутку называли офицеров Главного разведывательного управления, которые подбирали кандидатов для работы в военной разведке. Этот вербовщик долго изучал личные дела сотрудников фирмы и отобрал… единственного кандидата. Им оказался Александр Калинин.

Откровенно говоря, мимо такой кандидатуры трудно было пройти. Биография отменная. Семья, школа, институт, успешная карьера на железной дороге, опыт работы во Внешторге. Опять же, член партийного бюро, спортсмен, владеет английским, окончил школу с углубленным изучением иностранного языка. Всюду характеризуется с самой лучшей стороны. Осталось «полковнику в шляпе» только уговорить Александра. А вот тут у Калинина появились сомнения. Как ни крути, у него прекрасная работа, Москва – столица, лучший город земли, вокруг родные, друзья, привычная с детства комфортная среда. Как говорят, от добра добра не ищут. Но полковник тоже был не лыком шит, опытный, матерый разведчик, он долго обхаживал Александра. То умасливал, увлеченно рассказывая о прелестях заграничных командировок, о романтике разведки, а то иногда намекал, мол, вы офицер запаса, не хотите в разведку, почетную и таинственную, призовем в железнодорожные войска, будете пути строить.

Александр посоветовался с отцом, но тот только пожал плечами: «Решать тебе. Подсказать ничего не могу. Я не служил в разведке».

Взвесив все за и против, Калинин согласился. Его призвали в армию из запаса, офицерское звание «лейтенант» у него было. Правда, военную форму он практически не одевал, хотя дослужился до полковника.

Таких, как он, призванных из запаса, а также направленных в ГРУ после окончания Военного института иностранных языков, набралось четыре десятка человек.

На дворе стоял 1969 год. Вновь набранных направили на годичные курсы при Военно-дипломатической академии. Учили плотно, только по специальности – тонкостям оперативной работы и иностранному языку.

В период учебы за ними, разумеется, наблюдали представители управлений, кадровики.

Калинин окончил курсы с отличием. Его пригласил на беседу начальник 3-го управления генерал Валентин Мещеряков. Расспросил о прошлой гражданской жизни, дал американскую газету, почитай, переведи. Почитал, перевел. Генерал удовлетворенно кивнул:

– С языком у тебя нормально, Калинин. Но ты ведь гражданский вуз окончил, военного дела не знаешь…

Что тут скажешь? Как говорят украинцы: «Бачили очи, що куповали». Он ведь не скрывал, что академий не кончал. С тем и отпустил его Мещеряков.

Следующая беседа у начальника управления кадров генерала Сергея Изотова.

– Ладно, – сказал Сергей Иванович, – военное дело освоишь. А вот с языком у тебя плохо.

Вот тут уж Калинин не выдержал. Возможно, будь он человеком военным, промолчал бы. Но у него пока отсутствовало благоговение перед генеральскими лампасами.

– Это почему плохо? – недовольно спросил Александр.

Изотов уткнулся в бумаги.

– Я по твоему образованию сужу, знаю, как в наших институтах язык учат.

– А я еще до института английскую спецшколу окончил. Первую спецшколу Мосгороно в Сокольниках.

Кадровик усмехнулся, видимо осознав свою ошибку.

– Ах, вот оно что? Тогда совсем другое дело. В общем, мы планируем послать тебя в Великобританию. А пока отправляйся в первое направление.

Первое направление все звали «крышевым». Здесь собирались те, кто готовился убыть за рубеж на должности прикрытия в посольство, торгпредство, в ТАСС, АПН, представительство морфлота, «Аэрофлота». Там как раз происходила «пересменка». Начальник управления генерал Иванов увольнялся в запас и уже сдавал должность полковнику Борису Александрову.

Калинин надеялся, что его отправят на стажировку в родной Внешторг, но не тут-то было. Александров заупрямился, и молодого лейтенанта откомандировали в Министерство путей сообщения, правда, в международное управление. Там была так называемая «группа МПС». Она состояла всего из двух человек – начальника группы полковника Анатолия Бочкова и теперь вот лейтенанта Александра Калинина.

Анатолий Иванович Бочков был человеком заслуженным, с боевой биографией. Долгое время работал в Турции. Он и стал, по сути, первым наставником Александра. Калинину предварительно объявили, что его планируют направить в Таиланд, в представительство ООН по Южной и Юго-Восточной Азии. Там нужен был специалист-транспортник. «Ну вот, – сказал Бочков, – ты железнодорожник. Тебе и карты в руки».

Александр Сергеевич и в действительности взял карты в руки, стал изучать регион, однако неожиданный звонок прервал его занятия. Звонил «участковый» из 3-го управления ГРУ полковник Черняховский. Кстати говоря, сын того самого знаменитого генерала армии Ивана Черняховского.

– Как у тебя там дела идут во Внешторге? – спросил полковник.

– В каком Внешторге? Я же в МПС.

– Как в МПС? – удивился участковый.

– Да так, Александров приказал…

Судя по всему, Черняховский был вне себя от такого известия. Время поджимало, Калинину следует готовиться к выезду за рубеж, а он сидит совсем не там, где надо. Александра срочно перевели в Министерство внешней торговли. Должен же он был поддержать свою легенду, «посветиться» на своем рабочем месте. К счастью, внешторговскую «кухню» Александр знал хорошо, и потому стажировка прошла вполне успешно.

В мае 1969 года, с женой и маленьким сыном, он убыл в США. Должность его официально называлась так: старший инженер аппарата торгового советника при посольстве СССР в Вашингтоне. Тогда в США еще не было нашего торгового представительства. Оно открылось только в 1973 году.

Вашингтон: птица удачи

Америка, Америка… Откровенно говоря, многие молодые разведчики мечтали попасть туда. Да, они прекрасно знали, сколь сурова там контрразведывательная обстановка, как тяжело и опасно работать в Штатах. Но Вашингтонская резидентура, пусть и негласно, но считается резидентурой номер один. И где, как ни в США, вступить в борьбу с главным противником на его же поле.

С такими чувствами ехал в Америку и лейтенант Александр Калинин. Но, как говорят, человек предполагает, а Бог располагает.

«Потом, с годами, – скажет Александр Сергеевич, – анализируя все, что со мной произошло в Штатах, могу сказать: первая командировка определенно не задалась. Меня постоянно преследовали неудачи. Нет, не в работе, а прежде всего по жизни, в личном плане.

Прошел всего месяц, мы жили еще в гостинице, а не на квартире, как жена попадает в госпиталь на операцию. И выяснилось это неожиданно, в посольстве у нас был хороший врач. Она поставила диагноз и сказала, что нужна срочная госпитализация. Посол Добрынин дал свою машину, и ее срочно под спецсигналом отвезли, прооперировали. А я остался с шестилетним ребенком: кормить, поить, приглядывать…»

Вот так начиналась служба лейтенанта Калинина в Вашингтоне. Супруга, к счастью, вскоре поправилась, а перед Александром Сергеевичем встали три задачи, которые, кстати, надо было решать одновременно.

Первая из них – освоение языка. Да, он достаточно неплохо знал английский. Но, как шутит сам Калинин, английский и американский языки – это две большие разницы. Он почувствовал это в первые же дни, когда приехал на автомобильную заправку. С черным заправщиком было не так просто объясниться. Казалось, он говорил совсем на другом языке.

И начались вечерние и ночные бдения у телевизора, у радиоприемника, просмотр кинофильмов. «Надо было набить ухо», – как выражается Александр Сергеевич.

Вторая задача – изучение города и пригородов. Без этого никуда.

«Куда ездить, как проверяться, – вспоминает Калинин. – Так что много ходил, ездил. И в городе, и в пригороде. У нас же еще 40-мильная зона была. Надо правильно проехать, чтобы тебя не выгнали раньше времени. А я как-то проскочил границу этой зоны. Проскочил случайно, а в этот день за мной слежка была.

Более того, съехал на обочину и застрял. Контрразведчики тоже остановились. Что делать, вышел, попросил: „Помогите ребята, развернуться“. Помогли, и без всяких последствий».

Но это, право же, могло закончиться и по-другому. Именно поэтому руководитель разведаппарата адмирал Кельсий Петряшев требовал учиться выявлять слежку. Конечно, порой ее и выявлять не надо было. Они сами демонстративно преследовали машину нашего сотрудника, шли, что называется, бампер в бампер, давили психологически. И это, надо признаться, приносило свои результаты. Некоторым казалось, что за ними постоянная слежка. Они попросту не могли работать.

С Калининым такого не случалось. Характером и психикой он был покрепче. Хотя и сегодня прекрасно помнит эти фэбээровские машины, нахальные физиономии контриков, навязчивое сопровождение.

Третья задача – выход на заданный объект. Когда Александр Сергеевич услышал его название, вот тут уж действительно от волнения «в зобу дыханье сперло». Объект назывался Комиссия по атомной энергии.

Поначалу Калинин и вовсе не представлял, как к нему подобраться. Это ведь не завод по производству мочалок. Однако и там, даже на столь режимном объекте, работают люди со своими привычками, характером, взглядами на жизнь. Они, например, любят ходить в выходные дни в любимую пиццерию. Там не только лакомятся пиццей, но и под оркестр, хором поют песни, веселятся. Стал заглядывать туда по воскресеньям и Александр Сергеевич. Братался с американцами, в обнимку пел песни, а когда они узнавали, что их сосед по столу русский, порой, воспринимали это доброжелательно и даже с любопытством. Но иногда приходилось и срочно уезжать, ибо в рядах любителей пиццы оказывалось несколько русофобов, и они проявляли неприкрытую агрессию. Калинину не нужны были столкновения с местными.

Тем более что в этой пиццерии, расположенной в районе компактного проживания атомщиков, он искал не врагов, а друзей. Нашел ли он их? Сложно ответить на этот вопрос. Завести дружбу с людьми из такой организации дело не простое, нужно время. А судьба, к сожалению, этого времени ему не дала. Ведь вся командировка Калинина в Штаты длилась полтора года. Однако можно твердо сказать, с несколькими специалистами из Комиссии он все-таки сумел познакомиться, и, возможно, их отношения получили бы развитие и дали бы результаты, но… Молодой разведчик получил удар, к которому был явно не готов. Самое обидное, что в подобной ситуации от него ничего не зависело. Но это произойдет потом, а пока он активно работал, набирался опыта.

«Было трудно. Там ведь никогда не можешь быть спокойным, – рассказывает Александр Сергеевич. – Приходит как-то в аппарат советника доброжелатель. Приглашает, мол, давай встретимся. Ну, что ж, давай. Договорились назавтра вместе пообедать.

Когда я зашел в ресторан, где он ожидал меня, понял сразу что-то здесь не то. Доброжелатель пришел заранее, занял место лицом к входу, а меня решил усадить к входу спиной. Деваться некуда. Сел.

Он говорит: „Я пообещал советнику передать сборник военных контрактов“. А это толстенная книга, в которой расписаны все оборонные контракты американских фирм. Что и говорить, вещь ценная. Но чувствую, это чистой воды подстава. Сейчас возьмут тут и повяжут. Говорю: „Ну, раз ты пообещал советнику, сам и передай, ему будет приятно. А мне как-то не с руки“.

После встречи поехал к резиденту. Им уже был полковник Виктор Новаш. Доложил. Тот одобрил мои действия, но в то же время с сожалением сказал, мол, хорошо бы все-таки достать этот свод контрактов.

Пришлось очень активно поработать, чтобы и самому не подставиться, и гроссбух достать».

Помнится, после того как сборник контрактов оказался в руках Калинина, он почти всю ночь ксерокопировал его. «Весь запас бумаги „сожрал“ в аппарате советника», – смеется Александр Сергеевич.

Тем временем 1970 год перевалил свой экватор. Прошло лето, прошелестела осень. Однажды вечером Калинина вызвал к себе руководитель разведаппарата. Судя по выражению лица начальника, лейтенант понял: что-то случилось. Без долгих предисловий резидент спросил:

– Александр Сергеевич, помнишь Петрова? Вместе на курсах учились?

– Да как не помнить. Общительный парень, спортсмен, лыжник. Выпускник Военного института иностранных языков. Я, правда, с ним в друзьях не ходил, но знал прекрасно.

– Вот и он тебя прекрасно знал, – горько усмехнулся Новаш. – Сбежал Петров к американцам. Предателем оказался.

Калинин помнил, что по окончании курсов Петрова направили в Индонезию, в аппарат военного атташе. Там он и сдался американцам.

Александра Сергеевича предупредили, попросили быть осторожнее и, разумеется, запретили оперативную работу. А вскоре пришел приказ: откомандировать лейтенанта Калинина на родину в распоряжение управления кадров Главного разведывательного управления.

29 декабря 1970 года Александр Сергеевич вместе с семьей возвратился в Москву. Как узнал позже, многих его сокурсников отозвали из-за границы, уволили из военной разведки. Калинину можно считать повезло, его оставили, однако он стал невыездным на долгих десять лет.

Потом он часто размышлял над этим странным словосочетанием «невыездной разведчик». Прежде и представить себе такого не мог. А теперь в подобном качестве предстояло работать.

Москва: две пятилетки

Калинин вернулся в свое родное 1-е направление. В этот период шел обмен партийных документов. Ему, как возвратившемуся из зарубежной командировки, партбилет надо было получить в ЦК КПСС на Старой площади. Правда, в политотделе ГРУ сказали, что ему сразу выдадут новый партбилет. Но перед получением, как и положено, должна была состояться предварительная беседа.

«На беседу я попал к заместителю начальника политотдела Васильеву, – вспоминает Александр Сергеевич. – Он так мягко стелил: „садитесь, рассказывайте, как трудились в Штатах? Изучаете ли партийные документы?“ – „Да, у нас партучеба, проводим семинары“. „А вот с материалами июльского пленума ЦК КПСС по аграрной политике знакомы?“ И начинает задавать вопросы. Вскоре становится понятно, что я не очень знаком с решениями пленума по аграрной политике.

„А вот 23 декабря вышло постановление ЦК и Совмина „Об улучшении правовой работы в народном хозяйстве“. Что скажете?“ А что сказать, 23-го я срочно укладывал чемоданы и собирался на Родину. До постановления ли тут?

Заместитель начальника политотдела укоризненно качает головой: „Надо бы изучить, устранить пробел“.

Не успеваю возвратиться к себе в направление, впереди меня бежит дурная слава: Калинин не знает партийных документов. Получаю выговор по партийной линии, правда без занесения. В резидентуры летят телеграммы, все готовят папки с партдокументами. Вот так на моем примере политотдел показал, как надо изучать решения ЦК.

Потом, когда из США возвратился наш резидент Новаш и я с ним встретился, он признался: „Нам такого фитиля вставили, Александр Сергеевич“».

Вот таким было начало у Калинина после того, как он ступил на родную землю. Но, как говорили тогда в шутку: «Выговор не чахотка». И он взялся за дело. А дело это имело свои особенности.

Назначили Калинина экспертом при председателе объединения. Должность хорошая, солидная, но, как бы это поточнее выразиться, не очень подходящая под его характер. Его ведь определили «под крышу» не для того, чтобы он почивал на лаврах, а работал. А для тесного общения с заказчиками надо иметь соответствующую возможность делать эти самые заказы. То есть вести конкретное, деловое общение с представителями промышленности. И тогда Александр Сергеевич убедил руководство объединения, оставив его в должности эксперта, назначить также заместителем директора фирмы по работе с зарубежными странами.

Кто-то даже пошутил тогда над ним, мол, хочешь еще один хомут? Пожалуйста. Так, в сущности, и было. Однако, как признался в беседе со мной полковник Калинин, он прекрасно понимал: вряд ли завербуешь толкового агента, если будешь работать с ним только на честном слове. Нужен еще один весомый аргумент – конкретное дело.

Правда, когда Александр Сергеевич «влез» в работу фирмы, понял, что надо в корне менять и политику закупок. Прежде они занимались только розницей, например приобретали за рубежом видеомагнитофоны. Никто не скажет, что это не нужный товар. Но все-таки по большому счету это мелочовка.

А вот, к примеру, закупка оборудования для организации космической связи Белый дом – Кремль или уже в ту пору компьютеризированной системы организации движения судов в проливе Находка, это, как говорят, совсем другой коленкор. Иной уровень отношений. Да, ответственность велика. Это тебе не сотня «видиков». Однако волков бояться, в лес не ходить – так рассуждал Калинин. И оказался прав.

В ходе работы, общения с зарубежными бизнесменами, заключения контрактов нарабатывались нужные связи, укреплялись знакомства, столь необходимые не только в «крышевой», но и в разведывательной деятельности.

«Работа интересная, – признается Александр Сергеевич, – но на износ. Была одна зарубежная фирма, не будем называть ее по имени, хоть с тех пор прошло сорок лет. Долго мы к ней не могли подобраться. Она изготовляла прекрасное оборудование связи. Но подойти к ней было невозможно и на пушечный выстрел. Тем не менее удалось найти тропинку к этой фирме. Мой агент в Германии вышел на доверенное лицо на родине, тот на своего человека в США… В общем, цепочка из нескольких специалистов в разных странах. Комплект аппаратуры состоял из семи приборов. Каждый из них оказался столь ценен, что я сразу же, а не через полгода-год, получил семь оценок особой важности, а потом еще и медаль „За боевые заслуги“».

Ценные контакты нарабатывались годами. Надо было уметь поладить как с зарубежными бизнесменами, так и со своими родными «спецами» из Министерства машиностроения, промышленных средств связи, судостроения. Как разведчику, ему важно было совместить несколько параметров – понять, в чем нуждается наша промышленность, оценить свои возможности, получить заявку от ВПК и, самое сложное, выполнить ее.

Не хвалясь можно сказать, что Александр Калинин всегда был в тройке лучших, наиболее результативных оперативных работников своего направления.

Нельзя забывать и еще одно обстоятельство: это были 70-е годы прошлого века. Все, кто общался в ту пору с иностранцами, находился, скажем так, под присмотром Комитета госбезопасности. И офицеры военной разведки не исключение. А уж тот, кто работал постоянно с иностранцами, и подавно. Как, например, Калинин. «Там ты работал под чужой контрразведкой, а тут под своей», – улыбается Александр Сергеевич.

С годами «топтуны», конечно, попривыкли к нему, пригляделись, а поначалу не успеет он со своим знакомым иностранцем присесть в ресторане «Националь», как глядишь, официант тащит столик, ставит, и садятся рядом с ними соглядатаи с пивом и постными физиономиями. Как бы ни был психологически подготовлен, на нервы действует.

Да, две пятилетки в Москве Александр Сергеевич прослужил мощно, с полной отдачей. В 1977 году у него было десять оценок «особой важности». Результат, надо сказать, очень высокий. Но здоровье пошатнулось. В 1978-м он попал в госпиталь. Сложнейшая операция, полтора месяца на больничной койке. А когда восстановился, его ждала новая, более сложная и ответственная работа – подготовка к Олимпиаде-80. Прекрасно помнит совещание у первого секретаря Московского городского комитета партии Виктора Васильевича Гришина и его обещание, ежели какой срыв, партбилет на стол.

Калинин тогда отвечал за закупки оборудования для нашего телевидения. Сколько нервов и сил было потрачено. Казалось, все рассчитали, продумали, закупили табло, а оно не встает. Кто-то «умник» дал команду увеличить трибуны на один ряд.

Но самое обидное, вложив столько трудов в обеспечение Олимпиады, Александр Сергеевич ее так и не увидел. Накануне пришел приказ – убыть в длительную командировку в Непал.

Что ж, приказ для человека военного свят. Да и засиделся он в Москве. Правда, духовная столица мира, как нередко называют Непал, это не та страна, где можно развернуться как эксперту торгового советника, так и разведчику. Но он прекрасно понимал, у американцев хорошая память, а ему важно провериться. Как сказал один из его начальников, «главное, чтобы командировка прошла без замечаний, а там посмотрим…» Ну что ж, сказано – сделано.

Непал. На родине Будды

После сумасшедшего московского ритма Непал показался ему тихой заводью. Откровенно говоря, Центр мало интересовался духовной столицей мира. Все взгляды были направлены на соседнюю страну, Китай, с которым по-прежнему у Советского Союза были напряженные отношения.

В работе присутствовали свои сложности. Например, язык непали, на котором говорит половина населения страны. В свою очередь непальцы, неварцы, шерпы практически не понимают английского. Так что языковой барьер серьезная преграда для общения.

Впрочем, разведработа границами Непала не ограничивалась. Если хорошо потрудиться в Азии, можно найти достаточно открытых источников. Журналы, сборники научных статей, монографии издают различные институты, которые весьма глубоко разрабатывают экономические, военные, геополитические проблемы региона. Как говорят, грех было не воспользоваться этим богатым подспорьем. Так что с информационными материалами было все в порядке.

Что же касается оперативной работы, то на связь Калинину был передан агент-непалец, журналист одной из местных газет. Однако с ним получился конфуз. Когда Александр Сергеевич решил познакомиться с человеком, с которым ему предстояло работать, тот просто не вышел по явке. Так продолжалось месяц, другой. Все бесполезно. Пришлось его разыскать. К счастью, он знал английский. Выяснилось, что агент действительно доброжелательно относился к нашей стране, к советским, и рад был поработать на разведку, но у него нет информационных возможностей. От денег он не отказывался, от угощения тоже, но представить какую-либо информацию не мог. И это сразу становится ясно после двух-трех встреч. Однако Центру, судя по всему, не так-то просто оказалось признать неприятную новость, что включение этого человека в агентурную сеть было ошибкой. Аргументы Калинина отвергаются, Москва упорно пытается найти возможность использовать агента.

Александру Сергеевичу приказывают заняться его обучением. Приказ надо выполнять. Что он и делает. Тайнопись, тайниковые операции и многое другое, что требуется знать агенту. Однако как его использовать, не знает и сам Центр. Все попытки тщетны. Что ж, случается и такое. И тут уж не убавить, ни прибавить.

«В Непале происходило много интересного, – вспоминает полковник Калинин. – Порой очень неожиданные и неоднозначные события. Помнится, сменился у них кабинет министров. Посол собирает всех и ставит задачу: установить контакт с новыми министрами. Мне достался министр туризма. Еду к нему, представляюсь, беседую. Очень доброжелательно приняли меня, и министр туризма выражает желание встретиться с послом. Но поскольку посол находится в отпуске, его соглашается принять наш советник-посланник.

В назначенный день накрываем стол в зале для приемов. Приезжает министр в сопровождении пулеметчиков. Знакомлю я его с советником-посланником. Все вроде идет в дипломатических рамках. Но после нескольких приемов виски министра неожиданно понесло. „Ребята, я готов возглавить страну. Помогите финансами. Поднимем восстание“.

Мы, откровенно говоря, потеряли дар речи. Советник-посланник сидит бледный. В голове одна мысль: во что мы вляпались. К счастью, это оказалось лишь пьяной болтовней. Быстро свернули прием и отправили министра восвояси».

В 1983 году окончился срок командировки и Александр Сергеевич возвратился в Москву. Вновь работал здесь, в столице, а через три года ему предложили поехать в Индию. На знакомую должность эксперта при торговом представителе СССР. Сначала он попал в город Мадрас, что в Южной Индии, на берегу Бенгальского залива, потом его перевели в Дели. Он отработал там вместо трех целых пять лет. Сделал немало. За спиной был многолетний опыт работы, крепкие связи в Москве.

Как скажет сам Александр Сергеевич: «Мы добывали то, что не могли добыть другие». Подтверждением этому может служить высокая оценка его труда в индийской командировке. По возвращении из Дели полковник Александр Сергеевич Калинин удостоился высокой награды – ордена «За службу Родине в Вооруженных Силах» III степени.

В 1994 году закончилась его служба в военной разведке. Полковник Калинин ушел в запас.

«Симпатичный журналист из ТАСС»

Так называли Нила Ленского французские газетчики. В 1978 году в Париже состоялся громкий процесс: судили Жоржа Бофиса, героя Сопротивления, офицера Почетного легиона. Он получил восемь лет заключения за шпионаж в пользу Советского Союза. Как утверждалось на суде и в прессе, завербовал Бофиса Нил Ленский, советский военный разведчик, работавший под крышей телеграфного агентства.

В нашей стране в те годы о Ниле Ленском, разумеется, никто не обмолвился ни словом. Открыл его для российского читателя известный французский журналист Тьерри Вольтон, чья книга «КГБ во Франции» была переведена на русский язык и издана в Москве в 2000 году. Он достаточно подробно расписал, сколь значимой фигурой был Жорж Бофис. О том же, кто его завербовал, упомянул лишь несколько раз, да и то весьма скупо.

Хорошо понимаю французского коллегу Вольтона, тут как в старой басне: «видит око, да зуб неймет». Понимаю еще и потому, что все эти годы сам по крупицам собирал сведения о полковнике Ниле Ивановиче Ленском. Не скажу, что полностью удовлетворен результатами своей работы. Многое осталось за семью замками, и боюсь, к горькому сожалению, так и канет в Лету. С другой стороны, осознаю: Ленский не цветочки-ягодки разводил, и потому все сказать о его работе невозможно, да и не нужно. А то, что удалось собрать, представляю на суд читателей.

«Пушкинская» фамилия

Справедливости ради надо сказать, что о Ниле Ленском я узнал не из книги Вольтона, а несколько раньше. Его имя назвал мне Виктор Любимов, коллега Нила Ивановича, который тоже работал в Париже, потом здесь, в Центре, в Москве.

В первый раз услышав это имя и фамилию, подумал, какое странное сочетание – древнее библейское имя и «пушкинская» фамилия. Как они сошлись в одном человеке? Впрочем, в следующую минуту сам улыбнулся над наивностью вопроса. Как, как? Просто папа Ленский назвал своего сына Нилом. Может, он был любителем греческой мифологии или кельтских языков, откуда, по мнению ученых, это оригинальное имя и вошло в наш современный обиход. Допустим, что это так. Но откуда у самого папы фамилия одного из любимых пушкинских героев?

Оказалось, история обретения фамилии весьма интересна и, я бы сказал, поучительна. А началась она с отца Нила – Ивана Андреевича Анисимова. Да, именно так. Ибо от рождения и сам Иван Андреевич носил эту фамилию, и родители его тоже были Анисимовы.

Мальчик Ваня рос в крепкой крестьянской семье, мать его была не только первой красавицей во всей округе – статной, черноволосой, но и весьма начитанной, образованной женщиной. В их семье любили чтение, стихи Тютчева, Фета, Кольцова, Никитина, но особенно боготворили Пушкина. В доме всегда был журнал для домашнего чтения «Нива».

Сызмальства стихи и сказки Пушкина полюбил и маленький Ваня. Был он сметливым и не по годам серьезным. В церковно-приходской школе по всем предметам успевал на «отлично», и уже в 12 лет его приняли в ученики волостного писаря Молотудского уезда.

Через два года, всего в 14 лет, ему доверили весьма ответственную работу – должность конторщика службы тяги железной дороги в городе Ржеве.

В 17 лет Иван Анисимов ушел в Красную Армию, а уже в 20 лет был комиссован по здоровью.

Женился он в 1923 году, и тогда же сменил фамилию, стал Ленским. Почему это случилось, можно только догадываться, так как тайну сию Иван Андреевич никому не раскрыл до самой смерти.

Его второй сын, Рафаил, оставил небольшие записки о своей семье, в том числе и об отце. Вот как он пытался объяснить перемену фамилии. «Папа изменил фамилию. Что подвигло его на это? Возможно, неприятие двумя крестьянскими родами их брака с мамой? Мои деды, оба Андреи, были двоюродными братьями. Так что, пойдя против моральных устоев крестьянской общины, родители навлекли на себя недовольство. Да и церковь браки троюродных родственников не приветствовала. Во всяком случае, ни мать, ни отец по этому поводу распространяться не любили…

Но тогда почему отец выбрал фамилию Ленский, а не Печорин или Иванов? Скорее всего, сыграл свою решающую роль культ Пушкина в семье моей бабушки Марии».

Что ж, так или иначе, но старший сын, появившийся на свет в 1924 году и нареченный Нилом, уже получил новую романтическую фамилию – Ленский.

Командир расчета «сорокопятки»

Нилу было всего 17 лет, он окончил школу, и грянула война. Семья тверских крестьян Анисимовых-Ленских заплатила дорогую плату за победу. Ивана Андреевича на фронт не призвали по состоянию здоровья, а вот три его младших брата – Анатолий, Владимир и Константин – погибли в самом начале войны. Свои головы они сложили, считай, на пороге отчего дома, защищая родной Ржев. В последнем письме сыновья сообщали матери, что готовы сражаться с врагом, правда, у них нет оружия. Но ничего, успокаивали они самого родного на свете человека, – оружие добудут в бою. Для этого готовят крепкие колья. Судя по всему, колья не помогли.

Еще одному брату, Василию, «повезло»: он прошел всю войну в пехоте, был ранен, стал капитаном, и в 1945 году возвратился домой. Воевала также и младшая сестра Ивана Андреевича – Настя.

Что же касается непосредственно семьи Ленских, то первым на фронт ушел Нил. За ним – Рафаил, младшие Альберт и Владимир были слишком малы, чтобы держать оружие. В семейном архиве Нила Ивановича Ленского сохранились обрывочные записи, скорее всего наброски будущей книги. Говорят, он мечтал ее написать, но не успел. Однако некоторые эпизоды выписаны довольно тщательно. Например, получение повестки из военкомата. И пусть главный герой, от лица которого идет повествование, носит иное, выдуманное имя, нет сомнения: автор записок передает свои чувства и переживания.

«Война подступилась к мальчишкам неожиданно. И невозможно было осознать не только размера накатившей беды, но и ее истинное содержание.

В первый день, после объявления об этом по радио, навязчиво лезли в голову слова из песни: „Если завтра война, будь сегодня к походу готов“. Он достал из коробочки хранившиеся там значки БГТО и ПВХО, удостоверения к ним, пересмотрел и опять спрятал.

О дальнейшей учебе нечего было и мечтать. На пятый день войны мотоциклист привез и вручил под расписку повестку из горвоенкомата о призыве. Повестку ждали, но появление ее вызвало удивление: отпечатана она была на пишущей машинке, на тонкой папиросной бумаге, чересчур скромным текстом.

Он ждал чего-то большего, торжественно-значимого, слов о войне, ссылок на закон. Листок же просто оповещал, что в связи с призывом на действительную военную службу в Красную Армию ему надо прибыть туда-то. Но в то же время сугубо деловая простота изложения сразу же настраивала на серьезность ситуации, на отсутствие времени для долгих размышлений, на желание как можно быстрее занять место, отведенное тебе в создавшейся обстановке.

После отца повестка прошла через всех домочадцев, в том числе и младших братьев, которые не нашли в ней ничего интересного.

Увидев осунувшиеся лица родителей, растерянность старшего брата, они уцепились с обеих сторон за мать. Та обняла их, как бы защищая от беды, крепко прижала к себе и тихо заплакала. Не понимая состояние матери и готовые разреветься, ребята с испугом глядели то на нее, то на отца. К горлу подкатил горький комок…»

Так Нил ушел на фронт. Определили его в школу младших командиров-противотанкистов. Школа располагалась в Песочных лагерях, что в тридцати километрах от Костромы.

Воспоминаний Ленского об этом периоде его жизни не сохранилось, но удалось найти другие свидетельства, что из себя в ту пору представляли Песочные лагеря.

«На фронте оказался не сразу, – вспоминал ветеран войны Н. Панков, – сначала попал в учебку, где готовили младших командиров. Она находилась под Костромой, в Песочных лагерях. Когда мы прибыли туда, увидели вокруг только лес. Нас встречал офицер, который сказал: „Весной птички прилетают вить себе гнездо, так и мы будем строить себе жилье“.

Начались наши строительные будни. Нужно было построить землянки на 200 человек – целую роту. Одно бревно несли на себе пятнадцать человек, так мы все были обессилены. Кормили плохо, два раза в день. Утром – вобла сушеная, два сухаря. Обед – то же самое. Пили привозную воду из реки.

Освещения, отопления не было. Из травы и камыша сделали постели. Форму не выдали, ходили в гражданке. Правда, через три месяца стали получать усиленный паек, по 200 граммов белого хлеба, варили каши, супы. Привезли гимнастерки, шинели».

Нет сомнения, через все это прошел и Нил Ленский.

Летом 1943 года он оказался в действующей армии, в 53-й мотострелковой бригаде 29-го танкового корпуса. Под свое начало старший сержант Ленский получил орудийный расчет истребительно-противотанковой батареи.

Противотанкисты тогда имели особый статус. В связи с массовым применением фашистами танковых войск советское командование уделяло большое внимание укреплению противотанковых частей. Младшие командиры и рядовые получали двойной оклад денежного содержания, весь начальствующий состав до командира дивизиона был взят на особый учет и использовался только в соответствующих частях. Сержанты и бойцы-противотанкисты после излечения в госпитале направлялись строго в истребительно-противотанковые подразделения.

Даже формой они отличались от других: имели специальный нарукавный знак – черный ромб с красной окантовкой со скрещенными орудийными стволами.

За каждый подбитый танк командиру орудия и наводчику выдавалась премия в 500 рублей, остальному орудийному расчету – по 200 рублей.

Все эти поощрения были назначены не зря. Противотанкисты всегда на переднем крае и деться им оттуда некуда. Более того, они последняя надежда командования: кроме них немецкие танки остановить некому. Как правило, они воевали при численном превосходстве врага. Противотанковые пушки, те же знаменитые «сорокопятки», были эффективны только на весьма малой дальности, всего в несколько сотен метров. И тут уж, как говорят в народе, «либо грудь в крестах, либо голова в кустах». Третьего не дано. В кино и то страшно смотреть на эту крохотную пушчонку, вступающую в дуэль с бронированным монстром. А что уж в жизни. Да и немецкие танкисты уделяли им самое пристальное внимание.

Нил Иванович оставил запись в несколько абзацев о своей встрече с пушкой «сорокопяткой». Он рассказывает о ней, словно о живом человеке, боевом друге.

«Добравшись до пушки, наскоро оглядел свое новое хозяйство. „сорокопятка“ стояла в тени невысокого клена. Первым делом, опустив карабин на землю, взялся за рукоятки маленьких зеленых дисков и уверенными движениями проверил их. Подъемно-поворотный механизм орудия действовал плавно, безотказно.

Старенький прицел был укреплен на нужном месте, снятый с него брезентовый чехол, пробитый в нескольких местах осколками, висел тут же на шнурке. Он опустился на колено и заглянул в окуляр прицела. Участок дороги вдруг приблизился к нему с такой четкостью, что ясно стало видно танковую колею и валявшийся на обочине телеграфный столб. Над землей тонкими струйками поднималось неровное марево горячего воздуха.

Оторвавшись от прицела, он посмотрел вверх, отметил про себя, что крона дерева защищает от горячего полуденного солнца и, судя по всему, хорошо маскирует орудие. Вновь опустился к прицелу и еще раз внимательно оглядел участок опасной дороги. Открытый ящик со снарядами был рядом, под рукой. Бронебойные головки тускло светились матовым отливом. Он готов был встречать врага».

Хорошо выписано, ничего не скажешь. Чувствуется, Нил Иванович знал свою боевую работу тонко и досконально. Да и как иначе. Почти полтора года не вылезал с переднего края старший сержант Ленский. Что поразительно – за эти полтора года жестоких боев не был ранен, даже царапины не получил, словно заговоренный.

В июле 1944 года наградили его первым боевым орденом. Командир моторизованного батальона автоматчиков гвардии капитан Соколов, в состав которого входила батарея, так писал о подвиге Нила Ивановича: «Товарищ Ленский за период боевых действий на Кировоградском направлении в районах Корсунь – Шевченково и Писаревка, а также в последующих боях показал свою умелость командовать орудийным расчетом.

Проявил смелость и решительность в боях за ст. Заславль (03.07.1944 г.), своими выстрелами из орудия остановил поезд противника, пытавшегося удрать в тыл. Своевременно выкатил орудие на выгодный рубеж и первым же снарядом попал в паровоз. В этом же бою тов. Ленский взял в плен 5 немцев из разбитого эшелона.

При отражении контратаки в районе м. Ракув первым открыл из орудия огонь, и контратака немцев была сорвана. Его расчетом за период боев с 24.06.1944 г. по 05.07.1944 г. уничтожено 12 автомашин и 32 немца».

Командир 31-й танковой бригады 3-го Белорусского фронта подполковник Молчанов утвердил представление, и Нил Ленский получил орден Красной Звезды.

Командир батареи лейтенант Расщепов и взводный младший лейтенант Шляхов в свою очередь направили родителям Нила Ивановича письмо: «Уважаемые Иван Андреевич и Степанида Андреевна, мы бойцы и командиры части, в которой служит ваш сын, шлем вам искренний фронтовой привет.

Решили сообщить и одновременно поблагодарить вас за воспитание сына Нила. Ваш сын и наш боевой товарищ, сражается вместе с нами. Он прошел суровый боевой путь через Украину, Бессарабию, Белоруссию и Литву. В боях с немецко-фашистскими захватчиками Нил показал чудеса бесстрашия.

На одной из станций, где немецко-фашистские захватчики яростно сопротивлялись и одновременно вывозили эшелоны с советскими людьми и награбленным имуществом, в эту тяжелую минуту, когда положение было особенно тяжелым для нашей части, он не щадя своей жизни с одним орудием прорвался через горящую станцию и, подъехав к противнику на 300 метров, в упор расстрелял передний эшелон. Остальным эшелонам ехать было некуда, так как путь был разбит и занят разбитым эшелоном. Видя безвыходное положение, немецко-фашистские бандиты стали в панике бежать кто куда, и станция была занята нашими войсками. Это только один эпизод из боевой жизни вашего сына, а их очень много.

За мужество и отвагу, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, Нил награжден орденом Красной Звезды. Мы хотим в этом письме поблагодарить вас за воспитание сына Нила».

В это же время ему было присвоено воинское звание старшины.

Командир орудия Нил Ленский был известен в батальоне не только смелостью и умением управлять расчетом «сорокопятки» в бою, но и веселым, шутливым характером, добрым нравом, умением ладить с людьми. Когда в батальоне освободилась должность комсорга, комбат предложил кандидатуру старшины Ленского.

Начальник политотдела бригады охотно согласился. Он и сам давно присматривался к этому веселому, не унывающему старшине. Так осенью 1944 года противотанкист, командир расчета Ленский стал комсоргом родного батальона автоматчиков.

Воинскую профессию Нил Ленский сменил, а вот характер у старшины остался тот же – боевой, бесстрашный, порывистый. В тылу, в период подготовки к наступлению, комсорг всегда с людьми. Как напишет позже в наградном листе комбат капитан Быков, «проводил большую работу среди комсомольцев и с личным составом, разъясняя предстоящие задачи батальона в наступлении».

В бою комсорг был впереди. «В боях за станцию Понки, показывая образцы мужества и отваги, – сказано в представлении на орден, – в числе первых в составе десанта ворвался на танках в расположение противника, и огнем из автомата беспощадно уничтожал немцев. Только в этом бою он лично уничтожил 7 фашистов.

В боях за населенный пункт Косины – Конычни лично уничтожил 12 немцев и был ранен, однако с боевого поста не ушел до тех пор, пока не была выполнена задача батальона. Своим бесстрашным примером и храбростью воодушевлял весь личный состав.

Достоин награды ордена Отечественной войны II степени».

На вкладыше красноармейской книжки Ленского есть любопытные записи. Это благодарности Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза тов. Сталина, которые заслужил Нил Иванович «за отличные боевые действия по разгрому немецко-фашистских войск, за освобождение городов и сел, за форсирование рек, за ликвидацию вражеских группировок». Однако для нас они интересны тем, что по ним можно проследить боевой путь сержанта, потом старшины Ленского. За что же благодарил Нила Ивановича Верховный.

1. За прорыв на правом берегу Днепра и овладение железнодорожным узлом г. Пятихатка. 19.10.43.

2. За овладение железнодорожным узлом на криворожском направлении. г. Знаменка. 12.12.43.

3. За прорыв обороны немцев в районе г. Звенигородки и взятие г. Умань. 8.3.44 г.

4. За умелый обходный маневр в тыл врага, форсирование реки Березины и овладение г. Борисов. 30.7.44.

5. За успешное взятие г. Минск. 1.8.44.

6. За овладение г. Вильно. 10.8.44.

7. За взятие г. Кировограда. 7.10.44.

8. За выход к берегу Балтийского моря в районе Мемеля. 8.10.44.

9. За ликвидацию окруженной группировки в районе Корсунь-Шевченково. 15.12.44.

В январе 1945 года удача изменила бесстрашному комсоргу. Был тяжело ранен в бою в районе Дзялдово под Млавой, попал в госпиталь. Здесь его и догнала радостная весть: он стал офицером, младшим лейтенантом. А вскоре, через несколько месяцев, и войне пришел конец. Нил вернулся домой.

«Весенним поздним вечером раздался звонок, – вспоминал Альберт Ленский. – Наш Рекс, огромная овчарка, начала вдруг скулить. Мы кинулись к дверям. На пороге стоял незнакомый офицер. Я не признал старшего брата, а Рекс неожиданно бросился его лизать. Хотя прежде никогда его не видел. Ведь папа взял щенка, когда Нил воевал на фронте.

Этот эпизод мне врезался в память потому, что Рекс был очень свирепым псом, никого из чужих к себе не подпускал, а Нила, поди ж ты, учуял, признал».

Сборы были недолги…

После Победы младшего лейтенанта Ленского оставили в армии, направили учиться в Военный институт иностранных языков. Здесь он не только получил отменное образование, освоил французский язык, но и обзавелся семьей – женился, а в 1948 году у него появился сын Евгений.

Вот как о тех годах вспоминает жена Нила Ленского, Маргарита Владимировна: «Нина (сестра Маргариты) решила устроить меня в столовую официанткой (речь идет о столовой Военного института иностранных языков). Возражать было бесполезно, я согласилась.

Когда в первый раз с двумя огромными чайниками вошла в зал, у меня подкосились ноги, закружилась голова. За столами сидели молодые офицеры, их было так много.

Как я познакомилась с Нилом? Они с Лешей Болховским искали жилье, забрели к нам. Мы их угостили чаем, свою проблему они потом решили, но к нам продолжали приходить на чай.

Втроем ходили в библиотеку, в кино, в клуб „Серп и Молот“, когда там выступал Эдди Рознер. Алексей и Нил не могли понять, кому я отдаю предпочтение. Но однажды на концерт я пошла с Нилом. Своего туалета у меня не было, одевал весь этаж. Алексей все понял и больше не приходил.

Мне нравился заразительный смех Нила, немного смущал его рост. На его фоне я выглядела маленькой „золушкой“.

С Нилом встречались, дружили, он за мной ухаживал. Строили планы на будущее, решили пожениться, как только он закончит институт».

Так, собственно, и случилось. После окончания института Ленского направляют служить по специальности – инструктором по работе среди войск и населения противника в Северную группу войск.

Прослужил на этой должности инструктор Ленский два года. Судя по всему, соседи из разведуправления внимательно присмотрелись к молодому офицеру. Завидная кандидатура – фронтовик, орденоносец, прекрасно владеет французским языком. И ему предложили поступить в Военно-дипломатическую академию. Ленский успешно сдал экзамены и в 1952 году стал слушателем.

В 1956 году – выпуск, и первая командировка во Францию. Официально Нил Ленский – корреспондент ТАСС в Париже.

«Нил окончил академию, – вспоминает Маргарита Владимировна Ленская, – его направили в Париж. Была готова виза, назначен день отъезда. Женя учился в третьем классе. Быстро собрались, сели в самолет, он взлетел, и мы сверху наблюдали, как исчезает Москва.

Прилетели в Париж. Нас встретили, поместили в какую-то гостиницу под названием „Монтевидео“.

Вскоре предложили перебраться, но не в торгпредовский дом, а всего лишь в пристройку. В ней когда-то посольский врач принимал пациентов. Что поделаешь, тогда в посольстве с квартирами была напряженка.

В этой клетушке, совсем не приспособленной к жилью, было неудобно, но мы вполне довольствовались и этим. Я с Женей спала на матраце. Нил на раскладушке. Чтобы протянуть ноги, он открывал дверь в коридорчик. Обед готовили на общей кухне.

Когда уезжали из Советского Союза, нас предупредили: с собой ничего не брать. Так и поступили. Однако скоро об этом пожалели. В магазинах все дорого, цены запредельные. Нилу к празднику понадобился смокинг, а с его габаритами он стоит вдвое дороже. Ничего, как-то выкручивались».

Нил Иванович спокойно относился к бытовым трудностям. В конце концов со временем все уладилось, утряслось. Волновало, главное – работа.

Жорж Бофис был человеком во Франции весьма уважаемым и заслуженным. Под псевдонимами полковник Дрюмон, Жозеф Марсо во время войны, постоянно рискуя жизнью, он обеспечивал связь между штабом Сопротивления и Великобританией.

В начале войны, будучи активистом компартии, он попал в плен к фашистам, бежал из застенков, возвратился в столицу. Вместе с Артуром Далиде создал «Специальную организацию», которая защищала партию и ее активистов.

После нападения фашистов на Советский Союз эта организация приняла участие в движении Сопротивления. В 1942 году она уступила место ставшей впоследствии крупнейшей военной организацией французского Сопротивления «Франтиреры и партизаны» (ФТП). Бофис вошел в руководство ФТП и занялся созданием радиосети для связи Сопротивления с Советским Союзом.

В 1942 году Жорж Бофис налаживал и обеспечивал связь с голлистскими секретными службами в Лондоне. После войны он продолжал службу во французской армии в штабе Первого военного округа.

«Бофис утверждал, – пишет Тьерри Вольтон в уже названной книге „КГБ во Франции“, – что советские представители установили с ним контакт в 1963 году, когда он уже демобилизовался из армии. Его пригласили в посольство СССР на прием по случаю годовщины Октябрьской революции, и там с ним познакомился симпатичный журналист из ТАСС Нил Ленский. Они стали встречаться: журналист задавал ему вопросы о политической жизни Франции, просил безобидную информацию об армии».

«Мы встречались в „Кафе дю коммерс“, беседовали об американском империализме и немецких реваншистах, – оправдывался он на суде. – Советский журналист просил все больше и больше информации. Бофиса это не насторожило».

Французская контрразведка в ходе допросов добилась от Бофиса признания, что он передал советскому офицеру план обороны Западного округа. Это был весьма болезненный удар, ведь на территории округа расположены крупнейшие арсеналы Шербура и Бреста, порт Сен-Назера, на острове Лонг – база атомных подводных лодок. Стало также известно, что Жорж Бофис познакомил своих кураторов из ГРУ с биографиями старших армейских офицеров и политических деятелей страны.

Он также сообщил, что тайно посещал Советский Союз, где получал соответствующие инструкции. Организовывал эту поездку Нил Ленский.

«Мы с женой поехали в отпуск в Чехословакию, – передает рассказ Бофиса на суде Тьерри Вольтон. – В пражском аэропорту случайно встретили Нила Ленского. „Приглашаю вас на несколько дней к себе на дачу, – сказал он. На следующий день он передал нам документы“».

«Любопытное совпадение», – иронизирует журналист. Действительно любопытное, тем более что в то время у Ленского не только дачи, но и квартиры-то своей в Москве не было. Правда, в ГРУ на этот случай имелись свои «дачи». Именно на такую «дачу» и пригласили Жоржа Бофиса.

«На то, что это не было простым времяпрепровождением, – считает Вольтон, – указывают две детали. Прежде всего, Бофис тщательно скрыл свой „отпуск“ в СССР от близких, в том числе и от детей. Более того, виза на поездку в Москву, переданная ему Ленским в Праге, была оформлена на отдельном листе, чтобы в паспорте не осталось никаких следов. Когда советские разведслужбы переправляют своих агентов на тайную стажировку, они всегда поступают именно так. Кроме того, обычно поездки осуществляются не напрямую, а через столицу какой-нибудь дружественной социалистической страны, в данном случае через Прагу.

Признания, а также аппаратура, найденная дома, убедили УОТ (французская контрразведка): Бофис – важный агент ГРУ. Тем не менее, как признал комиссар Нар в суде, „в данном деле к правде мы только приблизились. Она нам известна лишь на 25 процентов“. Это не безответственная фраза».

Что тут скажешь? Сдается, что комиссар Нар знал, о чем говорил. В сущности, это и есть истинная оценка деятельности военного разведчика Нила Ленского и его ценного агента Жоржа Бофиса.

Но это, как говорят, взгляд с той стороны. А с нашей? Генерал-лейтенант Юрий Бабаянц хорошо знал Ленского, работал вместе с ним в Париже. Вот что он сказал по этому поводу.

«Нил Иванович обаятельный человек – манера общения притягательная. За долгий срок службы в разведке я знал только двух таких людей. Один из них Ленский.

Блестящий аналитик, хорошо писал. После отъезда Нила одного из его агентов передали на связь мне. Так вот считалось, что этот агент работает на идейной основе. Но вся его идейная основа базировалась на огромной симпатии к Нилу.

Заслуга Ленского не только в том, что он завербовал Бофиса, и даже не в том, что Жорж передавал нам ценные материалы. Самое важное было другое – Нил сумел донести до Бофиса, насколько важно иметь агентурную сеть на случай войны, боевых действий, и в военное время обеспечить ее жизнедеятельность. И это было сделано.

Все задачи по первой командировке Нил Иванович полностью решил. Его оставили в Центре. А в ту пору в Центр назначали только тех, кто эффективно отработал за рубежом».

Коллега Ленского, Виктор Любимов, рассказывал мне, что когда он позже приехал из Франции, то его назначили старшим офицером 1-го направления европейского управления ГРУ. Начальником у него был генерал Иван Чередеев, а сослуживцами – Нил Ленский и Иван Прозоров.

Я до сих пор помню, как светились глаза Любимова, когда он вспоминал те годы. «Коллектив был что надо!» – говорил Виктор Андреевич с восхищением.

Через несколько лет работы в центральном аппарате Ленского направили во вторую командировку. Вновь во Францию, в Париж, но теперь уже первым секретарем советского посольства.

Они уехали втроем, только на этот раз с младшим сыном Андреем. Старший Евгений остался в Москве, он уже был студентом.

В своих записках Маргарита Владимировна описывает это так: «Совершенно неожиданно для нас Нил сообщил, что его опять посылают в командировку. Я ухожу с работы. Навела для Жени в квартире порядок. Андрею купили учебники для поступления в первый класс. Сборы были недолгими.

В первой командировке у меня было много сил, я не болела, занималась общественной работой, меня хватало на все. На этот раз не повезло, заболела, положили в больницу, два месяца провела в постели. Нилу пришлось тяжело».

Действительно тяжело. На руках сын-первоклассник, больная жена, «крышевая» должность первого секретаря в посольстве, а главное – работа разведчика. Нилу, несмотря ни на что, удалось поднять жену и наладить работу.

В 1972 году Нил Иванович возвратился из командировки на Родину.

«Дядька» Нил Иванович

За спиной у полковника Ленского была война, учеба в Институте иностранных языков, в дипломатической академии, две зарубежные командировки. Опыта и жизненного и профессионального достаточно. Да и силы, энергии еще хватало на двоих. Командование предложило поработать в родной академии. Нил Иванович согласился и вскоре был назначен старшим преподавателем первой кафедры.

Он вел специальную подготовку. А подготовка эта и есть основа всей деятельности офицера-разведчика. Как разобраться в контрразведывательной обстановке страны пребывания, каким образом подбирать объекты для изучения, где знакомиться с будущими агентами, как устанавливать первые контакты, разрабатывать кандидатов, проверять их, потом руководить ими, организовывать связь, поддерживать ее и еще многое, многое другое. Вплоть до провала. Что делать, если он случился, как действовать в подобной ситуации, как оборвать связи, вывести из-под удара агентов.

Всю эту «науку разведывать» и преподавал Нил Ленский. А вот каким он был педагогом, мы решили спросить у его учеников. Кто лучше них расскажет о своем учителе? Тем более что с тех пор, как Нил Иванович выступал в этой роли прошло много лет, и его воспитанники сами стали генералами и полковниками, работали за границей, руководили разведаппаратами.

Но прежде чем предоставить им слово, хочется сказать: все, кого учил Ленский, вспоминают о нем с удивительной теплотой и нежностью. Он принял французскую группу на втором курсе. Так вот как сказал кто-то из этих ребят – «учебная группа у нас была, а вот коллектива не было».

Нил Иванович сумел сплотить ребят, организовать. Уже закончив академию, они работали за границей, но, возвращаясь из командировок, собирались группой и, конечно, всегда приглашали своего учителя. Словом, учил он их не по учебнику, а по душе.

Вспоминает полковник в отставке Юрий Соломонов:

«Нила Ивановича мы звали между собой уважительно „дядькой“. Тем, который и учит и любит и болеет за нас. Конечно же, он давал нам какие-то теоретические тезисы из утвержденной лекции, а потом откладывал ее в сторону и говорил: „А в жизни бывает так“. И на все случаи у него были жизненные, практические примеры.

Учил нас, что доверенное лицо или будущий агент – это человек, которого надо любить, уважать и помнить: он рискует гораздо больше, чем ты. Даже если в этой стране нет высшей меры, то предусмотрены длительные тюремные сроки за измену. „Поэтому думайте в первую очередь не о себе, а об агенте“, – учил Ленский.

У Нила Ивановича было бережное отношение к нам. Он знал наши сильные и слабые стороны, умел понять, поддержать. Никогда не ругал, не отчитывал. Но если делал замечание в полушутку-полусерьезно, было очень стыдно.

Помнится, на занятии я выбрал один из вариантов действий. Ну, прямо шикарный вариант, как мне казалось. А Нил Иванович раскритиковал. Очень болезненно я воспринял его критику. А он заметил мои переживания и говорит: „Вот что, Юрий, ты не думай, что жизнь разведчика состоит только из блестящих вариантов. Это кропотливая, нудная и неблагодарная работа. Но побеждает тот, кто терпеливее. Кто, несмотря на неудачи, идет вперед“. До сих пор я эти слова помню.

Когда после окончания академии я приехал во Францию, недели две с мокрой спиной ходил. Вроде и в группе французского языка был в числе лучших, а тут слушаю, понимаю, а ответить, как немой, не могу. Вот тогда и вспомнились советы Нила Ивановича: „Не стесняйтесь, говорите с ошибками, но говорите…“ И, знаете, помогло.

Сам Ленский владел французским языком прекрасно. Какую-нибудь коронную фразу выдаст, и как лис хитро смотрит: поймем – не поймем. А потом начинает рассказывать, что у него с этой фразой было связано в оперативной работе».

Рассказывает полковник в отставке Владимир Кулемеков:

«У Нила Ивановича мы многому научились. Как, например, действовать в той или иной ситуации. Особенно он акцентировал внимание на первых шагах, когда ты молод, неопытен.

Моя служба проходила так, что я часто вспоминал его советы. На раннем этапе работы мне не повезло с руководителями, которые могли бы подсказать, как верно, правильно действовать, но не подсказали. А молодость, горячность приводила к поспешности, желанию как можно скорее достичь результата.

Нил Иванович не жалел своего времени, часто беседовал лично с каждым, учил уважать противника. Всегда говорил: надо понимать, что там тоже сидят люди, преданные своему делу.

По натуре он был очень коммуникабельным человеком и считал, что разведчик должен быть интересен своему собеседнику. При этом он нередко ссылался на своих соратников, с которыми работал в Париже. В шутку говорил: „О, это такие лихие ребята! С ними можно было брать Елисейский дворец!“

Ленский всегда творчески подходил к занятиям, был большим выдумщиком, изобретал нестандартные ситуации. Как-то проходили у нас занятия по тайниковым операциям. Один из наших ребят выбрал в качестве тайника фонарный столб в парке. Внизу у него дверца, куда и предполагалось закладывать разведматериалы. Дело было зимой, однако наш товарищ выбрал именно этот тайник и описал его в задании.

Нил Иванович поручил другому слушателю поехать в парк и облить этот столб водой. Разумеется, вода замерзла. И вот „творец тайника“ с замиранием сердца подходит к фонарю и… немая сцена. Что ж, прекрасный урок. При выборе тайника надо учитывать погодные условия.

Ленский всю жизнь незримо шел со мной. Я и сейчас его часто вспоминаю».

«Что сказать о Ниле Ивановиче Ленском? – продолжает также один из учеников, который просил не называть его фамилии. – Он русский мужик. С виду – рубаха парень. На самом деле очень глубокий человек. Капитально разбирался в людях. Когда к нам пришел, сказал: „Хочу, чтобы у нас был единый коллектив. Вы начинаете заниматься боевой работой, и важно, чтобы у вас было чувство локтя“.

Нил прекрасно знал французский, почерк у него каллиграфический. Регулярно читал французскую прессу и каждому из нас на специальных плотных листах бумаги писал задание.

Человек удивительного обаяния, знал множество французских прибауток, поговорок. „Представь себе, ты сидишь с французом, – говорил он, – кушаете сыр. А вот она поговорка про сыр к месту, ко времени. И твоему собеседнику приятно, он приятно удивлен“. Нил любил Францию.

Ленский был классным наставником. Тщательно изучал каждого из нас. Совершенно не конфликтный мужик, хохмач, любил и ценил шутку. Не злобный. Никого не обижал.

Нил Ленский – это удивительный человек, большой разведчик, аналитик, воспитатель».

На очередной традиционной ежегодной встрече, посвященной памяти Нила Ивановича, супруга одного из его учеников прочитала написанное ею очень душевное стихотворение.

Нил Иваныч в кепочке

В серенькую клеточку

С орденскими ленточками

В памяти моей.

Издалека весточка

Прошлого отметочка

И морщинок сеточка

В знак ушедших дней.

Многое меняется,

Страна наша мается,

Зачеркнуть пытается

прошлое… Но вот

Муж мой носит кепочку

в маленькую клеточку

И его каскеточка

мне милей мехов.

Вот таким запомнили его ученики и их жены. И дай Бог каждому такую добрую, теплую память.

P.S. Этот очерк о Ниле Ивановиче Ленском не состоялся бы, если бы не помощь его сослуживцев, учеников и, особенно, сына – Евгения Ленского. Он кропотливо и упорно собирал все, что связано с отцом, – архивные документы, материалы, воспоминания. Казалось бы, что ж тут особенного, так и должно быть, ведь это память об отце. Однако с сожалением должен признать: более тридцати лет пишу о разведчиках, и опыт встреч с их детьми имею немалый. Не хочу никого обидеть, но должен признать: опыт этот зачастую горек и негативен. За редким исключением сыновей и дочерей разведчиков мало интересуют дела и подвиги своих отцов. Разумеется, речь не идет о тонкостях разведывательной работы.

Так один из сыновей нашего крупного военного разведчика, выслушав мои слова, с едва сдерживаемым раздражением бросил: «Да кому это нужно сегодня!»

А, действительно, нужно ли нам это сегодня? Думаю, очень нужно. И нам, и нашим детям, и нашим внукам. Конечно, если мы не хотим превратиться в страну манкуртов, в страну тех самых «Иванов, не помнящих родства».

Поэтому я искренне благодарен Евгению Ниловичу Ленскому за добрую память об отце-фронтовике, за неоценимую помощь в работе по созданию этого очерка.

Кавалерист и военный атташе

Начальник факультета вошел в аудиторию, окинул взглядом присутствующих. Прозвучала команда: «Товарищи офицеры!», и старший группы доложил:

– Товарищ генерал-майор! Выпускники разведфакультета академии собраны.

– Лучшие выпускники! – уточнил начфака и широко улыбнулся.

Действительно, это были его любимые ученики. Что называется, цвет армии: фронтовики, орденоносцы, отличники.

– Вы прошли много экзаменов. И выдержали их успешно. Вас забирает к себе Главное разведуправление. Это высокая честь. Насколько мне известно, вы продолжите учебу в Военно-дипломатической академии. Но…

Генерал сделал паузу.

– Предстоит пройти еще один экзамен. Завтра вас ждут в ЦК на Старой площади. Думаю, не надо объяснять, что это такое.

И хотя офицеры никогда не были на Старой площади и совершенно не представляли, что это такое, вопросов не прозвучало. Само название – Центральный комитет партии говорило о многом. Не надо было ни о чем спрашивать. Каждый чувствовал: это и есть главный экзамен в их нынешней жизни и службе.

Наутро подстриженные, выбритые до синевы, выглаженные тщательнее, чем на парад, офицеры выпускники разведфакультета Военной академии им. М. В. Фрунзе собрались у входа в комплекс зданий на Старой площади.

Покурили, пообщались, попытались отгадать, о чем их могут спросить, однако никто и никогда на подобных беседах не был, и потому обсуждение вскоре зашло в тупик. Да и время поджимало.

Получив пропуска, они прошли в указанный корпус, поднялись на этаж, нашли нужный кабинет.

Капитан Виктор Грошев заходил со второй группой офицеров. Ждали, пока выйдут первые. Прошло четверть часа, двадцать, тридцать минут. Офицеры нервно переглядывались, напряжение нарастало. Наконец двери кабинета распахнулись и в коридор вышли их сокурсники. С первого взгляда стало понятно: разговор был не простой. Какие-то взъерошенные, растерянные, дрожащими пальцами расстегивающие верхние пуговицы мундиров.

Все бросились к ним:

– Ребята, что?.. Рассказывайте…

Но те лишь нервно отмахнулись.

– Зайдете, сами хлебнете…

Открылась дверь кабинета, и из глубины комнаты прозвучало как-то тихо и совсем буднично, не по-военному.

– Грошев Виктор Федорович, зайдите.

Капитан шагнул в кабинет. Напротив за столом сидело двое в штатской форме – в костюмах, в белых рубашках, галстуках. Грошев вытянулся по стойке «Смирно!», представился.

– Присаживайтесь! – сказал один из сидевших за столом.

Второй, который постарше, открыл папку.

– Виктор Федорович Грошев, капитан. Выпускник разведфакультета Академии имени Фрунзе. Кавалерист, между прочим, – говоривший с улыбкой кивнул соседу за столом. Тот оживился.

– Где служили?

– Второй гвардейский кавалерийский корпус генерал-майора Льва Доватора.

Работник ЦК удовлетворенно кивнул:

– На фронте с ноября 1941 года, – продолжал читать первый. – Окончил Чкаловское кавалерийское училище. Командир сабельного взвода, заместитель командира эскадрона.

– Где принимали взвод?

– Да здесь, под Москвой. На марше, считай, и принимал.

– По списку бойцов человек двадцать было? – со знанием дела спросил сотрудник ЦК.

– Девятнадцать кавалеристов…

Задававший вопросы умолк, словно вспоминая о чем-то своем, а потом спросил:

– Сколько лет вам тогда исполнилось?

– Восемнадцать…

Да, так оно и было. Через неделю после своего восемнадцатого дня рождения Виктор получил звание лейтенанта кавалерии и убыл на фронт, под Москву. Из 36 молодых командиров – выпускников Чкаловского училища половина попала в 1-й кавкорпус генерала Павла Белова, вторая половина – во 2-й корпус генерала Льва Доватора.

Программа обучения в училище была укороченной, всего пять месяцев, но прибывшие в войска лейтенанты не выглядели «зелеными» новичками. Конечно, боевой опыт предстояло накопить, но премудрости кавалерийского дела молодые комвзвода знали не хуже «старичков». Ведь до поступления в военное училище все они занимались конным спортом.

Виктор Грошев в своем родном городе Карсун, что в Ульяновской области, занимался в клубе «Ворошиловских всадников». Были такие клубы в системе ОСОАВИАХИМА. Работал с ними опытный кавалерист, их земляк, участник боев с японцами у озера Хасан. Он научил ребят не только умело держаться в седле, ездить верхом, но и ухаживать за лошадью. Без устали повторял: берегите коня, он вас на поле боя доставит, из-под огня вывезет.

С первых занятий их учили, как подойти к лошади, как ее поседлать. Казалось бы, что тут мудреного, забросил седло, подтянул подпруги, да и дело с концом. Ан нет. Во время седловки надо следить, чтобы под потник седла не попали какие-либо посторонние предметы, иначе беда: во время езды можно набить спину коня. Да и само седло следует класть умеючи. Не сразу на свое место закидывать, а опустить сначала на холку, потом подвинуть так, чтобы выпрямился подвернутый волос на спине. Правила вроде бы простые, не мудреные, но их надо знать и точно исполнять.

А уход за конем… Это же ежедневная круговерть. Кормить, поить, чистить боевого друга три раза в день. Дождь, снег, мороз, а лошадь надо вывести на улицу, на коновязь, замыть копыта, дать овса, напоить.

Ну и занятия, конечно, с утра до позднего вечера: основы джигитовки, умение ездить без седла и в седле, освоение шашки. Он до сих пор помнит упражнение по круговому вращению шашки. Постоянные тренировки закаляли кисть, делали ее подвижной и гибкой. А резкий взмах руки сверху вниз, чтобы клинок делал полный круг. Без освоения этого коронного приема невозможно представить кавалериста, тем более командира-конника. Ведь важно было не только овладеть мощным рубящим ударом по врагу, но при этом уберечь и собственную лошадь. Известно, что любое неловкое движение всадника могло стоить коню отрубленного уха или рассеченного крупа.

Всем этим кавалерийским премудростям Грошев научился в родном Карсунском клубе, а потом в военном училище.

Первое боевое крещение командир сабельного взвода лейтенант Виктор Грошев получил зимой сорок первого – сорок второго годов. В декабре кавалерийские дивизии кавкорпуса под командованием генерал-майора Льва Доватора сосредоточились в лесах под Кубинкой. Им была поставлена задача войти в прорыв, сделанный советскими войсками во вражеской обороне, и ударами по тылам 4-й немецкой армии содействовать наступлению наших частей в направлении города Руза.

После войны, уже в Военной академии им. М. В. Фрунзе, он узнает, как развивались события на фронте в целом. А тогда восемнадцатилетний комвзвода запомнил ледяную стужу, снега, метели и бои, бои… За деревни Житятино, Тимонино, Сафониху. Атаки конников в тылу армии для немцев были неожиданные, яростные, разгромные. Однако и кавалеристы несли большие потери. Тем не менее активные действия 2-го гвардейского кавкорпуса в значительной степени облегчили наступление 5-й армии генерал-лейтенанта Л. Говорова.

А потом был еще один рейд, в январе 1942 года. Корпус получил приказ овладеть железнодорожным узлом Шаховская, и дальше вести наступление на Гжатск. Там впервые лейтенант Грошев узнал, что такое пикирующие бомбардировщики «Юнкерс», броски по лесным дорогам и полям на полсотни километров за переход. И вновь ожесточенные бои за неизвестные села Куклово, Быково, Среда, стремительные налеты на немецкие гарнизоны, преследование отходящего врага.

В зимних боях сорок первого – сорок второго годов корпус понес большие потери и был выведен на переформирование в город Нудоль, что в Подмосковье. Из 36 молодых лейтенантов, прибывших из Чкаловского кавалерийского училища, в строю осталось всего 12 человек. Среди них был и Виктор Грошев. Из боев он вышел жив, здоров и невредим.

«Повезло», – подумал тогда комвзвода. Но он еще не знал, что война не любит везунчиков.

– Виктор Федорович! – сказал один из сотрудников ЦК. – Товарищ капитан!

Воспоминания отлетели, словно испуганная птица, и вновь перед ним строгий кабинет на Старой площади и двое в черных костюмах.

– У вас орден Отечественной войны первой степени.

– Да, это за рейд по тылам в сорок втором.

– Вы оказались там? – спросил тот, который помоложе.

«Он точно кавалерист или хорошо знает путь корпуса Доватора, – подумал Грошев. – Ибо человек, далекий от кавалерии, вряд ли поймет эту фразу, про то, что он оказался там. Где там? А ответ донельзя прост, если ты очутился в захлопнутой ловушке в зимних, заснеженных лесах Смоленщины».

Случилось это в ноябре 1942 года. Наши войска перешли в контрнаступление под Сталинградом, а Ставка Верховного для содействия этому успеху проводила частные операции. Одна из них – наступательная операции по ликвидации Ржевско-Сычевского выступа и разблокированию железной дороги Москва – Великие Луки.

К сожалению, немецкая разведка своевременно вскрыла сосредоточение наших сил, и действенного прорыва обороны не получилось. Ввод 2-го гвардейского корпуса был не обеспечен, и конники с большими потерями сами завершали прорыв. Группа кавалеристов корпуса в составе примерно трех с половиной полков ночью в конном строю сумела проскочить между опорными пунктами врага и вышла в тыл противника. Кавгруппу возглавил комдив полковник П. Курсаков. Она перешла к партизанским диверсионным действиям.

В составе этой группы со своим взводом оказался и лейтенант Грошев.

Позже о днях, проведенных в тылу врага, он будет вспоминать так: «Условия, в которых нам приходилось воевать, были крайне тяжелыми. Стояла суровая, морозная зима. Жили в шалашах, костры разжигали только днем. Ночью делать этого было нельзя, они могли привлечь внимание немецких летчиков. Почти два месяца не снимали с себя одежду.

Кончилось продовольствие. Изредка с самолетов нам сбрасывали сухари, колбасу, концентраты. Но основной пищей была конина. Варили ее часами, иначе не разжевать. От бескормицы начался падеж лошадей.

В ходе боевых действий появлялись раненые, больные. В одной из вылазок немецкая пуля попала мне в кисть руки. Ранение вроде бы и легкое, но рука распухла, болела, не заживала.

Решено было вывезти больных и раненых самолетами на Большую землю. Нас разместили в шалашах и в землянках заброшенной базы партизанского отряда „Сычевский“. Ждали самолеты, ночью жгли сигнальные костры, но они не прилетали.

Вместо них появились немцы. Местонахождение лазарета выдал сбежавший к фашистам предатель. Каратели окружили лагерь с трех сторон. Бой длился больше часа. Немногим, кто мог двигаться, удалось спастись».

Одну из групп раненых, которые были способны держать оружие, возглавили командир эскадрона Дьяченко и взводный Грошев.

«Пьяная орда, в которой немецкая речь перемешивалась с русской, стала просачиваться на территорию лагеря, – напишет в своих мемуарах командир кавалерийского полка полковник Савва Журба. – В землянки с тяжелоранеными полетели гранаты…

Слабодян, Рожков, Дьяченко, Грошев знали, что люди, которых они объединили, в плен не сдадутся и молить о пощаде не будут.

Раненые конники (многие из них передвигались с помощью самодельных костылей) залегли за поваленными соснами.

– Огонь! – скомандовал Слабодян.

Во врага полетели последние гранаты. Нападавшие несли потери.

Левее атаковала группа Дьяченко и Грошева. Противник стал отступать, и этой растерянности было достаточно, чтобы вырваться из кипящего ада в спасительный лес. Обессиленные, обходя вражеские засады, кавалеристы во главе со Слабодяном пять часов петляли по заснеженному лесу, пока не вышли на партизан из отряда „Мститель“.

К рассвету в партизанском лагере появилось еще двадцать человек под руководством Дьяченко и Грошева…»

Командование кавгруппы, узнав о трагедии с ранеными, прислало к партизанам связных, которые вывели конников к своим. Теперь они были вновь в составе родных эскадронов.

А вскоре пришел приказ кавалеристам на выход из тыла. Лейтенант Грошев был включен в состав оперативной разведгруппы штаба дивизии.

Бойцы и командиры передвигались только по ночам, стараясь не ввязываться в крупные огневые стычки с фашистами. Опергруппа, в которую входил Грошев, занималась поиском безопасных маршрутов, мест перехода через дороги.

Наступила третья ночь. Конники вновь были в дороге. Виктор шел в хвосте штабной колонны. По цепочке прошелестела команда: «Лейтенант Грошев с двумя бойцами, вперед!»

Пистолет в кобуре, автомат на груди, палка, которая помогала не застрять в глубоком снегу, – в руке. В таком виде предстал он перед начальником штаба дивизии. Выслушал приказ: выдвинуться в северном направлении и разведать обстановку. Начштаба предположил, что, возможно, они уже вышли к своим.

Грошев, его коновод Шепелев и еще один боец-разведчик двинулись вперед. Где-то вдалеке слышалась редкая стрельба, в воздух взлетали осветительные ракеты. Прошли с километр пути, пересекли две свежие лыжни, но людей не встретили. Возвратились и пошли по дороге, протоптанной колонной. Через некоторое время их остановил окрик:

– Стой, кто идет?

– Свои…

– Кавалеристы, что ли?

Стало ясно, что они вышли к своим. Дозор пехотинцев указал им путь к населенному пункту Бабоеды.

Так во второй половине января 1943 года конники возвратились из рейда по тылам врага. Газеты написали об их рейде как о коллективном подвиге. Многие были награждены. Лейтенанту Виктору Грошеву вручили орден Отечественной войны I степени.

После отдыха и пополнения их кавдивизия 2-го гвардейского кавкорпуса вновь оказалась на фронте. Их передали в состав Западного фронта. За шесть ночных переходов конники прошли свыше двухсот километров и сосредоточились за боевыми порядками 11-й гвардейской армии генерала Ивана Баграмяна. Здесь, в боях за город Карачев, помощник начальника штаба дивизии по разведке старший лейтенант Грошев получил два тяжелых ранения и контузию. После долгого лечения чудом остался в строю, умолил начальника госпиталя изменить первоначальный диагноз и был направлен в 3-ю запасную кавалерийскую бригаду, командиром маршевой роты.

Неоднократно пытался вернуться на фронт, но неудачно.

В 1946 году завершил обучение в Краснознаменной высшей кавалерийской школе им. С. М. Буденного. А в следующем году поступил в Академию им. М. В. Фрунзе. В 1950-м выпустился с дипломом и золотой медалью.

– Ну что, Виктор Федорович! Не застоялись вы в стойле? – усмехнулся сотрудник ЦК постарше.

Грошев удивленно взглянул на него.

– Я имею в виду, не засиделись на академической скамье. Как-никак пять лет учитесь с небольшим перерывом.

Своего коллегу поддержал другой.

– Боевой офицер, фронтовик, не устали по аудиториям… – сотрудник оборвал фразу.

– Штаны протирать, – откровенно и прямо продолжил Грошев. – В войска готов хоть завтра. Для этого и учился.

ЦКовцы удовлетворенно заулыбались.

– Что ж, это честно, по-офицерски. Только вот не все ваши товарищи так считают. Ладно, мы подумаем, как дальше с вами поступить.

Подумали. И решили не в Военно-дипломатическую академию их отправлять, а на высшие академические курсы офицеров разведки Генерального штаба. Учились год, но напряженно и интенсивно. Давали только иностранный язык и агентурную подготовку. «Даже марксистско-ленинской подготовки не было», – признался как-то Виктор Федорович.

Грошев окончил ВАК в 1951 году и сразу же его взяли в англо-американское управление ГРУ. Началась подготовка к зарубежной командировке.

…В 1953 году он выехал в Англию. Должность самая скромная – референт аппарата военного атташе. Виктор Федорович уже был майором, но ему приказали одеть капитанские погоны. Чтобы не вызывать вопросов и подозрений. Такое «понижение в звании» он воспринял спокойно: надо – значит, надо.

Никаких вербовочных задач не ставили. Да это и понятно: первая поездка за рубеж, да еще в Британию, надо было осмотреться, «въехать» в обстановку, набраться опыта.

Правда, несмотря на молодость и неопытность, ему дали на связь одну из самых ценных агентурных групп резидентуры – группу Орсена. Возможно, это случилось потому, что групповод был уже «матерым» агентом, работал с нашей разведкой еще со времен войны. В этот разведколлектив, кроме Орсена, входили трое ценных источников: один работал в министерстве вооружения, второй – в Центре, где разрабатывалось биологическое и химическое оружие, третий трудился в Портсмуте и занимался военно-морской тематикой. Жена Орсена исполняла обязанности связного.

По своим оперативным возможностям это была поистине фантастическая разведгруппа. Достаточно сказать, что двое агентов группы удостоились за свою работу высших наград Советского Союза – орденов Ленина, а также ордена Красной Звезды. И сегодня в музее ГРУ на одном из стендов выставлены их награды. Под ними скромная надпись: «Ордена агентурной группы лондонской резидентуры».

Бывая в музее, полковник в отставке Виктор Грошев подолгу задерживался у стенда. Да, действительно, замечательная была командировка. Приехав в Лондон референтом аппарата, Виктор Федорович стал помощником, а потом и старшим помощником военного атташе. Надо сказать, подобное встречается не часто. И хотя, как мы уже сказали, ему не ставились задачи по вербовке агентов (хватало дел по руководству группой Орсена), Грошев сумел привлечь к сотрудничеству руководителя одной из местных фирм. Ценен он был тем, что его компания занималась военными заказами.

Когда первая командировка подходила к концу, за успешную работу в Англии Виктора Федоровича представили к ордену. Однако представление попридержали, и Центр предложил на выбор: либо награда, либо квартира. Шел 1957 год. В Москве у Грошева ни кола ни двора. Он выбрал квартиру на Большой Молчановке. В двух комнатах жил сосед, тоже офицер-разведчик, а еще две достались Виктору. Что ж, как модно было тогда писать в газетах, заслуженная награда нашла героя.

После удачного зарубежного дебюта Грошева оставили в центральном аппарате ГРУ, в родном англо-американском управлении. Однако долго в Москве он не задержался. Уже через два года его вновь командировали в Лондон. Должность военного атташе по-прежнему занимал генерал Иван Ефимов, под руководством которого Виктор Федорович работал в первую командировку. Иван Павлович к разведке не имел ровным счетом никакого отношения. Он осуществлял представительские функции, а вот его старший помощник Виктор Грошев занимался агентурной деятельностью.

Думается, подобное распределение обязанностей не было секретом для спецслужб Великобритании. Подтверждением тому сообщения в британской прессе. Одно из них явно указывает на принадлежность Грошева к разведке.

«Вчера в газете „Санди телеграф“, – писали англичане, – была помещена примечательная фотография работников советского посольства в Лондоне… Неприметно, на заднем плане стоит полковник Грошев, кавалерист и помощник военного атташе. Это он… является ответственным за советскую разведку в Великобритании.

Серьезный, дружески настроенный мужчина, полковник Грошев крепко засел в Лондоне в качестве сотрудника ГРУ советской системы военной разведки. Между тем его начальник генерал-майор Ефимов продолжает отрицать, что его помощник занимается шпионажем».

Нет сомнений, что эта утечка в прессу сделана с легкой руки английской контрразведки. Но, как говорят, не пойман – не вор. Грошев действовал осторожно, умело, профессионально. Успешно провел вербовку ценного агента, который проходил службу в штабе Гринвичского арсенала. У него был доступ к материалам самой высокой секретности.

По итогам второй командировки Виктора Федоровича наградили орденом Красной Звезды.

И вновь – работа в Центре, сначала помощником начальника управления, потом начальником англо-канадского направления.

Служба, как говорится, шла своим чередом, и вот однажды вызывает его к себе начальник управления генерал Валентин Мещеряков. Они давно знали друг друга: в Лондоне Мещеряков приехал на смену Грошеву, когда у того закончилась командировка, а через два года было все наоборот – Виктор Федорович менял Валентина Ивановича. Теперь Мещеряков его начальник, но, несмотря на это, отношения у них оставались дружескими.

Словом, Грошев прибыл к начальству. Мещеряков усадил его и задал вопрос, который давно мучил и самого Виктора.

– Скажи мне, сколько ценных оценок за год получила канадская резидентура? – спросил генерал.

Он, разумеется, и сам прекрасно знал ответ на этот вопрос. Но, видать, хотел услышать столь занимательную цифру из уст Грошева.

– Да ее и произносить… – замялся Виктор.

– Вот именно, стыдно ее произносить. Восемь ценных оценок!.. Всего-навсего.

Начальник управления замолчал. Грошеву тоже нечего было сказать. Да и что тут скажешь.

– Значит так, – наконец после долгой паузы произнес генерал. – Принято решение послать тебя в Канаду военным атташе и руководителем разведаппарата.

Мещеряков пристально смотрел на Грошева, пытаясь понять, как воспримет его слова Виктор. Он воспринял их, как должно офицеру – с пониманием и благодарностью. Получив согласие, начальник управления предупредил.

– Учти, Виктор, Оттава – это тебе не Лондон. Городок по нашим меркам малый. Все как на ладони. Работать тяжело. Так что легкой службы не обещаю.

А он и не ждал легкой службы. Тогда на кой ляд его туда посылать?

«Канада, – вспоминал Виктор Грошев, – страна с особым контрразведывательным режимом, – КРОшники работают жестко и профессионально, покрепче, чем в Англии. Местные живут достаточно обеспеченно, и найти, завербовать человека на материальной основе очень тяжело, а на идейной практически невозможно. Там запросто сломаешь себе шею и вербовку не проведешь.

После предательства Гузенко столько лет прошло, а там все его помнили и на нас косо смотрели. Оттава действительно городишко маленький. Куда ни поедешь, все тебя видят.

В Лондоне три аппарата атташе, в Канаде – один, и тот небольшой. Тем не менее мы за дело взялись крепко. За первый год резидентура дала 36 ценных оценок, провели две вербовки».

Таким же напряженным был и следующий год. А в 1970-м случилось несчастье. От перегрузок, волнений у резидента Виктора Грошева не выдержало сердце, случился инфаркт. Его срочно поместили в канадский госпиталь. Круглосуточно у его постели дежурили сотрудники посольства, аппарата военного атташе. Как только стало возможным переправить его в Советский Союз, на самолете доставили в Москву. Сначала лечили в госпитале им. Мандрыка, потом был реабилитационный период. А вскоре, после выхода на службу, его пригласил к себе начальник управления кадров генерал Изотов. У него в кабинете уже находились генерал Валентин Мещеряков и начальник медслужбы ГРУ Яков Брюханов.

С «главным врачом» военной разведки Виктор Федорович был знаком давно, еще с фронта. Они служили в одной дивизии. Яков Васильевич командовал медицинским эскадроном.

– Мы хотели бы с вами побеседовать, – начал издалека Изотов. – Дело в том, что замены пока нет. Не смогли бы поехать снова в Канаду. Ненадолго. Месяца на три-четыре…

Грошев согласился. Быстро собрался, на самолет и в Оттаву. Конечно, эта поездка не ограничилась тремя месяцами, и в работу пришлось впрягаться по полной. Ведь он руководитель разведаппарата и не в турпоездку сюда приехал. Через восемь месяцев ему, наконец, нашли замену, он возвратился на Родину и тут его догнал второй инфаркт. Опять госпиталь им. Мандрыка.

Когда возвратился на свое рабочее место в ГРУ, уже сам ждал вызова в кадры. Генерал Изотов вновь пригласил его к себе на беседу. Всесильный кадровик по-прежнему был внимателен, но речь генерала прозвучала как приговор.

– Думаю, вы понимаете, что уже не перспективны для зарубежной работы, – сказал он.

Конечно же, Виктор Федорович понимал это, как никто другой. Было обидно и горько, но кадровик оказался прав: какой из него теперь резидент с двумя инфарктами.

– Не хотите поработать в академии? – предложил Изотов. – Знаний, опыта у вас достаточно.

Так он оказался в Военно-дипломатической академии, на первой кафедре. А когда в 1979 году уволился с военной службы, перешел в другое подразделение, в научно-исследовательский отдел, и отработал там еще 26 лет. За эти годы подготовил много научных работ, монографий, провел исследований. Среди них и специальные работы, такие, к примеру, как «Доброжелатели и их использование в разведке», и исторические – книга о легендарном начальнике разведуправления Красной Армии Якове Берзине. Учебные пособия, написанные Виктором Федоровичем Грошевым, и сегодня помогают в подготовке новых поколений разведчиков.

Комбриг по имени Октябрь

Казнь фашистского наместника Гитлера в Белоруссии Вильгельма Кубе, без сомнения, является одной из самых громких и дерзких операций Великой Отечественной войны. Участницы уничтожения фашистского палача Мария Осипова, Елена Мазаник, Надежда Троян были удостоены высокого звания Героев Советского Союза и стали известными на всю страну. Об этом подвиге партизан написаны книги, многочисленные статьи, сняты документальные и художественные фильмы, проведены тщательные исследования. Казалось, не осталось никаких загадок в этой героической истории.

Оказывается остались. Сегодня доподлинно известно, что подобраться к Кубе пытались многие. И потом, когда он был взорван, разгорелись нешуточные страсти, настоящее противостояние между военной разведкой и НКВД. Каждая из этих служб претендовала на лавры победителя.

Марию Осипову на Лубянке допрашивали всесильный начальник Смерш Абакумов, министр госбезопасности Белоруссии Цанава. Но Осипова оказалась крепким орешком. Она твердо стояла на своем: «Нами руководила воинская часть, где начальником Федор Федорович Кузнецов». То есть речь шла о военной разведке. Однако не сам же генерал-лейтенант Кузнецов выезжал в леса под Минском, чтобы проинструктировать Осипову. По его поручению эту спецоперацию готовил малоизвестный Дмитрий Ильич Корниенко (партизанский псевдоним Дима). Его настоящее имя Давид Ильич Кеймах, воинское звание – капитан, должность – командир разведывательно-диверсионной бригады.

…На дворе стоял июль 1941 года. Старший инженер научно-исследовательского института артиллерийских приборов РККА Давид Кеймах возвращался с работы. На остановке вошел в трамвай и увидел сидящего на заднем сиденье начальника отдела их института Григория Линькова. Тот приветливо махнул рукой, приглашая присесть рядом. Кеймах опустился рядом.

– Ты что такой угрюмый, Давид?

– И не спрашивай, Григорий Матвеевич, – отмахнулся Кеймах. – Ходил в военкомат. На фронт просился.

– Не взяли?

– Нет. Сказали, у вас бронь, Давид Ильич. Да и здоровьем слаб.

Линьков ничего не ответил на это. Промолчал. А Кеймах с надеждой посмотрел на старшего товарища. Ходили слухи, что Линьков наконец добился своего: настойчиво писал одно за другим заявления в ЦК ВКП(б), а потом – на имя И. Сталина. Это возымело действие. Его отправили в распоряжение Разведуправления Генштаба Красной Армии. Григорий Линьков участвовал в партизанском движении в Гражданскую войну, в прошлом охотник, прошел спецподготовку в качестве командира партизанского отряда. Позже все это позволило ему стать одним из видных руководителей партизанской борьбы в тылу врага.

Кеймах прямо спросил Линькова о формировании партизанского отряда в тылу врага. Тот не стал отрицать и сообщил, что подбирает комиссара. «Возьми меня», – попросил Давид. «Пиши рапорт!» – был ответ. Позже Линьков вспоминал: «Комиссаром всякого не возьмешь: мало, чтобы человек был храбр, честен, умен, он должен обладать острым даром обаяния, уметь доходить до самого сердца бойца». Кеймах обладал этими качествами. Вскоре его назначили комиссаром отряда, он взял себе псевдоним – Корниенко (фамилия друга, старого коммуниста), а имя – Дмитрий.

Давид Ильич родился 7 ноября 1906 года в Одессе в семье сапожника и портнихи. Жили скудно, грамоте учился у старших братьев, был с детства трудолюбив, настойчив. Рано начал работать учеником повара, одновременно учился на рабфаке. В восемнадцать лет стал комсомольцем, был пионервожатым. Заведующий столовой, где работал Давид, узнав, что Кеймах родился в день Октябрьской революции, назвал его Октябрем. Теперь на работе все стали его так называть, и даже в комсомольском билете записали: Кеймах Октябрь Давид Ильич.

Давид был типичным представителем молодежи того времени. Без отрыва от работы учился на рабфаке, был депутатом Одесского горсовета. В 1927 году поехал в Москву как делегат VII Всесоюзного съезда профсоюзов работников питания. С 1929 года – член ВКП(б). Давид поступил в Московский электромашиностроительный институт (переименованный в Московский институт связи). Одновременно был практикантом-рабочим на электрозаводе и заводе «Динамо», секретарем парторганизации.

В новом, 1930 году Давид женился на студентке того же института Галине. Через год родилась дочь Валя. В 1932 году он был зачислен в аспирантуру, работал одновременно ассистентом, а затем преподавал электротехнику. Вскоре его назначили завучем, а позже – директором Центральных курсов повышения квалификации инженерно-технических работников института.

В 1938 году, после окончания аспирантуры, Давид был призван на военную службу и в звании младшего лейтенанта зачислен в 22-й запасной артиллерийский полк. Но в связи с обострением туберкулеза отозван из части и направлен старшим инженером в Научно-исследовательский институт артиллерийских приборов РККА.

…В августе в лагере при разведотделе Западного фронта партизаны прошли спецподготовку. В ночь на 17 сентября 1941 года отряд Линькова, сформированный из 54 человек, на 8 самолетах ТБ-3 вылетел в направлении белорусского Полесья. Снарядили отряд хорошо: боеприпасы, взрывчатка, радиостанции, продовольствие, медикаменты и т. д. были упакованы в 21 грузовой мешок. Главные задачи – ведение разведки по территории Белоруссии, организация диверсий на железнодорожных и шоссейных магистралях. К сожалению, обстоятельства сложились так, что десантирование, по словам Димы, прошло «крайне неудовлетворительно». Отряд был десантирован не там, где намечалось, с большим разбросом, в радиусе 100 км от Орши до Березины. Был сильный ветер и непогода. Два самолета повернули обратно, четыре – пропали. Во вражеский тыл были выброшены всего 35 человек. Пропал весь груз с рацией, погибли радисты с шифрами. Эти обстоятельства крайне затруднили сбор отряда.

Григорий Линьков (псевдоним Батя), будучи знатоком леса, охотником, долго блуждал в поисках людей, пока не встретил своих.

Кеймаху повезло. Четыре дня искал он своих в районе высадки, шел в район предполагаемой базы без карты, пытаясь найти местных партизан. Наконец, в деревне Пуськи встретил трех своих бойцов: Битлова, Захарова, Ковалева, позже других, а также десантника Аминева с группой окруженцев. Другой присоединившейся группой стал отряд батальонного комиссара Антона Бринского. В числе этих 25 человек был старший лейтенант Василий Щербина, чья разведгруппа погибла. Затем нашлись еще семь десантников и 24 окруженца, а также отряд из 30 человек во главе со старшим лейтенантом Басмановым.

За эти недели Дима сформировал отряд. А спустя некоторое время был найден и командир Линьков. Комиссар представил Бате действующий отряд численностью более 100 человек.

Дима любил людей, был с ними прост, его слова не расходились с делами. Батя позже будет вспоминать: «Особенно любила Кеймаха молодежь. В лагере на отдыхе он всегда был окружен ребятами, разговаривал с ними, шутил, они поверяли ему свои самые задушевные тайны. Он умел вовремя поговорить с человеком, вовремя помолчать, вовремя поддержать… Однако панибратства он никогда не допускал: его любили и уважали, подчинялись ему беспрекословно и охотно. Авторитет Давида держался еще на том, что он и в бою был впереди подчиненных».

До восстановления связи с Москвой деятельные и энергичные командиры не теряли времени. Батя, будучи опытным партизанским командиром, не засиживался на одном месте, а постоянно переходил с одного места на другое. В населенные пункты заходили редко, посылая два-три человека за продуктами, а когда немцы нападали на след, устраивались многокилометровые марши. Партизаны уходили на запасные базы, запутывали следы. Такая тактика сохраняла жизнь людям.

В начале ноября 1941 года немцы провели против отряда Бати карательную операцию. Пришлось отходить в глубь Березинских болот. Было холодно, сыпал снег, партизаны проваливались в вязкую жижу по колено, по пояс. Мокрая одежда мерзла, коробилась, хрустела на каждом шагу. Диме с его больными легкими было тяжелее других. Когда выбирались на лесной островок, делали привал. Есть было нечего, кипятили воду с болотной травой. Трое суток партизаны в болотах реки Березины, уходя от преследования немцев, искали щели в гитлеровском кольце. Руководством отряда было решено разбить его на группы, заставив врага распылить свои силы по разным направлениям, уходить в труднопроходимые места.

В Центр, к своим, через линию фронта были отправлены, одна за другой, три группы для доклада о деятельности отряда Бати и установления связи с Москвой.

Кеймах со своей группой вышел из окружения. Связь с Батей была прервана, так как некоторые группы погибли, базы были уничтожены.

Переход через линию фронта был трудным. В своих записях, уже в Москве, Давид напишет: «Карты не было. Шли с проводниками, двигаясь днем лесом, ночью – по дорогам. В большинстве деревень Белоруссии и Смоленской области была местная полиция. Почти ежедневно были стычки с карателями, теряли людей. Начались холода. Продовольствием разживались за счет противника, иногда просили у населения… Дима строго предупредил ничего не брать в деревнях самовольно». И далее запись: «Продвигаясь дальше, мы встречали хороший прием со стороны населения».

Полтора месяца группа пробиралась к фронту, оставляя раненых в деревнях и других партизанских отрядах. В это время шла битва за Москву. Наши войска отогнали немцев от столицы. 15 января 1942 года Дима с оставшейся группой из пятнадцати человек перешел линию фронта. Добравшись до Москвы, доложил Центру о боевых действиях отряда Бати. Оказалось, что Щербине с частью отряда удалось тоже перейти линию фронта, а из посланных Бринским трех групп в живых остался лишь один майор Диканев. Он добрался до Москвы в конце февраля.

Два месяца в Москве пролетели быстро: отчеты, лечение, учеба и отбор людей для выполнения новых заданий. Жена Галина и дочь Валя были эвакуированы в глубь страны, и увидеться с родными Давиду Ильичу не удалось. Остались письма, которые он писал жене и дочери перед вторым вылетом в тыл врага. Это исторический документ, живое слово солдата. Вот письмо к дочери.

«Валенька, дорогая моя девочка! Очень соскучился по тебе. Хотел бы тебя видеть, но, к сожалению, сейчас это невозможно. Фашисты находятся на нашей земле и их нужно скорее изгнать из всех мест, куда они проникли, вот твой папа в числе миллионов бойцов дерется с фашистской гадиной, чтобы не дать им возможности издеваться над нашими стариками, матерями и такими детьми, как ты.

А ты, дорогая Валюшка, в свою очередь, помогай родной стране в скорейшей победе над врагом, учись прилежно и хорошо, крепи и закаляй свое здоровье и всем сердцем ненавидь фашистских извергов. Помогай маме.

Как ты учишься? Как твое здоровье?

Дорогая моя дочурка, крепко-крепко целую тебя.

Твой папа».

А так он писал жене:

«Галинька, дорогая! Мне не удастся здесь много побыть и тебя увидеть. Наверное, даже не дождусь твоего письма. Ты не горюй, что мы сейчас не увиделись. Держи себя крепко и Валюшу нашу расти в ненависти к фашистским мерзавцам. О, если бы я тебе рассказал, что творят эти цивилизованные дикари! Но уж и мы им тоже житья не даем, особой любовью мы у них не пользуемся. Вот и сейчас опять отправляюсь на них, чтобы не дать им ни минуты покоя ни днем, ни ночью».

В марте 1942 года Центр вторично послал в тыл врага Давида Кеймаха с группой из пяти человек. Разведчики удачно приземлились на территории Белорусского государственного заповедника. Через три дня они вышли на базу Бринского. Встреча была радостной и теплой. С Димой прилетели Василий Щербина (Бородач), инструкторы минно-подрывного дела Семен Климашин, Яков Каждан и радист Николай Золочевский. Также привезен был груз (четыреста килограммов тола, мины, другие боеприпасы и т. д.). Дима шутил: «Говорят, комиссар – душа отряда. Ну, а как же без тела существовать? Душе без тела неудобно, даже неуютно, как-то нехорошо. Вот мы и стремились с небес на землю».

С прибытием Кеймаха, Щербины и других наступил новый этап в жизни отряда. Наличие связи с Центром обеспечивало помощь оружием, взрывчаткой, специалистами, возможность передачи и получения важных данных, указаний из Москвы. Центр нацелил отряд не только на выполнение разведывательных задач, но и на оказание всесторонней помощи местным патриотам в развертывании партизанского движения.

Щербина и Кеймах после удачного приземления направились на участок, где проходила железнодорожная магистраль, снабжавшая фашистские войска, осаждающие Ленинград. Отряд, выросший до двухсот человек, был разбит на боевые группы, которые рассредоточились вокруг дороги Вильно – Молодечно – Полоцк, и начали активную боевую деятельность.

Численность отрядов росла, и они объединились под общим оперативным руководством в бригаду, налаживались надежные связи с населением. На их боевом счету были уже два десятка пущенных под откос эшелонов противника, уничтожены несколько десятков машин и самолет, взорвано одиннадцать мостов.

В середине лета бригада по приказу Центра перебазировалась южнее Минска.

23 сентября 1942 года с миной в руках погиб комбриг Василий Щербина, обучавший минеров. С ним погибли несколько бойцов. Дима радировал в Центр 25 сентября 1942 года: «При взрыве мины трагически погиб старший лейтенант В. Щербина. Большая утрата! Ходатайствую о присвоении ему звания Героя Советского Союза…»

Указом от 20 января 1943 года Щербина В. В. посмертно был удостоен этого звания.

Командование бригадой принял Дима. Его бригада действовала в Минской, Барановичской, Витебской областях. Дима докладывал в Центр:

«13 октября. На Минском аэродроме насчитывается до 40 транспортных и разведывательных самолетов противника».

«24 декабря. На ваш запрос о достоверности данных о переброске 40 000 фашистских солдат через Минск на Слуцкое шоссе докладываю, что подсчет велся во время прохождения войск через город. Данные подтверждены сведениями, полученными нами в штабе рейхскомиссариата».

«24 декабря. У деревни Латыно Заславского района захвачен совершивший вынужденную посадку гитлеровский двухмоторный самолет, принадлежащий командующему СС и полиции Центральной России. Штаб в Могилеве».

Центр 31 января 1943 года поздравил Д. И. Кеймаха с награждением орденом Ленина.

Комиссаром бригады стал старший политрук Харитон Хатагов (Юсуп). К этому времени бригада Димы по приказу Центра перебралась ближе к Минску. Проводился комплекс боевых мероприятий, налаживалась связь с местными жителями-железнодорожниками. Партизаны вышли на Минское подворье.

В семье Давида Ильича хранятся воспоминания партизанки Нины Слюсаренко (до замужества Бабынькиной). В отряд ее вместе с Александрой Долмат партизаны вывезли из Минска после выполнения спецзадания. (Им удалось уничтожить более двухсот фашистов в феврале 1943 года.) Встречу с командиром Нина Ивановна описывает так: «Запомнилось его лицо, чистое, белое. Волосы густые каштановые, кудри волнами зачесаны назад. Под густыми бровями выделялись большие красивые карие глаза. Лицо завершали усы. Это они придавали общему обаянию и красоте солидность. А тут еще портупея, планшет, осанка… Все у него было до простоты простое. Валенки, кирзовые сапоги как у всех, обыкновенный полушубок, брюки и гимнастерка из простого сукна были изрядно потертыми. Спал где и все, ел что и все… Никакого высокомерия, никогда не слышала раздраженного тона, повышенного голоса. Никто не видел его озлобленным. Уставшим – да, но всегда уравновешенным…»

О первой благодарности, объявленной командиром, Нина Ивановна скажет: «Больше таких слов о себе и о своей работе я уже не слышала. И в заключение такая чудесная фраза: „Чтобы сохранить бодрость духа у своих бойцов, Дмитрий Ильич пользовался оружием своего ума – шуткой“».

Не только шутка и остроумие отличали его, Димовцы помнят, как командир любил песни, как сам прекрасно пел. А заключительным аккордом в его собственной боевой песне стали разработка плана и организация казни ставленника Гитлера в Белоруссии Вильгельма Кубе.

Уничтожить генерального комиссара Белоруссии Вильгельма Кубе! Так звучала задача Центра. Перед полетом в тыл, в Москве, в Разведуправлении он читал биографию врага белорусского народа комиссара Кубе. Но и представить себе не мог, что получит такой приказ.

Итак, родился палач в Глогау. Изучал историю. Был секретарем консервативной партии в Бреслау. В двадцать восьмом вступил в национал-социалистическую партию и вскоре возглавил ее фракцию в парламенте Пруссии. С тридцать второго года в СС, группенфюрер, активный фашистский деятель. В сорок первом направлен в Минск. Ему поручено насаждать «новый порядок». И тут он сильно преуспел: виселицы на площадях городов, людей отлавливают на улицах и расстреливают. В Минске создано еврейское гетто, концлагерь «Тростинец», где постоянно истребляются люди. Это ему принадлежат слова: «Надо, чтобы только одно упоминание моего имени приводило в трепет любого русского и белоруса, чтобы у них мозг леденел, когда они услышат: Вильгельм Кубе».

Что ж, и действительно леденеет. 7 ноября 1941 года, в годовщину Октябрьской революции, Кубе приказал схватить и расстрелять 15 тысяч минчан. Эсэсовцы рыскают по городам и селам Белоруссии, выискивают голубоглазых и светловолосых детей и вывозят в Германию, давая им новые имена. Какие злодеяния запланировал генкомиссар Кубе на завтра, на послезавтра? Он давно уже заслужил смертный приговор. Но вот как его привести в исполнение.

Задача архисложная. Знал бы Центр, как охраняют этого Кубе.

Тогда Давид Кеймах еще не знал, что подобный приказ из Москвы получил не только он.

Несколько групп, независимо друг от друга, охотились за палачом. Организацией покушения на гитлеровского наместника занимались городские подпольные группы. Кубе и его охрана знали это. Он жил в постоянном страхе перед нависшим возмездием, окружил себя усиленным конвоем, менял маршруты, ездил на разных машинах… Было разработано много вариантов его уничтожения. Но наиболее верный путь достижения цели выбрал Дима и добился успеха. Давид Ильич верил, что среди прислуги Кубе кроме предателей должны быть честные советские люди, которых крайняя нужда и голод заставили идти на эту работу. Вот среди них и надо искать того, кто сумеет выполнить приговор народа.

В феврале 1943 года Дима встретился с руководителем одной из подпольных групп Минска – Марией Осиповой (по кличке Черная), которая еще с осени 1942 года была связана с бригадой Димы. Она имела высшее юридическое образование, была серьезной и мужественной женщиной, членом Верховного суда Белоруссии, вела активную подпольную работу. В начале июня в Минск прибыл зондерфюрер Карл Борман, брат заместителя Гитлера по партии Мартина Бормана. Подпольщикам удалось подложить мину в его машину, и Бормана вместе с охраной разнесло на куски. В Минске начались массовые проверки документов, подпольщики и партизаны насторожились. Осипова поспешила в отряд с сообщением о возможном приезде в Минск верхушки оккупационных властей.

22 июня 1943 года в городском театре проходила торжественная церемония – «Праздник освобождения», ожидали самого Кубе. В театре достойно встретили «гостей»: вечером взорвалась мина, были убиты свыше тридцати и ранены более ста офицеров, но Кубе там не оказалось. Выполняя поставленные боевые задачи, Кеймах продолжал поиски подходов к Кубе, тщательно изучал все места, где бывал гауляйтер, систему его охраны, прислугу. Осипова также получила задание Димы по поиску путей подхода к фашистскому палачу. Одной из горничных, работающих в резиденции Кубе, была Елена Мазаник. Ее и посчитали самой подходящей кандидатурой, и не ошиблись.

Деревенская девчонка, сирота, Елена Мазаник не боялась никакой работы. Война застала ее в Минске. Она работала уборщицей, затем официанткой в офицерском казино. По рекомендации хозяйки казино, а затем и адъютанта Кубе (где он бывал и неоднократно видел ее) была принята горничной в особняк Кубе. Она единственная из прислуги имела право выхода из особняка домой на ночь.

Осипова, вернувшись в Минск, встретилась с вырвавшимся с помощью подпольщиков из плена командиром Красной Армии Николаем Похлебаевым. Ему удалось войти в доверие к оккупантам – он стал директором кинотеатра, был знаком с сестрой Елены Мазаник Валей Щуцкой. По просьбе Осиповой он обещал устроить им встречу.

На следующий день, преодолев пятьдесят километров, Осипова уже докладывала Диме и прилетевшему в июне 1943 года из Москвы его заместителю Николаю Федорову (Колоколу) о том, что нашла нужного человека, имеющего связи среди приближенных Кубе и его прислуги. Этот человек выражал желание встретиться с командиром отряда.

Дима поручил Федорову и Хатагову принять Похлебаева, и тот организовал встречу Осиповой с Мазаник. При встрече Елена Мазаник высказала сомнение. К ней приходили и другие люди, просили помощи в организации покушения на Кубе. Боясь провокаций, она им отказывала, считая, что это может быть проверкой гестапо. Мазаник хотела увидеться с командиром отряда. На встречу должна была пойти сестра Мазаник Валя Щуцкая, так как Елена не могла надолго отлучаться из особняка Кубе.

27 августа Мария Осипова и Валя Щуцкая встретились с Кеймахом и Федоровым. Валя сидела в их землянке и рассказывала о сестре, о себе, о людях, которые их окружают. Кеймах поинтересовался распорядком дня в семье Кубе. Двое суток провела Валя в бригаде Димы, слушала Москву, читала советские газеты и убедилась, что Осипова действует от имени партизанского командования и минского подполья. И только после этого Мазаник полностью доверилась Осиповой.

Кеймахом был тщательно разработан детальный план проведения операции, начиная от средств выбора казни, исполнения и до отхода участников, которых надо было вывезти в партизанскую зону. Изучен распорядок дня Кубе и принято решение уничтожить палача с помощью мины. По плану мина должна была быть поставлена на боевой взвод, с тем чтобы взрывное устройство сработало ровно через сутки. Мина была доставлена самолетом из Москвы, проверена подрывниками. Осипову обучили обращению с ней. Все было согласовано и уточнено с Кеймахом и Федоровым. Осипова с большим трудом пронесла мину из отряда в Минск и проинструктировала Мазаник, как ее устанавливать. Та сумела доставить ее в особняк и поместить под матрац кровати в спальне Кубе.

В ночь с 21 на 22 сентября 1943 года произошел взрыв в особняке, и палача Вильгельма Кубе не стало. Приговор народа был приведен в исполнение, а в Германии объявлен трехдневный траур по случаю гибели Кубе.

Давид Ильич всего за неделю до завершающего этапа операции был вызван в Центр на совещание с группой партизанских командиров. Еще 12 сентября, накануне вылета, Давид Ильич и Николай Федоров встретятся с Николаем Похлебаевым, долго будут обсуждать детали предстоящей операции. При отлете Федорову, два месяца назад прибывшему в отряд, было поручено действовать по уже разработанному плану и довести задуманное до конца.

Но Кеймах уже не мог знать, что его планы сбудутся. 13 сентября 1943 года, на самолете пересекая линию фронта с большой группой партизанских командиров, он погиб. Фашисты засекли самолет, пытались его посадить, им это не удалось, и тогда машину сбили.

Семье Давида Ильича было сообщено о скором его прилете. Жена с дочерью долго ждали этой встречи, но только в марте 1944 года, почти через полгода, они узнали о гибели отца и мужа. 26 марта 1944 года семья получила извещение:

«Ваш муж: капитан КЕЙМАХ Давид Ильич, уроженец гор. Москва (?), в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит 13 сентября 1943 г. и похоронен в районе Великие Луки».

Имя Давида Ильича Кеймаха выбито на плите военного мемориального братского кладбища в городе Великие Луки.

29 октября 1943 года Е. Мазаник, М. Осипова и Н. Троян были удостоены звания Героя Советского Союза, Н. Федоров и В. Щуцкая награждены орденом Ленина.

Николай Похлебаев, шофер Коля Фурц, вывозивший исполнителей акции, и другие участники были схвачены и замучены гестапо.

Майор Н. Федоров погиб в Польше в 1944 году. Ему посмертно присвоили звание Героя Советского Союза за партизанскую боевую деятельность.

Г. Линьков, А. Бринский, В. Щербина удостоены звания Героя Советского Союза.

Д. Кеймах посмертно был награжден орденом Отечественной войны I степени.

«Не нужен мне берег турецкий…»

Осенью 1939 года в полк связи, дислоцированный на окраине города Куйбышева, прибыл командующий Приволжским военным округом. В полку к приезду высокого начальства готовились тщательно – драили, мыли, красили. Еще бы, командующий приезжает нечасто, опростоволосишься – запомнит надолго.

В день прибытия командующего во внутренний наряд по ротам и дивизионам назначили лучших, самых бойких, грамотных красноармейцев. По радиодивизиону дежурил красноармеец Виктор Бочкарев. Он и встречал делегацию из штаба округа.

Когда командующий, начальник штаба, командир полка вошли в казарму дивизиона, Бочкарев, как положено по уставу, подал команду, рубанул навстречу строевым шагом и четко, без запинки доложил. Он вел себя настолько естественно и уверенно, что командующий удивленно хмыкнул. Обычно красноармейцы тушевались, терялись, с трудом выдавливали из себя слова доклада, а тут этакий удалец. Ему прямо-таки и море по колено.

– Силен, – командующий округом улыбнулся, оглянулся на командира полка. Ему явно нравился красноармеец. – Бравый парень!

Комполка словно того и ждал. С гордостью доложил:

– Он у нас еще и полиглот, товарищ командующий.

– Да? И сколько языков у вашего полиглота в запасе?

Красноармеец, взяв под козырек, принялся перечислять:

– Английский, немецкий, французский…

Брови командующего подскочили вверх. А Бочкарев тем временем продолжал:

– Румынский, испанский и… эсперанто.

– Даже эсперанто?

Командующий был явно удивлен. Он пожал руку полиглоту и вышел из казармы. На крыльце кивнул начальнику штаба:

– Ты бы пригляделся к парню, Александр Иванович. Толковый хлопец.

Что ж, приказ есть приказ. Начштаба пригляделся. Через неделю в полк пришла телеграмма. Было велено откомандировать красноармейца Бочкарева в распоряжение разведотделения штаба Приволжского военного округа. Командир полка только развел руками: называется, похвалился. Так Виктор Бочкарев попал в разведку.

Повинуясь приказу, прибыл в разведотделение штаба округа. Его проверили на знание языков и, вполне удовлетворившись уровнем подготовки, посадили за перевод немецкой прессы. Он делал обзоры германских газет и журналов для доклада командованию округа, помогал составлять таблицы тактико-технических данных техники и вооружения вермахта, вел карту дислокации вооруженных сил Германии на территории страны и в Европе.

Однако и в округе Бочкарев задержался недолго. Видимо, кто-то из его начальников, подобно командиру полка, похвалился полиглотом перед московским шефом. И уже в начале 1940 года его переводят в Москву, в 5-е управление РККА – так в ту пору именовалась военная разведка.

Для своих неполных 24 лет Бочкарев был удивительно разносторонне подготовленным: владел шестью иностранными языками, знал радиодело, имел опыт журналистской работы. Был отменно развит физически – альпинист, велогонщик, лыжник, пловец. Имел жизненный опыт – после школы работал котельщиком на машиностроительном заводе, транспортировщиком в литейном цехе на вагоностроительном, бетонщиком на строительстве жилых домов, ходил матросом на речных судах Днепровского пароходства.

Жизнь заставляла тогда рано взрослеть. Отец Виктора – фронтовой хирург, начальник госпиталя, умер от тифа еще в 1921 году, когда ему не исполнилось и шести лет.

С тех пор они жили с мамой. Жили тяжело, голодно. Так что подрабатывать пошел рано. Еще мальчишкой чистил снег на железнодорожной станции, разгружал вагоны, продавал книги на толкучке, подряжался на тачке подвозить продукты на рынок. Кстати, трудовая закалка, обретенная еще в детстве, юности, не раз его потом выручала на долгой жизненной стезе.

Вот таким, молодым и в то же время достаточно опытным для своих лет, предстал Бочкарев перед взором Героя Советского Союза, начальника военной разведки генерал-лейтенанта Ивана Проскурова.

Виктор знал: генерал – летчик-ас, храбро воевал в Испании, за что и был удостоен Золотой Звезды Героя.

Проскуров встретил молодого сотрудника приветливо, рассказал, как участвовал в боях с фашистами, поинтересовался, приходилось ли Бочкареву попадать в сложные, опасные ситуации. Виктор понимал: все, что случалось с ним, ни в какое сравнение не идет с боевыми подвигами Проскурова, но, как говорится, что было, то было. Об этом он и поведал генералу – как тушил пожар ночью, на Днепре, когда загорелся пассажирский пароход, как во время дальнего лыжного перехода с группой комсомольцев попали в снежный буран и едва не погибли, но Виктору удалось спасти ребят. А еще было сложное восхождение на одну из горных вершин Кавказа.

Проскуров все это время внимательно слушал Бочкарева. Когда Виктор замолчал, генерал еще раз уточнил:

– Так сколько, говорите, у вас языков?

– С эсперанто шесть… Естественно, я не считаю украинский. Он мой родной, как и русский.

– А зря не считаете украинский. Он нам очень может пригодиться, – в задумчивости произнес генерал. – Значит, у вас, Бочкарев, еще и румынский? Хорошо.

Видимо, начальник военной разведки строил свои далеко идущие планы.

– А радиодело где вы изучили?

– Проходил службу в полку связи.

Их беседа длилась более двух часов. В конце Проскуров предложил Бочкареву с учетом знания немецкого и румынского языков, радиодела поработать в качестве разведчика-нелегала на территории Румынии. Попросил не торопиться с ответом. Но Виктор долго не думал. Через несколько дней он дал свое согласие. Началась подготовка к работе за рубежом.

С ним немало работали опытные военные разведчики полковники И. Большаков и А. Коновалов.

Весной 1940 года он уже во Львове, в распоряжении начальника оперативной группы, выполняет особое задание Центра.

Обстановка на западной границе меняется быстро. В сентябре наши войска переходят советско-румынскую границу и занимают территорию Северной Буковины и Бессарабии. И Виктор Бочкарев, уже в форме офицера погранвойск, движется в составе танковой части. У него теперь другие задачи.

В конце 1940-го его отзывают в Москву, а в январе нового, 41-го он уже оперативный офицер пограничного разведпункта в Каунасе.

В зону ответственности разведпункта входил участок советско-германской границы, проходивший по территории Литвы. Его охраняли три погранотряда войск НКВД СССР.

Офицеры пограничного разведпункта непосредственно взаимодействовали с разведотделом 12-й армии.

К сожалению, сделать удалось немного. В распоряжении разведчиков было всего полгода. Начинать пришлось, по существу, с нуля, на пустом месте. Было завербовано несколько курьеров, которых готовили к нелегальной работе в случае осложнения отношений с Германией. Их перебросили через границу, потом вывели обратно. Хотя сделать это было крайне сложно. У немцев на той стороне хорошо работали осведомители, да и население приграничной зоны зорко следило за появлением новых людей.

В середине июня 1941 года Бочкарева срочно вызвали в Москву. По прибытии он явился к начальнику отдела полковнику Кузнецову, доложил об обстановке на литовском участке советско-германской границы. Рассказал, что знал, прямо и без утайки: отмечается крупное сосредоточение немецких войск, готовых к началу боевых действий. Добавил, что, по разведданным агентуры их пункта, местное население, да и солдаты вермахта, только и говорят о скором начале войны против Советского Союза.

Судя по всему, Бочкарев своим докладом озадачил полковника. Тот приказал об обстановке на границе не распространяться и попытался успокоить Виктора, мол, скорее всего сосредоточение немецких войск в Восточной Пруссии связано с выводом их на отдых после завершения военных действий в Европе. А разговоры о войне распространяются противниками советско-германского пакта о ненападении конечно же в провокационных целях.

Больше полковник не стал говорить о положении на границе, а перешел к делу. А дело было таково – лейтенанту Бочкареву приказали получить у начфина Разведуправления крупную сумму немецких марок, польских злотых и советских рублей и доставить их начальникам трех разведпунктов – во Львове, Бресте и Каунасе.

Бочкарев попросил выделить в помощь ему сопровождающего, однако вместо этого лейтенанту вручили два пистолета «Вальтер» и заказали отдельное купе в международном вагоне поезда, следующего во Львов.

20 июня он прибыл во Львов и вручил деньги начальнику разведпункта. Тот под большим секретом сообщил: не исключено в ближайшие дни начнется война, в Брест не заезжай, сразу следуй в Каунас. Бочкарев так и поступил.

В 3 часа утра 22 июня 1941 года он прибыл в Каунас. Через час окраину города, где находились воинские склады, уже бомбили немецкие самолеты.

В тот же день началась срочная эвакуация разведпункта. Удалось погрузить личный состав, семьи офицеров, двух агентов, которых не успели отправить на германскую территорию, материально-техническое имущество. Полностью был вывезен склад гражданской одежды немецкого производства, который специально создавали по заданию Центра. Кстати, эта одежда очень пригодилась Разведуправлению в первые годы войны. Именно в эту одежду экипировали наших разведчиков, засылаемых в Германию.

В ходе следования начальник поезда принял единственно верное решение – следовать в Москву не через Минск, а через Даугавпилс – Великие Луки. Это спасло эшелон.

Через две недели каунасский пограничный разведпункт прибыл в Москву. Чего только не нагляделись они в дороге, но самым большим потрясением для молодого лейтенанта было то, как тысячи людей из-за неорганизованности местной власти, нерасторопности военкоматов без обмундирования, оружия выдвигались навстречу фашистским войскам, гибли, попадали в плен, разбегались.

На следующий день после прибытия офицеры пункта в том же вагоне были направлены в распоряжение штаба Юго-Западного фронта. Бочкарева за час до отправки эшелона неожиданно вызвали в Разведуправление и приказали написать все, что он знал о подготовке немцев к войне, а также все виденное в дороге.

Этот вызов спас ему жизнь. Его сослуживцы по каунасскому разведпункту погибнут осенью 1941 года в окружении восточнее Киева. Чудом выживет только один радист – лейтенант Передера.

«Прошу доложить: завтра война!»

Холодным ноябрьским вечером 1989 года в Берлине, в своей квартире, скончался старик. Ему было 82 года. Он умер от сердечного приступа, сидя в кресле у телевизора.

Старик смотрел репортаж о том, как разбушевавшаяся толпа громила здание госбезопасности ГДР. На экране люди с перекошенными от злобы лицами били окна, ломали мебель в кабинетах, рылись в шкафах и сейфах. Поджигали, топтали, крушили…

Хоронили старика тихо, по-семейному. На кладбище социалистов в Берлине. Государство, которому он служил всю жизнь, исчезало с карты Европы, а новому не нужна была память о нем. В одной из германских газет появился небольшой некролог, в котором говорилось, что скончавшийся был журналистом, партийным работником, дипломатом.

В Советском Союзе, которому вскоре тоже была уготована горькая судьба ГДР, в прессе о старике не появилось ни строчки. Только в одной из московских квартир раздался телефонный звонок. На том конце провода говорили по-немецки. Звонил сын старика из Берлина. Взявший трубку москвич слушал, отвечая при этом по-немецки. Когда в комнату вошла жена, он уже закончил разговор и, отвернувшись, глядел в темное окно.

За стеклом ледяной ветер трепал голые ветви деревьев. Жена, чувствуя настроение мужа, спросила:

– Что случилось? Кто звонил?

– Умер Герхард Кегель.

Виктор Викторович Бочкарев (а это был он) опустился на диван.

– Не выдержало сердце. Увидел по телевизору, как громят разведку.

Бочкарев с горечью подумал, как несправедливо устроена жизнь. Этот берлинский старик, тихо умерший в кресле, столько сделал для его страны, что, пожалуй, было бы вполне заслуженным выражение соболезнования от советского правительства. А сейчас вот только они с женой и знают о его смерти. Он, конечно, обзвонит ветеранов разведки, сообщит в ГРУ. Вот, пожалуй, и все, что в его силах.

Герхард Кегель был одним из ценнейших агентов советской военной разведки перед войной и в войну. Он входил в берлинскую резидентуру легендарной «Красной капеллы».

Широко известен факт, как Рихард Зорге предупреждал Центр о фашистском нападении. Но мало кто знает, что именно сообщение Герхарда Кегеля за два дня до начала войны, хоть и с опозданием и проволочками, было доложено начальником военной разведки Голиковым самому Сталину. Голиков, вернувшись из Кремля, с досадой бросил лишь одну фразу ожидавшим его сотрудникам разведуправления Леонтьеву и Поляковой: «Он не поверил!»

А ведь это было не единственное агентурное сообщение Кегеля. Да и не только его.

Герхард, Герхард… Они дружили и после войны, когда Кегель работал в газете «Нойес Дойчланд», потом в ЦК СЕПГ. Виктор бывал у него в гостях в Германии.

В одну из таких встреч вспоминали тревожный 1941-й. В мае в германское посольство в Москве по личному заданию Гитлера приехал сам Вальтер Шелленберг. Разумеется, под чужой фамилией, под личиной простого инженера-химика. В узком кругу, крепко выпив, эмиссар фюрера поделился некоторыми сведениями зловещего плана «Барбаросса». Кегель тут же доложил о встрече с Шелленбергом оперативному офицеру ГРУ. Центр заинтересовался сообщением и организовал обстоятельную беседу с Кегелем.

Позже в своей книге «В бурях нашего века» Герхард Кегель посвятит той встрече целую главу. Она будет называться «Серьезный разговор с Центром».

Бочкарев достал папку с бумагами, нашел перевод главы, который сделал несколько лет назад из немецкого издания книги. Книгу ему подарил сам Кегель – с автографом.

«Однажды мой друг Павел Иванович (оперативный псевдоним сотрудника ГРУ Константина Борисовича Леонтьева) сказал мне, что Центр хочет провести со мной обстоятельную беседу», – писал Кегель. Бочкарев знал, чем закончилась эта встреча. Кегелю не поверили. Ведь он говорил, что скоро война.

Однако, несмотря на неудачу, Кегель продолжает делать все возможное, чтобы предупредить руководство военной разведки о готовящемся нападении фашистской Германии на Советский Союз.

20 июня 1941 года Кегель докладывает Центру, что знакомый дипкурьер, прибывший из Берлина, доверительно сообщил: война против СССР начнется 21 или 22 июня.

Наконец 21 июня Кегелю с трудом удалось вырваться из немецкого посольства и, рискуя жизнью, позвонить по телефону с Центрального телеграфа, попросить о срочной встрече с сотрудником ГРУ. Вышедшему на встречу офицеру Герхард сообщил: во дворе посольства сжигают секретную документацию, уничтожают шифры. Он просил доложить: завтра война. Как опытный агент, спросил у представителя Центра, каковы указания в отношении его дальнейшей работы. Офицер посоветовал не проявлять горячности и заявил, что будет еще достаточно времени решить этот вопрос.

Как показала история, времени у нашей страны не оставалось совсем. Кегель оказался прав.

…Всю жизнь он посвятил борьбе с фашизмом. И представить себе не мог, что умрет, как кричали по телевизору, «в счастливый миг объединения немецкой нации». Для него тот миг стал последним. Ему не досталось счастья. А может, агент легендарной «Красной капеллы» представлял свое счастье совсем иным?

Встречи с Мессершмиттом

В первом отделе ГРУ, куда попал Бочкарев в начале войны, было всего 6 офицеров. Только в середине 1943 года их штат увеличили вдвое. А пока этой доблестной шестерке приходилось подбирать сотрудников для заброски в тыл, вести их оперативную подготовку, обеспечивать легендирование, снабжать документами, разрабатывать условия связи, осуществляться засылку агентов и руководить их дальнейшей работой. Словом, делать из обычных людей разведчиков.

Работа шла в столь напряженном режиме, что один офицер, как правило, готовил сразу несколько разведгрупп и отдельных агентов, а также у него на связи уже находились 2–3 резидентуры.

Особое внимание уделялось работе с военнопленными. С 3 августа 1941 года в войсках действовала директива Ставки об обязательной и немедленной отправке пленных офицеров, унтер-офицеров и летчиков вермахта в Москву в распоряжение Разведуправления Красной Армии.

Специальная группа офицеров-разведчиков, которые владели немецким языком, располагалась в столице на улице Грицевец, 19. Сюда и попадали прибывающие с разных фронтов плененные фашисты. Поначалу это были в основном немецкие летчики, сбитые над нашей территорией.

В конце сентября один из таких пилотов оказался на допросе у лейтенанта Виктора Бочкарева. Выяснилось, что это был не первый его полет на Москву, и капитан люфтваффе Мессершмидт (такую «авиационную» фамилию носил пленный) верил в свою звезду. Он выглядел несколько обескураженным, но не потерял присутствия духа.

Откровенно говоря, на первом допросе командир сбитого Ю-88 вел себя умело и хитро. Он убеждал Бочкарева, что в тайны командования не посвящен, знал маршрут своей боевой машины, район бомбежки, да и то до него не дотянул, был сбит зенитной артиллерией, выбросился с парашютом. Экипаж его самолета, судя по всему, погиб.

Так, в сущности, и произошло. Но о подробностях боя Бочкарев был осведомлен и без Мессершмидта, а вот что касалось позиции капитана «моя хата с краю» и я знаю только свой маршрут, тут лейтенант фашисту не поверил. Мессершмидта препроводили в камеру, а Виктор начал внимательно изучать документы пилота. Его внимание привлекла записная книжка пленного. Это был настоящий ребус. Бочкарев вскоре понял: капитан делал стенографические записи, да еще мелким, куриным почерком, разумеется, по-немецки. Будь такая абракадабра записана по-русски, и то вряд ли разберешься, а тут еще на чужом языке. На это и рассчитывал фашист, мол, откуда у диких русаков найдутся спецы по немецкой стенографии. Но Мессершмидт просчитался. Действительно, таких специалистов были единицы, но, поди ж ты, не повезло фашисту, Бочкарев знал немецкую стенографию.

Три часа кряду лейтенант разведки разгадывал витиеватые значки. И разгадал. Оказывается, командир самолета Ю-88 участвовал в совещании командиров летных частей немецкой воздушной армии. Там же из уст командования и прозвучали даты – 30 сентября – 1 октября, которые Мессершмидт пунктуально занес в свою записную книжку. А цифры оказались особой важности – на эти сутки гитлеровское командование назначило генеральное наступление на Москву. На втором допросе фашистскому пилоту ничего не оставалось, как подтвердить верность расшифрованных записей. Они в тот же день были доложены командованию Разведуправления, далее в Генштаб и в Ставку Верховного.

Фашистский пилот, судя по всему, пережил настоящий шок. Этот невзрачный русский лейтенант, которого, казалось, он, чистокровный ариец, легко обвел вокруг пальца, «расколол» его за три часа, и Мессершмидт, по сути, выдал врагам дату наступления на Москву. Капитан люфтваффе запомнил Бочкарева на всю жизнь. Пройдя советский плен, лагеря, Мессершмидт выживет, вернется в Германию и через 20 с лишним лет неожиданно встретит того русского лейтенанта. Встретит случайно на автостраде в районе границы между ФРГ и Австрией. Они остановят свои машины случайно в одном и том же месте.

Фронтовой пилот представится, напомнит русскому о Москве 1941 года, о его допросе, однако тот почему-то холодно ответит, что господин Мессершмидт ошибся и перепутал с кем-то другим. Мало ли похожих людей. Это правда, есть похожие друг на друга люди, но того русского лейтенанта он не спутает ни с кем.

Мессершмидт оказался прав: это был он, русский лейтенант, который допрашивал немецкого пилота в начале войны. Только признаться Виктор Викторович не мог, хотя и очень хотел. В тот день военный атташе Советского Союза в Австрии выполнял разведывательное задание, и подобные неожиданности ему были ни к чему. Хотя сама по себе встреча удивительная. Вспоминая о ней, Виктор Бочкарев не раз думал, как все-таки тесен мир. Однако это лишь эпизод, пусть важный, запоминающийся, а сколько их, таких эпизодов, было за годы войны.

Ведь офицеры первого отдела Разведуправления не засиживались в Москве. Они выезжали в лагеря военнопленных, работали с немецкими антифашистами, собирали, изучали, проверяли и перепроверяли данные агентурной обстановки в Германии. А обстановка там была крайне сложной, изменчивой и противоречивой. Да иначе и быть не могло – война диктовала свои жестокие законы, гестапо работало профессионально.

Приходилось постоянно, кропотливо заниматься сбором разведсведений, необходимых для легендирования и легализации наших разведчиков на оккупированных территориях и в самой Германии. Нужны были документы. Не липовые, пусть даже искусные подделки, а подлинные. Например, справка об освобождении от военной службы, подтверждения местных властей об уничтожении дома в ходе бомбардировки, талоны на питание в столовых Германии… Тут даже неспециалисту ясно, какие выгоды сулили подобные «подлинники».

Многие документы были столь надежными, а легенды, разработанные в ГРУ, правдоподобными, что агенты военной разведки спустя годы оставались жить с этими фамилиями и судьбами. Случалось, и умирали с ними.

Так, один из агентов советской военной разведки, заброшенный в крупный немецкий город вскоре после войны, удачно легализовался и был принят в труппу драматического театра. Потом он стал известным германским драматическим актером. С этой легендой прожил всю жизнь.

Пожилая немка, отправленная в Берлин в 1944 году, выдавала себя за вдову офицера вермахта, погибшего на Восточном фронте. По легенде, все ее родные и близкие погибли во время бомбардировки Гамбурга. После войны она продолжала жить по документам, выданным в Центре, и даже получила пенсию как вдова капитана.

Итак, главной задачей первого отдела ГРУ был подбор, подготовка и заброска агентуры в Германию.

За время войны Виктору Бочкареву приходилось участвовать в заброске 10 групп разведчиков. Осуществлялись эти операции через так называемую зеленку, то есть через государственную границу или линию фронта. Иногда агенты засылались из партизанских отрядов на территорию, оккупированную противником. Этот метод чаще использовался на первом этапе войны в направлении западных районов Украины и Белоруссии, и на последнем этапе, когда заброска шла из партизанских формирований, расположенных в Югославии, Польше, Чехословакии.

Использовались для этой цели и самолеты, хотя это требовало более тщательной подготовки, а также солидных денежных средств.

Чаще всего разведгруппы «стартовали» с Внуковского или Астафьевского аэродромов на военных самолетах, на территорию Восточной Пруссии, Верхней Силезии, Саксонии, Польши, Чехословакии, Югославии. Случалось, их сначала десантировали в партизанские отряды, а уже оттуда в Германию. Иногда агентов отправляли морским путем в Англию, а потом британскими самолетами в Западную Германию.

«Для заброски агентов в Германию и в Австрию и в другие регионы, – вспоминал Бочкарев, – использовалась авиация. Для этой цели применялись военно-транспортные самолеты СИ-47. Экипажи формировались из опытных пилотов и штурманов, имеющих большой летный стаж, в том числе и в сложных условиях.

На первом этапе эти самолеты вылетали из Внуково. В дальнейшем при передвижении линии фронта на запад использовались аэродромы Украины, Белоруссии и Польши. Так в декабре 1944 года мне пришлось отправлять разведгруппы в Австрию следующим маршрутом: сначала борт летел до аэродрома Земун, вблизи Белграда (Югославия), дальше – до района дислокации словенского партизанского отряда вблизи границы с Австрией.

А в марте 1945 года забрасывал две разведгруппы в район Саксонии с военного аэродрома Мелец, что в Польше. Были, разумеется, и другие маршруты.

Места выброски были подобраны нашими разведчиками, работавшими в Германии и Австрии до войны. В некоторых случаях сами агенты предлагали известные им районы.

Мне запомнилась пара пожилых агентов-немцев. Им было по 65 лет. Он был резидентом, она – радисткой. Подготовку и их заброску в Восточную Пруссию проводил лично сам. Разрешение на проведение этой спецоперации давал лично командующий 1-м Украинским фронтом маршал Советского Союза Иван Конев. Он подробно расспрашивал об уровне подготовки агентов, о районе выброски, маршруте передвижения до ближайшей станции.

Мы очень беспокоились за них, но, как говорят, все прошло без сучка и задоринки. Да и дальше все сложилось неплохо. Не успели отгреметь последние залпы войны, еще не был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии, а я уже встречался с этой парой в полуразрушенном районе Берлина».

Случались, конечно, и «проколы», ЧП, не только на территории, занятой противником, но и у себя дома. Как-то группу подготовленных разведчиков пытались забросить в тыл врага дважды. В составе группы – двое немцев-коммунистов. Но всякий раз их высадке в Восточной Пруссии мешал густой туман. Перед тем как осуществить третий полет, совершенно случайно по какой-то надобности вскрыли грузовой парашют, куда обычно закладывались рация, запас батарей, продукты и личные вещи разведчиков. Каково же было потрясение офицеров Разведуправления, когда вместо всего этого имущества в мешке оказались кирпичи.

Расследованием занялась военная контрразведка. Результаты следствия до сотрудников управления не доводились. Известно только, что личный состав парашютно-десантной службы был до единого отправлен на фронт, а сотрудники, занимавшиеся укладкой грузового парашюта и его охраной, попали под трибунал.

Так что война есть война. Происходило и такое. Хотя порой в это трудно поверить.

Виктор Бочкарев за войну побывал на 10 фронтах – от Карельского до 1-го Украинского и на территории пяти стран – Польши, Румынии, Чехословакии, Австрии, Германии. Он вырастил десятки агентов и среди них поистине героическую личность – разведчика Винцента Поромбку (оперативный псевдоним «Беккер»), который трижды в течение войны забрасывался в тыл врага и с успехом завершал свои задания. Таких было немного. Ведь жизнь разведгруппы коротка. Против нее работает вся мощная фашистская машина контрразведки.

Однако с Поромбкой все было иначе. Уже к началу Великой Отечественной войны Винцент – опытный боец. Имеет семь ранений, полученных в Испании, где он сражался в составе 11-й интербригады комиссаром батальона имени Э. Тельмана. В 1939 году Поромбка эмигрирует в СССР. В ту пору он уже работал на советскую военную разведку по предложению генерала Х. У. Мамсурова, соратника Поромбки по испанским событиям.

Винцент родился в Верхней Силезии в городе Забже (бывший Гинденбург), прекрасно владел как польским, так и немецким языками. Как член компартии Германии в 1933 году попал в концлагерь, в 1935-м, после выхода из фашистских застенков, эмигрировал в Чехословакию.

В апреле 1943 года он был заброшен в свои родные края, в Верхне-Силезский промышленный район, в качестве резидента-радиста. Создал здесь разведгруппу. Уже 15 мая 1943 года резидент Поромбка передал первую радиограмму в Центр.

Через некоторое время разведгруппа Поромбки попала в поле зрения гестапо. Родственники советского разведчика были схвачены и казнены, а по городу развешены объявления, в которых говорилось, что за его выдачу назначена награда в 10 тысяч немецких марок. Однако это не помогло фашистам. Резидентура Винцента Поромбки продолжала успешно работать.

Позже в одном из своих отчетов оперативный офицер ГРУ Виктор Бочкарев напишет: «У Поромбки было железное правило: каждый очередной сеанс проводить на новом месте и чаще всего в новом населенном пункте. Пользуясь велосипедом и имея надежных помощников, он умело перемещался в пределах этого густонаселенного района. Иногда пользовался трамваями, которые соединяли целые города и крупные поселки на протяжении более 100 километров. Гитлеровцам так и не удалось его запеленговать.

Резидент Поромбка часто менял одежду, внешний вид и даже походку. Для него свойственны высокая конспиративность, находчивость, смелость и оперативность в выполнении заданий».

Подтверждением этих строк может служить весьма изобретательный и достаточно оригинальный поступок Поромбки, совершенный им в начале февраля 1945 года, когда наши войска вплотную подошли к его родному городу Забже.

Дело в том, что в этом районе гитлеровцы создали достаточно сильную оборону, проходящую вдоль железной дороги. Сам город Забже был превращен в хорошо укрепленный опорный пункт. Группа Поромбки, действовавшая в этих краях довольно продолжительное время, имела ценные разведсведения о расположении фашистских войск, их вооружении и технике. Но связь группы с Центром была потеряна, и Винцент ломал голову, как помочь наступающим советским войскам, как передать сведения. И тогда у него возник смелый план. Он приказал одному из членов подпольной группы Зауэру, по специальности связисту, наладить нарушенную немцами телефонную связь между городом Забже и любым населенным пунктом, где находились части наступающей Красной Армии. Задание резидента было выполнено.

Поромбка, владевший русским языком, позвонил по телефону. На той стороне действительно подняли трубку, и тут же прозвучало категорическое требование: «Кто вы, отвечайте». Винцент сказал, что он советский разведчик и готов передать важные сведения.

«Я майор Красной Армии, передавайте ваши сведения», – ответили на той стороне. Поромбка сообщил основные данные. Время было ограничено, он боялся, что их могут засечь фашисты.

В конце разговора майор сказал в трубку: «Через несколько часов мы возьмем город, и, если вы фашист или провокатор, драпайте как можно скорее…»

На следующий день наши танковые части, используя данные Поромбки, совершив обходной маневр, вошли в город. Сведения оказались верные, только на южной окраине они встретили некоторое сопротивление. Город освободили без разрушений.

Пожалуй, это был редкий, если не единственный, случай в истории разведки, когда добытые сведения были переданы через линию фронта по телефону.

А через полчаса после освобождения нашими войсками города Забже капитан Бочкарев обнял своего резидента, которого не видел почти два года.

«С освобождением Красной Армии этих областей задание мое было окончено, – напишет в своих воспоминаниях Поромбка. – Но поскольку война еще продолжалась, нам поручили отобрать из нашей группы двух надежных товарищей и вместе с ними перелететь через линию фронта в Саксонию. Спустя несколько дней мы приземлились на парашютах вблизи Хемница и приступили к выполнению нового боевого задания…»

В оперативном отчете о работе резидентуры под руководством Винцента Поромбки сказано: «Группа работала в районе Берлина по разведке боевой обстановки».

В первых числах мая состоялась встреча Виктора Бочкарева с группой Поромбки в штабе 1-го Украинского фронта. День Победы они встретили вместе в поверженной немецкой столице.

А после необходимого отдыха агент военной разведки Поромбка выехал на нелегальную работу в Западную Германию. Там он осел и создал новую резидентуру. И вновь на связи с ним был оперативный офицер Главного разведывательного управления Виктор Бочкарев.

Где скрывается Гитлер?

Подполковник Руненко, командир специальной разведгруппы, вызвал к себе капитана Бочкарева, своего помощника.

Командир заметно волновался.

– Вот что, Виктор, готовь людей. Срочно выезжаем в город Тойпиц. Есть данные, что в госпитале скрывается Гитлер.

– Гитлер?!

Капитан Бочкарев не смог сдержать удивление. Фашист номер один, убийца миллионов, проклинаемый человечеством монстр находится в часе езды. И может быть, им, военным разведчикам, удастся захватить его. Было от чего взволноваться.

В период проведения Берлинской операции в 1945 году части 3-й танковой армии под командованием генерала Рыбалко неожиданно встретили крайне упорное, ожесточенное сопротивление фашистов при взятии небольшого городка Цоссен. Казалось бы, ничего необычного, городок как городок, которых сотни в Германии, но на подступах к нему был создан сильнейший оборонительный узел. Достаточно сказать, что оборону здесь держали войска СС при поддержке танков и артиллерии. В ходе боев в самом городке фашистские подразделения яростно контратаковали наши войска. Командование 3-й танковой армии было озадачено действиями гитлеровцев. Здесь крылась какая-то загадка, в конце концов, Цоссен – не Берлин, что тут защищать? Оказывается, было что защищать. В Цоссене находился подземный командный пункт Гитлера. Более того, из рассказов местных жителей стало известно, что совсем недавно его посещал фюрер, но с началом боев за город спешно покинул бункер.

Вскоре поступили новые сведения, якобы Гитлер далеко не уехал. Он находился в войсках котбусской группировки, прорывавшейся на юго-восток и уничтоженной частями Красной Армии, а теперь скрывается в военном госпитале под видом тяжело раненного в лицо солдата вермахта.

Словом, специальная разведгруппа Руненко на «додже» и «виллисе» незамедлительно выехала в сторону Тойпица. Движение по проселкам и лесным дорогам затруднялось пожарами, завалами из битой техники, автомашин, повозок, а порой и трупов немецких солдат.

Тойпицкий госпиталь, расположенный в сосновом бору, был окружен советскими автоматчиками. Сюда с мест боев поступали раненые. Спецгруппа военной разведки начала прочесывать лечебные корпуса. С раненых снимали повязки, внимательно их осматривали. К всеобщему огорчению, Гитлера среди них найдено не было. В то же время спецгруппа разоблачила нескольких эсэсовцев, переодевшихся в форму военнослужащих вермахта.

Это лишь один из эпизодов военных будней капитана Виктора Бочкарева на последнем этапе войны.

С декабря 1944 года, когда была основана спецгруппа, и до Дня Победы разведчикам пришлось немало метаться по Германии в поисках следов Гитлера, Бормана, Манштейна.

Спецгруппа ГРУ посетила и дачу Геббельса. И разумеется, не из праздного любопытства. Здесь удалось застать и допросить няньку детей Геббельса. Она-то и показала, что тут вскоре должны собраться нацистские лидеры во главе с Борманом.

При осмотре дачи разведчиков удивило также невиданное количество репродукторов. Они были развешаны во всех комнатах, коридорах, холлах, прихожих, ванных, даже в туалетах. Как пояснила нянька, доктор Геббельс и в туалете хотел быть в курсе того, как ведется пропаганда его ведомством.

Разведчиков вновь ожидала неудача: засада на даче Геббельса ничего не дала. Борман и нацистские лидеры не приехали. А как хотелось захватить Гитлера, Геббельса, Бормана! Но, как показала история, этого, увы, никому не удалось сделать. Чтобы сегодня, спустя десятилетия, не показалось, что якобы спецгруппа ГРУ занималась лишь бегом за «тенями» нацистских преступников, скажу сразу: поиск фашистских лидеров лишь эпизод из боевой жизни военных разведчиков. Да, возможно, самый яркий, эмоциональный, запоминающийся, но эпизод. В основном шла обычная, если хотите, рутинная работа, без которой в разведке не бывает успеха.

В те месяцы, несмотря на яростное сопротивление фашистов, было ясно: войне приходит конец. И разведка пыталась заглянуть уже за тот, мирный горизонт. У спецгруппы в связи с этим свои заботы: не только постоянная заброска разведгрупп в тыл противника, не только доклад разведданых в Центр, но и сбор и отправка в Москву легализационных документов.

От их наличия, подлинности, ценности зависела судьба будущих, послевоенных агентов военной разведки. Это прекрасно понимал капитан ГРУ Виктор Бочкарев. И не ошибся. Именно ему и придется всю свою послевоенную жизнь готовить таких агентов и снабжать их документами. В том числе и теми, которые удалось добыть спецгруппе в конце войны.

…После победы оперативная группа, в которую входил Бочкарев, разместилась в одном из особняков в Циллендорфе, в западном предместье Берлина, продолжила свою работу.

«Не теряя ни одного дня, – рассказывал Виктор Викторович, – мы приступили к выполнению специальных заданий. Я стал приглядываться к пожилым немцам, живущим по соседству. Завел знакомство. Один из моих новых знакомых оказался инженером, крупным специалистом в области шарикоподшипниковой промышленности, значение которой трудно переоценить.

Он боялся, что его могут арестовать советские оккупационные власти, и продумывал план отъезда на Запад. Пришлось его успокоить, объяснить, что он не является военнослужащим или членом нацистской партии и бояться ему нечего. Помог новому знакомому с продуктами, в которых в то послевоенное время потребность была велика.

Инженер рассказал, а потом и написал несколько интересных сообщений о военных предприятиях Берлина, расположенных в советской зоне оккупации, но о которых мы ничего не знали.

В конечном итоге была оформлена его вербовка, и он выехал по нашей просьбе в Западную Германию. Вскоре, теперь уже наш агент, устроился на новом месте на крупное шарикоподшипниковое предприятие главным инженером и стал выполнять задания советской военной разведки».

Были у капитана Бочкарева и другие успешные вербовки. Так он познакомился с немецким морским офицером, капитаном 1-го ранга. Было известно, что во время войны тот служил в Главном морском штабе фашистской Германии и был специалистом по дешифровке радиограмм западных стран. Позже он признается, что был настолько напуган визитом советского офицера, что собирался принять ампулу с цианистым калием. К счастью, этого не случилось.

Бочкарев провел с ним обстоятельную беседу и предложил от имени командования оказать Советской армии некоторые услуги в решении интересующих нас задач. Немец согласился и вскоре вылетел в Москву. Впоследствии подопечный Виктора Викторовича весьма успешно работал на Главное разведывательное управление.

«На русских смотрели исподлобья»

В 1954 году, после окончания академии Советской армии подполковника Виктора Бочкарева назначают старшим помощником военного атташе Советского Союза в Австрии. К тому времени он уже был опытным разведчиком. За спиной – война, служба в разведуправлениях Группы советских войск в Германии и Центральной группы войск, работа в аппарате ГРУ в Москве, учеба в академии.

Наиболее сложный этап в деятельности венской резидентуры военной разведки той поры пришелся на 1956 год – год кровавых октябрьских событий в Венгрии. В силу сложившихся обстоятельств военный атташе полковник И. Маковский вынужден был постоянно находиться в здании посольства, а организация оперативной работы возлагалась на его старшего помощника Бочкарева.

За рулем автомашины приходилось проводить большую часть дня. Порой поездки совершались на расстояния более 400 километров. Под наблюдение пришлось взять районы, граничащие с Венгрией, ФРГ, Италией, Югославией. Он вел маршрутную разведку, встречался с источниками, изымал и закладывал материалы в тайники. Поздно вечером возвращался в Вену, занимался обработкой информационных данных, готовил тексты телеграмм в Центр, а рано утром – снова в путь.

Основное внимание наша разведка в те тревожные недели уделяла, разумеется, австро-венгерской границе. Хотя границей ее трудно было назвать. Она, по сути, была открыта и западные спецслужбы успешно использовали подобную «открытость» – перебрасывали нужных людей, технику, оружие, пропагандистскую литературу. Особенно активно действовали американцы.

В такой обстановке крайней нестабильности Виктору Бочкареву для прикрытия приходилось использовать австрийские документы, нередко бывать на венгерской территории, контролируемой мятежными силами.

Важно было знать обстановку и в лагерях беженцев. На первом, раннем этапе развития событий из Венгрии бежали приверженцы левых убеждений, после подавления мятежа, наоборот, в лагерях оказались правые. В одном из таких лагерей было поднято восстание, начались беспорядки.

Однако центр событий находился не на австрийско-венгерской границе. И в резидентуре принимается решение – нескольким сотрудникам выехать непосредственно в Будапешт для сбора разведсведений и анализа обстановки. Возглавил эту группу наиболее опытный разведчик – Виктор Бочкарев. Они побывали в столице Венгрии как раз в самое тревожное, напряженное время, в 20-х числах октября, в канун событий.

Потом в отчете о своей поездке старший помощник военного атташе Бочкарев напишет: «В городе чувствовалась напряженность. Венгры, которые по своей натуре и без того не очень радушны и общительны к иностранцам, теперь, на нас, русских, смотрели исподлобья, а иногда и просто зло. На вокзале, в ресторане нам подчас чинили различные препятствия. Меня, имевшего диппаспорт, заставили открыть чемодан и показать его содержимое.

На улицах собирались группы молодежи и оживленно беседовали, кое-где уже прошли небольшие студенческие демонстрации. Возбуждению умов основательно способствовало торжественное перезахоронение останков Ласло Райка и других жертв террора режима Ракоши.

Экономически Венгрия выглядела не очень благополучно. С продуктами тяжело, они дороги. В городе царило запустение. Такси невозможно найти. Места в гостинице достать было трудно, и стоили они очень дорого. Пришлось остановиться в нашем посольстве или в доме для приезжих, где комфорта ожидать не приходилось».

Будапешт разведчики из австрийской резидентуры покинули накануне решающих событий. Они возвратились в Вену. Австрийско-венгерская граница становилась самым «горячим участком», через который шла постоянная подпитка венгерской контрреволюции. Тысячи машин устремились из Австрии в Венгрию. Пограничные венгерские заставы вышли из-под контроля центральных властей. Красные звезды на трехцветных флагах, которые развевались на пограничных постах, были вырезаны.

Вскоре переброска оружия из Австрии в Будапешт стала осуществляться воздушным путем. Австрийцы подтянули свои воинские части к венгерской границе. Наши войска также вышли к границе с Австрией. Одной из армий командовал генерал-полковник Х. У. Мамсуров, в прошлом сотрудник разведуправления.

Сложилась крайне тяжелая ситуация: наши войска, выдвинувшиеся к границе, не могли вести агентурную разведку, а развединформация о противнике была очень нужна. Пришлось выручать своих. Дважды в неделю подполковник Виктор Бочкарев выезжал на границу и информировал офицеров разведотдела армии об обстановке на сопредельной стороне.

Однажды, в очередной приезд, его встретил взволнованный офицер армейской разведки. Оказалось, по их данным, к границе подтянута американская танковая дивизия, переброшенная из ФРГ. Что и говорить – неприятный сюрприз. Предстояло выяснить, так ли это на самом деле.

Подполковник Бочкарев немедленно выехал в предполагаемый район. К счастью, вместе с ним была его супруга, которая практически всегда сопровождала Виктора Викторовича в оперативных поездках. Юлия Викторовна, сама в прошлом офицер разведуправления, прекрасно владела немецким языком, преподавала в Военно-дипломатической академии и всегда умело выполняла роль прикрытия.

Вот как она сама рассказывает о той поездке. «В Австрии мы почти ежедневно выезжали в различные пограничные районы страны. В некоторых случаях с нами находился и сын.

Конечно же, супруга могла оказать мужу значительную помощь, если она знала соответствующий иностранный язык.

В этот раз поступили сведения: на границе сосредоточена американская танковая дивизия, что является грубейшим нарушением союзного договора с Австрией о соблюдении ею нейтралитета.

Действительно, прибыв в район, мы увидели американские танки с соответствующими опознавательными знаками и солдат, одетых в американскую форму.

Поскольку я владела немецким языком, отправилась к танковой колонне и под благовидным предлогом завела разговор с военнослужащими. Оказалось, никакая эта не американская дивизия, а австрийская. Они получили от американцев боевую технику и одели их форму, так как своей, в связи со спешкой, не успели пошить. Судя по всему, танковая часть была срочно сформирована в связи с венгерскими событиями.

Подобные сведения оказались очень важны. Таким образом, мы нашли подтверждение – союзный договор не был нарушен».

Задачи, подобной этой, приходилось решать постоянно. Как-то, еще до вывода союзных войск из Австрии, в аппарат военного атташе поступила информация – на американскую авиабазу прибыла новая техника, самолеты. Правда, пока они в небо не поднимались, и зафиксировать полеты не удалось. Но прояснить ситуацию было необходимо.

Под легендой поиска могилы Героя Советского Союза разведчика Л. Маневича Бочкарев отправился на авиабазу. Однако посещение ее не дало никаких результатов. Самолеты располагались так, что с земли рассмотреть их не представлялось возможным, даже в бинокль.

Казалось, придется уезжать, не солоно хлебавши. Однако вновь выручил опыт. Бочкарев еще на подъезде к базе заметил у дороги костел. Теперь оставалось уговорить священника разрешить подняться на колокольню. Оттуда вся авиабаза, летное поле, как на ладони. Представившись автотуристами, разведчики мило, учтиво поговорили с настоятелем, попросили разрешения подняться на колокольню. Священник был польщен таким вниманием к его особе, сельскому костелу, уважением к вере.

А разведчики в свою очередь благодарны священнику. Они выполнили задачу поставленную руководством.

Служба в Австрии длилась четыре года. Центр был доволен работой разведаппарата, и вскоре Виктор Бочкарев получил повышение по службе – стал военным атташе.

В этот период состоялось подписание межгосударственного договора по Австрии, и четыре великих державы – СССР, США, Великобритания и Франция – начали вывод своих оккупационных войск с территории страны.

Свертывалась работа советской оперативной разведки, и на связь с Бочкаревым был передан агент, находившийся в Западной Австрии. Он являлся владельцем частного детективного бюро.

Несмотря на свой значительный опыт разведработы, с таким агентом Виктору Викторовичу приходилось работать впервые. В период войны и в послевоенные годы на связи с ним были разведчики-коммунисты или сочувствующие им, они боролись с фашистами исходя из своих внутренних убеждений и, разумеется, ни о какой оплате своей разведработы речи не вели.

Здесь же на первой встрече в Вене Бочкарев понял: перед ним типичный буржуа, работающий на советскую разведку в тяжелое послевоенное время только из материальных интересов. Личная выгода у него на первом месте. Виктор Викторович осознавал, что на оплату работы агента придется выделять немалые народные деньги. Психологически это было делать очень тяжело.

С другой стороны, он понимал, сколь значительны возможности этого человека. Под его руководством работало 10 детективов. Они охватывали своим влиянием всю провинцию и столицу страны. Детективное бюро имело обширные связи, подробную картотеку о финансовом положении владельцев частных компаний, банков, учреждений. Сотрудники бюро занимались бракоразводными делами.

Таким образом, шеф этого бюро был прекрасно осведомлен о военном, политическом и экономическом положении в провинции и в стране, по заданию резидентуры мог составить любую справку, давал наводку на любых лиц, интересующих советскую разведку. Кстати, делал это без опаски попасть в поле зрение контрразведки. Деятельность частного детективного бюро была идеальной крышей для разведдеятельности.

Встречи Бочкарева с агентом проходили один раз в месяц, вдалеке от столицы, в горной местности. В оба конца приходилось ехать около 700 километров, но всякий раз, получив разведсведения, Виктор Викторович понимал: игра стоит свеч.

Два года продолжалось сотрудничество с шефом детективного бюро. Потом случилось так, что он тяжело заболел и оставил работу. Связь с ним прекратилась. Однако сделано было немало за этот период. «Впоследствии, работая в других странах, – признавался полковник Бочкарев, – я упорно искал пути выхода на подобного человека. Но тщетно. Он оказался единственным, если хотите, уникальным „агентом“».

Австрийский период работы Виктора Бочкарева был характерен и тем, что ему удалось по заданию командования советской разведки разыскать могилу легендарного разведчика Льва Маневича, известного в концлагере под именем полковника Старостина.

Разведчик-нелегал Лев Ефимович Маневич (оперативный псевдоним «Этьен»), легализовавшийся как австрийский коммерсант Конрад Картнер работал в 30-е годы в Австрии и в Италии. В Милане и других портовых городах ему удалось создать нелегальную резидентуру. Агенты под руководством «Этьена» занимались сбором развединформации по авиации, особенно имеющей отношение к так называемым слепым полетам, пилотированию по приборам, а также полетам в тумане. Особое внимание агенты Маневича уделяли военному судостроению, в ту пору находившемуся в Италии на высоком уровне развития.

Разведматериалы группы «Этьена» неизменно относились к разряду ценных и особо ценных. В 1936 году итальянские фашисты напали на след разведгруппы Маневича. В результате предательства одного из агентов он был арестован и осужден на 12 лет тюрьмы.

Но даже из тюрьмы Кастельфранко ему с помощью заключенных-коммунистов удалось установить связь с Центром. «Этьен» продолжал свою работу. Опросив заключенных, работавших ранее на заводе «Копрони», он составил и передал в Москву анализ недостатков нового прицела для бомбометания фирмы «Цейс».

Его не забывали в Советском Союзе, всячески пытались вызволить из тюрьмы, но помешала война. Льва Маневича перевели в каторжную тюрьму на острове Сан-Стефано. В 1943 году он был освобожден американцами, но вскоре попал в руки гитлеровцев. Здесь он стал Яковом Старостиным. Прошел фашистский лагерь Маутхаузен, вновь был освобожден американцами и 9 мая 1945 года скончался. Могила его была утеряна.

Теперь предстояло ее найти. Как это удалось сделать, рассказал мне сам Виктор Викторович Бочкарев: «Для решения этой задачи, а также попутно и других организационных и информационных задач в мое распоряжение был выделен помощник ВАТ подполковник А. П. Федотов и оперативная автомашина. Это было в самый разгар лета, когда Австрия с ее живописной гористой местностью особенно красива. Для начала мы решили направиться в Маутхаузен, где уже был создан музей международного значения. Из бесед с администрацией музея мы узнали, что полковник Старостин умер через несколько дней после освобождения в деревне Эбензее, находящейся недалеко от Маутхаузена (провинция Нижняя Австрия).

Мы посетили эту деревню, побеседовали с местными крестьянами и узнали, что через несколько дней после освобождения Маутхаузена в их деревню привезли русского по фамилии Старостин, который был тяжело болен туберкулезом легких. Вскоре он умер, и его похоронили на окраине деревни. Однако через несколько лет после окончания войны одиночные могилы погибших советских военнослужащих и насильно угнанных из СССР рабочих стали ликвидировать, а останки их перевозили на братские кладбища. Крестьяне сообщили, что останки русского офицера увезли в направлении города Линц.

Выехали в г. Линц, где выяснили расположение братских кладбищ в этом районе. Посетили несколько кладбищ, тщательно их осмотрели, но могилы Старостина не нашли. После захоронения на этих кладбищах прошло 12 лет, и могилы начали постепенно зарастать кустарником, хотя австрийцы и поддерживали на кладбищах определенный порядок.

Кончалась третья неделя наших поисков, осталось обследовать еще одно братское кладбище, в стороне от магистрального шоссе, западнее Линца, расположенное на обширной лесной поляне. Там было похоронено более 5 тысяч советских граждан. Могил как таковых на кладбище не было, вся поляна была ограждена каменным бордюром, по четырем углам и посредине были посажены кусты сирени, которые сильно разрослись. На поляне был установлен большой гранитный камень, на котором на немецком языке было написано, что здесь похоронено около 5 тысяч русских.

Итак, на этом кончались наши поиски, обидно было возвращаться в Вену без результата. Я предложил осмотреть все заросли сирени, посаженной по бокам и в середине кладбища. Осмотр боковых посадок ничего не дал, тогда мы подошли к большой посадке, расположенной посередине. Вдруг из посадки выскочил испуганный заяц и умчался в лес.

Подойдя к посадке, обследовали метр за метром все кусты и обнаружили в густых зарослях небольшой гранитный памятник, поставленный австрийцами, на котором было написано, что здесь похоронен полковник Старостин. На следующий день по нашей просьбе памятник был очищен от кустарника и сфотографирован. Через две недели эти фотографии были переданы в Москве вдове и дочери покойного».

…В 1958 году командировка в Австрию завершилась. Полковник Бочкарев возвратился в Москву.

Работа с нелегалами

С полковником Бочкаревым мы были знакомы более 10 лет, до самого ухода его из жизни. Встречались, звонили друг другу, Виктор Викторович заезжал ко мне в редакцию, я к нему домой. Он передал мне большую часть своего архива. Его помощь в работе над книгами о военной разведке была неоценима. Порой казалось, о разведке он знал все или почти все, а я в свою очередь столько же знал о нем. И каково же было мое удивление, когда в ходе работы над этим очерком обнаружился провал в десяток лет.

Перевернул все архивы, заново прослушал наши беседы, записанные на магнитофонную пленку: ни-че-го! Только в биографии, написанной его собственной рукой в 1990 году, прочел одну строку: «В течение 10 лет руководил работой, связанной с деятельностью спецразведки».

Потом, правда, нашлись некоторые материалы, связанные с его командировками в Таиланд, Филиппины, Южный Вьетнам, в Гонконг. Ясно было, что не на отдых туда летал полковник Бочкарев. Тогда зачем? Он вел работу с нелегалами.

В записях есть очень важные моменты – в какие экстремальные ситуации попадал разведчик в этих далеких и зачастую совсем не дружественных нам землях, как он умело и мужественно вел себя, чтобы в конечном счете выполнить боевую задачу, выжить и победить.

Весной 1962 года Виктор Бочкарев находился в командировке в Таиланде, в городе Бангкоке. Предстояло выполнить задание в интересах спецразведки. Местная контрразведка, явно не имея на него никаких материалов (иначе он незамедлительно был бы арестован), тем не менее решила устроить своеобразную проверку с психологической нагрузкой.

В первый же день пребывания официант в кафе, которое находится в цветущем саду, подбрасывает на обнаженную ногу разведчика скорпиона. Бочкарев практически не реагирует на столь наглую провокацию и как можно спокойнее просит официанта убрать скорпиона. Тот ловко смахивает полотенцем на землю ядовитое насекомое, давит его ногой.

На этом психологический прессинг не заканчивается. Вскоре Бочкарев в номере гостиницы обнаруживает паука, укус которого смертелен. Еще через несколько дней разведчик находит под верхней простыней на своей кровати шипящую кобру.

В том же году Виктор Бочкарев оказывается на Филиппинах. Здесь две крупнейшие военные базы Субик-бей и Кларк-Филд. Задание – провести встречу с нашим нелегалом и заняться визуальной разведкой. Однако перед поездкой к гостинице подкатывает полицейский автомобиль. Начальник полиции с улыбкой сообщает – в городе неспокойно и предлагает сопровождение. Вот так под неусыпным оком полиции и приходится вести разведку баз.

Работа с нелегалами – дело не только весьма опасное, психологически напряженное, но и своеобразное. Человек едет чаще всего в чужую ему страну и там предстоит действовать зачастую одному, без официального прикрытия, пытаясь сыграть роль совсем другого человека. Дело сложное. Не каждому под силу. Как напишет впоследствии сам Виктор Бочкарев: «Недостаточно тщательный подбор нелегалов из числа советских граждан имел печальные последствия».

Так после долгой и кропотливой подготовки наш нелегал на последней инструктивной встрече перед выездом из страны промежуточной легализации струсил и отказался ехать на место постоянной работы. Объяснил это тем, что в нем вдруг заговорила совесть и он был вынужден признаться при поступлении на службу в разведуправление, что скрыл факт своей судимости трибуналом во время войны.

В другом случае для работы в Юго-Восточной Азии была подобрана супружеская пара. Однако на заключительном этапе подготовки тяжело заболела жена нелегала. Оказывается, в период проживания на Дальнем Востоке она перенесла энцефалит и скрыла это от медицинской комиссии.

Порой, подобрав для работы с нелегальных позиций хороших, перспективных офицеров, забывали об изучении личностных качеств их жен. После отъезда мужей в длительную командировку нервные, беспокойные супруги доставляли немало хлопот разведуправлению, настойчиво требуя вернуть их мужей. Помнится жена одного из нелегалов (назовем его Леонидом В.) буквально терроризировала ГРУ и добилась-таки возвращения мужа.

Были свои сложности и в работе с нелегалами-женщинами в силу особенностей их характера. Позже Виктор Викторович с содроганием вспоминал, какую истерику закатила ему капризная и своенравная агентесса-нелегал «Эмма», решившая таким образом добиться своего, отстоять предложенный ею вариант действий. Хотя этого никак нельзя было делать, ибо под угрозу ставилось проведение всей операции.

Да, работа разведчика-нелегала трудна и опасна. Что ни шаг, то словно ступаешь по минному полю – тут и привлечение будущего нелегала к работе, и перевод его на нелегальное положение, и замена одних легализационных документов на другие, и проведение первого радиосеанса, забазирование радиостанции на длительное хранение или, наоборот, ее расконсервирование. А чего стоит, например, тайниковый обмен, срочный выезд из страны в связи с провалом. Да разве мало таких психологически напряженных моментов. И все желательно предусмотреть руководителю агентов-нелегалов, которым долгие годы был полковник ГРУ Бочкарев.

В конце 60-х годов Виктор Викторович получил новое старое назначение – военным атташе. Работа ему была знакома. Только вот попал он не в благополучную Германию или тихую Австрию, а на беспокойный остров Афродиты – Кипр, где в тот период греческая хунта «черных полковников» добивалась свержения президента страны архиепископа Макариоса.

Резидент советской разведки

Самолет заходил на посадку. Пилот заложил крен и слева по борту, в иллюминаторе, словно венок на волне, качнулся цветущий остров. Зелень чудного берега была так необычно ярка, что в первую секунду от неожиданности Виктор Бочкарев закрыл глаза. «Вот ты какой, Кипр! Здесь теперь жить, здесь служить…»

Он откинулся на спинку кресла, разлепил усталые веки. В самолетном круглом оконце, через узкую полоску сверкающего моря показался еще один берег. «Турция» – понял Бочкарев. Вспомнилась почему-то песня: «Не нужен мне берег турецкий, чужая земля не нужна…» Оказывается, нужна.

Перед командировкой, как и положено, он штудировал материалы по Кипру, Турции – страноведение, экономику, военные группировки, географию. Знал: до турецкого берега недалече, но чтоб вот так, рукой подать, не ожидал. Хотя коллеги предупреждали… В одном из отчетов кто-то из его предшественников так и написал: «В ясные дни из замка Святого Иллариона видна Турция».

Лайнер пошел на новый круг над морем, и Бочкарев с противоположного борта увидел сирийско-ливанскую территорию: «Да, это не сибирские просторы. Все рядом – Кипр, Турция, Сирия, Ливан».

Стюардесса что-то приятно лепетала в микрофон, но Бочкарев был занят своими мыслями. Услышал только последнюю фразу: температура воздуха в Никозии плюс 27 градусов.

«Для февраля совсем не плохо», – решил он, вспомнив жгучую ледяную крупу, которую гнал северный ветер по летному полю в Москве. «Живут же люди…» И тут же вернул себя в реальность. В аналитических справках его родного Главного разведывательного управления обстановка на Кипре трактовалась как очень далекая от райской. Продолжалось противостояние президента Макариоса и греческих «черных полковников», во главе с их ставленником на острове генералом Гривасом, непрекращающаяся вражда между греческой и турецкой общинами толкала народы на грань войны.

На это обращал его внимание накануне отъезда непосредственный начальник, да и короткая встреча с шефом ГРУ генералом Петром Ивашутиным говорила о том, что служба медом не покажется. Хотя сверху прекрасный остров был безмятежен и тих.

Задач Бочкареву «набросали» не мало. И одна из них – активно противостоять свержению законного правительства и президента Республики Кипр.

Полковник ГРУ Виктор Бочкарев официально в начале 1970 года был назначен военным, военно-морским и военно-воздушным атташе Советского Союза на Кипре. Он же – резидент советской военной разведки.

И вот теперь Виктор Викторович у цели. Самолет уже бежал по взлетно-посадочной полосе, тормозил, лениво покачивая плоскостями, словно гигантская птица уставшими крыльями. Подогнали трап. Пассажиры заторопились, салон наполнился разноязычным гомоном. Встал и Бочкарев.

Уже на трапе он почувствовал, что значит плюс 27 в феврале. В нос ударил непривычный, терпкий, пряный запах. Воздух Никозии дурманил.

Его встречала посольская машина. Когда они выехали с территории аэродрома, Бочкарев был немало удивлен: дорога в столицу Кипра пролегала по безжизненной, голой местности. Слева и справа унылый пейзаж, пласты застывшей вулканической лавы, на которой почти ничего не росло. Разве что торчали редкие кусты каких-то белых, высоких цветов. Это они наполняли воздух резким, пряным запахом.

Однако сама Никозия на въезде выглядела свежо и молодо: белые, ухоженные домики с плоскими крышами, колоколенки церквей, утопающие в садах, а вдалеке темно-зеленые отроги горных цепей Кирении и Троодоса.

Даже не верилось, что эта земля помнит Александра Македонского и римского императора Клавдия, византийского императора Романа II и английского короля Ричарда Львиное Сердце.

…Нового военного атташе Советского Союза поселили в представительской квартире на Зеверис-авеню. Напротив был президентский дворец. Из окна видны ворота, парадный въезд.

Вскоре атташе полковник Бочкарев будет принят Макариосом и вручит ему верительные грамоты. Второй раз они официально пожмут друг другу руки, когда президент Кипра возвратится из Москвы. Всего две встречи. Но деятельность советского резидента на Кипре во многом будет подчинена сохранению жизни президента Макариоса.

…Полковник Виктор Бочкарев достаточно быстро разобрался в обстановке. А обстановка на Кипре была поистине фронтовой. Греко-турецкое противостояние нарастало. Не проходило недели без каких-либо инцидентов. Три года назад турки неожиданным ударом, в одну ночь, овладели важным тактическим районом – горой Святой Илларион, полностью разгромив превосходящие силы греков-киприотов.

Турки вели себя крайне воинственно. Во всех деревнях и населенных пунктах они создали военные отряды, на окраинах селений оборудовали наблюдательные пункты, несли боевое дежурство, устраивали учения.

Кроме турецких и греческих войск, на Кипре было расквартировано 25 тысяч английских солдат и офицеров. В соответствии с решением ООН там же находились «голубые каски» – австрийцы, австралийцы, датчане, шведы, финны, канадцы. Посты «голубых касок» располагались на «зеленой линии», разделяющей греческий и турецкий районы.

Словом, людей с оружием на маленьком острове хоть отбавляй, но, несмотря на это, напряженность и противостояние были столь велико, что «голубые каски» находились в повышенной боевой готовности по нескольку месяцев подряд.

Во главе Кипра стоял архиепископ Макариос. Он же президент республики, премьер-министр, главнокомандующий и глава православной церкви.

Вот что в ту пору в Москву сообщал резидент военной разведки полковник Бочкарев (Борин).

«Москва. Центр. Совершенно секретно.

Директору.

Макариос родился 13.08.1913 года в семье бедного пастуха в Троодосе в провинции Пафос. Образование получил в монастырской школе, на богословских факультетах Афинского и Бостонского (США) университетов.

В 1950 году избран епископом и этнархом. Является руководителем национально-освободительного движения кипрского народа. В 1956 году выслан англичанами на Сейшельские острова.

Макариос гибкий, ловкий буржуазный политик, пользующийся всем арсеналом хитростей византийской церкви, умело использующий в полной мере противоречия стран, заинтересованных в Кипре. Ему свойственна недооценка сил противника и преувеличение своих возможностей. В сложной обстановке драматизирует события и впадает в панику.

В течение нескольких лет местная реакция, греческая черная хунта пытаются физически ликвидировать Макариоса. Однако эти попытки результатов не дали.

Борин».

Действительно Макариосу подсыпали в еду отраву. Неудача. После этого личным поваром президента становится его брат.

Шла интенсивная «обработка» шофера. Предполагалось совершение аварии. Шофер заменен, водителем назначен родственник Макариоса.

Президента Кипра пытались уничтожить по пути его следования, а также в церкви во время проповедей.

8 марта 1970 года Макариос собирался вылететь на вертолете в монастырь Махерас. Там он должен был отслужить службу.

Когда вертолет поднялся со взлетной площадки архиепископского дворца, с крыши ближайшей гимназии ударил пулемет. Президент остался невредим, но пилот был тяжело ранен в живот. Обливаясь кровью, он все-таки сумел посадить машину на одну из узких улочек Никозии.

Макариос сам отвез пилота в госпиталь, находился с ним неотлучно, пока шла операция. Убедившись, что жизни летчика ничего не угрожает, он выехал в Махерас на автомашине. Несмотря на угрозы террористов, он произнес проповедь, поведав прихожанам о трагедии.

После этого неудавшегося покушения Макариос получал анонимные письма, авторы которых обещали убить его, если он не покинет пост президента.

За многочисленными террористическими актами стоял главный враг кипрского лидера – генерал Гривас.

«Москва. Центр. Совершенно секретно.

Директору.

Гривас родился 23.05.1898 года в д. Трикомо в семье богатого землеторговца. Претендует на роль лидера киприотов. Тщеславен, капризен, обидчив, злопамятен. В борьбе готов идти на любые самые жестокие, бесчеловечные меры.

Мастер терактов и конспирации.

В начале карьеры был настроен проанглийски. Участник греко-турецкой войны 1919–1922 годов, албанской кампании 1940 года.

В период гитлеровской оккупации Греции примкнул к организации крайне правых греческих офицеров.

В 1944 году, после высадки в Греции англичан, создал террористическую организацию „Хитосы“. Убивал коммунистов. В 1952 году сблизился с секретными организациями на Кипре, которые начали борьбу против англичан. Действовал под псевдонимом „Дигенис“.

1 мая 1955 года Гривас и его соратники взорвали английскую радиостанцию в Никозии. Англичане назначили за его голову 10 тысяч фунтов, но, несмотря на все усилия, им так и не удалось арестовать Гриваса.

Генерал прекрасный конспиратор. Умело преображается в женщину, человека любого возраста и социального положения, может принять вид горбатого, больного, покалеченного. При необходимости способен быстро похудеть, потерять до 15 кг своего веса.

После создания кипрского государства Гривас уехал в Грецию. После греко-турецких столкновений в декабре 1964 года он снова возвратился на Кипр. Через три года его отзывают в Афины.

В сентябре 1971 года Гривас нелегально пробирается на Кипр с задачей организации заговора против Макариоса.

Борин».

Таков был коварный и хитрый враг президента Кипра. Он стал и врагом советской военной разведки. Знал ли Гривас, кто ему противостоит? Несомненно. Об этом говорит план государственного переворота, попавший в руки наших разведчиков 1 февраля 1972 года. Тогда до начала путча оставалось несколько часов. Но… план стал известен Макариосу, и террористы не выступили.

Каково же было изумление работников посольства, когда в детально разработанном документе они нашли и свои фамилии. Гривас подробно расписал, каким пыткам после переворота должны подвергнуться посол, некоторые сотрудники посольства, а также их семьи. В числе первых в пыточную камеру Гривас собирался отправить советского военного атташе полковника Бочкарева.

Срочно принимаются меры предосторожности. Посол покидает страну на полгода, дипломатический и техперсонал выезжают в город только группами. Но у разведчиков нет возможности отсиживаться за стенами представительства. Оперативная работа не должна прекращаться ни на день. И она не прекращается.

Ее результатом становится провал террористического акта в гостинице «Лидра» на дипломатическом приеме в честь дня Советской Армии и Военно-морского флота. Бомба была заложена в столик для посуды официантов. В этот же вечер боевики Гриваса пытались пронести в зал автомат под видом фотоштатива и расстрелять гостей.

Хорошо работала агентура. Вовремя пришло сообщение о подготовке убийства Макариоса во время рождественской проповеди в соборе. Предприняв меры безопасности, архиепископ, тем не менее, службу не отменил. Он начал свое обращение с того, что в божьем храме, накануне светлого православного праздника слуги дьявола хотят лишить его жизни. Господь этого не допустит. Обстановка в храме была такова, что террористы не решились применить оружие, они бежали из собора.

Разумеется, в этом переполненном, наэлектризованном зале находились и двое советских военных разведчиков – резидент полковник Виктор Бочкарев и его заместитель.

Случалось, агенты «Борина», рискуя жизнью ночью, пробирались в дом резидента, чтобы предупредить о перевороте.

В работе кипрской резидентуры ГРУ были и другие весьма интересные моменты. Сотрудники внимательно следили за местной прессой, а также за газетами и журналами, радиопередачами Греции, где в ту пору правил режим «черных полковников».

Так офицер Сунцов, в совершенстве владеющий греческим языком, на основе анализа прессы и документов резидентуры высказал предположение о скором свержении правительства Кипра. Информация была доведена до сведения Макариоса. Последующие события доказали верность аналитических расчетов резидентуры.

Гривас, будучи опытным военным специалистом, хорошо осознавал причину своих провалов. И поэтому в очередной раз покушение было устроено уже на советского резидента, военного атташе Виктора Бочкарева и его семью. На сей раз их спасло только чудо. Автоматная очередь прошла над головой Бочкарева, его жены и двоих детей, когда субботним вечером они отдыхали на балконе своей виллы. Стена была изрешечена пулями. Пришлось сменить квартиру.

Судьба свела противников – советского военного разведчика полковника Бочкарева и генерала Гриваса лицом к лицу всего один раз. Эта встреча могла стать роковой. Наши офицеры вели маршрутную разведку как раз в тех безлюдных, диких ущельях западного Троодоса, где скрывался террорист-генерал, где тренировал он своих убийц-боевиков.

Уже в сумерках, на дороге, которая шла по каменистому руслу ручья, встретились две машины – Бочкарева и Гриваса. Встретились и разъехались в разные стороны. Почему тогда не напал на безоружных сотрудников атташата Гривас? Не ожидал этой встречи, не был готов, не решился? Кто знает?

Больше они не встречались. Командировка полковника Бочкарева закончилась, и он убыл в Советский Союз.

А в 1974 году мир узнал о государственном перевороте на Кипре. К счастью, президенту Макариосу удалось бежать, переодеться в платье простого пастуха и выйти в расположение английского экспедиционного корпуса. Англичане доставили руководителя Кипра в Лондон.

Резидент советской военной разведки на Кипре полковник Виктор Бочкарев признавался позже, что тот переворот можно было предотвратить. Увы, жизнь распорядилась по-своему.

«Служу Отечеству!»

Свой первый бой выпускник Смоленского стрелково-пулеметного училища лейтенант Василий Иванов принял уже на второй день войны. Немцы долетели до Смоленска, бомбили город, на окраине в Красном Бору выбросили парашютистов. Диверсанты были одеты в красноармейскую форму.

На уничтожение десанта бросили тогда выпускников их училища. Многие погибли. Ему повезло. С немецкими диверсантами лицом к лицу он не встретился, но как воют фашистские бомбы и свистят пули, узнал.

Лейтенанты стрелково-пулеметного училища встречали немецкие самолеты на крышах домов. И, надо сказать, сбивали их. Поначалу фашистские пилоты вели себя нагло, летали низко. Но когда молодые лейтенанты-пулеметчики «завалили» одного, потом другого немецкого аса, ухарство словно рукой сняло. Самолеты с крестами забирались повыше, лишь бы их не достал огонь «максимов».

Лейтенантам Иванову и его сокурснику Карпову, с которым они работали в одном пулеметном расчете, сбить фашистский самолет не удалось, но боевое крещение они получили.

А потом была 298-я стрелковая дивизия, куда, собственно, он и попал по распределению после окончания училища, еще до войны.

…Василий повел плечами. Холодок забирался под гимнастерку. «Сентябрь. Ночи уже с прохладой, – подумал он и произнес вслух: „До войны, до войны“». Да, окончил училище, хоть и три месяца назад, но до войны. Собирался в отпуск. Столько лет мечтал приехать в родное Понизовье, что на Смоленщине, в деревню Поняжево, к матери, к сестрам, братьям. Мечтал пройтись по деревенской улице в новенькой, красивой офицерской форме. Но, видать, не судьба. По выпуску вроде и форму выдали, и отпускные билеты стали оформлять, да все тянули, тянули. А 18 июня собрали лейтенантов и объявили: принято решение отправить всех в части, а оттуда уже поедете в отпуска. Хитро придумано. Только в части не успели разъехаться, 22-го грянула война, а на следующий день уже прилетели фашисты.

Тем не менее, отбив первые воздушные атаки немцев и собрав свои скромные пожитки, лейтенанты двинули в войска. Там теперь они были как никогда нужны. Ведь их не призвали откуда-то с гражданки, из запаса, они – кадровые офицеры. Значит, на вес золота.

Вскоре после прибытия в 298-ю стрелковую дивизию к ним приехали офицеры из штаба армии. Отбирали командиров в разведывательный батальон. Отобрали и его. Но командир полка встал грудью: лейтенант Иванов, кадровый офицер, выпускник военного училища. Кадрового не отдам. Иначе с кем воевать буду.

Так Василий не попал в разведку. Остался в пехоте командиром пулеметного взвода. А взвод у него был знатный. Не только потому, что пулеметчики – это сила. Бойцами был крепок его взвод. Он-то в сравнении со своими солдатами мальчишка. А они мужики серьезные, рассудительные, по возрасту кому под сорок, кому и того больше. Большинство москвичи и, главное, считай, одна семья. Работали в столице в одной сапожной мастерской, так в полном составе и ушли на фронт.

Как-то говорят ему с укором: «Товарищ лейтенант, ну что это у вас за сапоги?» Оглядел сапоги: да уж, обувь не модельная, кирзачи и есть кирзачи. Только что тут поделаешь, такие выдали. А они: «Не волнуйтесь, скидывайте бахилы, мы над ними маленько поколдуем». И через пару дней возвращают обувку. Василий не узнал свои сапоги – по ноге подогнаны, голенища ушиты, одним словом, игрушки, да и только.

На первом же построении эту красоту узрел командир полка майор Ковалев. После развода подозвал к себе лейтенанта.

– Иванов, а скажи-ка мне, откуда у тебя такие сапожки? Сравни… – И он выставил вперед ногу:

– Вот такие говнотопы носит комполка, а этакие комвзвода. Справедливо?

Пришлось признать несправедливость такого положения и поговорить со своими сапожниками. Вскоре и командир полка уже щеголял в красивых сапогах.

…А дивизия не вылезала из боев. Она находилась в резерве Верховного Главнокомандующего, и ее то и дело перебрасывали с одного участка фронта на другой.

Первый бой в составе соединения комвзвода Иванов принял у города Жуковка, что на Брянщине. Тогда немцы прорвали нашу оборону, и 298-ю бросили, чтобы заткнуть брешь. Были тяжелые бои.

После этого дивизию передислоцировали на север Сумской области, в район населенного пункта Середина Буда. Вновь бои, ожесточенные, кровавые.

Батальон, в котором воевал лейтенант Василий Иванов со своим пулеметным взводом, размещался у села Шатрищи. А в самом селе размещались немцы. Между позициями пролегала лощинка, по дну которой протекал ручей.

Фашисты, захватив село, обустроились неплохо. Каждый вечер они разбирали, раскатывали на бревна дом, жгли большой костер, готовили пищу. А наши бойцы в лесу, что называется, голодные, холодные… Смотрят, как греются да жируют немцы.

Первыми не выдержали нервы у молодых лейтенантов. Шесть офицеров без разрешения командования на свой страх и риск решили сделать вылазку и наказать фашистов.

У троих лейтенантов были пистолеты-пулеметы Дегтярева, только появившиеся на вооружении, у остальных винтовки.

Ночью пробрались по лощине к селу, подползли поближе к немцам. Выждали, пока их побольше соберется у костра, и открыли внезапный огонь. Заметались фашисты в панике. На фоне огромного костра они словно мишени в кино. Перебили их там немало. И быстро отошли. Немцы вдогонку открыли минометный обстрел. Одна из мин разорвалась недалеко от комвзвода Иванова, и осколок пробил каску. Выходит, удачно пробил.

Вот тогда военврач и сказал, оглядев его:

– Праздник у тебя сегодня.

«Да, уж, есть повод повеселиться», – подумал лейтенант, нащупав в кармане гимнастерки холодную сталь осколка. Василий вытащил осколок, подкинул на ладони и зашвырнул его подальше в лес, в темноту, чтоб не было подобных поводов для веселья. И пошел спать. Наутро предстоял новый бой.

«Учиться всегда готов!»

…Батальон перешел в наступление. Приказ был прост: выбить немцев из деревни Шатрищи.

Только вот выполнить его оказалось непросто. Немцы встретили их сильным огнем. Взвод залег, открыл ответную стрельбу. Иванов видел, как из-за бугорка фашист ведет прицельный огонь по нашим бойцам, не дает подняться наступающим. Он выбрал удобную позицию и дал очередь по стрелку. Немец замолчал.

В это время лейтенант не столько увидел, сколько почувствовал, как слева, из-за укрытия, в него выстрелил фашист. Пуля по касательной пробила грудь и ударила в руку. Рука опала, как плеть.

Его подобрали санитары, вытащили с поля боя, перевязали. Василий храбрился, пытался идти сам, не позволили, уложили и повезли. В тот миг лейтенант еще не осознавал, что серьезно ранен. После операции в госпитале не все осколки удастся вынуть из руки. Один из них до сих пор находится в теле.

А везли его через Старый Оскол, на Курск, потом на Воронеж, конечный пункт город Ртищево Саратовской области. Там сделали операцию, и с конца сентября на госпитальной койке он провалялся до декабря. Выписался и был направлен в 19-ю запасную бригаду, которая располагалась недалеко от Саратова, в населенном пункте Татищево.

Чем занималась запасная бригада? Знамо чем. Формировала подразделения, так называемые маршевые роты, для отправки на фронт. Это делал и лейтенант Иванов. Формировал и просился в действующую армию. Роты уходили, а он оставался, формировал и вновь просился. В феврале 1942 года его наконец услышали, дали роту в 100 человек, политрука в помощники и отправили в Калугу.

А тогда по всем руководящим документам командир и политрук маршевой роты после доставки подразделения на фронт должны были вернуться в запасную бригаду и доложить о выполнении задачи.

Однако фронт есть фронт. Уже практически сдав роту, лейтенант Иванов попадает под обстрел в районе населенного пункта Дядьково, что в Калужской области. Ранение в ногу, снова госпиталь, по выписке он опять возвращается в свою 19-ю запасную бригаду. Переучивает тыловых офицеров-финансистов, кадровиков, интендантов. Старается подготовить из них строевых офицеров. Что делать, на фронте катастрофически не хватает командиров.

Однако вскоре ему поручают сформировать роту в составе шести взводов, по численности 254 человека! Как шутили в бригаде, доверили тебе, Василий Иванович, создать не простую, а «гвардейскую роту».

Приказано – сделано. В мае 1942 года рота была готова к отправке на фронт. Однако куда ее отправят, не знал даже командир роты.

Повезли на юг. Когда проехали Краснодар, у железнодорожников удалось выведать – путь их эшелона лежит в Керчь.

Однако до конечного пункта доехать не успели, наши сдали Керчь. Прошло несколько дней, и «гвардейскую роту» Иванова перебрасывают в Новороссийск. Там в порту грузят на пароход «Абхазия». Морем, ночью они идут в Севастополь.

До Севастополя дошли благополучно, а в порту попали под страшную бомбежку. Лейтенант Иванов получил приказ доставить роту в 140-й полк. По дороге их непрерывно бомбили, появились раненые, убитые. Здесь лейтенант Иванов получил свое третье ранение. Однако подразделение было доставлено в расположение полка.

Его эвакуировали вместе с другими ранеными на лидере «Ташкент» из Севастополя в Новороссийск. Весь день с раннего утра до вечера шли под бомбежкой. То бомба справа, то бомба слева. Лидер маневрирует, уходит, бомбы рвутся за бортом, а раненые лежат прямо на палубе. К счастью, ни одна из бомб не попала в корабль.

Из Новороссийска Иванова везли через Сталинград, Тамбов, а когда выехали на Саратовскую дорогу, он сумел улизнуть из санитарной колонны и добрался до своего госпиталя. Там только руками развели: везет же тебе, Василий, третье ранение.

Подлечившись, он вновь явился в свою запасную бригаду.

На сей раз его вызвали в штаб бригады и направили в Саратов, в штаб округа. Приказали явиться к капитану Леонову.

Явился. Представился. Леонов долго расспрашивал его о родителях, учебе в школе, братьях, сестрах, обучении в военном училище, фронтовых делах, потом предложил:

– Не хотите, лейтенант, поехать на учебу? Тем более вы после ранения, выздоравливающий.

– Учиться я всегда готов, товарищ капитан, – ответил Иванов.

Так он попал в Казань, куда из Москвы был переведен разведфакультет Академии им. М. В. Фрунзе. Вскоре факультет преобразовали в Высшую спецшколу Генерального штаба. Василий Иванов стал слушателем этой спецшколы.

Помощник военного атташе

В 1943-м Высшую спецшколу возвращают в Москву, расквартировывают в Филях. Учеба идет до конца года, потом слушателям сообщают: предстоит продолжить образование и в следующем, 1944 году. Вот тут начались возмущения, протесты, рапорта. Мол, забирали на краткосрочные курсы, а учимся уже третий год.

Командование школы, как могло, вразумляло самых горячих, но мер никаких не предпринимало, ведь офицеры рвались не на курорт, а на фронт.

В конце 1944 года, к всеобщей радости, слушатели сдали госэкзамены. Василия Иванова распределили на 3-й Белорусский фронт, в разведотдел штаба.

Однако доехать до фронта не удалось. На границе с Литвой в вагон вошли несколько офицеров, представились, назвали шесть фамилий, в том числе и Иванова. Приказали покинуть поезд и отправиться обратно в Москву.

В столице капитан Василий Иванов получил новое назначение – в штаб Дальневосточного военного округа.

Объяснили это просто – здесь война уже подходит к концу, а там, на Востоке, нужны образованные, опытные офицеры. Что ж, нужны так нужны.

Погрузка в эшелон, двадцать дней в пути и – здравствуй город Хабаровск. Столица Дальнего Востока встретила их крепким морозом. Пришлось московские щегольские офицерские сапоги спрятать подальше и утеплиться по-настоящему.

Капитан Василий Иванов был назначен помощником начальника отделения войсковой разведки штаба округа. Изучали они дислокацию японской армии, ее вооружение, штатную структуру, готовили войсковых разведчиков, в том числе и бойцов 88-й китайско-корейской бригады.

Это необычное соединение подчинялось разведотделу округа, и офицеры штаба ДВО постоянно выезжали в части и подразделения бригады, проводили там занятия, обучали китайских и корейских командиров и бойцов всему тому, что необходимо на войне.

Бригада эта была сформирована из китайских и корейских партизан, бежавших от японских карателей на нашу территорию. Ее существование держалось в большом секрете. Да и до сих пор мало что известно. А ведь из состава бригады вышло много будущих руководителей, военачальников Китая и Кореи.

Однажды, во время работы в частях соединения, Василий Иванов познакомился с командиром батальона капитаном Ким Ир Сеном, будущим руководителем Северной Кореи.

Все командиры и бойцы 88-й бригады с началом боевых действий против японских милитаристов рвались в бой. Но их не пускали. Держали как резерв для создания местных органов власти.

За месяц до начала войны Василия Иванова направили в войска 35-й армии, а точнее, в 265-ю дивизию, которая непосредственно готовилась к боевым действиям. С частями этой дивизии Василий Иванов и прошел дорогами своей второй войны.

После Победы пять лет служил на Сахалине, в войсковой разведке. Объездил Курилы, Камчатку, Чукотку. Всюду обучал разведчиков.

В 1950 году заменился в Прибалтийский военный округ, в Ригу. Занимался не только практической деятельностью, но и написал научно-теоретическую работу: «Разведка в противодесантной операции».

В разведуправлении штаба округа, а потом в ГРУ в Москве работа понравилась, ее издали отдельной книгой, разумеется под грифом «Секретно». А автору предложили поступить в Военно-дипломатическую академию.

Летом 1952 года, сдав экзамены, подполковник Василий Иванов стал слушателем академии. Был назначен командиром 1-й группы, состоявшей полностью из офицеров-фронтовиков. В его группе учились два Героя Советского Союза.

После выпуска Василия Ивановича назначают в ГРУ на должность офицера 4-го восточного управления.

В 1957 году было принято решение о формировании аппарата военного атташе при Посольстве СССР в Бирме. Атташе становится полковник Стрыгин, а Василий Иванов утвержден его помощником и одновременно переводчиком.

Отправляясь в свою первую зарубежную командировку, Иванов и не подозревал, насколько сложной и беспокойной будет его работа в Бирме.

Во-первых, он только начинал деятельность в стратегической разведке. Опыт фронтового разведчика у него был богатый, но, увы, это несколько иной опыт. Ведь условия работы в чужой стране совсем другие, нежели на собственной территории.

К тому же он попал в Бирму в довольно неспокойное время. Один государственный переворот, второй. Обострение обстановки в стране. Активизация американских спецслужб. Ухудшение советско-бирманских отношений.

К тому же случилось несчастье с военным атташе. Тот оказался серьезно болен. Пришлось его срочно эвакуировать на самолете через Китай в Советский Союз.

После эвакуации атташе на эту высокую и ответственную должность был назначен он, Василий Иванов.

Судьба разведчика такова, что он всегда ходит по лезвию ножа. Василий Иванович до сих пор помнит одну из своих агентурных операций. Казалось бы, ничего сложного: выйти на агента, связь с которым в последние годы была приостановлена, а работа «законсервирована», возобновить отношения, активизировать его деятельность.

А источник – ценный, сотрудник Министерства иностранных дел. Через него следовало добыть информацию о намерениях американцев.

Агента он лично не знал, только по фотографии. Определить нелегко. Для европейца азиаты все на одно лицо. Это потом, проработав не один год в азиатских странах, Василий Иванович научится различать разрез глаз, форму носа, тембры голоса бирманцев, корейцев, китайцев, а тогда, на первых порах, было не просто. И, тем не менее, он вычислил агента. Изучил маршрут его движения, встретил на улице, прошел мимо него раз, второй. Наконец выбрал день, время, место для решающей встречи. Догнал его и, обгоняя, произнес пароль. На английском языке. Бирманец ответил, правда, невнятно, неразборчиво, но назвал отзыв.

Василий Иванович назначил встречу на завтра, в одном из районов Рангуна – столицы Бирмы. Казалось бы, дело оставалось за малым: забрать агента, посадить в машину, вывезти в нужное место.

Поначалу так, собственно, и произошло. Иванов подъехал на машине, подхватил по дороге агента и в путь. Но не тут-то было. Свернув на одну из улиц, он попал в ловушку. Дорога оказалась перекрыта бирманскими военными.

Еще час назад проезд по ней был свободен. Он проверял сам. Но жизнь внесла свои коррективы: в стране – государственный переворот, в столице – военное положение. И полиция, военные неожиданно перекрывают то одну, то другую улицы, проверяют документы.

Так оказалось и на сей раз. Что делать? Ведь бирманский сотрудник МИДа в машине советского военного дипломата – это явный провал. Поворачивать назад – безумие. Расстояние до армейского поста метров сто не более, все на виду. Высаживать агента тоже нельзя. Его тут же схватят.

Иванов продолжает ехать прямо. Впереди вереница машин, у водителей которых проверяют документы. Василий Иванович пристраивает свой автомобиль в хвост очереди. К нему подходит солдат. Полковник вытаскивает свою дипломатическую карточку. Она на английском языке. Военнослужащий вертит ее так и этак. Видно, он не знает английского. Смотрит то на человека за рулем, то на карточку, потом зовет офицера, который проверяет впереди стоящие машины.

«С офицером может так не повезти», – понимает Василий Иванович. Он выхватывает из рук солдата свою карточку и едет вперед. Солдат растерянно молчит. Иванов добавляет газу, двигается быстрее. В зеркало заднего вида замечает: его никто не пытается остановить. А вот и спасительный перекресток, поворот и военный патруль остается за углом.

Внешне Василий Иванович спокоен и только правая нога на педали газа почему-то нервно затряслась. Он затормозил, дождался, пока прошла нервная дрожь, и двинул дальше.

«А ведь работа, по существу, еще не начиналась, – подумал атташе. – Они только ехали, чтобы начать ее. Могли и не доехать». Полковник Иванов и его источник были в шаге от провала.

В 1960-м заканчивалась командировка в Бирму. В начале года в Рангун прибыла высокая государственная делегация Советского Союза во главе с первым секретарем ЦК КПСС Н. С. Хрущевым.

У Василия Ивановича до сих пор сохранилось фото, на котором он здоровается за руку с Никитой Хрущевым. Кстати, с этой фотографией произошла занимательная история.

В отпуске Иванов приобрел себе автомобиль «Волгу». В ту пору подобные машины просто так в магазине не продавались. И досталась она Василию Ивановичу как своего рода поощрение за успешную службу за рубежом.

Словом, купил он «Волгу» и перегнал ее из Москвы в Кудепсту. Там жили родители жены, был гараж. Поставили машину в гараж, а когда отпуск закончился, Василий Иванович с супругой убыли обратно в Бирму.

Теща машину берегла, холила, пыль протирала и вот однажды, открыв гараж, чуть не лишилась чувств: «Волга» на месте, а колес – нет. Все закрыто, никакого тебе взлома, но колеса исчезли. Разумеется, заявили в милицию. Те пришли, посмотрели, составили протокол: будем искать. Время идет, милиция ищет, а колес как не было, так и нет.

Однажды заявился милиционер в квартиру к тестю-теще, чтобы в очередной раз обрадовать: мол, пропажа не найдена. И вдруг опытный глаз блюстителя закона среди других фото на стене выхватил необычную фотокарточку:

– А чего это у вас тут Никита Сергеевич висит? – спрашивает он.

– Да вот, с моим зятем здоровается, – хитро отвечает теща.

Милиционер внимательно еще раз рассмотрел фотографию и, не вымолвив ни слова, ушел из квартиры.

А через два дня привезли колеса, все четыре, родные от «Волги» Иванова.

Вот так помогла фотография Василию Ивановичу. Что ж, как говорят, и на том спасибо.

«На сборы вам неделя…»

После возвращения из Бирмы Иванова оставили в центральном аппарате ГРУ в управлении информации по Юго-Восточной Азии. Однако долго он в Москве не задержался.

Как-то начальник отдела говорит:

– Василий Иванович, шеф тебя хочет видеть.

А шефом информации тогда был генерал Кореневский.

– Есть решение направить вас военным атташе в Эфиопию, – сказал генерал. – Идите в кадры, там все расскажут.

В кадрах повторили то же.

– Но у меня и двух лет не прошло с предыдущей командировки.

– Надо, Василий Иванович, – сказал замначальника управления кадров. – Подумайте, посоветуйтесь с женой. Если согласны, на сборы вам неделя.

– Как неделя? Это же новая для меня страна.

Кадровик только руками развел и поднял глаза вверх: мол, решение принято там, наверху.

В общем, согласие Иванов дал. На подготовку, к счастью, не неделя, месяц получился.

Что собой в ту пору представляла Эфиопия? Страна, конечно, слаборазвитая, но исторически у России, а потом и у Советского Союза отношения с ней сложились дружественные.

Наряду с исламом действует эфиопская православная церковь. Многие эфиопские офицеры учились в наших училищах, академиях. СССР вел строительство на территории Эфиопии. Отношения с Министерством обороны также удалось наладить.

Разведработы против Эфиопии наша военная разведка не вела, но интересы свои отстаивала, поскольку рядом всегда находились наши заклятые друзья – американцы. А они уж не упускали случая, чтобы навредить советским.

Были и другие заботы, дела, заморочки, которые, разумеется, к разведке никакого отношения не имели, но полковник Василий Иванов, как военный, военно-морской и военно-воздушный атташе вынужден был ими заниматься.

Так император Эфиопии, как командующий военно-морскими силами страны, ежегодно приглашал и принимал у себя советский военный корабль. Это был большой праздник для Аддисс-Абебы. Гремел оркестр, наших моряков восторженно приветствовали жители столицы. Император всегда лично посещал наш корабль, любил концерты, которые устраивали моряки.

Однако в 1968 году праздник был омрачен побегом нашего моряка с борта корабля. Эсминец стоял у пирса, и матрос дал деру. Часовой видел побег, но стрелять не решился, а беглец тем временем скрылся.

Самое неприятное, что случилось это в день отхода корабля. Военный атташе вместе с помощником выехали, чтобы проводить корабль, но видят – в городе матросы. Почуяв неладное, двинули быстрее на пирс. Командир корабля так и огорошил:

– Товарищ полковник, у нас беглец. Я отправил в город несколько групп на поиск, но нам уже пора отходить.

– Всех возвращайте, отходите по графику, как положено, мы это дело берем на себя, – успокоил командира Иванов.

А сам поехал к заместителю главкома военно-морских сил Эфиопии, кстати, внуку императора. Переговорил, просил оказать помощь. Потом отправился к главкому ВМФ адмиралу флота Советского Союза Горшкову. Он в составе делегации прибыл в Эфиопию и находился на территории военно-морской базы.

Было раннее утро. Порученец, завидев атташе, грудью встал на защиту начальника.

– Адмирал Горшков еще отдыхает, к нему нельзя.

Иванов тем не менее открыл дверь в покои Горшкова. Тот уже проснулся:

– Что случилось?

Атташе рассказал о беглеце, о том, что корабль пришлось отправить, а сам он уже побывал у эфиопского заместителя главкома ВМС.

– Хорошо, – сказал адмирал. – Передайте ему мою просьбу оказать помощь.

Назавтра беглеца нашли. Он оказался молодым матросом, призванным всего полгода назад. Службу нес в кочегарке, а там жара страшная, вот и не выдержал «тягот и лишений».

Однако найти-то его нашли, а как отправить на корабль? Договорились с руководством ВМС Эфиопии и отвезли на катере.

Вот и такими вопросами приходилось заниматься военному атташе.

Но тут еще полбеды: офицеры, матросы – люди военные, а если взбунтуются женщины… Какие женщины, спросите вы? Наши, советские, например с гидрографического судна ВМФ.

В 1967 году наше гидрографическое судно находилось в Индийском океане. На обратном пути вошли в Красное море, да тут началась «шестидневная» война между Израилем и арабами. Суэцкий канал закрыли. И как теперь попасть в родной Севастополь? А все ресурсы на судне – топливо, питание, вода – были строго рассчитаны на определенные дни возвращения. А вместо возвращения – дрейф в Красном море.

О таком положении гидрографы сообщили в Севастополь, оттуда телеграмма в Главный штаб ВМФ, а из Москвы в Аддис-Абебу – секретная депеша: военному атташе полковнику Иванову обратиться в Главный штаб эфиопской армии, договориться о поставке на судно топлива, воды, пищи, а главное, провести беседу с личным составом судна, успокоить их. А там пол-экипажа – женщины, которые несколько месяцев без берега, без семьи, без мужей.

Василий Иванович еще молодым лейтенантом узнал, что означает в таком положении беседовать с женщинами. В 1942 году, когда ехал он со своей маршевой ротой на юг, был назначен начальником эшелона. На Кубани остановились. Женщины, кубанские казачки, окружили вагон:

– Дай, начальник, солдатиков хоть на часок…

Сначала просили, потом на приступ пошли. Караульные едва солдат успевали оттаскивать от разъяренных баб. Тогда он еще подумал про себя: «Вот он, трибунал мой, разбегутся солдаты, ищи их потом по хатам, теплым постелям, под боком у казачек».

К счастью, эшелон вскоре тронулся в путь. Иначе несдобровать ему.

Теперь вот опять, через двадцать с лишним лет, уговаривать подобных казачек. Но приказ есть приказ. А человек он военный. Первым делом поехал в эфиопское минобороны, потом – на военно-морскую базу. Местные моряки выделили топливо, воду, питание. Встретился с экипажем судна. В основном солировали женщины. Они хотели к семье, домой, к мужу, детям. Выслушал. Объяснил, что топливом вскоре заправят, продукты загрузят, и отправится судно в обход Африки, по Индийскому, Атлантическому океанам, домой. Другого пути нет.

Экипаж согласился с доводами военного атташе, успокоились и женщины.

Так что забот у военного атташе СССР в Эфиопии было достаточно.

…В 1967-м командировка полковника Василий Иванова успешно завершилась. Он возвратился в Москву, в центральный аппарат ГРУ.

После двух зарубежных поездок теплилась надежда, что теперь подольше задержится на Родине, поработает в Центре, тем более опыта ему было не занимать. Но жизнь распорядилась иначе.

В 1970 году Василия Ивановича направили в Китай. С уверенностью можно сказать, в тот период не было более опасного и беспокойного места для наших дипломатов.

После событий на острове Даманский и без того сложные отношения между Китаем и Советским Союзом резко обострились. Страну покинули семьи наших дипломатов. Во время отправки, на аэродроме, сотрудники посольств различных стран устроили живой коридор, по которому проходили жены и дети советских дипломатов, укрываясь от беснующейся толпы китайцев. Многие дипломаты проявили большое мужество, спасая своих коллег из СССР. Так французский посол, сам рискуя попасть под удары, стоял в оцеплении, создавая живой коридор.

В этот день был жестоко избит военный атташе Советского Союза.

Сюда, в Центр, из Китая каждый день приходили сообщения одно тревожнее другого. Василий Иванович читал эти материалы и прекрасно осознавал всю сложность обстановки. Только вот не догадывался, что вскоре именно ему предложат возглавить аппарат военного атташе при посольстве СССР в Пекине.

Однако за год до этого будет у него командировка, по времени не продолжительная, но очень напряженная, ответственная и запомнившаяся на всю жизнь.

Василий Иванович оказался первым советским представителем, разумеется, неофициальным, который встретился с молодым лидером ливийской революции Муамаром Каддафи через несколько дней после его прихода к власти.

«Специальный посланник»

1 сентября 1969 года в Ливии произошел военный переворот. Он стал большой неожиданностью для США и Великобритании. Хотя американские и английские войска размещались на ливийской территории не один год и их спецслужбы, казалось, держали все под контролем, в первый день осени подразделения ливийской армии без особого сопротивления захватили важнейшие правительственные учреждения, военные объекты и места расположения сил национальной безопасности и полиции.

Король Идрис I был свергнут и провозглашена Ливийская Арабская Республика.

«Полностью захваченный врасплох дипломатический мир, – напишет потом известный ливийский историограф Ф. Мускат, – с напряжением и нетерпением хотел узнать, кто будет новым руководителем… и какой политике они будут следовать».

На подобные вопросы желали знать ответы и в Советском Союзе. Тем более что ответы эти были крайне важны для Москвы.

Ведь Соединенные Штаты Америки и Британия и после объявления Ливии независимым соединенным королевством в 1952 году не собирались выпускать эту страну из своих цепких когтей.

Муамар Каддафи, выступая по случаю 1-й годовщины революции в 1970 году, так охарактеризует положение в Ливии: «Англия начала играть судьбой нашей страны, навязав нам марионеточную власть и провозгласив ложную независимость. Она посадила на престол своего ставленника, который опирался на американские и английские военные базы».

В Москве хорошо помнили и так называемую доктрину Эйзенхауэра, в которой Президент США призывал поставить барьер «коммунистическому проникновению» на Ближний Восток и в Северную Африку. США были готовы помогать арабским странам, но в обмен на их отказ от связей с СССР.

«Доктрина» начала действовать в том же 1957 году. Осенью ливийское правительство разослало всем диппредставительствам ноту с требованием закрыть иностранные военные атташаты. В нем не было бы ничего необычного (в конечном счете это право каждой страны держать на своей территории аппараты военного атташе или нет), если бы не одно обстоятельство. Это требование напрямую действовало против СССР и Египта. Ибо другие страны, кроме Франции, не имели своих военных атташе в Ливии.

Так что Советский Союз не мог не воспользоваться подвернувшейся возможностью и не ответить должным образом на происки Соединенных Штатов. Правда, для Кремля и МИДа этот переворот тоже стал большой неожиданностью, и никто толком не мог сказать, кто эти молодые офицеры, захватившие власть в Триполи. Известно было, что руководителя восстания звали Муамар Каддафи, он достаточно молод, пользуется поддержкой в армии… И это, пожалуй, все.

Первой отреагировала военная разведка. В конце концов их представителя двенадцать лет назад по указке США и Британии выбросили из Ливии. Не пора ли вернуться обратно?

Трудно сказать, такие ли далеко идущие планы преследовал в 1969 году начальник ГРУ генерал-полковник Петр Ивашутин. Но важно, что он не собирался сидеть сложа руки, даже если обстановка была не совсем ясна. И как показало время, оказался прав.

Уже 3 сентября, ранним утром, он вызвал к себе в кабинет начальника 2-го управления ГРУ генерал-лейтенанта Сеськина и замначальника африканского направления полковника Василия Иванова.

Главным исполнителем его замыслов должен стать Василий Иванович Иванов. Он знал регион, углубленно занимался им. Опыта зарубежной разведработы Иванову было не занимать. Работал военным атташе в Бирме, Эфиопии.

Выслушав доклад офицеров, генерал Ивашутин предложил присесть и сразу, как говорится, взял быка за рога.

– Ну что, Василий Иванович, в Ливии военный переворот…

Начальник разведки замолчал, явно предлагая продолжить Иванову.

– Да, переворот. Возглавили его молодые ливийские офицеры во главе с Муамаром Каддафи…

Иванов так же, как и его начальник, оборвал фразу. Потом добавил:

– К сожалению, мы пока мало знаем о них.

– Вот именно, – подчеркнул руководитель военной разведки, – а надо знать как можно больше. Это очень важно сейчас.

И он добавил, глядя в упор на Иванова:

– Надо выезжать туда самым срочным образом. Там сейчас переполох. И англичане, и американцы в шоке. У них под носом свергли их ставленника. Но скоро они оправятся от удара и начнут действовать. Им легче, они рядом, а мы далеко.

Генерал Ивашутин встал со своего кресла, присел рядом с офицерами за приставным столом.

– Но это ровным счетом ничего не значит. Надо лететь в Триполи и постараться встретиться с Каддафи. Любым способом добраться до него. Предложить нашу помощь и учредить аппарат военного атташе.

Он поднялся, пожал руку Сеськину, потом Иванову:

– Остальные задачи поставят в МИДе и в ЦК. Справишься?

– Постараюсь справиться, товарищ генерал-полковник. Только вот жаль, с Каддафи я не знаком.

Начальник разведки развел руками и широко улыбнулся:

– Везучий ты человек, Василий Иванович, как раз познакомишься. Надеюсь, что сделаешь это раньше американцев.

«Н… да, – подумал Иванов, – американцам только улицу перейти, а мне облететь полмира. Вот и попробуй, опереди их».

Спасибо, конечно, генералу Ивашутину за доброе слово и шутки, но Иванов, откровенно говоря, никак не мог прийти в себя. Как обухом по голове.

Он никогда не был в Ливии, не знает арабского языка. Пусть хоть и отдаленно, но представляет, что там творится после военного переворота. Границы скорее всего закрыты, связи нет. Даже если он каким-то образом проберется в Ливию, как ему попасть к Каддафи. Да и кто знает, какие взгляды исповедует этот новый руководитель страны, захочет ли видеть у себя представителя СССР.

Вопросов было много. В военной разведке на них ответить никто не мог. Василий Иванович надеялся на Министерство иностранных дел, на Центральный Комитет, но после бесед понял: на Старой и Смоленской площадях о событиях в Ливии знают еще меньше.

Оставалось надеяться на свои силы. Разумеется, в МИДе ему обещали всяческое содействие наших послов в Египте, Алжире и даже в Ливии. Только судя по скудости мидовской информации наш временный поверенный в Триполи был не совсем в курсе событий. Хотя, впрочем, это вполне объяснимо: переворот произошел всего каких-нибудь двое суток назад, прошло всего сорок восемь часов.

Прямого авиасообщения у СССР с Ливией в те годы не существовало, и потому Василий Иванович 4 сентября вылетел в Каир. Легенда была такова: полковник Иванов следует в Алжир по служебным делам, по дороге заезжает к своему фронтовому другу, который является военным атташе в Каире. Далее его путь лежит к месту назначения, но уже через Ливию. Таким образом, Иванов оказывается в Триполи, а там действует по обстановке.

Послу и военному атташе в Египте были даны указания обеспечить его скорейший вылет из Каира в Триполи.

Возможно, в другое время это и не составило бы труда. Из Египта постоянно летали самолеты в Ливию, и организовать визу для посольства не было проблемой. На это и рассчитывали в Москве. Но не учли только одного: теперь в Ливии военное положение, и попытка советского консула получить визу для Иванова не увенчалась успехом. «Страна закрыта для посещения иностранцев», – ответили в ливийском посольстве в Каире.

5 сентября, утром, военный атташе Советского Союза в Египте надел форму, все ордена и медали и при полном параде поехал в ливийское посольство. Добился встречи с послом. В цветах и красках рассказал легенду о заехавшем погостить фронтовом друге, которому уже завтра надо быть в Алжире.

Посол Ливии сказал, что хотел бы помочь советскому военному атташе, но, увы, не в силах. Таков приказ Триполи. Не солоно хлебавши атташе возвратился в посольство. Оставалось только ждать.

Василий Иванович вновь и вновь анализировал ситуацию, пытаясь найти выход. Выхода не было.

6 сентября, рано утром, в дверь гостиничного номера, где жил Иванов, постучали. На пороге стоял консул.

– Василий Иванович, – сказал он, – через два часа из каирского аэропорта летит самолет в Ливию, но не в столицу Триполи, а в Бенгази. Главное, вы попадете в Ливию, а там и до столицы доберетесь. Посол спрашивает, согласны ли вы лететь? Если да, собирайтесь, я жду вас внизу в машине.

Выбирать не приходилось. Через десяток минут консульская машина уже везла полковника в аэропорт. Конечно, будучи опытным сотрудником военной разведки, он понимал, что крепко рискует. По всем инструкциям он должен был обо всем доложить в Москву, дождаться указаний Центра. Только кому они нужны, эти указания? Ко времени их прихода в посольство самолет бы улетел, и другой такой оказии могло бы еще долго не подвернуться. Вот и жди тогда у моря погоды, с инструкцией за пазухой.

Однако дело не только в указаниях Центра. Уже в самолете он вспомнил: у него нет денег. В посольстве должны были выдать, да так и не успели.

Волновал вопрос и с визой. Ведь виза у него тоже отсутствовала. Так поди ж ты, прямо с трапа можно и в тюрьму загреметь. Он представил, как это может выглядеть с ливийской стороны: иностранец, более того, советский полковник прибыл в страну, в которой только что произошел государственный переворот, введено военное положение. Более того, этот полковник пробрался нелегально, без визы.

Да, было о чем задуматься Василию Ивановичу, прежде чем он ступил на трап самолета. Полковник, конечно, не из робкого десятка, на фронте не раз смерти смотрел в лицо, однако, признаться, пережил несколько неприятных минут. Откровенно говоря, очень не хотелось оказаться в ливийской тюрьме по обвинению, скажем, в незаконном пересечении границы, или хуже того, в шпионаже.

Однако, к счастью, ничего подобного не случилось. В 10 часов утра самолет коснулся бетонки аэропорта в Бенгази. Иванов покинул борт и направился в здание вокзала. Навстречу ему шли ливийские военные, но никто не обратил на него внимание. Он пытался заговорить с ними на английском, но те уклонялись от общения, принимая его, видимо, за американца.

Василий Иванович вышел на площадь перед аэровокзалом, где стояло с десяток такси. Пытался взять машину, чтобы поехать в советское консульство, но никто из водителей не знал английского языка. В свою очередь он не говорил на арабском. Пришлось просто сесть в такси и показать рукой: вперед! Водитель поехал. Они долго колесили по городу в поисках консульства. Вдруг на одной из улиц он увидел здание, а над ним развевался… английский флаг. Василий Иванович искренне порадовался британскому флагу. Значит, где-то здесь реет и красный, молоткасто-серпастый флаг его Родины. Так оно и произошло. Сначала показался флаг ФРГ, потом – советский.

Такси затормозило у ворот консульства Советского Союза в Бенгази, полковник вышел из машины и нажал кнопку звонка.

Через несколько минут на крыльцо вышел консул.

– Василий Иванович, – искренне удивился он, – каким вас ветром занесло в наши края?

Всего какой-нибудь месяц назад они встречались в Москве, в Главном разведуправлении, и консул никак не ожидал увидеть Иванова в Бенгази.

– Рассчитайся, пожалуйста, с таксистом, а потом я все объясню, – сказал полковник.

Вскоре гость поведал о своей миссии, дорожных злоключениях. Консул в свою очередь сообщил, что в Бенгази находится представительство МИД Ливии, и он доложит о прибытии Иванова, постарается оформить транспортную визу.

Ждать пришлось недолго. Вскоре в ответ на звонок консула из представительства ливийского МИДа сообщили: в Бенгази находится Абдель Салам Джеллуд (второй человек после Каддафи, член Совета революционного командования, впоследствии министр правительства), и он через два часа приглашает Иванова на встречу.

К назначенному времени Василий Иванович вместе с консулом, который владел арабским языком, прибыл в назначенное место, в гостиницу. Их встретил ливийский офицер и проводил в холл. Вскоре к ним вышел Джеллуд.

Иванов приветствовал новое руководство и сказал, что через несколько дней будет в Москве и готов доложить руководству Министерства обороны СССР, какую помощь хотела бы получить Ливия.

Джеллуд ответил благодарностью, но сообщил, что по поводу помощи ему все скажет лично Муамар Каддафи, который примет советского представителя в Триполи. Он же хотел попросить от Советского Союза официального признания палестинского движения. И добавил, что готов устроить встречу с палестинцами сегодня.

Непростые загадки задал Иванову Абдель Салам Джеллуд. А ведь в ходе многочисленных инструктажей в Москве никто ни в МИДе, ни в ЦК и словом не обмолвился о палестинцах. Как поступить? Ведь в ту пору Советский Союз еще не признал палестинское движение.

Пришлось поблагодарить Джеллуда за оказанное доверие, но от встречи с палестинцами отказаться, сославшись на неофициальный характер своей миссии. К счастью, Джеллуд не настаивал.

На том, собственно, и расстались. Джеллуд пригласил Василия Ивановича на следующий день лететь в Триполи вместе с ним на его самолете.

7 сентября, в середине дня, Иванов был уже в Триполи. Его встретил временный поверенный в делах СССР Юрий Мешков. Они встретились, как старые знакомые. Василий Иванович знал Мешкова еще по работе в посольстве Советского Союза в Эфиопии, где тот служил 1-м секретарем, а Иванов – военным атташе.

9 сентября из МИДа Ливии сообщили, что Каддафи примет советского представителя в ближайшие дни.

Этот ближайший день наступил 11 сентября. Утром пришла машина. Полковник Иванов предложил Мешкову ехать с ним. Временный поверенный колебался. И действительно, пригласили ведь только гостя из Москвы. Однако Василий Иванович настаивал, убеждая Мешкова в желательности знакомства с Каддафи, с которым впоследствии посольству придется работать.

Интуиция не изменила полковнику Иванову и на этот раз.

Мешков не исключал тот вариант, что при посадке в автомобиль ему могут отказать. Все-таки договорились попытать счастья: к машине спустились Иванов, Мешков в сопровождении посольского переводчика.

Сопровождавший их ливийский офицер не возражал. Так втроем они и были доставлены в здание радиостанции, располагавшейся на окраине Триполи.

Их проводили в небольшую комнату, где стоял коктейльный столик и четыре кресла. Офицер извинился, сказав, что Каддафи очень занят и у него для беседы будет всего четверть часа.

Столько перелетов, переездов, сложностей, волнений и всего 15 минут. Да что тут скажешь, тем более при переводе с арабского. Решили, что Василий Иванович коротко поздравит Каддафи, пожелает дальнейших успехов, скажет о неофициальном характере своей миссии и спросит, что сообщить в Москве? Желает ли Ливия получить помощь и какую? Ах да, и просить учредить в Триполи аппарат военного атташе.

…Муамар Каддафи вошел в комнату с автоматом Калашникова. Его никто не сопровождал. Он был одет в военную форму без знаков различия. Поздоровавшись, сел в кресло, автомат поставил перед собой.

Началась беседа. По поводу помощи Каддафи сказал, что сейчас новое руководство крайне занято внутренними проблемами, но вскоре обратимся и к вопросам международным. Тогда и определимся. Но за предложение помощи большое спасибо.

Прошло четверть часа. Приоткрылась дверь, выглянул офицер. Каддафи махнул рукой. Дверь закрылась.

Иванов предложил обменяться аппаратами военных атташе, чтобы успешнее сотрудничать по военной линии. Каддафи согласился и обещал рассмотреть вопрос в ближайшее время.

Минуло еще 15 минут. Дверь вновь открылась. Легкий взмах руки председателя Совета революционного командования, и беседа продолжилась.

Таким образом, переговоры длились 45 минут. Полковнику Иванову удалось обсудить все вопросы, которые он планировал предложить к рассмотрению.

В конце беседы Василий Иванович попросил сохранить конфиденциальность их беседы, сославшись на то, что он лицо неофициальное, был здесь по пути следования из Египта в Алжир.

Каддафи согласился.

Уже простившись, председатель Совета поднял автомат:

– Знаете, что это такое?

– Еще бы, – с гордостью сказал Иванов, – это наш знаменитый Калашников, только ведь мы его не поставляли в Ливию, откуда он у вас?

Каддафи улыбнулся. Видимо, он неспроста, пришел на встречу с советскими представителями с автоматом Калашникова.

– Это нам подарили иракские друзья!

«Так вот откуда ветер дует, – подумал про себя Иванов, – а в Москве многие считают, что помогали Каддафи египтяне. Оказывается, иракцы. Весьма важная информация».

После встречи с Каддафи, по возвращении в посольство, Василий Иванов и Юрий Мешков направили шифровки в ЦК КПСС, в МИД и в Министерство обороны. Они оба подчеркнули, что просили Каддафи сохранить в секрете их встречу.

Однако получилось иначе. На следующее утро газета «Ар-Риад» вышла с броским заголовком: «Специальный посланник министра обороны СССР поздравляет Совет революционного командования».

Далее в статье сообщалось, что «полковник Василий Иванов, специальный посланник министра оборона, посетил Совет революционного командования в Триполи и выразил поздравления в связи с происшедшей революцией и провозглашением Ливийской Арабской Республики.

Совет революционного командования выразил советскому посланнику свою благодарность и признательность за чувства дружбы, которые связывают Советский Союз и арабов. СРК передал свои приветствия всему руководству и офицерам Советской Армии».

Это сообщение на страницах ливийской газеты не сулило ничего хорошего для полковника Василия Иванова. Ведь перед его полетом к Каддафи ему тщательно указывали на сохранение секретности встречи. А тут на тебе, он не успел еще покинуть пределы Ливии, а газеты раструбили на весь мир «о специальном посланнике министра обороны СССР» и его поздравлениях СРК. Хорошо, что в качестве свидетеля рядом был временный поверенный в делах СССР Юрий Мешков. А если бы встреча состоялась с глазу на глаз? Так что правильно уговаривал Василий Иванович Юрия Мешкова поехать с ним к Каддафи.

…Через два дня полковник Иванов вылетел из Триполи в Тунис, оттуда в Алжир и уже потом в Москву.

17 сентября он предстал перед очами начальства – своего, Генштабовского, МИДовского и, разумеется, самого высокого, которое располагалось на Старой площади в ЦК КПСС.

Все благодарили за успешное выполнение задачи, не забыв при этом высказать сожаление об утечке информации в ливийские СМИ. Хотя в то же время соглашались, что Каддафи важно было раскрыть эту встречу. Подобная публикация укрепляла авторитет и положение СРК Ливии и, видимо, сдерживала силы, которые желали свержения Каддафи.

Правда, в самом ГРУ непосредственные начальники полковника Иванова были настроены не так благодушно. Их в первую очередь интересовало не газетное сообщение и утечка в СМИ, сколько решение Василия Ивановича без денег и визы вылететь из Каира в Бенгази, не поставив об этом в известность Центр.

Полет в страну, где произошел переворот и было введено военное положение, мог закончиться плачевно.

Оказывается, как стало известно позже, недовольство было высказано и посольству СССР в Египте за отправку Иванова из Каира в Бенгази без разрешения Центра.

Однако в конечном счете здравый смысл восторжествовал, и полковника Василия Ивановича Иванова не наказали, а даже объявили благодарность.

На китайской земле

11 сентября 1969 года в Пекинском аэропорту состоялись переговоры между премьер-министром СССР Алексеем Косыгиным и премьером Госсовета Китайской Народной Республики Чжоу Эньлаем. Наряду с обсуждением важнейших проблем – налаживания экономических отношений, авиа– и железнодорожного сообщения, восстановления линии ВЧ-связи, пограничных вопросов, премьеры договорились об обмене послами и военными атташе.

В следующем году Чрезвычайным и Полномочным Послом Советского Союза в КНР был назначен бывший первый секретарь Ленинградского обкома партии Василий Толстиков. Военным, военно-морским и военно-воздушным атташе ЦК утвердил полковника Василия Иванова.

В Китай, откровенно говоря, ехать не хотелось. Да и какому нормальному человеку захочется. Мы для Китая в ту пору были врагом номер один, да и он для нас не лучше. Это в тихой, спокойной, сонной бабушке-Европе действовала дипломатическая неприкосновенность, а тут атташе ты или секретарь посольства, никому дела нет, вытащат из машины и если уж не побьют, то наорут, заплюют, наговорят гадостей.

Такое случалось с многими дипломатами. И с военным атташе полковником Василием Ивановым тоже. Поехали они как-то на машине в Цзянь Цзинь. Разумеется, получив предварительно разрешение китайского МИДа. На полдороге их машину останавливают, высаживают, и начинается спектакль – разгневанные хунвэйбины, как черти из табакерки, беснуются вокруг них. Потом затолкнули всех в машину и отправили назад. Протест в Министерство иностранных дел ничего не дал. Там как всегда расписались в своей беспомощности, мол, гнев народа, что поделаешь.

Вот в такой обстановке и начал свою работу в Китае Василий Иванович. О том безумном времени через десятилетия неприятно было вспоминать, а полковнику в отставке Иванову в особенности. Он много лет после увольнения из армии работал в обществе российско-китайской дружбы, укреплял совместные связи, очень любил эту страну, да и китайцы отвечали ему тем же, но, как говорят, слов из песни не выбросишь. Такое было.

Работалось неимоверно трудно. Китайская официальная пресса была, газеты, журналы доставать удавалось, цитатников Мао Цзэдуна хоть завались, а вот, к примеру, центральную военную газету КНА советским дипломатам не давали. Она имеет хождение по всей стране, но только не в посольстве СССР.

Приходилось искать, изобретать нестандартные подходы, чтобы получить информацию хотя бы из открытых источников, из той же военной прессы. Так у югославского военного атташе были налажены достаточно хорошие отношения с китайцами. Они снабжали его аппарат военными газетами, журналами. Но у югославов не было переводчика с китайского языка. А информацию в Белград представлять надо. Вот и заключил Иванов взаимовыгодный обмен: югославы дают нам китайскую военную прессу, а мы им – переводы статей.

Кстати говоря, у Василия Ивановича сохранились добрые, дружеские отношения с югославским атташе и после того, как они покинули Китай. Вот как о них вспоминал потом полковник Иванов: «Уже после того, как мы разъехались из Пекина, долго переписывались, а однажды он позвонил мне из аэропорта: „Василий, я пролетом в Москве, заехать не смогу, мало времени, а увидеться хотелось бы“.

Сажусь в машину и спешу в аэропорт. Встречаемся. А он, оказывается, назначен послом Югославии в Афганистане. Мы очень хорошо посидели, вспомнили работу в Китае, и я проводил его на самолет. Остались самые теплые впечатления».

Однако в разведке одними открытыми источниками не обойдешься. Нужна оперативная работа, агентурная сеть. Иначе необходимой информации не добыть. Но сделать это в условиях жесточайшего контроля китайских спецслужб крайне сложно и опасно.

Слежку обнаружить трудно. Людей много, все одеты одинаково.

Контрразведка у китайцев – сильная. Как шутили наши сотрудники аппарата военного атташе, обижаться не на кого, сами обучали китайцев и, судя по всему, обучали хорошо.

В этом напряженном противостоянии, что греха таить, случались не только победы, но и поражения. Испить эту горькую чашу пришлось и полковнику Иванову. Как раз в это время Василий Иванович временно исполнял обязанности руководителя разведывательного аппарата. Резидент генерал Михаил Иванов после окончания командировки убыл в Союз. А из Москвы пришла команда провести оперативную встречу с ценным источником. Сложность заключалась в том, что источник резидентуре был неизвестен. Он являлся агентом, которым руководил непосредственно Центр.

«Так вот нам поручили провести эту очень важную операцию, – рассказывал Иванов. – Что ж, приказ есть приказ. И ничего в этом особенного, если бы не одно обстоятельство: когда мне прислали условия проведения операции, я выступил против. Направил в Москву свои соображения, доказывая, что в этом месте операцию проводить нельзя. А также предложил свой план. Дело в том, что место, которое предлагал Центр, мы тщательно изучили. И пришли к неутешительному выводу: оно было опасным для проведения операции. Расположенное под мостом на дороге, которая вела в аэропорт, в низком месте, на берегу речки, закрытое со всех сторон. Сотрудникам контрразведки подойти незамеченными никаких проблем. Так что мы оказывались в весьма тяжелом положении.

Я предложил другое, вполне безопасное место, метрах в ста от намеченного. Но Центр стоял, как скала. В общем, направив два письма с возражениями, мы получили в ответ резкое предупреждение. Не оставалось ничего другого, как выполнить этот абсурдный приказ».

В день проведения операции офицер вывез на автомобиле в район проведения встречи двух сотрудников резидентуры. Полковник Иванов должен был забрать их через несколько часов. Он как раз возвращался с женой с дипломатического приема. Однако в условленном месте, сотрудников не оказалось.

Выехав на площадь, Василий Иванович заметил автомобиль «наружки». Контрики медленно проехали мимо него, разглядывая его машину очень пристально. «Это неспроста», – понял Иванов. Военный атташе был опытным разведчиком и сразу же почувствовал неладное.

Возвратившись в посольство, полковник отправил по тому же маршруту еще одного офицера, который работал в Китае под «крышей» представительства «Аэрофлота». Его проезд не вызывал никаких подозрений, поскольку дорога вела в аэропорт. Однако и он возвратился ни с чем.

Но это были не все неприятные новости. Офицер, вывозивший на встречу своих коллег, также пропал. Вместе с ним в машине находились две женщины. Таким образом, в руках китайских спецслужб оказались пять советских граждан. Об этом срочно было доложено послу, тот сообщил о происшествии в МИД. Проинформировали также и «соседского» резидента. Обратились к китайским представителям. Однако китайцы сделали вид, что им ничего не известно. Прошло двое суток, и только после настоятельных требований Москвы местные спецслужбы сообщили: советские «шпионы» арестованы и будут высланы из страны.

Этот арест и высылка сотрудников имели далеко идущие последствия для Василия Ивановича. Начальник направления, который настаивал на встрече в определенном месте, попытался снять с себя ответственность и убедить руководство, что в провале виноват и. о. резидента. С таким обвинением Иванов категорически не согласился и настоял на том, чтобы были подняты его письма в Центр. И только тогда наконец была установлена истина.

Четыре года отработал советским военным атташе в Китае полковник Василий Иванов. И надо отметить, что этот период оказался необычайно сложным и напряженным.

Повезло, что в эти непростые годы Чрезвычайным и Полномочным послом в Китае был именно Василий Толстиков. Связи у него обширные – то известного певца Бориса Штоколова пригласит, то на посольском пруду хоккейный матч устроит. Вот и тянулись иностранные дипломаты в наше посольство, а это, в свою очередь, давало возможность более крепкого общения.

Да и к тому же в такой закрытой стране, со сложной внутренней и внешней общественно-политической обстановкой, дипломаты невольно сплачивались, крепче держались друг друга, делились новостями, охотно заводили знакомства.

С китайцами советские дипломаты общались мало. Не потому, что не хотели мы, чаще они чурались этих отношений, боялись быть заподозренными в добрых чувствах к «советским ревизионистам».

Помнится, Василий Иванович все пытался найти китайцев, которые в конце 50-х – начале 60-х работали в аппарате военного атташе КНР в Бирме. Он хорошо их знал, дружил. Тогда они здорово сотрудничали, помогали друг другу.

На одном из приемов ему повезло, увидел китайца, тогдашнего майора, помощника военного атташе. Китаец тоже узнал его. Поздоровались, конечно. Но поговорить толком не смогли. Их не оставили вдвоем. Рядом с бывшим помощником атташе неотступно следовали два человека. Охранники или соглядатаи? Кто знает?

По возвращении из Китая полковник Иванов продолжал службу в центральном аппарате ГРУ, одновременно являясь членом двух международных комиссий – советско-американской по ограничению торговли оружием в мире и ООНовской. Члены комиссии готовили Генеральному секретарю ООН ежегодный доклад: «Экономические и социальные последствия гонки вооружений в мире».

В 1979 году Василий Иванович уволился из вооруженных сил, но продолжал еще несколько лет трудиться в составе международной комиссии ООН.

В центре мирового шпионажа

Курсанты Ленинградского военного училища связи любили приходить в этот зал. Здесь на мраморных пилонах были золотом выбиты имена выпускников – отличников прежних лет. Втайне каждый из курсантов мечтал увидеть свою фамилию на этом почетном пилоне.

Сколько раз они бывали здесь, но в тот день их словно кто-то дернул за рукав. Александр Никифоров вместе с товарищем по учебному взводу заглянули по ту сторону почетной доски. Сделать это оказалось нетрудно, так как мраморные пилоны держались на довольно длинных металлических штырях, прикрепленных к стене.

А там словно приоткрылось окно в историю. Имена, имена… Да какие имена! Лучших выпускников академии Генерального штаба. Ведь именно в здании их училища до революции 1917 года и располагалась эта академия.

Друг Роман, пытаясь прочитать фамилии, вдруг ахнул и, понизив голос, взволнованно прошептал:

– Сашка, смотри, кто тут учился… Юденич Николай Николаевич, год выпуска 1887-й, Алексеев – 1890-й. Ба! Врангель! 1910 год.

Они еще долго стояли, уткнувшись носами за мраморные пилоны, читали фамилии, вспоминали, что же об этих «беляках» рассказывали им преподаватели. Ну, то, что они были врагами советской власти, само собой. Разгромили их красные полководцы Буденный, Ворошилов… А еще? Оказалось более ничего дурного. Как же так? Роман и Александр виновато переглянулись. Забыли, что ли? Стали вспоминать.

– Генерал Алексеев. После Октябрьской революции выступил против советской власти, создал на Дону Добровольческую армию… – сказал Никифоров.

– Э, нет, Саша, так не пойдет, это же школьная программа, – поморщился Роман, – а ты завтрашний советский офицер.

– Ну, по-моему, Алексеев был начальником штаба Киевского округа, потом командовал корпусом…

– А до этого? Заметь, очень важная деталь. Он в этой академии преподавал… – Роман с улыбкой заглядывал в глаза другу.

– Историю русского военного искусства!..

– Точно!.. Был профессором.

– Но главное не это. Весной 1915 года Алексеев сорвал замысел германского командования по окружению русских армий в Польше.

– А Врангель? – продолжал подначивать Ромка.

– Что Врангель? Контра твой Врангель, – ответил в сердцах Никифоров.

– Не спорю, все они контра! – тут же нашелся друг. – Но что нам Савелий Иванович на той же истории военного искусства рассказывал?

И Роман стал загибать пальцы.

– Участник Русско-японской войны, раз. В Первую мировую уже командовал корпусом, два. А между прочим, был из вольноопределяющихся, получил офицерский чин, академию Генштаба эту же закончил, генералом стал.

Друг загадочно огляделся и, придвинувшись поближе, горячо зашептал на ухо Никифорову.

– Слушай, а как думаешь, мы с тобой генералами станем?

– Вряд ли… – спокойно ответил Александр.

Роман отшатнулся, обиженно надул губы.

– Это почему же?

– Да потому, что связисты мы с тобой.

– А что, среди связистов генералов не бывает…

– Бывает, Рома. Только не забивай себе голову разной чепухой.

Александр обнял товарища за плечи. Но тот, уходя, еще раз оглянулся на мраморные пилоны.

– Нет, Сашка, не скажи. Скоро твою фамилию выбьют на той почетной доске. Интересно все-таки. С одной стороны генерал Алексеев, с другой – лейтенант Никифоров.

Собственно, так и случилось, как предсказал сослуживец. Александр Никифоров с отличием окончил военное училище, и его имя золотом выбили на мраморном пилоне.

Песчаные бури и ледяной холод

Летом 1939 года все выпускники Ленинградского военного училища связи знали места своей будущей службы. Все, кроме 18 «счастливчиков». С ними еще в мае побеседовал какой-то майор из Наркомата обороны и… тишина. Александр Никифоров, попавший в это число, даже стал волноваться: как бы не забыли про них.

Но после выпускного вся группа получила предписания: явиться в распоряжение 5-го управления Наркомата обороны. Что за 5-е управление, никто из них толком не знал. Друг Александра Рома Гончар где-то пронюхал, что якобы под этим наименованием и засекречена военная разведка.

Ну что ж, прибыли они в Москву по указанному адресу. Как позже узнали, в дом Саввы Морозова на бывшей Басманной улице. Их принял военинженер 1-го ранга Артемьев. Увы, все, что сказал начальник, повергло молодых лейтенантов в уныние. Они были готовы хоть завтра по заданию партии, комсомола и разведки лететь к врагу в тыл, им мерещились самые опасные секретные задания, которые они, разумеется, блестяще выполнят… Но военинженер произнес, по сути своей, очень досадные слова, и сводились они к одному: «Вы, ребята, пока не готовы выполнять самые секретные задания… Надо еще подучиться».

– И сколько надо подучиваться? – осторожно спросил кто-то из них.

– Шесть месяцев, – развел руками военинженер 1-го ранга.

Вздох сожаления вырвался одновременно из груди Александра и его товарищей. Артемьев это понял по-своему.

– Понимаю, программа очень обширная, трудоемкая, сложная, но на большее нет времени, – попытался успокоить он молодых лейтенантов.

Впору бы обидеться, почему их, высококлассных специалистов связи, красных командиров, которых учили три года кряду, опять сажают за парты? Да вот обидеться они не успели. На следующий день с ними провели первое занятие. Кое-что рассказали, показали, и выпускные амбиции слетели с них, как пух с тополей под майским ветерком. Теперь реально оценивая свои знания и умения, лейтенанты с тревогой прикидывали, а хватит ли им тех самых шести месяцев, о которых говорил военинженер Артемьев, для освоения предложенной программы.

А программа, выражаясь современным языком, оказалась очень «крутая». Они должны были научиться поддерживать связь на дальние расстояния, успешно работать в условиях радиопомех, на больших скоростях. Что касается, например, скоростей работы на ключе, то лучшие выпускники военного училища связи с трудом могли представить, что вообще существуют такие скорости.

Им предстояло изучить новую коротковолновую приемо-передающую аппаратуру, специальные правила связи.

По поводу досконального изучения аппаратуры их преподаватель военинженер 3-го ранга Парфенов на первом же занятии сказал:

– Никого агитировать не буду. Попрошу запомнить только одно и потом не говорить, что не слышали: если ты командир взвода связи, к примеру в полку или в дивизии, над тобой куча начальников. Плохо это или хорошо?

Лейтенанты деликатно промолчали.

– И то и другое, – ответил преподаватель. – Могут спросить, проконтролировать, но и помогут в трудную минуту. Ну, не разобрался в поломке молодой командир, спросил – разъяснили, разжевали, помогли. А кто тебе поможет за сотни километров в тылу врага? Ты один на один со станцией. Ты самый большой спец. Кроме того, это единственная ниточка связи с Центром, с Большой землей. Значит, от твоих знаний, умений, мастерства зависит не только твоя жизнь, но и жизнь десятков, а может и сотен людей.

Эти слова потом часто будет вспоминать Никифоров. Военинженер в две минуты объяснил самую суть работы разведчика-радиста.

Учились они, откровенно говоря, не просто с упорством, учились с неистовством. Грызли науку спецрадиосвязи и днем и ночью. Понятие личное время было весьма условным. Никто из них тогда еще не знал, какую проверку на прочность устроит им судьба, но то, что устроит – не сомневались.

В марте 1940 года обучение закончилось. С апреля началась стажировка на Центральном радиоузле Разведуправления. И тут они, к счастью, попали в руки истинных мастеров-радиооператоров, которые работали в Испании, в Китае. Многие из них были награждены боевыми орденами и у стажеров пользовались большим авторитетом.

Позже события тех дней друг Никифорова Роман Гончар будет оценивать так: «По окончании курсов усовершенствования и стажировки все мы были твердо уверены, что обеспечим радиосвязь в любой обстановке, на любые расстояния, в условиях помех и на больших скоростях. Здесь, на курсах, мы теоретически и практически освоили связь на коротких волнах, на маломощных радиостанциях и твердо убедились в возможностях коротких волн.

Я никогда не забуду декабрь 1939 года, поздний вечер, первое дежурство на коллективной радиолюбительской радиостанции. Обнаружил работу радиолюбителя с острова Лусон (Филиппины) и под руководством Л. Долгова установил с ним двустороннюю радиосвязь.

На следующий день отыскал этот далекий от Москвы остров на карте и с трудом поверил в реальность случившегося. Подобные дальние связи придавали уверенность в работе, практически подтверждали теоретические выкладки о возможностях связи на коротких волнах на такие большие расстояния».

Нечто подобное переживали все стажеры. На передающем радиоцентре ГРУ им поручали работать с разными корреспондентами. Так, лейтенанту Александру Никифорову чаще всего под руководством опытных операторов приходилось принимать радиограммы некоего корреспондента с забавным (как ему казалось тогда) позывным «Жмеринка». Разумеется, он и знать не знал, кто эта «Жмеринка». Только после войны Никифорову станет известно, что, будучи еще стажером, держал связь с легендарным советским разведчиком, резидентом ГРУ Шандором Радо.

1 мая 1940 года вся группа молодых офицеров-радиооператоров участвовала в военном параде на Красной площади. Они чеканили шаг в составе сводного полка офицеров Народного комиссариата обороны. Замерзли, откровенно говоря, крепко.

Ночью неожиданно выпал снег, и в Москве было холодно и знобко. А участники парада все как один одеты в гимнастерки.

После прохождения по площади их отвели на соседнюю улицу, прозвучала команда: «Разойдись!», и они, словно дети, стали прыгать, толкаться. Всюду звучал смех. Было шумно. Шумно…

…После того памятного, как они его прозвали, «ледяного парада», нескольким офицерам-радистам из числа стажеров приказали убыть в командировку. В Китай.

Что они знали тогда о Китае? Немногое. В июле 1937 года японские империалисты напали на Китай. Китайский народ сражается за свободу страны. Советский Союз не бросил в беде своего соседа.

Мы поставляли Китаю боеприпасы, топливо, боевую технику – самолеты, артиллерию. В штабах китайской народной армии и в районах боевых действий работали наши советники, в небе сражались советские военные летчики.

Через 30 с лишним лет в своей книге «Боевые маршруты» известный советский летчик Герой Советского Союза генерал-полковник авиации Ф. Полынин напишет: «Японские бомбардировщики разбойничали в небе Китая, по существу, безнаказанно. От бомбардировок особенно страдали крупные города. Скученность народа там была ужасная, от зажигательных бомб возникали пожары, и люди в огне гибли тысячами».

Было объявлено, что лейтенантам предстоит служить в Сучжоу, в Кульдже, в Урумчи и в Ланьчжоу. Посмотрели на карте. Кульджа, почитай, рядом с советско-китайской границей, до Алма-Аты рукой подать, Урумчи подальше, а до Ланьчжоу ехать и ехать, а лучше лететь самолетом. Этот город в центре Китая.

Им, отправившимся в командировку, рассказали, что в 1938 году главным направлением, по которому стала поступать советская помощь, был путь от Алма-Аты через Джаркент (теперь он именовался городом Панфиловым), пограничный пункт Хоргос и далее через различные селения китайских провинций Ганьсу и Синьцзян в центральные и южные провинции Китая.

Услышав названия этих провинций, лейтенант Александр Никифоров тогда еще не знал, что в одной из них, Ганьсу, он проведет свой ближайший год.

А год этот выдался тяжким. Казалось, он, деревенский парень из Смоленской губернии, повидал разное. Выросший в самые сложные, неблагополучные 20-30-е годы, познал и холод, и голод, и крестьянский труд. Чем его можно удивить, а тем паче напугать. Оказалось можно. Следуя к месту службы, на подъезде к Сучжоу, где должен был располагаться его радиоузел, они остановились, чтобы передохнуть, из горных пещер к ним высыпали китайцы. Он до сих пор помнит мурашки, побежавшие по спине: нечесаные, немытые, в грязных лохмотьях, больные. Китайцы окружили их. Никифоров был потрясен.

А дальше – не дорога, одно название. Ориентиров никаких. Не дай бог сбиться с пути, попасть в песчаную бурю. Да и что тут, собственно, удивительного. Пустыня. Деревьев нет, редкие кустики. Иногда вдоль дороги попадаются дома-мазанки. Вместо стекол в окнах рисовая бумага.

На всем этом очень невеселом пути, именуемом автомобильной трассой, стояли автомобильные базы. Их цель – техническое обслуживание автотранспорта, на котором доставлялась военная техника, боеприпасы, горюче-смазочные материалы в Китай и уже непосредственно по стране.

Эти базы были развернуты на перевале Кинсай, в местечках Шихо, Урумчи, Пичан, Анси, Сучжоу, Ланьчжоу.

Кроме автодороги, функционировала и авиационная трасса. Она брала свое начало в Алма-Ате и проходила по населенным пунктам Кульджа, Шихо, Гучен, Хами, Анси, Сучжоу, Ланьчжоу и далее на юг Китая. Здесь работали аэродромы, обеспечивающие дозаправку самолетов.

Еще в 1937 году, когда только начинали разметку автомобильной и авиационной трасс, закладывались аэродромы, сюда, вместе с первыми специалистами прибыли и разведчики-радисты, оборудовали радиоузлы, развернули радиостанции. Это помогло штабу руководства обеспечить управление всем процессом доставки боевой техники и вооружения в Китай.

Однако с каждым месяцем поставки росли, перегон авиационной техники увеличивался, а значит, должна развиваться и вся действующая система радиосвязи. Надо было разворачивать новые радиостанции на промежуточных аэродромах и автомобильных базах, создавать радиосеть между аэродромами для передачи метеорологической обстановки, а также между аэродромами и самолетами. Опытных операторов не хватало. Потому после переподготовки, стажировки на центральном узле они долго в Москве не задержались.

Лейтенант Александр Никифоров ехал в Китай, волновался. Вроде и подготовку прошел неплохую, но что там ждет, кто знает. И надо сказать, что волновался не зря. Проблем, прежде всего профессиональных, оказалось хоть пруд пруди.

Первый тяжелый сюрприз преподнесла природа провинции Ганьсу, где располагался его радиоузел. Дело в том, что здесь трассы проходили по пустынной местности. Автомобилистов и летчиков встречала самая холодная на земле пустыня Гоби.

Весной, летом, осенью здесь свирепствовали песчаные бури. Чем они страшны для радистов? Тем, что наэлектризованный песок создавал в антеннах высокие электрические потенциалы, что приводило к сильным разрядам. Радиосвязь резко ухудшалась, возникали помехи, в наушниках были слышны только оглушительные хлопки. Прием даже небольших радиограмм длился во много раз дольше, чем обычно. А стихия могла бушевать от трех до пяти суток. Песок заносил трассу, наметал барханы. Как противостоять песчаным бурям, ломали голову все радисты, работавшие в Китае. И выход был найден: приемные антенны стали располагать внутри помещений, тем самым изолируя их от наэлектризованного песка. Поединок с духами злой пустыни Гоби военные разведчики-радисты выиграли.

Сколько таких, образно выражаясь, злых духов встречали они там. Порой не знали, после чашки риса, преподнесенного улыбчивым, учтивым китайцем, проснутся ли? Своих поваров на их пункте не было, слишком мало личного состава – три радиста, во главе с ним, лейтенантом Никифоровым, шифровальщик, синоптик, фельдшер. Вот и весь контингент. Естественно, повара – китайцы. Как выяснилось позже, во многих пунктах поварами у советских работали завербованные японцами агенты.

Так ехал он в поезде и вспоминал в подробностях прошедший год. Эшелон стоял на запасных путях, в тупиках, принимал и выгружал новобранцев. На станциях пассажиры первым делом бросались узнавать новости: как фронт, где немцы? А новости были неутешительными. В середине июля, когда после долгой дороги он впервые ступил на твердую, желанную московскую землю, радио сообщало: в районе Смоленска продолжаются упорные бои. 20-я армия генерала Курочкина сдержать превосходящие силы 9-й немецкой армии не смогла. Танковые дивизии обошли ее и приблизились к Смоленску.

16 июля противник ворвался в южную часть города. Идут ожесточенные бои. Возросла угроза прорыва немцев к Москве.

Прямо с вокзала он поехал в Разведуправление. Как оказалось, его уже давно ждали. 2 июля директивой начальника Генерального штаба в системе военной разведки было создано первое подразделение по подготовке разведчиков-радистов – 55-я отдельная радиорота.

У войны свои законы. В соответствии с ними ежедневно, ежечасно требовался большой объем развединформации. Разведуправления фронтов засылали в тыл противника десятки, сотни разведгрупп и отрядов. Позже будет подсчитано, что только за первые семь месяцев войны в тыл врага были заброшены 10 тысяч разведчиков и партизан. А в состав каждой группы должен входить как минимум один, но чаще два радиста. Спрос на радистов был просто огромен.

Научиться «жить» в эфире

Ночь на 16 октября 1941 года выдалась холодной. Шел мокрый снег, под утро ударил морозец. Дороги, улицы, тротуары покрылись коркой льда.

Вторая радиорота с рассветом покинула Чернышевские казармы, которые на три месяца стали их родным домом.

Радиоинструктор лейтенант Александр Никифоров еще раз оглянулся на их временное прибежище, которое поначалу казалось ему таким угрюмым и неприветливым. Теперь от этих стен веяло теплом, чем-то родным и очень близким.

Он не заметил, что вместе с ним замедлили шаг последние шеренги роты. На левом фланге, как всегда, шагали самые маленькие и юные курсанты. Вернее курсантки. Они также обернулись и остановились, а рота ушла вперед. К реальности их вернул требовательный голос командира:

– Лейтенант Никифоров! Не отставать, подтянись!

И последние шеренги во главе с лейтенантом бросились догонять уходящих товарищей.

Промозгло. Сыро. Гололедица. Дорога забита грузовиками, легковыми автомобилями, автобусами. Кто-то стоит, кто-то пытается ехать, скользя и сползая в кювет.

По обочине, увязая в грязи, идут люди – мужчины, женщины, дети. На плечах, на спинах, под мышками тащат мешки, свертки, рюкзаки. Жители столицы покидают город.

Государственный Комитет Обороны, в связи с приближением фронта к столице, принял решение об эвакуации правительственных учреждений, дипломатического корпуса, оборонных предприятий, культурных и учебных заведений. Поток эвакуированных хлынул из Москвы.

40-му отдельному радиобатальону, который развернулся на базе 55-й радиороты, тоже было приказано убыть из столицы. Маршрут: Москва – Покров – Владимир – Ковров – Горький.

Утром 16-го вышла вторая рота, 17-го и 18-го должны убыть другие подразделения и службы батальона.

Курсанты – вчерашние выпускники школ, студенты – девушки, юноши, самому молодому – шестнадцать лет, старшему – девятнадцать, несли на себе все ротное хозяйство: постельные принадлежности, телеграфные ключи, головные телефоны и, разумеется, оружие – карабины, патроны.

Командиры, которые были не намного старше курсантов, как могли, поддерживали свои подчиненных.

Прошло почти четыре месяца войны. Разведуправление надеялось на них – командиров взводов, рот, радиоинструкторов батальона, пусть еще и молодых по возрасту, но уже опытных, знающих специалистов связи, прошедших дорогами Испании и Китая. Что же они успели сделать? Оправдали надежды?

Лейтенант Александр Никифоров шел по обочине дороги, то и дело помогая увязающим в грязи девчонкам-курсанткам, слушал, как хлюпают десятки сапог, ощущал, как давит на плечи мокрая, набухшая от влаги шинель.

Нет, они не подвели командование, за эти месяцы сделано немало. Уже к 10 сентября на базе роты развернули батальон в 400 человек. Легко сказать, развернули… Идет война, и в стране, в Москве формируется множество частей. Потребность в людях, в вооружении, в технике велика. Каждого человека приходилось буквально выбивать. А ведь в спецрадиосвязь не каждого возьмешь. Тут способные, грамотные люди нужны. Поэтому искали их в секциях радиолюбителей, в институтах связи, в других вузах, где прежде, до войны, работали кружки коротковолновиков, в школах ОСОАВИАХИМА. Но таких, подготовленных, натасканных, разумеется, не хватало. Зачастую приходили те, кто порой об азбуке Морзе ничего и не слышал, и телеграфный ключ в глаза не видел.

С ними приходилось повозиться. Сначала теоретическая часть – изучить саму азбуку Морзе. Да не просто тупо зазубрить, а научиться понимать. Очень трудоемкая, кропотливая работа.

Дальше – освоение материальной части. Станцию радист разведки должен знать, как свои пять пальцев, и если уж не на уровне инженера, то хотя бы техника. То есть быть готовым не только к ее бережной, грамотной эксплуатации, но и ремонту. И еще полбеды, если этот ремонт предстоит провести в партизанской землянке, а если в лесу, в поле, в стогу сена?

Но и это не все. Надо научиться «жить» в эфире: работать, принимать радиограммы, передавать их, заниматься шифровкой, дешифровкой.

Словом, требования к разведчику-радисту высоки. Ибо послать разведгруппу в тыл без радиосвязи или с плохой связью – это значит обречь бойцов на верную смерть.

И наконец, последнее. Вернее, это стало первым, с чего, собственно, и начинали командиры радиобатальона отбор курсантов – с объективного рассказа о том, что ждет будущих разведчиков-радистов, попади они в руки врага. А ждать их могли издевательства, пытки и возможная гибель. Никакой романтики, красивых слов, только жестокая правда. В общем, даже в это тяжелое время брали только добровольцев. Тех, кто отказывался, просто откомандировывали в другие части, например в войсковую связь. Справедливости ради надо сказать: отказников было немного.

Обучение проходило в интенсивном режиме. Занимались по 10–12 часов в сутки. А ночью приходилось вскакивать по воздушной тревоге. Немцы усиливали налеты на Москву, и воющий сигнал звучал почти каждую ночь. Это изнуряло командиров и курсантов батальона, но иного было не дано.

В одном из учебных классов висела карта Москвы и близлежащих областей. Никифоров сам черным и красным карандашами наносил обстановку. Трудное это было дело наносить обстановку осенью 1941 года.

3 октября черная стрела накрыла Орел – немецкие танки ворвались в город, 6 октября пал Брянск, 12-го – Калуга. 14 октября стрела вонзилась в Калинин. И вот теперь, 16-го, они в дороге. Где-то там впереди Владимир… Но до него еще надо дойти.

– Эй, лейтенант! – услышал Никифоров окрик. – Помог бы инвалиду.

Александр оглянулся. Шагах в пяти от него стоял седой, небольшого росточка старик и пытался поднять с земли набитый, видимо домашним скарбом, мешок.

Никифоров возвратился, подхватил мешок, забросил его на спину старику.

– Ну вот, – пробурчал недовольно из-под мешка дед, – и на том спасибо…

– Что так неласково, отец? – спросил лейтенант.

– А за что вас ласкать, сынки? – оскалился дед. – Видать, заблудились вы…

– То есть как заблудились?

– Как? Да очень просто. Немец на Москву прет, а вы в обратном направлении маршируете.

Александр даже на мгновение растерялся. «Вот тебе раз, без вины виноватые». Но потом представил, верно ведь возмущается дед, со стороны так оно и видится – бегут солдатики, спину немцам показывают.

– Знаешь, дедуля, – сказал Никифоров, – у каждого свой фронт. – И зашагал дальше, подняв повыше полы длинной, намокшей шинели.

Потом они еще не раз будут слышать подобные упреки на всем пути до Горького. Да и в Горьком их никто с пирогами не встречал. Здание средней школы на улице Коминтерна, голые стены, цементные полы да два десятка парт, оставшиеся от прежних хозяев. Здесь и должен был разместиться батальон. Всю последующую жизнь предстояло устраивать самим. Что ж, не раскачиваясь, быстро взялись за дело. Сколотили нары, столы, скамейки, отрыли бомбоубежище. В городе найти что-либо необходимое для учебы – инструменты, радиодетали, бумагу, карандаши – было почти невозможно. И тем не менее вскоре батальон возобновил обучение.

Пополнение теперь приходило в основном из девушек. Парней набирали в действующую армию, да и Разведуправление понимало: молодым людям труднее легендироваться в тылу врага. На занятой фашистами территории, в городе ли, деревне, появление юноши вызывает подозрение. У гестапо возникает естественный вопрос: молодой и здоровый, почему не в армии, не на фронте? Не шпион ли?

А события на фронте развивались таким образом, что требовалось все большее число разведчиков-радистов – активизировалась деятельность оперативной разведки, увеличивалось количество сеансов, рос объем радиообмена. Снижать качество подготовки операторов было нельзя, наоборот, действительность заставляла готовить классных специалистов. Увеличивать же срок подготовки курсантов не позволяла обстановка. И поэтому режим учебы в батальоне становился все более напряженным – занятия проводились уже по 14–16 часов в сутки, а практические тренировки шли как днем, так и ночью. О выходных днях, отпусках для курсантов никто и не помышлял.

Об интенсивности подготовки разведчиков-радистов Горьковской школы может говорить такая цифра: в начале 1943 года из ее стен на фронт ежемесячно уходили 80–90 специалистов. Они были не только радиооператорами, но прежде всего бойцами, защитниками Отечества, мужественными людьми.

Представьте себе, разведгруппа в 5–7 человек – песчинка во вражеском океане, маленькая горстка людей против мощной, контрпартизанской жестокой машины. Каждый выход в эфир – это вызов врагу – обнаружение себя, «засветка»… Позывные радиостанции как магнит притягивает к себе пеленгаторные подразделения фашистов. Кольцо сжимается.

Это только в кино радистов долго и упорно обучают прыгать с парашютом, а потом там, внизу, партизаны несколько суток расчищают площадку, жгут костры. Так вот, жизненная правда, в отличие от киношной, в том, что разведчиков-радистов во время войны никто не обучал прыжкам с самолета. В той же Горьковской школе вообще не было парашютной подготовки, и радисты видели парашюты в первый раз в жизни только перед полетом.

Александр Никифорович Никифоров о том времени вспоминал так: «Направлялись радисты в тыл врага вместе со своими разведчиками по воздуху или морским путем, а то и пешим порядком через линию фронта. Пожалуй, наиболее сложными и опасными были парашютные прыжки „вслепую“. Внизу в этом случае разведчиков часто не встречали друзья, как правило, заранее не готовились приемные площадки с сигнальными кострами, детально неизвестна была и обстановка в районе приземления. В этих условиях разведчики нередко попадали в сложные ситуации: приземлялись непосредственно в расположения гарнизонов противника, зависали на деревьях, высоковольтных линиях электропередач, на шпилях различных башен и церковных крестах, попадали в реки, озера, болота и нередко тонули в них. Случалось, что некоторые разведчики после прыжка, не достигнув земли, были прошиты автоматными очередями или сразу после приземления попадали в плен… и тогда тюремные застенки и пытки в гестапо».

Многие из тех, о ком говорил Александр Никифоров, были его учениками и ученицами. Он обучал этих юных девушек и юношей не только профессии, но и смелости, расчету, умению действовать в самых тяжелых, опасных ситуациях.

Так из-за ошибки пилотов радистку А. Быковскую из разведгруппы «Воронкин» десантировали далеко от места сбора. Было это на вражеской территории, в Польше, в районе города Бяльска. Радистка оказалась в лесу одна. Утром она вышла к селению, заглянула в крайний дом. Поляк, хозяин дома, выдал советскую разведчицу фашистам. Но она действовала решительно и смело – уничтожила предателя и скрылась в лесу. Неделю блуждала по незнакомому болоту, без еды, боевых товарищей. И все-таки нашла свою разведгруппу, успешно выполнила задание и была награждена орденом Красной Звезды.

Радистки разведгруппы «Арап» Лидия Вербовская и Галина Сущева были выброшены с парашютами в 70 километрах от запланированного места встречи в районе Перемышля. Две недели они шли по лесу и горам. Двигались в основном ночами, обходя фашистские засады. Встречались с польскими и украинскими бандами националистов. А как известно, такие встречи для наших разведчиков были крайне опасны. И все-таки они выжили, вышли в намеченный район, подключились к работе разведгруппы и передали в штаб фронта более 100 ценных разведдонесений.

Позже, во время действий группы в Чехословакии, радиостанция Галины Сущевой была дважды пробита пулей. Но радистка и командир разведчиков восстановили рацию и наладили связь с Центром.

Таких примеров множество. Есть совершенно уникальные. Радистка Галина Степанишина вела радиосеансы, укрываясь по ночам в русской печи. Но самое поразительное, что печь эта находилась в общежитии, расположенном на территории гитлеровской дивизии СС.

Елизавета Вологодская, радистка разведгруппы «Львов», девушка маленького росточка, по виду почти ребенок, забиралась в собачью конуру и под носом у фашистов передавала радиограммы.

Радистки разведгруппы капитана Крылатых Анна Морозова и Зинаида Бардышева долго уходили от преследования. За четыре месяца они прошли по прусской земле более 500 километров. 14 раз сталкивались с фашистскими засадами и облавами, передали в Центр свыше 100 радиограмм. Но в кровавых, жестоких схватках погибли все разведчики. Анна Морозова, раненная в руку, подорвала себя гранатой вместе с радиостанцией. Зинаида Бардышева, не желая сдаваться в руки фашистов, застрелилась из пистолета.

После войны в архиве Гиммлера было найдено донесение шефа безопасности СД № 156 от 16 января 1942 года. Гиммлеру докладывали о беспрецедентном случае. Безоружная арестованная 19-летняя радистка Валентина Чеботарева убила двух эсэсовских офицеров из их же оружия во время допроса.

Оказывается, гитлеровские офицеры угрожали двум захваченным разведчикам расстрелом. Но допрос шел плохо, партизаны молчали, и фашист, в сердцах бросив пистолет на стол, стал избивать допрашиваемого. Радистка схватила пистолет и выпустила обойму в обоих истязателей.

…В мае 1943 года старший лейтенант Александр Никифоров назначается начальником штаба Горьковской школы, а в следующем, 1944-м его переводят в Москву. Теперь до конца войны он готовит разведгруппы для заброски в тыл противника уже в Центре. Оперативные квартиры, где идет подготовка, располагаются в Косино, в Серебряном бору и основная – на Соколе, в городке художников на улице Левитана.

Нередко Никифоров сам вылетает на разные фронты, в тыл к партизанам, особенно если надо наладить связь в сложных условиях.

Как-то ночью его подняли по тревоге, поставили задачу и срочно отправили на аэродром. Оказалось, в партизанском отряде Героя Советского Союза Ивана Банова вышла из строя радиостанция. Отряд располагался в Белорусских лесах. Александр Никифорович доставил партизанам радиостанцию «Север», два комплекта питания, новую программу. Сам установил связь с Центром.

Таких вылетов было много.

…После окончания войны, в 1946 году, майора Александра Никифорова направили на учебу в Академию имени М. В. Фрунзе, на разведфакультет. Он оказался в первом послевоенном наборе. Знатный был набор. Все фронтовики, орденоносцы, герои. На параде академия выставляла целый батальон Героев Советского Союза. Знамя академии нес трижды герой, прославленный воздушный ас Александр Покрышкин, ассистировали ему дважды Герои Советского Союза.

Разведфакультет – большой, 100 человек. Подготовку давали крепкую, основательную. Никифоров учился хорошо, но особенно здорово шел у него английский язык. Александр увлекался им еще в училище, теперь в академии, а по окончании академии и на Высших академических курсах.

Когда в 1951 году обучение закончилось, его пригласил на беседу начальник управления ГРУ Павел Мелкишев, известный разведчик, бывший во время войны резидентом в Нью-Йорке.

– У вас хороший английский язык, вы окончили училище, академию, ВАК, воевали. Словом, жизненный и профессиональный опыт есть. Не хотели бы сменить амплуа? Я имею в виду из спецрадиосвязи перейти в оперативное управление.

Предложение, откровенно говоря, было неожиданным. И хотя Никифоров сказал, что не желал бы расставаться с техникой, Мелкишев подытожил: «Вы и не будете расставаться. Эти знания очень помогут в оперативной работе».

Как в воду смотрел начальник управления. Так и получилось. Слияние технических знаний и оперативного опыта сделают из Александра Никифорова очень ценного специалиста, по-своему уникального, который внесет неоценимый вклад в развитие нашей военной разведки.

В 1951 году его кандидатуру предложат назначить в военный атташат Советского Союза в Великобритании. Англичане будут думать почти год и откажут во въезде в страну. Почему? До сих пор неизвестно, отчего его так невзлюбили британцы. Зато американцы согласились принять, и в 1952 году подполковник Александр Никифоров убыл в США на должность помощника военного атташе. Вскоре, правда, американцы пожалеют о своем решении. Но это будет потом.

«Заклятые друзья» советских разведчиков

Итак, 1952 год. Прошло семь лет со времени окончания Второй мировой войны. О том, что СССР и США были союзниками в той самой страшной войне ХХ века, на североамериканском континенте стараются скорее забыть.

В 1946 году в Фултоне премьер-министр Великобритании, по сути, дал отмашку на развязывание холодной войны, в 1949-м – создан агрессивный блок НАТО, направленный своим острием против СССР и его союзников, в 1953-м США начали боевые действия в Корее.

В Америке развернута широкая антисоветская пропаганда, осложнилась агентурная обстановка. Ограничено передвижение советских граждан по территории США, за сотрудниками дипломатических и торговых представительств усилилось наружное наблюдение. Под плотную опеку контрразведки попали работники аппаратов военных атташе.

Провокации стали постоянными спутниками деятельности американских контрразведчиков. Если не получалось «насолить» по-крупному, делали мелкие пакости: засыпали сахарный песок в бензобаки автомобилей, в магазинах подбрасывали в товарные корзины различные вещи, чтобы потом организовать шумное разбирательство и обвинить в воровстве. Нередко устраивали необоснованные задержания граждан СССР при покупке общедоступных товаров: книг, справочной литературы, топокарт, аэрофотоснимков.

Особенно тщательно готовились и подставлялись провокаторы. Сотрудникам совпредставительств нагло предлагали стать невозвращенцами в Советский Союз, а если получали отказ, представители американских спецслужб прибегали к запугиванию, шантажу, давлению.

Такому же моральному давлению подвергались и американские граждане. Несмотря на широковещательные заявления о свободе и демократии, американцы были запуганы массированными россказнями средств массовой информации и видели в каждом советском человеке «шпиона» и врага США.

«При первом знакомстве, естественно, человек спрашивает: „Кто вы? Откуда?“ – рассказывал Александр Никифоров. – Зная напряженную обстановку в стране, поначалу пытаешься уйти от вопроса, отвечаешь, мол, из Европы. Не проходит. Чаще всего приходится конкретизировать. Говорить, что ты „советский“, нельзя. Учитывая, что русских из Европы там немало, представляешься: „Рашен“. И человека словно кипятком ошпаривает. Пот на лбу выступает, невольно по сторонам озирается. Ну еще бы, к шпиону попал».

В таких условиях и приходилось работать. Если выразиться официальным языком – в начале 50-х годов в США складывалась тяжелая агентурная обстановка.

Что означала она для разведчиков? С одной стороны, антисоветская риторика американских политиков, враждебная деятельность спецслужб требовали активизации усилий, расширения круга доверительных лиц, добывания ценной информации, с другой – разведработа в таких сложных условиях требовала умения сочетать повышение активности разведдеятельности с максимальной осторожностью, умением легендироваться, не допускать ошибок. Ибо даже малые ошибки и просчеты никто не собирался прощать. Это означало, что каждое агентурное мероприятие должно было готовиться самым тщательным образом, с учетом детального изучения оперативной обстановки.

Однако подобная атмосфера холодной войны не была новостью, чем-то неожиданным для военных разведчиков, работавших в этот период в США. Начиная с 1945 года она постепенно ужесточалась, как говорили в атташате, «подмерзала», улучшения ее не предвиделось и потому принималась как данность, как, к примеру, плохая погода. Однако и в плохую погоду надо работать, делать свое дело. И все бы ничего, но в последнее время как-то странно повела себя «наружка». Такое впечатление, будто агентов-«топтунов» (как называют порой сотрудников службы наружного наблюдения) стало как минимум вдвое больше. Они появлялись внезапно, как черти из табакерки, в самых разных точках. Хотя на маршрутах движения к этим точкам все было, как обычно, ничего подозрительного не происходило.

Поначалу доклады оперативников руководители резидентуры воспринимали с улыбкой, мол, что для солдата самое неприятное на поле боя? Неприятель. Так и для оперативного офицера – наружное наблюдение. Стало быть, в этот раз «топтуны» вас обыграли.

Однако вскоре подобные доклады стали поступать постоянно, и руководству было уже не до улыбок. Всем стало ясно: резко возросшая оперативность и мастерство американской «наружки» на чем-то основывались. Кто-то или что-то помогало им в работе. Словом, контрразведка придумала, изобрела нечто новое, и это «нечто» значительно повысило эффективность их деятельности.

Перед военными разведчиками встала серьезная задача. Возможно, самая серьезная и важная за последние десятилетия – разгадать этот секрет, понять, что за оружие в руках «топтунов». Иначе их работа будет сводиться на нет эффективными действиями американских спецслужб.

Ломали голову все – от рядового оперативника до резидента. В ходе анализа выяснилось, что в контрразведке произошли большие, а возможно и кардинальные изменения в управлении ее силами и средствами. Но какие? Чтобы ответить на этот вопрос, следовало изучить, выявить все новое, что позволило американцам сделать такой качественный скачок.

Вашингтонская резидентура вплотную занялась этой проблемой. Вместе со своими товарищами ответ на волнующий всех вопрос искал и помощник военного атташе подполковник Александр Никифоров. Теперь он был оперативным работником, однако всю свою предыдущую службу, а это ни много ни мало – 15 лет, Александр Никифорович посвятил связи. Ну разве что в последние несколько лет, во время обучения в академии, потом на высших академических курсах, занимался другими проблемами, но и там спецрадиосвязь, как первую любовь, не забывал. Потому мысли его и были обращены к техническим средствам. Если другие сотрудники резидентуры искали разгадку в оперативных приемах, то Никифорову казалось, что «собака зарыта» не здесь. Скорее всего американцы усилили транспортную составляющую службы наружного наблюдения, а это невозможно сделать без совершенствования технических средств связи. Но это была лишь гипотеза.

Однако Александр Никифорович чувствовал, что он на правильном пути. В декабре 1952 года в Вашингтоне, в гостинице «Статлер», проходила конференция американского института радиоинженеров. Прежде подобные мероприятия не очень интересовали нашу разведку. Посещали оперативники, конечно, подобные конференции, собирали рекламные буклеты. На этом, собственно, работа и заканчивалась.

Но Никифоров пришел туда не как простой оперативник, походить, поглазеть, собрать рекламки. Задача стояла конкретная – определить диапазоны частот, используемых различными службами США. Он был уверен, что где-то среди множества переговоров врачей скорой помощи, такси, противопожарной охраны, полиции в эфире работают и радиостанции спецслужб, и в первую очередь «наружки». Но где, на каких частотах, под какими кодами, псевдонимами скрываются «заклятые друзья» советских разведчиков?

Александр Никифорович понимал: кроме него, в этом хитросплетении разобраться некому. И тут не было никакой бравады, просто в резидентуре, среди оперативных работников он оказался единственным инженером-связистом такого класса. А ведь оказался, почитай, случайно. Не обрати на него внимание Мелкишев, не подтолкни к переходу в оперативное управление, и сегодня сотрудники резидентуры безуспешно искали бы ответ на злосчастный вопрос – что придумали американцы.

Хотя, судя по всему, радоваться рано. Он тоже пока не нашел ответ. Однако нашел другое – диапазон частот. Потом при прослушивании Никифоров засек какие-то радиопереговоры с использованием сокращений, кличек, жаргонных выражений. Возможно, это и «наружка», а возможно и нет. Как говорят, бабушка надвое сказала. А пока это лишь слова в эфире. Да, они носили сугубо конфиденциальный характер, но ничто не указывало на язык «топтунов». Впрочем, тогда, в начале 50-х, мы и языка-то такого не знали. Были слепые, как котята. Но твердо приняли решение прозреть. Однако, как говорят в народе, быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Для такой работы требовалась тяжелая, кропотливая, каждодневная вахта. Важность ее, безусловно, понимали в резидентуре. Но одного понимания оказалось мало. Чтобы осуществить такое, разведчик должен хорошо знать английский язык, ориентироваться в городе, иметь определенный навык оперативной работы, уметь обращаться с радиоаппаратурой, а лучше – работать в эфире.

Но как показала дальнейшая практика, даже при этих навыках разведчик вряд ли сможет успешно действовать, если не знает методы работы контрразведки, не в состоянии правильно оценить обстановку и поведение «наружки».

Конечно, сразу таких подготовленных людей трудно было найти. Каждый из них обладал определенными знаниями, опытом, в чем-то разбирался хуже или лучше своего товарища, но это не остановило сотрудников вашингтонской резидентуры. Учились, как говорят у военных, на марше. И вскоре у подполковника Александра Никифорова было достаточно умелых помощников. Им-то и удалось раскрыть операцию американских спецслужб по внедрению радиомаяков в автомобили оперативных работников резидентуры.

Это теперь любой мальчишка, начитавшийся шпионских романов и наглядевшийся голливудских кинофильмов, расскажет вам в цветах и красках, куда и как монтируются радиомаяки. А тогда, в 50-е годы, так называемые миниатюрные радиопередатчики были новым словом в науке. Американцы быстро взяли их на вооружение.

А обнаружил-то эти тональные сигналы Александр Никифоров со своими помощниками. Сигналы вели себя как-то странно, сначала их слышимость была вполне удовлетворительной, потом со временем становилась слабее, в дальнейшем и вовсе пропадала. Но случалось и наоборот.

Следовало выяснить происхождение этих сигналов. В резидентуре, по предложению Никифорова, было разработано и проведено несколько спецопераций. Офицеры разведки выезжали по разным маршрутам и выполняли заранее оговоренные маневры. В результате удалось установить: американская служба наружного наблюдения сумела вмонтировать в автомобили наших оперативных работников радиомаяки. Отсюда и эффективность обнаружения автомашин нашей разведки.

Маяки умело и скрытно размещались в различных местах автомобилей: под сиденьем, за приборной панелью, в багажнике, за обшивкой салона, под бензобаком. Электропитание этих миниатюрных передатчиков осуществлялось от аккумуляторных батарей самого авто. Включалось зажигание, и начинал свою работу маячок. Просто и гениально.

А поскольку сотрудникам резидентуры приходилось на ночь парковать свои машины на улице, стоянках, агентам наружного наблюдения не составляло труда установить-таки нужные в их работе маячки. Делали они это и на автосервисах, куда советские разведчики доставляли свои автомашины для техосмотра и ремонта. «Применение радиомаяков американцами, – рассказывал мне Александр Никифорович Никифоров, – значительно затруднило советской разведке выполнение задач в США. Особенно трудно было обнаружить за собой наблюдение. Наш сотрудник, совершая вынужденные поездки по прямым вашингтонским улицам, порой не мог определить не только количество автомашин, ведущих за ним слежку, но даже установить сам факт слежки».

Но тайна маячков была раскрыта. Никифоров и его помощники со всеми мерами предосторожности в гараже военного атташе снимали маяки, осматривали их, фотографировали и возвращали назад.

Теперь у них было оружие противодействия. А поскольку американская «наружка» часто подключала радиомаяк к электропитанию автомашины через плавкий предохранитель, в нужный момент (к примеру, во время проведения операции) наши разведчики заменяли этот предохранитель на неисправный. После проведения операции прежний предохранитель возвращался назад. Если же сделать это по каким-то причинам не удавалось, неисправный предохранитель оставался на своем месте. Со временем американцы сами его заменяли. Что поделаешь, перегорел.

Мы уже упоминали, что американские спецслужбы были большими мастерами по устроительству провокаций, шантажа. Этот случай достаточно известен в кругах военных разведчиков старшего поколения, однако с ним незнаком наш читатель. А он, кстати говоря, очень красноречиво повествует, какими «демократическими методами» действовали американцы.

Но рассказываю я об этом только потому, что Александр Никифоров оказался непосредственно причастен к спасению нашего офицера.

А иначе, как спасением, эту историю и не назовешь. Дело обстояло так. Американские спецслужбы разработали коварную спецоперацию. В основе ее лежало жгучее желание склонить помощника военно-морского атташе Советского Союза в США И. Амосова к предательству. Они использовали сложную ситуацию, сложившуюся в семье офицера. Жена Амосова была беременна. Протекала беременность тяжело, положение ребенка в утробе матери вызывало опасение медиков, словом, женщина нуждалась в медицинской помощи в стационаре.

Об этом пронюхала американская контрразведка. Агенты вели себя нагло и бесцеремонно. Амосов был взят под плотное и жесткое наблюдение, «контрики» делали ему предложения предать Родину, не возвращаться в Советский Союз. Однако офицер отвергал домогательства. И тогда американцы перешли к прямым угрозам. Агент спецслужб заявил Амосову: «У вас два выбора – если останетесь в США, будете иметь счастливую семью: жену и ребенка, если откажетесь – потеряете и жену, и ребенка».

Но запугать разведчика не удалось. «Не тратьте время, господа, ваши надежды никогда не сбудутся!» – ответил тогда Амосов.

Разумеется, все, что происходило с нашим офицером, было под постоянным контролем резидентуры, докладывалось послу и непосредственно в Москву. Семья Амосова переехала в другой дом, где проживало несколько семей советских сотрудников. У жены дежурил врач посольства, сам офицер находился под охраной офицеров резидентуры.

В спецоперации по противодействию американской контрразведке по спасению Амосова и его семьи принял участие и подполковник Александр Никифоров. У него были свои методы, и они оказались весьма эффективными. С его помощью стали известны многие грязные планы и намерения американцев.

Комплекс мероприятий, проведенный нашей вашингтонской резидентурой, дал возможность сорвать замысел американских спецслужб, а Амосову благополучно возвратиться на Родину.

Что ж, причастностью к такой победе можно гордиться. Однако у подполковника Никифорова были и другие победы. Как-то обобщив сведения, полученные от своих источников, Александр Никифорович послал в Центр доклад, поскольку в его обязанности входило изучение численности и боевого состава вооруженных сил США.

Сразу же после получения доклада его срочно вызвали в Москву. Из-за океана добираться не ближний свет, но тем не менее руководство решило разобраться с помощником военного атташе. Оказалось, его доклад сильно разнится с докладом управления информации ГРУ. Генерал, пригласивший его на беседу, долго расспрашивал, откуда такие данные, а потом резюмировал:

– Так что, Никифоров, ты настаиваешь на своих цифрах, выводах? Уверен в них?

– Уверен, потому и настаиваю…

Генерал хмыкнул:

– А кто партбилет на стол выложит? Ты или я?

…Никифоров вернулся в США. Он не знает, выложил ли свой партбилет генерал, скорее всего нет. Но в отставку вскоре ушел. А подполковник продолжал служить. Правда, служить ему в Америке оставалось недолго. Слишком много хлопот доставлял он американцам: то наладит отношения с генералом из оперативного управления Пентагона, то познакомится с личным врачом президента Эйзенхауэра. Пусть к тому времени в Белом доме сидел другой президент, и врач у него был другой, да и каких-то дурных намерений от этого знакомства они не заметили, тем не менее активность подполковника Никифорова утомляла контрразведку. И тогда они устроили изощренную ловушку помощнику военного атташе. Когда тот уехал в поездку, разумеется с разрешения властей и под присмотром контрразведки, американцы объявили его персоной нон грата. Однако Никифорову об этом не сообщили. Наверное, решили посмотреть на поведение во время поездки, теперь ведь лишенного дипломатического статуса его могли ненароком побить, искалечить, оскорбить.

А он добирался из Аризоны в Неваду, Калифорнию, потом в Колорадо. Конечно же, эта поездка – не прогулка по Америке, а разведзадание. И, несмотря на плотную опеку контрразведки, он его выполнил. Когда возвратился – обрадовали, он объявлен персоной нон грата. Ну что ж, собрал чемоданы и гуд бай, Америка.

В декабре 1955 года Никифоров уже был в Москве. Мог остаться в управлении, вернуться в родную службу спецрадиосвязи, но его попросили поработать в Военно-дипломатической академии. Посчитали, что опыт, который он приобрел в США, будет полезен молодым слушателям. Дали ему англо-американскую группу, преподавал он самый важный предмет – агентурную работу.

Пять лет отдал Александр Никифорович Никифоров преподавательской деятельности. Из его учебной группы вышло немало хороших разведчиков, многие обогнали своего учителя в должностях, в званиях, стали генералами.

В 1960 году полковника Никифорова позвал к себе генерал Иван Яковлевич Петров. Он возглавлял службу спецрадиосвязи ГРУ и предложил Александру Никифоровичу должность заместителя. Никифоров согласился.

«Первый чиновник»

В 1969 году в Ливане случилась трагедия: пятью выстрелами в упор был расстрелян резидент советской военной разведки полковник Александр Хомяков. Однако, несмотря на тяжелейшие ранения, резиденту чудом удалось выжить. Ливанские врачи сделали все возможное и невозможное, чтобы спасти полковника, а через сутки специальным рейсом он был доставлен в Москву.

Но, как говорят на Руси, пришла беда, открывай ворота. В это же время у нашего военного атташе в Ливане полковника Ивана Пупышева заболела супруга, и он срочно убыл на Родину.

Советская военная разведка в этой стране, по сути, оказалась обезглавленной.

Человеку стороннему, не сведущему в делах разведсообщества, возможно, покажется странным столь пристальное внимание нашей разведки к этой маленькой стране. Все население Ливана в ту пору составляло около 2,5 миллиона человек. По сути, это один город Киев – столица Украины. Казалось бы, о чем тут говорить. Для огромного Советского Союза и его мощной разведки совсем не те масштабы. Оказывается, все обстояло иначе.

Агент ГРУ швед Стиг Берлинг (по некоторым источникам, Берглинг) в интервью одной из российских газет так охарактеризовал обстановку в Ливане: «Если бы вы видели Бейрут (столица Ливана) начала 70-х! Это был центр мирового шпионажа. Островок относительного мира в центре арабо-израильского конфликта. Каждая уважающая себя разведка держала там свою резидентуру, бары были полны шпионов. Самым престижным считался бар при гостинице „Сент-Джордж“. Обычных людей там не было – одни шпионы. Новичка наперебой угощали, стараясь выяснить, чем он может быть полезен и на кого работает. Все продавалось и покупалось».

Думается, Стиг Берлинг, который провел на Ближнем Востоке не один месяц своей службы, весьма точно охарактеризовал разведобстановку в Ливане. Да, действительно, там сошлись интересы разведок ведущих стран мира. Очень сильные позиции были у американцев. Как всегда, им противостояли советские разведчики.

Полковник Александр Никифоров в одной из наших бесед сказал: «С точки зрения разведки Ливан – это трамплин в любую страну. Ливан располагается на пересечении путей из Европы в Азию и в Африку, из Америки – в остальной мир. Отсюда идет постоянный транзит по морю, по воздуху. Там и развернулась наша „битва с американцами“».

Остается добавить к словам Александра Никифорова, что резидент ГРУ Хомяков едва не погиб в этой «битве». Теперь его предстояло срочно кем-то заменить. Но кем? Ведь освободилось и место военного атташе. Это означало, что офицер, который приедет в Бейрут, должен стать и военным атташе, и резидентом ГРУ одновременно.

И им стал полковник Александр Никифоров. Девять лет прошло с тех пор, как он перевелся из академии в службу спецрадиосвязи. Теперь полковник вновь возвращался на оперативную работу.

Американцы не забыли его. К их большому неудовольствию, энергичный, хитроумный, опытный разведчик «Норман» (такой псевдоним присвоили Никифорову американцы еще во время его пребывания в США) вдруг неожиданно «всплыл» в Ливане. Подняв архивные документы контрразведки, они поняли: перед ними опасный противник. Неспроста четырнадцать лет назад «Нормана» объявили в Штатах персоной нон грата и постарались поскорее выпроводить из страны.

В свою очередь и полковник Никифоров, трезво оценивая обстановку, осознавал – американцы держат в Ливане аппарат разведки как минимум в несколько раз превышающий его резидентуру. Так, например, только военных атташе США в Бейруте было трое, а он – один. Да и аппарат у него по своему составу был весьма скромным.

Первое, что сделал Никифоров, пересмотрел штат аппарата военного атташе. Сначала отказался от переводчика (языком он владел вполне успешно) и попросил Центр заменить его оперативным работником. Потом подобную процедуру проделал с водителем. Сообщил в Москву, что управлять машиной будет сам, а на освободившееся место предложил прислать еще одного оперативника. Таким образом, аппарат «прирос» двумя офицерами. А это уже заметная «прибавка в весе».

Многое из того, что сделал в Бейруте полковник Александр Никифоров, раскрыть сегодня, да и в ближайшие годы, вряд ли удастся. Но кое-что рассказать возможно. Например, о том же агенте Стиге Берлинге, которого арестовала израильская разведка Шин Бет. Было это в марте 1979 года и руководил Берлингом совсем другой офицер ГРУ.

…Стиг спешил в аэропорт. Заказал такси, попросил шофера поторопиться. Он объяснил таксисту, что боялся опоздать встретить свою подружку. Но Стиг лукавил. Торопился он совсем не на свидание. В кармане у Берлинга лежал билет на самолет, улетающий в Копенгаген.

Шесть лет прошло с тех пор, как он начал работать на русскую разведку. В Париже Стига предупредили, чтобы не ездил в Израиль. Он не прислушался к совету. И вот теперь Берлинг надеялся как можно скорее исчезнуть из этой страны.

Но все пошло не так: водитель такси почему-то остановил машину у зала вылета, хотя Стиг ясно сказал, что спешит встретить прилетающую подружку. Потом он собрался позвонить в Стокгольм, но ему заявили, что международной связи нет. Неожиданно вспомнились начищенные до блеска ботинки таксиста. Такой блестящей обуви Стиг не мог припомнить у местных таксистов.

Берлинг не на шутку разволновался. Поспешил зарегистрировать билет и не мешкая прошел к стойке паспортного контроля. Улыбающаяся женщина-полицейский полистала его паспорт и попросила пройти с ней, мол, есть какие-то вопросы по оформлению документа. Она провела Стига коридорами аэропорта, остановилась у одной из дверей, постучала. Ей открыли. Берлинг вошел в комнату.

На стульях сидело трое мужчин. Один из них предложил Стигу присесть и пододвинул рюмку водки. Берлинг сказал, что с утра не пьет. Тогда другой мужчина с усмешкой спросил: «Разве в Советском Союзе не пьют так рано?»

Наконец, один из троих, видимо старший, сказал, что они сотрудники израильской контрразведки Шин Бет и им все известно. Стиг молчал. Тогда старший уточнил: они знают, что господин Берлинг является агентом советской военной разведки и ведет работу против Израиля. Далее ему предложили продолжить беседу в номере отеля, если он согласится сотрудничать с Шин Бет, или в камере тюрьмы в случае отказа. Стиг, не долго думая, выбрал отель. Старший из контрразведчиков наполнил рюмки водкой. На этого раз Берлинг не отказался.

Водка обожгла ему гортань, и Стиг вдруг вспомнил предупреждение Алекса о том, что на Ближнем Востоке шпионы нередко исчезают бесследно. Он даже представил свое безжизненное тело в контейнере для мусора…

Однако Стиг Берлинг не исчез бесследно. Более того, когда дело его получило широкую огласку, он стал одним из самых известных людей в Швеции. О нем много писали, говорили, спорили, называли «самым крупным и опасным шпионом» в истории страны.

Дело другого советского агента, полковника Веннерстрема, к тому времени уже порядком забылось, и журналисты «ухватились» за Стига. Надо признать, что к таким заявлениям прессу подталкивал и приговор, который был крайне суров, если не сказать жесток. Суд приговорил советского агента к пожизненному заключению.

Так кем же он был на самом деле – Стиг Берлинг – крупнейшим и опаснейшим шпионом во всей истории Швеции или, наоборот, как считали некоторые, авантюристом и болтуном, бахвальство которого и привело к пожизненному заключению, а то и вовсе стал жертвой заговора в шведской контрразведке (СЭПО), как писала газета «Дагенс Нюхетер».

Однако, чтобы ответить на этот вопрос, следует прояснить ситуацию: почему, рассказывая о военном разведчике Александре Никифорове, мы вспомнили вдруг об агенте Стиге Берлинге? Оказывается, не вдруг. Тот самый «крупный и опасный шпион» как раз и был завербован полковником Никифоровым. Алекс, о предостережении которого во время ареста вспоминает Стиг, есть не кто иной, как резидент ГРУ в Ливане.

А теперь все по порядку.

…В мае 1996 года Стиг Берлинг написал свое пятое письмо на имя премьер-министра Швеции Иерана Перссона. Он отсидел в тюрьме уже более 10 лет и просил о помиловании. В этом послании Берлинг сравнивал свою шпионскую деятельность на военную разведку Советского Союза с работой Стига Веннерстрема. Разумеется, как всякий провалившийся агент, да еще отбывающий срок в тюрьме, он очень скромничал, доказывая, что возможностей по добыванию секретной информации не имел и потому вреда родной стране особо не нанес. Зато в сторону Веннерстрема кивал, доказывая, что тот сделал намного больше.

Никто не спорит – полковник Стиг Веннерстрем агентом был ценным, и должности в вооруженных силах Швеции занимал немалые. Он служил военно-воздушным атташе в Москве, потом в Вашингтоне, работал консультантом по вопросам разоружения в МИДе. Действительно, материалы и документы, которые он передавал в ГРУ, носили секретный и совершенно секретный характер и оценивались очень высоко. Следует согласиться, что и возможности у Веннерстрема были достаточно широкие.

А что же Стиг Берлинг? Неужто шведское правосудие допустило такую трагическую ошибку и приговорило к пожизненному заключению почти невинного человека. И по какому поводу неистовствовала пресса, пытаясь лепить из «пустышки» крупнейшего в истории страны шпиона.

Выходит, зря корпел над своей книгой «Враг врага» писатель Я. Гиллоу, выписывая характер главного героя Сандстрема – рубахи-парня, выпивохи, охотника за женщинами, в котором так угадывался Стиг Берлинг.

Нет, все обстояло конечно же иначе. Шведское правосудие не ошиблось, и пресса была недалека от истины. Стиг Берлинг работал на советскую военную разведку и работал весьма эффективно. Да, он не занимал крупных государственных постов, и его служебный рост ограничился всего лишь званием капитана. Но как говорят в разведке: не надо вербовать министра, достаточно, чтобы на нас работал скромный шифровальщик министерства.

Достаточно сказать, что в армии Стиг служил в полку береговой артиллерии, а через несколько лет, уже работая в полиции, поступил в элитный вуз – военно-морское училище в Нэсбю.

«Впервые в истории полицейский, – напишет позже о себе Берлинг, – стал слушателем престижного вуза, победив в большом конкурсе других кандидатов». Правда, после окончания училища ему не нашлось должности в армии, но образование Стиг получил основательное.

Потом, в течение последующих лет, он постоянно будет возвращаться в армию – проходить стажировку в 10-м танковом полку, учиться на курсах офицеров резерва, где проходил подготовку по разведке и безопасности в высшей военной школе в Стокгольме.

В 1971–1972 годах Стиг Берлинг работает в штабе обороны вооруженных сил Швеции. Если его должность в полиции называлась всего лишь «криминальный ассистент», то теперь он был «первым чиновником». Да еще каким чиновником. Стиг трудился в отделе безопасности.

Это что касается армии. В полиции Берлинг тоже прошел немалый путь и обрел солидный опыт. Начав с рядового полицейского на участке Естермальм в Стокгольме, Стиг учился в высшей полицейской школе, служил в Главном полицейском управлении в отделе пикетов, в международном отделе, в паспортном контроле, в охране аэропорта. Так что и полицейскую службу он знал неплохо.

Не чурался он и отношений со спецслужбами. Еще в 1968 году, перед отъездом на Кипр в состав шведского батальона ООН, от сотрудников СЭПО он получил задачу: информировать их о незаконной деятельности шведского персонала войск ООН. И Стиг делал это добросовестно.

А по возвращении на Родину без особых проволочек он был зачислен непосредственно в штат СЭПО, в отдел контрразведки, который, кстати говоря, работал против СССР. В обязанности Берлинга входила слежка за сотрудниками советских диппредставительств в Стокгольме.

После очередной командировки он вновь в январе 1974 года возвратится в СЭПО.

Так что можно с уверенностью констатировать: Стиг Берлинг отлично изучил и работу шведской контрразведки.

И наконец, его деятельность за рубежом. В 1968 году служил в войсках ООН на Кипре в звании лейтенанта. В 1969–1970 годах шеф военной полиции шведского ООНовского батальона, в 1972–1973 годах Берлинг – военный наблюдатель на Ближнем Востоке, уже капитан, следующий, 1974 год он проводит тоже на Ближнем Востоке, заключив контракт с транспортной службой ООН. Таким образом, Стиг Берлинг за время своих командировок прекрасно изучил Ближний Восток, Кипр, посетил другие страны, такие как Эфиопия, Танзания, Кения.

Возникает естественный вопрос: какая же разведка не обратит внимание на человека с таким жизненным и профессиональным опытом? Кстати говоря, советские военные разведчики были не первыми, кто привлек Берлинга к работе.

Еще в 1968 году, в своей первой командировке на Кипр, он познакомился с военным атташе США полковником Гильдерсливом, и даже просил его содействия в поступлении на службу в армию США. Однако из этого ничего не получилось.

В 1969–1970 годах, опять же на Кипре, будучи шефом военной полиции шведского батальона ООН, он поддерживал тесные контакты с западными разведслужбами, особенно с английскими СИС и МИ-6. Выполнял их задание, совершая морское путешествие на советском туристическом лайнере «Украина». Следил за британским военнослужащим.

Однако по-настоящему завербовать Стига Берлинга удалось советским разведчикам и, в частности, полковнику Александру Никифорову.

В своих воспоминаниях Берлинг пишет: «Здесь все продавалось и покупалось, от ковров до орудий и ракет. Разведслужбы различных стран имели в Бейруте свои резидентуры, а разведчики действовали как с легальных, так и с нелегальных позиций. Этому способствовало то, что ливанская служба безопасности практически не чинила им препятствий.

Некоторые разведслужбы пытались открыто вербовать офицеров войск ООН, так как именно они имели право неограниченного передвижения в регионе и посещения различных военных и закрытых объектов и территорий. Прежде всего этим занимались американцы.

Примечательно, что американские офицеры-наблюдатели не имели разрешения на посещение территории Сирии, а советские наблюдатели ООН, находившиеся в Сирии и Египте, не могли посещать Ливан и Израиль».

Далее Стиг Берлинг рассказывает, как он сам, инициативно, обратился к советским дипломатам и предложил свои услуги.

«В период службы в Бейруте, – рассказывает Берлинг, – я неоднократно слышал, что в советском посольстве работает очень симпатичный и активный военный атташе, который имеет контакты с персоналом ООН. Выяснил его имя – Алекс, узнал, что он был объявлен персоной нон грата в США.

Октябрьская война заканчивалась, и я решил, что имею все основания встретиться с советским военным атташе».

Алекс, как называет его Стиг, или Александр Никифоров трактует те события несколько по-иному.

«Я Берлинга приметил давно. Он общительный, хотя в кругу разных людей нередко говорил такое, что ему, как офицеру ООН, говорить не положено. Это нацелило меня на него. Как-то на приеме подошел к нему, предложил встретиться, поговорить. Он не отказался.

Откровенно говоря, для меня Стиг был очень важен. Он вхож в разные места, как офицер ООН».

Так или иначе, они встретились, и Берлинг начал работать на военную разведку Советского Союза.

Уже вскоре после первой встречи Стиг предложил некоторые документы.

– Они в Бейруте? – спросил Никифоров.

– Нет, в Стокгольме, хранятся в сейфе одного из банков. Но я могу доставить их сюда, если вы заинтересованы, – ответил Берлинг.

– Мы заинтересованы, – подтвердил атташе.

На следующий день Стиг приобрел билет на самолет и вылетел в Стокгольм. Там, в банке на улице Эрик Дальбергсгатан, забрал из сейфа документы, заехал на квартиру и вскоре отправился обратно в аэропорт Арланда. Через Копенгаген, Амстердам и Будапешт возвратился в Бейрут. И тут узнал, что как раз в тот день, когда он находился в Стокгольме, умер его отец. Но возможности лететь обратно в Стокгольм уже не было.

Документы он передал Никифорову.

Через неделю состоялась их новая встреча на квартире Алекса. Стиг познакомился с женой атташе – Татьяной. Никифоров сказал, что Москва довольна полученными материалами и надеется на дальнейшее сотрудничество. Затем вручил Стигу 8 тысяч ливанских фунтов, что соответствовало 18 тысячам шведских крон.

Позже Берлинг напишет, вспоминая эту встречу:

«Моя тайная жизнь началась. Теперь я стал настоящим шпионом».

«Я стал настоящим шпионом»

…1973 год подходил к завершению. Заканчивалась командировка Стига на Ближнем Востоке. Вскоре ему предстояло убыть на Родину. Но для Александра Никифорова Берлинг необходим был в Бейруте. В ноябре они встречались несколько раз, обсуждали перспективы сотрудничества. Выход был найден. Договорились, что Стиг возвращается в Швецию, оформляет отпуск, подает заявление в Женеву с просьбой на работу по линии ООН.

Так он и сделал. В начале января нового, 1974 года Стиг вышел на службу в СЭПО, а уже 22 января выехал на машине обратно в Бейрут.

Через неделю Берлинг позвонил Никифорову. Они встретились. Александр был рад возвращению агента. «Однако время шло, – скажет потом Стиг, – а ответа из Женевы не было. За время вынужденного бездействия мы сблизились с Алексом. Мы стали действительно друзьями».

Чтобы подтолкнуть контракт с транспортной службой ООН, Берлингу пришлось слетать в Женеву. Проблема разрешилась. Стиг получил дипломатический паспорт ООН и мог беспрепятственно передвигаться по всему Ближнему Востоку. В его обязанности входило сопровождение большегрузных автомашин в Ливан, Иорданию, Израиль.

Теперь Стиг имел широкие возможности для разведработы, и нет сомнения, вместе с полковником Никифоровым они сделали бы многое, но судьба распорядилась по-своему.

Александра Никифоровича и его супругу постиг неожиданный и страшный удар – в Москве при родах умерла их единственная дочь. Ребенка удалось спасти. Предстояло срочно возвратиться домой и заняться внуком. Кстати говоря, Никифоровы воспитали внука как собственного сына, но горечь утраты всю жизнь преследовала их. Как истинный военный, боевой офицер Александр Никифорович не любил жаловаться, но однажды с горечью признался: «Моя жизнь – бесконечные командировки. Помотался по свету порядком. Дочь потерял. Будь я в Москве, а не в далеком Бейруте, все было бы по-иному».

Возможно и так. Кто знает? Но тогда ему пришлось попрощаться со Стигом и передать агента другому офицеру.

«Алекс сообщил, что завершает свою командировку в Ливане, – напишет в своих воспоминаниях Берлинг. – Для меня это было неожиданно и тяжело. Инстинктивно я чувствовал, что с новым руководителем будет хуже. На мои комментарии Алекс заметил: „Не беспокойся, Александр Никифоров всегда за твоей спиной“».

Скорее всего, эти слова были сказаны, чтобы успокоить Стига, настроить на перспективную работу. В конце концов, резидент военной разведки в Ливане потратил немало сил на то, чтобы заполучить такого агента. Теперь этот агент должен был хорошо потрудиться, пусть не с ним, под руководством другого разведчика, но во имя и во благо их родного государства.

Вряд ли полковник, покидая Бейрут, рассчитывал когда-нибудь еще встретиться со Стигом Берлингом. В 1979 году Никифорову исполнялось 55 лет и он уходил в запас. Но слова: «Я всегда за твоей спиной», как ни странно, оказались пророческими.

Стиг Берлинг неплохо поработал, особенно по военным объектам Израиля, таким как военно-воздушные базы, научные учреждения. Например, по секретной лаборатории биологического оружия. «Как-то в туалете на одном дипломатическом приеме, – рассказывает в своем интервью Берлинг, – Сергей Ермолаев (он принял на связь Берлинга у Никифорова. – Авт.) передал мне записку. Там было написано: „Сверхсекретная лаборатория Несс Зиона, ЦРУ, но ведут дела израильтяне. Исследования биологического оружия“.

Мне предлагалось съездить в этот городок и разузнать о лаборатории подробнее. Легче сказать, чем сделать. Но я все же отправился туда. Подъехал к ограде с надписью: „Ness Ziona Research Institute“. Выходит охранник, я представился исследователем из Каролинского института в Стокгольме, сказал, что хотел бы поговорить с кем-нибудь из коллег… Прием глупый, но именно потому, возможно, и сработал.

Охранник попросил подождать в комнате для гостей, позвонил куда-то, ко мне явился ученый, похожий на молодого Эйнштейна. Ему я сообщил, что мой брат работает в Каролинке, хотел бы завязать научные контакты. Эйнштейн жутко заинтересовался. Весь научный мир, связанный с медициной и биологией, знает, что Каролинка выдвигает на Нобелевские премии, и этот парень решил, что такой полезной связью нельзя пренебрегать…

Он притащил целую кипу бумаг. В том числе отчет о годовой деятельности института! Он рассказал, что они экспериментируют с африканскими болезнями.

Когда я привез Сергею документы, он был поражен…»

Стиг Берлинг продолжал работать на военную разведку Советского Союза и после своего возвращения с Ближнего Востока в конце 1974 года. Тем более что он опять трудился в шведской контрразведке. И судя по всему, делал это неплохо. В 1976 году он получает повышение по службе – теперь Стиг начальник группы контрразведки, работающей против СССР. Отныне все доклады, сообщения по этой теме проходят через него.

Вскоре такое сообщение заставило его порядком понервничать. В одном из документов он прочел: «Советский военный атташе в Стокгольме полковник Георгий Федосов планирует перейти на сторону НАТО». Более того, Берлингу и его подчиненным предписывалось не препятствовать выезду советского атташе из столицы.

«А если атташе что-то знает об агенте Берлинге?» – возник закономерный вопрос, и Стига прошиб холодный пот.

Переход Федосова на Запад планировался на 7 мая. Отправлять письменное сообщение не было времени, ехать в ГДР, где находился теперешний его куратор, далеко, да и не безопасно, об обращении в советское посольство в Стокгольме не могло идти и речи.

Стиг решил двинуть в Польшу. Прикинувшись больным, взял билет до г. Юстада, затем пересел на паром до Польши. В Варшаву прибыл 6 мая, приехал в советское посольство.

Его приняли. Капитан, помощник военного атташе, сказал, что с ним будет беседовать представитель Центра. Стиг обо всем рассказал этому представителю, показал копию телеграммы, которую привез с собой из СЭПО.

…По возвращении в Швецию Берлинг узнал, что советского военного атташе неожиданно арестовали, и на ближайшем самолете «Аэрофлота» он был отправлен в Советский Союз.

До марта 1979 года, когда Берлинг окажется в руках агентов Шин Бет, остается еще три года. Стиг успеет поработать в СЭПО, послужить сменным начальником полиции в аэропорту «Арланда», пройти курсы военной полиции в Дании и уезжает в штаб-квартиру ООН в Египте. Будучи начальником военной полиции, он вновь обретает право свободного передвижения. Посещает Иерусалим, Бейрут, провозит контрабандой золото. В это время он замечает за собой «хвост». После окончания командировки в Египте, уже в Европе, в Брюсселе снова «вскрывает» слежку. Его очередная подружка Тамар Голан, израильская журналистка, признается: ее допрашивали в Моссаде, интересовались их отношениями. Она советует Стигу не ездить в Израиль.

Далее события развивались так: допросы в израильских спецслужбах, возвращение в Швецию, суд, пожизненное заключение.

Первые три года Берлинг провел в камере-одиночке, как особо опасный преступник. У него начались психические расстройства, он неоднократно лежал в тюремном лазарете, лечился в психбольнице, протестовал против такого жестокого содержания, объявлял голодовку, но его упорно держали в одиночке. Такой режим содержания предписывала его бывшая «контора» – СЭПО. Она же строго следила за исполнением этого режима.

Только через пять лет, в 1984 году, он был переведен на содержание общего режима, получил возможность общаться с заключенными тюрьмы в г. Норрчёнинг. На следующий год Стига стали отпускать из тюрьмы на свидания с матерью. Однако при этом контрразведка всегда очень пристально следила за его передвижениями.

В 1986 году Берлинг стал планировать побег в Советский Союз.

Когда-то один из его руководителей заверил Стига, что ГРУ никогда не бросает своих агентов. Что ж, теперь Берлинг решил проверить правдивость этого заявления. Он не знал, где находится его первый резидент Алекс, чем занимается, но верил: Никифоров всегда за его спиной.

Побег Стиг планировал совершить во время суточного увольнения либо из квартиры матери, либо из дома своей нынешней подружки Элизабет. К лету 1987 года он уже продумал маршрут побега через Финляндию. Был еще один вариант – через Данию, ГДР, но Берлинг отказался от него. В этих странах существовал более строгий паспортный контроль.

Во время своих увольнений из тюрьмы Стиг хорошо изучил особенности наружного наблюдения у дома Элизабет. Можно считать ему повезло: стационарных постов Берлинг не обнаружил. Это означало, что до момента обнаружения побега у него будет около 12 часов. Неплохая фора.

В это время он подает второе прошение о помиловании, но получает отказ. Такой ответ шведских властей окончательно утвердил его в правильности выбранного решения.

Вместе с Элизабет начали активную подготовку к побегу. Она приобрела контактные линзы, парик, скромную, неброскую одежду, коротковолновый приемник, арендовала три машины – «Форд Эскорт», «Опель-Аскания», «Вольво-344».

5 октября Стиг получил увольнение. Его сопровождал надзиратель тюрьмы Янне Естер. Они добрались на такси до железнодорожной станции, потом на поезде от Норрчёнинга до Стокгольма. Остановились в гостинице «Англаис».

Берлинг сразу же определил слежку: две машины столичного отдела СЭПО заняли место на стоянке у главного входа в отель.

Из гостиницы Стиг отправился в сопровождении надзирателя на квартиру Элизабет. Потом надзиратель уехал, но к вечеру возвратился, чтобы сопровождать Стига и его подружку на ужин в ресторан. По дороге Берлинг заметил машины СЭПО.

После ужина они возвратились домой к Элизабет. В 23 часа Естер уехал. Следующая встреча была намечена на 13 часов завтрашнего дня. Сам Берлинг без надзирателя покидать квартиру не имел права.

Около часа ночи 6 октября переодетая, в парике Элизабет покинула квартиру. Она вышла из подъезда и двинулась к автомобилю «Вольво», который был припаркован в двух километрах от дома. Стиг наблюдал за ней. Ничего настораживающего не произошло, и тогда через 15 минут он спустился в гараж под домом, и направился к выездным воротам, выходящим на другую сторону здания.

Выждав несколько минут, выбежал, замер у кустов. И вовремя. Совсем рядом стояло трое агентов контрразведки. Они обсуждали, почему Стиг не ложится спать. Берлинг забыл выключить на кухне свет.

Вскоре агенты ушли, и он продолжил путь. Элизабет ждала его в машине. Стиг издали осмотрелся, хотел было двинуться, но вдруг заметил машину СЭПО. Автомобиль остановился невдалеке от «Вольво», контрразведчики включили фары, но Элизабет сделала вид, что смотрит на подъезд соседнего дома, курит, ждет кого-то. Машина с контрразведчиками уехала, Стиг вышел из кустов и прошел рядом с автомобилем Элизабет не останавливаясь. Это был заранее оговоренный сигнал: машина «засвечена», встречаемся у другого авто – «Опель-Аскания».

Вскоре он добрался до места парковки «Опеля», Элизабет ждала его уже за рулем автомашины. Они двинулись в сторону Грисслехамна, что примерно в ста километрах от Стокгольма. Оттуда утром уходил паром на Аландские острова.

Прибыв на Аланды, приехали в советское консульство. Здесь их встретил молодой дипломат, который очень разволновался, услышав, что Стиг – агент ГРУ и он просит политическое убежище в СССР.

Вскоре из Хельсинки прибыл советский генконсул. Стиг вместе с Элизабет на пароме «Викинг Лайн» переправились в Новендаль, оттуда в Хельсинки. По дороге они услышали сообщение о своем побеге.

Их разместили в советском торгпредстве, и пока повар готовил обед, накрывали на стол, Стиг рассказал помощнику военного атташе обстоятельства своего побега. По телевизору в это время тоже сообщали о побеге «крупнейшего шпиона» и говорили, что полиция оцепила район Юрхольм, обнаружила машину «Вольво», а стало быть, поимка Стига Берлинга дело времени.

В последующие дни по телевидению, радио Стиг и Элизабет слушали, как полицейские чины рассказывали об успехах в их поимке. Тиражи шведских газет сильно выросли за одни сутки. Теперь они только и делали, что писали о государственном преступнике, шпионе и враге Швеции номер один Стиге Берлинге. «Его нужно взять живым или мертвым», – заявил один из полицейских чиновников.

Четыре дня находились они в посольстве. Перед отъездом Элизабет вручили советский дипломатический паспорт, на Стига документы не готовились, его собирались вывезти в багажнике автомобиля.

Операция началась. Посольские машины стали выезжать и въезжать с повышенной частотой. «Хонда», в которой сидел водитель, военный атташе с супругой и Элизабет, также выехала в этом потоке машин. Стиг расположился в багажнике. В его распоряжение предоставили подушку и одеяло. Так что ему было вполне комфортно.

Через некоторое время, уже за городом, Стиг пересел в салон. За пять километров до границы он вновь занял место в багажнике. Пограничный контроль прошли быстро и спокойно. Уже на советской территории автомобиль остановился, военный атташе открыл багажник и молча вытащил портфель. Стиг похолодел: «Сейчас убьют», – подумал он.

Но полковник с легким поклоном вынул из портфеля бутылку водки, разложил на капоте закуску.

Холодной октябрьской ночью состоялся этот необычный пикник. Все были возбуждены, смеялись. Атташе наполнил бокалы и сказал: «Добро пожаловать в Советский Союз, Стиг!» Берлинг почувствовал, как перехватывает горло и влажнеют глаза.

Так агент военной разведки бежал из тюрьмы и оказался в Москве. Здесь его встретил генерал ГРУ. Их поселили в большой квартире. За ними ухаживала домработница, а холодильник был забит отборными винами, шампанским, деликатесами: вырезкой, икрой, лососем.

Вскоре им сделали советские паспорта. Он – Ивар Страутс, рожденный в Риге, она – Элизабет Страутс, из Клайпеды. По легенде ГРУ, семья переехала из Прибалтики, из района, где был совершенно утрачен русский язык.

«На семью выдавалось 350 рублей в месяц, – напишет позже Стиг Берлинг, – что вполне хватало. Такой уровень имели генеральские семьи. Деликатесные продукты всегда были на столе, причем в основном зарубежного производства».

А однажды дверь квартиры открылась, и на пороге предстал… Александр Никифоров. Это была встреча! Старые друзья обнялись. Александру Никифоровичу было уже 68 лет, он страдал болезнью Паркинсона, но мужественно скрывал это. Сбылось его собственное предсказание: жизнь сделала фантастический кульбит – Никифоров вновь был рядом со своим агентом.

Вчерашние агенты – люди сложные. Завербованные там, на Западе, многие из них лишь отдаленно представляли жизнь в Советском Союзе. Да и представления были, как правило, далеки от истины. Попадая в страну, которой служили, ради которой работали, они оказывались в другом мире. Неведомом, незнакомом. Родственники, друзья остались там, куда уже нет возврата. Дело, подобающее их образованию, опыту, интеллекту, найти было очень трудно. Многие из них не знали русского языка. Как их вписать в советскую действительность? Особенно если эта действительно конца 80-х годов прошлого столетия. Ведь речь идет о горбачевском времени с его пустыми прилавками, обозленными тяготами и невзгодами людьми.

Вот в такую жизнь и предстояло Никифорову «внедрить» своего бывшего агента. Думаю, это было намного сложнее, чем из ООНовского офицера сделать агента советской военной разведки.

Не забудем, что к тому времени Никифорову уже под семьдесят и он действительно серьезно болен. Откажись, сошлись на возраст, состояние здоровья (а это вполне соответствовало действительности) – его бы поняли, поручили бы Берлинга молодым коллегам. Но он не отказался. «Это ведь мой агент», – признается однажды Александр Никифорович в разговоре со мной.

Поняла, поддержала мужа и Татьяна Ивановна.

А проблем было не мало. Кроме сугубо бытовых (а они в ту пору решались крайне сложно) – хорошего питания, благоустроенного жилья, подбора одежды для самого Стига и особенно для Элизабет, возникал естественный вопрос, где их поселить на постоянное место жительства, чем занять. Ведь они не говорят по-русски. Поэтому после первых их встреч Алекс сказал Стигу: «Теперь займемся вашим будущим». А пока, откровенно говоря, занять Стига и Элизабет было нечем. Алекс иногда давал Берлингу для перевода какие-то справки об австрийской пенсионной системе, инструкции по шведским лекарствам. В конце концов Берлингу это надоело, и он сказал Никифорову: «Должно найтись более серьезное занятие в соответствии с моими знаниями». Никифоров это понимал, но поделать ничего не мог.

Они встречались семьями, ходили вместе в цирк.

В своих воспоминаниях Берлинг напишет, что интересной поездкой стало для них посещение Загорска. Но чего стоила эта «интересная поездка» для Никифорова.

После осмотра прекрасных церквей Загорска Стиг и Элизабет, естественно, захотели перекусить. Понятно, в Швеции, это обычное дело. Но у нас в горбачевские времена большая проблема.

«Пришли мы в закусочную, – рассказывал мне о той поездке Никифоров, – а там пустые полки, водка в разлив, вобла с загнутыми хвостами. Ею хоть гвозди забивай. Да еще яйца вкрутую. Вот такая наша жизнь.

Пошел я искать что-нибудь, встретил священника, объяснил, мол, нельзя ли купить покушать, со мной иностранцы. Сжалился батюшка, отвел в трапезную. Там удалось купить несколько пирожков».

Что и говорить, к такой жизни Берлинг и Элизабет привыкали трудно.

Однако надо было заниматься будущим агентов. Сначала решили показать им Прибалтику. Никифоров сопровождал их в поездках по Эстонии, Латвии, Литве. Позже, летом, еще один визит в Латвию, в Ригу, отрабатывали легенду четы Страутсов. Когда-то настоящий Ивар Страутс жил в Латвии, но исчез по время войны. Теперь Стиг вместе с сотрудником ГРУ искал свои «корни»: они были у дома, где жил Ивар, делали снимки, изготовляли фото семьи, свадебных торжеств, школы, где он учился. Стиг заучивал даты, имена, адреса. Алекс проверял Стига, заставлял работать, пока тот не усваивал мельчайшие подробности легенды.

Потом они уезжают в Литву, в Клайпеду. Теперь «оживляют» легенду Элизабет.

Однажды после возвращения в Москву их спросили: «Где бы они хотели жить?» Стиг ответил, что в Венгрии или в ГДР.

В сентябре 1988 года Стиг и Элизабет в сопровождении Никифорова и его жены Татьяны выезжают в Венгрию. Они поселились в Будапеште. Поначалу все шло неплохо, но потом отношения с соседями испортились. Прямо напротив балкона их квартиры появилась надпись: «Страутс, еврейская свинья. Русские евреи, убирайтесь домой».

Иногда в Будапешт к ним приезжал Алекс.

Тем временем обстановка в Венгрии осложнялась, и ГРУ начинало беспокоиться за безопасность Стига и Элизабет. 9 ноября на советском военном самолете они вылетели в Москву. Их новая квартира располагалась на улице В. Ульбрихта. Вскоре получили новые паспорта. Теперь они были Артуром и Эммой Шнайдер, немцами Поволжья.

Опять встречались с Алексом и Татьяной. У Стига и Элизабет была новая служанка и деликатесы со склада ГРУ. Но денег уже не хватало. Вскоре Берлингу поднимают зарплату до 500 рублей в месяц.

Наступает 1990 год. Принято решение о выезде Стига и Элизабет за границу. Куда? Им предлагают три страны: ЮАР, Египет, Ливан. Берлинг останавливается на Ливане. Начинается подготовка к отъезду. Вновь идет работа по легенде. Теперь Стиг – выходец с Британских островов, воевал в Родезии, был ранен. С Элизабет они познакомились в госпитале, где она работала санитаркой.

«23 ноября 1990 года, – напишет потом Берлинг, – квартира была полна генералами, которые давали советы, шла погрузка багажа. Алекс предупредил меня воздержаться от контактов с западными посольствами, в противном случае ГРУ ничем не сможет помочь.

Я понимал, что Алекс сыт по горло заботами обо мне и Элизабет…»

Да, это действительно так. Три года полковник в отставке Никифоров старался накормить, напоить, одеть, обуть, развлечь, найти занятие, поселить своего бывшего агента и его гражданскую жену. Это было целое оперативное мероприятие, которое не так уж часто проводят наши спецслужбы. Ко времени убытия Стига и Элизабет в Ливан Александру Никифоровичу исполнился 71 год.

Хотел было написать, что это последняя, заключительная спецоперация военного разведчика, но на всякий случай решил проверить. Спросил об этом самого Никифорова. Тот улыбнулся, вытащил из шкафа коробочку, открыл. На красном сукне лежал орден Мужества.

– За прошлые заслуги, Александр Никифорович?

Он молча выложил на стол еще несколько орденов – два Красной Звезды, Отечественной войны.

– Вот эти за прежние заслуги, а Мужества – за нынешние.

Право, странно слышать такое. Передо мной сидел человек, которому было за восемьдесят. Видимо, Александр Никифорович почувствовал мое замешательство и постарался успокоить.

– Орден Мужества мне вручил помощник Президента России в 1998 году.

– За что? – не удержался я, в ту же минуту осознавая несусветную глупость своего вопроса. Ни одна мышца не дрогнула на лице старого, мудрого разведчика.

– За выполнение специального задания Главного разведывательного управления.

Что ж, теперь, по крайней мере, все стало на свои места. Остальное – государственная тайна. Пока.

«Код Устюменко»

В кабинет помощника начальника отдела радиоразведки заглянул дежурный офицер.

– Устюменко! К начальству! Полковник Тюменев вызывает.

Капитан отложил в сторону папку, подтянул ремень, колечками пальцев согнал складки гимнастерки назад. Все, теперь он готов предстать пред светлы очи начальника отдела радиоразведки Главного разведуправления.

Отдел их был небольшим. Он занимался специальными, кадровыми и инженерно-техническими проблемами, поддерживал тесный контакт с разведорганами фронтов, активно работал по всем проблемам оперативной деятельности, обеспечения частей ОСНАЗ и организации взаимодействия с соседями. Отношения отдела радиоразведки с фронтовыми разведчиками носили деловой, конкретный и доверительный характер.

С начальником им повезло. Алексей Александрович всегда был в курсе изменений в группировке войск противника, обладал редкой оперативной памятью. Оперативность Тюменева при решении вопросов по запросам частей была мгновенной. Важно и другое. Он безгранично доверял подчиненным: знал, что его не подведут.

Недавно, в середине 1942 года, жизнь устроила серьезный экзамен отделу Тюменева. К тому времени стало понятно, что все усилия фронтовых радиочастей ОСНАЗ сводятся, по сути, к нулю из-за опозданий при их передаче кодом Бодо. Собранные со всех фронтов и представляющие огромную оперативно-стратегическую ценность они просто не попадали в общую разведсводку Генерального штаба за прошедшие сутки.

Почему это происходило? Да потому, что ежесуточные сводки радиоразведки передавались с фронтов в Москву только после прохождения оперативных и общих разведсводок.

Сложившуюся очередность в передаче материалов в Центр радиоразведчики, естественно, изменить не могли. Но и мириться с подобным положением не хотели. Ведь данные радиоразведки теряли свою актуальность.

Офицеры отдела понимали – это дело их чести решить эту техническую головоломку. И выход был найден. Связь с фронтовыми ОСНАЗ организовали по радио и теперь получали оперативные донесения в Москве на радиоузле ГРУ. Отдел радиосвязи помог коллегам и взял на себя связь с радиодивизионами.

Однако и этого не хватало. Для радиосвязи нужен был код, который бы учитывал специфику передаваемого материала и позволил наиболее экономно его шифровать. И тогда полковник Тюменев поручил разработку кода ему, своему помощнику. Почему начальник поступил так, трудно сказать. Были в отделе офицеры и поопытнее Устюменко. Возможно, Алексей Александрович учел то обстоятельство, что капитан еще в довоенное время служил в штабе маршала Блюхера на Дальнем Востоке и имел опыт работы в качестве криптографа.

Задача, признаться, была не из легких, но Александр с ней успешно справился. Код был разработан, изготовлен для каждой из радиочастей ОСНАЗ. Вскоре с приемного центра в отдел радиоразведки по телетайпу в зашифрованном виде стали поступать разведсводки из каждого фронтового дивизиона. Теперь в общую разведсводку Генерального штаба стали включаться самые свежие данные радиоразведки всех фронтов.

Александр тогда еще не знал, да и знать не мог, что «код Устюменко» будет исправно работать всю войну. Впрочем, до конца войны было далеко, на дворе стоял декабрь 1942 года, и капитан спешил к начальнику, не подозревая, что его ждет новая боевая задача.

После доклада полковник Тюменев предложил офицеру присесть. Некоторое время молчал, потом заговорил, но почему-то тише обычного. Алексей Александрович не приемлел командного тона, с подчиненными всегда разговаривал спокойно, не повышая голоса. Но сейчас он говорил почти шепотом.

«Меня вызвал Тюменев, – вспоминал Александр Иванович, – заговорщически, шепотом сказал, что следует быстро выехать на фронт. Задание заключалось в том, чтобы в определенном месте встретить, принять подходящую часть ОСНАЗ, обеспечить ее развертывание и ввод в действие в границах действующего там „хозяйства“.

Что это за „хозяйство“? Тюменев мог строго секретно сказать только то, что это новое большое „хозяйство“, штаб которого расположен в районе западнее или юго-западнее Михайловки (район северо-западнее Сталинграда). Он обвел на карте большой круг и заметил, что сказанное представляет большой секрет.

Вот задача: ни названия, ни номера войсковой части, ни места расположения штаба, ни фамилии командующего „большим хозяйством“.

Потом станет известно, что Сталинградская операция находилась под большим секретом и были приняты все меры к тому, чтобы скрытно сосредоточить крупные массы войск в излучине Дона и сформировать первый мощный Юго-Западный фронт под командованием генерала Н. Ватутина.

Не было нигде никаких указаний или стрелок, которые помогли бы найти путь в части и соединения фронта.

В тот вечер я вскочил в первый отходящий поезд с Павелецкого вокзала. Этим начался мой многодневный марафон. Но на следующее утро поезд остановил свой бег, проводница объявила, что дальше поезда не ходят и, кому нужно дальше ехать, надо пересаживаться в проходящие эшелоны.

Эшелоны везли массу войск на юго-восток.

Одним из эшелонов я добрался до узловой станции Ртищево. После долгих странствий поймал конкретную машину и через полтора суток прибыл в г. Калач, где располагался штаб Юго-Западного фронта. Быстро нашел разведотдел и начальника разведки фронта, представился ему. Это было уже 10 декабря 1942 года, к этому времени возрожденный Юго-Западный фронт уже успел замкнуть кольцо окружения Сталинградской группировки противника.

В начале января появился 469-й радиодивизион ОСНАЗ, преданный фронту. Им командовал опытный радиоразведчик Н. Матвеев».

Так началась работа Устюменко на фронте. В этой командировке на первый взгляд не было ничего необычного. Конечно же, главной заботой Тюменева и его подчиненных был фронт, то есть разведдивизионы ОСНАЗ, действующие в боевых условиях. Усилия офицеров отдела были сосредоточены на непрерывном анализе работы каждой части. Для этого использовались данные ежедневного контроля за количеством добываемой информации. Офицеры отдела часто выезжали в войска. И необходимость в таких командировках не подвергалась сомнению. Ибо война требовала совершенствования существующих и выработки новых форм и методов ведения радиоразведки. А эти наиболее рациональные формы как раз и рождались в результате личных контактов офицеров отдела с коллегами из частей.

Нередко офицерам отдела приходилось выезжать в войска, чтобы на месте возглавить работу по развертыванию и вводу в действие частей радиоразведки. Собственно, эта задача стояла и перед капитаном Устюменко. И, действительно, ничего тут нового и сложного, если бы не фронтовые обстоятельства.

Дело в том, что аппарат начальника разведки фронта оказался укомплектованным в основном офицерами армейского звена. Ведь штаб фронта разворачивался на базе штаба одной из армий. А это означало, что никто из офицеров разведотдела раньше с работой радиоразведки не встречался и специфики деятельности дивизионов ОСНАЗ не знал. Пришлось, как говорят, осваиваться на марше, приобщать разведотдел фронта к деятельности этой службы.

Процесс вхождения дивизиона в боевую обстановку тоже оказался крайне тяжелым. По сути, начинали с нуля. Отправные сведения по радиосетям противника отсутствовали. Сосед слева, начальник радиоразведки разведотдела штаба Донского фронта И. Лобышев, тоже ничем помочь не мог.

Положение усугублялось еще и тем, что с января 1943 года гитлеровцы сменили порядок назначения позывных, не отменяя таблицу «Е». Пришлось, как говорят, учиться на морже.

Устюменко, по сути, исполнял обязанность начальника отделения радиоразведки фронта.

Дивизион расширял сферу объектов наблюдения. Сводки предоставлялись Устюменко, после обработки он их подписывал, докладывал начальнику разведки фронта. Потом они передавались в Генштаб.

Капитану нравилась живая, реальная боевая работа во фронтовых условиях, но он был офицером центрального аппарата ГРУ. А полковник Тюменев не был сторонником длительной задержки своих офицеров на фронте, в частях. Он считал так: выполнил поставленную задачу и домой, в Москву. Здесь ждут новые дела. Действительно, работы в отделе было невпроворот, а активных штыков мало.

Так случилось и в этот раз. Через месяц начальник разведки фронта полковник А. Рогов вызвал к себе Александра и сказал, чтобы тот собирался в Москву. Александр Иванович пытался убедить Рогова оставить его на фронте, но Рогов ответил что это уже не первая телеграмма, две предыдущих он положил под сукно. «Теперь, – сказал полковник, – я ничего сделать не могу».

Несмотря на то что Устюменко не хотелось уезжать с фронта, справедливости ради надо отметить: ввод в действие 469-го радиодивизиона состоялся, и как показали дальнейшие события, эта часть действовала вполне успешно.

Полковник Тюменев торопил не спроста. Еще в войсках Устюменко узнал о новой немецкой системе назначения позывных. Но что это? Действительно новая система или какой-то вариант известной уже таблицы «Е». Изучить и прояснить этот вопрос и было поручено Александру Ивановичу после его возвращения с фронта.

Историю немецких единых таблиц позывных офицер знал прекрасно. Первые экземпляры таблицы «Д» были захвачены нашими войсками осенью 1941 года под Ельней.

С 1 мая 1942 года гитлеровцы ввели в действие новую таблицу позывных «Е». Трудность взлома этой таблицы наша разведка успешно преодолела. К концу 1942 года таблицы «Е» уже были практически во всех частях ОСНАЗ. Теперь наши радиоразведчики уверенно привязывали позывные к штабам соединений и объединений немецко-фашистских войск.

Но вот наступил новый, 1943 год и противник преподнес сюрприз. Этот сюрприз и должен был разгадать Александр Устюменко.

Необходимые для анализа материалы он получил из технических сводок радиочастей ОСНАЗ. В результате тщательной обработки материалов удалось выявить: в новой таблице произведен сдвиг позывных по строке для каждых суток. Иными словами, применена система «шифрования чисел».

Вскоре из Москвы в каждый дивизион была направлена методика вскрытия «шифрованного числа»: подсказка центра сработала, и до конца года части радиоразведки успешно пользовались ею.

Однако враг тоже не дремал. С 1 января 1944 года он ввел для назначения позывных новую таблицу «F». Нашим войскам удалось захватить один экземпляр таблицы, и ее передали в отдел радиоразведки ГРУ. Внимательно анализируя ее, Александр Иванович увидел ее явную схожесть со старой таблицей «Е». Потом он будет нередко шутить, мол, какой-то ленивый фриц разрезал старую таблицу на части по пять позывных в каждой, бросил эти части в мешок, перемешал, и доставал их оттуда в беспорядке, наклеивая пятерки на листы бумаги.

Устюменко все понял. Теперь предстояло отыскать в новой таблице местонахождение всех пятерок и составить схему перехода от таблицы «Е» к таблицы «F» и наоборот. Работа заняла пять дней и бессонных ночей, и через неделю новые таблицы ушли в радиодивизионы ОСНАЗ.

С немецкой дисциплинированностью 1 января 1945 года противник подготовил новую головоломку. Он ввел шифрант к таблице «Е», без которого пользоваться ею оказалось невозможным. Этот документ так и не был захвачен нашими частями.

Снова анализ, изучение материалов… Ночи и дни, проведенные за раскрытием шифранта. Позже Александр скажет, что для расшифровки надо было затратить «чудовищные усилия». Тем не менее он был взломан. Правда, на это ушло много времени и части радиоразведки в самый напряженный период проведения операций действовали без таблицы позывных. И когда работа с шифрантом уже полным ходом шла в радиодивизионах, на одной из встреч с союзниками полковник Тюменев получил от англичан своеобразный подарок – экземпляр шифранта. Увы, случилось это буквально за несколько дней до окончания войны.

Вообще в отделе существовало негласное правило: офицер не должен ждать особых указаний начальства. Наоборот, зная все тонкости обстановки на порученном участке, постоянно анализируя поступающую информацию, работник отдела радиоразведки должен был вовремя вносить на рассмотрение руководства новые предложения, таким образом, наращивая усилия службы.

В марте 1943 года, возвратившись из командировки в блокадный Ленинград, офицеры отдела Мухин и Устюменко доложили Тюменеву о работах радиоразведчика Дроздова по перехвату передач с борта гитлеровских самолетов-разведчиков. Дело в том, что перед войной, к сожалению, недостаточно изучалась техника радиосвязи вероятного противника. Практически не знали наши специалисты об УКВ-связи в немецкой авиации, о работе радиорелейной связи в высшем звене командования противника, о наличии радиолокационных средств и возможностях их разведки.

Талантливый инженер старший лейтенант Клавдий Дроздов с помощью трофейного ультракоротковолнового приемника обнаружил радиосвязь немецких самолетов. Данные, которые удалось добыть Дроздову, оказались настолько важны и ценны для определения действий вражеской авиации и дальнобойной артиллерии, что новому источнику разведки было уделено самое пристальное внимание.

Срочно сформировали специальное подразделение под руководством того же Дроздова, которое занималось разведкой авиации в УКВ диапазоне.

Бывший заместитель командира 623-го радиодивизиона по технической части старший лейтенант Петр Шмырев, после войны ставший генерал-лейтенантом, так рассказывал мне о создании группы Дроздова и их боевой работе.

«Немецкие самолеты работали в УКВ диапазоне. Мы не умели делать станции УКВ. У нас были примитивные ротные станции, и дальше мы не поднимались. Немцы в этом отношении продвинулись гораздо дальше нас.

Так вот создали группу Дроздова. Сначала они работали с площадки Исаакиевского собора, потом расположились на юге Ленинграда, в районе Волкова кладбища. Дом пустой. На верхнем этаже разместили всю группу. У него в подчинении были хорошие переводчики немецкого языка. Например, Ольга Климова, уникальный специалист, полиглот. Знала даже японский язык.

Кроме переводчиков, в группу входили опытные инженеры, техники. Сам Дроздов был прекрасным инженером, до войны работал в Ленинградском институте радиоприема и акустики, занимался мощными радиопередатчиками.

Как-то в одно прекрасное утро приезжает к нам в дивизион полковник Миронов и говорит мне: „Собирайся“. Спрашивать не принято, собрался. Сели в машину, приехали на Волково кладбище, поднялись по лестнице на верхний этаж дома.

– Вот, – сказал Миронов, обращаясь к Дроздову, – старший лейтенант Шмырев. Теперь он будет твоим начальником. Прошу любить и жаловать.

Так мы начали работать вместе. Если сказать коротко, с помощью этой группы стали заранее предупреждать нашу ПВО о налетах вражеской авиации.

А Клавдия Дроздова в дивизионе любили. О нем даже скороговорку такую сложили. „Дни и ночи с УКВ в ОРД наш КИД“. УКВ как расшифровать – понятно, ОРД – отдельный радиодивизион, а КИД – Клавдий Иванович Дроздов».

К словам генерала Петра Шмырева остается только добавить, что с весны 1942 года и до полного снятия блокады, которое состоялось 27 января 1944 года, не было случая, чтобы радиоразведчики Ленинградского фронта не отследили групповой вылет вражеских самолетов, которые рвались к городу или к коммуникациям фронта. Напомню, вахта эта длилась 900 дней и ночей.

После доклада офицеров отдела о деятельности Клавдия Дроздова полковник Тюменев горячо поддержал начинания ленинградских радиоразведчиков, и вскоре была получена заказанная в городе на Неве первая партия радиоприемников «Север-У». Таким образом, перехват УКВ-передач немецкой авиации был внедрен во всех частях радиоразведки.

Командировка на Корейскую войну

…Летом 1952 года из Москвы в Корею вылетела группа офицеров Министерства обороны. В ее состав вошли представители нескольких главных управлений, научных институтов. Среди них находился подполковник Александр Устюменко, сотрудник ГРУ, радиоразведчик.

По данным советской разведки, американцы воевали в Корее теми же радиостанциями, радиолокационными средствами, что и в период Второй мировой войны. Однако эти данные нуждались в проверке.

В помощь Устюменко в Корею была командирована небольшая группа со средствами радио– и радиотехнической разведки из состава уссурийской части. Командовал ею капитан Лисиченко.

Группа размещалась недалеко от пограничного китайского городка Ялуцзян. Ей предстояло отслеживать полеты американской стратегической бомбардировочной авиации.

Изучив обстановку в эфире, спецгруппа вскоре обнаружила на коротких волнах позывные американских самолетов. В штаб нашего авиационного корпуса стали регулярно поступать данные об их вылетах на бомбежку объектов в Северной Корее. Командный пункт получал такие сообщения за 3 часа. Однако, к сожалению, наши летчики мало чем могли ответить на эти ночные бандитские налеты американских бомбардировщиков Б-29. Дело в том, что в составе корпуса не было ночных истребителей, оборудованных специальными оптико-радиолокационными прицелами. Наши МИГи летали только днем.

В одну из таких темных ночей операторы Лисиченко «засекли» взлет с аэродрома Наха, что на острове Окинава, примерно четырех сотен стратегических бомбардировщиков Б-29.

Самолеты, долетев до юго-западной оконечности Корейского полуострова, делали контрольный выход в эфир и устанавливали короткую радиосвязь с наземным пунктом управления. Здесь еще раз их отслеживали наши радиоразведчики. А через час от бомбежки задрожала земля – американские Б-29 «обрабатывали» соседний корейский городок Синжсю, который находился в каких-нибудь пяти километрах от места расположения группы Лисиченко.

Потом Александр Иванович, вспоминая ту ночь, напишет: «Б-29 поочередно заходили на цель и методично сбрасывали свой смертоносный груз на беззащитный мирный городок так, что даже в нашем гарнизоне все ходило ходуном. И, главное, мы были бессильны что-нибудь предпринять: находившаяся рядом армада истребителей МиГ-15 в непроглядной южной ночи была „слепой“, а наши зенитные орудия имели потолок стрельбы 7 км, тогда как американские Б-29 спокойно и безнаказанно летали на высоте 9 км. Это, конечно, увеличивало ошибку при бомбометании, но она компенсировалась массированностью удара».

Постоянным, жестоким бомбардировкам подвергался и Пхеньян.

Надо отдать должное, группа радиоразведки вскрыла один из самых страшных, трагических налетов на гидроэлектростанцию Сунундон на реке Ялуцзян, но это не уберегло от гибели 90 наших зенитчиков. Радиоразведка велась круглосуточно, и она была надежным стражем истребительной авиации, но, увы, сама авиация оказалась «слепой».

Днем же наши летчики сражались героически. Американцы успели перевооружить свои ВВС более современными самолетами Ф-86 («Сейбры»), но, несмотря на это, советские пилоты с успехом сбивали американцев.

Главнокомандующий вооруженными силами США на Тихоокеанском театре военных действий генерал Макартур вынужден был доложить Комитету начальников штабов, что американские пилоты впервые столкнулись с военной техникой, значительно превосходящей американскую, боевой дух их падает, а налеты не приносят прежнего эффекта.

Подполковник Александр Устюменко помнил и о задаче, полученной в Москве.

«Можно честно признать, – напишет он по возвращении из командировки, – что за более чем полугодовой срок у нас не пропал даром ни один день. Мы не ограничились только организацией радио– и радиотехнической разведки, а колесили по корейской земле и охватили многие штабы и учреждения, где можно было получить какие-либо трофейные документы, образцы оружия и техники.

Ездили днем и главным образом ночью, в основном по западному побережью страны. Днем проявляла активность американская тактическая авиация. Иногда блуждали в ночи без карт, и китайский переводчик, не знающий корейского языка, спрашивал местного корейца, рисуя ночью на дорожном песке иероглифы при свете автомобильных фар. Оказывается, при иероглифическом способе общения они лучше понимали друг друга.

Я часто приезжал в штаб КНД, размещенный в шахте в центре Корейского полуострова, приходилось посещать и ставку Ким Ир Сена, которая находилась в штольне, вырубленной в гранитной горе. Бывал и в одном из лагерей для американских военнопленных, где по нашим вопросникам опрашивали американцев».

Так вот, однажды на допросе американский летчик с самолета Б-29 показал, что его сбитый бомбардировщик был начинен всякой разведывательной радиоаппаратурой. Со слов пилота удалось установить район, где упал самолет. Подполковник Устюменко и его помощники решили отыскать место падения машины. А вдруг там найдется что-нибудь полезное.

Искать пришлось долго. Колесили по горным дорогам, где невозможно было проехать на машине, передвигались пешком. Наконец, им улыбнулась удача. Они вышли к горному склону, на самом гребне которого лежал обгоревший Б-29. Видимо, встречный поток воздуха слегка погасил скорость падающего самолета и сбил с него пламя.

Увидев обгоревший борт бомбардировщика, Александр Иванович вспомнил, что ему уже приходилось видеть нечто подобное. Восемь лет назад, в 1944 году он находился в командировке в 313-м отдельном радиодивизионе ОСНАЗ, которым командовал подполковник Петр Костин. Было это под городом Бунцлау, где похоронено сердце М. И. Кутузова. Так вот, у всех на виду, среди бела дня пролетавший над ними союзнический американский самолет Б-29 начал оставлять позади дымный шлейф. Видимо, он был подбит истребителем, впрочем, которого никто не видел.

Словом, экипаж, одиннадцать человек, покинул борт горящего самолета, а бомбардировщик начал плавно снижаться и вскоре упал на землю невдалеке от них. Командир дивизиона уехал подбирать членов экипажа самолета, а Устюменко смог убедиться, что от Б-29 вскоре ничего не осталось.

Теперь, подойдя ближе к самолету, Александр Иванович понял: бомбардировщик падал так же, как и тот Б-29 восемь лет назад. Пройдя по следу падения самолета, разведчики нашли несколько обгоревших блоков радиоаппаратуры. По сохранившимся указателям на блоках установили: на борту Б-29 находился уже знакомый советский разведке комплекс радио– и радиолокационной аппаратуры.

В период боев на Корейском полуострове американцы очень хотели заполучить наш МиГ-15 в качестве трофея. Они даже назначили вознаграждение сначала в 100 тысяч долларов, потом – в миллион. Об этом сообщалось в американских листовках, которые Александр Устюменко держал в собственных руках. Их разбрасывали с самолетов ВВС США. Однако мечте американцев не суждено было сбыться.

А к нам в руки Ф-86 «Сейбр» попал, что называется, целехоньким. Его сбил наш ас Евгений Пепеляев, впоследствии ставший Героем Советского Союза.

Американец получил пушечный залп и стал падать. Пилот дотянул до моря, сел у кромки воды на гальку, обнажившуюся во время отлива. Летчика подобрала служба спасения, а через час-другой американские штурмовики подвергли район посадки «Сейбра» бомбежке. Но к этому времени начался прилив, и самолет поглотило море.

А ночью наши летчики вытащили «Сейбр» и замаскировали под стог сена. Переждали день и следующей ночью обрезали крылья самолету и по узкой дороге доставили его на аэродром Альдун.

Вскоре машину разобрали, упаковали в ящики и доставили в Москву. Одним из самых ценных обретений стал тот самый оптико-радиолокационный прицел, обеспечивающий самолету возможность успешно действовать как днем, так и ночью.

Кстати говоря, наши операторы, оснащенные станциями радиотехнической разведки «Пирамида», прекрасно засекали серии импульсов этих самых оптико-радиолокационных прицелов американских истребителей «Сейбр». Было подтверждено, что работают они в прежнем, известном нам диапазоне. Более того, анализируя последовательность серий импульсов, Устюменко и его коллеги пришли к выводу, что обзор пространства в прицеле производится узким лучом, движущимся по гипоциклоиде. Этот способ казался наиболее рациональным, дабы избежать запаздывания в обнаружении цели при высоких скоростях полета.

…Пролетели месяцы командировки на Корейскую войну. Группа офицеров, а вместе с ней и подполковник Александр Устюменко, возвратилась в Москву. Он доложил руководству о том, что американцы воевали в Корее теми же радио– и радиолокационными средствами разведки, которые они применяли во Вторую мировую войну.

Правда, Александр Иванович в своем отчете записал: «Жаль, что мы задействовали такое ограниченное количество средств радио– и радиотехнической разведки в Корее, и не послали туда полнокровный дивизион или полк, который позволил бы охватить наблюдением радиосвязь как сухопутных войск, так и тактической авиации, а также их взаимодействие. Такой опыт был бы ценным для нашей службы».

«Волос Богородицы»

Первый ядерный взрыв, как известно, был осуществлен в Советском Союзе 29 августа 1949 года. Предприняты были беспрецедентные меры секретности. Однако уже через несколько суток о нем узнали американцы. Но как?

Вопрос о том, каким образом просочилась информация о советском ядерном взрыве, долго мучил руководителей нашей страны и ученых-атомщиков.

Оказалось, что ее источником стала система обнаружения ядерной энергии, созданная в США в 1947 году. Специальный датчик, установленный на самолете, совершавшем полеты из Аляски в Японию, обнаружил повышенный фон радиации в верхних слоях атмосферы. А поскольку в США в этот период испытаний не проводилось, ответ был очевиден – «Советы» взорвали атомную бомбу.

Однако ничего этого в Советском Союзе тогда не знали. Соединенные Штаты создание своей системы дальнего обнаружения, разумеется, держали в тайне. Пришлось нам самостоятельно пройти столь нелегкий и достаточно длинный путь. Но мы его прошли. И создали нашу, советскую службу специального контроля (ССК) за ядерными взрывами.

А истоки ее – в службе радиоразведки ГРУ. Здесь она делала свои первые робкие шаги, терпела первые неудачи, отсюда, из этого коллектива, вышел первый начальник и создатель ССК – доктор физико-математических наук, лауреат Ленинской премии, генерал-майор Александр Устюменко.

Вообще, история контроля за ядерными взрывами восходит к июлю 1949 года. Когда через полвека, в 1999 году, были рассекречены некоторые материалы по советскому ядерному проекту, выяснилось, что в архивах сохранился важный документ. Речь идет о приложении № 1 к протоколу № 82 заседания Специального комитета при Совете Министров СССР от 20 июля 1949 г. Так вот, в этом приложении сказано: «В целях получения дополнительных данных о возможностях дальней инструментальной разведки места взрыва считать необходимым:

а) наблюдение радиопомех, производимых взрывом на приемных станциях г. Новосибирска, Омска и Алма-Аты».

Я беседовал с ветеранами ССК, исследователем и историком этой службы полковником Алексеем Васильевым. К сожалению, пока не удалось выяснить, кто проводил эти первые наблюдения и каких результатов добился. С большой долей уверенности можно считать, что итоги наблюдения были неудачными, так как первый успех по обнаружению радиопомех пришел только через несколько лет, в 1953 году.

Следует сказать, что так называемый радиотехнический метод обнаружения был одним из нескольких методов, разрабатываемых в то время. Вот как об этом сообщал академик И. Кикоин научному руководителю атомного проекта академику И. Курчатову в 1957 году.

«В настоящее время существует ряд способов обнаружения атомного взрыва, произведенного в какой-либо точке земного шара, удаленной от места наблюдения: радиоактивность, сейсмический, акустический и радиотехнический методы».

Да, в теоретическом плане посыл академика Кикоина оказался совершенно правильным. Впоследствии это подтвердится практикой. Но тогда, в начале 50-х годов, зарегистрировать эти самые радиосигналы от атомной бомбы было ох как не просто.

В 1953 году при взрыве первого в СССР термоядерного заряда все получится. Военные связисты подполковники Е. Петухов и Г. Данилов под руководством подполковника С. Давыдова проведут успешную регистрацию радиоизлучении взрыва на удалении 70 километров от эпицентра.

О том эксперименте непосредственный участник С. Давыдов потом будет вспоминать так: «…И. В. Курчатов просил проверить, не сопровождается ли ядерный взрыв электромагнитным излучением в диапазоне радиоволн. Игоря Васильевича уже несколько лет мучил вопрос о том, каким образом США… после события располагали исчерпывающей информацией о проведенных в СССР ядерных взрывах.

По моей рекомендации Петухов и Данилов собрали войсковые радиоприемники различных диапазонов волн, вместо наушников присоединили к ним гальванометры шлейфного осциллографа. Один гальванометр подключили к фотоэлементу, ориентированному на эпицентр взрыва. Весь комплект аппаратуры разместили в лабораторном корпусе на удалении 70 километров от места взрыва. Почти все радиоприемники в момент вспышки зарегистрировали радиоимпульс».

Первый успех окрылил. Экспериментальное подтверждение учеными возможности дальнего обнаружения ядерных взрывов, проводимых на иностранных полигонах, заставлял двигаться вперед.

В феврале 1954 года в Министерстве обороны СССР было проведено специальное совещание. Участниками его стали ученые, военные связисты, разведчики. Обсуждался один вопрос: возможности обнаружения ядерных взрывов, проводимых США на атоллах Эниветок и Бикини, методом регистрации радиоимпульсов с использованием средств связи.

В совещании приняли участие академики И. Кикоин, А. Щукин, членкоры академии наук Ю. Кобзарев, А. Кугушев. Министерство среднего машиностроения представлял генерал-майор Н. Павлов, войска связи – маршал И. Пересыпкин, 6-е управление Минобороны – генерал-лейтенант В. Болятко.

От военной разведки были генерал-лейтенант М. Шалин, полковники М. Рогаткин и А. Устюменко.

Итогом этого совещания стало создание в ГРУ Генштаба отделения специального наблюдения за испытаниями ядерных взрывов за рубежом. Организационно отделение входило в состав радиоразведки.

Возглавил отделение специального наблюдения полковник Александр Устюменко.

375-й отдельный радиобатальон ОСНАЗ Забайкальского военного округа был расформирован, и на его базе развернуто четыре отряда: 2-й отряд в городе Уссурийске, 4-й – в Южно-Сахалинске, 5-й – в Петропавловске-Камчатском и 6-й в городе Дальнем военно-морской базы Порт-Артур (КНР).

Каждый отряд получил штатные средства радиоперехвата, а также по два опытных комплекта специальной аппаратуры для засечки радиосигналов от ядерных взрывов.

К исходу мая все отряды были оснащены экспериментальными комплектами микробарографической аппаратуры, регистрировавшей инфранизкочастотные колебания.

Серия ядерных взрывов на атоллах Эниветок и Бикини, проводившаяся с 28 февраля до 13 мая 1954 года, была зарегистрирована сейсмическими, аэрозольными и акустическими методами. Однако отряды ОСНАЗ радиосигналов от ядерных взрывов не получили.

Осенью 1954 года вновь были проведены экспериментальные работы по регистрации атомного взрыва, произведенного в ходе учений на Тоцком полигоне, а также серии ядерных испытаний на Семипалатинском полигоне.

По итогам этих экспериментов Б. Ванников сообщал первому заместителю министра обороны СССР маршалу Александру Василевскому.

«Работами, произведенными ЛИП АН совместно с Главным разведывательным управлением Генерального штаба в 1954 году, показано, что атомные взрывы сопровождаются радиосигналами, которые принимаются на расстоянии нескольких тысяч километров от места взрыва. Тем самым открывается новый метод наблюдения за атомными взрывами, производимыми на больших расстояниях. В связи с этим считаем необходимым обеспечить дальнейшую разработку этого метода и приступить к организации постоянной службы радионаблюдения за атомными взрывами.

…Ряд мероприятий необходимо провести срочно, в связи с намеченными на февраль 1955 года США испытаниями атомного оружия».

Действительно, весной 1955 года США провели на Невадском полигоне серию испытаний ядерного оружия, но зарегистрировать их радиотехническим методом вновь не удалось.

Неудача следовала за неудачей. Как и следовало ожидать, появились скептики, которые не верили в успех радиотехнического метода.

Трудно уловимый электромагнитный импульс ядерного взрыва в стенах радиоразведки ГРУ в шутку называли «волосом Богородицы», который, по народному преданию, дано видеть не каждому, а лишь избранным.

Начальник службы Александр Устюменко всегда верил в свою избранность и заражал этой уверенностью своих коллег.

Полковник Алексей Васильев, долгое время проработавший с Устименко, скажет: «Александр Иванович Устюменко среди военных яснее и глубже других понял значение разведки ядерных взрывов (ЯВ) для советского атомного проекта, вооруженных сил и Советского государства. Он воспринял возложенную на него ответственность за выполнение экспериментальных работ по обнаружению радиоизлучении ЯВ значительно шире, чем определили его начальники. Поэтому первые неудачи по регистрации ЭМИ ЯВ в коротковолновом диапазоне не вызвали у А. И. Устюменко отчаяния и неверия в саму идею, а заставили его как человека ищущего, творческого, целеустремленного, наоборот, собраться и искать выход из тупиковой ситуации».

И такой выход был найден. Во второй половине 1955 года с помощью новых катодных осциллографов на Семипалатинском полигоне на разных расстояниях от эпицентра взрыва три группы исследований зафиксировали импульсы радиоизлучения. Сделала это группа подполковника А. Андреюка, майора А. Баканова и В. Сокольского.

В том же 1955 году отделение специального наблюдения было преобразовано в Службу специального наблюдения. Начальником утвердили того же Устюменко.

Вскоре в отрядах ОСНАЗ появились радиоприемники СДВ диапазона и были зафиксированы случаи регистрации сигналов. Однако надежное, устойчивое обнаружение импульсов от ядерных взрывов стало возможным только с введением электронного осциллографа ОК-17М.

С помощью этого осциллографа в начале 1957 года и был зарегистрирован радиоимпульс от ядерного взрыва на расстоянии 2700 км от эпицентра.

Безусловно, деятельность Службы специального наблюдения ГРУ и подчиненных ей частей явно прогрессировала. Однако в руководстве стали появляться недоброжелатели и противники этого направления. Уж слишком затратными и обременительными казались работы на ее развертывание – организация новых пунктов наблюдения, расширение научных исследований. А главное, служба становилась этаким непрофильным подразделением, ведь в копилку ГРУ, в том традиционном представлении о развединформации, она мало что приносила.

Теперь от нее старались избавиться. 7 мая 1957 года Служба специального наблюдения была выведена за штат. Случилось это, когда ГРУ возглавлял генерал-полковник Сергей Штеменко.

Положение спасли академики И. Курчатов, И. Кикоин и полковник А. Устюменко. Они, как никто другой, понимали, к какой катастрофе может привести ликвидация службы.

Вскоре Служба специального наблюдения вошла в состав 6-го управления Министерства обороны. Начальником вновь назначили А. Устюменко, заместителем по вооружению полковника В. Лебедева. Из ГРУ также перешли подполковники Г. Ростовцев, А. Андреюк, А. Тыртунов, из 6-го управления подполковник Д. Соболев, из ЦНИИИС подполковник А. Бакланов. Эта «великолепная семерка» и стала прообразом будущей мощной и разветвленной службы.

Но мощной и разветвленной она станет потом, с годами. А сейчас она больше была похожа на группу специалистов. Кстати, на первых порах ее так и называли – группой Устюменко.

Однако Александр Иванович прекрасно осознавал необходимость расширения службы. США, Франция, Китай наращивали ядерные испытания, и «группа» уже не справлялась с нагрузкой. Но о каком расширении могла идти речь, если в ту пору вся армия сокращалась. Первые трудности возникли уже на уровне руководства 6-го управления. Командование управления не решилось поднимать вопрос об увеличении штатной численности службы в период всеобщего «хрущевского сокращения».

А вот Устюменко решился. Он разработал проект штата полноценной службы в составе четырех управлений, штаба и вычислительного центра. Состав около 800 человек. Даже самые близкие коллеги Устюменко усомнились тогда в успехе подобного предприятия.

Для начала Александр Иванович заручился поддержкой академиков – Кикоина, Федорова, Садовского, сотрудников военно-промышленной комиссии. Они помогли ему попасть на прием к секретарю ЦК по оборонным вопросам Д. Устинову. Тот, выслушав аргументы, поддержал Устюменко.

Вскоре появилось постановление ЦК КПСС и Совмина СССР «О дальнейшем развитии службы специального контроля Министерства обороны СССР за ядерными взрывами». Следом за постановлением вышел приказ министра обороны: был утвержден штат, предложенный Устюменко, дальнейшее развитие получила сеть пунктов наблюдения, в академии им. Ф. Дзержинского открыли кафедру, где стали готовить кадры для службы.

«Александр Иванович Устюменко, – скажет его коллега по службе Г. Толченков, – относился к категории людей, неуклонно идущих к намеченной цели…

Безусловно, он был патриотом радиотехнического метода. Его заветной мечтой и целью было „поставить на ноги“ метод регистрации ЭМИ в условиях бесчисленного количества атмосфериков, добиться его высокой помехозащищенности и надежной идентификации электромагнитного импульса. Тем не менее ни один из методов обнаружения ЯВ не выпадал из поля зрения. Зоркий взгляд Устюменко замечал любую шероховатость в деятельности подчиненных и лабораторий ССК. Темпы наращивания и совершенствования Службы в целом и лабораторий непрерывно возрастали, рос авторитет Службы как научного учреждения не только в Министерстве обороны, в среде военных учебных заведений, но также в НТК родов войск, в гражданских научно-исследовательских учреждениях, с которыми приходилось контактировать, в ОКБ экспериментальных и опытных заводов.

В 1962 году А. И. Устюменко заслуженно присвоили высокое звание генерала. Это было воспринято как радостное событие всем коллективом Службы…

Несомненно, А. И. Устюменко относился к выдающимся личностям. Это был человек необыкновенный во всех отношениях. В нем удачно сочетались такие качества, как незаурядный ум, любознательность, всесторонняя образованность, невероятная убежденность в правильности осуществляемых им замыслов, и наряду с этим, такие просто человеческие качества, как скромность, доброта, внимательное отношение и забота о подчиненных, большое умение убеждать и привлекать на свою сторону».

Служба специального контроля была его детищем, он считал ее делом всей своей жизни.

Нельзя не отметить и тот факт, что Александр Иванович Устюменко внес значительный вклад в историю современных международных отношений по проблемам ядерного оружия.

В 1958 году вместе с известными советскими учеными Е. Федоровым, С Царапкиным, Н. Таммом, Н. Семеновым он принял участие в Женевском совещании научных экспертов по обнаружению ядерных испытаний. За столом совещания собрались представители восьми стран – СССР, США, Великобритании, Франции, Канады, Чехословакии, Польши, Румынии.

Так случилось, что в женевском Дворце Наций впервые лицом к лицу встретились ученые, принимавшие самое активное участие в создании ядерного оружия: от Советского Союза – Н. Семенов и Н. Тамм, от США – Э. Лоуренс и Г. Бете, от Великобритании – Дж. Кокрофт и У. Пенни.

Это совещание положило начало международным переговорам по проблемам прекращения испытаний ядерного оружия и привело через пять лет в заключению Договора о запрещении ядерных взрывов в атмосфере, космосе и под водой – первого в ядерную эпоху соглашения по ограничению гонки вооружений и очистившего атмосферу от радиоактивных веществ.

Устюменко, как называл его И. Курчатов, был «экспертом по радиометоду». А как раз такие дискуссии по радиотехническому методу в Женеве и были очень сложными.

Вспоминая о том совещании, Владимир Шустов, Чрезвычайный и Полномочный Посол, а тогда, в 1958 году, еще молодой атташе, занимавшийся переводом, говорил: «Мне пришлось переводить для наших экспертов беседу по методу обнаружения ядерных взрывов, которым как раз и занимался Александр Иванович.

Западные эксперты вообще пытались перечеркнуть ценность обнаружения ядерных взрывов по регистрации радиосигналов. Они утверждали, что отличить радиосигналы, возникшие при ядерных взрывах и молниевых разрядах, невозможно, и потому, дескать, этот способ обнаружения вообще неприемлем. Желая подтвердить этот тезис, американские эксперты предоставили советским ученым десять записей радиосигналов, предложив указать, какие из них относятся к взрывам, а какие – к молниям. Для наших специалистов не составило труда выдержать это испытание.

Александр Иванович, как помню, с некоторым раздражением посетовал: „Мы же не школьники!“ И буквально через 15–20 минут американцам был дан исчерпывающий ответ: правильно указаны записи, относящиеся к ядерным взрывам.

Советские эксперты привели достаточное количество экспериментальных и теоретических доводов в пользу своего выбора. В результате метод обнаружения воздушных ядерных взрывов по регистрации радиосигналов занял свое законное и оправданное место в заключительном докладе экспертов и был рекомендован наряду с другими методами».

20 лет руководил Александр Устюменко Службой специального контроля. После увольнения из вооруженных сил работал начальником лаборатории по той же тематике. К концу 70-х годов он обобщил свою научную деятельность и написал диссертацию по проблемам обнаружения ядерных взрывов.

Ученым советом Института атомной энергии имени И. В. Курчатова диссертация на соискание степени кандидата физико-математических наук была признана докторской. Так Устюменко стал доктором наук.

Александр Иванович ушел из жизни в 1992 году. На его надгробном памятнике на Троекуровском кладбище выбита короткая надпись: «Создатель службы СК».

Мы встретимся с тобой, Устаз[1]

Леонид Иванович Медведко, человек достаточно известный. Доктор наук, академик РАЕН, востоковед, историк, журналист, автор более ста научных работ.

Писать о нем трудно. Многое о своей поистине удивительной жизни рассказал он сам, поведали его друзья, товарищи, коллеги. Однако, как ни странно, еще немало интересного осталось за рамками этих повествований. Ведь полвека назад, окончив институт востоковедения, Леонид Иванович стал офицером советской военной разведки. Он редко носил военную форму, но от этого не менялась суть его работы.

…Старшего лейтенанта Медведко, его жену с маленьким трехмесячным сыном в поезд посадил болгарский консул. Попросил турецких проводников приглядеть за ними. Состав следовал из Эдирне в Стамбул. Леонид ехал в свою первую командировку за границу в Турцию. Да и куда ему еще было ехать, ведь он выпускник Московского института востоковедения, турецкого отделения. Можно считать, что ему повезло: очень не многим из выпуска удалось поехать на работу за рубеж. Возможно, и он бы сидел сейчас в Москве и ждал у моря погоды, но, на его счастье, в институт пришел офицер из отдела кадров Главного разведуправления Генштаба.

Леонида уже приглашали на Лубянку, в КГБ, но откровенно говоря, ему не очень хотелось связывать свою жизнь с этой организацией. Оказалось, что и Медведко не подошел комитетчикам: родственники у него во время войны были на оккупированной территории, да к тому же Леонид пожаловался, что он прибаливает, хромает самочувствие. Тут он немножко слукавил, здоровье было в порядке. Но «покупатель» из КГБ клюнул на его удочку и захлопнул папку: «Нам нужны здоровые люди. Свободен!»

А вскоре Медведко сидел перед кадровиком из ГРУ. Он даже запомнил его фамилию – полковник Левшня. Того не смутили родственники, бывшие в оккупации. Пришлось рассказать и о небольшом скандале, который разгорелся перед выпуском. Одна из девушек-выпускниц забеременела и в качестве отца ребенка неожиданно назвала Леонида. Действительно, он провожал ее несколько раз, но между ними не было близости. Медведко твердо знал и стоял на своем. Однако не все ему поверили. Секретарь партбюро так и сказал:

– В партию мы тебя принять пока не можем. За интим тоже надо платить.

Об этом и рассказал Медведко полковнику без утайки. Прямота и искренность понравились кадровику. Левшня только рассмеялся:

– Нам такие люди нужны! Теперь ты знаешь, какие бывают женщины.

Леонида направили в 4-е управление ГРУ, и он начал подготовку к командировке. Ехать ему предстояло в Турцию в качестве переводчика.

Накануне отъезда прошел беседы в Центральном комитете партии. Перед этим его и жену Елену одели на специальном складе – выдали каждому пальто, Леониду – шляпу, супруге – шляпку, чемодан на двоих. И в таком экипированном виде они предстали перед работниками ЦК. Сначала с ними беседовал инструктор, а потом попросили зайти к заведующему отделом. Им оказался Леонид Ильич Брежнев.

Кстати говоря, ту беседу Медведко запомнил на всю жизнь. Поговорив о делах, Брежнев сказал: «Будьте бдительны. А главное – берегите ребенка и жену».

С таким напутствием они и двинули в путь. Ехали через Болгарию. Пешком переходили турецко-болгарскую границу. Потом болгарский консул посадил их в поезд. И вот теперь они в купе. Жена с сыном уснули, а Леониду не спалось. Он вспоминал институт, месяцы, проведенные в ГРУ, и пытался представить свою будущую службу в резидентуре в Анкаре. Казалось, задремал, сморил-таки его сон, как вдруг в коридоре вагона услышал шаги, и кто-то резко и нетерпеливо постучал в дверь. Леонид включил свет, открыл замок. На пороге купе стояло несколько турецких жандармов. Они что-то быстро и громко говорили, указывая на вещи семьи Медведко. Признаться, из «горячей» речи жандармов Леонид практически ничего не понял, ну разве что слово «каза». В институте учили, что оно могло означать то ли аварию, то ли катастрофу.

«Провокация! – подумал он, вспоминая многочисленные инструктажи. – Явная провокация». Однако что-либо предпринять в данной ситуации он был бессилен. Пришлось собрать чемодан и следовать за жандармами. Выгрузив пожитки из вагона, они хотели принять и ребенка, но супруга, памятуя наставления Брежнева, только крепче прижала его к себе.

Оказалось, действительно «каза», то бишь авария на железной дороге. Пришлось около километра прошагать по шпалам, чтобы пересесть в другой состав. Утром они приехали в Стамбул.

На следующий день военный атташе, побеседовав с Медведко, представил его советскому послу в Турции А. Лаврищеву. Тот встречал переводчика не с пустыми руками. Протянул турецкую газету:

– Что ж вы, товарищ Медведко, еще не доехали до посольства, а уже занялись терроризмом и диверсиями. Читайте, что о вас пишут!

«Час от часу не легче», – подумал Леонид и взглянул на первую полосу газеты. Там крупным шрифтом, да еще красной краской, был набран заголовок: «Катастрофа на железной дороге». Дальше шел текст, описывающий произошедшее, и весьма неожиданный подзаголовок: «Русские шпионы».

– Вот это самое важное, – улыбнулся посол. – Отсюда и читайте.

«Обращает на себя внимание, – писал автор статьи, – что по маршруту Эдирне – Стамбул в последнее время зачастили ездить русские дипломаты. В ночь железнодорожной катастрофы по этой дороге проследовал помощник военного атташе Леонид Медведко со своей женой Еленой».

Так в первую же ночь пребывания на турецкой земле старший лейтенант Медведко был повышен в должности до помощника военного атташе и, по сути, получил прозрачный намек на возможную причастность к теракту.

Каждый разведчик, который пребывает в страну, начинает свою работу с оценки контрразведывательной обстановки. Леониду Ивановичу тут потеть особенно не пришлось: обстановка была на лицо.

Покинув кабинет посла, Медведко вспомнил слова известного турецкого поэта Назыма Хикмета. Они не раз встречались в Москве, Леонид переводил его стихи на русский язык. Провожая его в командировку, Хикмет сказал: «Запомни, во всем плохом, что происходит в Турции, будут винить Москву, коммунистов и курдов».

Что тут скажешь, верные слова.

«И швец и жнец…»

5 марта 1953 года утренние выпуски турецких газет вышли с сенсационными заголовками: «Русский диктатор загнулся!», «Сталин протянул ноги!» Подтверждение этому посольство не получило. МИД почему-то молчал. Откровенно говоря, никто из дипломатов не знал, верить или не верить этому известию.

Однако вскоре московское радио сообщило: умер Сталин. Леонид понимал, что предстоит немало работы, быстро собрался и поспешил в посольство. Было еще рано, но у запертых дверей миссии он увидел группу иностранных дипломатов, турецких представителей.

Пока готовили траурный портрет, книгу для записей, посол приказал Медведко занять гостей. И вот тогда ему впервые пришлось побеседовать с экс-президентом Турции, лидером Народно-республиканской партии генералом Исмет-пашой Иненю. Он говорил о том, что со смертью Сталина ушла целая эпоха и его дела войдут в историю века.

Однако слова соболезнования это одно, а дела – совсем другое. Отношение к советским людям, к нашей стране в Турции оставалось враждебным. С Леонидом случалось не раз, что турок, узнав в нем русского, едва не плевал в лицо. Как-то один из его новых знакомых сказал: «Мы воевали с вами в ста сражениях и всегда побеждали! Почитайте наши учебники». Медведко почитал. Действительно, по турецким учебникам они из всех сражений выходили победителями. Правда, когда Леонид вместе с военно-морским атташе капитаном 1-го ранга Павлом Чичериным приехали в Синоп, то там еще помнили победу русского флота и знали о сокрушительном поражении турок.

Сказать, что работать советской разведке в Турции было трудно, считай, не сказать ничего. Это тебе не цивилизованная старушка-Европа, где за сотрудничество с разведкой СССР тоже, конечно, не гладили по голове и сажали в тюрьму, но не лишали жизни. В Турции даже за попытку сотрудничества, да что там сотрудничества, просто встречу с советским дипломатом, могли вздернуть на виселице. И это, поверьте, не фигура речи, не красное словцо. Подобное потрясение пережил молодой офицер Леонид Медведко. Он всего раз встретился и пообщался с турецким гражданином, курдом по национальности, который работал в одной из военных организаций. Что можно успеть за одну встречу? Разве что познакомиться, немного пообщаться, разумеется, ни о каких шпионских делах не могло идти и речи. Однако курд был схвачен. В газетах написали, что он агент русского шпиона, и в результате тот закончил жизнь на виселице.

С этим случаем приезжал разбираться в Анкару генерал Константин Сеськин. Однако вины в гибели курда со стороны Медведко не нашли, и тем не менее подстраховались – Леонида перевели в Стамбул, в аппарат военно-морского атташе. Ведь у него не было дипломатического паспорта, и случись что, он также мог оказаться в турецких застенках.

Теперь ему предстояло набираться опыта под руководством опытного советского военного разведчика генерала Михаила Иванова, который еще в 30-е годы работал с Рихардом Зорге.

…Летом 1956 года на Измирской международной торговой ярмарке Медведко познакомился с директором израильского павильона. Назвался тот Симоном, рассказал, что был скрипачом, эмигрировал в свое время из Советского Союза. Особенно переживал наш бывший соотечественник за то, что после войны 1948 года главные еврейские святыни остались в Восточном Иерусалиме. О международном статусе этого города Симон и слышать не хотел.

Казалось бы, ничего примечательного в речах Симона не было. Однако насторожило Леонида одно замечание израильтянина. «Вспомните меня потом, – говорил собеседник Медведко, – этой осенью мы разобьем своих врагов и выйдем к Суэцу. Мы будем в Иерусалиме».

Это заявление Симона Леонид и передал резиденту Иванову. Михаил Иванович выслушал рассказ внимательно, и неожиданно спросил, мог бы Медведко встретиться со скрипачом еще раз. Молодой офицер, признаться, удивился просьбе резидента, но виду не подал, ответил утвердительно. Тем более что на следующий день Симон уезжал из Стамбула в Анкару. Генерал хотел знать, откуда у директора павильона выставки такая важная информация.

Медведко встретился с новым знакомым, выяснил, что источник вызывает полное доверие: им оказался родственник Симона, офицер Генштаба израильской армии.

Информацию доложили в Центр. Правда, как ее использовало советское командование, до сих пор неизвестно. Только когда по радио сообщили о начале войны, генерал Иванов произнес с досадой: «Судя по всему, не поверили в Москве нашему Симону».

Медведко понимал Иванова. Ведь в свое время Сталин также не поверил Рихарду Зорге. Оставалось утешать себя мыслью, что они офицеры Стамбульской резидентуры, поставленную задачу выполнили: заранее сообщили о начале войны.

Тем временем, обстановка вокруг Сирии накалялась. Турецкие войска подтягивались к границе. Участились приграничные инциденты. Пресса Анкары постоянно публиковала провокационные материалы о «законных претензиях» на часть Сирийской территории. В турецкие порты заходили американские военные корабли. НАТО готовилось начать свои учения в Восточном Средиземноморье и на территории Турции.

Советский Союз тоже не остался безучастным к натовскому бряцанию оружием у своих южных границ. Он развернул крупные маневры Кавказского военного округа.

В Анкару срочно с официальным визитом прибыл заместитель госсекретаря США Гендерсон. И надо же такому случиться, в турецких газетах появилась странная информация: у Гендерсона якобы пропал портфель с документами. Догадайтесь, кто в этом виноват? Конечно же, «русские шпионы».

Дабы подтвердить злостные намерения «шпионов», полиция устроила провокацию и, несмотря на дипломатический иммунитет, арестовала двух помощников военно-морского атташе, а также переводчика и шофера. Всю ночь Медведко звонил в полицейский участок, но ему отвечали, что идет разбирательство, выясняются причины подлинных намерений советских военных дипломатов.

Утром сотрудников аппарата военного атташе выпустили, но турецкие газеты уже пестрели сообщениями о шпионаже русских. В посольство поступила нота МИД: помощники были объявлены персонами «нон грата» и вскоре покинули страну.

– Ну что, Леонид, ты теперь и швец, и жнец… – усмехнулся генерал Иванов, имея в виду, что он остался едва ли не единственным сотрудником атташата, выполняющим протокольные функции.

– Нам с тобой и завершать операцию.

Дело в том, что Центр поставил перед стамбульской резидентурой задачу: добыть крупномасштабные карты турецкой территории. Через знакомых удалось выйти на военного врача-стоматолога, который был в оппозиции к действующему режиму. Он, разумеется, преследовал свои цели и надеялся на помощь советских. У разведчиков – свои интересы.

На приеме у этого врача уже перебывали сам Иванов, его супруга, Медведко с женой. Когда речь заходила о картах, врач сердился, отмахивался, всем своим видом показывая, что добыть их не проблема. Наконец, он согласился это сделать.

«Меня вызывает Иванов, – вспоминает Медведко. – Я понимаю, что требуется, и предлагаю: „Михаил Иванович, мое пребывание в Турции закончилось, если вы подстрахуете, я пойду. Даем врачу адрес тайника, он делает закладку, а я заберу карты“.

На том и порешили. Приходим на встречу с медиком, спрашиваем: „Достал карты?“ – „Достал“. – „Положил в тайник?“ – „Нет“. – „Почему?“ Отвечает: „Я же турецкий офицер, полковник. Что же мне лазать по всяким дырам. Это ваши штучки. Вот вам жетон, идите в камеру хранения на морском вокзале и заберите четыреста карт в мешке“. Вот так поворот! Как гром среди ясного неба! А если это подстава? Ведь только что четверых выслали».

Генерал Иванов долго думал, мучился, но делать нечего, надо идти. Спрашивает Медведко:

– Леонид, ты готов?

– Готов…

– Мы тебя высадим у камер хранения и подстрахуем.

Леонид Иванович как-то в беседе признался, что единственный раз в жизни с ним случилось такое: пока дошел до камеры хранения, был весь мокрый, словно из парилки. Не помня себя, он предъявил служащему жетон, и ему без проблем выдали заветный мешок. Мешок секретных карт! Идет и ждет: вот схватят, вот арестуют!

К счастью, все обошлось. В коридоре его встретил Иванов, забрал мешок и погрузил в машину. Быстро приехали в консульство, распаковывали мешок, и на столе – гора карт! Агент не подвел.

Генерал Иванов доложил в Центр, отправил карты. Москва долго молчала, потом сообщила, что Иванову и Медведко объявлена благодарность и они награждены денежной премией.

А вскоре пришел приказ: командировка капитана Медведко в Турцию завершена. Сопровождал Леонида в Москву сам вице-консул Иванов. Он опасался очередной провокации со стороны местных властей. Так они вместе и прибыли на Родину.

Билет в Дамаск

По возвращении в Москву Медведко написал рапорт. Просил направить для обучения в Военно-дипломатическую академию. Руководство управления не возражало. Действительно, все казалось бы, логично, Леониду предстояло и дальше служить в военной разведке, а у него ни военного, ни специального образования. Однако жизнь порой делает такие повороты, которые вряд ли укладываются в ложе логических законов. Вот и на этот раз он благополучно прошел экзаменационные пороги, и когда казалось, цель была так близка, и Леонид уже мысленно представлял себя слушателем академии, на его пути возникла фигура генерал-полковника Хаджи Мамсурова. Участник войны в Испании, легендарный майор Ксанти, Герой Советского Союза, первый заместитель начальника ГРУ. На беду Медведко, он возглавил приемную комиссию.

– Товарищ капитан! – Мамсуров сурово смотрел на Леонида, – Академия дает высшее военное образование! Понимаете, высшее!

– Понимаю. И хочу его получить…

– Хотения тут мало. У вас же, по сути, нулевое военное образование. Как же вы в академии учиться будете?

– Но тогда получается замкнутый круг, товарищ генерал-полковник.

Мамсуров поморщился и отпустил капитана. Медведко в академию не приняли. Правда, в управлении успокоили: подожди годик, примут. Так оно, собственно, и получилось. Он поработал в Центре подготовки нелегалов, рассказывал им о Турции, обычаях этой страны, языке, а весной сделал вторую попытку поступить в академию. Его приняли.

Хотел попасть в англоязычную группу, но не тут-то было. Нет, уж дорогой, сказали ему, будешь учить арабский язык. Что ж, человек он военный, арабский так арабский. Впрочем, вскоре Леонид и сам понял правильность выбора его педагогов.

Академические годы были нелегкими. В квартире, которую выделило ГРУ, жили три семьи – в комнате по семье. У Леонида двое маленьких детей. Утром он укутывал их в шинель и вез через всю Москву в детский садик при академии. Сам бежал на занятия: арабский язык, страноведение, оперативная техника, физическая подготовка, философия, политэкономия и, конечно же, специальная оперативная подготовка. «Наружка» из курсантов Высшей школы КГБ висит на хвосте, а ты «чешешь» по маршруту, пытаясь оторваться, выйти к тайнику незамеченным, сделать закладку.

И так на протяжении трех лет. А когда обучение было завершено, встал вопрос: куда отправить Медведко? Оказывается, в родном 4-м управлении уже присмотрели ему будущее место службы. Заканчивался срок командировки в Сирии Валерия Торгунакова, который работал там под крышей отделения ТАСС. Медведко предстояло сменить своего коллегу.

Ю. Тыссовский, востоковед, работник ТАСС, так вспоминает о приходе Медведко в агентство: «Нечего скрывать, ТАСС часто был и „крышей“ для прикомандированных к нему работников разных специальных служб и ведомств, которых мы называли „чужаками“ или „соседями“. Поэтому время от времени в редакции появлялся очередной новый человек, который застенчиво сообщал нам, что перевелся в ТАСС из неведомого „издательства словарей“ или чего-то в этом роде. Мы между собой таких и называли „словарями“. Но в большинстве своем это были специалисты с прекрасной подготовкой – и страноведческой и языковой. Однако журналистских навыков у них явно не хватало. Этот недостаток в той или иной мере, в зависимости от способностей человека, преодолевался достаточно успешно во время стажировки в редакции.

Среди них особо выделялся хорошим знанием языков и литературы Леонид Медведко. Когда он уехал за границу, мы стали называть его „нашим человеком в Дамаске“».

Однако, прежде чем оказаться за границей, Леонид Иванович, споткнулся, что называется, на самом пороге. Правда, не по своей вине.

Билет в Дамаск он взял на 8 марта 1963 года, но в этот день в Сирии произошел военный переворот. Он еще не подозревал, что это своего рода знак судьбы – все последующее пятилетие пребывания Медведко в этой стране пройдет в бурлящем потоке событий – борениях, переворотах, революциях.

Но тогда, оставив семью в Москве, Леонид вылетел в Дамаск на два дня позже. В столице Сирии еще был комендантский час, и местные газеты утверждали, что на сей раз это не переворот, а «Великая революция».

«Она свершилась под лозунгом „Парии арабского социалистического возрождения (ПАСВ), – напишет позже Медведко, – Единство, свобода, социализм“. Эти слова рефреном звучали ежедневно в течение всего моего пребывания в стране. Правда, за последующие семь лет предпринималось еще несколько попыток всякого рода переворотов и революций.

Среди журналистов даже ходила шутка: общее число переворотов в стране определяется по формуле N минус 1, где N означала общее число переворотов, но без последнего, который всегда объявлялся революцией».

Вот в такой обстановке и пришлось начинать свою работу оперативному офицеру Дамасской резидентуры, корреспонденту ТАСС Леониду Медведко. Это была уже вторая командировка, и, разумеется, руководитель разведаппарата да и в Центре ждали от него активной работы.

Одного из агентов на связь ему передал предшественник Торгунаков. Им оказался депутат парламента. Он прекрасно знал обстановку в стране, расклад сил, подводные камни сирийской политики. И, конечно, поставлял весьма ценную информацию.

Второй агент был уже в разработке, и его, что называется, следовало «довести до ума». Что Леонид Иванович и сделал.

Медведко не надеялся только на свою даже весьма информированную агентуру. Он сам старался, пользуясь весьма влиятельной «крышей» советского телеграфного агентства, добыть развединформацию, что называется, из первых рук.

Вместе с редактором «Правды» Игорем Беляевым, который побывал в Дамаске, Медведко взял интервью у основателя партии «Баас» – Мишеля Афляка. Тот принял журналистов у себя дома.

Еще в Москве Леонид встречался с Ахмедом Шукейри, который возглавлял Организацию освобождения Палестины (ООП). А уже в Сирии впервые услышал имя преемника Шукейри – Аббу Аммара, впоследствии более известного как Ясир Арафат.

Однако умы советских военных разведчиков занимала не только Сирия. Как-то, пользуясь случаем, во время встречи «с генералами советской журналистики» главным редактором «Известий» Алексеем Аджубеем и генеральным директором ТАСС Дмитрием Горюновым, которые совершали средиземноморский круиз, Леонид Медведко и его коллега-известинец Константин Вишневецкий обратились с просьбой разрешить им побывать в Иордании и встретиться с королем Хусейном. Ведь в ту пору у Советского Союза с этой страной не было дипломатических отношений. И очень хотелось первыми проложить эту тропинку между нашими странами. «Генералы» дали добро.

Откровенно говоря, это была незабываемая встреча. Вот как о ней вспоминает сам Медведко. «В конце июня 1963 года мы оказались в гостях у самого короля Хашимитского королевства Иордания Хусейна Бен Таалала.

Его величество не скрывал своей заинтересованности использовать пребывание на Святой земле первых за последние годы советских гостей, представлявших, по его словам, могущественный ТАСС и правительственную газету „Известия“, для продвижения установления дипломатических отношений между нашими странами. Кстати, оно и состоялось через несколько месяцев после нашего визита. Мы со своей стороны, чья профессия обязывала как можно больше узнать о королевстве и короле, с которым нас свела судьба, как говорится, живьем, пытались вызвать монарха на откровенный разговор по многим проблемам.

Любопытство наше во многом было удовлетворено. Мы имели три довольно продолжительные беседы».

Достаточно сказать, что итогами командировки в Иорданию осталось довольны как советское телеграфное агентство, так и советская военная разведка.

Но не только встречи в королевских покоях сопровождали в Сирии Леонида Медведко. Чаще это была кипящая революционными страстями улица, с ее непредсказуемостью и таящимися опасностями. А ему, и как разведчику, и как журналисту, надо было знать истинное положение вещей. Чтобы сегодня же по возвращении в корпункт написать сообщение в ТАСС и отправить шифротелеграмму в Центр.

«Далекие шестидесятые годы… Леонид Медведко – корреспондент ТАСС в Дамаске, я – корреспондент „Правды“ в Каире, – вспоминает Евгений Максимович Примаков. – В Сирии 23 февраля 1966 года произошел кровавый переворот.

…Леонид из окна своего офиса, да еще стоя на приставной лестнице, чтобы лучше видеть сверху, фотографировал бой на улице, и один из разгоряченных участников боя выпустил по нему автоматную очередь. Слава богу его не задело. Он славился среди нас, корреспондентов, освещающих события на Ближнем Востоке, тем, что всегда владел информацией, позволяющей разобраться в бурных событиях, захлестнувших регион».

Еще бы, ведь руководитель разведаппарата и Центр требовали точных и трезвых оценок действительности. И Медведко старался не ошибаться. Одним из первых он узнал о нанесении авиационных ударов по Сирии израильскими ВВС утром 5 июня 1967 года. Начиналась так называемая шестидневная война.

В тот день посол Анатолий Барковский собирался провожать в Москву министра обороны Хафеза Асада. Освещать этот отлет предстояло Медведко. Но визит не состоялся. У Асада теперь были другие заботы.

Израильская авиация нанесла массированные авиационные удары по базам ВВС и аэродромам Египта, позициям ПВО, переправам через Суэцкий канал. На земле бронетанковые войска, заранее сосредоточенные у египетской границы, перешли линию перемирия и совершили бросок по Синайскому полуострову в сторону Суэцкого канала. Позже такие же боевые действия были предприняты и против Сирии.

В ходе войны израильская армия нанесла тяжелое поражение Египту, Сирии, Иордании. Израильтяне оккупировали Синайский полуостров, сектор Газа, Голанские высоты и Западный берег реки Иордан.

Советскому Союзу стоило больших усилий остановить войну. Москва пошла на беспрецедентный шаг: по прямому проводу связи до руководства США была доведена информация, если Израиль не прекратит действия, СССР не остановится перед принятием мер военного характера. После этого Израиль прекратил огонь.

Так что Медведко пришлось пережить не только несколько «революций», но и войну.

Накануне завершения командировки в Сирии Леониду Ивановичу посчастливилось вновь встретиться с королем Иордании Хусейном, а потом с палестинским лидером Ясиром Арафатом.

В 1968 году Медведко возвратился в Москву.

Его встречей с Арафатом заинтересовался начальник Главного разведовательного управления генерал Петр Ивашутин. Откровенно говоря, не часто приходится обычному оперативному офицеру общаться с руководителем военной разведки. У него начальников, начиная с «участкового», который курирует соответствующий регион, и до первого заместителя начальника ГРУ, добрый десяток. Так что было кому доложить. И Леонид Иванович, разумеется, докладывал. Видимо, его доклад дошел и до «Петра Великого», как называли своего шефа военные разведчики, и тот решил все узнать из первых уст.

Генерал Ивашутин умел слушать. Внимательно выслушал и Медведко. Особенно заинтересовал его рассказ о первом боевом крещении палестинцев в долине Иордана, под Караме. После этого он уточнил:

– Как вы думаете, надо нам начинать снабжать оружием палестинцев?

Вопрос был не простой, весьма щекотливый. Но Леонид Иванович ответил откровенно:

– Полгода назад это было бы кстати. А вот теперь у меня есть сомнение.

– Почему?

– Как бы это оружие арабы не направили против самих арабов, в той же Иордании, а потом и в Ливане.

Судя по всему, мнение Медведко заинтересовало шефа военной разведки. Он задумался, с интересом глядя на своего собеседника. Тогда Леонид Иванович еще не знал, что через несколько лет ему придется часто встречаться с генералом Ивашутиным и докладывать ему.

На «умной службе»

За спиной у него уже был солидный опыт работы за границей, в Турции и в Сирии, его знали в журналистских кругах международников, он владел тремя иностранными языками. Друзья, однокашники по институту востоковедения предложили его кандидатуру главному редактору «Правды» Михаилу Васильевичу Зимянину. Тот согласился. Разумеется, все было согласовано с ГРУ. Начальники в погонах не возражали.

Что и говорить, «крыша» была более чем серьезная. Газета номер один в Советском Союзе. Засиживаться в редакции особенно не приходилось. Как-то его вызвал к себе «Михвас», так звали между собой в коллективе главного редактора Зимянина.

– Поедешь с делегацией журналистов в Ирак, – сказал он. – Кроме тебя, иракского языка никто не знает. Так что будешь разбираться сам, кого любят курды и баасисты.

Приглашение было от главного редактора газеты «Ас-Саура» – органа партии «Баас» Тарика Азиза. Впоследствии, при Саддаме Хусейне, он станет вторым человеком в Ираке.

В ходе поездки предложили встретиться также с курдскими руководителями в Киркуке и Эрбиле. Однако Мустафа Барзани несколько раз менял место встречи и время, и она по каким-то непонятным причинам не состоялась. Впрочем, и без Барзани накопилось достаточно информации, чтобы выступить в «Правде», а также доложить в Центр, что в Ираке набирает силу партия «Баас», а страной фактически правит Саддам Хусейн.

Казалось бы, информация проверенная, что называется из первых рук, и в Главном разведуправлении должны быть довольны. Но, увы, некоторым начальникам «крышевая» активность Медведко совсем не нравилась. Особенно невзлюбил Леонида Ивановича начальник политотдела ГРУ генерал-лейтенант Григорий Долин. Для него, как и для любого другого политотдельца, газета ЦК КПСС «Правда» была одной из вершин на сияющем партийном небосклоне. А тут вдруг какой-то «крышевик» из 4-го управления, майор Медведко, регулярно выступает со своими статьями, да еще и высказывает свое мнение по вопросам мировой политики в популярной передаче Центрального телевидения «Международная панорама».

Долин очень ревниво следил за творчеством Леонида Ивановича, случалось, не мог сдержаться, чтобы не подставить ножку. В 1972 году Медведко стал кандидатом исторических наук, а в 1984-м – доктором. Тему его диссертации утвердил лично начальник Генштаба маршал Огарков, и защищался он в Институте военной истории. Так что Долин тут помешать не мог, но все-таки он позвонил начальнику института и сказал: имейте в виду, в ГРУ идет расследование, не использовал ли Медведко в своей книге «К востоку и западу от Суэца», вышедшей накануне, служебные материалы, присланные из резидентур.

Разумеется, никаких документов Леонид Иванович не использовал. У него и собственных материалов вполне было достаточно. Впрочем, все это будет потом. А пока Медведко трудился под крышей «Правды».

В 1973 году его назначат старшим офицером первой смены командного пункта ГРУ. В книге «Восток – дело близкое, Иерусалим – святое» главу, рассказывающую об этом важнейшем органе военной разведки, Леонид Иванович назовет весьма изобретательно: «Умная служба, на службе у недоуменных верхов».

Ветеран ГРУ Владимир Онищенко, работавший под руководством Медведко, так вспоминает о тех годах: «Становление „умной службы“ ГРУ Генштаба со всей ее разветвленной информационно-аналитической индустрией пришлось как раз на 70-е годы прошлого столетия… Развитие ее шло по многим направлениям. Для этого создавались отраслевые информационные управления, специальные службы и отделы, оснащенные современными техническими средствами.

Постоянное внимание уделялось также формированию небольшой по численности структуры офицеров-аналитиков Информационной службы ГРУ. Туда отбирались специалисты высокого класса, имевшие до этого опыт работы в различных органах военной разведки и обязательно обладавшие творческими и аналитическими способностями. Особое место в этой системе стало отводиться в 1970-х годах командному пункту ГРУ. Силами его четырех дежурных смен в круглосуточном режиме для доклада наверх, а точнее в Политбюро ЦК КПСС и военно-политическому руководству, обрабатывался большой поток поступавшей со всего мира информации, особенно из „горячих точек“ планеты.

Предыдущий опыт работы Леонида Медведко, военного и литературного переводчика, корреспондента ТАСС, а впоследствии обозревателя „Правды“, автора ряда научно-популярных книг и степенного востоковеда, здесь оказался особенно востребованным. Этому непростому ремеслу и одновременно науке нас, молодых офицеров, терпеливо учил Леонид Иванович – наш начальник и наставник».

Однако Медведко, разумеется, не сразу стал начальником смены КП. Сначала он сам набирался опыта. Тут ведь тоже была своя специфика. Поначалу справки по обстановке в «горячих точках» готовили только министру обороны. Но как-то одну из них маршал Гречко показал генсеку Брежневу. Она понравилась Леониду Ильичу своей ясностью и четкостью и конечно же краткостью. Брежнев попросил присылать ему справки в будние дни, и даже в выходные и праздники. Такой порядок оставался и при следующих генсеках – Андропове, Черненко, Горбачеве.

Важно подчеркнуть, что на КП также была создана оперативно-аналитическая группа. В эту группу, как свидетельствует сам Медведко, «народ подбирался в основном из тертых калачей».

Начальник ГРУ генерал Ивашутин приезжал на службу рано и уезжал достаточно поздно. Начальник смены КП докладывал ему о важнейших событиях. Случалось, что поднимал руководителя и поздно ночью, в особенности, когда сообщал о начале войны, вспыхнувшей в той или иной точке Земли. А уж полковнику Медведко на войны «везло». Трудно сказать почему, но большинство их выпадало именно на его дежурство. Начало боевых действий в Сомали, Эритрее, в Ливане, Бангладеш, в Ираке и Иране озвучивать приходилось именно ему. Как правило, тут же следовал приказ срочно подготовить справку, указав в ней силы воюющих сторон, а также прогноз – сколько продлится это противостояние. Леонид Иванович и через много лет с гордостью вспоминает, что в оценке продолжительности войны в Бангладеш он не ошибся. Она шла две недели, ирано-иракская война, считал Медведко, продлится не один год и вряд ли завершится победой какой-либо из сторон.

Случалось, что Ивашутин приказывал доложить о том или ином событии напрямую начальнику Генерального штаба. И Медведко звонил маршалу Агаркову.

Командный пункт ГРУ и аналитическая группа старались всегда идти в ногу со временем. Так в 70-е годы, когда в Советской Армии шло бурное техническое перевооружение, внедрялись передовые технологии, было решено включать в документы, которые готовили офицеры КП, материалы о военно-технических новинках. Признаться, начальников обуревали сомнения. В руководстве партии и страны тогда находились люди весьма солидных возрастов, естественно возникал вопрос: смогут ли они осилить военно-техническую тематику.

Оказалось, зря сомневались. Брежнев, прочитав сообщение о развитии в США стратегических систем управления в вооруженных силах, задал Устинову вполне резонный вопрос: «А как обстоит с этим у нас?» Так что КП ГРУ и аналитики военной разведки умело поставляли ценные знания и передовые идеи в «верхние эшелоны власти».

…Тринадцать лет прослужил полковник Леонид Медведко на командном пункте ГРУ. Все эти годы он не просто работал, но передавал богатый и во многом уникальный опыт, воспитывал молодых офицеров. Достаточно сказать, что четверо его заместителей стали генералами.

Один из них, Владимир Онищенко, так здорово сказал о своем бывшем начальнике – полковнике Медведко, что я решил этот очерк закончить его прекрасными словами:

«Продолжая встречаться с Леонидом Ивановичем, я убеждаюсь, что он, судя по всему, ни в запас, ни в отставку уходить не собирается. Наверное, такого склада люди приходят в „умную службу“ без плаща и кинжала, раз и на всю жизнь. Теперь я окончательно уверен, что он из нее и не уходил».

Место службы – Вашингтон

Октябрь 1986 года. Государственный департамент США объявляет персоной нон грата пять советских дипломатов. Более того, американцы дополнительно требуют высылки из страны еще 50 дипломатов. Предлагают свой список. Объясняют это тем, что следует уравнять количество дипломатических сотрудников обеих стран.

В списке оказался и военно-морской атташе Советского Союза, он же руководитель советских военных аппаратов в Соединенных Штатах, контр-адмирал Иван Павлович Сакулькин.

Решение Госдепа тут же было подхвачено средствами массовой информации США. Газеты, журналы, телевидение, не унимаясь, трубили «о незаконной и несовместимой» с дипломатической деятельностью сотрудников посольства СССР.

Контрразведка внесла свой вклад в нагнетание атмосферы антисоветизма и шпиономании. За высылаемыми работниками была установлена круглосуточная, демонстративная слежка. Судя по обилию бригад, на ноги подняли едва ли не всех сотрудников ФБР. Наблюдение вели агенты на автомашинах разных марок и годов выпуска, а также пешие «топтуны».

Куда бы ни пошел, ни поехал в эти дни контр-адмирал Сакулькин, вслед ему дышали детективы ФБР – белые, негры, азиаты, – мрачные, агрессивные, готовые на любого рода провокации.

На сборы советским дипломатам Госдеп дал десять суток. Москва, чтобы забрать своих сотрудников с семьями, решила прислать самолет Ил-86.

Каждый из отъезжающих коротал эти дни по-своему. Кто-то гулял напоследок, кто-то паковал багаж, а вот адмиралу Сакулькину было не до гульбы. Наступили, пожалуй, самые напряженные дни и ночи. Вместе с ним уезжал на родину и военный атташе, который прибыл в США всего неделю назад. Он тоже угодил в «Госдеповский список». Но и это еще полбеды. В военных аппаратах не оставалось ни одного заместителя, кому можно было передать дела.

Центр приказал оставить за себя одного из помощников. Однако тот, по вполне понятным причинам, не в силах был охватить столь огромный объем работы, разобраться во многих деталях и тонкостях деятельности резидентуры.

Тем не менее адмирал Сакулькин сделал все возможное. Он сутками не вылезал из аппарата, но сумел подготовить и передать финансовые, хозяйственные и представительские дела, оперативную и информационную переписку с Центром, разработать план перераспределения функциональных обязанностей исходя из новых условий, наметить будущие задачи и определить пути их решения.

В печати и на телевидении обывателям усердно навязывалась мысль, мол, наконец-то с помощью жестких и решительных мер администрация Рейгана обезоружила советские внешнеполитические и разведывательные органы на территории США. На многие годы она лишила их реальных возможностей по добыванию информации. Но американцы просчитались.

Конечно, высылка столь значительного количества дипломатов, среди которых, естественно, были и сотрудники разведки, обескровило резидентуры, но не остановило их работу. Наша разведка переживала и худшие времена.

До отлета в Москву оставалось еще несколько дней, когда на имя адмирала Сакулькина пришло неожиданное приглашение. Руководство военно-морских сил США просило нанести прощальный визит в Пентагон. Откровенно говоря, подобный шаг немало удивил Ивана Павловича. Тем не менее он приглашение принял.

В назначенный день вместе с помощником выехал в военное ведомство. Их автомобиль на этот раз сопровождало три машины контрразведки.

На подъезде к Пентагону колонну затормозили у шлагбаума. Попросили подождать, ссылаясь на отсутствие заявки на пропуск.

Прошло пять минут, десять, двадцать. На дороге образовалась пробка. Засуетились агенты ФБР, сопровождающие машину адмирала. Наконец, шлагбаум поднялся, въезд разрешили.

У центрального подъезда советского военно-морского атташе встречал начальник отдела внешних сношений кэптэн Бронсон. Он был уполномочен сопроводить Сакулькина и его помощника к начальнику разведки ВМС США.

Двигаясь по лабиринтам коридоров Пентагона, Иван Павлович обратил внимание на молодую, миловидную женщину, которая следовала буквально по пятам за ними. Её Сакулькин заметил еще в дороге, в головной машине, потом суетившейся у шлагбаума. Без сомнения, это была агентесса ФБР и скорее всего руководитель группы контрразведчиков.

Иван Павлович не преминул сыронизировать, обратившись к Бронсону.

– Господин кэптэн. Благодарю за оказанную честь.

Бронсон удивленно посмотрел на адмирала, не совсем понимая, о чем идет речь.

– В отличие от предыдущих дней я удостоен большого внимания. Меня сопровождает такая прекрасная женщина.

Кэптэн оглянулся и был крайне смущен. Действительно, их сопровождала представитель ФРБ. А Сакулькин еще больше подливал масла в огонь.

– Возможно, дело не во мне, коллега? А тот, кто служит в этом здании, находится под подозрением у «большого брата».

Шеф отдела внешних сношений не нашелся, что ответить. Он так и не проронил ни слова.

Начальник разведки военно-морских сил адмирал Студеман встречал Сакулькина у своего кабинета. К удивлению Ивана Павловича, агентесса зашла в кабинет адмирала следом за ними. Стало быть, ее здесь хорошо знали, и шумный спектакль с сопровождением, ожиданием у шлагбаума разыгран с благословения руководства ВМС.

Как обычно гостям предложили кофе, и началась протокольная беседа.

– Господин адмирал, – сказал Студеман, – руководство военно-морских сил сожалеет о случившемся. Мы выступали против такого решения. Но оно было принято высшим политическим руководством страны.

Откровенно говоря, после таких слов даже столь опытному и закаленному военному дипломату стало не по себе.

– Господин Студеман, – ответил Сакулькин, – вы получили адмиральское звание совсем недавно, а я уже десять лет назад, и поэтому прекрасно знаю, как решаются подобного рода вопросы.

Ни сапожник, который шьет сапоги, ни пирожник, пекущий пироги, как правило, их не носит и не ест, но делает это для других. То же самое творят клерки, готовящие предложения для руководства. А оно в свою очередь принимает решения, в том числе и политические.

По лицу было видно, адмирал Студеман понял «тонкий» намек коллеги.

Побеседовали еще. Все больше говорил гость: о договоре по предотвращению инцидентов на море и в воздушном пространстве, в разработке которого Сакулькин принимал участие вместе с начальником штаба ВМС адмиралом Тростом, о людях Америки, о стране, о знакомых в политических и военных кругах США.

Выразил сожаление Иван Павлович и принятым руководством США решением. Сказал, что время рассудит. И оказался прав. Не прошло и двух лет, как Госдепартамент США поднял вопрос об увеличении дипломатических и технических должностей как в Вашингтоне, так и в Москве.

Пытался Студеман вручить адмиралу Сакулькину и традиционный подарок по случаю отъезда, но Иван Павлович отказался. В данных обстоятельствах не до подарков. На том и расстались…

…Наступило 31 октября 1986 года – день отъезда. На территории жилого комплекса посольства проводить своих коллег собрались дипломаты с семьями. Среди отъезжающих распространился слух, что на родине, в Москве им готовят большую встречу. Мол, в Шереметьево прибудут высокие партийные деятели, военные руководители.

Потом была дорога в международный аэропорт Даллас, толпы фото и тележурналистов на смотровых площадках. Наконец, они в самолете. Лайнер разбежался по взлетной полосе и поднялся в воздух.

Вспоминая этот момент, Иван Павлович Сакулькин как-то скажет: «Все грязное, злобное, чужое осталось позади и сегодня воспринимается, как кошмарный сон».

Утром 1 ноября ИЛ-86 приземлился в аэропорту Шереметьево-1. Их никто не встречал. Не было оркестра, руководителей. Разве что родные да друзья. От МИДа – рядовой сотрудник, от Минобороны – майор из управления внешних сношений. Правда, они быстро организовали транспорт. И на том спасибо.

О чем думал контр-адмирал Сакулькин, возвращаясь из Америки домой? Позади большая жизнь – детство, юность, учеба, служба на флоте, длительная командировка в Великобританию и четыре командировки в США. В общей сложности за границей он провел 17 лет, 14 из которых работал в Соединенных Штатах. В Вашингтоне Иван Павлович начинал оперативным офицером на должности водителя еще в далеком 1954 году. С тех пор прошло, подумать только, тридцать два года. Но не об этих годах вспоминал адмирал. Всплыл в памяти давно забытый факт из жизни его деда Михаила Романовича. Родословной в их семье, как и в большинстве бедных безграмотных крестьянских семей, попросту не было. Но тот случай почему-то передавался из поколения в поколение. Запомнил его и внук Иван.

Дело в том, что дед по отцовской линии Михаил был человеком смекалистым и работящим. Не имея никакого образования, он обучился печному делу, да так, что стал знатным мастером-печником. Отправился на заработки в Сибирь, где подрядился в артель в надежде заработать деньги на будущую женитьбу и создание семейного очага.

Артель, состоящая из людей молодых и сильных, ставила печи в основном в городах и селах на малоосвоенных землях. Так артельщики добрались до Владивостока.

Однако мотание по чужим краям не давало желаемых заработков. Однажды кто-то поведал артельщикам, что в Америке мастера, подобные им, нарасхват. И тогда они решили махнуть за океан: купили билеты на пароход и отплыли в дальнее путешествие.

Но в Японском море старый пароход, подаренный Америкой России, попал в шторм и, не выдержав ударов стихии, повернул обратно.

Дед возвратился в родную деревню, построил дом, сложил печь всем на загляденье, женился. В семье родились две дочери и два сына. Одного из них назвали Павлом. Он и стал отцом будущего разведчика адмирала Ивана Сакулькина, который теперь, как когда-то его дед, возвращался домой. Вот так Америка причудливо вплелась в их судьбы. Дед не сумел осуществить мечту, не добрался до далекого и, как казалось ему, счастливого континента. Внук провел на нем почти полтора десятка лет. Был ли он счастлив там? Вряд ли. Зато он счастлив теперь, вернувшись на родную землю. Пусть без оркестра, без объятий высоких начальников, без торжественных речей. Тихо, скромно и как-то по-домашнему тепло.

«Курсант Наркомпросса»

Иван Павлович Сакулькин вполне мог праздновать четыре дня рождения. Первый в ноябре, поскольку именно в этом месяце в 1926 году он появился на свет в глухой, далекой деревне, от которой до железной дороги было без малого двадцать километров.

В семье Ваня народился первым, чему несказанно радовались его родители. Однако радость вскоре едва не обернулась бедой. Отец, которому недавно исполнилось 17 лет, а матери – 16, возвращались из гостей на санях. Стояла холодная зима, они завернули первенца в теплые пеленки да в тулуп и забыли о нем. Приехав домой, обнаружили бездыханное, посиневшее тельце ребенка.

К счастью, в тот момент в доме оказалась бабушка. Опытная, немало повидавшая на своем веку женщина бросилась спасать внука. Она делала искусственное дыхание, массировала тельце и сквозь слезы молила Бога. Через некоторое время Ваня действительно подал первые признаки жизни. Так он родился во второй раз.

Третий случился в четыре года. Мать, наработавшись в колхозе, истопила вечером печь. Уставшая, измученная она закрыла задвижку печи, когда там еще не успели прогореть дрова. Ни отца, ни деда дома не было. Один служил в Красной Армии, другой ушел в соседний район на заработки.

Все крепко спали. Дом наполнился угарным газом. Ночью Ваня проснулся словно от удара, вскочил, кинулся к окну, распахнул его, и, потеряв сознание, выпал в снег.

Кто знает, сколько пролежал он на морозе. Очнулся от холода. Болела голова, ноги не двигались. Ваня закричал от боли и страха. Однако никто его не услышал. Он с трудом влез в открытое окно, стал будить мать и вновь потерял сознание.

И все-таки распахнутое Ваней окно спасло ему и его родным жизнь. Так он родился в третий раз.

Во втором классе, когда семья Сакулькиных переехала из деревни в город Горький, Иван поздней, холодной осенью провалился в полынью на озере. Искупался в ледяной воде и тяжело заболел. С высокой температурой его положили в больницу. Первоначально ставили диагноз менингит, десять дней он находился в бессознательном состоянии. И как рассказывали потом родители, врачи потеряли надежду на его благополучное выздоровление. Однако, постояв на краю пропасти, Иван вновь выкарабкался. Правда, окончательный диагноз звучал не очень оптимистично: крупозное воспаление легких с затемнением правого легкого. Его еще год держали на учете в туберкулезном диспансере. Так состоялось четвертое рождение Сакулькина.

Впрочем, Иван не унывал. Он любил спорт: играл в футбол, бегал на коньках, ходил на лыжах, плавал. Участвовал во всех местных соревнованиях, стал перворазрядником по нескольким видам спорта.

Наступил 1940 год. В Горьком открыли военно-морскую спецшколу. В нее набирали мальчишек 8-10 классов. Им выдавали флотскую форму, только вместо ленточек на бескозырках был бант. «Курсанты Наркомпросса», так их звали в городе. Горьковчане любили своих морячков и гордились ими.

В начале 1941 года в гости к ученикам неполной средней школы приехал матрос.

Мальчишки не ошиблись: это был посланец военно-морской спецшколы. Его беседа, рассказ о флоте определили судьбу многих школьников.

После окончания 7 класса больше половины парней из выпускных классов подали заявление с просьбой принять их в спецшколу.

Желающих стать курсантами-моряками было не просто много. Очень много. В кандидаты зачислялись только отличники, обладавшие завидным здоровьем и «чистой анкетой». Уже тогда Сакулькин понял, что члены приемной комиссии знают о его родственниках значительно больше, чем он сам.

Из своей школы Иван оказался единственным, кто с гордостью примерил флотскую форму и бескозырку с бантом.

За две недели до войны курсантов спецшколы отправили в летние лагеря. Жили они в землянках, занимались физической и строевой подготовкой, учили уставы, знакомились с морской практикой.

Начало войны прошло как-то незаметно и только аукнулось в середине июля. Резко ухудшалось питание, курсанты, по сути, вставали из-за стола полуголодными.

В конце августа возвратились из лагерей в город. Началась учеба.

В первых числах ноября фашистская авиация нанесла первый бомбовый удар по промышленным предприятиям Горького. С той поры бомбардировки стали почти ежедневными.

Курсантам-горьковчанам разрешали проживать дома. Городской транспорт почти не ходил, приходилось за семь километров добираться в школу и обратно.

Несмотря на военное время, в спецшколе никаких поблажек курсантам не делали. Учили крепко, требовали жестко.

Иван был старшим в семье. Младшие – сестра и брат Валерий, которому исполнилось три года, фактически находились на попечении Ивана. Да еще хозяйство. Ему приходилось по весне сажать картофель на участке, окучивать, пропалывать, осенью убирать.

Отец круглыми сутками не вылезал с завода, мать шила гимнастерки для бойцов Красной Армии.

Зимой Иван делал женские гребешки и обменивал их на муку, просо, горох в селах и деревнях окрест Горького.

Летом 1943 года спецшколу неожиданно расформировали. Выпускников 10 класса направили в Бакинское военно-морское подготовительное училище. И что самое обидное, сняли морскую форму. Пришлось натянуть старые, изношенные отцовские брюки и гимнастерку, которая осталась у него со времен службы в армии.

Вчерашних курсантов погрузили на теплоход «Спартак» и отправили в Астрахань. Теплоход проплывал мимо Казани, Ульяновска, Куйбышева, Саратова, Сталинграда. Во всех городах он делал остановки, с ребятами проводили экскурсии.

Сакулькин помнил, какое тяжелое впечатление произвел на него разрушенный Сталинград. Обломки стен, трубы, груды бетона и битого кирпича. Город был изрыт траншеями, окопами, всюду полусгоревшая боевая техника – танки, автомашины, разбитые повозки, брошенное оружие.

Вскоре они прибыли в Астрахань, оттуда – в Баку. Поселили их в казармах на Красноармейской улице. Оказалось, что поступать в училище приехали не только они, «спецы», но и еще несколько тысяч выпускников школ. Это были ребята из тех мест страны, до которых не добрались фашисты. На 400 мест третьего выпускного курса претендовали более 3 тысяч человек. Для всех, не исключая и выпускников спецшкол, устроили экзамены по трем предметам – алгебре, геометрии, тригонометрии.

Иван сдал экзамены успешно, был зачислен в училище и наконец скинул рваные штаны, застиранную отцовскую гимнастерку и одел пусть и рабочую, но новую матросскую форму.

Начались учебные будни. Вновь лагерные сборы, курс молодого бойца. Ранний подъем, зарядка, купание в холодной морской воде, завтрак и на занятия. Особенно изматывающими были шлюпочные учения на веслах и под парусами. Но еще сложнее оказалась зимняя практика на парусных судах Каспийской военной флотилии. На парусниках «Галфвинд», «Бейдвинд» курсанты изучали морское дело, драили в стужу до полной белизны деревянную палубу.

В училище были прекрасные командиры, преподаватели и воспитатели.

Так пролетел год обучения в подготовительном училище. Предстояло разъехаться по военно-морским училищам. Кого-то распределили в Ленинград в училище им. М. В. Фрунзе или им. Ф. Э. Дзержинского. Ивана Сакулькина оставили в Баку и зачислили на 1 курс Каспийского военно-морского училища без экзаменов.

В училище поддерживалась железная воинская дисциплина. За малейшее нарушение – суровое наказание вплоть до отчисления. Деления на факультеты в ту пору не было. Учебная программа насчитывала более 30 дисциплин. Выпускник получал диплом, который давал возможность исполнять любые штатные должности, за исключением разве что корабельного механика. На младших курсах изучали высшую математику, физику, судовые механизмы, военно-морскую географию и океанографию. На старших – минное и артиллерийское дело, астрономию, радиоэлектронику и связь.

Преподаватели в училище отличные, известные всему флоту специалисты. Кафедры навигации и корабельных механизмов возглавляли контр-адмиралы Дмитриев и Статкевич, боевые офицеры царского флота, участники Русско-японской войны, воевавшие на знаменитой канонерской лодке «Кореец» вместе с легендарным крейсером «Варяг».

Капитан 1-го ранга Тархов, будучи штурманом крейсера, который прибыл в Англию на торжества по случаю коронации, отказался от услуг местного лоцмана и самостоятельно провел корабль к месту стоянки, заслужив самую высокую оценку британцев.

Училищем руководил капитан 1-го ранга Сухиашвили, боевой офицер, командир бригады морской пехоты, которая стояла на обороне Москвы.

…Быстро пролетели годы учебы. В июле 1948 года выпускникам училища в торжественной обстановке были вручены дипломы и кортики. Вечером их пригласили на выпускной банкет.

На следующий день те, кто за годы учебы успел жениться, уезжали к новому месту службы с двумя чемоданами. Лейтенанту Ивану Сакулькину вполне хватило одного. Он был холост. Мечтал попасть на Северный флот, но послали на Балтику. Что ж, как говорят, матрос службу не выбирает.

Суровые морские уроки

Сакулькин возвращался с соседнего тральщика, когда его догнал матрос.

– Товарищ лейтенант! – посыльный козырнул. – Вас вызывает командир.

– Раз вызывает, идем, – отозвался Иван.

Он уже несколько месяцев служил на новом тральщике, под началом капитан-лейтенанта Михайлина. После окончания училища в штабе флота в Таллине ему дали предписание: назначен командиром боевой части тральщика № 396 16-го дивизиона 1-й Краснознаменной бригады траления. Несмотря на то, что война закончилась три года назад, тральщики находились на боевой службе. У них даже льготы дополнительные были: выслуга – год за полтора, «медвежий» 45-суточный отпуск.

Задача стояла единственная: как можно скорее очистить воды Балтики от мин и обеспечить безопасное судоходство. А сделать это было ох как не просто.

Немцы за период войны выставили десятки тысяч мин: магнитных, акустических, контактных, комбинированных. Они находились в разных районах морского театра военных действий. Особенно много их накопилось в Лужской губе, в Нарвском заливе, у островов Нарген, Гогланд.

Выставлял мины и свой родной Балтийский флот, авиация союзников. Так что уничтожение этого огромного количества мин требовало напряженной работы. Чем, собственно, и занимались дивизионы тральщиков. Отдыхать было некогда, тралили по 12–14 часов в сутки, а во время белых ночей и круглосуточно.

Перерывы бывали только в штормовую погоду. Но люди есть люди. При удобном случае пытались урвать часок-другой для отдыха. Так случилось и на этот раз. Шести тральщикам под руководством командира бригады приказали совершить переход через один из районов Моонзундского архипелага в порт Рохукюла. Кстати говоря, этот район один из самых сложных в навигационном отношении. Как назло в походе вышел из строя гирокомпас на их тральщике. Правда, Иван был «на стреме», вовремя перешел на магнитный компас, определил, что они уже прошли створы и неуклонно приближаются к мели.

Вовремя успели с командиром развернуть корабль. Вскоре открылись нужные створы, и они благополучно пришвартовались к стенке порта, где уже стояли другие корабли дивизиона. В порту находились танки, которые по приказу командования следовало перебросить на один из островов.

Сакулькин уже знал, что комбриг договорился с танкистами подбросить его, дивизионных специалистов, командиров кораблей в городок Хапсалу. Говорили, там замечательные маленькие ресторанчики. Операция по переброске танков назначена на завтра, что же терять сутки на надоевших порядком посудинах.

Танкисты с радостью согласились, ибо сами были не прочь посетить эстонские ресторанчики.

И вот теперь Сакулькин стоял перед командиром.

– Иван, ну что тебя инструктировать, – улыбнулся капитан-лейтенант. – Все знаешь. Остаешься за меня. Если потянет в море, дождись командира. Вместе веселее будет.

– Так точно, товарищ командир!

Начальство уехало. На тральщиках остались молодые неопытные офицеры, вчерашние выпускники военно-морских училищ.

Все шло своим чередом. Часа через два после отъезда командиров Иван выглянул на палубу. Холодный ветер ударил в лицо, небо заволокло темными тучами, на море поднялась волна. Явно надвигался шторм.

Тем временем ветер набирал все большую силу. Он разорвал носовой швартов третьего тральщика. Под ударами волн оторвавшиеся корабли стало разворачивать перпендикулярно стенке. Еще несколько таких ударов – и корабли выбросит на камни. И первой жертвой будет их, крайний тральщик.

Лейтенант бросился на мостик, взял командование на себя и объявил тревогу на всех кораблях. Приказал запустить двигатели, правыми дать полный ход, левыми – назад. И тут же скомандовал: через корму четвертого тральщика перебросить носовой швартов на третий корабль. Остальные суда закрепить дополнительными швартовыми.

Однако даже самая верная команда – это еще полдела. Стихия не собиралась сдаваться. Но и Сакулькин с экипажами кораблей тем более. И все-таки моряки победили. Когда тросы были закреплены на носовых шпилях третьего и четвертого тральщиков, двигателя которых работали на пределе, началось тяжелое сближение бортов оторвавшихся друг от друга кораблей.

Через много лет, став уже адмиралом, он скажет: «Наше командование, беспечно доверившее юнцам корабли и судьбы моряков, было спасено. Спасены и мы. Тот, кто знаком с морской практикой, может по достоинству оценить этот подвиг. Во всяком случае, командир дивизиона, узнав о происшествии, лично налил мне стакан спирта и заставил выпить его до дна. Трудно представить, что после этого было со мной, если учесть, что в ту пору я не пил вовсе».

Трудно представить как раз другое – что произошло бы с кораблями и экипажами, растеряйся тогда Сакулькин. А ведь он тоже был совсем молодым, «зеленым» офицером. К счастью, ему хватило мужества, твердости характера и знаний, чтобы взять ситуацию под контроль.

Были и другие не менее интересные эпизоды в его морской службе. Когда, к примеру, в Таллинской бухте их экипажу поставили задачу – провести испытание только что принятой на вооружение новой мины.

Акустическая, магнитно-динамическая, она должна была сработать после трехкратного прохождения над ней минного трала.

На мостике корабля во время испытаний находились высокие гости: ведущие конструкторы и флагманские специалисты во главе с начальником штаба флота. Датчики показателей работы механизмов мины фиксировались на шлюпке.

Первый же проход под миной показал: механизм сработал дважды. Судя по-всему, один раз от самого трала, а перед этим от его магнитного поля. Значит, третий заход корабля станет последним.

Высокие гости на мостике забеспокоились. Эта нервозность передалась экипажу. Командиру корабля и его помощнику следовало срочно найти верное решение. Капитан-лейтенант Михайлин и лейтенант Сакулькин нашли его, предложили начштаба флота. Тот дал добро. Офицеры проложили курс, двинулись с запада на восток. Подойдя на безопасное расстояние к мине, резко свернули в северном направлении и застопорили ход.

В тот день дул северный ветер, трал обладал высокой парусностью за счет своей надводной части с множеством буев. Командир корабля и его помощник все рассчитали правильно: трал ветром вынесло на мину. Маневр удался. На радость всем прозвучал мощный взрыв.

Конечно же служба есть служба, и не все, как говорят в народе, складывалось «ладком да рядком». Самым трудным как раз оказалась не техника, а люди. Ведь матросы в большинстве своем были старше своего лейтенанта лет этак на пять-шесть. Да и по сроку службы во флоте тоже. Не раз пытались испытать молодого командира. То принесут для решения математическую задачку, то попросят помочь прочитать «флажный» семафор с флагманского корабля, то и вообще выдвинут в капитаны сборной по шахматам. Однако из всех этих проверочных «схваток» Сакулькин неизменно выходил победителем. Помогала суровая жизненная школа, да и хорошие знания, полученные в военно-морском училище.

Постепенно накапливался опыт. Не всегда он был простым и легким. Флотская служба давала свои суровые уроки. Как-то перед сходом на берег командир объявил о намеченном на завтра выходе в море. Время выхода четыре часа утра. Иван решил прибыть на судно за два часа до отхода. Задумано – сделано. И каково же было его удивление и искренняя досада, когда он увидел готовые к выходу корабли, а вдоль причала ходили разгневанные командир бригады и командир дивизии.

Разумеется, его оправдательный лепет комбриг выслушал с трудно скрываемым возмущением и сказал в сердцах, что лейтенант – преступник, задержавший выход кораблей в море. Пообещал суровое наказание, но после возвращения на базу. В тот период Сакулькин исполнял обязанности дивизионного связиста вместо ушедшего в отпуск офицера.

Лейтенант понимал, что теперь его судьба зависит от результатов учений и его действий в походе. И он постарался. Получил самую высокую оценку за свою работу, и комбриг больше не вспоминал о том досадном происшествии. Ну а Сакулькин твердо усвоил – уходя на берег, оставляй на корабле адрес, где ты будешь находиться, дабы при необходимости тебя могли разыскать.

В 1950 году Ивану Сакулькину предложили поступить в академию. Правда, не в военно-морскую, а в военно-дипломатическую. Он с радостью согласился. Среди своих сокурсников Иван оказался самым молодым. Но это не смутило офицера. Сакулькин старался по-настоящему освоить новую для себя профессию и, как показало время, это ему удалось.

Водитель «Линкольна»

В 1954 году, по выпуску из академии, его определили в аппарат военно-морского атташе в США. Однако предстояла еще выездная комиссия Главного разведуправления, которая должна была утвердить это решение.

Она, как правило, проводилась под руководством первого заместителя начальника ГРУ, с участием кадрового органа и соответственно руководителей американского управления.

Сакулькин, разумеется, слышал, как обычно проходят заседания комиссии, и даже пытался угадать, какие вопросы будут задавать. Вопросов было много. Он отвечал как можно увереннее и тверже. И только, пожалуй, один вопрос смутил его.

– А как вы относитесь к выпивке? – неожиданно спросил его седой и, как казалось тогда Ивану, достаточно пожилой генерал.

– Да как всякий уважающий себя и общество нормальный человек, – схитрил офицер.

Ответ, видимо, не удовлетворил генерала. И он решил уточнить некоторые детали.

– Представьте себе, я пригласил вас в ресторан. Сколько бутылок коньяка вы можете со мной выпить?

– Во-первых, спасибо за приглашение, товарищ генерал.

Услышав ответ, присутствующие заулыбались.

– Думаю, что двух бутылок коньяка нам вполне хватит. Третью заказывать не стоит. Иначе, простите за такую пикантную подробность, мне придется тащить вас на своих плечах, товарищ генерал. Вот тут я боюсь не справиться.

Судя по оживлению среди членов комиссии, ответ им понравился. Напоследок кто-то спросил его с укором.

– Сакулькин, а ведь вы могли и лучше закончить академию.

– Мог. Но не повезло. На первом курсе получил тройку по марксистско-ленинской философии.

– Значит, не выйдет из вас философа, – усмехнулся председатель комиссии. – Главное, чтобы разведчик вышел.

После заседания комиссии состоялось назначение, и Иван Сакулькин приступил к подготовке. Она длилась три месяца. Главное, на что обращалось внимание, – иностранный язык и вождение автомобиля. Ведь ему предстояло занять должность водителя аппарата военно-морского атташе.

По окончании подготовки Ивану предстояло получить гражданскую одежду. В то время денежное довольствие армейских и флотских офицеров было не велико и большинство из них не имели штатской одежды.

Военная разведка подумала об этом. И потому перед отъездом за границу экипировало своих зарубежных работников. На складе Министерства обороны они получали добротную по тем послевоенным годам одежду: драповое пальто, шерстяной костюм, две рубашки, галстук, ботинки, шляпу и даже чемодан. Правда, все вещи были пошиты из одного материала и походили друг на друга как две капли воды. Разве что пальто различались по цвету. Хочешь, бери коричневое, а хочешь серое. Так же и со шляпами – серого или зеленого цвета.

Экипировка советских дипработников той поры – находка для контрразведки. Заморские «контрики» могли безошибочно определить, в какой «конторе» служит их подопечный.

День отъезда был намечен на 3 декабря 1954 года. Вся одежда семьи Сакулькиных запросто уместилась в том самом казенном чемодане – офицерская форма Ивана, два платья жены да распашонки сына. И «Красная стрела» унесла их в Ленинград. Сутки в гостинице, экскурсия по городу, и на следующий день их отвезли в порт, где у пристани был пришвартован теплоход «Белоостров».

До Лондона им предстояло семь дней пути. Иван, как флотский офицер, сразу определил, сколь стар и изношен теплоход. Правда, в помещениях судна был полный порядок: ковры в коридорах, столовая, бар. На столах белоснежные скатерти.

Меню «Белоострова» потрясало – шпроты, семга, балык, икра зернистая, осетрина, колбаса, шейка, различные салаты, вино грузинское, молдавское. И все это входило в стоимость билета. За исключением, конечно, крепких напитков. Впрочем, они продавались в баре: водка, коньяк, джин, ром, виски. Но бар для будущего офицера аппарата военного атташе был недоступен, как высокое небо. Щедрые финансисты Главного разведуправления выдали ему на дорожные расходы от Москвы до Нью-Йорка… 20 долларов.

Через несколько часов после выхода в море пароход попал в шторм. Крутая морская волна захлестывала палубу, мостик и даже рубку капитана.

Иван беспокоился за жену и маленького сына. Пассажиры и некоторые члены экипажа страдали от морской болезни.

Первой остановкой корабля стала столица Швеции – Стокгольм. Сакулькин с семьей сошел на берег. Поразило обилие магазинов, а в них – товаров и продуктов. Ничего подобного не было в ту пору в Советском Союзе, чудовищно пострадавшего от войны.

На следующий день корабль, снявшись со швартовых, вновь вышел в штормовое море. Наконец, они достигли Лондона, поездом добрались до Саутгемптона и погрузились на комфортабельный лайнер «Мавритания», который курсировал между Британией и США. Через несколько дней пути прибыли в Нью-Йорк, потом в Вашингтон.

«Утром, – вспоминал Иван Павлович Сакулькин, – меня отвезли в здание военных атташе, расположенное на Белмонт рауд. Это четырехэтажное здание подарил нашей военной миссии во время Второй мировой войны один из американских военных моряков, который питал симпатию к советскому народу.

Военным атташе был полковник Николай Колкин, военно-воздушным – полковник Бочинский, военно-морским – капитан 1-го ранга Федор Преснаков. Все руководители аппаратов на военно-дипломатической службе были людьми случайными. До назначения в США занимали достаточно высокие посты в вооруженных силах, но не имели перспектив служебного роста, и это, видимо, послужило причиной их направления на зарубежную работу.

Языка они не знали, правил дипломатического этикета, местных обычаев тоже, не разбирались в элементарных военно-политических вопросах.

Естественно, авторитет среди диппредставителей других стран был не высок, их практически игнорировали военные руководители Пентагона.

В сложившихся условиях роль таких руководителей в организации деятельности подчиненных оказалась незавидной.

Мы, молодые офицеры-разведчики, были вынуждены действовать самостоятельно, допуская ошибки и просчеты, за что жестоко расплачивались. С другой стороны, предоставленная нам полная свобода и возможность проявить инициативу заставили нас мыслить более масштабно, находить решения вопреки сложившимся догмам и стандартам».

Все это понял и осмыслил Иван Сакулькин позже, а сейчас ему предстояла большая работа по совершенствованию английского языка, изучению города и обретению должного опыта вождения автомобиля по улицам Вашингтона.

Языком с ним занималась госпожа Пек, милая и добродушная старушка, которая вручила Ивану брошюру под редакцией Диксона с типовыми американскими выражениями. Потребовала выучить брошюру наизусть. Он выполнил требования.

Старушка рекомендовала следующую брошюру. Иван Павлович и сам понимал, сколь важен язык. И потому делал все, чтобы освоить его как можно быстрее – посещал кинотеатры, слушал радиопередачи и, главное, постоянно общался с местными жителями. К завершению первого года пребывания Сакулькин добился серьезных результатов в совершенствовании английского. Он обошел многих коллег, выпускников института иностранных языков.

Практики вождения автомобиля «Победа» по улицам Москвы тоже было явно недостаточно. В американской столице движение автотранспорта более интенсивное и напряженное, да и машины отличались от советских и габаритами, и мощью моторов. Пришлось переучиваться и осваивать новую технику. На все ушло две недели, после чего Сакулькин занял водительское место в представительском «Линкольне» военно-морского атташе. Первую поездку он совершил в советское посольство, расположенное в нескольких кварталах от Белого дома на 16-й улице округа Колумбия в Вашингтоне.

Однако Сакулькин был офицером молодым и амбициозным. И он понимал, что перевозка атташе и его жены в разные уголки столицы дело нужное, но судить о нем в Центре будут не по умению маневрировать «Линкольном», а по реальному вкладу в деятельность резидентуры. Надо было начинать эту работу. Но с чего ее начинать?

В академии учили, что начало всему – оценка оперативной обстановки в стране пребывания. Успех решения поставленных на командировку задач во многом зависит именно от нее. А вот тут, откровенно говоря, похвастаться было нечем.

Не ради американских красот

Холодная война уже набрала темп. В прессе, на радио нагнеталась обстановка шпиономании и антисоветизма. Не забыли американцы еще не столь давнюю кампанию реакционного сенатора Маккарти. Именно он объявил беспощадную борьбу с международным коммунизмом.

В Белом доме в тот период находился президент Дуайт Эйзенхауэр. Будучи человеком военным, прошедшим Вторую мировую, в первые годы после победы он высказывался за установление дружественных отношений с СССР. В 1945 году он сказал: «Русские очень дружественно настроены. Я убежден, что они хотят мира…» Но уже через два года Эйзенхауэр заявил: «…Мы должны признать тот суровый факт, что дух сотрудничества пошел на убыль… Мир разбит на два лагеря…»

И тем не менее, какой бы сложной ни была оперативная обстановка, разведчику надо работать. А Сакулькин официально трудился водителем военно-морского атташе. Потому он старался как можно чаще бывать в городе, легендируя свое пребывание там сугубо хозяйственными заботами по обслуживанию начальника и его жены.

По несколько раз днем, вечером выезжал на бензоколонки для заправки автомашин, на станции техобслуживания, в магазины, кинотеатры, в парки, в места проведения спортивных мероприятий. Везде старался устанавливать контакты, объясняя это желанием совершенствования языковой практики и изучения культурных и национальных традиций страны.

Столь частые выезды в город и выполнение мелких хозяйственных забот убедило в конце концов контрразведку, что этот шустрый молодой человек есть истинный шофер. И «топтуны» из ФБР оставили его в покое. Хотя за другими сотрудниками аппарата «топтались» днями, а порой и неделями.

Все это давало возможность обзавестись знакомыми, а с некоторыми из них установить и доверительные отношения.

Как-то возвращаясь домой, Иван Павлович разговорился с таксистом, который его подвозил. Водитель оказался русским. Уехал из России после Октябрьской революции. В царские времена его отец был командующим одним из императорских флотов.

Таксист, узнав, что Сакулькин русский, да еще из Советского Союза, усердно расспрашивал Ивана о нынешнем состоянии страны, о победе над фашизмом, сам с ностальгией вспоминал Петербург.

Сакулькин старался рассказать самое лучшее о советской стране: красочно живописал о гигантских стройках, говорил о том, как бережно охраняются и реставрируются исторические здания, памятники прошлого, как развиваются заводы и фабрики, улучшается жизнь на селе.

Таксист внимательно слушал рассказ, потом затормозил у обочины машину, заглушил двигатель и неожиданно заплакал. Откровенно говоря, Иван не ожидал такой реакции, но сразу понял – слезы случайного собеседника были искренними. Расстались они добрыми знакомыми и договорились встретиться еще раз.

На следующую встречу таксист пришел не один. Он привел своего друга, тоже русского, который занимал высокую должность в одном из министерств США, являлся членом Республиканской партии и поддерживал дружеские отношения со многими влиятельными представителями этой партии.

В США новый знакомый Ивана (назовем его Джоном) оказался в 1922 году, после окончания института Востоковедения, который в ту пору находился во Владивостоке.

Его молодого и романтичного юношу позвала в Америку любовь. Он влюбился в однокурсницу, которая вместе с богатыми родителями уехала сначала в Харбин, потом в США. Юноша проделал тот же путь и оказался за океаном без средств к существованию. Чтобы выжить, брался за самую грязную и низкооплачиваемую работу. Одновременно учился в Стэнфордском университете. Таковы были требования родителей невесты, они не хотели выдавать замуж дочь за голодранца.

И все же, обладая большим трудолюбием и незаурядным талантом, Джон добился своего. Однако совместная жизнь была непродолжительной. В США даже выпускнику престижного университета без надежных связей не сделать карьеру. Жена же, привыкшая к богатству и роскоши, ждать не желала, пока муж выйдет в люди, и вскоре подала на развод, а потом вышла замуж за миллионера.

Джон так и остался холостяком. С годами пришли успех, деньги, но ему хотелось чего-то большего для утверждения собственной личности. Например, оказать помощь своей Родине, которую он когда-то с такой легкостью покинул. Но мечтал вернуться домой.

Он хорошо знал цену «американской демократии». Если бы обратился в советское посольство с просьбой о возвращении в СССР, его тут же выгнали бы с престижной должности в министерстве, а потом начались бы преследования не только его самого, но и друзей, знакомых, коллег по работе.

Джон был первым человеком на американском континенте, который ввел молодого военного разведчика в обстановку.

«Я искренне благодарен ему, – скажет с годами Иван Павлович. – Он подробно и точно охарактеризовал крупных государственных деятелей США, их связи в промышленных кругах, раскрыл секреты американской политической кухни, главных „поваров“ на ней, кто за ними стоит, и чьи интересы они защищают, что скрывается за яркой вывеской свободы и демократии.

Важными и весьма перспективными были его рассказы о русской колонии в Вашингтоне: где собираются эти люди, о чем говорят, каких взглядов придерживаются.

От него я узнал о судьбах многих выдающихся русских ученых, оказавшихся за океаном и внесших выдающийся вклад в развитие американского общества: ученый-химик Игнатьев, архитектор Сорокин, конструктор вертолетов Сикорский, создатель самолетов Северский, электронщик Сарнов».

Джон, пользуясь своим высоким положением в министерстве и в партии, добывал очень ценные материалы по военно-политическим и экономическим вопросам.

Однако надо сказать, что найти подобных Джону людей в США оказалось не просто. Американцы были столь оболванены официальной пропагандой, что в каждом русском видели шпиона. Кто-то, узнав, что Иван из Советского Союза, шарахался от него как черт от ладана, но были и другие «тихие американцы». Встречу с таким он запомнил на всю жизнь.

Как-то тщательно проверяясь на маршруте, нет ли за ним слежки, Иван Павлович заглянул в бар. Оглядевшись, попросил разрешения у одиноко сидящего американца разделить с ним компанию. Тот согласился. Выпили. Завязался разговор. Собеседник спросил, кто он, откуда. Иван представился как сотрудник аппарата советского военно-морского атташе. Новый знакомый изменился в лице, неожиданно вскочил и громко, перекрикивая шум, взвизгнул:

– Господа! Среди нас русский шпион. Прошу лично познакомиться и высказать свое мнение по поводу того, что мы думаем о нем.

Что тут скажешь? Это был удар под самый вздох. Сакулькин поначалу растерялся, но, быстро собравшись, ответил американцу так же громко и уверенно.

– Господа! Мой собеседник прав, за десять минут беседы мне удалось выторговать у него за миллион долларов миниатюрный бритвенный прибор. Готов закупить у присутствующих в зале и другие предметы домашнего обихода.

В зале раздался хохот, хлопки аплодисментов. Иван оказался в центре внимания. К нему подходили американцы, жали руку, выражали симпатию, некоторые извинялись за бестактность соотечественника.

Потом подошел высокий американский сержант, представился солистом армейского хора и на ломаном русском языке исполнил «Катюшу». Обстановка разрядилась.

Однако засиживаться в баре было недосуг, так как Иван знал: наряду с нормальными людьми найдутся и такие, как его недавний собеседник, которые быстро сообщат о нем в ФБР. Он попрощался с окружающими и покинул бар.

Поиск источников развединформации, изучение их, разработка, вербовка в чужой стране – это всегда хождение по краю пропасти. Особенно если ты молод, горяч и недостаточно опытен.

Хаживал по краю такой пропасти и капитан-лейтенант Сакулькин.

Однажды в ресторане «Макдоналдс» он познакомился с американским сержантом и его женой. После приятной беседы супруги пригласили выпить по кружке пива в одном из ночных клубов. Они предложили следовать за их машиной. На улице уже было темно, и Иван, доверившись новым знакомым, заехал вслед за ними на территорию какой-то воинской части. Правда, поначалу он в темноте ничего толком не разглядел и догадался об этом, лишь оказавшись в сержантском клубе, где веселилась военная молодежь со своими подружками.

Сакулькин попытался объяснить, что ему запрещено посещать военные объекты и поход в бар может закончиться самыми печальными последствиями для обоих. Однако сержант никакие уговоры не принимал. Ему просто хотелось угостить этого симпатичного русского. И только после того как в клубе завязалась драка и вскоре должна была приехать военная полиция, жене сержанта удалось уговорить его покинуть помещение. Уезжая из части, они услышали вой подъезжающих к клубу полицейских машин.

Впоследствии с сержантом и его женой у Ивана сложились доверительные отношения, и они, встречаясь, под общий хохот, поднимали тост за провидение Божье, избавившее их от лишних хлопот.

С одним из будущих агентов Ивана Павловича познакомил… его двухлетний сын. А случилось это так. Чета Сакулькиных вместе с маленьким сыном приехала в магазин за продуктами. Увлекшись выбором фруктов, они потеряли из виду сына и бросились его искать по огромному супермаркету. К счастью, вскоре увидели своего ребенка. С ним пытался заговорить какой-то американец. Подойдя к ним, Сакулькин извинился за оплошность и объяснил, что он работник советского посольства, а его сын не говорит по-английски.

Американец внимательно выслушал взволнованного отца, понимающе улыбнулся и протянул Ивану визитную карточку. Попросил навестить его. Сказал, что будет рад пообщаться. Сакулькин отметил: американец говорил вполне искренне и заинтересованно.

Через некоторое время Иван Павлович, прихватив бутылку «Столичной», банку икры, приехал по указанному в визитке адресу.

Хозяин был дома. Он с радостью принял гостя. Достаточно большая квартира напоминала скорее не жилище, а склад радиоэлектронной аппаратуры. Сомнений не было: новый знакомый занимался именно тем, что написал в своей визитке – «свободный торговец радиотоварами».

Они с удовольствием выпили по рюмке водки, и хозяин поведал грустную историю своей жизни. Нет, он не всегда торговал радиоэлектроникой. Прежде занимал ответственные посты, имел влиятельные связи как в правительственных, так и в промышленных кругах (впрочем, как заметил он, связи эти поддерживает и поныне) и был даже знаком с президентом США.

А потом он приобщился к выпивке. Его уволили с работы, от него ушла жена, и теперь он торгует радиотоварами.

Иван Павлович, откровенно говоря, не очень поверил рассказу нового знакомого, особенно насчет знакомства с президентом. Мало ли чего наговорит человек под рюмку водки.

Выпили по второй, третьей. Собеседник хмелел. Он стал рассуждать на политические темы. Сказал, что ему вовсе не нравятся коммунисты, и завел весьма популярную среди американцев антисоветскую песню. Иван категорически не соглашался с хозяином дома. Не стесняясь, заявил, что тот, как и многие в США, зомбирован прессой, которая однобоко и агрессивно пишет об СССР. «Свободный торговец» умолк и внимательно слушал Ивана, потом как-то сразу отрезвел и неожиданно предложил показать документы. Сакулькин показал.

Американец внимательно изучил их, и, видимо, убедившись в подлинности, попросил прощения за весь этот спектакль.

– Что делать, меры предосторожности не лишние. Мне очень не хочется, чтобы на вашем месте оказался агент ФБР, – сказал он.

Сакулькин ответил, что очень хорошо его понимает, и разлил водку по рюмкам.

Новый знакомый вытащил из стола альбом.

– Прошу, – и он открыл нужную страницу. Вот я, а вот президент США. А это госсекретарь. Ведь, скажите правду, вы не очень поверили в мои байки.

«В проницательности этому человеку не откажешь», – подумал Иван, разглядывая фото.

– Я был разведчиком. Много лет работал в Европе. Судя по-моему окружению, работал не плохо.

Действительно, фотоархив «свободного торговца» был очень убедителен, и у Ивана не осталось сомнений в том, что все сказанное ранее правда.

Последний тост был за дружбу. При расставании хозяин дома вручил Ивану увесистый пакет и сказал:

– Если что-либо из содержимого понравится тебе или твоему начальству, – и он ткнул пальцем вверх, – готов приобрести любую интересующую вас вещь. Поверьте моему опыту, здесь много замечательных поделок.

Возвратившись в аппарат атташе, Сакулькин внимательно изучил подарки «свободного торговца». Он и вправду не обманул. Тут действительно было много «замечательных поделок», и в первую очередь каталоги крупнейших американских фирм, поставщиков Пентагона. В дополнение к подаркам его новый знакомый, видимо в подтверждение полезности их будущего сотрудничества, приложил техническое описание новейшей радиолокационной станции.

Конечно, работа советских военных разведчиков в США состояла не только из многочисленных встреч, знакомств, общений, из которых потом вырастали доверительные отношения, дружба, вербовки. Важнейшей заботой было изучение театра военных действий. Для этого офицеры Вашингтонской резидентуры совершали регулярные поездки по стране.

Делать это было непросто. Ведь режим передвижения сотрудников советских учреждений регламентируется Госдепом США. В каждом штате есть закрытые для посещения районы, вокруг городов Вашингтон, Нью-Йорк и Сан-Франциско установлены 25-мильные зоны. Любой выезд за пределы этой зоны классифицируется как поездка по стране. Необходимо предварительное уведомление.

Словом, американцы устраивали всевозможные препятствия для передвижения советских военных атташе и офицеров их аппаратов по стране. Что ж, приходилось преодолевать эти препятствия.

В апреле 1956 года старший помощник военно-морского атташе подполковник Сергей Федоров и офицер аппарата капитан-лейтенант Иван Сакулькин, получив разрешение Пентагона, вылетели в город Сиэтл. Там арендовали автомобиль и три недели путешествовали по штатам Вашингтон и Орегон. При этом заявленный маршрут не нарушали и никуда от него не отклонялись. Тем не менее их поездка наделала много шума и стала причиной для обсуждения в Конгрессе США.

Чтобы понять, чем же были возмущены конгрессмены, приведем отрывки из речи сенатора из Вашингтона Уоррена Дж. Магнасона.

«Господин председатель! – возмущался Магнасон, – я обращаю внимание Конгресса на ситуацию, которую считаю очень необычной…

В моем штате в течение последней недели произошел ряд событий, которые наглядно продемонстрировали вопиющие недостатки в нашей системе безопасности. Двое военных атташе, не обыкновенные русские гости, а военные атташе из посольства СССР, лица, интересующиеся вопросами обороны, появились в северо-западных районах Тихоокеанского побережья США, имея при себе разрешение Госдепартамента. Их имена подполковник Федоров С. С. и капитан-лейтенант Сакулькин И. П.

В ходе поездки русские посетили районы расположения наиболее важных военных объектов США.

Сперва они побывали в Сиэтле, где выпускаются стратегические бомбардировщики Б-52 и где можно найти всю техническую документацию и другие данные, связанные с его разработкой и производством… Б-52 является одним из самых современных и секретных американских самолетов.

Они прибыли в Сиэтл, объехали завод „Боинг“ и другие объекты, которые не мог бы посетить без санкции военных не только обычный американец, но даже сенатор.

Далее русские перебрались через залив Бремертон. И этот город, по непонятной причине, для них оказался открытым, хотя здесь находятся крупнейшая в мире военно-морская верфь, основная ремонтная база ВМС США и наибольшее количество кораблей и судов на консервации.

В Бремертоне они, по-видимому, взяли лодку и обошли на ней всю акваторию верфи.

Затем русские атташе изъявили желание посетить ряд мест в графстве Китсэп, куда не заезжают обычные туристы, а также Бангор и Кипорт. В Бангоре размещен один из крупнейших складов боеприпасов, Кипорт является крупным научным и промышленным центром, где осуществляется разработка и производство торпед.

Я не знаю, были ли русские на самих объектах, но они, безусловно, имели возможность изучить все, что с ними связано. Так, по поступившим данным, они скупали все карты, которые смогли найти, для чего даже вступили в ассоциацию „ААА“, что совсем не обязательно, так как эти карты можно приобрести на любой заправочной станции.

Далее военные атташе арендовали автомашину и направились через графство Кинг на север в графство Снохомиш… Там развернута секретная мощная радиостанция, обеспечивающая связь в пределах всей тихоокеанской зоны.

Понимая, что они не смогут проехать через графство Китсэп на автомашине, русские пересекли его на автобусе, а затем вновь арендовали автомобиль и продолжили путешествие на север. По пути они имели возможность наведаться в район базы ВМС Уйтби Айленд, где проводится обработка секретных методов ведения боевых действий флота и авиации».

Когда в резидентуру доставили текст речи сенатора и офицеры сделали перевод, Сакулькин убедился, что Магнасон, конечно же не без помощи спецслужб, достаточно хорошо отследил маршрут их передвижения.

Действительно, после базы Уйтби Айленд они поехали в Беллингхэм, потом в Колумбию. Там большое количество дамб, плотин, завод по производству алюминия. Далее был полет в Такому, один день в Бремертоне. Что ж, сенатор верно подметил, что «ни один человек, который едет в эту живописную местность, не выберет такого места, как Бремертон, так как, кроме нашей крупнейшей военно-морской базы, там ничего нет».

Следующим пунктом назначения стал Порт Очард. «Интересно, почему два советских военных атташе захотели посетить маленькое местечко Порт Очард, находящееся в 3000 миль от Вашингтона?» – вопрошал сенатор.

Он еще долго перечислял местечки, городки, острова, через которые пролегал путь советских офицеров. Закончил Магнасон свою речь словами: «Определенно, их поездка была самой вызывающей из когда-либо предпринятых поездок по США этой категорией лиц».

Потом оповестил Конгресс, что по поводу инцидента обратился с письмом в Госдепартамент, в Министерство обороны, в Министерство юстиции и, конечно же, в ЦРУ.

Разумеется, выступление Магнасона сопровождалось многочисленными публикациями в прессе. Ситуация была неприятная и по оценкам посольства могла закончиться для Федорова и Сакулькина высылкой из США. Однако ничего этого не случилось. Госдеп все взял на себя, правда, закрыл на длительное время штат Вашингтон для посещения советскими представителями.

Однако эта шумиха не остановила разведчиков. Поездки продолжались. Во всяком случае, Сакулькин успел посетить 30 штатов из пятидесяти. Понятно, что совершались они не ради американских красот.

…Весной 1958 года завершилась первая зарубежная командировка Ивана Сакулькина. Случилось так, что билетов туристического класса не оказалось, и ему было дозволено совершить возвращение из США в Европу первым классом на знаменитом морском лайнере «Куин Элизабет».

Шесть дней пути, и корабль пришвартовался во французском порту Шербур. Оттуда по железной дороге в Москву. В Центре Иван Павлович долго не задержался. Уже через полтора года он помощник, а потом и старший помощник военного атташе в Великобритании. Это будет его вторая командировка. Потом третья и четвертая, опять в США.

По возвращении из последней командировки контр-адмирал Иван Павлович Сакулькин возглавит управление в ГРУ Генштаба.

В 1991 году уйдет в отставку.

Хождение за три границы

В кабинете инженера авиабазы «Анадырь» зазвонил телефон.

– Товарищ старший лейтенант, докладывает дежурный по КП.

– Да, слушаю, – ответил инженер Василий Ловчиков.

– На подлете полк Мясищевых.

– Не понял?

– Вы меня слышите? – Дежурный надавил на голос. – Через десять минут самолеты будут над нашим аэродромом.

– Да как же это? – выдохнул в трубку Ловчиков.

Трубка молчала.

– Начальнику штаба доложили?

– Пытались несколько раз. Телефон не берет. Дежурный по части не знает, где он.

– Твою мать! – выругался Ловчиков.

– Даем посадку? – уточнило КП.

– У нас что, есть выбор?

Через десять минут, как пообещал дежурный по КП, первый бомбардировщик М-3 стал заходить на посадку.

Что-то не сработало в отлаженном армейском механизме, произошел сбой. Обещали одно время прибытия, а на деле вышло другое.

В тот день рано утром командир авиабазы вызвал к себе инженера Ловчикова.

– Значит так, – сказал он. – Остаешься за старшего инженера. За меня будет начштаба. Мы летим в Маркино проверить запасной аэродром. Остальное ты знаешь.

Командир и старший инженер сели в машину, хлопнули дверьми, укатили. К прилету Мясищевых обещали вернуться. Но теперь, судя по всему, вернутся только к отлету. В лучшем случае.

«Ладно, – подумал Ловчиков, – примем. Не впервой».

Действительно, авиабаза постоянно принимала, обслуживала и отправляла самолеты. В том числе и лайнеры гражданской авиации. Правда, такого количества самолетов одновременно авиабаза не принимала никогда прежде. Впрочем, со времен Второй мировой войны и обстановки такой даже в кошмарном сне присниться не могло. Стоял октябрь 1962-го. В разгаре – Карибский кризис.

…В середине мая Генеральный штаб разработал план проведения секретной военно-стратегической операции. Название ей дали «Анадырь». Почему «Анадырь», теперь уже трудно установить. Возможно, хотели отвлечь внимание главного противника США от броска на Кубу. Ведь переместить предстояло крупную группировку войск, оружия, техники. Что, кстати говоря, удалось сделать весьма успешно.

Впрочем, есть и другое мнение. К началу 60-х годов СССР окружили натовскими базами. Только что в Турции, считай у нас под носом, установили ударные комплексы средней дальности «Юпитер». А чем могли ответить мы? Да, по существу, ничем. Ведь неспроста на одном из совещаний самого высокого ранга генеральный конструктор Сергей Павлович Королев сказал: «На случай ядерной войны оружия у нас нет».

В какой-то мере палочкой-выручалочкой могла стать дальняя авиация, а аэродромом подскока авиабаза «Анадырь». С помощью которой мы и могли нанести ответный ядерный удар. Самолеты, стартовавшие с ее взлетной полосы, были способны доставить атомное оружие на территорию противника. И потому у базы была своя исключительно важная задача: принять эти самолеты, подготовить их к дальнейшему полету, осуществить заправку топливом, оснастить ядерными бомбами и отправить в дорогу. И вот теперь флагман авиагруппы заходил на посадку.

«Поскольку на меня были возложены обязанности старшего инженера по авиационно-инженерной службе, – вспоминает Василий Ловчиков, – то за прием, посадку самолетов и дальнейшие работы отвечал я. В подчинении – начальник группы и два инженера – по электрооборудованию и по вооружению. Все трое со средним техническим образованием. У меня высшее, да к тому же я был секретарем партийной организации.

В общем, первый самолет идет на посадку. А у М-3 авиаконструктора Мясищева шасси велосипедное, размещено под фюзеляжем, а также выдвигается из-под крыльев. И надо же такому случиться, у этой машины не вышло колесо из-под правого крыла. Самолет срезал фонари вдоль взлетно-посадочной полосы и вылетел в тундру. А вес-то огромный, 300 тонн. Прибегает начальник группы обслуживания с круглыми глазами: „Что будем делать, инженер?“»

А самолеты уже над аэродромом, ходят по кругу. Топливо кончается, им надо давать посадку, но первая машина перекрыла полосу.

Что тут скажешь? Старший лейтенант Ловчиков в далеком Анадыре попал в поистине фронтовую обстановку. Страна на грани третьей мировой. Бомбардировщики должны быть обслужены и подготовлены к взлету с ядерным оружием, поскольку команда «стартовать» могла прозвучать в любую минуту. Вместо этого они кружат над аэродромом. А перед Ловчиковым стоит испуганный начальник группы с извечным русским вопросом «Что делать?»

– Садимся в машину и на взлетку! – решает Ловчиков.

По дороге выясняется, что с техническими возможностями авиабазы тяжелый бомбардировщик удастся вытащить часа через два. И это самый оптимистичный прогноз.

Однако в бочке дегтя была и ложка меда: самолет съехал с полосы уже в конце пробега и перекрыл рулежную дорожку.

– Главное сесть они смогут? Хватит ВПП до рулежки?

– Должно хватить.

Разговор их прервал резко затормозивший автомобиль. Водитель показал вперед, через переднее стекло. На выезде стоял часовой с автоматом. Он вскинул руку и выразительно снял с плеча оружие.

– Ну, ты посмотри, шустряки, – выругался за спиной начальник группы, – уже караул выставили.

– Служба у них такая, – вздохнул Ловчиков, вылезая из уазика.

Часовой, который перекрыл дорогу, принадлежал подразделению спецвооружения. База, на которой хранились ядерные боеприпасы, находилась рядом, но даже офицеры, прослужившие тут не один год, мало что о ней знали.

Перед посадкой самолетов караул базы перекрывал все подходы к машинам, и ядерные бомбы доставлялись на аэродром. Теперь наступил такой момент.

Ловчиков попросил позвать командира. Когда тот вырос из-за спины часового, коротко сказал:

– Видишь самолеты?

– Вижу.

– У них горючка кончается.

– А тот самолет в конце полосы наблюдаешь?

Офицер кивнул.

– Его вытаскивать надо. Ох, тяжелая это работа, из болота тащить бегемота. Понял? Тогда быстро убирай оцепление. Ваше время еще не пришло.

Оцепление убрали. Самолеты пошли на посадку. К счастью, все закончилось благополучно. Бомбардировщики приземлились, и специалисты базы начали их осмотр, фиксировали отказы технических средств, старались устранить их быстро и качественно.

Но, как говорят, беда не приходит одна. Не успел Ловчиков распрощаться с начальником группы обслуживания, как с тем же вопросом прибежал капитан, начальник службы горюче-смазочных материалов.

– У нас заправщики десятитонные?

Василий усмехнулся, ну и вопросы задает гэсээмщик. Конечно, десятитонные.

– А в каждый самолет надо закачать по сто тонн топлива. Да мы месяц качать будем!

– За месяц американцы от нас и тряпок не оставят. Ну и какой выход?

– Выход есть… – замялся капитан, – но он, как бы это помягче сказать…

– Говори, как есть. Тоже мне дипломат выискался.

– Я бы его назвал… расстрельным, Вася.

Гэсээмщик почесал в затылке и начал объяснение. Оказалось, под все стоянки самолетов уже подведен топливопровод, но он не принят в эксплуатацию госкомиссией. То есть запускать его в работу нельзя.

Ситуация, откровенно говоря, была безвыходная: не сумей он заправить – трибунал. Отдай команду задействовать трубопровод… А если там какая неполадка, недоделка, к примеру, вода попадет в топливо, и дальний бомбардировщик, не дай Бог, потерпит катастрофу… Тоже трибунал. Выходит, куда ни кинь, везде… трибунал.

– Вот что капитан, – сказал Ловчиков, – ставь свой десятитонник-заправщик, прокачивай трубопровод, но через каждую тонну снимай отстой. Если увидишь воду – заправлять не будем, если керосин – запускаем трубопровод.

– Без госкомиссии?

Василий взглянул на начальника ГСМ: ну что ему ответить?

– Я твоя госкомиссия… – сказал он глухо, едва слышно. – Да и еще. На каждый заправочный выход поставь вместо одного два фильтра.

Так и сделали. Трубопровод прокачали. К счастью, воды в топливе не оказалось. Самолеты заправили. И тут нежданно-негаданно появился начальник штаба. Напористый, уверенный. Издали хорошо поставленным командирским голосом окликнул Ловчикова.

– Как у нас тут дела, инженер? Все путем?

– Путем! Только без тебя. Где был?

Волна обиды и злости подкатила к горлу. Начштаба, видимо, не ожидал такого напора, в первую минуту растерялся, не зная, что и сказать.

В такие моменты Василий не смотрел ни на звания, ни на должности. Будь ты хоть полковником, хоть генералом, неважно, сколько у тебя звезд на погонах, главное другое, как ты поступил. Бежал со своего капитанского мостика, спрятался от ответственности, переложил ее на чужие плечи, а теперь вылез и решил покомандовать. Именно такой человек стоял сейчас перед ним: облеченный властью, старший по званию, но трус. И этим все сказано.

У Ловчикова уже встречалось в жизни нечто подобное. Несколько лет назад, во время службы в Быхове, что в Белоруссии, где дислоцировался их гвардейский полк морской авиации, устроили учения. Руководил учениями сам министр обороны.

Незадолго до этих событий командира полка Руденко назначили замом комдива, а часть возглавил подполковник Павловский, кстати говоря, племянник генерала армии Павловского.

«Руденко был блестящий командир, – вспоминает Ловчиков, – а Павловский не считался ни с чем, рисковал, рвал тельняшку, лишь бы стать генералом. И вот поднимают полк, большие учения, министр. Самое время показать себя.

Полку поставлена задача: в определенной точке осуществить бомбометание. Но не простое бомбометание, а сброс, как говорили тогда, изделия, то есть атомной бомбы. Разумеется, бомбы не было, ее заменял имитатор, но ответственность все равно огромная. Кому доверить выполнение? Конечно же комполка Павловскому. А штурманом у него был Герой Советского Союза майор Капустин.

Несмотря на это, бомбу с первого захода они не сбросили, получилось только со второго раза. А признать свой просчет не желают. Духу не хватает. Прилетели и в докладных пишут, что отказал бомбоприцел. Значит, виноват лейтенант – инженер Ловчиков. Рассчитывали, что я промолчу, утрусь.

Я говорю: „Извините, если бы прицел отказал, вы бы и во второй раз не сбросили. Давайте разбираться“. Чувствовалось, что разбираться им ох как не хочется. Но что поделаешь, пошли на стенд.

Пришлось разложить все по полочкам и указать, где и когда ошибся майор Капустин. Да герой, да штурман полка, но ошибся: не отдал рукоятку от себя, не включил сервомотор, и все зависло».

Закончив разбор, лейтенант Василий Ловчиков без тени сомнения подвел итог, глядя на своих командиров Павловского и Капустина. «Извините, но на себя я это брать не буду!» – сказал он.

О, надо было видеть лица начальников. Они резко развернулись и покинули стенд.

Стоявший за спиной у Ловчикова подполковник из штаба авиации военно-морского флота только крякнул от удовольствия.

– Однако, круто ты с ними, лейтенант. Но поделом им.

Потом этот подполковник, вернувшись в Москву, позвонил начальнику Ловчикова в Калининград:

– Вы присмотритесь к парню. Он дело знает и шею не гнет подобострастно перед начальством.

Так что опыт общения с подобными начальниками у Василия Ловчикова был.

…Тем временем начальник штаба, придя в себя, пошел в атаку:

– В чем дело, товарищ старший лейтенант?

– Да в том, что я принимаю решения, которые должны принимать вы!

Дальше Ловчиков объяснил начштаба и про самолет на взлетной полосе, и про десятитонники-заправщики, и про пущенный по его приказу без госкомиссии трубопровод. Объяснял ясно и четко, хотя и несколько горячо. Майор молчал.

А потом он дождался сообщения, что дальние бомбардировщики с их заправкой благополучно вернулись на свой аэродром, и пошел домой. На душе было тяжко и муторно.

Переступив порог, он с трудом стянул с себя сапоги, снял шинель и спросил жену:

– Галя, где-то у нас был спирт.

…Командир авиабазы «Анадырь» и начальник штаба за успешно проведенную операцию получили благодарности. Старший лейтенант Василий Ловчиков не получил ничего.

Но вскоре его вызвали в Благовещенск, в штаб корпуса. И то, что случилось с ним дальше, стало лучшей наградой.

«Чтобы тебя не съели аборигены»

Беседовал с ним капитан 2-го ранга. Улыбчивый, интеллигентный. Накануне разговора Василию шепнули, мол, это офицер из Москвы, из Главного разведывательного управления. Отбирает кандидатов в дипломатическую академию.

– Давай, Вася! Хоть ты из этой анадырской дыры в дипломаты выберешься, – напутствовали его знакомые штабисты.

Ловчиков слушал и не верил: Москва, дипакадемия, работа за границей. Пока не вмещалось все это в голове. Оказывается, правда. Капитан 2-го ранга задал несколько вопросов, а потом сказал:

– Василий Дмитриевич, мы изучили ваши дела и предлагаем вам обучение в Военно-дипломатической академии.

Ловчиков дал согласие, но откровенно говоря, его терзали сомнения: ну какой из него дипломат, разведчик, сможет ли он, осилит ли?

На базе в Анадыре каждый воспринял эту весть по-своему: кто-то радовался, кто-то завидовал.

Начальник строевого отдела капитан Петухов любил подкатить с вопросом:

– Вась, а ты знаешь, что это такое и с чем его едят?

– Знаю, конечно, разведка…

– Да нет, Василий, забросят тебя в Африку, и главная задача будет, чтобы тебя не съели аборигены.

Старший инженер авиабазы успокаивал по-своему:

– Да ты особо не трепыхайся. Все равно не сдашь. Там знаешь, какие экзамены? У-у! Три десятка машин покажут на экране и попробуй, запомни номера. Или толпа людей, опиши подробно, во что одеты, обуты. Вот то-то!

Такие речи, признаться, было обидно слушать, тем более что Ловчиков твердо знал: он сдаст экзамены и поступит в академию.

И, действительно, сдал и с победой возвращался обратно. Жена потом рассказывала, что, когда встречали самолет, на котором прилетал Василий, поспорили. Супруга верила и надеялась, что муж привезет ей цветы: большой красивый букет. На что офицеры улыбались: «Галина, ну какие цветы! Он водки привезет, московской, вкусной „Зубровочки“».

Каждый ждал свое: жена – цветы, сослуживцы – «Зубровку». В Анадыре была и своя местная «Зубровка», но очень уж поганая на вкус. То ли вода здесь была непотребная, то ли местный спиртзавод варил столь некачественное пойло, но потреблять его было невозможно. И потому всем улетающим в командировку на Запад заказывали качественной водки.

Когда Василий появился на трапе самолета, встречающие расхохотались: в одной руки у него был большой букет цветов, а в другой тяжелая сумка, нагруженная спиртным.

Ох и сладкая оказалась московская «Зубровка» на проводах инженера Ловчикова.

А вскоре пришел вызов в академию. Василий уже укладывал чемоданы, чтобы отбыть в отпуск, потом приступить к занятиям. И тут его вызвал командир авиабазы. По дороге в штаб Василий терялся в догадках: зачем он понадобился командиру? Может, хочет пожать руку на прощание. Да вроде вчера уже пожал, и не один раз. А больше чего с него возьмешь, как говорят, отрезанный ломоть.

Но, как оказалось, командир думал своем иначе. На носу у него были учения, которыми руководил министр обороны, и личному составу авиабазы предстояло принять в них активное участие. Но Ловчикова, знамо дело, заменить некем.

Командир долго уговаривал его, и в результате Василий провел свой отпуск на аэродроме, на учениях. Зато родная авиабаза не ударила лицом в грязь, показала слаженную, грамотную работу и получила высокую оценку командования.

А Ловчиков прилетел в Москву из Анадыря накануне начала учебного года в академии. Приняли его на 2-й факультет, который между собой слушатели называли «крышевым». Это означало, что после обучения предстояло работать за границей под прикрытием какой-либо дипломатической, торгпредовской или корреспондентской должности. Язык ему достался английский. Прежде, в школе, в высшем военно-морском радиотехническом инженерном училище он учил немецкий. Так что пришлось начинать с нуля.

Готовился по окончании академии в командировку в Норвегию, но судьба распорядилась по-своему. Уже во время государственных экзаменов его пригласили в 1-е европейское управление ГРУ и предложили поехать в Голландию. Должность прикрытия – инженер торгпредства. Разумеется, он согласился, прошел стажировку в одной из организаций Министерства внешней торговли и отбыл в Амстердам.

Руководителем разведаппарата в ту пору был Иван Студеникин.

«Иван Яковлевич, – вспоминает Ловчиков, – многому научил. Работать было сложно. Мне дали всего месяц для подготовки „по крыше“. Новая область деятельности, заграница. Контрразведка сразу начала прощупывать.

Студеникин мне говорит: „Давай-ка ты садись на красный „Москвич“. Был такой в торгпредстве, заметный, как светофор. Судя по всему, это сбило с толку контрразведчиков. Ну что это за разведчик на таком ярком автомобиле?

Голландия, конечно, потрясла. Едешь, поздняя осень, а трава на лугах зеленая, коровки пасутся. Домики, как игрушечные. Но это внешняя сторона. А на самом деле было очень тяжко. Строить отношения с голландцами трудно. Они же западники, натовская страна. Нас врагами считали. И тем не менее у меня были на связи источники“.

Надо сказать, голландская командировка Василия Ловчикова оказалась весьма плодотворной как по крышевой деятельности, так и по добыванию образцов и документации.

Если говорить о его работе в торгпредстве, то ему удалось продать в Голландию наши ЭВМ „Минск-2“, а потом и „Минск-22“, которые производились в Белоруссии. Хотя мы значительно отставали от Европы в производстве электронных приборов. Достаточно сказать, когда в СССР производили ЭВМ второго поколения на полупроводниках, в Голландии уже вовсю работали компьютеры третьего поколения на интегральных схемах.

В те годы в Ловчикове проявился истинный талант импортера. Ну как, например, в тех же Нидерландах развернуть продажу наших фотоаппаратов, часов, которые значительно уступали по качеству местным изделиям. Но это удавалось сделать Василию Дмитриевичу. Прежде в страну из Советского Союза поступало в год около пяти тысяч часов. Он увеличил продажу почти в десять раз.

Однако важно не это. Ловчиков был разведчиком, и профессиональное общение под легендой торгпредского работника помогало ему органично входить в среду местных специалистов-электронщиков, производителей оптических приборов. А как известно, подобные приборы всегда имеют двойное назначение: в первую очередь военное, потом уж гражданское.

Знакомясь с голландцами и иными зарубежными фирмачами, Василий Дмитриевич свято соблюдал совет своего наставника – полковника Василия Денисенко, бывшего военного атташе в Швейцарии, завербовавшего в свое время генерала Жанмера. Василий Константинович вел их группу на выпускном курсе в академии. Так вот он всегда говорил Ловчикову: „Когда будешь работать за границей, главное не спеши, не горячись“.

И он не спешил. Бывая на выставках, знакомясь со специалистами, никогда даже намеком не проявлял интереса к военным вопросам. Потом, узнавая человека поближе, всесторонне изучив его, взвесив все за и против, приступал к разработке источника. Работа эта была во многом сходна с добычей золота. Огромное количество руды и малые золотники как результат труда.

Одним из таких золотников стал источник, получивший оперативный псевдоним „Дин“. Вот как о работе с ним вспоминает сам Василий Дмитриевич Ловчиков: „С „Дином“ познакомился на выставке. Я рассказал о нашей аппаратуре, он о своей.

„Дин“ работал в Амстердаме на одной из фирм, которая занималась электроникой. Узнав его получше, как-то сказал: „Сейчас в Голландии находится наша делегация из Советского Союза. Они просят приобрести кое-что из электроники, но я это сделать не могу“. На это „Дин“ ответил, что постарается помочь. И помог. Первую оценку „особой важности“ в Центре я получил за ценную документацию, как раз полученную от него“.

В справке, подписанной начальником управления вице-адмиралом В. Соловьевым в 1972 году, говорилось: „От агента „Дина“ получено большое количество технической документации, раскрывающей состояние и уровень развития научно-технических работ ведущих капиталистических государств в области производства электронных компонентов.

В частности, полученная от „Дина“ техническая документация по технологии производства интегральных схем позволила сэкономить большие материальные средства и наладить производство без предварительных научно-исследовательских работ“.

Впрочем, вербовка – это всегда хождение по тонкому льду. И результат может быть совсем не тот, на который надеешься. Об этом никогда не забывал Василий Ловчиков. Да и сама жизнь в Голландии, противостояние контрразведки не давали возможность расслабиться. Еще свежи были в памяти каждого оперативного работника события, когда арестовали и бросили в тюрьму их коллегу Владимира Глухова. Он работал в Нидерландах под крышей компании „Аэрофлот“. Его без предъявления обвинений, не представившись, несколько контрразведчиков грубо затолкали в машину и доставили в тюрьму, бросили в камеру. Держали в одиночке семь дней, допрашивали. Однако доказать вину разведчика не смогли и вынуждены были отпустить на свободу. Теперь, надо понимать, спецслужбы действовали более изощренно, и каждый неверный шаг мог привести в ту же камеру. И доказательства на сей раз найдутся.

А голландец, откровенно говоря, был очень привлекателен. Он работал в одной из фирм, которая специализировалась на разработке лазерного оборудования. Эта тема чрезвычайно интересовала Центр. В те годы ученые Советского Союза активно трудились над созданием отечественного лазера. Нужны были так называемые лампы накачки.

Ловчиков обратился к своему новому знакомому, попросил приобрести парочку образцов. Но тот оказался истинным бизнесменом. „Ну что это, две лампы? Ими заниматься не резон“, – произнес он разочарованно.

– А сколько можешь? – спросил Василий.

– Да сколько нужно!

– Хорошо, – согласился Ловчиков, – мы можем сделать и большой заказ, но ты как объяснишь его? Лазером занимается не так уж много стран, и, думаю, спецслужбы все тщательно отслеживают.

– Брось. Я генеральный директор фирмы, у меня сотни заказчиков. Всегда смогу „закрыть“ этот заказ.

Однако не смог. Получилось так, как и предупреждал Василий Дмитриевич. К фирмачу пришли из контрразведки, и дальше он уже работал под их контролем. Но ничего этого не знал инженер торгпредства Ловчиков. Теперь охота началась на него.

Как-то он ехал в Роттердам на встречу с тем же бизнесменом, однако, к счастью, вовремя заметил слежку. Тут же принял решение на встречу не выходить, свернул с маршрута, заехал якобы по делам торгпредства в одну, другую фирмы, обсудил там текущие дела и возвратился домой. Всю дорогу его вели контрразведчики. Слежка повторилась и на следующий день. И так неделю, вторую, месяц.

Василий Дмитриевич понял: что-то произошло. Но что? Почему его так плотно „пасут“? Вскоре появилась и разгадка. Ловчиков вместе с женой приехал в Роттердам. Однако с бизнесменом видеться не собирался, на встречу его не вызывал. И тут в одном из магазинов случайно (!?) столкнулся с ним лицом к лицу. Фирмач обрадовался, едва не обниматься бросился, стал предлагать различную аппаратуру. Разумеется, в этом списке были и лампы для лазера.

Однако в такие совпадения Василий не верил. Он мило попрощался с фирмачом и сказал, что доложит руководству о его предложениях. На том и расстались. Ловчикову стало ясно: его источник на крючке у спецслужб. Они и организовали им „неожиданное“ свидание в супермаркете.

…Летом 1971 года Василий Дмитриевич приехал в командировку в Москву. Неожиданно его вызвал к себе начальник управления адмирал Василий Соловьев.

– Знаете, – сказал он, – мы внимательно анализируем обстановку в Голландии и видим за вами с Любимовым слежка. Но он дипломат, а вам прикрыться нечем. Давайте-ка от греха подальше оставайтесь дома. Вы уже там четыре года, поработали хорошо. Теперь поработаете в Центре».

Что ж, сказано – сделано. Все это, конечно, неожиданно, но, как говорят, начальству виднее. Ловчиков ушел в отпуск, а когда вернулся, его назначили старшим голландского участка.

Через два года повторилась прежняя история, когда он готовился отправиться в Норвегию, а поехал в Голландию. Теперь ему предстояла командировка заместителем резидента в Берн. Василий Дмитриевич начал подготовку, стал «поднимать» порядком подзабытый немецкий язык, сдал экзамены. И тут новый сюрприз. Приглашает его начальник направления генерал Лялин и выдает новость.

– Принято решение направить вас в Женеву.

Ловчиков в первую минуту опешил от неожиданности:

– Михаил Амосович! У меня английский да вот немецкий вспоминаю. Французский – нулевой. Как же я там работать буду?

Генерал словно не заметил горячей тирады подчиненного.

– Там в резидентуре много проблем. Едете заместителем руководителя аппарата. Готовьтесь!

Василий Дмитриевич вышел из кабинета и лишь развел руками: видать, судьба у него такая, получать подобные сюрпризы. Только не знал тогда Ловчиков, что главный его сюрприз впереди, и имя ему – капитан Резун.

Продажный пес

Перед отъездом генерал Лялин наряду с общими задачами поставил Ловчикову и две персональные. Лично проверить двух агентов, ибо у Центра они вызывали подозрения. Возможно, их уже перевербовала контрразведка.

Один действительно оказался «липовым». А другой был жив, здоров, и даже рвался в бой, желал поработать.

Условные сигналы он получал по радио. Но радиоприемник у него был настроен таким образом, что принимал сигналы только на определенном расстоянии, например в границах самой Швейцарии.

Когда Ловчиков прибыл в Швейцарию, агента на месте не оказалось. Он уехал в командировку в Испанию. На этом, собственно, и сыграл Василий Дмитриевич. Решил в тайник заложить вызов на встречу и приказал одновременно послать слабенький сигнал по радио. Если агент выйдет на встречу, значит сигнал приняла контрразведка, поскольку в Испании он его услышать не мог.

На тайниковую операцию заместитель резидента Ловчиков взял с собой тогда не известного никому молодого оперативного офицера капитана Резуна.

«Задание у него было самое простое, – вспоминает Василий Дмитриевич. – Я сам все спланировал, подвез его, проверился. В резидентуре дал пустую пачку из-под сигарет, которую он должен был выйдя из машины, бросить в указанном месте под куст у дороги.

Выдели бы вы, что это было! У Резуна губы, руки-ноги тряслись, словно я вез его на расстрел. Из машины чуть ли не пинком выгонял».

Словом, как и просчитывал Ловчиков, контрразведка сигнал приняла, и агент вышел на встречу. А за ним, естественно, «наружка». Понаблюдав со стороны, Василий Дмитриевич и его коллеги сделали однозначный вывод: агент перевербован и работает под контролем местных спецслужб. Сомнения генерала Лялина подтвердились.

Тем временем резидент Иван Глазков поинтересовался у своего заместителя:

– Ну как первые впечатления о Резуне?

Ловчиков рассказал в подробностях и подвел итог:

– Знаете Иван Петрович, Резун очень слабый оперативник. Его еще учить и учить. Но самое сложное – он патологически труслив. Боюсь, что в будущем не сможет вести оперативную работу.

Глазков не согласился:

– Да, молод. Но у него уже есть выходы на двух человек: первый секретарь посольства ФРГ и заместитель главного редактора журнала.

– Первого секретаря, пожалуй, можно отбросить сразу. Огромный разрыв и в должностях, и в возрасте. Тут неизвестно, кто кого перевербует. Да, боюсь, и журналист ему не по зубам.

– Ну вот ты и займись Резуном, – сказал резидент.

Что ж, приказ есть приказ. Идею выйти на первого секретаря отмели сразу. Оставался журналист Фурлонг. Тогда еще никто не знал, что он опытный сотрудник спецслужб. Стали искать подходы. Резун представил его как заядлого нумизмата. Сказал, что и сам увлекается коллекционированием монет. «Ну что ж, хорошо. Начинай с нумизматики. Только не торопись, о каждом шаге докладывай и за пределы легенды не выходи», – так напутствовал молодого оперативника Ловчиков.

«При Глазкове, – вспоминает Василий Дмитриевич, – мы пошагово осторожно начали двигаться вперед. Однако вскоре приехал новый резидент генерал Борис Александров. Он был родственником помощника генерального секретаря ЦК КПСС Александрова. И они с женой приехали в Швейцарию отдыхать. Ему казалось, что резидент только указывает. А тут работать надо…»

О генерале Борисе Александрове надо сказать отдельно. О нем я много слышал от разных разведчиков. Родственниками высоких руководителей, сынками, зятьями, племянниками вряд ли кого можно было удивить в ГРУ. Их там водилось не мало. Привлекала их, конечно, не разведработа, а возможность красиво пожить за границей. Обычно представителей громких фамилий старались держать подальше от оперативной деятельности, но это не всегда получалось. Ну не отправишь же полковника, а тем паче генерала, каковым был Александров, завхозом или шофером. Соответственно званию приехал Борис Михайлович руководителем разведаппарата.

Сразу после появления в Женеве он немало удивил офицеров резидентуры. Сказал, что перед командировкой проанализировал деятельность аппарата и понял: здесь всего один настоящий разведчик – Резун, остальные так себе…

По меньшей мере странное заявление, тем более что Резун был молодым офицером, приехавшим за рубеж в первую командировку после окончания академии, совершенно не имеющий опыта оперативной работы. Его же коллеги отработали за границей не один год в разных европейских странах, имели немалые заслуги, боевые награды за успешную разведработу, и вдруг услышать такое. Но, как оказалось потом, это были еще цветочки.

«Как-то Александров приглашает меня, – рассказывает Ловчиков, – и говорит: „Вы тут, Василий Дмитриевич, явку подготовили. Давайте-ка съездим туда, посмотрим“. Не хотелось мне везти Бориса Михайловича, толку от него никакого, только лишний риск засветить явку. Но раз резидент настаивает, поехали. Показал. Александров удивился, как ребенок. Сам-то он никогда оперативником не был, этой работы не знает. „Значит, я буду сидеть вот здесь в кафе, там по улице будет идти агент, имея опознавательные признаки. Он зайдет за угол, и я усеку, есть ли за ним слежка. Здорово!“»

Ну как было по-детски не порадоваться вместе с резидентом. На обратном пути Александров и вовсе преподнес убийственный сюрприз. В автомобиле вдруг заявляет: «И когда у вас назначена встреча с агентом?»

Ловчиков остановил автомобиль, попросил резидента выйти из машины.

– Борис Михайлович! Машину же могут прослушивать. Она в гараже стоит, поставить прослушку раз плюнуть.

Что тут скажешь? Александров уже в генеральском звании познавал то, чему слушателей академии обучали на первом курсе.

Свои широкие оперативные знания Александров в полной мере обкатывал на Резуне. Видимо, ему было легче и удобнее общаться с неопытным офицером, который не всегда имел достаточно аргументов, чтобы противостоять неверным установкам резидента.

Александров все больше давил на Резуна. «Ты чего ерундой занимаешься, – говорил Борис Михайлович, – делай вербовочное предложение, проси документы».

Но оказалось, что не он, а ему уже сделали вербовочное предложение.

«Но Резун, – говорит Ловчиков, – об этом мне не доложил. Если бы предупредил, мы бы отправили его благополучно домой. Но он промолчал. А когда я уехал в отпуск в Москву, Александров вновь отправил его к Фурлонгу. И там Резуна добили.

Кстати, когда я заменял резидента и отправлял на встречу офицера, бывало, как на гвоздях сидел, пока тот не вернется. Сидишь, ждешь, ночь, за полночь. Встретишь, выслушаешь, подскажешь, как лучше отчет написать. А тут Александров его послал, а сам на какой-то прием укатил. Резун вернулся со встречи бледный, опущенный, три часа ждал резидента, но тот не появился. Все это потом в подробностях рассказал шифровальщик, который находился в резидентуре.

Это была пятница. Александров не вспомнил о Резуне ни в субботу, ни в воскресенье. Хватился только в понедельник, во второй половине дня. А его уже и след простыл»…

Тем временем Ловчиков, который проводил отпуск с семьей в санатории на Кавказе, возвратился в Москву. В управлении его встретил встревоженный генерал Иван Глазков. «Знаешь, у нас ЧП. Резун пропал вместе с семьей. Обстоятельства неизвестны. Туда вылетел начальник управления генерал Дубович. Готовься в дорогу. Мы отзываем Александрова, и ты срочно вылетаешь туда».

Так оно и случилось. В Женеве уже работал Дубович. Борис Николаевич встретил Ловчикова словами:

– Вот что, Василий Дмитриевич, сейчас сам понимаешь, из Центра пойдут запреты на работу. Но нам надо рассчитаться с агентами и все законсервировать. Главное – не сжечь офицеров и не провалить источники.

Легко сказать: не сжечь, не провалить, если Резун уже дает показания. Плюс был только в одном – предатель немного-то и знал. Офицеров резидентуры, конечно, выдаст, но до источников добраться у него кишка тонка.

Первую операцию по локализации предательских действий Резуна разработал и провел сам генерал Дубович с одним из офицеров резидентуры. Риск был большой, но иного не дано. К счастью, все прошло успешно.

Дубович вскоре улетел в Москву, а задачи по консервации агентуры и отправке оперативных офицеров на Родину были возложены на исполняющего обязанности резидента Ловчикова.

Василий Дмитриевич понимал: в первую очередь надо отправить тех сотрудников, которых лучше других знал Резун. Один из таких, назовем его Николай П., работал под крышей представительства «Аэрофлота». Он чаще других общался с предателем. И хотя Николай утверждал, что не сообщал Резуну никакой оперативной информации, ничего не говорил об агентах, душа у Ловчикова была неспокойна. Ведь офицеру предстояло провести встречу со своим информатором, вручить деньги за выполненную работу, обсудить вопросы консервации. А если он по наводке Резуна уже «под колпаком» у контрразведки? Это неминуемый провал. Еще один провал после бегства Резуна. Чем это могло закончиться для и. о. резидента, думается, объяснять не надо.

Но, как говорят в народе, глаза боятся, а руки делают. Ловчиков пригласил к себе офицера. «Слушай меня внимательно, – напутствовал он оперативника. – Контрразведка начинает работу в семь утра. Ты выезжаешь в шесть, останавливаешься невдалеке от дома, где живет агент. Багажник на ключ не закрываешь. Он выходит, перехватываешь его, чтобы не успел доложить в контрразведку, ежели связан с ней. Внезапность в данном случае штука полезная. Спрашиваешь, если ли что для тебя. Если есть, пусть сам несет, кладет в багажник и сразу забирает деньги. Пакет с деньгами обработаешь, чтобы не было отпечатков пальцев. Обговариваешь консервацию и дальнейшую связь в будущем, когда карантин будет снят».

Так и поступил Николай. Однако это был лишь первый этап операции. Ведь если агент все-таки работал под контролем спецслужб и доложил о раннем визите советского офицера, «контрики» сейчас роют землю носом. Теперь они готовы на любую провокацию. Так что Николаю по-прежнему грозит опасность. Впрочем, Василий Дмитриевич просчитал и такой вариант событий и продумал второй раунд.

В тот день в Женеву прилетел министр иностранных дел СССР Андрей Громыко. Вскоре он улетал обратно в Москву. Николай, как представитель «Аэрофлота», занимался своими обычными служебными заботами, а когда лайнер уже стоял, что называется под парами, поднялся по трапу… и отбыл на Родину. Тем более что ему, как представителю авиакомпании, было дано право такого экстренного отлета. Коим он и воспользовался.

Практически с каждым офицером резидентуры Ловчиков готовил и проводил подобную операцию. Вскоре все они благополучно возвратились домой. Сам он улетал, сдав должность новому резиденту. В последние недели контрразведка водила его плотно и неотступно. В один из дней, когда ехали со сменщиком и зашли в магазин, наружка их потеряла. И, видимо, это стало последней каплей.

На следующее утро его пригласила советский представитель при ООН в Женеве Зоя Васильевна Миронова и сообщила: вчера были люди из МИДа, они просили первого секретаря посольства Ловчикова покинуть страну.

– Что ж, я уже взял билеты на субботу на следующей неделе, – сказал Василий Дмитриевич.

– Да нет, рекомендовали убыть в ближайшую субботу, – сказала Миронова и добавила: – Я спросила, объявляют ли они вас персоной нон грата. Ответили отрицательно, но настаивали на отлете.

Как и настаивали местные власти, Василий Ловчиков отбыл на Родину.

«Не успел я сесть в самолет, – рассказывает Василий Дмитриевич, – как в эфире одной из радиостанций в Аргентине прозвучало сообщение: первый секретарь советского посольства Ловчиков выслан из страны за шпионскую деятельность. Диктор долго перечислял, чем я занимался в Швейцарии. Создалось такое впечатление, что перед ним лежал учебник, в котором были перечислены все функции разведки. И это оказалось мне одному под силу. Этакий суперразведчик!»

Однако тогда было совсем не до улыбок. Работа в Европе теперь для него закрыта. Предложили должность в азиатском управлении ГРУ. Однако начинать заново, в другом регионе Василий Ловчиков отказался. Знаний, опыта накоплено достаточно, и он попросился в академию.

Руководитель управления генерал Борис Дубович обратился к начальнику Военно-дипломатической академии. Тот дал добро. Вскоре полковник Ловчиков стал старшим преподавателем ВДА.

Работа эта ему нравилась. Он сделал три выпуска, защитил кандидатскую диссертацию. И тут в академии начали разворачивать новую кафедру. Полковнику Ловчикову предложили стать заместителем начальника кафедры.

– Знаете, Василий Дмитриевич, – сказал ему начальник академии генерал-полковник Мещеряков, – там дел непочатый край. Огромный пласт надо поднимать. Впрягайтесь, мы надеемся на вас.

И он впрягся. Сейчас вспоминает, когда пришел, на создаваемой кафедре был всего лишь тощий учебник из 6 глав да единственное пособие. А когда уходил, были уже написаны учебники, пособия, различные разработки, материалы и документы.

После увольнения в запас работал начальником отдела внешних экономических связей ОАО «Фазотрон». Объездил много стран. Ныне является профессором Военного университета.

Много лет Василий Дмитриевич пишет стихи. Из-под его пера вышло несколько поэтических сборников.

Небо войны, поле войны…

…Вечером 27 апреля 2012 года я услышал сообщение: в ДТП в Москве погиб офицер 45-го отдельного гвардейского орденов Кутузова и Александра Невского разведывательного полка специального назначения Герой России гвардии подполковник Анатолий Лебедь. Эту страшную весть невозможно было принять. Анатолий Вячеславович прошел афганскую войну, сражался на Балканах, защищая сербов, в 1999 году, когда Басаев напал на Дагестан, добровольно ушел на вторую чеченскую.

В августе 2008 года подполковник Лебедь участвовал в боевых действиях против грузинских вооруженных сил в Южной Осетии. За боевые отличия в этой операции одним из первых в России был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.

Президент Российской Федерации Дмитрий Медведев во время церемонии награждения в Кремле сказал: «Среди нас также находится офицер спецназа Воздушно-десантных войск Герой Российской Федерации Анатолий Вячеславович Лебедь. При проведении боевых операций он находился на острие атаки и неизменно демонстрировал примеры личного мужества».

Я знал Анатолия Лебедя, неоднократно с ним встречался в общежитии, в его скромной комнате под крышей. Иногда он заезжал к нам в редакцию журнала, чтобы поговорить, пообщаться.

В начале 2012 года мы созванивались с ним, собирались встретиться. И вот такая страшная весть.

…Признаться, когда я впервые услышал эту историю, не знал, как быть: верить, не верить? Вроде не вчера родился, темой разведки и спецназа занимаюсь много лет, людей видел разных, многим из них мужества не занимать, но чтоб такое… Cпас только авторитет рассказчика. Им оказался весьма заслуженный спецназовец, Герой России.

А началось все с телефонного звонка.

– Хочу вас познакомить с уникальным человеком, – сказал Герой России.

– Буду очень рад. А в чем его уникальность, можно узнать?

– Разумеется. На войне, в Чечне, ему оторвало ногу, вернее ступню, и он после операции вернулся в строй.

Закончив разговор, я позвонил знакомому военному хирургу. Тот внимательно выслушал меня и сказал:

– Это тяжелая травма. Инвалид. Вторая группа, железно.

Но еще до совета с хирургом я и сам предполагал нечто подобное и потому подумал: «Молодец, мужик! А еще больше его командиры, не выбросили, оставили в армии, служит, наверное, себе спокойненько в штабе».

На сто процентов был уверен, что этот офицер теперь штабной работник. Куда ж ему, бедному, податься с таким ранением, только в штаб или в военный вуз, обучать молодежь.

Собственно, это я и высказал звонившему. Но Герой России только рассмеялся в трубку.

– Какой штаб? Да он в составе разведгруппы в Чечне по горам-лесам бандитов гоняет.

– С оторванной ступней? На протезе?

– Именно так. Летом 2003-го ему сделали операцию, а зимой он с разведчиками 45-го полка ВДВ банду Гелаева преследовал. Одиннадцать суток в снегах, по горам…

Одиннадцать суток! Откровенно говоря, я был в растерянности. Суровая зима, горы, снега, бандиты Гелаева – и инвалид второй группы с оторванной ступней, на протезе, в составе разведгруппы спецназа.

Такое не каждому здоровому под силу. Вот и получалась какая-то совсем нереальная, скорее фантастическая, история. Может, пошутил герой? Но разве такими вещами шутят? В подтверждение этого телефонная трубка пророкотала геройским баском:

– Я ж вам говорил, уникальный мужик.

– А как зовут-то его?

– Лебедь. Майор Анатолий Лебедь.

* * *

…Он встретил меня у КПП батальона. Среднего роста, крепкий, с обритой наголо головой, одетый в камуфляж. Шел, едва заметно прихрамывая. Однако, если не знать о его ранении, не приглядываться, можно этого и не заметить.

На поводке держал собаку.

– Паштет, – представил он пса.

Оказалось, пес военный, приблудился к спецназовцам в Чечне, и Лебедь забрал его с собой, как говорится, на зимние квартиры. А кличку «Паштет» получил из-за любви к одноименному продукту из войскового пайка.

Майор, как и многие другие офицеры, живет на территории части, в общежитии, в небольшой комнатке. Условия – спартанские. Главные атрибуты – стол, кровать и спортивный уголок, если его так можно назвать, – наклонная гимнастическая доска, гантели. В тот день на доске лежал парашют.

– Прыгаете? – спросил я Лебедя.

– Прыгаем, – ответил он.

Вообще журналисту с майором Лебедем – мýка. На любой вопрос отвечает кратко, скупо, односложно – «да», «нет», «конечно». Когда я расшифровал записанную на диктофон нашу беседу, за голову схватился – как писать? А рассказать этому человеку о своем житье-бытье, военной службе, поверьте, есть что. Вот даже история с тем же парашютом. Это я потом от сослуживцев Лебедя узнал, что в батальоне сейчас осваивают новый тип парашюта. По своим характеристикам он значительно превосходит предыдущий, но десантника-первогодка на него не посадишь, нужна хорошая предварительная подготовка.

Как оказалось, такая подготовка у майора Лебедя есть, поскольку парашютным спортом он увлекается с юности и сегодня на его счету 840 прыжков (!).

Но ничего этого не рассказал мне Лебедь. Все у него вместилось в одно емкое слово: «Прыгаем».

С другой стороны, слово «прыгаем» для десантника звучит сегодня как музыка. Это значит живем, работаем, служим, занимаемся своим делом. Ведь совсем недавно на нашей памяти были иные времена, когда, по сути, не было ни службы, ни дела. Пережил такие горькие моменты и Анатолий Лебедь, но это отдельный рассказ, и он впереди.

А сейчас возвратимся в комнату майора. Как сказал бы об офицерском жилище персонаж популярного фильма «Иван Васильевич меняет профессию»: «хоромы не царские». Да и откуда им быть, царским хоромам, у современного российского офицера. Даже если это не простой офицер, а очень заслуженный. Как, например, майор Анатолий Лебедь.

А в том, что он именно такой, сомнений нет. В подтверждение этого в его комнатке в общежитии справа на стене висит примечательное фото: Президент России Владимир Путин вручает Золотую Звезду героя капитану Лебедю, а слева красуется сама Звезда в окружении многочисленных орденов и медалей.

Когда смотришь на «иконостас» Лебедя, понимаешь, и до мая 2005 года, когда в Кремле «За мужество при выполнении боевых задач в Чеченской Республике» ему вручили медаль «Золотая Звезда», он уже был Героем. По сути своей. По делам своим. А там высокому званию только придали официальный статус.

Нет, неспроста его товарищ по спецназу, который познакомил меня с Лебедем, сказал о нем – «уникальный мужик». Вот рядом с геройской звездой три ордена Красной Звезды и орден «За службу Родине в Вооруженных Силах».

– Эти за что? – спрашиваю.

– За Афганистан.

– Четыре ордена!

– Так получилось…

– А два ордена Мужества?

– За Чечню, – отвечает.

– Ну а Золотую Звезду Героя за что получили?

Усмехается майор Лебедь и все переводит в шутку.

– Наверное, начальству моему надоело представления на ордена писать, вот и присвоили героя.

Я смотрю в глаза майора и понимаю: чтобы ответить на мои многочисленные «за что», надо рассказать обо всей жизни. Пусть и небольшой, всего в сорок три года, но такой непростой, в которую уместились детство, юность, две войны, два ранения и еще многое, из чего складывается человеческое бытие.

* * *

Военная жилка у Анатолия Лебедя, наверное, от отца. Вячеслав Георгиевич Лебедь прошел Великую Отечественную, что называется, от звонка до звонка.

Войну встретил на Северном флоте, морским пехотинцем. В 1943-м воевал под Сталинградом. Победу праздновал в Кенигсберге. Дважды был ранен. В рукопашном бою едва не погиб, спас боевой друг.

За храбрость получил ордена Славы, Красной Звезды, медаль «За оборону Сталинграда».

После победы капитана морской пехоты Вячеслава Лебедя отпустили на «гражданку», но вновь направили теперь уже на трудовой фронт, как тогда говорили. Уехал капитан запаса поднимать целину в Казахстан.

Поднял, но оставаться в казахских степях не захотел, переехал с семьей в Эстонию. Там в 1963 году родился Анатолий, самый младший из сыновей. Старшие братья его хотели стать моряками, а он, наоборот, летчиком. Чтобы быть ближе к небу, еще в строительном училище в Кохтла-Ярве занялся парашютным спортом, да так активно, что ко времени призыва в армию у него было более 300 прыжков.

До ухода на срочную службу Анатолий предпринял попытку осуществить свою мечту – стать пилотом. Поступал в Балашовское летное училище, но увы, не сдал математику.

После этого бросился в Борисоглебское училище летчиков, но было уже поздно, набор курсантов закончился. Пришлось возвращаться в Кохтла-Ярве и собираться в армию.

Имея основательную парашютную подготовку, он без труда попал в Воздушно-десантные войска – сначала в учебную Гайжунайскую дивизию, потом в Актагайскую штурмовую бригаду, что в Среднеазиатском военном округе. Служба в ВДВ ему нравилась, хотя климатические условия были тяжелые, да и нагрузка на солдата-десантника в ту пору была немалая. Но, главное, занимались своим делом – стреляли, водили боевые машины, десантировались, совершали марш-броски по пустыне, словом, учились воевать настоящим образом.

Армейская действительность, тяготы военной службы не испугали его, наоборот, укрепили мечту о небе.

Отслужив положенные два года, сержант Лебедь подал документы в Ломоносовское авиационно-техническое училище. Шел 1983 год, война в Афганистане была в разгаре, вертолетчиков не хватало, и в Ломоносове, что под Ленинградом, открыли училище. Лебедь пошел учиться на борттехника.

Почему на борттехника? Трудно объяснить это словами, но за все годы службы он никогда не усомнился в правильности своего выбора. Значит, верный был выбор.

Это ведь только далекие от вертолета люди считают, что борттехник – некая третьестепенная должность в экипаже. Все, кому приходилось летать на Ми-8, видели, – клацнет тумблерами борттехник, двигатель наберет обороты, а дальше за работу – командир и «правак». А борттехник вроде как и не у дел, сиди дремли.

Но все не так, как кажется на первый взгляд, все иначе. Первоклассный борттехник сродни хорошему пианисту – по звуку набирающего обороты двигателя слышит, все ли в норме, или, как говорят в авиации, у вертолета «легкий винт», и на это надо обратить внимание. Ведь у каждой винтокрылой машины собственный характер. И борттехник должен изучить его не хуже, чем характер дорогой жены или родного сына.

В полете – у каждого свои заботы. У борттехника – контроль за работоспособностью систем машины, за расходом топлива, за функционированием насосов.

Все датчики на приборной доске Ми-8 видит своим цепким взглядом опытный борттехник. Не ждет, пока командир спросит: «Что там у нас с двигателем?» Идет на опережение, предупреждает: «Командир, обороты пошли, температура растет». А случается и попросит: «Командир, шаг под мышку». На языке борттехников это значит: «Сбрось немного скорость, уменьши шажок, температура слегка упадет, камера не прогорит, и ласточка подольше летать будет». Ведь любит «бортач» свою машину, как родную дитятю.

Нечто подобное испытал и лейтенант Лебедь, выпускник Ломоносовского училища, когда прибыл к месту назначения. А местом назначения молодого офицера стал, почитай, легендарный населенный пункт Магочи, что в Забайкальском военном округе.

Помните всем известную армейскую прибаутку: «Бог создал Сочи, а черт Магочи». Вот в этом суровом краю и оказался Лебедь. Правда, после Актагая, Среднеазиатского военного округа, Забайкалье совсем не испугало офицера. В Актагае было жарко, здесь холодно, но жить и служить можно. А самое главное – нужно. Ведь так приказала Родина. А ее приказ в те годы был превыше всего. И это не высокие слова. Это реальность того времени.

* * *

С командиром экипажа лейтенанту Лебедю повезло. Он попал служить к капитану Николаю Майданову, тогда еще никому не известному вертолетчику. С годами Николай Сайнович станет не просто известным пилотом, он станет легендой армейской авиации. Единственным в наших вооруженных силах Героем Советского Союза и Героем России. Правда, Героя России полковник Майданов получит уже посмертно. Он погибнет на чеченской войне при выполнении боевого задания.

Но уже тогда, в далеком 1986-м, капитан Майданов во многом отличался от других командиров экипажей. Но особенно он раскрылся в Афганистане, когда их полк улетел «за речку» весной 1987-го.

Молодому борттехнику было чему поучиться у командира. За глаза некоторые звали его «Колей-счастливчиком». Казалось, удача сопутствовала ему везде: и на земле, и в небе. Он «брал» караваны с поразительной частотой и регулярностью.

Но борттехник Майданова Лебедь знал: удача удачей, однако залогом результативности их экипажа было совсем иное. Через много лет в беседе со мной он объяснит это так: «Майданов был летчиком от Бога. Он постоянно летал туда, где опасно, а часто и туда, куда не разрешали. Поэтому и мы, члены экипажа, и десантники, спецназ, были довольны, знали, если летит Майданов, значит, караван найдем».

По официальным данным, Николай Майданов выполнил 1500 вылетов на боевое применение с огневым поражением противника, с общим налетом 1200 часов. Принимал участие в десантных операциях в районах Панджшер, Ташкудук, Мазари-Шариф, Газни, Гардез, Джелалабад, Бараки, Файзабад.

Высадил более 200 разведывательных групп.

В большинстве из этих вылетов, десантирований принимал участие и борттехник вертолета Анатолий Лебедь.

По этому поводу у меня с Анатолием Вячеславовичем состоялся интересный разговор. Скажу откровенно, не знаю, входит ли в служебные обязанности борттехника десантирование с борта вертолета первым номером. Подчеркиваю, не в числе первых, вместе с десантом, а именно первым. Но слыхал, такая традиция есть. В кино обычно показывают так: вертолет зависает над площадкой, и оттуда, словно горох, сыплется натренированный спецназ. В жизни все несколько по-другому. Прыгает борттехник – ему главное увидеть, каков грунт на площадке, куда встали колеса машины, не сядет ли вертолет на брюхо.

Однако, надо признаться, делают так далеко не все борттехники: традиции традициями, а жизнь жизнью. Кому хочется подставлять голову под пули.

Разумеется, я не мог не спросить у Анатолия Вячеславовича, а как поступал он?

Ответ был однозначным: высаживался первым. Более того, Лебедь пошел дальше. Он уходил вместе с десантом и работал на земле.

«Когда идет уничтожение банды или каравана в горах, – признается майор Лебедь, – не знаю, как для других, а лично для меня лучше и полезнее действовать в составе десанта. Сначала я делал это вроде как в нарушение инструкции, но потом вышел приказ: борттехникам разрешалось работать в составе десантной группы. Разумеется, не бросая машину, не уходя от нее на далекое расстояние».

За две командировки в Афганистан, которые по времени вылились почти в двухгодичное пребывание на войне, было всякое – поиск и уничтожение караванов, высадка десантов, эвакуация раненых, пленение душманов, захват боеприпасов и снаряжения. Было и такое, что возвращались на машине, изрешеченной пулями. Но Бог миловал.

3 июня 1987 года их экипаж засек самый большой караван за всю девятилетнюю историю афганской войны – двести три вьючных места.

Анатолий Лебедь как сейчас помнит, случилось это в районе Газни в 4.15 утра. Караван еще находился на отдыхе, верблюды и лошади лежали, охрана тоже не ожидала налета «шурави». Два Ми-8 под прикрытием «двадцатьчетверок» нанесли первый удар, потом зашли на второй круг, на третий… Когда закончилось топливо, на смену их вертолетам пришли другие машины.

Вскоре в воздухе уже работало четыре вертолета Ми-8 и четыре «двадцатьчетверки», потом восемь… Бой шел целый день и закончился за полночь. Оставшееся оружие, боеприпасы, медикаменты вывозили вертолетами.

За этот бой экипаж наградили орденами Красной Звезды. Это был первый боевой орден борттехника Анатолия Лебедя.

Второй, третий и четвертый он получил все вместе уже после окончательного возвращения из Афганистана в 1989 году.

Потом, когда война ушла в прошлое, Лебедь уехал на замену из Магочи в Западную группу войск. Вертолетный полк их стоял в Мальвинкеле под городом Магдебургом.

Как сказал сам Анатолий Вячеславович: «Служба в Германии пролетела быстро. Там все было поставлено таким образом, что без дела не посидишь. Боевая учеба шла постоянно – учения, полеты – работа над водой, буксировка, днем, ночью, в облаках, в тумане. Выброска парашютистов, собственные прыжки. Лето начинается, немцы к нам приезжают, вместе прыгаем, учимся друг у друга. Словом, Германия – это было здорово, но недолго».

В 1994 году последние части российских войск покинули германскую землю. Вместе с ними вышел на Родину и вертолетный полк, в котором служил Лебедь.

Но на Родине их никто не ждал.

Полк посадили на старый досаафовский аэродром в Бердске и… жизнь словно замерла – учебы никакой, топливо отсутствует, полетов нет, квартир тоже нет, жить негде. Лебедь для самого себя определил этот период, как годы для проверки человека на излом, кто ты есть на деле?

В армии, в полку обстановка становилась все хуже, начались задержки с выплатой зарплаты, о боевой подготовке не было и речи. Выходит, оставалось прозябать и ждать. Но чего?

Старший лейтенант Лебедь подал рапорт на увольнение из вооруженных сил. Его уволили. Тогда с этим было просто. Орденоносец, боевой офицер… И кому ты нужен? В общем, забрав жену, ребенка, он переехал в Подмосковье, в г. Железнодорожный. Теперь Анатолий Вячеславович был сугубо штатским человеком, но связи с армией, с боевым прошлым не терял, работал в фонде ветеранов Афганистана.

Трудно сказать, как бы сложилась его дальнейшая судьба, если бы не грянул 1999 год, вторая чеченская кампания.

* * *

После того как Басаев ударил по Дагестану, Лебедь уже не мог сидеть сложа руки. Вместе со старым товарищем Игорем Нестеренко они поехали на войну.

Через три месяца вырвались на несколько дней в Москву, заключили контракт в 45-м разведывательном полку ВДВ и вновь возвратились, теперь уже на территорию Чечни. Напрасно говорят, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Лебедь вошел. Во второй раз в жизни стал разведчиком в десанте. Так уж получилось, что на афганской войне он был борттехником вертолета, на чеченской – разведчиком, десантником, спецназовцем.

Работа обычная, боевая. Действие в составе разведгруппы – ночные вылазки, засады, разведка, вылеты, уничтожение бандформирований.

Лебедь об этом рассказывает так же коротко: «Солдатский десантный опыт, а потом афганский, не пропали даром. Все пригодилось. А работа есть работа. Что тут говорить? Нашли, засекли, уничтожили. Оружие, боеприпасы забрали, раненых вынесли. Вот, собственно, и все».

Однако народная мудрость гласит: быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается. В июне 2003 года ровным счетом так и вышло.

В районе Улус-Керта, недалеко от Аргунского ущелья, у боевиков располагалась база. Крепкая база, человек на тридцать – блиндажи отрытые, окопы, пулеметные точки. Все грамотно и серьезно. Месяца за полтора до этого уже приходилось эту базу штурмовать, но тогда на мине подорвался десантник, и главным было эвакуировать его. С бандитами решили разобраться попозже. Укрепили разведгруппу, учли просчеты прошлого штурма, хорошо продумали подходы к базе, прикрытие с тыла, поскольку рядом находилось чеченское село, и к боевикам могло подойти подкрепление. Словом, подготовились основательно.

На этот раз все прошло удачно. К полудню база была в наших руках. Но бандиты, они на то и бандиты, и обучают их учителя умелые, грамотные, в том числе и минной войне. Не стала исключением и эта база – мин там наставили «духи» хоть отбавляй. На одну из таких мин-ловушек и наступил капитан Анатолий Лебедь. Взрыв – и ступни нет.

«Посмотрел на ногу, – рассказывает Анатолий Вячеславович, – полботинка как не бывало. Думаю, ладно, мне еще повезло, наверное, на край мины наступил. Видели мы кое-что и похуже».

Но, несмотря на весь оптимизм, положение было более чем серьезное. От места расположения вражеской базы до лагеря десантников ходу полтора дня. И это если все здоровы и тренированы. А тут раненый.

Оставалось единственное – выбрать площадку для посадки вертолета и вызывать машину. Так и сделали. Но база находилась в горно-лесистой, труднодоступной местности, и потому до площадки предстояло идти не один час и нести на себе раненого Анатолия Лебедя.

Я не оговорился, когда сказал: нести на себе. Во многих местах горная тропа очень узкая, шаг влево – шаг вправо, и можно нарваться на такую же мину. А двое раненых в горах для разведгруппы – совсем не подъемная ноша. Поэтому Анатолия Лебедя на некоторых участках несли на плащ-накидке, а иногда и прямо на спине, сменяя друг друга.

Офицеры и солдаты разведгруппы сделали все, чтобы спасти раненого товарища. В 16 часов в далеком горно-лесистом районе он подорвался, а в 22 часа ему уже делали операцию в госпитале в Ханкале.

«Хирурги посмотрели, – вспоминает Лебедь, – и предложили, можем по колено отрезать, можем так оставить. Я сказал, лучше так.

Они, ребята опытные, лишнее отрезали, сколько можно оставили. Нормально.

Потом в Москву, в госпиталь Бурденко отправили. Июль, август я там провалялся. В сентябре протез сделали, подогнали. Ногу перешивали, зашивали. Потом реабилитация. Пока к протезу привык. К зиме на службу вышел, а в декабре уже в командировку в Чечню поехал».

Да, в декабре 2003 года он уже попросился в командировку. И попал, что называется, из огня да в полымя.

Кто бывал в горах Дагестана в декабре, тот знает – зима здесь страшна и жестока. Скалы словно вымерзают на ветру и морозе. Снег готов обрушиться в любую минуту горной лавиной, пожирающей все на своем пути. К тому же в тот год в этих местах прошли большие снегопады.

Однако один из самых кровавых террористов Чечни, Руслан Гелаев, решился-таки уходить в Грузию. Другого выхода у него просто не было. Все лето и осень он творил свои черные дела – взрывал, убивал, сжигал. В ходе этой террористической войны банда его оказалась весьма потрепанной. Спешил уползти в Грузию, отсидеться, отдохнуть, вооружиться и с новыми силами весной идти опять убивать.

Собравшись в районе поселка Чадыри, гелаевцы ушли в горы. Проводник перевел их через перевал Ягодак. А дальше им не повезло. Хотели ускользнуть через перевал Сунгротль, да новый молодой проводник заплутал.

Две недели искали гелаевцы дорогу в ущельях. Снег, ветер, мороз сделали свое дело, и Гелаев решил повернуть обратно, в глубь Цумадинского района.

В середине декабря бандиты вновь пытались перейти границу, но уже в другом месте. Здесь их заметили местные жители и дали сигнал на заставу «Мокок».

Гелаевцы устроили засаду и расстреляли пограничников.

На поиск и уничтожение бандитов были подняты спецподразделения ГРУ, Пограничных и Воздушно-десантных войск. Работали авиация и артиллерия.

В составе спецподразделения 45-го полка ВДВ работал и капитан Анатолий Лебедь. Одиннадцать суток провел он в заснеженных горах Дагестана, выполняя боевую задачу. Да, банду Гелаева, а потом и самого главаря уничтожили другие. Но, как говорят, на войне как на войне, у каждого своя задача. А свою задачу десантники выполнили с честью. На равных, вместе со всеми воевал и человек на протезе – Анатолий Лебедь.

Когда я спросил сослуживцев Анатолия Вячеславовича, капитана Дмитрия С. и старшего лейтенанта Владислава И., мол, трудно, наверное, Лебедю с молодыми тягаться, те только улыбнулись:

– Это молодежи нашей трудно с ним тягаться. Он не уступает никому и ни в чем.

…Второе ранение капитан Лебедь получил тоже в бою. Вновь в горах, зимой 2004 года. Бандитский дозор выстрелил в спину. Пуля дошла до позвоночника и, к счастью, остановилась.

В Ханкале его вновь резал тот же хирург, что и в первый раз. Фамилия его Щукин. Он узнал Лебедя, принял его, как родного.

А через полтора года в Кремле, пожимая руку капитану Лебедю и вручая Золотую Звезду Героя, Президент России Владимир Путин спросит его:

– Как дела?

– Нормально, – ответит Герой, – Служу Отечеству!

Иллюстрации

Курсанты Ташкентского танкового командного училища. Анатолий Береговой (второй ряд, первый слева)

Полковник Ш. Халиков и подполковник А. Береговой (справа)

На итоговой проверке. Начальник разведки 36-й общевойсковой армии полковник А. Береговой (справа). Забайкальский военный округ

Перед парадом на Красной площади 9 мая 2003 г. Генерал-майор А. Береговой (справа)

Приезд кинорежиссера Э. Кеосаяна в Катманду. А. Калинин (первый слева)

А. Калинин с Юрием Сенкевичем. Катманду. 1982 г.

Подписание контракта с президентом фирмы «Сони». А. Калинин (первый справа). Москва. 1985 г.

Александр Калинин

Нил Ленский (справа) с товарищем по службе

Полковник Нил Ленский

Визит Н. С. Хрущева во Францию. Нил Ленский (второй слева)

Советские спортсмены на празднике газеты «Юманите». Нил Ленский (второй справа)

Офицеры аппарата военного атташе в Великобритании. В центре посол СССР А. Громыко, 8-й справа – военный атташе генерал Разин, сверху справа – капитан В. Грошев. Лондон. 1950-е гг.

Кавалерист старший лейтенант В. Грошев. Май 1943 г.

В. Грошев (слева) с болгарским военным атташе Н. Кривлевым. Лондон

Партизанский командир Давид Кеймах. 1942 г.

Билет депутата Одесского городского совета, где Кеймах назван Октябрем

Виктор Бочкарев, курсант радиодивизиона полка связи. Самара. 1939 г.

Встреча министра обороны Австрии Стефани (слева) и министра обороны СССР Р. Малиновского (справа). Переводит В. Бочкарев (в центре). Москва

Во время службы на Дальнем Востоке. В. Иванов (справа)

Руководитель парламента Эфиопии Аббеу Абебе и военный атташе СССР В. Иванов. 1964 г.

Капитан А. Никифоров. Май 1944 г.

Полковник А. Устюменко

После приема у короля Иордании Хусейна. Л. Медведко (справа) беседует с его братом принцем Мухаммедом (слева)

Как молоды мы были, как весело дружили. К. Симонов, Л. Медведко, Р. Фиш, М. Карим. Пальмира, Сирия

Любил Л. Медведко покурить трубку на балконе. Дамаск. 1966 г.

С кубинскими коллегами. Второй справа – министр обороны Кубы Р. Кастро, третий – контр-адмирал И. Сакулькин

Василий Ловчиков, курсант Гатчинского высшего военно-морского инженерного радиотехнического училища. 1957 г.

Лейтенант В. Ловчиков с женой Галиной на мосту через Днепр. Быхов. 1958 г.

В. Ловчиков в Голландии

Герой России Анатолий Лебедь

Примечания

1

Устаз (арабск.) – учитель, наставник.

Content

Михаил Ефимович Болтунов
ГРУ. Поединок с «черными полковниками»

А на войне – разведка в цене

Кем стать, командиром или спортсменом?

Они были первыми

Неугомонный начальник разведки

Эксперт из Внешторга

Вашингтон: птица удачи

Москва: две пятилетки

Непал. На родине Будды

«Симпатичный журналист из ТАСС»

«Пушкинская» фамилия

Командир расчета «сорокопятки»

Сборы были недолги…

«Дядька» Нил Иванович

Кавалерист и военный атташе

Комбриг по имени Октябрь

«Не нужен мне берег турецкий…»

«Прошу доложить: завтра война!»

Встречи с Мессершмиттом

Где скрывается Гитлер?

«На русских смотрели исподлобья»

Работа с нелегалами

Резидент советской разведки

«Служу Отечеству!»

«Учиться всегда готов!»

Помощник военного атташе

«На сборы вам неделя…»

«Специальный посланник»

На китайской земле

В центре мирового шпионажа

Песчаные бури и ледяной холод

Научиться «жить» в эфире

«Заклятые друзья» советских разведчиков

«Первый чиновник»

«Я стал настоящим шпионом»

«Код Устюменко»

Командировка на Корейскую войну

«Волос Богородицы»

Мы встретимся с тобой, Устаз

«И швец и жнец…»

Билет в Дамаск

На «умной службе»

Место службы – Вашингтон

«Курсант Наркомпросса»

Суровые морские уроки

Водитель «Линкольна»

Не ради американских красот

Хождение за три границы

«Чтобы тебя не съели аборигены»

Продажный пес

Небо войны, поле войны…

Иллюстрации

Примечания