В.М. Ломов

100 великих судебных процессов

Введение

Два полюса правосудия

Там же, где суд справедливый находят и житель туземный,

И чужестранец, где правды никто никогда не преступит,

Там государство цветет и в нем процветают народы;

Мир, воспитанью способствуя юношей, царствует в крае;

Войн им свирепых не шлет никогда Громовержец-владыка,

И никогда правосудных людей ни несчастье, ни голод

Не посещают. В пирах потребляют они, что добудут…

Гесиод

Глухой глухого звал к суду судьи глухого,

Глухой кричал: «Моя им сведена корова!»

«Помилуй, – возопил глухой тому в ответ, —

Сей пустошью владел еще покойный дед».

Судья решил: «Чтоб не было разврата,

Жените молодца, хоть девка виновата».

А.С. Пушкин

Сказано «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить». (Матф., гл. 7, ст. 2). Сказано для Страшного суда, но и земной суд (суд людской) также имеется в виду.

У земного суда, как у земли, два полюса. Один полюс – правосудие, справедливый суд над преступниками. Другой – беззаконие, все отвратительное, что есть в любом обществе и в самих судьях, – лживость, корысть, пристрастие. При этом всякий незаслуженный приговор – не только грех на судье или присяжных, но и на извращенном социуме, потерявшем всякие ориентиры в морали и справедливости.

Примером истинного суда является суд над детоубийцей Л. Тессновым, когда суд впервые использовал в качестве вещественных доказательств анализ кровяных пятен на одежде убийцы. Случаям же несправедливых судов несть числа. Среди них величайший по неправедности – трибунал над Иисусом Христом. Это суд, оказавший беспрецедентное влияние на ход мирового развития и фактически давший начало новой эры, ответил на три вечных вопроса: «А судьи кто?» (власть), «Кто мы?» (народ), ответы на которые, увы, не украсили ни тех, ни этих; и «Что есть истина?» (Сам Иисус Христос).

Иногда (увы, очень редко!) неправедный судья получает воздаяние за свои злодеяния еще при жизни, как это случилось в правление персидского царя Камбиса, велевшего содрать с блюстителя закона мздоимца Сисамна кожу и в качестве отрезвляющего напоминания обтянуть ею кресло очередного судьи – Отана, сына Сисамна.

В этой книге рассмотрены сто великих судебных процессов разных времен и разных народов, решения и итоги которых, так или иначе, имели историческое значение для судеб мира и всего человечества. Вот лишь несколько из них: суд над Сократом, процесс по делу тамплиеров, суд над Яном Гусом, трибунал над Жанной д’Арк, процесс по делу Джордано Бруно, процесс Галилея, суды над романом Гюстава Флобера «Госпожа Бовари» и над «Цветами зла» Шарля Бодлера, суд над «архитектором Холокоста» А. Эйхманом и т. д.

Конечно же, нельзя было упустить и процессы жуликов и авантюристов (Калиостро, Артуро Рейса, Чеслава Боярского и т. д.), биографии которых занимают многих литераторов и читателей. Еще бы – они были гениями криминала. Скажем, Виктор Люстиг дважды продал Эйфелеву башню. Но нас в таких случаях больше интересовали не личность преступников, а юридические казусы, связанные с судами над ними.

Кстати, о литераторах и других деятелях культуры. С ними и их окружением связано много процессов, оставшихся в истории мирового правосудия только благодаря имени мастера и шуму, которым сопровождался суд над любимцем муз. Военный суд над участниками дуэли А. С. Пушкина с бароном Ж. Ш. Геккереном-Дантесом, суд над Оскаром Уайльдом, Соединенные Штаты против книги, именуемой «Улисс», и др. – это самые «безобидные» процессы, поскольку в них нет маньяков и государственных преступников.

Маньякам же (дело о ядах, дело дона Винсенте, процесс Ландрю и др.), как и государственным преступникам (военный суд над убийцами Авраама Линкольна, судебный процесс по делу сараевского покушения на австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда и др.), также уделено место. Между этими судами есть существенное отличие. Суды над маньяками не пересматривались потомками как неправильные, а вот отношение к судам над политическими и государственными преступниками очень сильно менялось в зависимости от конъюнктуры момента и ангажированности редакторов истории (суд над декабристами, суд над Бейлисом, московские политические процессы 1930-х гг., процесс высших офицеров РККА и т. п.).

Есть очерки о процессах монархов и государственных деятелей – суды над Конрадином и над Марино Фальеро, процессы Марии Стюарт и Карла I Стюарта, трибуналы над Бхутто и над Саддамом Хусейном и т. д. Есть суды над убийцами первых лиц государства – над первомартовцами, Каракозовым, Богровым; над шпионами – Матой Хари, Розенбергами и пр. Не оставлены без внимания и военные преступники, осужденные Нюрнбергским и Токийским трибуналами.

Очерки выстроены в хронологическом порядке – от X в. до н. э. вплоть до наших дней.

Одни суды интересны борьбой обвинения и защиты, другие – следствием (оно входит как составная часть в судебный процесс), третьи – судьбой фигурантов и т. д. К сожалению, далеко не все материалы судов доступны, поэтому я описал те моменты процессов, которые мне представляются наиболее заслуживающими внимания.

В книге нет судов скандальных, как, скажем, над Дантоном или Бабёфом, поскольку они являются очередным политическим сведением счетов и никакого значения для развития суда не дали.

Нет и таких судов, какой произошел, например, в 1978 г. в Колорадо (США). Местная телекомпания подала иск на диван – за то, что на диване телезрители спали, а не смотрели телепередачи. Хотя я не удержался и поместил материал о судах над животными за преступления, совершенные ими против людей, в качестве образца, типичного для европейского и американского правосудия.

Для очень многих персонажей этой книги, волею судеб оказавшихся по разные стороны судейской кафедры, безразлично, судят они или судят их, со щитом они или на щите, т. к. даже тем, кто уже сгорел на огне, все равно еще предстоит гореть в огне вечном.

13 очерков – «Где правда, а где ложь?», «Покушение у ворот Летнего сада», «Первомартовцы», «Парадоксальные процессы по делу капитана Дрейфуса», «Самый таинственный процесс», «Дело Бейлиса», «Московские политические процессы 1930-х гг.», «Суд над высшими офицерами РККА», «Нефть и фантазеры», «Добрый дедушка Мандела», «Под именем Холден Колфилд, или Самый мистический процесс», «Процесс, похожий на трагифарс», «Бог троицу любит (процессы Майкла Джексона)» – написаны Виктором Ереминым.

Выражаю горячую признательность за огромную помощь писателю Виктору Еремину, моей жене Наиле, дочери Анне и редакторам издательства «Вече» Сергею Дмитриеву и Николаю Смирнову.

P.S. Чтобы понять цену одной судейской ошибки, которая может перечеркнуть дюжину справедливых приговоров, приведу «Эпитафию, написанную Вийоном для него и его товарищей в ожидании виселицы», в переводе И. Г. Эренбурга.

Ты жив, прохожий. Погляди на нас.

Тебя мы ждем не первую неделю.

Гляди – мы выставлены напоказ.

Нас было пятеро. Мы жить хотели.

И нас повесили. Мы почернели.

Мы жили, как и ты. Нас больше нет.

Не вздумай осуждать – безумны люди.

Мы ничего не возразим в ответ.

Взглянул и помолись, а Бог рассудит.

Дожди нас били, ветер тряс и тряс,

Нас солнце жгло, белили нас метели.

Летали вороны – у нас нет глаз.

Мы не посмотрим. Мы бы посмотрели.

Ты посмотри – от глаз остались щели.

Развеет ветер нас. Исчезнет след.

Ты осторожней нас живи.

Пусть будет твой путь другим.

Но помни наш совет:

Взглянул и помолись, а Бог рассудит.

Господь простит – мы знали много бед.

А ты запомни – слишком много судей.

Ты можешь жить – перед тобою свет,

Взглянул и помолись, а Бог рассудит.

Древний мир

Суд Соломона

Начать книгу с суда праведного, краеугольного камня правосудия, сам Бог велел. О суде Соломона, как некоем эталоне мудрого, правого и скорого суда, говорят без малого три тысячи лет.

Третий царь Израильско-Иудейского государства Соломон (Шломо – от евр. «мирный», «благодатный»; ок. 965–928 г. до н. э.) признается и ныне величайшим «солнцеподобным» мудрецом, творцом «золотого века» Израиля. По Библии, страна в правление Соломона процветала. Только одного золота монарх получал в год 666 талантов (свыше 30 т) – для небольшого государства это фантастическое количество. Недаром «три шестерки» стали заветным числом идолопоклонников.

Царь – это законодатель, высший правитель и судья людям, и именно по его судейским делам о нем судят как о праведном или, напротив, неправедном государе.

Чаще всего библейскую историю о двух женщинах и младенце пересказывают своими словами, но все же лучше процитировать короткий, как и сам суд, отрывок из Священного Писания:

«Тогда пришли две женщины блудницы к царю и стали пред ним.

И сказала одна женщина: о, господин мой! я и эта женщина живем в одном доме; и я родила при ней в этом доме;

на третий день после того, как я родила, родила и эта женщина; и были мы вместе, и в доме никого постороннего с нами не было; только мы две были в доме;

и умер сын этой женщины ночью, ибо она заспала его;

и встала она ночью, и взяла сына моего от меня, когда я, раба твоя, спала, и положила его к своей груди, а своего мертвого сына положила к моей груди;

утром я встала, чтобы покормить сына моего, и вот, он был мертвый; а когда я всмотрелась в него утром, то это был не мой сын, которого я родила.

И сказала другая женщина: нет, мой сын живой, а твой сын мертвый. А та говорила ей: нет, твой сын мертвый, а мой живой. И говорили они так пред царем.

И сказал царь: эта говорит: мой сын живой, а твой сын мертвый; а та говорит: нет, твой сын мертвый, а мой сын живой.

И сказал царь: подайте мне меч. И принесли меч к царю.

И сказал царь: рассеките живое дитя надвое и отдайте половину одной и половину другой.

И отвечала та женщина, которой сын был живой, царю, ибо взволновалась вся внутренность ее от жалости к сыну своему: о, господин мой! отдайте ей этого ребенка живого и не умерщвляйте его. А другая говорила: пусть же не будет ни мне, ни тебе, рубите.

И отвечал царь и сказал: отдайте этой живое дитя, и не умерщвляйте его: она – его мать.

И услышал весь Израиль о суде, как рассудил царь; и стали бояться царя, ибо увидели, что мудрость Божия в нем, чтобы производить суд».

(Третья книга Царств, гл. 3, ст. 16–28)

Суд Соломона. Гравюра Г. Доре

Какой разительный контраст суду современному, долгому, погрязшему в макулатуре дел, показаниях свидетелей и словах участников процесса, часто безучастных к выявлению истины и к судьбе осуждаемых! Недаром суд Соломона был запечатлен на фресках и в живописных полотнах Рафаэлем, Н. Пуссеном, Рубенсом, Г. Доре, К. Флавицким, Н. Ге и др., стал фольклорным сюжетом многих народов мира. В России XVI–XVII вв., например, было множество лубочных картинок и рукописных сборников нравоучительной литературы на эту тему, а в мире выражение «Соломонов суд» стало крылатым.

Соломон наглядно показал изначальный и единственный смысл суда – справедливость, для чего собственно только и пишутся законы. Гладко на бумаге, а вот в жизни закон часто бывает «дышлом», отчего и возникла расхожая фраза «А судьи кто?» (А. С. Грибоедов). Вопрос непраздный, т. к. именно судья наделен правом «казнить или миловать» – не только по прениям сторон, но и по своей совести.

«Право там, где сила»

Судебный процесс за раздел имущества между двумя братьями стал основой и поводом для написания древнегреческим поэтом Гесиодом поэмы «Труды и дни». С тех пор свершилось множество похожих судов. Правда, все они остались в архивах судов и в короткой памяти потомков, а этот – в великом произведении мировой литературы.

За одно лишь это тяжбу меж Гесиодом и Персом можно причислить к великим судебным процессам человечества. Если не считать легендарного описания суда ахейцев в «Илиаде» Гомера, это был первый, зафиксированный в художественной литературе случай гражданского суда.

Первая страница «Трудов и дней» Гесиода. Базельское издание 1539 г.

История же «братской» тяжбы такова.

Уроженец малоазийского города Кимы, Гесиод, вместе с семьей переселился в греческую Беотию, самую обширную из стран Средней Греции со столицей Фивы и обителью муз горой Геликон. После смерти отца оба брата получили в наследство равными долями небольшой участок земли, ставший предметом их раздора.

Расчетливый Перс подкупил судей-«дароядцев» (дармоедов) и, втянув брата в обременительную тяжбу за передел наследства, отсудил у Гесиода большую часть имущества. Гесиод вынужден был покинуть родной дом, какое-то время скитался, едва не умер от голода. Скрашивало жизнь скитальцу его поэтическое творчество, высоко ценимое современниками. В конце концов, рапсод вернулся на родину к крестьянским трудам, которые перемежал со стихотворчеством: «Землю попашет, попишет стихи» (В. Маяковский). В конце концов, Гесиод упорным трудом вернул себе утраченный достаток, а ленивый Перс проел все свое добро. Когда он пришел к брату с протянутой рукой, Гесиод простил непутевого родственника, но не дал ему ничего, кроме назидательной поэмы «Труды и дни», а заодно и бессмертия.

(Существует еще одна трактовка взаимоотношений Гесиода и Перса, сводящаяся к тому, что «Перс только пытался получить больше, чем ему полагалось по закону, но не преуспел», в связи с чем Гесиод и написал поэму, как наставление брату заниматься хозяйством систематически, а не тратить время попусту на судейские тяжбы).

«Труды и дни» позволяют реконструировать не только состояние суда в архаическом обществе, но и социальную обстановку в Беотии той поры. Судя по всему, она была невеселой. Внешние войны утихли, разгорелись внутренние. Сильная элита доблестно грабила население, прибирая к рукам все, что прибиралось, в т. ч. и по суду. Уж о чем, о чем, а о суде Гесиод писал со знанием дела. И главный призыв поэта был – избегать неправедных судилищ, взращенных на взятках и кумовстве, в которых царили беззаконие и произвол, и бал коллегиально правила знать («цари»). Профессиональных судей тогда еще не было, да и других судов, судя по пессимизму поэта, тоже: «Нынче ж и сам справедливым я быть меж людей не желал бы, Да заказал бы и сыну; ну, как же тут быть справедливым, Если чем кто неправее, тем легче управу находит?» Для человечества Гесиод отчеканил непревзойденный девиз: «Право там, где сила».

Однако же силе и насилию, как отметили историки права, Гесиод противопоставил справедливость; у него «впервые встречается зарождение двух понятий, которые проходят через всю древнегреческую политическую и правовую мысль: понятие о праве по природе, или естественное право, и понятие о праве, установленном людьми».

Собственно судебному процессу посвящено несколько фрагментов поэмы, давших впечатляющую картину суда в архаическом обществе, показавших, как немил суд даже истцу.

Гесиод по этому поводу оставил наставления о том, как избежать суда: «Зло на себя замышляет, кто зло на другого замыслил. Злее всего от дурного совета советчик страдает»; «Дурни не знают, что больше бывает, чем всё, половина» и т. д.

Подарил поэт и советы, как спастись от осуждения на суде: «Разума тот не имеет, кто мериться хочет с сильнейшим: Не победит он его – к униженью лишь горе прибавит!»; «Кто ж в показаньях с намереньем лжет и неправо клянется, Тот, справедливость разя, самого себя ранит жестоко»…

«Вплоть до конца VIII в. до н. э. в Греции не было профессионального суда, и тем более не существовало структур, призванных обслуживать сферу правосудия, – замечает историк Л. А. Пальцева. – Видимо, неслучайно суд при Гесиоде рассматривает главным образом имущественные тяжбы – дела именно такого рода могли быть разрешены без наличия сложной судебной машины».

Суд заседал на агоре под открытым небом, в присутствии обывателей. На процессе выступали свидетели, давшие клятву говорить одну лишь правду, очень часто нарушаемую ими.

«Недостатки судебной системы, с которыми сталкивался, видимо, не только Гесиод, но и многие его современники, заставляли общество искать пути к ее усовершенствованию. Это предопределило дальнейшее движение правосудия в направлении кодификации права, совершенствования судебной процедуры и создания специальных судебных органов, т. е. судебной ветви власти».

Гесиод описал не только современный ему суд, но и показал нормы общественного поведения, по которым жили люди в Греции до «всеобщего падения нравов»: «уважение к старшим, и прежде всего – к родителям, обязанность детей содержать родителей в старости, помощь родственникам, гостеприимство, верность данной клятве…». Государство, где процветает беззаконие, подвергается голоду и чуме – утверждал Гесиод.

От будущего поэт и вовсе не ждал ничего радостного. Противопоставив прошлое Греции (золотой, серебряный, медный, героический века) настоящему железному веку, рапсод нарисовал апокалипсическую картину грядущего.

Правду заменит кулак. Города подпадут разграбленью.

И не возбудит ни в ком уваженья ни клятвохранитель,

Ни справедливый, ни добрый. Скорей наглецу и злодею

Станет почет воздаваться. Где сила, там будет и право.

Стыд пропадет. Человеку хорошему люди худые

Лживыми станут вредить показаньями, ложно кляняся.

Следом за каждым из смертных бессчастных пойдет неотвязно

Зависть злорадная и злоязычная, с ликом ужасным.

Скорбно с широкодорожной земли на Олимп многоглавый,

Крепко плащом белоснежным закутав прекрасное тело,

К вечным богам вознесутся тогда, отлетевши от смертных,

Совесть и Стыд. Лишь одни жесточайшие, тяжкие беды

Людям останутся в жизни. От зла избавленья не будет.

Знакомая картина…

Суд над неправедным судьей

Об отношении людей к неправедным судьям можно найти много историй в фольклоре.

Как-то раз Ходжу Насреддина пригласил на соколиную охоту султан. У Насреддина сокола не было, и он в поле пустил ворону. Ворона села на быка, и Ходжа повел быка домой. Хозяин не захотел отдавать быка и пожаловался кади (судье). Насреддин посулил судье подарок, и кади на суде счел быка охотничьей добычей Ходжи. В благодарность Насреддин презентовал кади горшок с бычьим навозом, прикрытый сверху капустным листом и залитый маслом.

Когда кади зачерпнул ложкой маслице и увидел, что там, он позвал Насреддина и попенял ему: «Ах ты, негодяй, чем же ты меня угощаешь?»

«– Ты сам себя так угостил, почтенный кади, – ответил ему Ходжа Насреддин. – Ты уже наелся из этого горшка, когда вынес приговор. Разве ворона может поймать быка?

Сказал и пошел прочь» (Книга о судах и судьях).

Похожая история случилась более трехсот лет назад и в России. Ее можно прочесть в сатирической повести «Шемякин суд».

Как-то бедняк попросил у своего богатого брата лошадь, чтобы привезти из лесу дров. Брат лошадь дал, а хомут пожалел. Бедняк привязал дровни к хвосту лошади и поехал. Дровни зацепились за пенек, и лошадь лишилась хвоста. Богатей повел брата в город к судье Шемяке.

По дороге заночевали у попа. Бедняк свалился с полатей и задавил в люльке поповского ребенка. Наутро в город с братьями отправился и поп жаловаться на убивца. Когда шли по мосту, бедняк, желая покончить с собой, бросился в ров, но упал на старика и прибил того насмерть. Сын убитого присоединился к двум истцам.

Бедняк подобрал камень и завернул его в платок. При разборе каждого дела он показывал Шемяке узелок.

Судья, решив, что ответчик сулит ему золото или серебро, решил дело в его пользу: приговорил отдать лошадь бедняку, покуда у нее не отрастет хвост, попадью отдать бедняку, чтобы она родила сына взамен убиенного, а сыну погибшего старика броситься с моста на ответчика.

Понятно, что истцы не были в восторге от судейского решения и уже после суда отказались от своих претензий, откупившись от бедняка неплохими деньгами.

Когда Шемяка пожелал получить награду за свои труды, бедняк показал ему камень, которым убил бы его, не пойми судья его «намек». Надо ли говорить, как счастлив был Шемяка, избежавший смерти.

Но это все цветочки, ягодки же были еще за две с лишним тысячи лет до Шемяки. В истории мирового правосудия уникальным явлением стал суд персидского царя Камбиса (умер в 522 г. до н. э.), покорителя Египта. О суде поведал древнегреческий историк Геродот (484 г. до н. э. – 425 г. до н. э).

Суд Камбиса. Диптих Г. Давида. 1494–1498 гг.

«Отана же он (царь Дарий. – В.Л.) назначил начальником войска в Приморской области. Отец этого Отана – Сисамн был одним из царских судей. За то, что этот Сисамн, подкупленный деньгами, вынес несправедливый приговор, царь Камбис велел его казнить и содрать кожу. Кожу эту царь приказал выдубить, нарезать из нее ремней и затем обтянуть ими судейское кресло, на котором тот восседал в суде. Обтянув кресло (такими ремнями), Камбис назначил судьей вместо Сисамна, которого казнил и велел затем содрать кожу, его сына, повелев ему помнить, на каком кресле восседая он судит» (Геродот. История. Терпсихора. Книга 5, глава 25).

Других записей о суде Камбиса не сохранилось.

Эта история почти два тысячелетия была памятна всем образованным людям (в т. ч. и судьям), но в широкое общественное сознание она вошла благодаря назидательной картине-диптиху фламандского художника Давида Герарда (ок. 1460–1523) «Суд Камбиса», созданной в 1498 г. У картины есть еще несколько названий: «Страшный суд», «Продажное правосудие», «Сдирание кожи с продажного судьи». Диптих ныне находятся в Муниципальной художественной галерее г. Брюгге (главный город бельгийской провинции Западная Фландрия).

«Суд Камбиса» был написан мастером по заказу городских властей Брюгге и помещен в зале судебных заседаний ратуши для напоминания судьям об их судейском долге и судейской чести.

В картине Давид полностью реконструировал судебный процесс Сисамна. На левой части диптиха воссоздан «Арест судьи», на правой «Казнь судьи». В момент ареста Камбис уличает неправедного судью Сисамна, удерживаемого стражником, в преступлении, перечисляя ему на пальцах все случаи мздоимства. За креслом судьи стоит его сын Отан, будущий преемник. А на заднем плане изображена предыстория ареста – на крыльце проситель протягивает судье кошель с деньгами.

На правой части диптиха изображено, как в присутствии царя и придворных палач сдирает с живого судьи кожу. На заднем плане, на судейском кресле, покрытом кожей, снятой с казненного, сидит Отан. Возле него проситель, явно искушающий судью взяткой.

Возьмет ли ее Отан?

Если под Отаном разуметь судей вообще, не исключено, возьмет. В России, например, берут.

Наказание за «обед в пританее»

Оценивая роль Сократа в истории человечества, богословы называют его «христианином до Христа», а философы «первым философом в собственном смысле этого слова». Наиболее полное описание жизни древнегреческого философа, впервые рассмотревшего природу человека, оставили его апологеты философ Платон и историк Ксенофонт, а также его противник «отец комедии» Аристофан.

Пелопоннесская война (431–404 гг. до н. э.), в которой противостояли друг другу два союза – Делосский во главе с Афинами и Пелопоннесский под предводительством Спарты, закончилась поражением Афин, в которых была установлена власть Тридцати тиранов. После свержения проспартанских правителей в Афинах восстановилась видимость народовластия, но афиняне видели: государство зависло над бездной. В поисках виновников своих бед демократы нашли «крайнего» – 70-летнего Сократа, уроженца Афин, не раз доблестно защищавшего полис от врагов. Оснований, из которых легко было состряпать обвинение, хватало.

Прокурора в Афинах еще не было, обвинения выносились частными лицами. Ими стали кожевенник-коррупционер Анит, юный поэт Мелет и оратор Ликон. Стихотворец развесил объявления: «Это обвинение написал и клятвенно засвидетельствовал Мелет, сын Мелета, пифеец, против Сократа, сына Софрониска из дема Алопеки. Сократ обвиняется в том, что он не признает богов, которых признает город, и вводит других, новых богов. Обвиняется он и в развращении молодежи. Требуемое наказание – смерть».

Клеветники фактически обвинили философа в безбожии. Развращение же молодежи стало формальным поводом для сведения счетов. «Развращенной» молодежь называли за то, что она, наслушавшись речей Сократа и переняв его диалектику, также любила «испытывать» своих папаш беседой, ставя их часто в тупик.

Сократ выпивает чашу с ядом

Да что там молодежь! Философ и сам «испытал» многих афинян на предмет их умения рассуждать. Железная логика и смирение мудреца бесили граждан. А он лишь сетовал: «Я знаю только то, что ничего не знаю, но другие не знают и этого». «Так как в спорах он был сильнее, то нередко его колотили и таскали за волосы, а еще того чаще осмеивали и поносили; но он принимал все это, не противясь. Однажды, даже получив пинок, он и это стерпел, а когда кто-то подивился, он ответил: «Если бы меня лягнул осел, разве стал бы я подавать на него в суд?» (Диоген Лаэрций).

Не могли простить новые власти Сократу и его критики государственного устройства. Были у философа грехи и в прошлом: его ученики Алкивиад и Критий принесли немалый вред Афинам. Этого философу открыто в вину не ставили, но судьи, естественно, имели в виду.

В мае 399 г. до н. э. Сократ предстал перед одной из 10 коллегий суда присяжных. В состав суда входило 6000 членов, из которых 5000 были основными и 1000 запасными судьями. Судьи избирались ежегодно по жребию из граждан, достигших 30 лет, по 600 человек от каждой из 10 фил (общин) Аттики. Судебная коллегия, где разбиралось дело Сократа, состояла из 501 человека. Постановления принимались большинством голосов.

Для многонаселенных Афин всякий суд был праздник. Дело же одиозного Сократа привлекло весь город. Говорят, обвинители не жаждали крови Сократа, с них вполне хватило бы, если бы Сократ сбежал из Афин и не явился на суд. Именно это предложил старику Анит. Ведь, в конце концов, вся обида скорняка заключалась в том, что некогда Сократ высмеял его во время публичной дискуссии. Но мудрец проигнорировал «заботу» кожевника и, отказавшись от законной помощи знаменитого составителя судебных речей (логографа) Лисия, пошел на суд, «вполне сознавая грозящую ему опасность».

После речей обвинителей, потребовавших смертной казни для Сократа, обвиняемый взял слово и сказал, что он защищается только потому, что этого требует закон. Призвав судей ценить выше всего духовные блага, а не материальные, Сократ в первой части речи сказал о том, что нет ничего предосудительного в исследовании натурфилософских проблем и что «воспитание людей он считает полезным делом». При этом заметил, что никакой платы за это он не брал. Конкретно же своим обвинителям философ, в частности, указал, что «нелепо считать его развратителем молодежи и одновременно признавать, что все остальные граждане, в том числе судьи или сами обвинители, никого не развращают».

«Отвергать одних богов и признавать других – вовсе не значит быть безбожником», – заявил Сократ и добавил, что на него богами возложена миссия – воспитывать своих граждан (в т. ч. и судей) в духе добродетели. Когда же он сообщил, что, по словам дельфийской пифии, «нет человека более независимого, справедливого и разумного, чем Сократ», он сам себе подписал смертный приговор.

Суд признал Сократа виновным – при соотношении голосов 280 против 221. Для оправдания недоставало 30 голосов. Сократу, как обвиненному, по закону оставалось предложить самому себе меру наказания – не ту, что вменяли ему обвинители, а которую он заслуживал в собственных глазах – штраф, тюремное заключение, изгнание из Афин… Судьи же по своему усмотрению должны были выбрать тот или иной вариант.

Друзья философа были уверены, что при втором голосовании дело закончится оправданием, но обвиняемый обманул ожидания друзей и суда. Он вдруг заявил, что для него, человека достойного, но бедного, «нет ничего более подходящего, как обед в пританее!» (Здание, в котором обедали на государственный счет пританы – члены совета и лица, оказавшие Афинам важные услуги). Свое «наказание» подсудимый подкрепил весомой аргументацией: «Убежденный в том, что не обижаю никого, я ни в коем случае не стану обижать и самого себя, наговаривать на себя, будто я заслуживаю чего-нибудь нехорошего, и назначать себе наказание». Сократ все же согласился по бедности уплатить штраф в одну мину серебра. Все его движимое и недвижимое имущество оценивалось в 5 мин.

При этом обвиняемый не молил, как было принято, о прощении и не обещал бросить занятия философией; он даже запретил плакать о нем родственникам.

Восприняв пассаж философа как издевательство, суд 360 (против 141) голосами вынес Сократу смертный приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию. «Никто не желает зла», – говаривал философ, судя по всему, еще до суда.

После вынесения приговора Сократ обратился к судьям: «Я ухожу отсюда, приговоренный вами к смерти, а мои обвинители уходят, уличенные правдою в злодействе и несправедливости».

В связи с отсутствием в Афинах священного посольства, без которого смертная казнь запрещалась, приговор был отсрочен на 30 дней. Сократа в тюрьме навещали друзья – они были «подавлены мыслью о предстоящей разлуке с ним и в то же время поражены величием его духа, его истинно философским спокойствием и необычайным мужеством перед лицом смерти».

Узнику был подготовлен побег, но он отказался, решив во всем остаться верным законам Афин. Ведь только благодаря законам, считал Сократ, существует государство, и «вопреки мнению большинства, нельзя отвечать несправедливостью на несправедливость».

В свой последний день Сократ не стал ждать захода солнца, попросил принести ему чашу с ядом, цикутой (по другой версии, болиголовом), и спокойно выпил ее. Перед смертью Сократ попросил принести в жертву богу врачевания Асклепию петуха, как благодарность за выздоровление, «символизируя этим свою смерть как выздоровление, освобождение от земных оков».

До сих пор юристы спорят о справедливости приговора, а философы о причинах, побудивших Сократа «принудить» суд к обвинительному вердикту – ведь «в сущности он (Сократ. – В.Л.) и до сих пор остался непонятным, как непонятна его казнь, производящая такое впечатление, что не афиняне его казнили, а сам он заставил их себя казнить» (А. Ф. Лосев).

Смерть Сократа оставила не меньше вопросов, чем задала их его жизнь. «В самом деле, как быть, если индивидуальное сознание сталкивается с общественным, если совесть одного идет вразрез с убеждением многих? Что делать, если мнение одного из граждан противоречит интересам государства, его требованиям? Как поступить тем, теоретическая и практическая деятельность которых вызывает недоверие и вражду со стороны окружающих людей? Какой приговор можно вынести человеку, обвиненному в подрыве устоев общественной и семейной жизни, если к тому же он решительно отказывается от какого-либо компромисса с людьми, считающими его деятельность разрушительной и даже пагубной? Словом, как быть, если один идет наперекор всем и считает истиной то, что, по мнению остальных, является опасным заблуждением?» (Ф. Х. Кессиди).

В последнее время многие правоведы склоняются к тому, что «афиняне, казнившие Сократа, были правы, так как они отстаивали основы своей “нравственной жизни”. Однако и Сократ был прав, так как он выдвинул новый принцип, ознаменовавший собой наступление новой эпохи, новой фазы в истории мира и всего человечества». Главный вопрос жизни, провозгласил философ, есть вопрос о добре и зле, и человек при любых обстоятельствах может и обязан выбирать добро.

Наместник страшнее чумы

Римское право – великое творение римских юристов, в самом Древнем Риме не всегда соблюдавшееся. Для римлян зачастую личные связи и золото были выше писаных законов, и сами законы применялись либо избирательно, преимущественно для неримлян, или когда судьям и власти было выгодно блюсти именно эти законы. «Как бы нам ни хотелось, речи Цицерона вовсе не свидетельствуют о справедливости римского суда и величии римских законов, а лишь говорят о том, что в определенных условиях честные люди могли все же противостоять неправедности судей, умели находить лазейки в бетонной стене корысти и круговой поруки высших слоев общества» (В. Н. Еремин).

«Чего всего более надо было желать, судьи… в столь ответственное для государства время. Ибо уже установилось гибельное для государства, а для вас опасное мнение… будто при нынешних судах ни один человек, располагающий деньгами, как бы виновен он ни был, осужден быть не может. И вот, в годину испытаний для вашего сословия и для ваших судов… перед судом предстал Гай Веррес, человек, за свой образ жизни и поступки общественным мнением уже осужденный, но ввиду своего богатства, по его собственным расчетам и утверждениям, оправданный. Я же взялся за это дело, судьи, по воле римского народа и в оправдание его чаяний… дабы избавить всех нас от бесславия. Ибо я к суду привлек такого человека, чтобы вы вынесенным ему приговором могли восстановить утраченное уважение к судам, вернуть себе расположение римского народа, удовлетворить требования чужеземных народов. Это – расхититель казны, угнетатель Азии и Памфилии, грабитель под видом городского претора, бич и губитель провинции Сицилии. Если вы вынесете ему строгий и беспристрастный приговор, то авторитет, которым вы должны обладать, будет упрочен; но если его огромные богатства возьмут верх над добросовестностью и честностью судей, я все-таки достигну одного: все увидят, что в государстве не оказалось суда, а не что для судей не нашлось подсудимого, а для подсудимого – обвинителя» (из речи Цицерона против Верреса).

Судебный процесс по делу бывшего наместника Сицилии Гая Лициния Верреса принес 36-летнему квестору (младшему чиновнику), служившему какое-то время на Сицилии, а затем в Риме, Марку Туллию Цицерону (106—43 гг. до н. э.) всеримскую славу. Дело явилось трамплином для «нового человека», ставшего в 63 г. до н. э. консулом Рима, раскрывшим антигосударственный заговор Катилины, за что он был назван «отцом отечества».

Цицерон. Античный бюст

Подсудимый же, Гай Веррес, за 3 года наместничества (73–71 гг. до н. э.) фактически опустошил остров. Доведенные до крайности, городские общины Сицилии на основании Корнелиева закона о вымогательстве подали против своего проконсула беспрецедентный, но реальный иск в 100 млн сестерциев (около 100 млн долл США), сопоставимый с реальными доходами Рима. Обвинителем сицилийцы попросили выступить Цицерона, которого помнили как честного и справедливого чиновника, руководившего вывозом зерна в период нехватки хлеба в Риме, и талантливого оратора.

Проведя в Сицилии следствие, собрав за 50 дней письменные доказательства вины Верреса и вызвав свидетелей, Цицерон вернулся в Рим и инициировал процесс против наместника.

Веррес был большой знаток законов, а паче того, как обходить их. То он попросту крал казенные деньги, подставляя своих начальников. То, пользуясь своей властью, не раз возбуждал судебное преследование гражданина, собирающегося принять богатое наследство, в результате чего получал или откупные от наследника, или все его наследство. То, изменив цену закупки зерна и правила учета, безмерно обогащался за счет граждан, пока не превратил Сицилию – основную поставщицу хлеба для нужд Рима и Италии – в нищую провинцию Империи. То «на глазах у всех ограбил в Сицилии все здания – как священные, так и мирские, как частные, так и общественные, и… совершая всякого рода воровство и грабеж, он не только не чувствовал страха перед богами, но даже не скрывал свои преступления». То во время восстания Спартака, когда тот в 71 г. со своей армией подошел к Мессинскому проливу и попытался переправить часть своих войск в Сицилию, Веррес взял с него деньги, обещая предоставить корабли морских пиратов, но обманул восставших, а себе поставил это в заслугу. То – совсем уж вопиющий случай! – придумал «новый способ грабежа» военного флота: захватив все источники финансирования (хлеб, жалование и пр.) флота, Веррес «стал за определенную плату отпускать матросов со службы, а все жалование, причитающееся отпущенным, присваивать себе». Ослабление флота достигло такой степени, что корабли римлян стали захватывать пираты. Некоторым удавалось сбежать от пиратов, но их капитанов Веррес обвинял в предательстве и предавал казни. Более того, когда пиратов ловили, проконсул за деньги отпускал их на волю (либо продавал в рабство), а вместо них публично казнил узников из своих тюрем – римлян или сицилийцев! Все свои преступления, как и водится в этих случаях, наместник топил в вине, обжорстве и разврате, совращая детей и жен достопочтенных подданных.

«Но самые многочисленные и самые важные доказательства и следы всех своих пороков он оставил в провинции Сицилии, которую он в течение трех лет так истерзал и разорил, что ее совершенно невозможно восстановить в ее прежнем состоянии… Наши преданнейшие союзники были отнесены к числу врагов, римские граждане были подвергнуты пыткам и казням, словно это были рабы; преступнейшие люди были за деньги освобождены от судебной ответственности, а весьма уважаемые и бескорыстнейшие, будучи обвинены заочно, без слушания дела были осуждены и изгнаны; прекрасно укрепленные гавани и огромные, надежно защищенные города были открыты пиратам и разбойникам; сицилийские матросы и солдаты, наши друзья и союзники, были обречены на голодную смерть; прекрасный, крайне нужный нам флот, к великому позору для римского народа, был потерян нами и уничтожен…» – это только краткий отрывок (1 %, не более) из обвинения Цицерона.

Короче, не было той гнусности, которую не сотворил бы Веррес вопреки закону, открыто и нагло, пользуясь покровительством центральных властей и долготерпением провинциалов.

Имея неограниченные средства для подкупа и поддержку властей разного уровня, Веррес был уверен в оправдательном вердикте. Нельзя сбрасывать со счетов, что на стороне обвиняемого хоть и неявно был славный полководец Помпей, принявший щедрую помощь Верреса в испанской войне против Сертория, когда сенат не высылал ему своевременно денег и необходимых припасов и снарядов. Немало израсходовал Помпей «заемных» средств и в самом Риме для получения консульства на 70 г. «Деньги, собранные Верресом в Сицилии, формировали “черную кассу” Помпея, за счет которой поддерживалось, а затем и усиливалось его политическое влияние» (А. Н. Нуруллаев).

Бывший наместник подкупил наличный состав суда за большие деньги (их таскали корзинами), но Цицерон все же добился отставки судей. Тогда обвиняемый нанял в качестве адвоката знаменитого оратора Гортензия (будущего консула на 69 г. и любителя изысканных блюд из павлинов) и подкупил некоторых новых преторов, всячески затягивавших процесс, с тем, чтобы перенести его на следующий год, когда обновится состав судей, более благосклонных к Верресу.

Однако Цицерон оказался бойчее бывшего наместника и явных и тайных его покровителей и апологетов. Намерения обвинителя стали ясны уже после первого его выступления в суде: «Я утверждаю, что Гай Веррес в своей разнузданности и жестокости совершил много преступлений по отношению к римским гражданам и союзникам, много нечестивых поступков по отношению к богам и людям и, кроме того, противозаконно стяжал в Сицилии 40 000 000 сестерциев. Я докажу вам это с полной ясностью на основании свидетельских показаний, на основании книг частных лиц и официальных отчетов».

Во время процесса Цицерон постоянно «остужал» судей, напоминая им об их долге: «О, достопамятные суды!.. Разве Веррес питал бы какую-либо надежду на благоприятный исход суда, если бы у него не сложилось дурного мнения о вас? Поэтому Веррес должен быть вам ненавистен еще более, чем римскому народу, если это возможно, так как считает вас равными себе по алчности, способности к злодеяниям и клятвопреступлению… В этом судебном деле вы вынесете приговор обвиняемому, а римский народ – вам».

Слушание дела началось 5 августа 70 г. и должно было быть прервано из-за ряда общественных игр… В интересах обвинения было закончить весь процесс до начала общественных игр. Поэтому Цицерон вместо длинной речи произнес ряд коротких, сопровождая каждую чтением документов и представлением свидетелей. Уже 7 августа Веррес сказался больным и не явился в суд; вскоре он покинул Рим. Гортенсий отказался защищать его. Допрос свидетелей и чтение документов закончились на девятый день суда. Суд подтвердил факт добровольного изгнания Верреса и взыскал с него в пользу сицилийцев 40 000 000 сестерциев.

Что же в итоге? Грабитель и убийца, но урожденный гражданин Рима, по римским законам на деле отделался легким испугом. Единственное практическое достижение Цицерона – возвращение средств Сицилии (хотя таких сведений, что деньги дошли до места, мне не попалось). Увы, законы не дали справедливости. И в таких решениях коренились причины падения поздней Римской республики, которые одновременно предопределили грядущую гибель Римской империи.

«Никто не может избежать смерти», – утверждал Цицерон. Не избежал ее и он. После убийства Юлия Цезаря полководцы Марк Антоний, Эмилий Лепид и племянник убитого Октавиан заключили в 43 г. до н. э. соглашение – второй триумвират. Под лозунгом «восстановления порядка» были составлены проскрипционные списки, в которые попали 300 сенаторов и более 2000 всадников. Среди осужденных на смерть оказался и Цицерон. Честнейший человек, патриот Рима, великий оратор, составивший более 110 блистательных речей и написавший немало философских и религиозных трактатов, а также сочинений по ораторскому искусству, скрупулезный законник, но личный враг Антония, он оказался вне закона и вынужден был бежать из Рима. «По дороге его настигла шайка убийц. Едва он высунул голову из носилок, как бывший военный трибун Попилий Ленас, которого Цицерон когда-то защищал в суде, нанес ему три удара мечом по шее. Попилий отнес голову Цицерона к Антонию и получил за нее в десять раз больше назначенной цены (т. е. «заработал» 250 тыс. динариев). Мстительная жена Антония, Фульвия, проколола булавками язык, который, вероятно, не щадил и ее. Затем Антоний приказал выставить голову и правую руку Цицерона перед ораторской кафедрой, украшением которой так часто был погибший» (Д. Мамичев).

После того как Веррес удалился в добровольное изгнание, он исчез с политической карты Рима. Но 27 лет спустя после своего «дела» триумвир Марк Антоний внес его имя в проскрипционные списки. Бывший проконсул был казнен в те же дни, что и Цицерон.

«Распни! Распни его!»

Трибунал над Мессией – Христом оказал беспрецедентное влияние на ход мирового развития и фактически дал начало новой эры. Это самое неправедное судилище в истории ответило на три вечных вопроса: «А судьи кто?» (власть), «Кто мы?» (народ), ответы на которые, увы, не украсили ни тех, ни этих; и «Что есть истина?» (Сам Иисус Христос).

После того как Иисус из Назарета Галилейского в 30 лет получил законное право проповедовать, Он провозгласил Себя Сыном Божиим и три с половиной года наставлял на путь истинный жителей Сирии (римской провинции, включавшей Галилею, Иудею, Самарию, Идумею и Перею) и являл много чудес – от превращения воды в вино до воскрешения мертвых. Свидетели и участники Его чудес, многие иудеи готовы были признать Пророка своим царем. Первосвященники же и начальники народа, терзаемые завистью к Мессии и смятением пред своим будущим, всячески искали Его погибели. Их ненависть к Божественному Проповеднику усугублялась обличительными речами Иисуса Христа против различных партий и групп иудейской элиты. Своими провокациями, беззаконными по своей сути, без труда разоблаченными Христом, фарисеи, саддукеи, иродиане, левиты и др. лишь подливали масла в огонь веры людей в Божественную суть Иисуса.

Христос перед Пилатом. Художник Дуччо ди Буонисенья. Начало XIV в.

Накануне Пасхи 30 г. Сын Человеческий под крики «Осанна!» восторженно встречавшей Его толпы въехал на осленке в многонаселенный Иерусалим, в который на праздник собралось множество приезжих иудеев. Выгнав из храма Божьего всех продающих и покупающих в храме, и опрокинув столы меновщиков и скамьи продающих голубей, Христос стал проповедовать не земное царство, а Царство Божие и повел речь не о делах гражданских, а о духовном возрождении. Этим Иисус весьма разочаровал своих недавних поклонников, рассчитывавших сразу получить от Царя рай земной и освобождение от ига римлян. «Народ, не увидевший земной, царской силы Христа, к этому времени уже отвернулся от Него», чем не преминули тут же воспользоваться его враги.

Ученик Христа, Иуда Искариот, за 30 сребреников предал Учителя в руки синедриона (коллегиальный судебный орган священников, старейшин, законников и книжников), арестовавшего Его в ночь с пятницы на субботу, 14 нисана (по еврейскому календарю), «как злодея», без судебного постановления и даже без возбуждения дела.

С этого момента начались вопиющие нарушения судебного процесса, коих специалисты по еврейскому и римскому праву насчитывают до 27, попрание как форм и правил еврейского закона, так и основных начал правосудия.

Одно из самых древних, иудейское законодательство было направлено на поддержание установленного Богом порядка бытия. Столетиями в еврейском обществе закреплялись основные принципы судопроизводства: «точность в обвинении, гласность в разбирательстве, полная свобода для подсудимого в самозащите, детальное исследование свидетельских показаний, обеспечение безопасности свидетелям и главное – милости… к оступившемуся».

Вершивший суд синедрион состоял из 71 члена, возглавлялся первосвященником, назначаемым ежегодно римским наместником – прокуратором. В 30 г. прокуратором был Понтий Пилат, а первосвященником Иосиф Каиафа, хотя все нити управления судопроизводством в Иудее держал в руках тесть Иосифа – Анна, до того много лет занимавший этот пост. Смертный приговор синедрион выносил редко, но и этого права он был формально лишен Римом в первое десятилетие н. э.: такой приговор надо было утвердить у прокуратора.

Все нарушения судопроизводства в суде над Иисусом Христом описаны в Евангелии, Толковании на Евангелие блаженного Феофилакта Болгарского, работах архиепископа Иннокентия Херсонского (Борисова), богословов и юристов А. Лопухина, А. Гумерова, Ф. Куприянова, В. Звягинцева, В. Илларионова и др.

Смертный приговор Иисусу Назарею вынес Каиафа на Совете за несколько недель до суда после воскрешения Христом умершего «четырехдневного» Лазаря: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели, чтобы весь народ погиб от Его учения!» Но и до этого было предпринято несколько тщетных попыток побить Проповедника камнями или сбросить в пропасть.

Синедрион постоянно провоцировал Христа. К Нему подсылались крючкотворы с софистическими вопросами, любые ответы на которые можно было бы вменить Ему в вину. Как-то Иисуса спросили, «позволительно ли давать подать кесарю, или нет?» Ответь Христос «да» – Его обвинили бы лжемессией, продавшимся римлянам, скажи «нет» – поставили в вину неподчинение кесарю. Но Иисус, указывая на кесарево изображение и надпись на динарии, сказал: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу».

После ареста в Гефсиманском саду Христа сразу же повели на первый суд к Анне, не имевшему никаких прав для проведения собственного, к тому же без судейского кворума, суда. Законодательство разрешало вести уголовный суд только днем, однако он был проведен ночью, и при этом Христу не предоставили законного права вызвать свидетелей защиты.

Начал заседание Анна не с чтения статей судебного дела и допроса свидетелей-обвинителей, предупредив их об ответственности за дачу ложных показаний, а с допроса Христа, потребовав рассказать о Его учениках и о Его учении. Очевидно, из Его ответов он и думал выудить основание для обвинения Иисуса в руководстве тайной общиной. Христос призвал судью допросить свидетелей, но вместо этого один из слуг Анны ударил Его по лицу со словами: «Ты как отвечаешь судье?»

Продолжением первого суда стал такой же незаконный суд в доме Каиафы, проведенный той же ночью при полном отсутствии состязательности сторон – доносчиков и обвиняемого. «Более того, в Иудее практиковалась замечательная процессуальная особенность: члены синедриона разделялись председательствующим на две группы судей, одна из которых поддерживает обвинение, другая – защиту!» Здесь же все члены синедриона встали на сторону обвинения, единогласно обвинив Узника. Потенциальных сторонников Христа – Иосифа Аримафейского, Никодима, Гамалиила на Совете не было. «По закону иудеев, если смертный приговор принимался единогласно, то его не приводили в исполнение. Считалось, что единогласие свидетельствовало о том, что исследование обстоятельств проводилось поверхностно, а судьи не искали оправдательных доводов». В данном случае синедрион это проигнорировал.

Не имея основания для провозглашения смертного приговора, Каиафа стал спешно подыскивать (!) и допрашивать лжесвидетелей, не имевших ни одного показания, которое можно было принять как правдивое. В еврейском уголовном судопроизводстве «малейшее разногласие в свидетельских показаниях признавалось уничтожающим их силу». «Видя беззаконный суд их, Христос молчал, ибо тех, коих не убеждали знамения, как убедили бы оправдания?»

К концу заседания судебный процесс зашел в тупик: надо было его немедленно прекращать, а обвиняемого отпустить. И тогда Каиафа незаконно прибег к клятве: «сказал Ему: заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий? Иисус говорит ему: ты сказал; даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных. Тогда первосвященник разодрал одежды свои (по Талмуду, первосвященникам это было запрещено делать Самим Господом. – В.Л.) и сказал: Он богохульствует! на что еще нам свидетелей? вот, теперь вы слышали богохульство Его! как вам кажется? Они же сказали в ответ: повинен смерти».

Обвинение было основано исключительно на словах самого обвиняемого, без привлечения иных доказательств и допроса свидетелей, подтверждающих слова Христа, т. е. подтверждения Иисусом Его мессианских прав.

Получив под клятвой ответ Иисуса, судья нарушил закон, т. к. поставил обвиняемого в безвыходное положение – «признаться в преступлении, либо совершить еще одно – клятвопреступление», проигнорировав право узника по своему выбору отвечать или не отвечать на вопросы.

По закону «любой смертный приговор должен был быть утвержден еще раз не ранее, чем на следующий день после вынесения», причем с повторением всех судебных процедур предыдущего заседания. «Если суд не мог сразу оправдать подсудимого, то был обязан отсрочить, по крайней мере, на 24 часа, заседание для произнесения окончательного приговора. Окончательное заседание не могло также происходить в субботу».

Поскольку на следующий день была как раз суббота, а далее Пасха, повторное заседание (третий суд) без должного кворума было наспех проведено ранним утром, и на нем лишь огласили приговор.

Обвинительный приговор можно было пересмотреть и отменить при кассации, однако Иисусу Христу такая возможность предоставлена не была. Он начисто был лишен права на защиту.

Для утверждения смертного приговора члены синедриона направились к прокуратору, ведя с собой связанного и избитого слугами Христа.

По случаю празднования Пасхи и для наблюдения за порядком Пилат приехал из своей Кесарийской резиденции в Иерусалим. Делая уступку иудейским обычаям, Понтий сам вышел на лифастратон (открытое возвышенное место перед жилищем прокуратора) и спросил у иудеев, в чем они обвиняют своего узника. Члены синедриона, рассчитывавшие на то, что Пилат автоматически утвердит смертный приговор и не потребует нового разбирательства, не открыли Пилату своего приговора, а выдвинули против Христа обвинение политического характера – в возмущении народа, отказе давать подать кесарю и назывании Себя Христом Царем. При этом они надеялись придать Христа позорной смерти на кресте, которую могли совершать только римляне со своими рабами. «Евреи же считали, что человек, умерший на кресте, больше не принадлежал еврейскому народу». Клеветников не остановил страх пред лжесвидетельством, поскольку «согласно закону, лжесвидетель подвергался тому наказанию, которое ожидало оговариваемого им подсудимого».

К тому же фарисеи расчетливо надеялись отвести от себя и «с возможно малой затратой лжи обратить на иноземную власть ту ненависть, которую должна была возбудить в народе смертная казнь пророка».

Пилат тут же «должен бы был потребовать показаний: не собирал ли Христос около Себя воинов, не заготовлял ли оружия», но он почему-то не затребовал этого. Допросив Иисуса наедине, прокуратор убедился, что Тот не политический заговорщик и не представляет никакой опасности для Рима. Еврейским судьям Пилат заявил, что не находит никакой вины в этом человеке. Но те настаивали, говоря, что «Он возмущает народ, уча по всей Иудее, начиная от Галилеи до сего места. Пилат, услышав о Галилее, спросил: разве Он Галилеянин? И, узнав, что Он из области Иродовой, послал Его к Ироду, который в эти дни был также в Иерусалиме». Четвертый суд закончился без приговора.

Жадный до зрелищ, Ирод Антипа потребовал от Иисуса какого-нибудь чуда, но Спаситель проигнорировал его интерес. «Тогда Ирод со своими воинами, уничижив Иисуса и насмеявшись над ним, одел его в светлую одежду – знак невиновности, и отослал обратно к Пилату». Пятый суд над Христом проще назвать пародией на суд.

К тому времени у претории собралась толпа, подогретая начальниками и старейшинами иудейскими. Пилат, увидев, что Ирод тоже не нашел ничего преступного в Иисусе и лишь посмеялся над ним, решил воспользоваться еврейским обычаем, по которому к празднику освобождали одного из заключенных, и отпустить на свободу Христа. Прокуратор полагал, что народ вопреки лицемерным завистливым священникам и старейшинам потребует освобождения Мессии. Но собравшиеся неожиданно для Пилата стали кричать: «Смерть ему! Отпусти нам Варавву!» (Варавва же был осужден на смерть за участие в бунте и убийство).

Тогда Пилат приказал воинам бичевать Иисуса, думая, что вид истерзанного узника умягчит кровожадность толпы. Увы, «народ», увидев полуживого после страшной экзекуции (98 ударов бича) Христа, ожесточился еще более и стал требовать: «Распни! Распни Его! Он должен умереть, потому что сделал Себя Сыном Божиим!»

Судя по его реакции, Пилату стало явно не по себе – он уже убедился, что Христос если не полубог (по языческим меркам), так точно праведник. Он предпринял несколько попыток освободить Христа не столько в пику лицемерному синедриону, сколько из-за сочувствия к Иисусу, но проявил в этом слабость и непоследовательность. Будь наместник жестче и между своим благополучием и истиной выбери Истину, Христа, возможно, удалось бы спасти, хотя здесь мы уже вторгаемся в промысл Божий.

Прокуратор вошел с Иисусом в преторию и спросил Его: «Откуда Ты?» Но Спаситель не дал ему ответа. Пилат был удивлен этим молчанием. «Мне ли не отвечаешь? Не знаешь ли, что я имею власть распять тебя или отпустить тебя?» Тогда Христос «утешил» его: «Ты не имел бы надо мной никакой власти, если бы не было дано тебе свыше».

После этого ответа Пилат желал еще более освободить Иисуса Христа. Трижды вопрошал он толпу: «Какое же зло сделал Он? я ничего достойного смерти не нашел в Нем» и трижды слышал в ответ: «Распни Его!».

Первосвященники, видя расположение Пилата, пригрозили ему: «Если ты отпустишь Его, ты не друг кесарю. Всякий, делающий себя царем – противник кесарю». Поскольку прокуратору было что скрывать от императора, он испугался доноса не на шутку.

Увидев, что толпа на грани взрыва, Пилат приказал принести воды, умыл свои руки перед народом и сказал: «Неповинен я в крови праведника сего!», на что толпа истово возопила: «Кровь его на нас и на детях наших!»

Тогда Пилат отпустил им разбойника Варавву, а Иисуса Христа предал на распятие. Так закончился шестой суд над Мессией. По римским законам, Пилат не должен был наказывать Христа еще раз после бичевания, но прокуратор смалодушничал.

На Лобном месте, по-еврейски Голгофа, распяли Иисуса, а по сторонам его двух разбойников, причтя тем самым и Христа «к злодеям».

«Пилат же написал и надпись, и поставил на кресте. Написано было: Иисус Назорей, Царь Иудейский. Эту надпись читали многие из Иудеев, потому что место, где был распят Иисус, было недалеко от города, и написано было по-еврейски, по-гречески, по-римски. Первосвященники же Иудейские сказали Пилату: не пиши: Царь Иудейский, но что Он говорил: Я Царь Иудейский. Пилат отвечал: что я написал, то написал».

«Начиная с той ночи 14 нисана в Иерусалиме, когда при участии тысяч людей совершился суд над Иисусом Христом, и до наших дней происходит одно и то же: люди, избирающие грех, ожесточаются и распинают Бога» (Афанасий Гумеров, иеромонах Иов).

«Пилат отправил впоследствии к Тиверию (императору Тиберию. – В.Л.) донесение, в котором описал жизнь Иисуса Христа, Его чудеса и святость, свой суд над Ним и причины, побудившие осудить Его на распятие… Тиверий… так был поражен описанием чудес и святости Иисуса Христа, что предложил сенату включить Его в число римских богов; но сенат, неизвестно по каким причинам, на это не согласился, и Тиверий ограничился тем, что под страхом казни запретил преследование христиан» (святитель Иннокентий Херсонский).

Средние века

Трупный синод

Казалось бы, нет ничего реальнее судебного процесса. Одни люди тягаются с другими, а третьи их обвиняют, защищают и судят. Все, как говорится, вживую. Трупы фигурируют в суде разве что в качестве улик. Однако же случается, что и над останками производят суд и выносят свой вердикт, казалось бы, вполне нормальные люди. О таком самом громком церковном трибунале над эксгумированным трупом папы Формоза можно найти сведения в Католической энциклопедии и ряде других книг. Это событие осталось в истории церкви и в истории судебного права под названием «Трупный синод» (лат. synodus horrenda – жуткий синод). Судилище, состоявшееся в январе 897 г. в Латеране (папский дворец в Риме, до авиньонского пленения служивший резиденцией пап), по признанию самой католической церкви – «одно из самых неоднозначных в истории папства, вызвало раскол в церкви и дестабилизировало римский понтификат на рубеже IX и X столетий».

Богатая история Рима (а вместе с ним и Италии), его процветание и упадок были следствием нескончаемой борьбы партий, кланов, группировок. В конце IX в. здесь схлестнулись представитель итальянских сеньоров Сполето король Италии (891–898) Ламберт Сполетский и представитель немецкой линии династии Каролингов король Восточно-Франкского королевства (887–899) Арнульф Каринтийский. Нюанс их отношений состоял в том, что в 896–898 гг. они оба оказались коронованы императорами Запада (Римской империи) одним и тем же римским папой Формозом.

Не надо забывать, что в то время на территории Италии шла борьба не только между монархами, но и борьба каждого из них с римским папой, не чуждым притязаний на верховную власть как в отдельных княжествах, так и в Римской империи. Часто от позиции папы зависел исход борьбы противоборствующих сторон. Но еще в большей степени судьба папского престола была в руках претендентов на императорскую корону. Это объяснялось сильной экономической (да и политической) зависимостью постоянно меняющихся понтификов от чехарды властителей, в результате чего папство впало в глубочайший нравственный кризис, охвативший два постыдных периода: Трупного синода (897–904) и порнократии, правления блудниц (904–963).

Трупный синод. Гравюра по картине Жана-Поля Лорана. 1870 г.

Церковный иерарх Формоз (816–896) возглавлял в Риме пронемецкую партию, вознамерившуюся поставить императором немецкого короля. По смерти папы Стефана V Гвидо, герцог Ламберт Сполетский предложил в 891 г. в кандидаты на папский престол своего ставленника Сергия, но был выбран Формоз. Герцог не сдался и в том же году вынудил понтифика короновать его императором Запада. По свидетельствам современников, Формоз, мечтавший избавить папский престол от ига Гвидонидов, до этого не раз разорявших Рим и не однажды отлучавшихся от церкви, «очень искусно держал себя во время неурядиц в Италии, даже притворился покровителем молодого Ламберта». Сам же тем временем тайно уговорил Арнульфа Каринтийского захватить Рим, что король и сделал осенью 895 г.

22 февраля 896 г. Формоз венчал Арнульфа императорской короной и подвиг его на вторжение в Сполетто (вотчину Гвидонидов). В походе монарха разбил паралич, и он вынужден был вернуться в свою резиденцию в Регенсбурге (Бавария), где и умер в конце 899 г. 80-летний понтифик не дождался освобождения Италии от ига Гвидонидов и 4 апреля 896 г. «при непроясненных обстоятельствах» отошел в мир иной.

После двухнедельного понтификата Бонифация VI, скоропостижно умершего якобы от подагры, папский престол занял Стефан VI, отпрыск клана Сполето. Стефан тут же восстановил власть Ламберта над Римом и в угоду ему устроил суд над Формозом, уже как 9 месяцев почившим в бозе.

В январе 897 г. по случаю прибытия в Рим Ламберта понтификом был созван торжественный собор, который и получил название Трупного. Синод заседал в Латеранской базилике.

Труп папы Формоза извлекли из могилы, облачили в папские уборы, посадили на трон – скамью подсудимых, а затем предъявили ему обвинения в узурпации Святого престола. Суд не был «односторонним» – на все обвинения «отвечал» дьякон, стоявший за троном и подражавший голосу усопшего.

«Формозу вменялись… вероломство, переход с одной епископской кафедры (Порто) на другую (Рим) в обход установленного Никейским собором запрета, а также совершение им, мирянином, религиозных таинств. Кроме того, Формозу ставилось в вину венчание на царство «незаконнорожденного» Арнульфа при жизни законных императоров Гвидо (отец Ламберта, скончался в 894 г. – В.Л.) и Ламберта».

Дело в том, что Никейский собор запрещал епископам переходить с кафедры на кафедру; соответственно, римским епископом не мог быть избран епископ другого города. Формоз же, происходивший из аристократического римского рода, при Николае I Великом, самом значительном понтифике эпохи Каролингов, стал епископом Порто, обширнейшей территории северо-западнее Рима. Из-за конфликта с папой Иоанном VIII был отлучен от церкви по обвинению в попытке свержения понтифика. Реабилитировал «мирянина» папа Марин I.

Объявив избрание Формоза недействительным, судьи аннулировали и все принятые им постановления. С мертвеца сорвали папские одеяния, отрубили три пальца правой руки, которыми папа некогда благословлял паству. Затем труп поволокли по улицам на кладбище, где засыпали в братской могиле для чужеземцев. Вскоре кто-то выбросил останки в Тибр. Скелет выловили через несколько месяцев рыбаки, и «в том же году папа римский Теодор II, владевший папским троном всего 20 дней, успел с почестями перезахоронить прах Формоза в соборе Св. Петра, аннулировать постановления «Трупного синода» и запретить судебные преследования покойников.

«Во время глумления над трупом Формоза Латеранский храм потрясло землетрясение, что вызвало его частичное обрушение. Это знамение пробудило в римлянах благоговейный ужас и возбудило всеобщее негодование против оскорбителей Формоза… Римская чернь взбунтовалась, папа Стефан был заточен в темницу и там удавлен».

Отголоски Трупного синода продолжались еще лет 10, в течение которых в Латеране «царствовали междоусобие, кровопролитие и террор» и сменилось семь пап, поочередно предававших своих предшественников анафеме и не всегда покидавших сию юдоль естественным образом.

Сегодня правление Формоза признано полностью законным.

Казнь юного короля

Конрадину Сицилийскому (1252–1268) судьбой предназначалось стать императором Священной Римской империи, но, увы, в 16 лет он принял смерть.

Последний законный отпрыск императорского дома Гогенштауфенов (1138–1254), правнук могущественного государя Фридриха I Барбароссы, внук великого полководца Фридриха II Гогенштауфена, юный Конрад был еще и пятым продолжателем трубадурской традиции династии. Своей невесте 9-летней Софии фон Мейсен певец посвятил стихи: «Чем мне поможет летний зной / И день, что весел безоглядно? / Весь свет мой в женщине одной, / Но дни проходят безотрадно. / Когда же милость мне она / Окажет, как ей подобает, / Жизнь станет радости полна»…

Это стихотворение внесено в Манесский кодекс – незаконченный поэтический сборник 1300 г. как песня «молодого короля Конрада». Конрадин успел еще «мальчиком» (так иногда называли красивого и элегантного титулярного короля Иерусалима и герцога Швабии) оставить яркий след в истории Европы.

Несмотря на юный возраст, Конрадин «по-взрослому» разбирался в чрезвычайно запутанной политической обстановке Европы тех лет. Конечно же, в этом помогали ему дядья и советники в возрасте.

Итальянские гибеллины (защитники императорской власти против папской) в 1267 г. предложили Конрадину вступить в законное владение отцовскими землями в Италии, захваченными после смерти его отца Конрада IV (1254) французским принцем Карлом Анжуйским. Загоревшись мыслью вернуть утерянный имперский трон, претендент собрал в кулак своих сторонников и убедил их на очень рискованное предприятие – идти через Альпы и Италию до Сицилии на узурпатора, за которым было мощное войско французских рыцарей, и на коварного римского папу Климента IV.

Казнь Конрадина в Неаполе на рыночной площади 29 октября 1268 г. Миниатюра XIII в.

Удивительно, что это смог сделать 15-летний отрок, который умел не только властвовать, но и очаровывать своих подданных. Хронисты называли его «львенком», «молодым орлом». И крайне прискорбно, что юношеский максимализм (что бы ему не подождать какое-то время и лучше подготовиться к походу!) привел его к гибели.

Нас в этой истории интересует прежде всего то, что последний из Гогенштауфенов погиб не в бою или от болезни и несчастного случая, а был обезглавлен по приговору суда. Для современников официальная публичная казнь помазанника Божьего была как гром среди ясного неба. Такого еще не случалось в просвещенной Европе. Но надо же было набираться опыта и в цареубийстве – и Средневековье успешно справилось с казнью поэта-херувима-короля на механической «Деве» – прообразе гильотины.

Судебный процесс и казнь Конрадина и по сей день считаются величайшим преступлением суда не только перед Богом, но и перед людьми – ведь так был пресечен самый могущественный императорский род в истории средневековой Европы.

Сведений о самом суде сохранилось мало, пожалуй, наиболее подробно они представлены в книге С. Рансимена «Сицилийская Вечерня».

Осенью 1267 г. Конрадин в сопровождении крупных немецких феодалов и своего друга детства австрийского герцога Фридриха I Баденского повел 3000 рыцарей на Италию. Климент IV отлучил претендента на трон от церкви и «объявил анафему любому, кто будет способствовать избранию Конрадина императором, и любому, кто будет сопровождать его в итальянском походе». Позднее свои проклятия он подкрепил буллой. Принц не убоялся угроз папы и вскоре приобрел многочисленных приверженцев в Италии.

Выиграв в июле 1268 г. битву против французов в долине Арно, Конрадин вошел в Вечный город. «Въезд Конрадина в Рим 24 июля был встречен проявлениями истеричного энтузиазма. Никогда еще папский город не оказывал такой шумный прием общепризнанному врагу святейшего престола. Толпы встречали его хвалебными гимнами и осыпали его путь цветами. Улицы были украшены шелковыми и атласными полотнищами. Все были в праздничных нарядах. На Марсовом поле были устроены игры и шествия с факелами ночью. К юному королю, с его красотой и обаянием, относились почти как к богу» (С. Рансимен).

Победителю были оказаны императорские почести. Ему оставалось прибрать к рукам южную Италию (там тоже были недовольные политикой Карла) и Сицилию, где вообще разгорелось восстание.

Однако в решающей битве близ замка Тальякоццо (под Римом) 23 августа 3500 закаленных в боях французских рыцарей, во многом благодаря везению, победили смешанное наемное пятитысячное войско Конрадина.

Юноша смог скрыться, но вскоре был выдан Карлу сеньором небольшого морского порта Астуру. Конрадина вместе с Фридрихом Баденским и другими знатными сторонниками доставили в Неаполь, где им Климентом и Карлом был уготован суд. Лицемерный папа, потребовавший «поголовного истребления рода Гогенштауфенов» (ему приписывают слова: «Жизнь Конрадина – смерть Карла, жизнь Карла – смерть Конрадина»), после казни Конрадина бил себя в грудь и всячески отрицал соучастие в убийстве.

Карл считал себя (и часто был таковым) приверженцем законности. Для расправы с пленным принцем нужен был закон. На новый закон всегда найдутся старые юристы – получив монарший приказ, они тотчас же подготовили обвинение против Конрадина. Оно было кратким: вторжение в Неаполитанское королевство – это акт разбоя и государственная измена. Таким же кратким был судебный процесс, вынесший приговор Конрадину, Фридриху Баденскому и еще 11 «конрадинцам»: виновны и приговариваются к смерти через отсечение головы.

29 октября 1268 г. Конрадин был обезглавлен на эшафоте на рыночной площади Неаполя на глазах у Карла Анжуйского и свиты.

«Перед смертью юный король объявил, что он не предатель, а человек, пришедший взять по праву королевство своих предков. Затем бросил в толпу свои перчатки и, попросив Господа простить ему грехи, положил золотоволосую голову на плаху со словами: “Ах, мама, как сильна будет печаль твоя при таком известии!”… Елизавета Баварская спешила из Германии с большой суммой денег для выкупа, но опоздала» (Е. А. Сизова).

Процесс по делу тамплиеров

Одним из самых громких дел в истории правосудия является судебный процесс по делу тамплиеров (Ордена Храма), проходивший в христианских странах с 1307 по 1314 г. Материалы процесса исчезли вскоре после этих событий и, как предполагают, ныне хранятся в Ватикане. При всей прозрачности главной причины разгрома Ордена – желания обогатиться за его счет, были и другие основания.

Орден Храма был основан в Святой земле в 1118 г. после Первого крестового похода с целью защиты пилигримов в их паломничествах по святым местам на Ближнем Востоке, а также государств, созданных рыцарями в тех краях.

Наделенный римскими папами и европейскими государями значительными церковными и юридическими привилегиями, Орден получил во владение большие земельные угодья, на которых стал строить замки, соборы, церкви, дороги. Самые большие пожертвования тамплиеры получили во Франции, отчего Орден числился французским.

Допрос Жака де Моле. Гравюра XIX в.

В конце XIII в. христиане были изгнаны мусульманами из Сирии и Палестины, и тамплиеры вынуждены были заняться торговлей и ростовщичеством, в чем весьма преуспели. Орден с великим магистром во главе превратился в «государство в других государствах». В числе его должников были все – от крестьян до монархов и понтифика. При этом храмовники прославились и как благотворители.

Французский король Филипп IV Красивый в войнах с Англией, Священной Римской империей, Савойей увеличил французские владения, но при этом расточил королевскую казну и, будучи сам крупным должником Ордена, с тревогой и завистью следил за его успехами в политической и финансовой области. Филипп, как самый могущественный венценосец Европы, заявивший: «Король Франции не признает никого выше себя на земле», сильно опасался возможного объединения Ордена и римского папы Климента V, после чего ему поневоле пришлось бы поделиться с ними властью. И хотя понтифик был французом, ставленником монарха и его должником, Филипп по себе знал – в политике долги чаще всего не возвращают. Король поджидал удобного момента, чтобы пресечь реальную возможность этого объединения и заодно поживиться богатством Ордена. Притязания государя готов был поддержать и церковный клир, недовольный особым статусом Ордена – «подсудность лишь папской курии, изъятие из-под юрисдикции местных феодалов, освобождение от уплаты церковных налогов и др.».

Такой «случай» представился в 1307 г. Его провернул советник короля Гийом де Ногаре. Ногаре подготовил для правителя «случайный» донос о якобы грандиозном заговоре Ордена Храма против всех христианских монархий, его желании установить «мировую державу» под своей эгидой и о поклонении храмовников дьяволу. Филиппу фальшивка пришлась на руку. Одновременно советник распустил об ордене самые грязные слухи. Молва достигла ушей папы, и он отозвал Жака де Моле, магистра ордена, с Кипра в Париж. Тогда же Филипп провел тайные переговоры с Климентом V и настоял на проведении следствия в ордене.

В сентябре 1307 г. на Королевском совете было принято решение об аресте всех тамплиеров, находившихся на территории Франции. Ногарэ разослал секретные распоряжения чиновникам на местах о взятии под стражу рыцарей храма, с перечислением их преступлений. После тщательной подготовки операции единовременно, в 6 часов утра 13 октября 1307 г., именем Святой инквизиции были произведены аресты во всех командорствах (так назывались опорные поселения рыцарей, являвшиеся одновременно фермами и постоялыми дворами для паломников), уже без санкции понтифика. Были взяты все члены ордена, включая его магистра. В тот же день повсеместно вывесили объявления, в которых Филипп обвинял рыцарей-храмовников в отречении от Иисуса Христа, сатанизме, содомском грехе, идолопоклонстве, совершении черных месс, ереси и пр. Были и обвинения экономического характера – в лихоимстве, уклонении от уплаты налогов, махинациях с недвижимостью, скупке краденого, спекуляциях продуктами в неурожайные годы.

Инквизиторы и королевские слуги немедленно приступили к допросам и изуверским пыткам. На следующий день 136 из 140 тамплиеров, арестованных в Париже, дали признания своей вины, о чем тут же было оповещено население.

Узнав о незаконных арестах храмовников и о беззаконном призыве Филиппа к монархам Европы произвести расследование деятельности ордена, подвластного ему, понтифику, Климент V возмутился и… выпустил буллу с приказом королям арестовать тамплиеров и конфисковать их земли и имущество, чем положил начало судебным процессам против тамплиеров в христианском мире. В Париж папа послал двух кардиналов, Беранжера Фредоля и Этьена де Сюизи, дабы те провели собственное расследование.

Узнав о прибытии папской комиссии, де Моле отказался от своих признаний и призвал к тому же всех членов Ордена. Папские легаты, допросив храмовников, свидетелей, королевских солдат, установили, что «тридцать тамплиеров умерло под пыткой, что все признания были вырваны у обвиняемых жесточайшим насилием и что поведение инквизиторов недостойно духовных лиц». Все это легло в основание доклада понтифику, после чего Климент V в феврале 1308 г. лишил инквизицию полномочий и объявил недействительной всю следственную процедуру против тамплиеров. Забрав дело в свои руки, папа несколько месяцев тормозил следствие, на что король «объявил, что будет содержать пленников, как и прежде, у себя, но от имени папы и за его счет».

В мае Филипп собрал Генеральные штаты – высшее сословно-представительское учреждение Франции, чтобы «заручиться их поддержкой и тем самым нейтрализовать любые возражения папы. Формально спор с Римом велся о том, кому надлежит судить тамплиеров, по существу же – о том, кто унаследует их богатства», хотя де-факто владения арестованных тамплиеров уже перешли в собственность короля. Заседатели под суровым оком монарха «потребовали, чтобы тамплиеров покарали как можно суровее».

На последовавшей встрече короля и папы в Пуатье, Филипп припугнул понтифика разоблачением пороков и безбожия его предшественника, папы Бонифация VIII, что грозило и самому Клименту V быть объявленным лжепапой. В результате король принудил папу не прерывать дознание. Следствие продолжилось по двум направлениям: папская комиссия расследовала деятельность Ордена, а епископская – деятельность отдельных храмовников. Сам же понтифик, так и не встретившись с сановниками ордена, ограничился посылкой в Париж очередной делегации кардиналов.

Епископальные расследования проводились под контролем епископов, тесно связанных с французским престолом, с применением пыток, вследствие чего тамплиеры, как правило, повторяли свои первоначальные признания. На папской же комиссии храмовники, ведомые двумя священниками – Пьером де Болонья и Рено де Провеном, – убедительно защищали Орден, опровергая одно за другим все обвинения.

Увы, судьба Ордена уже была решена! Филиппу удалось «отдалить папство от Рима, введя его в сферу своего личного влияния», – Климент V в 1309 г. перевел (небескорыстно) свою резиденцию в город Авиньон (юг Франции), поставив себя тем самым в полную зависимость от французского короля и начав «авиньонское пленение пап».

В апреле 1310 г. 600 тамплиеров решили защищать Орден, полностью отрицая истинность вырванных у них инквизиторами в 1307 г. и епископами в 1309 г. признаний. Папа их не защитил, и 54 храмовника обвинили в повторной ереси, предали светскому суду и приговорили к сожжению на костре, что и было сделано в предместье Парижа. После этого тамплиеры уже голову не поднимали и вновь вернулись к своим первоначальным показаниям.

Деятельность трибунала продолжалась два года. Летом 1311 г. папа объединил свидетельские показания, полученные им из разных стран. Признания вины были вырваны у тамплиеров только во Франции, в других странах их вина не была доказана, хотя в Лотарингии, подвластной Филиппу, также пылали костры.

С 16 октября 1311 г. по 11 мая 1312 г. в Вьенне (под Лионом) был собран XV Вселенский собор, на котором папа потребовал роспуска Ордена, члены которого «в высшей степени обесчестили себя».

«Сто сорок епископов… оказались несговорчивыми. Нимало не веря в виновность тамплиеров… отцы собора единогласно постановили: обвиняемые должны явиться и выступать в свою защиту. Однако папа не поддержал этого решения; более того, он приказал схватить тамплиеров, сумевших, несмотря на его запрет, добраться до Вьенны». Церковники громко выражали свое недовольство, но прибытие на собор Филиппа в сопровождении войск, которые не намерены были выслушивать пустые дебаты, решило дело. Папа заставил аудиторию молчать под страхом отлучения от церкви, и 3 апреля 1312 г. Орден тамплиеров (не осужденный!) был распущен буллой римского первосвященника. Все имущество Ордена передавалось госпитальерам. Спустя какое-то время король «изъял у госпитальеров крупную сумму денег в качестве судебной компенсации».

Храмовников осудили на различные сроки тюремного заключения. Руководство ордена предстало перед папским судом 18 марта 1314 г. Их приговорили к пожизненному тюремному заключению. «Великий магистр Жак де Моле и приор Нормандии Жоффруа де Шарнэ громко протестовали, отвергая все обвинения, и утверждали, что их святой Орден по-прежнему чист перед Богом и людьми. Король незамедлительно потребовал их осуждения как впавших в ересь вторично, и в тот же вечер они были сожжены на одном из наносных островков Сены, так называемом Еврейском острове».

Утверждают, что, «охваченный пламенем, де Моле, сколько хватало жизни, яростно кричал о своей невиновности, проклинал короля и папу и звал их за собой на Страшный суд:

– Мессиры, не пройдет и года, как я призову вас на Страшный суд!»

И впрямь, «легко можно обмануть церковь, но ни в коем случае нельзя обмануть Бога» (Годфруа Парижский). Через 8 месяцев отменно здоровый Филипп IV Красивый скончался на 47-м году жизни от обширного инсульта. Что же касается Климента V, прославившегося симонией (продажей церковных должностей и духовного сана), а также непотизмом (кумовством), то сей «святокупец» «в ужасных судорогах» попал в восьмой круг ада (по Данте) еще раньше – через месяц после казни де Моле. «Наследство, оставленное Климентом своему преемнику Иоанну XXII (1316–1334), оценивалось в сумму, баснословную для тех времен, двух миллионов золотых гульденов».

P.S. Существует еще одна версия преследования Ордена, связанная с ересью, согласно которой Мария Магдалина была женой Иисуса Христа и после его казни родила дочь Сару, потомки которой якобы дали Франции династию Меровингов. Филипп IV – выходец из династии Капетингов, в 751 г. низложивших Меровингов, естественно, был озабочен намерением Ордена пропагандировать эту ересь и, как он опасался, использовать ее для его свержения. Понятно, что подобную точку зрения не могла принять и апостольская церковь Рима.

Герцог, потерявший голову и имя

Суд над своим высшим правителем – 55-м венецианским дожем Марино Фальеро (1274–1355) – стал одним из самых ярких эпизодов в истории Венецианской республики. В середине XIV в. это сильное государство на северо-востоке современной Италии со столицей в Венеции и россыпью колоний в Средиземноморье владычествовало на суше и на море, имея одного лишь достойного противника – Генуэзскую республику.

Управляли республикой аристократы, в зависимости от своей знатности, состояния и заслуг «расфасованные» по разным кабинетам власти. Большой совет из 1200–1300 представителей финансовой и родовой элиты Венеции формировал Сенат (120 человек), решавший оперативные вопросы внешней и внутренней политики, а также по затейливой 11-этапной процедуре избирал пожизненно главу государства – дожа.

Тяжкое бремя власти дожу помогали нести жестко контролировавшие его решения Совет сорока (верховный суд), коллегия Сената (16 человек), Совет десяти, Малый совет при доже (Совет шести и три члена Совета сорока). Эти органы власти, являвшиеся де-факто руководителями государства, знали о доже всю подноготную благодаря системе наушничества и разведки, четко налаженной не только в Венеции, но и во всей тогдашней ойкумене.

Казнь Марино Фальеро. Художник Э. Делакруа.1827 г.

Дожу было запрещено вести частную переписку, покидать Венецию, владеть собственностью за рубежом. Он не мог избавиться от «места для прослушивания» даже за своей кроватью! Трон вовсе не гарантировал ему безопасности. До Фальеро из 54 дожей «девять отреклись от должности; двое погибли в бою; троих убили; двоих казнили; троих сместили; двоих ослепили, а потом и сместили; двоих сослали, но одного из них перед ссылкой ослепили» (В. Киселев).

80-летнего Фальеро, представителя старинного знатного рода, прославленного военачальника и дипломата, члена Совета десяти, избрали венецианским дожем заочно (он в это время был послом при римском папе Иннокентии VI в Авиньоне) 11 сентября 1354 г. Несмотря на почтенный возраст, он полгода достойно исполнял свои обязанности.

Одни историки уверяют, что дож, противник всевластия олигархической верхушки Венеции, стал готовить государственный переворот с целью узурпации верховной власти и уничтожения неугодных ему аристократов с первых же дней своего правления.

Дож планировал вместе со своими сообщниками – племянником Бертуччо Фальеро, начальником арсенала Израэлло Бертуччо – собрать ночью 15 апреля 1355 г. единомышленников-аристократов, сотню-другую офицеров и стражников, плебс, распустить слухи о том, что генуэзцы якобы подходят на кораблях к городу, посеять панику, что непременно привело бы к сбору правительства во Дворце дожей. В этот момент участник заговора – звонарь колокольни Сан-Марко ударит в колокол; по этому сигналу восставшие арестуют правительство и Фальеро провозгласит себя перед народом единовластным правителем.

Другие хронисты настаивают на том, что Фальеро пошел на заговор спонтанно после альковной провокации знатного хлыща 23-летнего Микеле Стено (1331–1413). Эта версия легла в основу трагедии Дж. Г. Байрона «Марино Фальеро», повести Э.Т.А. Гофмана «Дож и догаресса», оперы Г. Доницетти «Марино Фальеро» и др.

Впрочем, существует еще и третья версия, по которой «Фальеро сам стал жертвой заговора венецианских олигархов, бывших противниками его предполагаемого стремления к “демократизации” общественного устройства Венеции путем расширения Большого совета» (С. Блейзизен).

Как бы там ни было, в любом случае поводом к развязке событий послужил именно инцидент со Стено во время костюмированного карнавала, устроенного дожем в своем палаццо. Микеле вызывающе поцеловал жену дожа – 19-летнюю красавицу Анджолину (Аннунциату). По одной из версий, это была вовсе не Анджолина, а придворная дама.

По приказу герцога стража вытолкала наглеца взашей, и тот в отместку проник в «Зал Совета десяти» и на троне нацарапал: «Фальеро содержит красавицу жену, а пользуются ею другие».

Вычислить автора пасквиля не составило труда. Его тут же взяли под стражу и бросили в «свинцовую камеру». Подобное деяние являлось тягчайшим оскорблением верховной власти и могло повлечь за собой смертный приговор. Но поскольку Микеле принадлежал к знатнейшему роду и был одним из трех старшин Совета сорока, этот Совет приговорил его всего лишь к одному или двум месяцам тюремного заключения и изгнанию на год из Венеции.

Приговор привел Фальеро в бешенство, т. к. к оскорблению от нахала добавилось еще унижение от формально подчиненного ему суда. Не исключено, Фальеро страдал и от ухмылок за своей спиной и насмешек.

Однако не стоит сводить решимость Фальеро совершить государственный переворот только к его оскорбленному самолюбию. Скорее всего, дож руководствовался интересами республики, когда хотел освободить ее от большей частью паразитирующей прослойки «управляющих».

Дож решил воспользоваться случаем. Увы, об этом стало известно тут же. Еще до удара колокола многие участники заговора были схвачены, включая Фальеро, которому предъявили ордер на арест, выданный Советом десяти.

Прежде суда над дожем состоялся суд с применением дыбы над десятью главными сподвижниками Фальеро. Все обвиняемые признались в преступном замысле, после чего их подвесили на окна Дворца дожей, предварительно заткнув кляпами рты, дабы они не будоражили чернь крамольными призывами.

Судил синьора Совет десяти (в присутствии нескольких членов Сената) под председательством Бенинтенде 16 апреля. Свидетели, в т. ч. и из числа заговорщиков, дали показания, против которых Фальеро возразить было нечего.

Председатель предложил ему, чтобы избежать пыток, признать свою вину. Фальеро признался в замысле и лишь попросил сохранить для жены и родни его собственность. Однако дворец, владения Фальеро и все его ценности отошли в казну; Анджелине выдали «на жизнь» 2000 дукатов из капиталов супруга.

В тот же день Бенинтенде объявил приговор, по которому Марино Фальеро был обвинен в предательстве и измене государству и «единодушно присужден на смерть».

Казнь свершилась 18 апреля на верхней площадке лестницы Гигантов (название от двух огромных статуй Марса и Нептуна – покровителей Венеции у подножия лестницы), где дожи приносят присягу, в присутствии членов Совета десяти и наиболее влиятельных патрициев. Ворота были закрыты, чтобы плебс не мог проникнуть к эшафоту. Перед тем как палач отрубил мечом осужденному голову, с Фальеро сняли тиару. Но по закону он перестал быть дожем лишь в тот момент, когда меч коснулся его шеи.

Народу на площади показали окровавленный меч со словами: «Смотрите все! Предателю воздали должное!»

Колоколу вырвали «язык» и веревку, оставив висеть его безмолвным в башне.

По декрету Совета десяти в 1366 г. имя Фальеро было стерто с фриза в зале Большого совета, где выбиты имена всех дожей, его портрет замазан «траурным покровом» и сделана надпись: «Hic fuit locus ser Marini Faletri, decapitati pro crimine proditionis» («Это было место Марино Фальеро, обезглавленного за предательство»).

После пожара, уничтожившего в 1577 г. галерею дожей, картины восстановили, а на месте портрета Марино Фальеро поместили надпись на черном полотнище: «Hic est locus Marini Faletri, decapitati pro criminibus» («Это место Марино Фальеро, обезглавленного за преступление») (С. Блейзизен).

В огне покинувший этот мир

Как-то Яна из Гусинца – будущего проповедника Яна Гуса (1372–1415) – на пути из школы домой застигла гроза. Мальчик спрятался под скалой. Молния ударила рядом с ним в можжевельник, и тот вспыхнул. Мать обнаружила сына созерцающим горящий куст. Ян показал на пламя и пророчески изрек: «Видишь, так и я в огне покину этот мир».

Сторонник чешского движения Реформации, Ян Гус, задавшись целью реформировать католическую церковь изнутри, страстно обличал церковных иерархов во лжи и лицемерии, в алчности и лихоимстве, блуде и стяжательстве, в поддержке войны и симонии (торговле церковными должностями и духовным саном).

Будучи пастором Вифлеемской церкви в Праге, Гус читал проповеди на чешском языке одновременно для нескольких тысяч прихожан. Для неграмотных пражан на стенах церкви он рисовал картины, противопоставлявшие Мессию и папу. Так, например, на одной из них люди целовали ноги папе, восседавшему на троне, а рядом коленопреклоненный Христос мыл ноги своим ученикам. «Яркий контраст этих картин имел ошеломляющий эффект».

Проповеди Гуса были настоящими призывами к революции. «Берегитесь, хищники, обдирающие бедняков, убийцы, злодеи, не признающие ничего святого!» «Собственность должна принадлежать справедливым. Несправедливый богач есть вор». Благочестие же самого проповедника приводило в ярость высшее католическое духовенство.

Четырежды архиепископ Праги и старший кардинал в Италии отлучали Гуса от церкви, и четырежды пастор игнорировал отлучение! Поддерживаемый населением, он продолжал проповедовать, защищать близкое ему учение английского богослова и реформатора Дж. Уиклифа, исполнять обязанности профессора Пражского университета.

В 1412 г. король Чехии Вацлав IV из корыстных целей поддержал продажу индульгенций римским папой Иоанном XXIII, что крайне возмутило Яна Гуса. Он выступил с резким осуждением этого, чем обрел себе порфироносного врага.

«Почувствовав, что он может лишиться хорошего источника дохода, Вацлав обратил свою ярость на Гуса. В порыве злобы он видел Гуса единственным препятствием на пути к богатству. Король прокричал: “Гус, ты постоянно создаешь мне различные проблемы. Если те, кто этим занимается, не позаботятся о тебе, я сам тебя сожгу”» (Р. Лиардон).

Папу же реформатор и вовсе называл «антихристом, погрязшим во грехе человеком, начальником дьявольской армии, представителем Люцифера, главным викарием сатанинского сборища, простым идиотом, для которого уже заготовлено место в аду, и идолом, который противнее разукрашенного бревна».

Ян Гус на костре. Гравюра XVI в.

«Антихрист» инициировал против Гуса судебный процесс. Священнику было приказано явиться в Рим, в противном случае Праге грозил интердикт – отлучение от церкви всего города.

И тогда Гус решительно порвал с папой, публично вверив себя Христу. Чешские дворяне предложили проповеднику убежище в Южной Богемии, и реформатор на 2 года покинул Прагу. В 1413 г. он написал работу «О Церкви», в которой осудил злоупотребления представителей духовенства. Этот труд стал основой для обвинения автора на суде, на который Гус попал интригами Вацлава IV и его сводного брата – императора Священной Римской Империи Сигизмунда I Люксембургского.

Сигизмунд убедил Иоанна созвать очередной Собор, чтобы, в частности, решить вопрос с реформатором Яном Гусом. Собор был назначен на 1414 г. в Констанце (Германия).

Сигизмунд, как король Германии, пригласил Гуса прибыть на Собор, гарантируя ему личную неприкосновенность, – для того, чтобы «очистить свое имя, а также имя всего народа Богемии от постоянных обвинений в ереси» (Богемия входила в состав Германии).

3 ноября 1414 г. Гус прибыл в Констанц и поселился в частном доме. 28 ноября священника пригласили в папскую резиденцию, где тут же и арестовали по личному приказу Иоанна. Через неделю арестанта заточили в подвал доминиканского монастыря. От сырости и холода Гус тяжело заболел и едва не умер. Его перевели в сухую камеру, но продержали в темнице еще несколько месяцев. На допросах от узника требовали ответа – как он относится к учению Уиклифа. (Учение было запрещено Римским собором 1412 г.) Гус дал им письменные ответы. Чаще всего ему задавали вопрос: «Говорили ли вы, что Папа Римский является антихристом?» Гус написал, что «если образ жизни, ведомый Папой, мерзок перед Господом, то да, он является антихристом».

На требование дать ему адвоката реформатор получил отказ. А вскоре Сигизмунд «аннулировал все гарантии личной безопасности, данные всем присутствовавшим в то время в Констанце».

В это время Собор низложил папу Иоанна XXIII. Предъявив ему 54 обвинения, начиная от лжи и воровства до содомии и убийств, Иоанна приговорили к трехлетнему тюремному заключению.

Гус перешел под власть Сигизмунда, и тот приказал надеть на узника кандалы, а на ночь приковывать за руку к стене. Допросы пошли по второму кругу.

Сейм Чехии и Моравии, чешское и польское дворянство, находившееся в Констанце, потребовали от Сигизмунда открытого суда над Гусом. Король вынужден был согласиться.

5 июня измученного узника отдали негодующим судьям. Не давая Гусу сказать ни слова, кроме ответов «да» или «нет», те всласть наорались на него, а затем вернули в камеру. 6 июня Гусу снова задавали провокационные вопросы и не позволили сказать ничего в свою защиту.

От Гуса судьи требовали одного – отречься от своих взглядов. «Я готов отказаться от своих убеждений, – говорил он, – если мне будет доказано, что они не основаны на Священном Писании». Но судьям было не до Священного Писания.

Когда Гуса увели, Сигизмунд стал убеждать судей сжечь Гуса на костре. Слова монарха случайно подслушали несколько чешских дворян, от которых о них вскоре узнала вся Чехия. После этого Сигизмунд до конца своих дней был самым ненавистным врагом чехов, особенно бедноты.

На следующий день Гус подвергся усиленному допросу. Были заслушаны свидетели, которые откровенно возводили напраслину на подсудимого, на что тот сказал: «Это неправда». Суд раскритиковал все работы Гуса, но вердикта так и не вынес.

1 июля узнику вручили услужливо подготовленный текст отречения от своих убеждений, но Гус не принял его и заявил: «Я не отрекусь».

6 июля, в день своего рождения, Гус в последний раз предстал перед судом. Ему предъявили 30 обвинений. И опять ему не дали сказать слова в свою защиту. Один из кардиналов заявил, что «они уже достаточно от него услышали».

По приговору суда Гуса, как неисправимого еретика, лишили священнического сана и передали светским властям для сожжения на костре вместе с его трудами.

Гус встал на колени и громко произнес молитву: «Господь мой, Иисус Христос, я умоляю Тебя, чтобы Ты простил всех моих врагов ради Твоей великой милости».

Семь епископов совершили обряд лишения священнического сана, после чего Гуса передали солдатам, которые отвели его в поле. Там приговоренного ожидал костер бессмертия.

Из пламени до зрителей (собрался весь город) донеслось пение Гуса: «Христос, Сын Бога Живого, смилуйся надо мной»…

Вместе с пастором сгорела Библия, которую он перевел на чешский язык.

По легенде, некая старушка подбросила к ногам привязанного к колу Гуса то ли хворост, то ли полено, на что пастор сказал: «О, святая простота!»

Прах еретика выбросили в Рейн.

P.S.I. 17 декабря 1999 г. папа Иоанн Павел II сказал во время международного симпозиума: «Я испытываю потребность попросить прощения за жестокое убийство Яна Гуса».

P.S.II. «Верный христианин, ищи истину, слушай истину, изучай истину, люби истину, говори истину, придерживайся истины, защищай истину даже перед лицом смерти; ибо истина избавит тебя от греха, дьявола, духовной смерти и, наконец, от вечной смерти» (Ян Гус).

Не вместившийся в этот мир

Крайне скудны сведения о судебном процессе над одним из халифов общины шиитов-мистиков хуруфитов Насими (настоящее имя Сеид Имадеддин, по последним данным – Али; 1370–1417). «Безбожная» община была основана в Иране в конце XIV в. суфием Фазл-Аллахом Астарабази (казнен в 1394 г.). Преследуемые сторонниками традиционного ислама, вероотступники были полностью уничтожены к началу XVI в. Хуруфиты исповедовали учение о том, что в основе мироздания находятся буквы – в том смысле, как в христианстве «в начале было Слово». В частности, 28 букв арабского алфавита означали число всех Божественных воплощений. В толковании Корана – священной книги ислама – хуруфиты шли вразрез господствующей идеологии.

«Хуруфизм был одной из попыток проникновения Ренессанса в исламские страны. Учение это провозглашало человека высшей ценностью на земле, носителем вселенского и божественного начала».

Политической стороной деятельности хуруфитов стала их борьба против насильственного угона из Ирана и Азербайджана завоевателем Тимуром и его военачальниками городских ремесленников, художников, архитекторов, музыкантов в Самарканд. Эта борьба в основном проявлялась в призывах населения к борьбе с захватчиками.

В учении Насими неразрывно переплелись мистическая ипостась и поэтическая. Их не смогла разорвать даже смерть – в памяти потомков он остался великим азербайджанским тюркским поэтом, творившим на фарси, азербайджанском и арабском языках, и великим мистиком.

О Насими-мистике засвидетельствовала его смерть за хуруфизм. О Насими-поэте лучше всех сказал он сам:

Я – вечность, ей нет и не будет конца,

Я – чудо творенья и сила творца,

Я – кравчий, наполнивший чашу познанья,

Я – свет, что пронзит все людские сердца!

А перед своей мученической кончиной халиф, несломленный страданиями, заявил ошеломленным судьям: «Я – истина», «Я – бог». (Изречение суфия из Южной Персии Гусейна Мансура Халладжа, IX в.)

Насими – автор азербайджанского дивана (собрания лирических стихотворений в 15 тыс. строк), персидского дивана (около 5 тыс. строк), первых поэтических шедевров на азербайджанском языке. Поэт считается основоположником азербайджанского литературного языка.

Казнь Насими

На Ближнем Востоке Насими – святой мученик и мыслитель, гордость тюркского мира, «символ мужества, геройства, непоколебимой воли, верности своим убеждениям».

Насими с паломническими целями исходил всю Малую Азию. За пропаганду хуруфизма не раз по много месяцев сидел закованный в темницах. Пламенные стихи поэта знали все от мала до велика, их переписывали, читали и пели на базарных площадях.

В Халебе (Алеппо), крупнейшем городе Сирии, подвластном султану центрального Египетского государства мамлюков Али Муайаду, Насими прожил несколько лет вместе со своей семьей.

Такая яркая личность, проповедовавшая ересь, да к тому же и глубокий поэт не мог остаться незамеченным светскими властями и духовенством. Всякое отступление от веры, как известно, смывается мученичеством. В 1417 г. Насими был арестован – как предполагают, не только за пропаганду ереси, но и за свои «ренессансные» стихи, и за политическую деятельность.

Далее цитируем арабский источник «Кунуз-уз-захаб», в котором можно найти краткие сведения о судебном процессе Насими.

«Вероотступник Али Насими был казнен во времена Йашбека. В то время в “Дар-ульадле” (Дворце правосудия) в присутствии нашего шейха Ибн Хатиба ал-Насири и Наиба (наместника) верховного кадия шейха Иззуддина Шамсуддина Ибн Ами-нуддовле, верховного кадия Фатхуддина аль-Малики и верховного кадия Шихабуддина аль-Ханбали рассматривалось дело (об Али аль-Насими).

Он сбил с пути истины некоторых безумцев, и они в ереси и безбожии подчинялись ему. Этот вопрос был поднят перед кадиями и богословами города неким Ибн аль-Шангаш Алханаданом…

Насими произнес “келме-и-шахадет” – поклялся на Коране и отверг то, что говорили о нем. В это время появился шейх Шихабуддин Ибн Хилал. Заняв почетное место в меджлисе, он заявил, что Насими – безбожник и должен быть казнен, а раскаяние его должно быть отвергнуто.

Ибн Хилал спросил: “Почему же вы его не казните?” Аль-Малики ответил ему: “Напишешь ли ты приговор собственноручно?” Тот ответил: “Да” и написал приговор, с которым тут же ознакомил присутствующих. Но они с ним не согласились. Аль-Малики сказал ему: “Кадии и богословы не соглашаются с тобой. Как я могу казнить его на основе твоих слов?”

Йашбек сказал: “Я его не казню. Султан поручил мне ознакомить его с делом. Подождем, что султан прикажет по этому поводу?”

На этом меджлис разошелся. Насими остался в темнице. О деле его было доложено султану Муайаду, от которого пришел приказ содрать с него кожу и в течение семи дней выставить в Халебе на всеобщее обозрение, обрубить ему руки и ноги и отправить Алибеку Ибн Зульгадару, его брату Насируддину и Осману Гарайолуку, которых Насими также сбил с пути. Так и сделали. Этот человек был гяуром и мулхидом (богоотступником). Упаси Боже, говорят, у него есть тонкие стихи».

Существует несколько преданий о смерти Насими, но ими лучше украшать опусы, имеющие отношение к поэзии, нежели к правосудию. Слово «правосудие» уместно здесь только по форме, т. к. по сути его и не могло быть в то время при султанской власти.

В ожидании казни Насими написал «хабсие» – «тюремные» стихи, ставшие венцом его творчества и его жизни.

В меня вместятся оба мира, но в этот мир я не вмещусь.

Я – суть, я не имею места, и в бытие я не вмещусь.

Все то, что было, есть и будет, – все воплощается во мне.

Не спрашивай. Иди за мною. Я в объяснения не вмещусь.

P.S. «С одной стороны, в некотором смысле Насими видится как бы ненормальным, а иногда и сумасшедшим религиозным фанатиком – он будто захвачен средневековой душевной тоской, которую ныне никто больше не в состоянии понять» (М. Р. Хесс).

Именем Бога

Время жизни национальной героини Франции Жанны д’Арк (1412–1431) пришлось на годы Столетней войны между Францией и Англией и феодальной междоусобицы двух групп французских дворян – бургундцев и арманьяков.

В 1420 г. в Труа английский король Генрих V и французская королева Изабелла Баварская подписали договор, по которому Генрих женился на дочери Изабеллы Екатерине и был признан наследником французского престола. Законный же наследник дофин Карл объявлялся незаконнорожденным и лишался права на корону. После смерти в 1422 г. Генриха V трон унаследовал его 9-месячный сын Генрих VI при регентстве его дяди герцоге Бедфорде.

Допрос Жанны д’Арк кардиналом Винчестера. Художник П. Деларош. 1824 г.

Не признав договора в Труа, дофин Карл обосновался в Шиноне и продолжил войну с англичанами. И хотя в Северной Франции против оккупантов развернулась народная война, англичане были близки к тому, чтобы в 1429 г. полностью подчинить себе французов. Собственно, им оставалось взять Орлеан.

После многомесячной осады защитники Орлеана готовы были сдать город, но неожиданно им на помощь пришла 17-летняя пастушка Жанна. Ведомая патриотическим чувством и «голосами» святых – Михаила, Маргариты и Екатерины, девушка уверовала в собственную миссию освободительницы Франции, пришла в резиденцию дофина и добилась аудиенции у Карла. Жанна каким-то образом узнала дофина в толпе царедворцев и, подойдя к нему, произнесла: «Добрый принц, меня зовут Жанна-девственница. Король Небесный послал меня к вам, чтобы сообщить, что вы будете повенчаны на трон в городе Реймсе, и вы будете наместником Небесного Короля, который правит Францией».

Именем Бога она подтвердила дофину его законнорожденность и права на престол, убедила Карла в том, что послана Небом для того, чтобы снять осаду с Орлеана и освободить Францию от захватчиков. Недоверчивый Карл подверг девушку всесторонней проверке. Богословы установили, что «голоса» шли от Бога. Подтверждена также была ее безупречная репутация и девственная чистота. После этого Жанна возглавила десятитысячное войско.

Д’Арк проявила себя в сражениях не только как блестящий главнокомандующий, но и как бесстрашный рыцарь – не раз она в доспехах со знаменем в руках увлекала за собой бойцов на позиции врага; тяжело раненная стрелой в ключицу, не оставила поле боя. Один ее вид воодушевлял воинов, 8 мая 1429 г. снявших осаду Орлеана и затем освободивших ряд городов. Население прозвало Жанну Орлеанской девой, а англичане – «колдуньей». После этого воительница призвала Карла отправиться в Реймс, место коронации французских королей, на миропомазание. Реймс был взят, и 17 июля Жанна со своим штандартом стояла рядом с коленопреклоненным Карлом VII. На вопрос монарха, что она желает в качестве подарка, дева ответила: «Государь, подарите мне Францию».

Менее чем через год д’Арк оказалась ненужной королю Франции. 23 мая 1430 г. под Компьеном она попала в плен к бургундцам – сторонникам Англии. Как предполагают, ее предали приближенные Карла VII. Сам монарх пальцем не пошевелил, чтобы освободить девушку из плена, хотя мог выкупить ее.

Поторговавшись, за 10 тыс. золотых ливров бургундцы продали пленницу англичанам; те перевезли ее в декабре в Руан и устроили судебный процесс. Дабы не придать Жанне ореол мученицы, суд был проведен французскими судьями и на французские деньги, для чего население захваченных территорий обложили дополнительным налогом.

Процесс вел епископ Бове Пьер Кошон, советник при Генрихе VI, надеявшийся получить место архиепископа в Руане. Судья имел зуб на подсудимую – из-за ее ратных побед он лишился дома и имущества.

Судейский корпус представляли видные богословы и законники: судья Ж. Леметр, прокурор Ж. Эстиве, советник по допросу свидетелей Ж. де ла Фонтен, нотариусы Г. Коль и Г. Маншон, судебный пристав Ж. Массье.

Заказчики потребовали (за очень приличное вознаграждение) от судей разоблачения Жанны как святой девы, развенчания ее военных подвигов и вынесения ей смертного приговора. Сверхзадачей суда было признать коронацию Карла VII, проведенную еретичкой и «колдуньей», незаконной.

Кошон должен был безукоризненно провести суд, строжайшим образом соблюдая все формальности, предписанные церковью. Но так не получилось. Процесс сразу же начался с серьезного нарушения. Жанну поместили не в церковную женскую тюрьму, под охрану женщин, как было положено, а в светскую под охрану английских солдат, которые круглые сутки находились с ней в камере. Подсудимой не дали защитника. На просьбу, чтобы в суде приняли участие богословы французского короля или чтобы ее отдали на суд папе, Жанне было отказано. Половину допросов провели в камере узницы, что также противоречило регламенту инквизиционного суда.

Процесс открылся 9 января 1431 г. На 6 публичных заседаниях предварительного следствия присутствовали 45 докторов, бакалавров и лиценциатов теологии, канонического и гражданского права, а также 130 заседателей. Вся эта богословская мощь, направленная против неграмотной крестьянской девушки, оказалась бессильна!

Суд начался с богословских ловушек, но девушка искусно избегала их. Кошон приказал Жанне прочесть «Отче наш» (любая ошибка или запинка могла быть истолкована как признание в «ереси»). «Исповедуйте меня, – ответила она, – и я прочту вам молитву». Кошон оказался в ступоре, т. к. он не мог быть одновременно судьей и исповедником.

На некоторые вопросы не было однозначных ответов – любой ответ мог быть истолкован против подсудимой, но и тут Жанна отвечала так, что приводила судей в ярость, а теологов в изумление.

«Знаете ли вы, что на вас почиет благодать Господня?» (Сказав «да», Жанна призналась бы в грехе гордыни, «нет» – отказалась от своих притязаний на связь с Богом). «Если я вне благодати, пусть Господь пошлет мне ее. А если я пребываю в ней, пусть Он меня в ней хранит».

Еще до процесса Жанна пыталась бежать, выпрыгнув из башни с 18-метровой высоты. Она разбилась, но выжила; суд поставил ей это в вину, как тягчайший грех – попытку самоубийства, на что девушка возразила: «Каждый заключенный имеет право бежать».

Большей частью вопросы касались двух тем – «голосов» и мужской одежды, которую якобы по канонам церкви нельзя было носить женщинам.

Допросы в камере также не дали инквизиторам никаких улик. Когда Кошон пригрозил пленнице пытками, Жанна ответила: «Если вы мне вырвете мои члены и выбьете мою душу из тела, даже тогда я не изменю своих показаний, если же я скажу вам другое, то затем я всегда буду утверждать, что вы силой заставили меня сделать это».

В середине апреля Жанна чудом выжила, съев предложенную Кошоном (версия историков) отравленную рыбу.

Судьям не удалось доказать, что Жанна является ведьмой. Не получилось обвинить ее и в идолопоклонничестве. К концу следствия у инквизиторов осталось две зацепки для обвинения Жанны – мужское платье, которое она никогда не снимала с себя, и «непоколебимая вера в правоту своих идей», из-за которой Жанна пренебрегала авторитетом Церкви. Ей задали вопрос – а как она относится к воинствующей Церкви здесь, на земле? Жанна ответила, что она верит в земную Церковь, но в своих делах и словах полагается только на Бога. Этого судьям хватило, чтобы обвинить д’Арк в раскольничестве и наречь ее отступницей и еретичкой.

На заседаниях 2 и 23 мая Жанне зачитали 12 (из 70) обвинений против нее. «Голоса» святых признали вымыслом либо исходившими от дьявольских духов; мужскую одежду Жанны – нарушением божественного закона; прыжок с башни – проявлением отчаяния, ведущим к суициду. И т. д.

Т.к. все уговоры Кошона признать себя виновной, раскаяться и отречься от своих преступных заблуждений Жанна отвергла, трибунал постановил отлучить ее от Церкви и сжечь.

24 мая состоялось аутодафе в присутствии высокопоставленных представителей церковных властей и высших английских чинов. Перед угрозой Кошона сжечь ее (костер уже был приготовлен) Жанна внезапно заявила, что готова отречься, если ее переведут в церковную тюрьму. Инквизитор пообещал выполнить просьбу и зачитал ей формулу отречения, включавшую обещание переодеться в женскую одежду. Для подписи (Жанна поставила крест) епископ подсунул другой листок с развернутым текстом отречения, после чего зачитал д’Арк новый приговор, по которому ее приговорили к пожизненному заключению в тюрьме на хлебе и воде.

В церковную тюрьму узницу не перевели, а возвратили англичанам. Через пару дней Кошон застал Жанну в мужском костюме, в который она облачилась то ли от приставания солдат, то ли от решимости покончить со своей минутной слабостью на аутодафе. Говорят еще, что женское платье у нее отобрали стражники.

Судьи воспользовались этим, отлучили «злостную еретичку» от Церкви и передали светскому правосудию.

Казнь Жанны состоялась 30 мая на площади Старого рынка в присутствии судей.

Пепел мученицы рассеяли над Сеной.

Говорят, Жанна крикнула Кошону: «Епископ, я умираю из-за вас. Я вызываю вас на Божий суд!» И вроде как 60-летний Кошон рыдал, глядя на костер. От раскаяния ли? От радости, что обретет наконец архиепископство? Как знать. Впрочем, архиепископом Руанским он так и не стал…

Итоги процесса были пересмотрены на реабилитационном процессе 1455–1456 гг., и в июле 1456 г. приговор по делу Жанны д'Арк был торжественно отменен папой Каликстом III.

В 1909 г. папа Пий X провозгласил Жанну блаженной, а в 1920 г. папа Бенедикт XV канонизировал ее.

«Входа нет до смерти в рай»

Истинное жизнеописание Франсуа Вийона (1431 или 1432 – после 1463 до 1489) вряд ли когда будет написано. Два лика Вийона – «самого французского поэта Франции» и вора-рецидивиста – это две стороны утраченной медали. От поэта остались гениальные баллады и «веселые» стихи, не поддающиеся дешифровке, поскольку написаны на блатном жаргоне – т. н. языке «кокийяров»; от преступника – прозаические документы судов.

По судейским протоколам можно восстановить жизнь Вийона, подкрепив, и то весьма ненадежно, отдельные факты биографии строчками его же баллад. Даже специалистам трудно разобраться, что в стихах его правда, а что вымысел, где ирония, а где издевка надо всем сущим.

Судебные документы внушают большее доверие, т. к. гражданское и уголовное право во времена Карла VII (1422–1461) и Людовика XI (1461–1483) «было на вполне достойном бюрократическом уровне» (Е. В. Витковский). В них поэт проходил и как Вийон (это имя досталось ему от усыновившего его родственника капеллана Гийома де Вийона, настоятеля церкви Св. Бенедикта), и как де Лож и Монкорбье (имя по рождению).

Наряду с правосудием гражданских судов, у которых базовым приговором была смертная казнь, существовал еще королевский суд, когда монарх использовал свою прерогативу – прощать преступника. «Помилование ликвидировало не только наказание, но и состав преступления… Помилование еще до процесса позволяло виновнику, который счел необходимым скрыться, возвратиться к нормальной жизни, что в конечном счете оказывалось выгодно и обществу» (Ж. Фавье).

Франсуа Вийон и иллюстрация к его «Балладе о повешенных»

Вереница уголовных дел, тянущаяся из туманной юности Вийона, теряется в таком же туманном закате его жизни. Не исключено, что окончил свои дни Франсуа в застенках или в подворотне, а может даже, и на виселице. Нам же расплывчатость границ жизни Вийона и отсутствие иных свидетельств дает право свести все суды над ним, во многом связанные друг с другом, в один процесс длиною в 8 лет – от 1455 до начала 1463 г.

На этом кратком пути Вийону больше везло, чем не везло, т. к. ему удавалось вовремя скрыться от правосудия либо счастливым случаем избежать казни. Главная особенность почти всех процессов Вийона заключалась в том, что арестанта спасала от виселицы монаршая милость.

Первым делом Вийона стало убийство священника Филиппа Сермуаза 5 июня 1455 г. В этот день праздника Тела Господня Вийон сидел на пороге своего дома и мирно беседовал со священником Жюлем и девушкой Изабеллой. К ним присоединились еще два знакомца – Сермуаз и магистр Жан ле Марди. Вспыхнула ссора, и Сермуаз, видимо приревновав девушку к Франсуа, несколько раз ударил Вийона кулаком в лицо, разбив ему нос и губу. Поэт выхватил кинжал, пырнул ревнивца в живот, после чего убежал. Свидетелей рядом уже не было – все разбежались. Клирик было погнался за ним, но тут же упал без чувств. Через день Сермуаз отдал Богу душу. Перед смертью он простил Франсуа и просил не карать его, ибо сам был зачинщиком ссоры.

По тогдашним законам случайное убийство при самозащите не всегда каралось тюремным заключением, но уж коли преступник попадал под горячую руку правосудия, смерти было не избежать. Дабы спастись от этого, Вийон написал два прошения о помиловании в королевский суд и благоразумно скрылся из Парижа. По одной из версий, в провинции Франсуа спасался от голода, примкнув к воровской шайке.

Через полгода король Карл VII помиловал поэта – не без ходатайства друзей и сановных почитателей его таланта. Однако при этом «никто не мог бы сказать, во что обошлось заступничество, обелившее убийцу Сермуаза, но одно можно сказать с определенностью: в текстах помилования невозможно обнаружить ни следов денег, ни следов чьего-либо влияния».

Удачно ускользнув от виселицы, Франсуа вернулся в Париж, но не одумался и ударился во все тяжкие. Загулы в тавернах и борделях свели его со столичными грабителями.

В ночь на Рождество 1456 г. Франсуа с четырьмя подельниками ограбил ризницу теологического факультета Наваррского коллежа на 500 золотых экю. Тогда же поэт написал и свою первую крупную балладу – «Лэ, или Малое завещание», в которой он назвал главных участников уголовного процесса по этому делу – Жака Мотена и Пьера Базанье, следователей королевского суда, Фурнье – прокурора Парижского парламента и др.

В коллеже заметили пропажу и через полгода установили имена преступников. Вийон вовремя покинул Париж; правда, на сей раз провел в бегах 5 лет. Кусок хлеба Франсуа в это время добывал в скитаниях по всей стране, тщетных попытках пристроиться писцом или дворовым поэтом к какому-нибудь феодалу, но большей частью пропадал в бандитских шайках.

Но что поделаешь? Судьбою —

Кто в силах победить ее? —

Был обречен я на иное,

Дурное, грешное житье.

Прости мне воровство мое,

Затем что верно говорится:

«Не может честно жить голье,

Голодному смешно чиниться».

Несколько раз Вийон оказывался в тюрьме, где каждый раз писал очередную балладу. Но как легко попадал Франсуа в застенок, так же легко и выходил из него. (Не считая, понятно, душевных и физических страданий.)

Так, в 1460 г., когда Вийон томился в орлеанской тюрьме в ожидании казни, в город пожаловала трехлетняя Мария, дочь герцога Карла Орлеанского, блестящего поэта, не раз выручавшего Франсуа из беды. В честь первого въезда принцессы в ее наследственные владения всех арестантов (по приказу герцога, разумеется) выпустили на свободу.

На следующий год Вийон оказался в тюрьме городка Мен-сюр-Луар, служившего резиденцией епископа Орлеанского Тибо д’Оссиньи. По какой-то причине епископ невзлюбил поэта, содержал его в яме на хлебе и воде. И опять Франсуа повезло. 2 октября 1461 г. через город проезжал только что взошедший на престол Людовик XI Валуа, направлявшийся на свою коронацию. Монарх велел очистить тюрьмы от арестантов, после чего поэт, тяжело больной и без всяких средств к существованию, подался в Париж. Там он в этот период создал свои самые знаменитые вещи – «Эпитафию» и «Большое завещание».

В октябре 1462 г. Вийона поймали на мелкой краже и посадили в тюрьму Шатле. Там открылось, что он разыскивается по делу об ограблении Наваррского коллежа. Благо, университетское начальство согласилось, чтобы поэт за три года возместил коллежу украденную сумму, и 7 ноября Франсуа отпустили.

Прошло полтора месяца, и Вийон вновь оказался замешанным в уличной драке, в которой тяжело пострадал папский нотариус Франсуа Ферребук. Участвовал ли в потасовке Франсуа – не ясно, но после пытки водой, где он оговорил себя, суд послал его на виселицу. Подав прошение, поэт в ожидании казни создал «Балладу повешенных». Вот отрывок из нее:

Вот мы висим печальной чередой,

Над нами воронья глумится стая,

Плоть мертвую на части раздирая,

Рвут бороды, пьют гной из наших глаз…

Не смейтесь, на повешенных взирая,

А помолитесь Господу за нас!

А еще «Катрен»:

Я – Франсуа, чему не рад:

Увы, ждет смерть злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея.

Доследование установило невиновность Вийона, и 5 января 1463 г. парижский парламент заменил смертную казнь десятилетним изгнанием из города. Поэт подал в суд прошение (известное по «Балладе суду») с просьбой на три дня отсрочить исполнение приговора. Запись об этой отсрочке фактически стала точкой в известной ныне биографии Вийона.

Остаток жизни Франсуа не поддается реконструкции. Известно лишь, что в 1489 г. вышло первое издание стихов Вийона без авторской правки. Т. е. в один из предшествующих этой дате дней закончились суды над преступником, и началось бессмертие поэта.

Ренессанс

Казнь пророка

Мнения о знаменитом монахе-доминиканце Джироламо Савонароле (1452–1498) диаметрально противоположны. Для одних он символ средневекового мракобесия, для других «колоссальная фигура эпохи Ренессанса» (А. Ф. Лосев). Чтобы увидеть причину столь полярных оценок Савонаролы, можно взять любое его сочинение и самому убедиться, плох автор или хорош. Вот, например, строки 22-летнего Джироламо:

«Беги из этой страны, где порок восхваляется и добродетель подвергается осмеянию, где человек, изучающий искусства и философию, называется мечтателем, где скромно и честно живущий называется безумцем, где к добродетельному человеку и верующему в величие Божие относятся, как к глупцу, где уповающий на Христа становится предметом издевательства, и над тем, кто человеколюбив, все ругаются, как над женщиной! Беги из этой земли, где тот называется благоразумным, кто грабит бедного, вдову и сироту; тот считается мудрым, кто думает только о накоплении богатств; тот благочестивым, кто грабит другого с наибольшим искусством! Нигде ничего не видно, кроме нечестия, ростовщичества, грабежа, грубого богохульства, хищничества, содомства и распутства; зависть и человекоубийство, гордость и честолюбие, лицемерие и ложь, нечестие и беззаконие господствуют повсюду. В этом мире порок есть добродетель, и добродетель – порок». Все это позже Савонарола развил в своих блестящих проповедях, благоговейно встречаемых прихожанами, от князей до плебса.

Казнь Савонаролы на Площади Синьории во Флоренции. Художник Ф. Дольчи. 1498 г. Внизу слева в окружении толпы Савонаролу ведет на казнь офицер

Во Флоренцию Савонарола приехал по приглашению Лоренцо Медичи, главы Флорентийской республики. Флоренция славилась средоточием искусства Возрождения и контрастом между богатством и бедностью. Знати было с кого брать пример – папская курия по уши погрязла в симонии и непотизме, роскоши и разврате.

Не отставала от Рима и Флоренция. Молодые люди весело проводили время на балах и карнавалах, кто постарше – в чревоугодии и лихоимстве. Школа и церковь держали равнение на античных героев, в коих легко находили оправдание всем порокам, поразившим общество. Истинное христианство мало-помалу предавалось забвению.

Савонарола, в 1491 г. избранный настоятелем монастыря Сан-Марко, клеймил пороки прихожан и властителей, упрекал паству в отступлении от канонов христианской жизни. Главной в его назиданиях была идея нравственного преобразования общества и обновления церкви. С особой страстью пастырь бичевал ростовщичество.

Тексты его проповедей, сыгравшие немалую роль в подготовке реформации на Западе, были известны всей Европе; их переводили даже турецкому султану. Савонароле верили, как пророку, поскольку все его предсказания сбывались.

Напуганные тем, что «скоро Бог поразит Своим гневом всю Италию», купцы раздавали неправедно нажитое добро, дамы снимали с себя украшения, аристократы удалялись в монастырь, юнцы шагали не на бал, а на мессу, и т. п.

Слова проповедника не расходились с его делами. В монастыре он ввел обет нищеты и трудовые повинности, распродал монастырское имущество, а деньги раздал бедным. Сам Джироламо жил, как последний бедняк.

После смерти Лоренцо (1492) его преемник Пьеро Медичи предал республику. На территорию Италии вторглись войска французского короля Карла VIII. Народ восстал и смел клан Медичи, восстановив в стране республиканскую конституцию. Правда, к власти пришли другие богатые семейства, но уже в 1494 г. неофициальным главой Флоренции стал Савонарола.

В тот год французы, захватив ряд городов республики, подошли к Флоренции. Для переговоров с французским королем главой посольства избрали Савонаролу. Он отправился к Карлу VIII и убедил его (говорят, устрашил Божьей карой) покинуть Италию и вернуть республике завоеванные земли, что король и сделал. На 4 года авторитет доминиканца стал непререкаемым – ему предоставили карт-бланш в проведении любых социальных мероприятий. Занимался этим Савонарола жестко, оправдав свое прозвище «диктатор Флоренции».

Болезни и голод свалились на граждан; денег практически не осталось. Отпала от республики в результате восстания Пиза. Генуя и Лукка захватили Сарацану и Пьетрасанту. Король Германии Максимилиан I осадил Ливорно. Имел виды на Флоренцию и «чудовище разврата» – папа Александр VI, знакомый по доносам с проповедями Савонаролы, в которых тот называл Рим вторым Вавилоном.

За это время Савонарола реализовал собственную программу государственного переустройства и культурных преобразований во Флоренции. Восстановил государственные учреждения; организовал «Великий Совет» и «Совет восьмидесяти»; поземельный налог заменил подоходным. Изгнал ростовщиков, основал государственный заемный банк с фиксированным процентом. Провозгласил Иисуса Христа «синьором Флоренции».

В рамках борьбы за чистоту нравов Савонарола учредил «полицию нравов». Публично сжигал в «кострах тщеславия» изъятые у граждан (или добровольно принесенные ими) книги светского содержания, музыкальные инструменты, духи, игральные кости и карты. Уничтожал он и творения гениев эпохи Возрождения, объявив их плодом греха и разврата. Так под влиянием Савонаролы погибли многие творения Боттичелли – художник сам бросал их в огонь. Похоже, пророк знал то, чего не ведаем мы, – кем вдохновлялись творцы Высокого Возрождения – Богом или сатаной.

Нещадно преследовал Савонарола игроков и развратников, вплоть до того, что «урезал языки» святотатцам и сжигал гомосексуалистов на костре. Жесткость диктатора проистекала из реальной опасности, которая грозила республике извне, а еще больше изнутри. Каждую минуту Джироламо готовы были сместить или убить.

Савонаролу поддерживала беднота («белые»). Против него выступали сторонники Медичи («серые»), приверженцы олигархического правления («беснующиеся») и золотая молодежь («тусующиеся»), предпринявшая ряд неудачных покушений на проповедника.

Избавиться от Савонаролы «беснующимся» помог папа. Какое-то время Александр VI заигрывал с Джироламо, безуспешно зазывая его в Ватикан и предлагая через посредников архиепископство во Флоренции. Когда папа посулил пост кардинала, Савонарола ответил ему: «Если мне и суждено носить красную кардинальскую шапку, то пусть она обагрится моей собственной кровью».

Тогда было решено обвинить приора монастыря Сан-Марко в ереси. Ересь найти не удалось, но сошла и формулировка «подозрительное учение». Предлогом для отлучения послужило отделение в 1497 г. понтификом монастыря Сан-Марко от провинции доминиканского ордена и подчинение его римской провинции. Савонарола не послушался, и 12 июня папа отлучил его от церкви и потребовал выдачи.

Через неделю Савонарола огласил «Послание против лживо испрошенной буллы об отлучении», где заявил, что «несправедливо отлученный имеет право апеллировать ко Вселенскому собору». Дело Савонаролы обсуждалось всем миром, в его защиту вышла масса брошюр.

Папа дважды присылал во Флоренцию свои «бреве» (послания) с требованием выдать Савонаролу папским властям, грозил республике за ослушание, но Флоренция почти год – до весны 1498 г. не спешила выполнить этот приказ. В проповедях же Савонаролы горел еще больший огонь – не иначе от будущего костра.

Проповедник послал Карлу VIII «Письмо к государям» с призывом собрать Вселенский собор для низвержения папы, но послание попало к Александру VI.

Тут же «беснующиеся» и агенты Ватикана стали распускать слухи о том, что праведный проповедник может совершить чудо – пройти сквозь огонь костра и остаться живым. 7 апреля 1498 г. толпа разожгла костер и затребовала от Савонаролы чуда. Савонаролу готов был заменить его сподвижник, но «Божий суд» не состоялся, т. к. по требованию проповедника костер должен был пройти еще и представитель «беснующихся» – монах-францисканец. Таковой рисковать не стал. Толпа, в т. ч. и бывшие сторонники Савонаролы, не вникая в подробности, обвинила пророка в трусости и неправедности его учения. Ничего удивительного в таком поведении адептов нет – достаточно вспомнить кульбит многих приверженцев Иисуса Христа после его ареста.

На другой день разъяренная толпа ворвалась в монастырь Сан-Марко, схватила Савонаролу и бросила его в темницу.

Следственная комиссия состояла из 17 «беснующихся». Сразу же приступили к допросу и пыткам. За несколько недель нечеловеческих истязаний, когда несчастного вздергивали на дыбу чуть ли не каждый час, у него не раз было вырвано признание «лживости обманного учения» и раскаяние в намерении низложить папу. И хотя между пытками Савонарола всякий раз отрекался от своих слов, из них было состряпано нужное Риму донесение.

От папы во Флоренцию для расследования дела Савонаролы пожаловала комиссия – генерал Доминиканского ордена Д. Туриано и главный судья Рима Ф. Ромолино. Ромолино пообещал «беснующимся»: «Мы устроим из него хороший костер». Допросы и пытки продолжились. Продолжились и показания, но содержание их «было таково, что судьи признали необходимым немедленно скрыть написанные им листы, а впоследствии и совершенно их уничтожить». Тем не менее посланцы Александра VI получили все что хотели и вернули проповедника в руки светской власти.

22 мая 1498 г. после церемонии отлучения от церкви «Совет восьми» приговорил Савонаролу к повешению на эшафоте с последующим сожжением.

Казнь состоялась 23 мая 1498 г. при огромном стечении народа. «Когда его подвели к виселице, из толпы раздались крики: “Сотвори же чудо, пророк”»…

Чудо сотворил через 60 лет папа Павел IV, жесточайший фанатик инквизиции, – в честь великого проповедника он сочинил в 1558 г. особую литургию, которая исполнялась в церквях ежегодно в день казни Савонаролы.

Самосуд над государем великой державы

Узнай Александр Македонский о том, что 106 пехотинцев и 62 всадника за 10 тыс. км от родного дома завоевали могущественную державу, имевшую как минимум 1000-кратное превосходство в силах, – сказал бы: ложь. И оказался бы прав, т. к. именно ложь стала основой успеха горстки испанских конкистадоров под командованием маркиза Франсиско Писарро (1471–1541), покорившей империю Инков (Тауантинсуйу). Это было самое большое государство доколумбовой Америки, расположенное на территории нынешнего Перу, площадью 3 млн кв. км (площадь современной Индии). Авантюрист-головорез победил Верховного Инку Атауальпу (1500–1533) коварством. Силой победить индейцев было невозможно – воевать они умели, собственно, этим только и занимались.

Незваным гостям из Европы повезло – они вписались в узкую временную щель, когда в империи инков произошел раскол. Умерший в 1529 г. Верховный Инка Уайна Капака вопреки традиции поделил страну на две части и передал власть не только старшему сыну Инке Уаскару, но и еще своему любимцу, незаконнорожденному сыну, блестящему воину Атауальпе. Тут же между наследниками вспыхнула братоубийственная война, длившаяся 3 года и унесшая 150 тыс. жизней. В 1532 г. Атауальпа победил Уаскара и, взяв его в плен, стал Верховным Инкой раздробленного междоусобицей государства. В это время и высадились на побережье испанцы с лошадьми, незнакомыми инкам, 4 пушками и 12 аркебузами, повергшими индейцев в священный ужас. Захватив городок Тумбес, Писарро установил в нем крест как знак испанской территории, нанял двух переводчиков и, ведомый сторонниками Уаскара, по тайным тропам направился в город Куско, где располагался двор Верховного Инки.

Преодолев за 2 месяца 2000 км, испанцы подошли к высокогорному городу Кахамарка. Как оказалось, там их поджидал Атауальпа во главе 50-тысячной армии, выстроенной в боевом порядке. Монарх был уверен, что испанцы не боги, а простые люди, но не решался напасть на них, считая отряд конкистадоров авангардом большого войска. Писарро отступать было некуда. Для него единственным выходом осталось захватить Верховного Инку в плен и затем диктовать индейцам свои условия.

Испанцев встретил посол от Атауальпы с подарками и сказал, что в их распоряжение отдается город, из которого для спокойствия гостей удалили всех жителей. Писарро в свою очередь заверил посла в своих мирных намерениях.

15 ноября 1532 г. конкистадоры заняли селение. Не дождавшись послов от Атауальпы, Писарро через своих посланцев пригласил Верховного Инку в Кахамарку. Во главе войска правитель направился (его несли на золотых носилках 8 князей) на встречу, но затем, получив от Писарро очередное послание с заверениями в дружбе и проч., оставил вооруженных воинов за стенами города, а сам вошел в Кахамарку в сопровождении свиты, насчитывавшей 7 тыс. безоружных индейцев. Ступив на центральную треугольную площадь, обрамленную зданиями, на которой не оказалось ни одного встречающего, торжественная процессия попала в западню.

Казнь Атауальпы. Гравюра XVI в.

К Атуальпе вышел не Писарро, а монах В. Вальверде. Доминиканец протянул Верховному Инке Библию и призвал его принять католичество и объявить себя вассалом испанского короля Карла V, которому сам папа римский подарил эти земли.

Возмущенный неподобающим приемом Атауальпа оттолкнул руку Вальверде: «Я не должен быть чьим-то вассалом. Ваш король, возможно, столь же велик, как и я, и мне приятно будет считать его своим братом. Что касается этого “папы”, о котором мне только что говорили, то он, видимо, сумасшедший, так как раздаривает земли, которые ему не принадлежат. А веру мою на другую я менять не собираюсь» (О. Липовская).

Монах удалился, и началась резня, «обесчестившая испанское рыцарство в глазах всего мира». Пушки, аркебузы, всадники в латах, стальные мечи свое дело сделали отменно – уже через час на площади осталось до 3 тыс. трупов индейцев. Атауальпу взял в плен сам Писарро. Войско инков в бой не вступило и в дальнейшем также не проявило активности, опасаясь расправы испанцев над вождем. На Атауальпу надели цепи, но больше ничем не сковывали его свободу. За месяц узник настолько хорошо выучил испанский язык, что вел богословские беседы, а научившись играть в шахматы, обыгрывал своих бледнолицых противников.

Видя неуемную жажду испанцев к золоту, Атауальпа предложил Писарро за себя выкуп – самый большой за всю историю человечества. Он пообещал заполнить комнату площадью 37 кв. м, где его содержали, золотом до черты, которую он, встав на цыпочки, смог прочертить на стене, а в «довесок» предоставить еще и два раза по столько же серебра. В ответ на такую фантастическую щедрость и Писарро не поскупился на обещания и заверения. Тут же был подписан и нотариально закреплен договор о выкупе самодержца.

Во исполнение своих обязательств перед Писарро, Верховный Инка приказал вождям содействовать испанцам в сборе золота. В Кахамарку потекли золотые и серебряные реки.

Атауальпа провел в заточении 8 месяцев. В это время был убит якобы по его приказу Инка Уаскар. Историки считают, что смерть Уаскара была выгодна только Писарро, поскольку она внесла в ряды индейцев еще больший раскол и позволила испанцам лавировать между ними.

К середине 1533 г. камеру вождя заполнили золотыми изделиями, изъятыми в храмах и у частных лиц. Все эти сокровища переплавили в слитки. «Выкуп за Атауальпу составил 1 326 539 песо золота и 51 610 марок серебра». Пятую часть отправили на четырех кораблях в Севилью для Карла V, а «остатки» поделили между собой. Большая часть досталась Франсиско Писсрро и его четырем братьям, но и прочие не остались в накладе, сделавшись по европейским меркам отменными богачами. Богатство никому, правда, не пошло впрок, т. к. одни проиграли его в карты, а другие перерезали друг друга.

Верховный Инка был больше не нужен Писарро, причем не только пленный, но и на свободе. Ведь выпусти его маркиз, справедливое возмездие последовало бы незамедлительно.

Не желая запятнать себя в глазах Карла V несанкционированным убийством монарха, конкистадор организовал над Атауальпой суд, который правильнее назвать судилищем, а еще точнее – расправой. 12 офицеров протестовали против суда и вынесения Атауальпе смертного приговора, считая, что это прерогатива испанского короля, но Писарро был неумолим и организовал, быть может, самую яркую пародию на суд, совершенную по правилам «правосудия» и в рамках христианской добродетели.

Атауальпе, как и при первой встрече, предложили вступить в христианство, но он отказался. Тогда Верховного Инку вывели на центральную площадь и, обвинив его по 12 пунктам – в убийстве Уаскара, незаконном захвате власти, идолопоклонстве, многоженстве, подготовке переворота против испанцев и т. д., приговорили к сожжению на костре. Один из пунктов гласил, что «он неправильно расходовал деньги своей империи»!

Атауальпа умолял палачей заменить эту казнь на любую другую, т. к. по верованиям инков бессмертие можно было обрести только после бальзамирования тела усопшего. Тогда В. Вальверде вновь предложил Верховному Инке принять христианство в обмен на милость – удушение гарротой. «Сын Солнца» согласился, принял крещение и с именем Хуан под пение псалмов 29 августа 1533 г. был удушен как новокрещенный католик. «После казни Вальверде самым достойным образом совершил над мертвым телом Инки предписанное заупокойное богослужение». Несмотря на то что Атауальпа просил передать его тело родным в Кито, «одежду и часть тела Атауальпы сожгли».

Испанские власти в Панаме были шокированы самосудом над государем великой державы и дискредитацией самого понятия монарха как помазанника Божьего, не одобрил поступка Писарро и испанский король. Франсиско еще 7 лет пожил припеваючи, пока не погиб от меча такого же, как он, бандита.

Его душа была белее снега

В 1935 г. римский папа Пий XI причислил Томаса Мора за верность католицизму к лику святых. За 400 лет до этого суд обвинил бывшего лорд-канцлера Английского королевства в государственной измене и приговорил к смерти. К славе Мора – «человека на все времена», государственника, философа и писателя, родоначальника философско-литературного направления – утопизма, канонизация добавила еще венец мученика.

Судьбу Т. Мора (1477 или 1478–1535) решили король Генрих VIII, его вторая жена Анна Болейн и свора придворных интриганов, среди которых особо стоит отметить генерального прокурора, главного лжесвидетеля на суде Р. Рича.

Интрига, приведшая гуманиста на эшафот, завязалась в 1529 г., когда монарх, пленившись за несколько лет до этого чарами фрейлины королевы – Анны Болейн, тщетно пытался добиться ее благосклонности. Авантюристка, мечтавшая стать королевой, требовала официальных отношений, а для этого королю надо было развестись с Екатериной Арагонской, на что требовалось разрешение понтифика. К тому же это грозило испортить отношения с Испанией, а с 1530 г. и с новоиспеченным императором Священной Римской империи Карлом V Габсбургом, племянником английской королевы. К тому же папа Климент VII фактически пребывал в плену у Карла.

Лорд-канцлер Англии Т. Уолси не смог (да и не хотел) добиться от папы разрешения на развод и был интригами Анны Болейн отправлен в отставку. На место второго лица в государстве пришел глубоко религиозный Мор, который только осложнил Генриху жизнь – он категорически настаивал на получении монархом разрешения понтифика.

Тем временем Генрих VIII отвернулся от католицизма и взял курс на протестантизм. На это подвигли его политические, династические и прочие интересы и даже игравшие ему на руку притязания Анны Болейн. Реформация церкви позволила королю укрепить свою абсолютную власть, провозгласить себя верховным главой английской церкви и получить огромные богатства, принадлежавшие римскому папе на территории Англии, – монастыри, храмы, земли, церковную утварь, убранство и т. д. 15 мая 1532 г. Генрих VIII объявил себя «верховным главой Англиканской церкви». Теперь ему папа был не указ.

Томас Мор отстаивает свободу Палаты общин. Художник В. Форбс. 1927 г.

На следующий день лорд-канцлер, не одобривший церковного раскола, сослался на плохое здоровье, вернул королю большую государственную печать и ушел в отставку, чем вызвал большую досаду монарха. Уединившись в Челси, философ предался там размышлениям и трудам, никак не реагируя на жизнь двора и дела государя.

В 1533 г. Генрих VIII купил у университетов Оксфорда, Кембриджа, Парижа и др. письменные подтверждения «законности» королевского развода и получил от архиепископа Кентерберийского Т. Кранмера (главного реформатора английской церкви) и юриста Т. Кромвеля утвержденное в обеих палатах парламента обоснование своего развода с Екатериной Арагонской ввиду незаконности брака с ней. По сути, король был прав. По настоянию отца Генриха VII он женился на Екатерине после кончины ее первого мужа, наследника английского престола, принца Артура, старшего брата Генриха. «Согласно каноническому праву, жена брата считалась очень близкой родственницей, а потому брак Екатерины и Генриха являлся кровосмесительным и греховным» (В. Н. Еремин). Просто Генрих VIII смог получить от папы Юлия II соответствующее разрешение.

1 июля 1533 г. король женился на Анне Болейн. Званный на коронацию, Мор на торжества не явился, и новая королева стала требовать отмщения. Генрих VIII готов был, но не мог «просто» расправиться с бывшим канцлером, на это ему был нужен закон. Уж чего-чего, а писать законы «под себя» мастера всегда найдутся.

Королевские угодники стали готовить Т. Мора к бесчестию: конфисковали его имение, устроили над ним в 1534 г. «пробный» суд по делу монахини Е. Бартон, предвещавшей гибель королю, если тот женится на Анне Болейн. (Мор состоял с монахиней в переписке.) Но прекрасно образованный в области канонического права и весьма искушенный в судейских баталиях бывший канцлер не оставил камня на камне от неуклюжих обвинений. Палата лордов также взяла его под свою защиту.

В конце концов, мстительная Анна добилась своего. 30 марта 1535 г. парламент принял «Акт о супрематии», провозгласивший Генриха VIII верховным главой церкви, и «Акт о престолонаследии» с текстом присяги, которую были обязаны принести все представители английского рыцарства, суть которой состояла в том, что законными признавались лишь дочь Генриха VIII и Анны Болейн Елизавета, и также все будущие их дети, а его дочь Мария (будущая королева Мария I Кровавая) от Екатерины Арагонской лишалась права наследования.

13 апреля Т. Мора привели к этой присяге, но он отказался присягнуть, поскольку акты противоречили его убеждениям. Соглашаясь с новым порядком престолонаследия, Мор категорически возражал против нового устройства церкви. Бывшего канцлера заключили на 4 дня для раздумий и раскаяния в Вестминстерское аббатство, а затем после повторного отказа дать требуемую клятву перевели в Тауэр, где его «пансион» семья оплачивала как гостиницу. Попытки посланцев короля уговорить Мора пойти на попятный или поймать его провокацией в ловушку не увенчались успехом.

12 июня Мора посетил в сопровождении двух лиц (будущих лжесвидетелей) генеральный прокурор Р. Рич, задачей которого было спровоцировать узника к высказываниям, которые на суде можно было бы выдать как изменнические. Провокатору не хватило на это ума, но позже на суде ему хватило наглости, чтобы возвести на Мора поклеп.

1 июля заключенного доставили в Вестминстер на суд, возглавляемый канцлером Т. Одли. Зачитали огромный обвинительный акт, выступил большой коллектив лжесвидетелей и доносчиков. Мора обвинили в переписке с епископом Д. Фишером, также не принявшим присяги и уже казненным по решению суда. В вину поставили его отказ признать короля главой церкви и сопротивление законному браку Генриха с Анной Болейн. Осудили и за его молчание (неодобрение) по важнейшим государственным вопросам.

Мор разбил обвинение в пух и прах. Тогда выступил «ударный» свидетель Рич, который поведал о том, как преступник утверждал, что «парламент не может сделать короля верховным главой церкви».

Этот бездоказательный, с негодованием отвергнутый подсудимым ложный факт стал единственным обоснованием для вынесения присяжными обвинительного вердикта.

Одли стал зачитывать приговор, позабыв предоставить обвиняемому последнее слово, но Мор все-таки добился своего законного права. Правда, слова его уже ничего не значили. Приговор был ужасен: «Ввергнуть его при содействии констебля Уильяма Кингстона в Тауэр, оттуда влачить по земле через все лондонское Сити в Тайберн, там повесить его так, чтобы он замучился до полусмерти, снять с петли, пока он еще не умер, отрезать половые органы, вспороть живот, вырвать и сжечь внутренности. Затем четвертовать его и прибить по одной четверти тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на лондонском мосту».

Монарх проявил «милость» к осужденному: учитывая его прошлые заслуги перед короной и Англией, Мору должны были отсечь голову. При этом ему запрещалось произносить предсмертную речь.

6 июля состоялась казнь. Вместо речи Мор бросил палачу, попросившему у него прощения: «Постой, уберу бороду, ее незачем рубить, она никогда не совершала государственной измены».

«Насаженная на кол голова “изменника”… внушала лондонцам “почтение” к королевскому правосудию» (Е. Черняк). «Через месяц дочь Томаса Мора, Маргарита Ропер, уговорила палача отдать ей голову отца и захоронила ее в склепе Роперов под церковью Святого Дунстана в Кентербери. А тело было погребено в восточном конце церкви Святого Петра в Винцуле – недалеко от места казни» (Н. А. Ионина).

Эразм Роттердамский написал о Томасе Море: «Его душа была белее снега, а гений таков, что Англии никогда больше не иметь подобного, хотя она и будет родиной великих людей».

Две сестры во Христе

Нередко рассказ о шотландской королеве Марии Стюарт (1542–1587) сопровождается комментариями о ее трагической судьбе и возмущением на английскую королеву Елизавету I (1533–1603), казнившую сестру и помазанницу Божию. Однако обратимся к фактам.

Суд над Марией Стюарт и ее казнь

Борьба за английский трон двоюродных сестер началась в конце 1550-х гг. и продолжалась без малого 30 лет. Помимо Марии – племянницы короля Генриха VIII и правнучки короля Генриха VII Тюдора и Елизаветы – дочери Генриха VIII и Анны Болейн имелся еще один претендент на престол – Генрих Стюарт, лорд Дарнли, потомок по материнской линии Генриха VII.

Римский папа отказался признать брак Генриха VIII со второй его женой Анной Болейн, объявив их отношения «блудом», потому Елизавета считалась незаконнорожденной.

Лорд Дарнли, став позднее, в 1565 г., мужем Марии, оказался под каблуком супруги и фактически добровольно отказался от претензий на английскую корону.

В 1558 г. бездетная королева Англии Мария I Тюдор (Кровавая), дочь Генриха VIII и первой его жены Екатерины Арагонской, на смертном одре назначила преемницей свою сводную сестру Елизавету. Мария Стюарт, уже будучи королевой Шотландии и Франции (она вышла замуж за короля Франциска II), располагавшая поддержкой римского папы и всей католической Европы, после кончины Марии Тюдор самовольно объявила себя английской королевой. Так началось многолетнее противостояние двух королев-сестер. От исхода этого противостояния зависела судьба Англии и выбор господствующей религии, т. к. Елизавета исповедовала протестантизм, а Мария – католицизм.

Все эти годы Елизавета I старалась идти на некоторые уступки своенравной сестре, но Мария категорически отказывалась признавать ее королевой Англии.

В надежде на реализацию своих прав на английский престол, шотландская королева готовила почву для захвата власти. Так, в начале 1560-х гг. она готовила брак с Доном Карлосом, сыном испанского короля Филиппа II, который мог стать союзом двух государств, столь нежелательным и даже губительным для Англии. Этот брак не состоялся, и Мария вышла замуж за своего кузена лорда Дарнли, вызвав негодование Елизаветы I, обеспокоенной усилением позиций обоих претендентов на английский трон.

К счастью для Елизаветы, между Стюартами наступило охлаждение еще до рождения их наследника Якова, будущего короля Англии. В 1566 г. образовалась враждебная Марии коалиция Дарнли и протестантских лордов Шотландии.

10 февраля 1567 г. любовник Марии Стюарт Джеймс Хепберн, граф Ботвелл, при активном содействии королевы организовал успешный заговор против шотландского короля. Лорда Дарнли задушили и для отвода глаз взорвали его дом.

Через три месяца после этого Мария вышла замуж за Ботвелла. Воспользовавшись преступлением, противники Марии – протестантские лорды восстали и 24 июня 1567 г. разбили армию королевы, заключили Марию Стюарт в замок Лохлевен и принудили ее подписать отречение.

В 1568 г. Мария совершила побег, подняла верные ей войска, но вновь была разбита и вынужденно скрылась в Англии, сдавшись на милость Елизаветы I. Та поместила ее в Шеффилдский замок на севере Англии, приставив к строптивой кузине надежных людей. Жаловаться Марии было грех, на ее двор английская и французская казна тратили немалые деньги, но вырваться из золотой клетки венценосной птичке уже было не суждено. Там Стюарт провела 19 лет в тщетной надежде, что бездетная кузина умрет или будет убита, и тогда она по закону наследует английскую корону. Надо сказать, что этого же ожидали Испания, папа римский и другие сторонники католической реставрации Англии.

Предприняв по просьбе шотландских лордов расследование обстоятельств смерти Дарнли (повторяем: законного наследника английской короны) и свержения Марии Стюарт, Елизавета убедилась в участии шотландской королевы в заговоре против мужа. Об этом красноречиво свидетельствовали «письма из ларца» Ботвелла, представленные суду лордами. Следствие признало справедливым низложение Марии.

Вспыхнувшая после этого в Шотландии война между сторонниками и противниками Марии Стюарт окончилась полным поражением экс-королевы. Шотландским королем в 1573 г. стал ее сын Яков VI.

Мария не сломалась. Более того, еще настойчивее стала искать путь на английский трон, который и привел ее в конце концов на плаху. Секретная переписка Марии со сторонниками католицизма и с властителями ряда европейских держав не осталась незамеченной.

В 1569–1570 гг. Елизавета I подавила мятеж католического дворянства в северных графствах Англии, поднятый Томасом Говардом, герцогом Норфолком, состоявшим с Марией в переписке. Освободить Марию Норфолку не удалось, в 1572 г. он был казнен.

Тогда же английские спецслужбы раскрыли заговор Ридольфи (флорентийский банкир, субсидировавший заговорщиков), целью которого было убийство Елизаветы и возведение на английский престол Марии Стюарт. Но и после этого Елизавета терпела происки сестры еще 14 лет.

Однако после того, как приверженцы Марии дважды едва не убили Елизавету, английская королева решила покончить с интриганкой.

Королевские шпионы оказались на высоте. Завязав в 1586 г. с почетной арестанткой от имени группы католиков тайную переписку, начальник разведки и контрразведки ее величества Френсис Уолсингем раскрыл наполовину сфабрикованный им же «заговор Бабингтона».

Вся переписка, из которой следовало, что Елизавету собирались убить, возвести на трон Марию Стюарт и призвать в Англию испанские войска, была представлена Тайному совету. Тайный совет постановил: «Смерть Марии означает жизнь Елизаветы, жизнь Елизаветы означает смерть Марии». Далее оттягивать суд над изменницей стало бессмысленно.

Елизавета написала Марии письмо, в котором обещала простить ее, если та признается в заговоре, но кузина ничего не ответила.

Суд проходил в замке Фотерингей. Узнице предъявили письмо Елизаветы, в котором королева просила, чтобы Мария «отвечала на вопросы благородных лиц, посланных судить ее так, как если бы это происходило в присутствии королевы Англии». Мария Стюарт в ответ обвинила Елизавету I в том, что та незаконно держит ее пленницей, и отказалась отвечать на вопросы. Члены трибунала заявили арестантке, что будут судить ее в таком случае «в ее отсутствие».

В конце концов, Мария предстала перед трибуналом из шести судей. Заправлял процессом министр и главный советник Елизаветы I Уильям Сесил, барон Бёрли. В зале заседаний присутствовали также девять графов, тринадцать баронов и четыре члена Тайного совета.

Подсудимой от имени королевы было предложено выслушать обвинения и самой защищать себя, на что Мария заявила, что она ни в чем не виновата.

Адвокат высшей категории Гауди изложил детали заговора Бабингтона и обвинил Марию Стюарт в соучастии в заговоре. Подсудимая пыталась опровергнуть обвинения, но когда представили ее переписку с Бабингтоном, разразилась «от обиды» слезами.

В конце концов, Стюарт призналась в связях с иностранными государствами и в осведомленности о заговоре Бабингтона, но отрицала покушение на убийство «дорогой сестры».

25 октября суд вынес подсудимой смертный приговор.

Неоднократные требования Марии «возможности предстать перед Парламентом или лично перед королевой Елизаветой» удовлетворили. Парламент собирался без участия Марии несколько раз. В перерывах между заседаниями у Елизаветы побывали депутации палаты лордов и палаты общин с просьбами согласиться на казнь.

Королева недвусмысленно ответила им: «Если бы ответственность не лежала на всех нас и опасность угрожала бы только моей жизни, а не всему государству и нашей религии, я бы простила это преступление… Отныне… решено, что моя безопасность не может быть обеспечена иначе, кроме как ценой головы принцессы…» (Б. Грибанов).

На сессии 2 декабря парламент единогласно признал Марию Стюарт виновной в разжигании конфликтов в Англии и в покушении на жизнь королевы, что для Елизаветы I означало одно: подписать преступнице смертный приговор.

4 декабря приговор над Марией огласили публично, что вызвало в Лондоне ликование и фейерверки.

Больше месяца Елизавета не решалась назначить день казни, но когда 8 января 1587 г. Тайный совет объявил о раскрытии нового заговора с целью убийства королевы, замышленного во Франции, это укрепило решимость монархини. 1 февраля она, так и не дождавшись от кузины просьбы о помиловании, подписала приказ о ее казни.

8 февраля в зале замка Фотерингей в присутствии трехсот дворян и рыцарей Мария была возведена на эшафот, где после зачтения приговора палач с трех ударов отрубил ей голову. Похоронили Марию Стюарт в соборе Питерборо.

Став английским королем, Яков VI Стюарт приказал в 1612 г. похоронить прах матери в Вестминстерском аббатстве, а замок Фотерингей разрушить.

P.S. Когда собирались уносить с эшафота труп, на слуг с остервенелым лаем набросилась окровавленная собачонка, любимица Марии, скай-терьер Геддон. Она пряталась в складках одежды хозяйки.

«Собачка лает, кусается, визжит, огрызается и не хочет отойти от трупа… С большей страстью, чем родной сын, чем тысячи подданных, присягавших ей на верность, борется крошечное создание за свою госпожу» (С. Цвейг).

В отчете о казни уделена этому эпизоду одна строка: «Собаку унесли и вымыли».

Костер бессмертия

Дело итальянского монаха-доминиканца и священника, философа и поэта Джордано Филиппо Бруно Ноланца (1548–1600) 250 лет было скрыто от мира. Часть протоколов и постановлений святой инквизиции по процессу Бруно впервые стала доступна во время революции в Ломбардии и Венеции (1848–1849).

За истекшие полтора века многие нюансы дела так и не прояснились. В т. ч. 8 пунктов обвинения («еретических положений»), о которых упоминается в приговоре инквизиции, послуживших основанием для придания философа казни – нет их перечня, как нет и самого приговора. Нет и письменного заявления Бруно о своем «решительном отказе подписать отречение», уничтоженного инквизицией.

Исследователи смогли восстановить лишь один пункт: «отрицание Джордано Бруно таинства пресуществления» – «процесса полного сущностного превращения хлеба и вина (Святых Даров) в Тело и Кровь Христову». Предполагают, что еще два пункта касались т. н. новатианской ереси (отрицавшей возможность прощения грешников) и трактовки Бруно положения, «находится ли душа в теле наподобие кормчего на корабле».

Не вдаваясь в богословские премудрости, изложим общепринятую трактовку событий.

Джордано Бруно перед римской инквизицией. Барельеф Этторе Феррари. 1889 г.

В 1591 г. крупнейший знаток Аристотеля, пантеист Джордано, исколесивший Италию, Францию, Англию, Германию, Чехию в поисках пристанища и кафедры, с которой он мог бы проповедовать людям свою истину, изложенную им во многих речах, философских трактатах, поэмах и комедиях, принял приглашение молодого венецианского дворянина Джованни Мочениго.

Аристократ хотел постичь мнемонику – искусство запоминания. Но то ли оттого, что у Джованни была короткая память – не чета феноменальной памяти Бруно, то ли оттого, что ему вдруг захотелось обучиться искусству изготовления золота, чему Джордано не обучал, отношения у них не сложились.

Более того, Бруно обозвал ученика ослом (любимое словечко философа для туповатых упрямцев), а тот в ответ запер учителя в комнате и настрочил в венецианскую инквизицию три доноса – 23, 25 и 26 мая 1592 г. – о том, что Бруно еретик и богохульник; не верит в Троицу и святое причастие; отрицает, что Дева Мария могла родить, зато твердит о переселении душ, вечности мира и бесконечности миров.

Доносчик также указал, что в своей книжке «Песнь Цирцеи» в образе свиньи Джордано подразумевает папу; хулит Христа и называет Его магом; похваляется совершить чудеса бо́льшие, чем апостолы; обзывает монахов ослами; хочет основать секту под названием «Новая философия» и т. д. С доносами Мочениго отправил и четыре книги Бруно, в которых отметил крамольные места. (Через 2 года он добавил наветов.)

И хотя к таким пространным доносам отцы-инквизиторы отнеслись с недоверием, они все же заключили Бруно в монастырскую тюрьму. Трибунал (инквизитор Г. Салюцци, папский нунций Л. Таберна, уполномоченный по борьбе с ересями член Совета мудрых Сената Венеции А. Фускари) тут же приступил к сбору свидетельских показаний и допросам заключенного. Копии протоколов допросов отсылались в Рим.

Проведя 7 допросов, следователи не смогли уличить узника в ереси и в пропаганде этой ереси. Формально Бруно покаялся в своих грехах, но все обвинения отверг и не признал своих ошибок. Останься Бруно во власти венецианской инквизиции он, скорее всего, был бы осужден на ссылку в какой-нибудь монастырь в глухомани.

Однако Л. Таберна оказывал давление на инквизицию, и правительство Венеции своими оговорами подвело Джордано под категорию беглого монаха-вероотступника и «заведомого ересиарха» (главу ереси), подлежавшего уголовной ответственности. Рассмотрением таких дел занимался Рим.

Примечательна казуистическая характеристика обвиняемого, изложенная главным прокуратором республики Ф. Контарини: «Он совершил тягчайшие преступления в том, что касается ереси, но это – один из самых выдающихся и редчайших гениев, каких только можно себе представить, и обладает необычайными познаниями и создал замечательное учение».

12 сентября 1592 г. папская инквизиция официально потребовала выдать ей Д. Бруно. Сенат Венеции во главе с дожем П. Чиконья отказался сделать это, но по требованию Контарини, посланца папы И. М. Беккария и под нажимом самого Климента VIII, пригрозившего интердиктом (отлучением города от церкви), дал согласие – «в связи с политическими обстоятельствами текущего момента».

Постановление о выдаче Д. Бруно было вынесено 7 января 1593 г.

19 февраля философа, закованного в кандалы, направили на корабле в Рим, а там спустя неделю заточили в тюрьму.

Четыре года судьи скрупулезно изучали натурфилософские и метафизические трактаты Джордано, выискивая в них доказательства его еретических воззрений, и 16 декабря 1596 г. приступили ко второй серии допросов (всего 10), использовав доносы Мочениго и показания сокамерников Бруно.

Упор был сделан на богохульство обвиняемого, его высказывания против культа святых, Христа, Богородицы и др. Не были забыты богословские и философские темы, разработанные философом.

По мнению ряда исследователей, следствие велось «с пристрастием», хотя к священникам пытки, как правило, не применялись.

Конгрегация инквизиции, судившая Бруно, состояла из секретаря инквизиторского трибунала доминиканца кардинала Сансеверины, верховного инквизитора кардинала Мадруцци, иезуита кардинала Беллармино, принимавшего впоследствии участие в суде над Галилеем, и еще 6 кардиналов.

Сверхзадачей судей было добиться от обвиняемого раскаяния и отречения от его идей, безоговорочно подчинившись папскому престолу. Сделать это было несложно, т. к. на философа имелось много совпадавших доносов и показаний разных лиц, а также его уличали собственные труды (поэма «О безмерном и бесчисленном», диалог «Изгнание торжествующего зверя», трактат «О связях вообще» и др.), изобиловавшие еретическими утверждениями. Достаточно упомянуть неприятие Бруно религиозного откровения, догмата пресуществления и таинства причастия, отрицание им догмата Троицы и божественности Христа, а также чудес, творимых Им и апостолами, утверждение множественности миров, критику схоластического богословия, поклонения иконам и реликвиям святых, высмеивание «отцов церкви» и т. д.

В конце 1598 г. во время наводнения в Риме тюрьма была затоплена, и Бруно едва не погиб. После разгула стихии судьи продолжили «увещевать» узника отказаться от своих убеждений, но Джордано был непоколебим. При этом он решительно отвергал все показания свидетелей и отстаивал свои философские взгляды.

4 февраля 1599 г. конгрегация инквизиции под председательством Климента VIII предъявила Бруно ультиматум: признать ошибки и отречься от своих еретических взглядов, сохранив, таким образом, жизнь; в противном случае ему грозило отлучение от церкви и смерть.

Философ на это заявил, что «не должен и не желает отрекаться, не имеет, от чего отрекаться, не видит основания для отречения и не знает, от чего отрекаться».

20 января 1600 г. суд принял окончательное решение: брат Джордано был «предан светской курии». Приговор «нераскаявшемуся, упорному и непреклонному еретику» огласили 8 февраля. Бруно был «извергнут словесно из духовного сана», «лишен… церковного сана» и «предан светскому суду… монсиньора губернатора Рима».

Сверх того, были осуждены и запрещены «все… книги и писания как еретические и ошибочные, заключающие в себе многочисленные ереси и заблуждения». Труды философа подлежали публичному сожжению и внесению в Индекс запрещенных книг.

Последнее слово Бруно осталось в веках: «Вероятно, вы с бо́льшим страхом произносите приговор, чем я выслушиваю его».

После «обряда проклятия» коленопреклоненного осужденного извергли «из всякого духовного сана» и лишили «всех титулов».

17 февраля на Кампо ди Фьоре (площади Цветов) в Риме состоялась казнь философа.

Под пение молитв и духовные увещевания Бруно сожгли заживо. Чтобы Джордано не обронил напоследок чего-нибудь крамольного, язык его был зажат в специальные тисочки…

Говорят, последними словами «врага всякого закона, всякой веры» были: «Я умираю мучеником добровольно».

P.S. В 1889 г. на месте казни Д. Бруно был воздвигнут памятник. Вопрос о реабилитации философа ставился, но так и не был решен, т. к., по мнению понтифика, действия инквизиторов были полностью оправданы.

XVII век

Ночь Гая Фокса

В 1603 г., находясь на смертном одре, королева-девственница Елизавета I назначила своим наследником двоюродного племянника, короля Шотландии Якова VI (1566–1625). Он был сыном Марии Стюарт, казненной в 1587 г. по приговору английского суда за попытку организации убийства Елизаветы. На английский престол новый король взошел под именем Яков I. От королевы-девственницы в наследство ему достался не только «золотой век Англии», но и клубок религиозных противоречий между католиками, пуританами (радикальными протестантами) и англиканами (умеренными протестантами).

Казнь Гая Фокса. С гравюры К. Вишера. 1606 г.

Два суверенных государства, Англия и Шотландия, стали управляться одним монархом. Заняв в решении религиозных вопросов нейтральную позицию, Яков не скупился на реверансы во все стороны, легкие поблажки и смутные обещания.

Веротерпимость государя, чаще показная, разочаровала и протестантов, и католиков. Пуритане потребовали независимости своей церкви от светской власти и закрытия епископств. Католики, получив от Якова свободу совести и освобожденные от штрафов, которые наложила на них Елизавета, но по-прежнему обязанные ходить в англиканскую церковь, перестали посещать официальное богослужение. В ответ Яков осадил и тех и этих. В частности, ввел законы против католического нонконформизма, предусматривавшие наказание за подобный бойкот. Католики, в свою очередь, предприняли несколько неудавшихся покушений на монарха, самым серьезным из которых стал Пороховой заговор Роберта Кетсби (1572–1605), Гая Фокса (1570–1606) и еще 10 дворян-католиков.

Утром 5 ноября 1605 г. в здании палаты лордов на открытии сессии парламента должен был выступить Яков I с тронной речью перед членами обеих палат (преимущественно протестантами), верховными представителями судебной власти страны и в присутствии наследника принца Генриха. Заговорщики планировали одним махом покончить с «ненавистным Стюартом» и «шотландским засильем», возвести на трон кого-либо из малолетних детей Якова – принца Карла или принцессу Елизавету при католических регентах и сформировать католическое правительство.

Для этого злоумышленники арендовали подвал здания парламента и тайно свезли туда 36 бочек с оружейным порохом, тщательно замаскировав их досками и углем. Взрыв пороховой мины уничтожил бы дом полностью.

Планы группы нарушил один из заговорщиков, направивший 26 октября сенатору лорду Моунтиглу письмо, в котором советовал ему пропустить открытие сессии парламента, т. к. Бог и люди решили покарать нечестивого «страшным ударом».

Моунтигл передал письмо госсекретарю Р. Сессилу, а тот 3 ноября показал его королю, вернувшемуся с осенней охоты.

В полночь с 4 на 5 ноября полицейские во главе с мировым судьей Ниветом произвели обыск здания парламента, обнаружили и обезвредили пороховую мину с подсоединенным фитилем, схватили с поличным (часами, фонарем и трутом) Фокса и тут же доставили его королю. Задержанный не стал отпираться и признался, что готовился убить монарха и взорвать парламент – чуть ли не по директиве папы римского о том, что «опасная болезнь требует незамедлительного лечения» (А. Саттон). Говорят, своим бесстрашием Фокс «чуть ли не очаровал» Якова, но для королевства он, точно, стал символом всего заговора.

Расследованием руководил лейтенант лондонского Тауэра сэр У. Уэйд. Два дня заговорщика допрашивали без пристрастия, на третий с санкции монарха к нему применили пытки. По одним данным, Фокс выдал своих единомышленников, по другим – так и не признался, и соучастников установили из другого источника. Из какого – не ясно, но определили и удалили с хирургической точностью.

Как бы там ни было, 10 ноября Гай подписал (неразборчиво) текст составленного не им признательного заявления. Через несколько дней заговорщиков арестовали. При задержании погиб Р. Кетсби – организатор Порохового заговора.

Кетсби был оппозиционером со стажем. За участие в мятеже графа Эссекса (1601) его помиловали, но присудили огромный штраф (2,5 тыс. ф. ст.), оплатить который он смог, продав родовое имение. Решив любой ценой «вернуть Англию в лоно католицизма», религиозный фанатик с воцарением Якова на английском троне стал готовиться к взрыву здания парламента. «В этом месте, – заявил Кетсби, – они причинили нам все зло, и, быть может, Господь обрек это место служить для них карой». Аристократа поддержали иезуиты.

По другой версии, именно английские иезуиты во главе со своим префектом (руководителем) Генри Гарнетом (1555–1606) организовали заговор, вовлекли в него Кетсби, обещав ему поддержку грандов Испании. Есть и противоположное мнение, что заговор устроили провокаторы для дискредитации иезуитов и усиления позиции пуритан.

Но скорее всего заговора не было и в помине. Его придумали в окружении короля для того, чтобы Якову можно было, пользуясь случаем, закрутить гайки, сбить градус общественного недовольства и устранить наиболее одиозных противников.

«Главные тайны были унесены заговорщиками в могилу. Часть того, что будто бы стало известным, вызывает подозрение – и не случайно. Слишком могущественны были люди, заинтересованные в том, чтобы вся правда о заговоре никогда не выплыла наружу. Через их цензуру прошло почти все, что мы знаем о заговоре…» (Е. Черняк).

«Следствие, допросы и пытки не только не прояснили, а, напротив, скорее – и, быть может, сознательно – запутали историю “Порохового заговора”».

Показательный судебный процесс (с предрешенным приговором) над группой заговорщиков – «робингудами» по словам прокурора – прошел в Вестминстерском зале здания парламента 27 января 1606 г.

Еще до суда, 21 января парламент ввел дополнительные ограничения в правах для католиков и объявил 5 ноября навечно днем вознесения благодарственной молитвы.

Все заговорщики были признаны виновными в государственной измене.

Казнь осужденных состоялась 30 и 31 января в центре Лондона во дворе собора Св. Павла. Заговорщиков подвергли изуверской казни, предназначавшейся для цареубийц. Фокс с переломанными руками и ногами умудрился избежать страшных мучений: вырвавшись из «объятий» палача и прыгнув с эшафота с накинутой петлей, он сломал себе шею.

Казнь заговорщиков не поставила точку в этом процессе. 27 января был задержан скрывавшийся до этого отец Гарнет, которого королевская пропаганда уже успела представить как душу заговора, связанного с Ватиканом. После допроса на Тайном совете арестованного, отвергшего все обвинения, поместили в Тауэр.

И хотя Гарнет не был овечкой, каким его представляют идеологи католицизма, его все равно (напрашивается невольный каламбур) сделали козлом отпущения. Расследование, в частности, установило, что священник причащал 6 главных заговорщиков, знал о готовящемся покушении на короля и не донес. Тем не менее Гарнета, так и не признавшего себя виновным, и еще нескольких иезуитов обвинили не в недоносительстве, а в организации всего заговора. 28 марта состоялся судебный процесс (на нем тайно присутствовал король) и был провозглашен вердикт. 3 мая осужденных казнили.

В опросе Би-би-си 2002 г. «100 величайших британцев» 30-е место занял Гай Фокс, что лишний раз свидетельствует о большей терпимости современного английского общества к государственным преступникам. За давностью лет Фокс вообще превратился в «отличного парня Гая», о котором сочинены песни, баллады, сняты фильмы. Само имя неудачного заговорщика стало нарицательным словом guy – «парень». Оно означает также чучело Фокса, которое толпа сжигает в «ночь Гая Фокса», ежегодно отмечаемую в Великобритании и др. англоязычных странах 5 ноября вот уже более 150 лет. В полночь приставы палаты лордов облачаются в одежды XVII в., берут в руки факелы, спускаются в подвал здания парламента и делают вид, что ищут бочки с порохом. А на улицах Лондона ликует хмельная толпа, искрят фейерверки, в костры летят изображения Гая. Шоу длится до утра…

Суд над Равальяком

Убийство истовым католиком Жаном Франсуа Равальяком (1578–1610) французского короля Генриха IV (1553–1610) стало одним из самых знаменательных событий в мировой истории. Как известно, Генрих IV был потомственным гугенотом (протестантом) и оставался таковым даже после объявления его наследником французского католического престола. Однако когда погиб от кинжала убийцы его кузен и монарх Генрих III, народ не впустил нового короля в столицу. Противостояние длилось несколько лет, пока Генрих IV не воскликнул решительно: «Париж стоит мессы!» – и не перешел в католическую веру. (Генрих вынужден был принять католичество после резни в Варфоломеевскую ночь, но, сбежав от врагов, он вновь вернулся в протестантизм.) Короче, этот беспринципный человек в политических интересах то и дело перебегал из одной веры в другую. Все бы ничего, но происходило это в эпоху грандиозных религиозных войн во Франции, когда протестанты отменили церковную мессу, что стало одним из главных яблок раздора между гугенотами и католиками.

31-летний Равальяк из Ангулема, городка на западе страны, чуть ли не с детства возмущался такой беспринципностью монарха. Фанатично верующий католик, он не мог понять и принять веротерпимость в отношении еретиков. После того как Генрих IV затеял войну с Испанией, поддержал протестантских немецких князей в их конфликте с императором Священной Римской империи Рудольфом II (католиком) и, по слухам, собрался низложить самого римского папу, на Равальяка снизошло «видение» – он должен принести французского короля в жертву Богу.

Четвертование Равальяка 27 мая 1610 г. на Гревской площади. Гравюра XVII в.

Жан Франсуа трижды пытался проникнуть в Лувр с намерением убедить монарха, чтобы тот немедля принудил всех гугенотов стать католиками. А для большей убедительности герой припрятал остро наточенный кинжал. Всякий раз настойчивого посетителя задерживала охрана, и после обыска и допроса его выпроваживали вон. Любопытно, что кинжал у злоумышленника никто не обнаружил.

Некоторые документы свидетельствуют, что Жан Франсуа был сумасшедшим одиночкой. Однако после убийства короля члены парламента, судившие Равальяка, попытались выявить заговор. В частности, были поставлены вопросы: от кого убийца получил кинжал? как узнал маршрут королевского кортежа?

Многие персоны были на подозрении у следователей. Вот некоторые из них.

Вдова погибшего Мария Медичи. Накануне убийства муж короновал ее и официально провозгласил регентшей при малолетнем сыне Людовике. Связано это было с готовившимся отбытием короля на войну.

Итальянский нотариус, фаворит королевы, а заодно супруг ее ближайшей подруги – Кончино Кончини.

Герцог д’Эпернон (бывший фаворит Генриха III) и посол Испании граф Фуэнтос – оба заклятые враги Генриха IV.

И многие-многие другие – отставные вельможи французского двора и «обиженные» католики и протестанты. Генрих IV все свое царствование находился меж ненавидевшими друг друга группировками, и ему было чего опасаться – за 15 лет на него совершили 10 покушений.

Многие из потенциальных заговорщиков, как выяснилось уже после суда, знали Равальяка, который, как никто другой, подходил на роль цареубийцы – фанатик-идеалист, полагавший, что со смертью носителя зла заканчивается и сами зло.

Накануне убийства Равальяк два дня отслеживал выезды Генриха IV из Лувра. Наконец 14 мая 1610 г. ему повезло: королевский экипаж застрял на тесной улочке, и охранники стали расчищать путь. Злоумышленник подбежал к карете, вскочил на ступицу заднего колеса и в открытое окно трижды пронзил грудь Генриха кинжалом.

После покушения Жан Франсуа не стал убегать, хотя и оказал бешеное сопротивление задержавшим его. Равальяк почему-то был искренне уверен, что его немедля увенчают лаврами героя. На самом деле, если бы гвардейцы спешно не доставили убийцу в отель Гонди, его неминуемо растерзала бы разъяренная толпа. Для начала преступника избили до полусмерти и подвергли жесточайшему допросу, пытаясь с ходу выявить сеть заговорщиков, но узнали только его собственное имя. Тогда же убийцу посетил иезуит отец Коттон. Очевидцы слышали, как он уговаривал Равальяка: «Сын мой! Не обвиняй добрых людей!» (Под «добрыми», надо полагать, святой отец имел в виду заговорщиков).

Дело передали в парижский парламент. Председателем суда стал глава парламента Гарле, «преданный патриот Франции». Процесс длился всего 2 недели. Регентша Мария Медичи не горела желанием проводить всестороннее расследование; естественно, ее настроение было доведено и до судейской коллегии. Судьи, однако, проявили некоторую строптивость и постарались докопаться до истины. Увы, у них ничего не получилось. Равальяк оказался крепким орешком.

На многочисленных допросах, проводившихся по очереди судьями, председателем суда, консультантами, представителями католической митрополии, монахами, врачами Сорбонны Жан Франсуа повторял, что убив короля, он лишь исполнил волю французского народа и своих «видений»; что сделал он это сознательно, без какого-либо внешнего подстрекательства; что вынашивал идею убить Генриха давно, еще со времени Нантского эдикта (1598), давшего гугенотам свободу вероисповедания и прекратившего во Франции религиозные войны; что ждал только, когда будет коронована Мария Медичи, дабы не оставить страну без монарха.

«Три дня убийцу допрашивали с пристрастием, но не получили от него сведений о сообщниках даже тогда, когда пригрозили привезти из Ангулема его отца и мать и казнить их» (Ж. Бенцони).

«Нехотя назвал Равальяк имя своего исповедника – иезуита Д'Обиньи», который, представ перед судом, «не колеблясь, решительно отрицал свое знакомство с Равальяком».

Судьи не смогли сломить сопротивление подсудимого ни уговорами, ни страшными пытками. Равальяк ни слова не сказал о соучастниках его преступления. Обвиняемый повторял одно и то же, что он посланник Божий и повинуется только Божьему персту. «Когда его спросили, кто он по профессии, он ответил, что “призван усовершенствовать процессы, происходящие при дворе”» (А. Кастело).

Поскольку никаких свидетельств о заговорщиках судьи не получили, они вынуждены были признать, что Равальяк – фанатик-одиночка, искушаемый дьяволом. Об этой подробности им поведал свидетель Дюбуа, некогда сидевший в тюремной камере с Равальяком. По его словам, он «ночевал в одной комнате с Равальяком и… видел однажды сатану, приходившего к его соседу в виде “огромного и страшного пса”». За цареубийство полагалась казнь четвертованием (преступника привязывали за руки и ноги к четырем лошадям, и те разрывали его на части). А за связь с дьяволом следовал еще и целый арсенал пыток с применением серной кислоты, горящей серы, кипящего масла, расплавленного свинца, каленых щипцов и пр.

По приговору парламента Равальяк был подвергнут страшной пытке и казнен 27 мая 1610 г. в центре Парижа на Гревской площади, при огромном стечении разъяренной толпы («был весь Париж»).

На эшафоте, под угрозой отказа в отпущении грехов, Равальяк «снова и снова повторял, что действовал в одиночку. Он был искренне убежден, что от этих слов, сказанных им за минуту до начала варварской казни, зависело спасение его души».

Очевидцы зафиксировали, что убийца был явно растерян, т. к. вместо поклонения толпы, благодарной ему за освобождение от «недостойного» короля, он получил от нее лишь хулу и проклятия. Находясь во власти внушенных ему идей, – отмечали они, – Равальяк был уверен, что на его стороне все королевство. «Когда он осмелился попросить успокоительные капли, чтобы иметь мужество вынести предстоявшие ему смертные муки, ответом убийце был яростный вопль собравшихся здесь людей. Мучительная казнь длилась целый час» (А. Лаврин). Еще до пытки на эшафоте цепочки солдат и лучников с трудом защитили преступника от самосуда толпы.

«По окончании четвертования парижане стали глумиться над останками. Окровавленные части тела таскали по улицам, и это не только не было запрещено, но даже поощрялось властями.

Затем, когда народ натешился в своем кровавом остервенении, то, что удалось собрать, бросили в костер, а прах развеяли по ветру» (Э. Фисэль).

По приговору суда, из Франции были изгнаны родители убийцы (их дом был снесен); им запрещено было под страхом смертной казни возвращаться во Францию. А всем прочим его родственникам (братьям, сестрам, тетям и потомкам) запретили на веки вечные носить фамилию Равальяк.

Парламентский метод борьбы с инакомыслием

О судебном процессе знаменитого в начале XVII в. итальянского мыслителя Джулио Чезаре Ванини (1585–1619) известно немного. Все материалы суда постигла участь самого Ванини – их сожгли. Сохранился лишь приговор парламента города Тулузы – центра провинции Лангедок. Тулузский парламент, славившийся своими суровыми приговорами в делах веры, рассматривал судебные тяжбы жителей всего юга Франции, а также вершил дела, находившиеся под вниманием Святой инквизиции.

Приняв в юности постриг в ордене кармелитов, Джулио не пошел монашеским путем. Он окончил университет в Неаполе и в Падуе, стал доктором юриспруденции и доктором философии и теологии, после чего читал лекции в Германии, Чехии, Швейцарии, Франции, Нидерландах, часто высказывая небесспорные для уха правоверного католика трактовки Священного Писания.

Джулио Ванини. Медальон работы Этторе Феррари. 1889 г.

В жарких спорах по вопросам веры теолог снискал себе массу поклонников среди молодежи, но и немало противников, строчивших доносы о вольнодумце великому магистру ордена кармелитов. В 1612 г., спасаясь от гнева великого магистра, Ванини с английским послом в Венеции Д. Карлтоном (и на его счет) уехал в Англию, где, снискав покровительство архиепископа Кентерберийского Дж. Эббота, публично отказался от католицизма.

Когда Ванини через год решил вернуться на родину, архиепископ упек его в Тауэр, где изменник веры 49 дней ожидал казни. От застенков и смерти Джулио спас очередной английский посол в Венеции – А. Фоскарини.

Вернувшись на континент, философ учительствовал в Генуе, служил в Париже капелланом при маршале де Бассомпьере.

Во Франции инквизиция перехватила богослова и вынудила его покаяться. Обратившись к папе римскому с просьбой снять с него монашеский чин и рукоположить в священники, строптивец получил согласие понтифика. Пишут также, что Ванини требовал от папы доходную церковную должность, угрожая, в случае отказа, «в три месяца опрокинуть всю христианскую религию», но вряд ли такое было.

Из 14 изданных сочинений философа четыре попали в «Индекс запрещенных книг». Сохранились лишь два: «Амфитеатр вечного провидения» (1615) и «Об удивительных тайнах природы, царицы и богини смертных» (1616) – 60 диалогов о физических явлениях. В этих изданиях Ванини полемизировал с древними атеистами, хотя фактически популяризировал их взгляды, а также сформулировал свои воззрения, почерпнутые из трудов итальянских философов П. Помпонацци, А. Чезальпино, Дж. Кардано, Дж. Бруно.

Яркий полемист, Ванини отрицал творение мира из ничего, бессмертие души, отвергал непорочное зачатие Девы Марии, божественность Иисуса Христа и явленные им чудеса. Бога теолог трактовал, как бесконечное бытие, которое, сливаясь с природой, действует в ней как божественная сила, а людей держит в страхе и рабстве.

Ряд исследователей называют Ванини первым, кто начал рассматривать природу, как регулируемую законами машину, и вообще считают его основоположником современной философии. Во всяком случае, Ванини полагал, что для здоровья общества (нации) надо ежегодно уничтожать по миллиону социальных «паразитов» – «стариков, больных, лодырей, людей, не занимающихся полезным трудом», чем предвосхитил теорию народонаселения Т. Р. Мальтуса и его последователей. Вольтер в «Философском словаре» с пиететом щедро цитировал Ванини.

Современники, включая схоластов Сорбонны, так и не смогли установить, кем был Ванини на самом деле – пантеистом, атеистом или ревностным католиком, и чего больше в его сочинениях и диспутах – внутренней убежденности или страстной ироничной натуры. Как бы там ни было, двусмысленность трактовок неминуемо привела их автора к недвусмысленным обвинениям в ереси и атеизме, несмотря на то, что Ванини (по его словам) своими публикациями хотел лишь очистить себя от этих подозрений.

Сорбонна, поначалу одобрившая к печати работы Ванини, в 1617 г. спохватилась и запретила их, приговорив к публичному сожжению. Дабы не испытывать судьбу, философ бежал из Парижа в Тулузу, приняв имя Помпео Училио. Там он практиковал, как врач, занимался медициной, астрономией, астрологией, нашел себе покровителей-аристократов – Ж. де Бертье (по иронии судьбы, будущего члена суда над нам) и графа А. де Монлюка де Монтескью.

Надо отметить, сладкоголосый Ванини мог очаровывать слушателей и патронов. Современники отмечали, что люди липли к нему, «как мухи к меду». Говорят, что только в одном районе Парижа «он якобы имел 50 тыс. последователей».

После доносов трех аристократов – друзей его покровителя де Манлюка – Г. де Кателя, Б. Баро и де Франкона, Ванини был арестован тулузскими властями и обвинен в проповеди атеизма.

Председательствовал на суде президент тулузского парламента Г. Граммон. Судьями выступили Г. де Картер, де Бертье и др. законодатели Лангедока. Процесс проходил с участием королевского прокурора.

На очную ставку с обвиняемым доносчик Франкон привел свидетелей, которые подтвердили его кляузу.

На вопрос суда, что подсудимый «думает по поводу существования Бога», тот ответил, что Творец един в трех лицах. Остановись Ванини на этом, Троица спасла бы его от обвинения, но теолог вздумал проиллюстрировать свою мысль. По свидетельству Граммона, Джулио «поднял с пола травинку и сказал: эта травинка создана одною природою по ее собственным законам; но она происходит от другой травинки, та от третьей и так дальше вплоть до первой причины, до начала начал, которое я и называю богом» (И. Вороницын). Как ни парадоксально, эту мысль подсудимого суд отнес к атеистическим эскападам.

Роковую роль в судьбе подсудимого сыграла гигантская жаба, которую философ держал дома в сосуде с водой. Увидев это бесхвостое земноводное, судьи увязали его с нечистой силой и объявили Ванини колдуном, поклоняющимся жабе.

После этого все возражения Ванини «были расценены как положительные ответы, некоторые двусмысленные фразы подверглись коварной интерпретации, вполне невинным выражениям был придан ядовитый смысл. В конце концов теснившая его группировка вырвала у судей постановление, осуждавшее этого несчастного на смертную казнь. Чтобы оправдать такое решение, надо было серьезно обвинить этого злополучного человека в самых его ужасных грехах. Низкий… Мерсенн (М. Мерсенн – французский математик, физик, философ и теолог, теоретик музыки. – В.Л.) простер свой бред до того, что опубликовал заявление, будто Ванини отправился из Неаполя с двенадцатью своими апостолами с целью обратить все народы в атеизм» (Вольтер).

Предполагают также, что ирония и сарказм подсудимого, его насмешки над членами суда также вышли ему боком и пролились на мельницу обвинения.

И хотя «в течение процесса Ванини держался с большим достоинством» и явных улик против него не было, суд заключил, что ответы подсудимого продиктованы не его «внутренним убеждением, а тщеславием или страхом». «За атеизм, кощунства, нечестие и другие преступления» 9 февраля 1619 г. большинство судей приговорили Ванини к вырезанию языка, удушению на гарроте и сожжению тела в костре.

В вердикте нет упоминания о том, что Ванини принадлежал кругу либертенов (приверженцев нигилистической философии, отрицающей общепринятые в обществе нормы, прежде всего моральные). Джулио, по одним свидетельствам, не разделял воззрений либертенов, а по другим – был их принцем (идейным кумиром).

В тот же день свершилась казнь. Поставив Ванини на колени, ему велели покаяться перед Богом, королем и судом, на что осужденный ответил: «Что касается бога, то я ни в какого бога не верю; что касается короля, то я его не оскорблял; что касается суда, то пусть он идет ко всем чертям, если вообще черти существуют».

По свидетельству очевидцев, суд нарушил собственное постановление и сжег Ванини живым.

«Через два дня после казни Ванини Монморанси (будущий наместник Лангедока и маршал Франции. – В.Л.) и Монлюк на той же Саленской площади устроили балет – театрализованное представление, главным героем которого был волшебник и маг (его играл придворный карлик Монморанси). Апофеозом балета было увенчание мага лавровым венком перед алтарем с жертвенным пламенем и девизом: “Когда меня сжигают, я побеждаю”» (Я. Кротов).

Судебная ошибка

На суд Святой палаты (ватиканской инквизиции) один из основателей естествознания, итальянский ученый Галилео Галилей (1564–1642) попал «по знакомству». Земляком и однокашником Галилея был Маттео Барберини (1568–1644), с 1606 г. кардинал и епископ Сполето, а с 1623 г. римский папа Урбан VIII. Они оба родились и выросли во Флоренции, в Пизанском университете изучали науки, Галилео – медицину, Маттео – право. Долгое время Барберини был почитателем Галилея и даже сочинил стихотворную оду в его честь.

Урбан VIII много занимался строительством, заботился о красоте Рима, но более ославился непотизмом, раздавая племянникам и прочей родне кардинальские шапки и денежные должности в курии. В первые годы своего папства Урбан «был одним из тех немногих, с кем Галилео мог спокойно обсуждать свою работу», он не раз удостаивал ученого своими аудиенциями, длившимися более часа, «что было беспрецедентным расточительством папского времени».

В 1632 г. понтифик положил этой дружбе конец. Поводом послужила книга Галилея «Диалог о двух главнейших системах мира – птоломеевой и коперниковой».

Галилей перед римской инквизицией. Художник К. Банти. 1857 г.

О гелиоцентрической модели Коперника узнали еще в 1543 г. из трактата польского астронома. Галилео с молодости был апологетом и затем пропагандистом этой системы. В 1616 г. ученый опубликовал книгу «Звездный вестник», в которой своими телескопическими наблюдениями подтвердил концепцию Коперника. К тому времени имя Галилея, члена Национальной академии деи Линчеи, достигшего успехов в философии, астрономии, физике, математике, механике, было у всех на слуху.

Но слава славой, а выводы из «Звездного вестника», противоречившие некоторым церковным догмам, могли пошатнуть авторитет Церкви, вследствие чего в инквизицию посыпались доносы на Галилея, началась его травля, и вскоре он сам предстал перед коллегией кардиналов Святой палаты. Глава палаты кардинал Р. Беллармен осудил идеи гелиоцентризма и вращения Земли и запретил ученому проповедь коперниканства. Предупреждение было нешуточное, т. к. Беллармен участвовал в суде над Д. Бруно, заживо сожженным по приговору инквизиции в 1600 г.

В начале 1632 г. появился «Диалог» на итальянском языке, доступный широким массам образованной публики. Как и положено, автор еще до публикации подал книгу на изучение церковным цензорам и получил их разрешение. Астроном представил свои идеи в виде гипотезы, в которой уже по выходе книги была усмотрена пропаганда гелиоцентрической теории. К тому же в ней один из трех главных персонажей, Симпличио (от итал. «простак»), напоминал Урбана VIII. Взгляды Симпличио повторяли позицию папы. Самое поразительное заключалось в том, что эти воззрения Галилею порекомендовали включить в книгу именно цензоры (они потом были смещены со своих должностей). Простак, в частности, воспроизвел мысль папы, что Бог может достигать своих целей бесконечным множеством путей, что «не следует лишать Бога выбора» (дословная фраза Урбана). Хотел Галилей или нет, но Симпличио из-под его пера вышел узколобым догматиком.

Надеясь на защиту папы, Галилео невольно обманул доверие покровителя. «По всей вероятности, в решении Галилея опубликовать “Диалог” была некоторая доля самоуверенности». Этим не замедлили воспользоваться враги ученого, в частности, иезуиты, донесшие тут же Урбану на еретический труд.

Самолюбивый понтифик, по отзывам современников, «был взбешен». Некоторые историки считают, что «одно из самых больших подозрений Урбана состояло в том, что Галилей обманывает и предает его», вследствие чего папа назначил ученого жертвой для поднятия своего престижа.

«Незадолго до судебного процесса Тосканский посол в Риме, хороший друг Галилея, едва войдя в папский кабинет, был встречен сердитым криком: “Ваш Галилей осмелился вмешиваться в такие вещи, в которые не следовало бы вмешиваться, он коснулся самых важных и опасных предметов, которые в наши дни могут взбудоражить общественность!”» (Х. Хэллман).

В сентябре 1632 г. инквизиция вызвала Галилея на судебное разбирательство в Рим. К тому времени «Диалог» был запрещен и изъят из продажи. 68-летний ученый попросил разрешения остаться дома ввиду болезни, но Урбан пригрозил доставить его в Вечный город в кандалах.

В феврале 1633 г. Галилей приехал в Рим и 12 апреля предстал перед Святой палатой. Следствие продолжалось до 21 июня. Было проведено 4 допроса.

На 1-м допросе 10 судей (Урбан в следствии не участвовал) обвинили ученого в том, что в «Диалоге» он представил теорию Коперника не как гипотезу, а как доказанную истину, привел в заблуждение цензоров и нарушил запрет 1616 г. «придерживаться, защищать (или учить)» теорию Коперника.

Обвиняемому предъявили подложный (как доказали в XX в.) протокол 1616 г., где были добавлены слова, что Галилею предписано воздерживаться от обсуждения коперниканства «в каком бы то ни было виде». Это обвинение грозило ученому, как «закоренелому еретику», костром. Хорошо, Галилей привез с собой письмо Беллармино, в котором не было такового запрета. Однако ученый не мог не признать, что «Диалог» защищает учение Коперника.

Получив это согласие, суд стал добиваться от обвиняемого покаяния. Галилей не стал упорствовать и объявил, что «не является коперниканцем, а в книге хотел не защитить, а развенчать мнение о движении Земли».

После этого Галилей 18 дней провел под арестом, во время которого к нему, по некоторым сведениям, были применены «не в полной мере» пытки, либо он находился под постоянным страхом их использования.

На 2-м допросе, 30 апреля, Галилей признал, что в книге придал коперниковской системе убедительность бо́льшую, чем она заслуживает, и готов внести исправление. Это предложение было отвергнуто, и после допроса ученого освободили из-под ареста.

3-й допрос, 10 мая, не выявил ничего нового.

На 4-м допросе, 21 июня, обвиняемый подтвердил, что готов покаяться, и его снова взяли под арест.

22 июня Святое судилище обвинило Галилея в распространении «лжеучения» и развитии «бредней Коперника», в игнорировании вердикта 1616 г. и в обмане цензоров. Суд постановил «Диалог» запретить, а его автора заключить в тюрьму при Святом судилище на неопределенное время. Для спасительного покаяния Галилею предписывалось в продолжение 3 лет раз в неделю прочитывать 7 покаянных псалмов.

Окончательное решение подписали лишь 7 судей. Копии приговора по личному распоряжению Урбана VIII были разосланы во все университеты католической Европы.

После оглашения приговора ученому вручили текст отречения, который он, сняв верхнюю одежду, зачитал, стоя на коленях. «От чистого сердца и с непритворной верою отрекаюсь, проклинаю, возненавидев вышеуказанную ересь, заблуждение или секту, не согласную со Св. Церковью. Клянусь впредь никогда не говорить и не рассуждать, ни устно, ни письменно, о чем бы то ни было, могущем восстановить против меня такое подозрение…»

По легенде, после суда Галилей сказал: «И все-таки она вертится!», однако это не так. Фразу запустил в литературу в 1757 г. журналист Д. Баретти.

Урбан вскоре выпустил Галилея из заключения, но не из-под присмотра. Ученый до конца своих дней находился под домашним арестом и надзором инквизиции, и, даже когда он ослеп, папа не смягчил условия его содержания. По кончине Галилея 8 января 1642 г. Урбан VIII запретил устраивать торжественные похороны и ставить ему памятник. При этом папа «никогда не пытался помешать продолжавшемуся возвеличиванию Галилея даже высокопоставленными священнослужителями. Никогда не пытался Урбан лично воспрепятствовать и публикации сочинений Галилея» (Л. С. Лернер, Э. А. Госселин).

Запрет на идеи гелиоцентризма был упразднен в 1822 г.

В 1992 г. папа Иоанн Павел II официально признал, что инквизиция, не сумев отделить вопросы веры от научных фактов, совершила ошибку и силой вынудила Галилея отречься от теории Коперника.

Голову потеряв, по короне не плачут

«Никогда не защищайся и не оправдывайся, прежде чем тебя обвинят», – провозгласил король Англии, Шотландии и Ирландии Карл I Стюарт (1600–1649) и был верен своему лозунгу даже на эшафоте.

Суд над Карлом I Стюартом. Гравюра конца XVII в.

Начав царствовать с 1625 г., Карл с помощью своего советника-фаворита герцога Бекингема (убит в 1628 г.) сосредоточил в руках всю полноту государственной и духовной власти, чем, однако, не создал одно мощное государство, а едва не развалил достаточно хрупкий союз трех сторон.

В Шотландии и Ирландии вспыхнули антианглийские восстания, а в самой Англии в 1642–1648 гг. произошли две гражданские войны между сторонниками короля и парламента, унесшие свыше 100 тыс. жизней.

Причин для недовольства своим государем у его подданных накопилось немало: абсолютистская политика, неоднократный роспуск парламента, нарушение принципа неприкосновенности частной собственности, взимание чрезмерных налогов, устранение оппозиционеров, сговор с врагами Англии, предательство сторонников, насаждение католичества, подстрекательства к восстаниям, развязывание гражданских войн… Все это привело самодержца, ставившего королевские права выше королевских обязанностей, к печальному концу.

Потерпев 14 июля 1645 г. поражение при Несби от генерал-лейтенанта парламентской армии О. Кромвеля (будущего лорд-протектора Англии), Карл I три года лавировал между политическими группировками, пока 1 декабря 1648 г. не был арестован сторонниками парламента.

28 декабря 1648 г. палата общин под нажимом Кромвеля вынесла постановление о суде над королем, а 1 января 1649 г. объявила Карла I главным виновником гражданских войн против парламента и предложила создать для суда над ним Верховный суд правосудия. Билль, прошедший три чтения, направили в палату лордов, которая 2 января единогласно его отвергла. Тогда палата общин (спикер В. Ленталль) 4 января объявила себя носителем верховной власти в Англии и уже от своего имени предъявила монарху обвинение.

Впервые в английской истории король предстал перед судом, выражавшим интересы подавляющей части населения: новых дворян, буржуазии, джентри, крестьян.

Верховный суд справедливости в составе 135 членов, созданный 8 января, назначил председателя суда – юриста Дж. Брейдшоу, двух его помощников и генерального прокурора Дж. Кука. Особо указывалось, что «суд будет правомочен вынести приговор при наличии даже 20 его членов». Судьи одновременно являлись и присяжными заседателями.

Свидетелями обвинения и защиты выступили буржуа, крестьяне, офицеры, представители религиозных конфессий, депутаты парламента, придворные.

До 20 января заседания проходили в отсутствие обвиняемого и были посвящены составлению обвинительного акта. 20-го король впервые предстал перед судом. В знак непризнания полномочий суда Карл подчеркнуто не снимал шляпы, сидел спиной к публике и не вставал, когда обращались к нему.

Заседания суда проходили в главном зале Лондона, Вестминстер-холле, круглосуточно охраняемом 200 пехотинцами и отрядом кавалерии от горожан и солдат, требовавших: «Суда и казни!»

На первом публичном заседании в присутствии 68 членов суда Брейдшоу объявил подсудимому, что его будут судить по совместному решению английского народа и парламента как «тирана, изменника и врага государства». Карл тут же отверг обвинение, заявив, что по системе традиционного права, которую все участники данного процесса не сговариваясь называли конституцией, король Англии никому не подотчетен – тем более урезанному парламенту, без палаты лордов. (Для ясности: у Англии никогда не было и по сей день нет конституции, это феномен британского государства.)

Обвинение, проигнорировав возражение монарха, инкриминировало ему неоднократный роспуск парламента и преследование парламентариев, единоличное правление страной в течение 11 лет; попустительство казнокрадству и взяточничеству; преследование пуритан и возрастание церковных и прочих поборов; неподобающее подчинение Карла своей жене католичке Генриетте Марии и т. д.

Главное же обвинение прозвучало так: «Карл Стюарт был и является вдохновителем, автором и продолжателем указанных противоестественных, жестоких и кровавых войн и потому он является виновным во всех изменах, убийствах, грабежах, пожарах, убытках и бедствиях нашего народа, которые были произведены и совершены во время названных войн и были вызваны ими».

Защита короля, в свою очередь, не признала никакой вины за Карлом I, помазанником Божиим, действовавшим в интересах государства. По мнению адвокатов, на роспуск парламента повлияли внешнеполитические условия, когда Англия воевала одновременно с Францией, Испанией и Австрией, и находилась в контрах с Ватиканом – только это могло в тот момент усилить королевскую власть. Защита отвергла также обвинения короля в гонении пуритан, поскольку выбор господствующей религии – право монарха.

У короля в зале было много сторонников, шумно поддерживавших его, вследствие чего подсудимого вынуждены были увести из зала, после чего Дж. Кук якобы произнес: «Он должен умереть, а с ним должна умереть монархия».

22 января судьи приняли решение «соблюдать фикцию конституционности» действий суда и любой отказ короля отвечать на вопрос, признает ли он себя виновным, «считать за утвердительный ответ». Короля предупредили, что «его молчание будет расценено как признание вины». Так и пошло дальше. Это весьма ускорило процесс, лишив его, правда, точного следования судебной процедуре.

По сути, Карл должен был признать, что именно он – зачинщик войны против собственного народа. Об этом красноречиво говорили 24 и 25 января свидетели, которых суд заслушал в отсутствие подсудимого.

Вместо этого самодержец заявил: «Помните, я ваш король, ваш законный король. Мои полномочия унаследованы по закону, вручены мне самим Богом. Я не передам их новой незаконной власти».

25 января 62 члена суда утвердили обвинительный приговор.

27 января состоялось последнее судебное заседание. Карл I пожелал выступить перед обеими палатами парламента, но суд (под давлением Кромвеля) отверг его требование.

В заключительном слове Брейдшоу обвинил короля в нарушении его клятвы и обязательств защищать свой народ, подытожив: «Ничто не свойственно более государственной власти, чем жить согласно законам, и важнее, чем эта власть, подчинение государя закону, и поэтому с полным основанием он должен воздать закону то, что закон предоставляет ему, ибо закон и делает его королем». Затем секретарь огласил приговор: «Указанный Карл Стюарт как тиран, изменник, убийца и враг общества будет предан смерти посредством отсечения головы от туловища».

29 января 59 членов Верховного суда подписали приказ о казни Карла I «на открытой улице перед Уайт-холлом 30 января, между 10 часами утра и 5 часами полудня».

30 января в присутствии многочисленной толпы король Карл Стюарт был обезглавлен.

Карл до конца сохранил лицо самодержца. В предсмертной речи он заявил с эшафота: «Я должен сказать вам, что ваши вольности и свободы заключены в наличии правительства, в тех законах, которые наилучшим образом обеспечивают вам жизнь и сохранность имущества. Это проистекает не из участия в управлении, которое никак вам не надлежит. Подданный и государь – это совершенно различные понятия».

Палач показал публике голову монарха, но не произнес положенных по ритуалу слов: «Вот голова изменника».

Говорят, собравшийся народ пребывал в шоке, ибо тогда еще люди верили, что король – помазанник Божий.

Прежде, чем представить труп Карла Стюарта родственникам, голову короля пришили к телу. Прах казненного погребли в Виндзоре 8 февраля в часовне Генриха VIII.

О. Кромвель, установивший республиканское правление, позже афористично изрек: «Если Господь допустил казнь короля, то, значит, последний ее действительно заслужил».

Республика, однако, просуществовала недолго. После смерти Кромвеля (1658) тело лорд-протектора вырыли из могилы и вздернули на виселице, как государственного изменника, а на трон уселся сын казненного монарха – Карл II. Началась эпоха Реставрации.

Жестокий из жестоких

Самый точный эпитет при слове «пират» – жестокий. А среди самих пиратов кличку «Жестокий» получил главарь буканьеров (пиратов Карибского моря), адмирал каперов (частных судов, получивших разрешение английского правительства на ведение боевых действий против судов Испании) Генри Морган (1635–1688). «Жестокий из жестоких» – не тавтология вроде «масло масляное», а суть Моргана. Дорогого стоит, когда твоим именем пугают детей! Не надо только думать, что сей джентльмен удачи разрывался между разбойничьим промыслом и государственной службой – он их счастливо совмещал во славу Англии и собственной мошны, как и другой не менее удачливый его предшественник Френсис Дрейк. Тогда (да и не только тогда) это было в порядке вещей. В битве Англии с Испанией за новые и передел старых акваторий и территорий каперство было видом вооруженных сил.

Путь наверх у Моргана был прямой, как палаш, – из рабства на Барбадосе, куда его продали в юности, в шайку пирата Э. Мансфилда на Ямайке. Помогли кулаки, бесстрашие и эта самая жестокость. Награбив испанского добра и выиграв в карты у коллег, Генри вскладчину с друзьями купил корабль. Его выбрали капитаном, и не ошиблись – каждый поход к берегам Испанской Америки приносил много наживы. Поскольку половину награбленного пираты по закону отдавали губернатору острова Т. Модифорду, а тот переправлял «доход» (за вычетом на личные нужды) в Лондон, Морган числился на хорошем счету у властей всех уровней и вполне заслуженно получил в 1662 г. лицензию на разбой – каперское свидетельство, позволившее ему открыто грабить испанские суда. Немало посодействовал Генри в начале 1660-х гг. его двоюродный кузен, тогдашний адмирал флота флибустьеров Э. Морган.

После внезапной смерти Мансфилда в 1668 г. от отравления (говорят, не без участия Генри) Морган вступил в законные права главаря буканьеров. К тому времени возле адмирала сколотилась пиратская флотилия, с которой грех было не совершать набеги даже на укрепленные испанские (вражеские!) города. Морган был прагматик – грабеж на суше оставлял разбойникам всю добычу, т. к. не надо было делиться с королем.

В конце 1660-х гг. разбойники с благословения Модифорда разграбили несколько испанских городов – Пуэрто-дель-Принсипе на Кубе, Маракайбо в Венесуэле и т. д. Штурмуя один из фортов порта Пуэрто-Бельо (Панама), пираты «использовали живой щит из испанских монахов, стариков и женщин». Они особо не церемонились с испанцами и индейцами, выбивая из них деньги до последнего песо. У А. Эксквемелина в его книге «Пираты Америки» можно найти много описаний бесчинств пиратов над пленными.

Генри Морган. Гравюра XVIII в.

«Как обычно, их стали терзать, пытаясь узнать, куда скрылось население города (Маракайбо. – В.Л.). Одних просто истязали и били; другим устраивали пытки святого Андрея, загоняя горящие фитили между пальцами рук и ног; третьим завязывали веревку вокруг шеи так, что глаза у них вылезали на лоб и становились словно куриные яйца. Кто вообще не желал говорить, того забивали до смерти. Ни один из несчастных не избежал своей участи. Пытки продолжались три недели».

Мадрид потребовал от Лондона наказать разбойников, но Адмиралтейство, разобравшись в подвигах Моргана, заключило, что добыча каперов «является их законным призом».

Дальше – больше. В январе 1671 г. эскадра Моргана (36 английских и французских кораблей, 32 каноэ, свыше 3 тыс. буканьеров), получив «благословение» у губернатора Ямайки, направилась на прекрасно укрепленную Панаму с 3000-тысячным гарнизоном. Панама служила перевалочной базой при транзите награбленных испанцами в Перу драгоценностей и золота инков.

Пираты захватили город, перебили защитников, разграбили и дотла сожгли город, из которого вывезли (по разным источникам) от 57 до 200 «мулов, нагруженных золотом, серебром, драгоценными камнями и разнообразными товарами стоимостью 6 млн крон», а также вывели «много пленных для продажи в рабство».

«При дележе награбленного среди флибустьеров начались споры. Воспользовавшись этим, Морган и несколько его доверенных лиц бросили остальных и ушли, прихватив с собой большую часть добычи» (А. Эксквемелин).

Когда Морган с добычей вернулся на Ямайку, его там уже ждал военный корабль для конвоирования в Лондон. Оказывается – еще в 1670 г. Испания уступила Англии Ямайку и подписала в Мадриде англо-испанский договор против флибустьерства, и теперь адмирала, как нарушителя его, уже не капера, а пирата, отправили, по чаянию многих, прямиком на виселицу. Губернатор Модифорд тоже ждал своей участи в Тауэре. (Перспективы у главы острова и главы воинства были незавидные – они оба знали о заключении Мадридского мира еще до похода на Панаму; по другой версии, губернатор послал к Моргану курьера с приказом об отмене экспедиции, но курьер опоздал к отплытию эскадры.) Положение было серьезное – сам испанский король Карл II настаивал на наказании виновных в разрушении Панамы. Его тезка английский король Карл II потребовал от Моргана отчитаться за ущерб, причиненный им испанцам.

Однако Генри не довелось ни дня провести за решеткой, при дворе у него нашлись покровители. Да и король был втайне доволен действиями своего подданного – еще бы, захватить контроль над всем Карибским морем!

В ожидании судебного процесса пират был выпущен на свободу под честное слово (и под залог), был принят в лучших домах Лондона и стал «звездой», приводившей в восхищение дам света. В серьезном мужском обществе Генри слыл непререкаемым авторитетом и по праву считался выдающимся полководцем и мореплавателем. Когда началась Третья англо-голландская война (1672–1674), адмирала даже попросили написать меморандум о защите Ямайки.

В 1672 г. состоялся суд над Морганом, который историки окрестили «инсценировкой», а многие и вовсе предпочли его не заметить. Вменяемые в вину пирату десятки потопленных им кораблей и тысячи невинных жертв среди мирного населения списали на счет военных действий Англии против Испании. Свидетель обвинения – секретарь адмирала Д. Пик «показал под присягой, что шлюп с курьером с письмом губернатора прибыл к Моргану за три дня до начала штурма Панамы и, таким образом, Морган напал на город вовсе не по неведению, а совершенно сознательно». Адвокаты же обвиняемого с блеском доказали, что Морган о заключенном мире с Испанией ничего не знал. Ободренные этой вестью, присяжные под общие крики о героизме адмирала вынесли вердикт: «Виновность не доказана».

Джентльмену удачи и впрямь сопутствовала удача – король произвел пирата в рыцарское достоинство, после чего он тут же обернулся благопристойным сэром Генри.

В 1675 г., после трехлетнего «отпуска», Морган был отправлен обратно в столицу пиратов Порт-Рояль на Ямайку в должности вице-губернатора и главнокомандующего ее военно-морскими силами. Т. Модифорд также был выпущен на свободу и, как специалист, послан туда же главным судьей.

На острове Морган прославился борьбой с пиратством, то ли видимостью этой борьбы – мнения историков расходятся.

Умер сэр Генри в 1688 г. в своей постели – его прикончили не испанцы и правосудие, а собственное ожирение и пьянство.

В 1692 г. произошло землетрясение и цунами смыло могилу буканьера и, как говорят, несметные сокровища, зарытые вместе с ним.

В своей книге «Пираты Америки», изданной в Голландии в 1678 г. и тут же ставшей мировым бестселлером, переведенным на европейские языки, корабельный хирург Моргана А. Эксквемелин описал кровавые рейды адмирала.

Возмущенный наветом, оскорблением честного имени, Морган подал в 1885 г. в суд на автора и издателей. Адвокаты джентльмена опять же с блеском доказали, что Морган – честный и благородный слуга короля Англии, а Эксквемелин – лжец.

Суд постановил заплатить истцу 200 ф. ст. за моральный ущерб и обязал ответчиков изъять из следующих изданий книги «эту гнусную ложь». Тогда же, говорят, имя Генри было заменено в тексте на Джона, что не помешало сегодняшним потомкам адмирала из клана миллиардеров Морганов числить своим славным предком именно сэра Генри.

Дело о ядах

Одной из сторон абсолютистской власти французского «короля-солнца» Людовика XIV были расплодившиеся при самодержце интриганы и куртизанки, завоевавшие свое «место под солнцем» не только талантами, но и преступлениями.

Пытка водой маркизы де Бренвилье

Самым скандальным процессом правления Людовика XIV стало «дело о ядах» (1675–1682), бросившее тень на высший свет Франции и отравившее жизнь самому монарху. Король оказался бессилен перед злом, омывшим подножие трона. «По делу проходили одна принцесса, четыре герцогини, три герцога, две графини, три маркиза, одна виконтесса и множество дворян без титула. Покарать их означало нанести чудовищный удар по опоре монархии» (К. Новиков). Тем не менее за 7 лет арестовали около 400 отравителей, из которых большинство осудили. Был даже создан по королевскому указу специальный трибунал – Огненная палата («Палаты Арсенала», 1679–1682), занимавшийся исключительно делами об отравлениях. Изобличением и поимкой отравителей занимался добросовестный шеф парижской полиции Г.-Н. де ла Рейни. Тягостнее всего генерал-лейтенанту было затевать следствие против дам и господ из ближнего круга монарха и партий главных королевских чиновников. К тому же «чрезмерность совершенных преступлений гарантировала их от преследований», – сетовал г-н де ла Рейни.

Подковерная борьба между самым влиятельным вельможей при дворе Людовика XIV – министром финансов Ж.-Б. Кольбером, de facto главой правительства, и госсекретарем (военным министром) маркизом Ф.М. де Лувуа во многом спровоцировала и подогревала это дело. Де ла Рейни принадлежал партии Лувуа, а первым фигурантом дела о ядах стала маркиза Мари-Мадлен де Бренвилье из лагеря Кольбера.

Улики против де Бренвилье полиция получила еще за 3 года до суда над маркизой (1675–1676). В 1672 г. ее любовник, офицер кавалерии Г. де Сент-Круа, «химича» в своей домашней лаборатории, надышался ядовитыми испарениями и помер. У покойного изъяли шкатулку с бумагами и письмами де Бренвилье, а также флакончиками с жидкостями, которые шевалье презентовал своей возлюбленной для ее нужд. Среди бумаг находилась исповедь маркизы, в которой Мари-Мадлен признавалась во всех своих смертных грехах, в т. ч. в отравлении собственного отца, почтенного судьи г-на Д. д’Обре, и двух своих братьев, а также в покушении на жизнь сестры, родной дочери и мужа. Жидкости во флакончиках оказались ядами пролонгированного действия. Не сумев заполучить шкатулку, маркиза скрылась за границей, а полиция довольствовалась арестом пособников ее злодеяний.

Де Бренвилье 3 года мыкалась за кордоном, пока ее не нашли и не привезли в Париж. Де ла Рейни тем временем выяснил, что де Сент-Круа профессионально занимался изготовлением и торговлей «итальянскими ядами» на основе мышьяка. Этими ядами маркиза и отравила своих родичей, предварительно опробовав их эффективность на своих слугах и убогих пациентах больницы. Распутница прибегла к помощи нескольких любовников, и те в течение 3–8 месяцев подсыпали отраву несчастным в еду. Убийства вполне можно было назвать «идеальными», т. к. врачи, вскрывая трупы, ни разу не обнаружили следов отравления. Все свои злодеяния изуверка творила ради наживы, желая остаться единственной преемницей отцовского наследства. Непонятно только, зачем она пыталась убить дочь. Неужели только за то, что она ее считала «дурой»? Нет, де Бренвилье не была сумасшедшей или маньячкой, а вполне нормальной дочерью своего времени. Тогда многие священники приходили в ужас от исповедей мирян, моривших своих родственников, как тараканов. Полиция раскрутила одного из слуг маркизы – камердинера Лашоссе. После полученных от него сведений о злодеяниях хозяйки соучастника колесовали.

Когда отравительница предстала перед верховным судом парижского парламента, улики против нее были неопровержимыми. Король предоставил суду карт-бланш – осуществить правосудие «независимо от звания».

Два с половиной месяца (29 апреля – 16 июля 1976 г.) де Бренвилье отрицала обвинения, но затем, убоявшись Страшного суда и не менее страшных пыток на земле, призналась в содеянном – убийствах и попытке суицида.

17 июля маркизу пытали «питьем». Хотя де Бренвилье на суде заявила: «Половина тех, кого я знаю, – людей знатных, – занята тем же, что и я… Я потяну их за собой, если решу заговорить» (И. Д. Гадаскина, Н. А. Толоконцев), но никаких имен не назвала.

После публичного покаяния перед главным порталом собора Парижской богоматери маркиза взошла на эшафот на Гревской площади. Первой красавице двора отрубили голову, труп сожгли, а прах развеяли.

Общество, в котором счастье многих его членов строилось на обретаемом наследстве, было повержено в шок и всеобщий страх вместо христианской любви получить от ближнего яд. Никогда, наверное, семейные узы не были так пропитаны ядом подозрения, как в эпоху правления Людовика XIV. К ужасу обывателей и элиты, после казни маркизы число отравлений не пошло на убыль, а только возросло. Как оказалось, де Бренвилье подала многим знатным дамам пример, как надо обращаться с немилым сердцу муженьком или папашей. Столица наполнилась гадалками, знахарями, алхимиками, чуть ли не открыто рекламировавшими «эликсир наследства». Вынужденный вмешаться в ситуацию, монарх повелел шефу полиции разобраться с торговцами ядом.

В 1677–1678 гг. «де ла Рейни удалось вскрыть настоящее оккультное подполье, завязанное в своей деятельности на интригах и семейных тайнах высшего света». Ключевой фигурой обвинения стала разжившаяся на своем ремесле гадалка-отравительница Катрин Монвуазен (ла вуазен – «соседка»), торговка ядами и главная посредница в этой торговле. «Соседушка» имела обширную сеть клиентов, включая жен версальских придворных – «мадам де Вивон (золовки мадам де Монтеспан, недавней официальной фаворитки короля), графини Суассонской (племянницы покойного кардинала Мазарини), ее сестры герцогини Бульонской и даже маршала Люксембурга». Обвиняемой были названы «мадам де Пулайон, жены некоторых судей, а также графиня Рурская, виконтесса де Полиньяк… И даже Расин, имя которого упоминается в связи с таинственной смертью его любовницы Дю Парк» (Ф. Поттешер). Одним и тем же клиентам благодетельница сначала предсказывала смерть их богатых родственников, а затем – для верности сказанного – продавала им яд.

«Под пытками Монвуазен оговорила многих. В вину ей вменялись страшные преступления, включая убийство младенцев во время черных месс, которые творил ее соучастник, аббат Гибур. Подразумевалось, что заказчицей преступлений являлась мадам Монтеспан, стремившаяся извести своих соперниц и вернуть себе милость короля». Обвинение Ф.-А. Монтеспан – фаворитки Людовика XIV, от которой он имел 7 внебрачных детей, положило начало конца этому делу – король вовсе не собирался отдавать маркизу под суд. Он уже был не рад, что заварил эту кашу и сделал процесс публичным.

Историки свидетельствуют, что высшее общество было не просто напугано, но и раздражено деятельностью Огненной палаты и особенно шефа полиции де ла Рейни. Еще бы – палата оказалась чрезвычайно эффективным средством по борьбе с преступностью. «За три года было проведено 210 сессий, вызвано на допрос 319 человек, из них 218 было арестовано, так как в той или иной степени они были связаны с алхимией, колдовством, черной магией, отравлением, 34 человека было казнено публично» (И. Гадаскина).

В феврале 1680 г. Монвуазен была сожжена на костре на Гревской площади; за этим последовало еще 33 смертных приговора, как правило, уличным торговцам ядами. Часть титулованных отравителей успела покинуть Францию. Маршал Ф. Люксембург сам явился в суд и был оправдан. Графине Суассонской (Олимпия Манчини), бывшей фаворитке монарха, подозреваемой в намерении отравить Луизу де Лавальер, любовницу короля, Людовик XIV предложил покинуть Францию. Мадам Монтеспан, как некоронованную королеву Франции, хоть и в отставке, государь пощадил.

Другие знатные подсудимые были подвергнуты опале, но, как правило, недолгой – больше для острастки. Главных свидетелей выслали из страны либо заточили в крепостях подальше от Парижа; алхимиков и колдунов посадили в тюрьмы до конца их дней. По приказу монарха, а также стараниями Кольбера, чьи сторонники в основном и были скомпрометированы, распустили Огненную палату, в которой заправляли люди Лувуа, а само дело замяли.

После смерти в 1709 г. де ла Рейни Людовик XIV «лично сжег в камине секретные документы, хранившие компромат на половину французской аристократии».

Охота на салемских ведьм

Борьба с ведовством была в свое время вполне достойным занятием, и тираж главного ее руководства – «Молота ведьм» в XV–XVII вв. сравнялся с тиражом Библии. В Европе той поры на ведьм списывали все природные катаклизмы, социальные бедствия, а также личные неприятности, за что тысячи несчастных женщин (мужчин и даже младенцев) горели на кострах или болтались в виселицах.

Суд над салемскими ведьмами. Рисунок 1876 г.

Главным пунктом обвинения была сознательная связь ведьмы с дьяволом. Подразумевалось, что обвиняемые за особые дары или сведения заключили договор с силами зла, продали им душу и отреклись от Господа. Судили же ведьм за конкретный «вред людям и их имуществу посредством сверхъестественных сил». Под «вредом» понималось все: от простуды до неурожая ржи.

Освоив Америку, колонисты из Англии захватили с собой свои верования и суеверия. Для пуритан колдовство было одинаково противным по обе стороны океана, хотя по сравнению с Англией судов против ведьм в Новом Свете было меньше. Но все же случались. Самым громким стал процесс 1692 г. в Салеме (штат Массачусетс).

В 1641 г. в штате была установлена смертная казнь за колдовство. В 1688 г. в Бостоне прошел процесс против ведьм, когда по обвинению в околдовании детей своего хозяина была осуждена и повешена ирландская прачка Г. Гловер. По результатам следствия преподобный К. Матер выпустил книгу о колдовстве, где описал признаки околдования. Фолиант стал бестселлером, поразившим умы читателей и особенно юных читательниц штата.

В том же году в Салем по приглашению богатого фермера, представителя влиятельного клана, Дж. Патнэма, пожаловал новый пастырь С. Паррис с семейством. С ним приехала и его рабыня Титуба, родом с Барбадоса.

В январе 1692 г. 11-летняя племянница Парриса Эбигайль и 9-летняя дочь Элизабет стали вдруг прятаться под столом, корчиться от боли, жаловаться на жар. «Когда Паррис пытался читать проповедь, они затыкали уши». Вскоре эти странности перекинулись на их подружек, в т. ч. 11-летнюю Анну Патнэм. Симптомы у девочек были, как в книге К. Матера. Позвали доктора. Тот, выслушав, как пациенток «щиплют духи», а в небе летают ведьмы, поставил «диагноз»: «пострадали от колдовства». Соседка посоветовала Титубе для «очищения» детей испечь «ведьмин пирог» из ржаной муки и мочи девочек и скормить его собаке, «фамильяру дьявола». Паства усиленно допытывалась от девочек о причине их болезни. Элизабет обвинила в колдовстве Титубу, раскрывшую детям тайны магических обрядов Барбадоса. Подружки обвинили нищенку С. Гуд и соседку вдову Сару Осборн, вовлеченную в судебный спор с Патнэмами и по болезни не посещавшую церковь.

Патнэм подал жалобы в магистратуру. Женщин арестовали, осмотрели, нет ли у них на теле «ведьминых сосцов» – родинок и бородавок, посредством которых питались демоны. К россказням девочек присовокупили свои домыслы взрослые, так что вскоре в «свидетели» записалась вся деревня.

После допросов Титуба признала, что занималась колдовством, летала по воздуху на метлах и т. д. Девочки продолжали подогревать общий настрой, сообщая о наскоках на них духов обвиняемых женщин.

Дальше пошла цепная реакция обвинений. В тюрьму заключили даже 4-летнюю дочь С. Гуд, продержали ее там 8 месяцев и выпустили только после казни матери. Среди обвиняемых были также жители ближайших городов Топсфелда, Бостона и Андовера.

В апреле одна из «околдованных» девочек призналась, что она лгала вместе со своими подружками: поздно – «процесс пошел». Не помог и эпизод, когда одна из наветчиц обвинила влиятельного человека, указав в суде на него. Ее тут же одернули, и она «сказала, что созорничала». Последовали новые обвинения. Анна Патнэм свалила на бывшего пастора Салема Дж. Бэрроуза вину за неудачные кампании против индейцев и назвала его главой ведьмовского сообщества. 32 жителя требовали освободить пастора, но их заявления проигнорировали. Семейка же Патнэмов только подогревала всеобщую озабоченность, поскольку в тюрьму попали все, с кем они хотели разделаться. В т. ч. и Бэрроуз, с которым Патнэмы находились в состоянии вражды.

В мае в тюрьме умерла С. Осборн. В это же время из Англии вернулся губернатор штата Фиппс. Сформировав особый суд для заслушивания и принятия решения по салемскому делу, он назначил семь судей, один из которых, вице-губернатор У. Стаутон, был убежденным охотником за ведьмами, а еще трое – друзья К. Матера – апологетами т. н. «призрачных (спектральных) доказательств», пропагандируемых Матером и вытекающих из показаний девочек. Судьи сами осмотрели заключенных и нашли у них «ведьмины сосцы».

Допрос велся по шаблону. Обвиняемым без конца задавали одни и те же вопросы – являются ли они ведьмами и общались ли они с сатаной. Вопросы «подкреплялись» пытками.

10 июня открылся счет жертвам судилища. Первой отправили на виселицу 60-летнюю Б. Бишоп, дух которой якобы особо досаждал девочкам.

К. Матер, следивший за процессом, спохватился и призвал судей отказаться от использования «спектральных доказательств», но его не послушали. С конца июня приговоры приобрели массовый характер, а в июле начались казни осужденных. Была повешена «образцово-показательная прихожанка» Р. Нерс. Присяжные оправдали ее, но председатель суда Стаутон (не имевший юридического образования) вынудил их принять обвинительный вердикт.

Фантазии начетчиц возрастали. Был арестован, осужден и казнен трактирщик Д. Проктор, – за то, что критиковал судей. Анна Патнэм и Эбигайль заявили, что «духи сообщили им, что Проктор – серийный убийца».

Перед виселицей Бэрроуз, не признавший себя виновным в колдовстве, без запинки прочитал «Отче наш». Тогда считалось, что колдуны не способны прочитать молитву без запинки. Но пастора не оправдали – в Салеме, видно, и впрямь хозяйничал дьявол. После казни пастора некоторые обвинители Бэрроуза отреклись от своих показаний.

«С петлей на шее С. Гуд обратилась к священнику Н. Ноесу, вовлеченному в судебный процесс, со словами: “Ты – лжец. Я не бо́льшая ведьма, чем ты – колдун. Отбери у меня жизнь – и Господь напоит тебя кровью”. Слова оказались пророческими: через 25 лет Ноес, пораженный кровоизлиянием в мозг, умер, захлебнувшись собственной кровью».

Казни продолжались до конца сентября. 80-летнего Ж. Кори истязали процедурой «peine forte ex dure» – на грудь, прикрытую доской, клали камни, чтобы «выдавить» из него признание его вины. Старик два дня молча сносил пытку, пока не скончался, ибо любое слово, излетевшее из его уст, привело бы к конфискации фермы. А так она осталась семье.

Титубу, как всякую вещь, убивать было не выгодно, ее освободили и продали новому хозяину.

Всего за время Салемского процесса из 200 человек, попавших в тюрьму, 19 были повешены, 1 – задавлен камнями, 4 – умерли в застенках. Убили двух собак – «фамильяров».

В октябре у некоторых священников и губернатора возобладал здравый смысл. Были публично раскритикованы «спектральные доказательства» К. Матера. Фиппс запретил продолжение арестов и приказал отпустить 28 из 33 обвиняемых по этим «призрачным» свидетельствам, а также отменил еще не исполненные постановления суда. Сопротивлявшийся этому решению судья Стаутон ушел в отставку, из которой он через какое-то время вернулся в кресло губернатора штата Массачусетс.

В мае 1693 г. Фиппс помиловал оставшихся в тюрьме.

14 января 1697 г., когда отмечался день скорби по погибшим, несколько судей и присяжных публично признали свою вину и ошибку. С. Паррис, обвинив их в произошедшей ошибке, покинул Салем.

В 1702 г. суд признал решения 1692 г. незаконными.

В 1706 г. Анна Патнэм принесла публичные извинения, заявив, что «сама была обманута сатаной и предъявляла обвинения не из злого умысла».

В 1711 г. были восстановлены гражданские права и доброе имя погибших, их родственникам была выплачена компенсация в 600 фунтов.

В 1752 г. поселок Салем был переименован в Дэнверс.

В 1957 г. Содружество Массачусетса отменило приговоры всем осужденным во время этих процессов.

В 1992 г. был установлен мемориал жертвам охоты на ведьм в Салеме.

Искать причины этой трагедии и тревожить прах убиенных не станем. Лишь прибегнем к гипотезе Ч. Апхэма, выдвинутой им в 1867 г. и позднее оспоренной – о том, что «пострадавшие девочки» находились в сговоре со взрослыми и намеренно лгали.

XVIII век

Принести наследника в жертву

В человеческой истории царских династий было много, но редко какой наследник великого царя обладал созидательной мощью родителя. Гораздо чаще он, взойдя на престол, разменивал свою власть на мишуру, интриги и на то, чтобы уничтожить дела отца. Хотя случалось, что государь не допускал этого и приносил наследника в жертву, как поступил со своим старшим сыном царевичем Алексеем Петровичем (1690–1718) русский царь Петр I Великий (1672–1725).

Сын Петра от его первой жены Евдокии Лопухиной для приверженцев патриархального московского самодержавия был последней надеждой на возвращение России к «старым добрым временам», и они, кто сознательно, кто бессознательно, взращивали наследника в духе неприятия Петровских реформ. У царя было много проблем, помимо семейных, но когда осенью 1715 г. родились сразу два Петра – у царевича Алексея от кронпринцессы Шарлотты Брауншвейгской и у самого Петра от царицы Екатерины Алексеевны, государь поневоле задумался над возможностью в будущем династического кризиса в стране. Многие историки именно в этом усматривают истоки вспыхнувшей царской немилости к Алексею, родившемуся от нелюбимой Евдокии. Нельзя исключать также интриг царицы Екатерины Алексеевны и ее бывшего любовника А. Д. Меншикова, весьма озабоченных в ту пору своим будущим. Историки толкуют, что «царевич пал жертвой интриг в ближайшем окружении Петра I, связанных с борьбой за престолонаследие».

Недовольный скверными успехами Алексея в усвоении обязательных для наследника престола знаний, его сыновним непослушанием и вялым характером, Петр I не раз ставил вопрос ребром – или царевич одумается и переменится, или он его лишит наследства. Целый год по этому вопросу между отцом и сыном шла переписка. Петр настаивал, чтобы Алексей переменился, но сыну было легче пойти в монахи.

В конце 1716 г. Петр I прислал сыну из Копенгагена, где он был по делам войны и мира, ультиматум: или постричься, или тут же отправиться к нему. Алексей объявил, что едет, но, поддавшись уговорам сторонников, подался в Австрию, к императору Священной Римской империи германской нации Карлу VI и его супруге, своей свояченице Елизавете.

Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе. Художник Н. Н. Ге. 1871 г.

В это время Петр слег на полтора месяца с приступом лихорадки. Узнав о тяжелом состоянии отца, Алексей вел в Вене сепаратные переговоры с европейскими правителями, надеясь получить от них в случае смерти государя военную помощь для завоевания русского престола.

Поправившись, Петр I велел графу П. А. Толстому разыскать исчезнувшего из России Алексея и доставить к нему. Посланник нашел наследника и обманом, посулами, подкрепленными царским письмом, в котором Петр обещал простить сына, если тот вернется домой, склонил царевича к возвращению в Москву.

3 февраля 1718 г. Петр принял сына в Кремле в окружении духовных и светских сановников. На гневные упреки царя в тайном бегстве и преступной деятельности за границей Алексей повалился отцу в ноги и просил простить его и даровать жизнь, а от наследства отказывался. Тут же был зачитан манифест о лишении Алексея прав наследства на русский престол, которые переходили на Петра, после чего царь сказал: «Прощаю, а наследия лишаю».

Но на другой день начался «Московский розыск» по делу царевича Алексея. Царевичу выдали «вопросные пункты», на которые он должен был письменно назвать все свои проступки и лиц, посоветовавших ему бежать к Карлу VI. Всех, кого Алексей помянул в показаниях, – родственников, слуг, учителей, товарищей, – тут же взяли под стражу, доставили в Преображенский приказ и предали «роспросу с пристрастием», т. е. пыткам. Одновременно был начат «Суздальский розыск» против матери Алексея, бывшей царицы Евдокии, и ее монастырского окружения якобы по нарушению монашеского обета. Евдокию допросили и сослали в Староладожский женский монастырь. В Шлиссельбург заточили и сестру царя – Марию Алексеевну.

15—17 марта в Москве прошли публичные казни приговоренных по «московскому» и «суздальскому» делам.

После этого царевича и некоторых его сторонников доставили в Петербург для продолжения розыска.

В апреле царь тайно допросил любовницу Алексея – крепостную Ефросинью Федорову, бывшую вместе с царевичем в бегах, после чего та дала показание: «Царевич писал не раз цезарю жалобы на отца, писал письма к русским архиереям, с тем, чтобы эти письма подметывать в народе, постоянно жаловался на родителя, очень прилежно желал наследства, изъявлял радость, когда читал в курантах, что брат его, Петр Петрович, болен… Говорил: “Я когда стану царем, то всех старых переведу, а новых наберу себе по своей воле… Петербург будет простым городом; я кораблей держать не стану и войны ни с кем вести не буду; буду довольствоваться старым владением”».

12 мая на очной ставке с Ефросиньей Алексей начал было отпираться от ее показаний, но после «тайной пытки» оговорил себя и еще многих государственных людей.

Полагают, что показания любовницы погубили Алексея, т. к. после них Петр I убедился в том, что «сын не просто нерадивый ослушник, а непримиримый враг». Себе же этими показаниями Ефросинья купила свободу. Позднее ее выдали замуж «с приданым».

13 июня Петр приказал созвать Верховный суд из духовных иерархов и 127 светских сановников и призвал судей судить нелицеприятно, не обращая внимания на то, что речь шла о царском сыне.

14 июня Алексея посадили в Трубецкой раскат Петропавловской крепости, где в присутствии царя подвергли неоднократным судебным допросам, очным ставкам, пыткам на дыбе и жестокому бичеванию, от которого пытаемые часто умирали. Следствию нужно было, чтобы царевич публично подтвердил показания Ефросиньи, признался в своих преступлениях и покаялся.

22 июня Алексей написал последнее показание, как считают, совпавшее с тем, что от него требовали: в очередной раз оговорил церковных служителей, светских чиновников и Карла VI, якобы обещавшего ему вооруженную помощь для занятия русского престола. «И ежели б до того дошло и цесарь бы начал то производить в дело, как мне обещал, и вооруженной рукою доставить меня короны Российской, то я б тогда, не жалея ничего, доступал наследства… А войска его, которые бы мне он дал в помощь, чем бы доступать короны Российской, взял бы я на свое иждивение, и одним словом сказать, ничего бы не жалел, только бы исполнить в том свою волю».

Признав Алексея Петровича виновным в государственной измене, суд 24 июня вынес ему смертный приговор. При этом «духовенство дало уклончивый, но замечательно мудрый приговор. Выписав разные места из Священного Писания об обязанностях детей повиноваться родителям, оно предоставило на волю государя действовать или по Ветхому, или по Новому Завету: хочет руководствоваться Ветхим Заветом – может казнить сына, а если хочет предпочесть учение Нового Завета – может простить его, по образцу, указанному в евангельской притче о блудном сыне, и в поступке самого Спасителя с женою прелюбодейницею. “Сердце царево в руце Божией есть; да изберет тую часть, амо же рука Божия того преклоняет!” Так сказано было в конце приговора духовных. Светский суд не сохранил своего достоинства в равной степени, в какой сохранило его духовенство» (Н. И. Костомаров). Все светские судьи, кроме фельдмаршала графа Б. П. Шереметева, подписали смертный приговор.

26 июня «по полуночи в 8-м часу… учинен был застенок» в присутствии царя и 9 царских вельмож (А. Д. Меншикова, Я. Ф. Долгорукова, П. Д. Толстого и др.), после которого «по полудни в 6-м часу… царевич Алексей Петрович преставился».

Причина его смерти до сих пор достоверно не установлена. Согласно официальной версии, Алексей скончался от апоплексического удара. Указывают также на смерть вследствие пытки, на его убийство (удушение) по приказу царя и т. п.

Траур объявлен не был, что породило в обществе всякие слухи, но 30 июня состоялись торжественные похороны царевича в крепостном Петропавловском соборе рядом с его супругой Шарлоттой в присутствии отца. Посмертная реабилитация Алексея Петровича произошла во время царствования его сына Петра II (1715–1730).

Казни по делу царевича продолжались еще несколько месяцев.

P.S.I «Судьба главных участников расправы с царевичем Алексеем Петровичем была плачевна: они не получили из этого ожидаемой выгоды. Петр I, так озабоченный выбором достойного преемника, которому мог бы без опасения вручить созданную им Империю, сраженный болезнью, не смог даже слабым жестом указать наследника» (М. Р. Рыженков).

P.S.II «Царевич Алексей… метко предсказал скорое наступление бабьего царства и предчувствовал грядущее господство на Руси немцев. Насильственное устранение его от престола более всего принесло пользу сим последним, а для русского народа отнюдь не было благодеянием» (Д. И. Иловайский).

Где правда, а где ложь?

Наиболее ревностные историки европейского еврейства призывают признать суд над Иосифом Зюссом отправной точкой холокоста – массового преследования и уничтожения представителей различных этнических и социальных групп нацистами гитлеровской Германии. В национальном сообществе и особенно в Израиле Зюсс признан жертвой вопиющей несправедливости и ненависти толпы к народу несчастных тружеников, каждодневно боровшихся за выживание там, где прочие народы лишь процветали и обогащались. Об этом поведал миру в своем романе «Еврей Зюсс» классик еврейской немецкоязычной литературы Лион Фейхтвангер.

Для немецких же бюргеров Зюсс вошел в историю как грабитель и кровопийца, разорявший, насиловавший и губивший местное население, пользуясь глупостью и жадностью герцога Вюртембергского Карла I Александра – родного прадедушки российских императоров Александра I и Николая I. Об этом рассказал скандальный фильм нацистской Германии «Еврей Зюсс» – псевдоэкранизация романа Фейхтвангера.

Подлинная история тех событий такова.

При рождении Карл Александр не имел никаких прав на какой-либо престол, а семья его была довольно бедной. С 13-ти лет молодой человек делал скромную военную карьеру в австрийской армии, причем впервые женился лишь перешагнув 50-летний рубеж. В 1731 г. внезапно умер единственный наследник герцога Вюртембергского престарелого Эберхарда IV Людвига, а тот неожиданно объявил новым наследником своего двоюродного брата – Карла Александра. При этом стесненное финансовое положение последнего вроде бы не изменилось.

Казнь Зюсса перед воротами Штутгарта. Гравюра конца XIX в.

Однако едва Карл Александр стал наследником герцогского престола, доброжелатели представили ему хорошего малого – военного и придворного агента курфюрста Пфальцского по имени Иосиф Зюсс-Оппенгеймер (в немецком народе он более известен под презрительной кличкой Еврей Зюсс), который был готов финансировать Карла из расчета на будущее. Интерес его можно понять: со времен Тридцатилетней войны Вюртемберг являлся лютеранским государством, а Мартин Лютер, потерпев неудачу в христианизации иудеев, еще в XVI в. призвал своих последователей изгнать евреев из мест проживания лютеран. Теперь Зюсс получил возможность овладеть богатствами незатронутого еврейским капиталом Вюртенберга.

Надо сказать, что Иосиф был сыном бродячего актера. Отец его рано умер, и воспитывал мальчика его дядя, человек с большими связями среди еврейских банкиров, ростовщиков и торговцев. Молодой Зюсс оказался человеком с деловой хваткой: достигнув совершеннолетия, он по протекции дяди сразу был принят в больших торговых домах во Франкфурте-на-Майне, Амстердаме, Праге и в Вене. Оттуда дельцу был прямой путь ко дворам курфюрста Пфальцского и герцога Гессенского. Но самые теплые места там уже были заняты его единокровцами. И вот теперь открылась великолепная перспектива при вюртембергском дворе.

Карлу Александру понравилось получать любые деньги и драгоценности по его прихоти, и когда в 1733 г. скончался Эберхард IV Людвиг, новый герцог привез в столицу государства Штутгарт своего финансиста, проча ему пост премьер-министра. Лютеранский ландтаг герцогства воспротивился такому возвышению еврея, и Зюсс предпочел стать теневым правителем страны. При этом на важнейшие государственные посты были назначены его креатуры, среди которых не оказалось ни одного еврея – дабы не вызывать недовольства населения.

С этого времени начинается раскол мнений историков. Юдофилы настаивают на том, что Карлу I Александру вдруг захотелось шикарной праздной жизни, а отвечавший за финансы Зюсс вынужден был повышать налоги, причем он оказался весьма изобретательным в их придумывании. Юдофобы же утверждают, что Зюсс тайно наводнил Вюртемберг еврейскими дельцами, по совету которых и гнобил немцев непосильным налоговым бременем. Якобы именно по их совету фаворит в кратчайшие сроки отчеканил на 11 млн неполноценной монеты, учредил соляную, винную и табачную монополии, начал официальную и публичную торговлю привилегиями и должностями.

Далее произошли события, покрытые неразрешимой тайной. Юдофилы утверждают, будто Карл I Александр был рьяным католиком и задумал ввести в герцогстве католическую веру, одновременно запретив лютеранство. Зюсс, опасавшийся народного восстания, был категорически против и отговаривал Карла, но неудачно. Поскольку Зюсс отказывался и далее повышать налоги, Карл пригрозил ему изгнанием. Фаворит тайно предупредил о замыслах господина ландтаг и подал в отставку. Огорченный герцог пригласил Зюсса на праздник в Людвигсбург, назначенный на 12 марта 1737 г., тогда же он намеревался осуществить и военный переворот. Однако в самый разгар веселья Карл I Александр внезапно умер от сердечного приступа. Благородный Зюсс поспешил с печальной вестью в Штутгарт к герцогине, где и был арестован отрядом националистов. Одновременно похватали всех евреев, проживавших в герцогстве.

Юдофобы утверждают, что Зюсс и его ближнее окружение уговорили долго сопротивлявшегося Карла I Александра разогнать ландтаг и ввести в Вюртемберге абсолютную монархию. Для этого в других немецких государствах на деньги еврейских банкиров был подготовлен большой отряд наемников. Наемники уже приближались к границе герцогства, когда пришло известие, что Карл I Александр внезапно умер – сердце его не вынесло тревожного ожидания. Зюсс попытался бежать, однако был перехвачен погоней и арестован.

Началось следствие, которое вела комиссия под председательством тайного советника Гайсберга. Длилось оно более полугода. Под пытками бывший фаворит сознался во всех предъявленных ему обвинениях, но были предъявлены и многочисленные вещественные доказательства. Главная проблема для суда состояла в том, что обвиняемый был лишь тайным консультантом, т. е. окончательное решение по любому вопросу было за герцогом, а Зюсс только советовал.

Состоялся суд. Преступника обвинили в государственной измене, в выпуске низкопробной монеты, в ростовщичестве под непомерные проценты, в порочащих связях с придворными дамами-христианками и в изнасиловании 14-летней девственницы. По совокупности доказательств Зюсса приговорили к смерти, пообещав смягчить кару, если он перейдет в христианство. Осужденный отказался менять веру, заявив, что предпочитает умереть в родной вере.

Еврейская община Германии обратилась к вюртембергскому принцу-регенту Карлу-Рудольфу с предложением выкупить Зюсса за 500 тыс. золотых дублонов, но в помиловании было отказано.

Казнь состоялась 4 февраля 1738 г. Накануне осужденного в одеяниях «тайного финансового советника» выставили в железной клетке напоказ народу, и он был подвергнут всеобщему глумлению. Останки повешенного не снимали в течение 6 лет в назидание евреям, вздумавшим поселиться в Вюртемберге. Впрочем, с этого времени евреям вновь было строжайше запрещено проживать в городах герцогства и заниматься ростовщичеством.

С 15 октября 1998 г., в ознаменование 300-летия со дня его рождения, площадь в центре Штутгарта названа именем Иосифа Зюсс-Оппенгеймера. На стене одного из домов висит табличка с пояснением «Вюртембергский тайный финансовый советник, убитый как еврейская жертва юстиции».

Где правда, а где ложь, читатель может судить сам – как по прямым, так и по косвенным фактам, здесь приведенным.

Ожерелье королевы

Дело об ожерелье французской королевы Марии-Антуанетты, супруги Людовика XVI, явило миру, сколь разителен был контраст и сколь ужасна была бездна между аристократией и чернью, – недаром Гёте назвал его «прелюдией к революции».

Клеймение графини де ла Мотт каленым железом знаком воровки – V. Гравюра XIX в.

Но начнем с Людовика XV, который в 1772 г. загорелся желанием подарить своей новой фаворитке М. Ж. Дюбарри, бывшей проститутке, бриллиантовое ожерелье стоимостью в пару годовых бюджетов небольшой европейской страны. Придворные ювелиры Бёмер и Бассанж набрали кредитов и за 2 года создали «чудо-ожерелье», составленное из 629 бриллиантов чистейшей воды. Но тут монарх неожиданно покинул бренную землю, оставив неутешную любимицу без презента, а ювелиров с носом.

Наследник с супругой, хоть и любившие безделушки (но не такой ценой – 1,8 млн ливров), полюбовались ожерельем и оставили его изготовителям. Король при этом изрек, что лучше приобрести несколько военных кораблей, а супруга согласилась: да, несколько громоздко.

Фирма «Бёмер и Бассанж» 7 лет тщетно искала покупателей. В 1781 г. ювелиры вторично предложили ожерелье королевской чете. Король из-за прорех в казне отказался.

Еще через 4 года Мария-Антуанетта сама обратилась к ювелирам, вернее, от ее имени – сначала ее наперсница графиня Жанна де ла Мотт, а затем кардинал герцог Луи де Роган, сообщившие, что королева намерена купить (втайне от короля) ожерелье в рассрочку – 4 платежа в течение 2 лет. Роган, сбив цену на 200 тыс. ливров, вручил торговцам заемные письма на различные сроки, скрепленные подписью монархини, внес аванс и получил драгоценное изделие на руки.

Когда пришла пора очередного транша, ювелирам неожиданно отказали в выплате. Они срочно письменно обратились за разъяснениями к Марии-Антуанетте, и вдруг выяснилось, что королева ни сном ни духом не знала о сделке. Назначенное следствие в короткий срок выяснило, что поручительство королевы – липовое, а само ожерелье исчезло.

Следствие установило, что нити интриги ведут к семейке самозваных графов де ла Мотт. Г-жа де ла Мотт, убедив своего любовника Рогана в том, что она близкая подруга Марии-Антуанетты, поведала ему о желании королевы тайно встретиться с ним. Кардинал, давно уже искавший покровительства государыни, полетел на встречу, которую Жанна устроила поздним вечером 29 января 1785 г. на террасе Версальского парка. Для этого рандеву де ла Мотт наняла за 1000 экю авантюристку, внешне похожую на королеву – модистку (или проститутку) Николь Леге, жившую под фамилией Олива.

Роган встретился с Николь и в эйфории аудиенции не распознал маскарад, приложился к ручке «государыни» и, толком не поговорив (появились посторонние), счастливый, отбыл домой. После свидания де ла Мотт предложила Рогану роль маклера. Герцог с восторгом согласился. Жанна вручила Луи гарантийные письма, подделанные еще одним ее любовником – неким Рето де Вилетой.

Дальнейшее известно – получив футляр с ожерельем от ювелиров, Роган принес его в дом де ла Мотт, где должен был вручить королеве. Но поскольку, со слов Жанны, Мария-Антуанетта в тот вечер не могла отлучиться из своих покоев, герцог отдал ожерелье любовнице. Граф де ла Мотт разделал ожерелье и укатил в Лондон сбывать бриллианты, а графиня почему-то осталась веселиться в Париже.

Это первая, основная, версия. Вторая – королева сама организовала интригу, ходила на встречу с Роганом, составила письма и получила от Жанны ожерелье. Подтверждением этому стало обнаруженное в Тюильри (королевская резиденция) в 1871 г. украшение, опознанное как «ожерелье королевы». Есть и другие объяснения.

История, связанная с ожерельем королевы, ныне «воспринимается как головоломный криминальный роман. С точки зрения чисто следственной она представляет собой одну из самых сложных детективных загадок прошлого… рождающую весьма противоречивые комментарии» (Ю. M. Каграманов).

Но вернемся в XVIII в. к основной версии. В августе 1785 г. де Рогана и де ла Мотт по обвинению «в мошенничестве и присвоении себе ожерелья под видом мнимой покупки его для королевы» взяли под стражу.

На предварительном следствии Роган утверждал, что всего лишь выполнил волю королевы, передав ювелирам поручительство, а Марии-Антуанетте – украшение. Жанна вообще отвергла всякие обвинения, свалив вину за случившееся на практиковавшего в те дни в Париже графа Калиостро. По словам авантюристки выходило, что маг, вылечивший кардинала от хронической астмы, имел на него безраздельное влияние (что было абсолютной правдой). И что он, пользуясь этим, обманул-де Рогана и ее, такую доверчивую, организовал всю эту аферу, состряпал подложные письма, а все бриллианты забрал себе. Калиостро тоже арестовали. 5 сентября король передал расследование дела в парижский парламент.

На суде, который длился 9 месяцев, было установлено, что Калиостро, прибывший в Париж уже после совершения сделки с ожерельем, не виновен, а де Роган стал жертвой обмана мошенницы де ла Мотт. Общественность столицы, разглядев в кардинале жертву королевской власти, всячески радела за него, чем крайне раздражала монарха.

31 мая 1786 г. парижский парламент вынес оправдательный приговор графу Калиостро, мадмуазель Н. Лаге и герцогу де Рогану. После освобождения Рогана Людовик XVI сослал его пожизненно в аббатство подальше от Парижа. Подделавшего поручительство королевы Р. де Вильету выслали из Франции. И только графиню де ла Мотт приговорили к телесному наказанию, клеймению и заключению в тюрьме для проституток. Ее супруг отделался заочным осуждением к пожизненному сроку с отбыванием на галерах.

Графиню на следующий день бичевали и заклеймили каленым железом знаком воровки – «V». Вскоре в одной из лондонских газет появилась заметка ее мужа, в которой тот грозился опубликовать некие письма, которые расскажут «всю правду» о деле с ожерельем. Говорят, эти письма, якобы написанные королевой, выкупили у шантажиста за 4 тыс. луидоров.

В 1787 г. влиятельные лица организовали де ла Мотт побег из тюрьмы. Вскоре графиня оказалась в Лондоне и под чужим именем опубликовала «Оправдательную записку», в которой поведала, что называется из первых уст, о неоднократных встречах Рогана с королевой. Прибывшие из Парижа посланники скупили большую часть тиража «Записки» и уничтожили его. В 1791 г. графиня де ла Мотт покончила жизнь самоубийством, хотя есть сведения, что ее видели в Петербурге под именем графини де Гаше, а потом в Крыму, где она, взяв «под свой контроль весь контрабандный промысел побережья» (А. Бабицкий), скончалась в 1826 г. Роган окончил свои дни в 1803 г. в парижской тюрьме.

За время суда Европа познакомилась со всеми деталями скандала, запущенного для самооправдания в «эфир» Марией-Антуанеттой, а французы лишний раз убедились, насколько далека и чужда им королевская власть. И хотя «на суде никто из обвиняемых не посмел упомянуть имя Марии-Антуанетты, ее репутации был нанесен непоправимый урон».

В 1792 г. конвент переиздал «Записку» де ла Мотт, а на следующий год в революционном трибунале общественный обвинитель Фукье-Тенвиль вознамерился выяснить у низложенной королевы о ее знакомстве с де ла Мотт. Мария-Антуанетта категорически заявила, что она «ее вообще никогда не видела».

В январе 1793 г. революционный суд приговорил Людовика XVI к гильотинированию, а спустя 9 месяцев его участь разделила и злосчастная королева. «Революция не стала решать детективную загадку с четырьмя фигурами. Она просто смешала фигуры и отбросила их прочь» (Ю. М. Каграманов).

Мошенник или святой?

Великий маг и шарлатан (неизвестно, чего в нем было больше), граф Алессандро Калиостро (Джузеппе Бальзамо) побывал во всех уголках Европы и всюду был запечатлен в эпистолах, пьесах, доносах и протоколах судов. Прожив недолгую жизнь (1743–1795), граф наполнил ее столькими событиями и историями, что невольно веришь и ему самому и его апологетам, будто он родился еще до Ноя и по сию пору находится среди нас.

Калиостро с женой были заключены в замке Святого Ангела в Риме

Суд инквизиции над Калиостро состоялся в Риме в 1789–1791 гг., во время Великой Французской революции, оказавшей сильнейшее влияние на исход этого процесса. Как всякая яркая личность, граф оказался в гуще событий – жалкой игрушкой в руках судьбы.

После зачтения смертного приговора граф вполне мог бы воскликнуть как Нерон: «Какой великий артист погибает!» Действительно, другого такого лицедея не было. Именно артистизм Калиостро заставил множество людей поверить во все, что он предлагал им, жаждавшим хлеба и зрелищ. Современники, от простонародья до монархов и великих поэтов – Шиллера и Гёте, верили в то, что граф «разговаривал с Александром Македонским, Юлием Цезарем, что собственными глазами видел пожар Рима при Нероне и распятие Христа», что он маг и астролог, алхимик и ясновидец, предсказатель и целитель, обладатель «эликсира бессмертия» и «философского камня», некромант и гипнотизер. И не только верили, но и были очевидцами и участниками его спектаклей; излечивались от неизлечимых болезней – хронической астмы, бесплодия и пр.; становились свидетелями синтеза золота и драгоценных камней. В Страсбурге, например, Калиостро, не раскрывая конвертов, читал запечатанные письма; для короля Франции Людовика XV убрал в крупном алмазе трещину; в России для князя Г. А. Потемкина увеличил втрое груду золотых монет (треть золота кудесник получил за труды); и т. д. Сбылись и все эпохальные предсказания пророка: были созваны Генеральные штаты, произошла Великая Французская революция, пала Бастилия, взошли на эшафот Людовик XVI и Мария-Антуанетта и т. д. А еще искусник читал мысли, бескорыстно лечил бедных и, как король, говорил о себе «мы»… Все дурное о графе Калиостро, что можно подытожить словом «авантюрист», вынесем за скобки. Ведь даже такие проницательные люди, как граф О.-Г. Мирабо, разводили руками: «Кто он, Калиостро, мошенник или святой?» Кто бы он ни был, он дитя своего века, не станем тревожить дух почившего.

Причиной, приведшей Калиостро в застенки инквизиции, стало членство графа в масонских ложах разных стран, знакомство с розенкрейцерами и посвященными высших степеней и его безусловный авторитет в масонских кругах. На излете XVIII в. наблюдалась эпидемия масонства: в ложи вступали коронованные особы, аристократы, буржуа, политические деятели, просветители, поэты и даже кардиналы Ватикана. Калиостро также являлся основателем и великим магистром («Великим коптом») т. н. «нового египетского масонства, допускавшего применение таинственных сил природы». Разработав ритуал египетского масонства, граф учредил ложи в Англии, Франции, Италии и др. странах. И хотя в них принималась только состоятельная знать, охотников хватало. Зачислялись и богатые женщины; дамские отделения возглавляла жена графа красавица Лоренца, во всем разделявшая беспокойную жизнь супруга. Историки отмечают, что никакое другое предприятие не принесло Калиостро столько денег и славы. В этой деятельности граф развернулся во всей своей широте и проявил наивысший артистизм. Говорят, от проникновенных речей великого магистра «аудитория впадала в истерику; с криками: “Божественный! Божественный!” сиятельные дамы и господа припадали к его ногам, стремились облобызать ему руку». Есть основания предполагать, что Великий копт «стремился объединить под своим руководством все масонские группы Европы».

До 1789 г. масонство оставалось лояльным по отношению к власти предержащей. Правители в целом тоже относились к нему терпимо, даже покровительственно. Решительно настроен против масонов был лишь папский престол, квалифицировавший их не иначе, как «дьявольскую секту» (Ю. М. Каграманов). После взятия Бастилии 14 июля 1789 г. Ватикан свалил всю вину в произошедшем на масонов. Теперь каждому из них грозила смертная казнь.

В это время Калиостро с женой находился в Риме, где учреждал очередную «египетскую ложу», а дома занимался сеансами и алхимическими опытами. В сентябре по доносу слуги и после тайной слежки граф и графиня за ересь и пропаганду масонства в Риме были задержаны и заключены в замок Святого Ангела. Путь арестованной четы сопровождался криками разъяренной толпы и швырянием в карету камней.

Следствие над магистром длилось 18 месяцев. За это время было проведено 43 допроса с пристрастием, некоторые в присутствии папы Пия VI. Понтифик лично назначил Калиостро козлом отпущения – «главным инициатором масонских “происков” против церкви и освященного ею порядка». И хотя убедительных обвинений для публичного осуждения великого магистра у инквизиции не хватало, ей удалось сфабриковать недостающие улики. Суд казуистически обвинил Калиостро одновременно и как черного мага, связанного с нечистой силой, и как лжемага-мошенника, присвоившего себе чужое имя и титул – в протоколах великий магистр проходил как «Бальзамо». Последнее обстоятельство давало основание обвинить графа еще и в безнравственности. Не сумев раскопать никаких сведений о годах молодости Бальзамо, следователи списали на него все грехи, какие только можно приписать юности. Главной же уликой против графа стал изъятый у него при аресте список европейских лож «египетского ритуала».

Инквизиция вменила графу набор обвинений, начиная с его почтенного возраста в несколько сот, а то и тысяч лет, и скандальных слухов, распущенных завистниками и бумагомараками о том, что он «продал душу дьяволу, оскверняет святые дары и служит черную мессу».

На обвинения в масонской деятельности и магической практике магистр возражал, что всем этим он занимался во славу Господа и что он истинный христианин. Однако это дало инквизиторам основание инкриминировать ему еще и богохульство и незнание библейских основ. «Его обрывали, требуя, чтобы он не кощунствовал, не примешивал Господа к чернокнижию и к “масонским оргиям”». Доходило до абсурда – частные предсказания Калиостро о созыве Генеральных штатов и падении Бастилии назвали революционным подстрекательством.

Большую роль в разоблачениях Калиостро сыграла его жена, в страхе перед пытками рассказавшая о магических экспериментах мужа. «Лоренцу убеждали дать показания против мужа как против простого мошенника и шарлатана, уверяя, что наказание ему в таком случае будет смягчено» (Н. А. Ионина).

Калиостро не повезло – на нем Церковь продемонстрировала свою решимость бороться с любой ересью.

7 апреля 1791 г. прокурор в обвинительной речи заявил, что «обвиняемый должен быть навсегда искоренен с лица земли». Трибунал святой инквизиции приговорил Бальзамо, как «еретика, ересеначальника, мага-обманщика и франкмасона» к «показательной смерти» – публичному сожжению. Лоренцу приговорили к пожизненному заключению, как оказалось, ненадолго – вскоре она умерла в монастыре.

После зачтения приговора в церкви Санта-Мария совершился ритуал покаяния великого магистра, а на площади перед церковью при стечении народа сожгли «все документы графа, дипломы от иностранных дворов и обществ, масонские регалии, семейные реликвии, инструменты, книги, в т. ч. его собственные труды по истории масонства».

Осужденного уже готовились передать гражданским властям для сожжения на костре, когда вдруг казнь отменили – понтифик заменил ее пожизненным заточением. Этому предшествовала встреча Пия VI с неким таинственным чужестранцем, добившимся от папы отмены смертной казни графа. Предполагают, что это был один из высокопоставленных наставников великого магистра.

Калиостро, закованного в цепи, замуровали в каменном мешке крепости Сан-Лео на вершине отвесной скалы близ г. Урбано.

В феврале 1798 г. Рим заняли войска республиканской Франции. Когда французы захотели освободить Калиостро, им сказали, что тот скончался еще 26 августа 1795 г., то ли от кровоизлияния в мозг, то ли от пневмонии. Говорят еще, что он был отравлен или задушен тюремщиками, а перед этим сошел с ума. Есть также версия, что чародей, задушив духовника и облекшись в его одежду, вообще бежал то ли в Россию, то ли в Америку – во всяком случае, могилы его до сих пор не обнаружено.

XIX век

Долг выше милосердия

Знаковый для Франции процесс по делу 4-х сержантов из Ла-Рошели (1822) пришелся на время Реставрации Бурбонов (1814–1830) – политически нестабильный период, отмеченный ущемлением прав многих категорий граждан.

Восстановление королевской династии сопровождалось интригами, заговорами, судебными процессами, казнями. Пытаясь совместить монархию с конституционным режимом, Людовик XVIII лишь расширил створ судебных ножниц – от всеобщей амнистии до белого террора (названного так по цвету знамени монарха).

После кончины Наполеона на о. Св. Елены (1821) и совпавшего с ней прихода к власти ультрароялистов во Франции активизировалась деятельность тайного общества карбонариев, возникшего в 1807 г. в Италии. Целью борьбы французских карбонариев являлось избавление Франции от монархии и предоставление народу возможности выбрать свою форму правления.

Разветвленная сеть карбонариев (2–3 тыс. лож, 40–60 тыс. членов, в т. ч. 4 тыс. в Париже) в сочетании со строгой конспирацией таила серьезную угрозу Бурбонам. Ложи (венты) нижнего уровня не имели связей друг с другом и действовали под руководством верховной венты. В случае опасности цепь, связывавшая различные ложи карбонариев, легко прерывалась и жертвой преследования полиции могло быть отдельное лицо или, в крайнем случае, отдельная ложа, но не все общество.

Предпринятые карбонариями в 1821–1822 гг. под руководством Ж. де Лафайета (главы общества), К. де Корселля, генерала Ж.-Б. Бертона (Бретона) и др. попытки поднять общенациональное восстание против Бурбонов в Париже, Сомюре, Бельфоре и Ла-Рошели провалились из-за четкой работы полиции и непростительных ошибок руководителей и рядовых членов организации.

Четверо сержантов из Ла-Рошели перед казнью. Гравюра XIX в.

Карбонарии уделяли большое внимание пропаганде своих взглядов, особенно среди военных и студенчества. В 45-м линейном полку, расквартированном в Париже, пропаганду организовал ст. сержант Жан-Франсуа Бори, ему помогали еще 3 сержанта – Жан-Жозеф Помье, Шарль-Поль Губен и Мариус Pay. Им было по 25–27 лет.

В январе 1822 г. неблагонадежный полк был переброшен в Ла-Рошель. В пути Бори затеял драку с солдатом швейцарской гвардии и был арестован. Мало того, сержант проговорился о своем участии в заговоре, о чем тотчас стало известно командующему Западным округом генералу Х. Деспинуа. Когда пришли в Ла-Рошель, Бори заключили в башню Лантерн.

На 17 марта было назначено восстание в Ла-Рошели в поддержку генерала Бертона, но генерал еще до этого проявил себя не лучшим образом, был разбит и бежал; позднее его поймали, судили и по решению суда гильотинировали.

В конце марта арестовали всю венту 45-го полка, выданную предателем сержантом Гупийоном.

Подвергнув Бори, Помье, Губена и Рау серьезным допросам, следователи не получили имен других участников заговора – сержанты свято блюли тайну организации.

После предварительного следствия и сорвавшегося побега четырех сержантов и еще 21 арестанта передали суду.

21 августа 1822 г. в Париже, во Дворце правосудия, начался судебный процесс. «Проводя суд в Париже… правительство и король решили сделать процесс показательным с целью запугать бонапартистскую и республиканскую оппозиции» (Ф. Поттешер).

Из 25 обвиняемых 13 числились «сообщниками», а 12 – «опасными», в т. ч. Помье, Губен, Pay и Бори.

Председатель суда – советник Монмерк. Прокурор – ультрароялист г-н Л.-А. де Маршанги. Председатель присяжных барон Труве.

Защитники – А. де Буле, П. А. Плугульм, К. А. Делангль, Ф. де Буэнвилье, Г. Ше-д’Э-Анж, и др. Адвокат Бори – М. Мерилу, сам карбонарий «высокой» венты и руководитель подзащитного, о чем знали члены суда, был заинтересован в том, чтобы удержать сержанта от неосторожных слов.

В обвинительном заключении, составленном де Маршанги, заговорщикам были инкриминированы попытка свержения Людовика XVIII и «возрождение ужасов анархии».

Набитый до отказа зал с нетерпением ожидал – всплывут ли имена руководителей общества. Если всплывут, сержантов помилуют, нет – казнят. Это было очевидно для всех.

Однако допросив Помье, Бори, Губена и Pay, председатель суда не получил от подсудимых ответа – причастны ли к заговору высшие сановники Франции и каковы масштабы их противоправной деятельности.

Монмерк неоднократно зачитывал показания сержантов, данные теми на предварительном следствии, но они утверждали, что написали их под диктовку генерала Х. Деспинуа, угрожавшего им расстрелом и подсказавшим «все подробности относительно общества карбонариев». Этим, мол, генерал гарантировал сержантам сохранение жизни. Бори и вовсе на обвинение, что именно он создал в 45-м полку венту карбонариев, заявил, что это было «благотворительное общество для помощи инвалидам войны».

После допросов главных обвиняемых получалось, что заговора не было и в помине. Множество свидетелей, в т. ч. и Гипийон, не добавили ничего путного в копилку обвинения.

Однако позиция прокурора была ясна изначально – подсудимые виновны априори! А сейчас тем более – своим ослиным упорством они лишь отягчили свое и без того незавидное положение.

Именно в этот момент, уверены историки, 4 сержанта стали в глазах публики народными героями, которыми вот уже 200 лет восхищаются французы.

29 августа «неумолимый» де Маршанги произнес обвинительную речь (196 стр.), потребовав для 4-х сержантов смертной казни. «Пока прокурор зачитывал обвинительное заключение, старший сержант Бори спал» (Ф. Поттешер).

Затем последовали 25 выступлений адвокатов. Ударной стала речь г-на Мерилу, в которой он акцентировал внимание на том, что «процесс противозаконен, даже скандален, ибо… состава преступления нет, и, следовательно, нет оснований для уголовного преследования». Защитник пояснил, что план заговора еще не правонарушение, т. к. оно по французским законам признается лишь тогда, когда начало осуществляться. К тому же, отметил адвокат, его подзащитный находился в башне Лантерн и не мог принимать участия ни в каких действиях.

Усилия других адвокатов и общий лейтмотив всех их выступлений – «преступления не было, поскольку не было перехода от замысла к действию» – не возымели никакого результата. Де Маршанги тут же «добил» своим вне регламента выступлением «колеблющийся» суд, призвав его покарать преступников. Речь прокурора, прозвучавшая как рекомендация высшей инстанции, была понята присяжными и судьями правильно.

Адвокаты после этого были бессильны изменить что-либо во мнении присяжных и судей.

После дебатов сторон Бори заявил: «Господин прокурор все время представлял дело так, будто я – руководитель заговора. Хорошо, господа, я принимаю это как должное и буду счастлив, если моя голова, скатившись с эшафота, сможет спасти жизнь моих друзей!» (Ф. Поттешер).

6 сентября суд присяжных признал Бори, Помье, Губена и Pay виновными. Виновными были признаны еще шестеро – за недоносительство, а также Гипийон, хотя ему и зачелся донос. 14 человек объявили невиновными.

Судьи приговорили Бори, Помье, Губена и Pay к смертной казни. Гипийона освободили, на 15 лет определив ему находиться под надзором полиции. Другим обвиняемым присудили от 2 до 5 лет тюрьмы.

Ходатайство о пересмотре приговора было отклонено, в помиловании отказано. Людовик XVIII изрек: «Долг выше милосердия».

21 сентября 4-х сержантов, отказавшихся от исповеди и причастия, гильотинировали на площади Отель-де-Виль (бывшей Гревской), окруженной войсками. Не менее 50 тыс. человек, собравшихся на месте казни, безмолвствовали. В тишине прозвучали предсмертные слова сержантов: «Да здравствует свобода!»

До Июльской революции 1830 г., покончившей с режимом Реставрации, оставалось меньше 8 лет.

Мученики были похоронены на кладбище Сент-Катрин, а в 1830 г. их останки были переданы на кладбище Монпарнас. До 1864 г. на могилу сержантов приходила мадам Франсуаза и молилась о спасении души своего жениха Жана-Франсуа Бори.

«Страшно далеки они от народа»

Судебный процесс по делу декабристов уникален для России, на какое-то время он сдержал страшный натиск западного либерализма, но по смерти главного защитника самобытности России Николая I «окно в Европу» было отверсто до границ империи, преступники превратились в героев, а помазанник Божий Николай Павлович – в Николая Палкина.

14 (26) декабря 1825 г., после смерти императора Александра I, закончился почти месячный период междуцарствия и члены Сената и Синода принесли присягу Николаю I. Группа дворян, по тем временам самого свободного сословия России, желавших установить по примеру Запада республику или конституционную монархию, вывела на Сенатскую площадь 2 полка солдат гвардейских полков и гвардейский морской экипаж (3000 человек).

Многими дворянами-декабристами двигали благие порывы молодости – страшно далекие не только от народа, но и от самих себя. Так, например, они предполагали отменить крепостное право, но никто из них и не собирался отпускать крестьян на волю с землей. Вряд ли дворяне задумывались о том, что им пришлось бы ждать совсем немного, когда революция (безземельные крестьяне) сметет их самих с этой не отданной земли, а кого-то и закопает в нее. В конечном счете для россиян так было бы, может, и лучше…

Заседание следственной комиссии по делу декабристов (рис. В. Ф. Адлерберга) и казнь (рис. А. С. Пушкина)

Впрочем, оставим догадки.

Ядро восставших в основном принадлежало двум тайным обществам, образованным в 1821 г., – «Северному» в Петербурге и «Южному» в Тульчине на Украине. Северное общество основали Н. М. Муравьев (разработавший «Конституцию»), Н. И. Тургенев, М. С. Лунин и С. П. Трубецкой. К моменту восстания самым влиятельным лицом в нем стал поэт К. Ф. Рылеев. Южным обществом руководили П. И. Пестель, разработавший программный документ «Русская правда», и С. И. Муравьев-Апостол.

Александру I поступали сообщения о существовании тайных офицерских обществ, но царь почему-то отнесся к ним индифферентно. Знал о подготовке в гвардии восстания и Николай. Он упредил декабристов, приняв присягу от членов Сената и Синода в 7 час утра, на 2 часа ранее назначенного часа выступления.

Из-за доносительства (А. К. Бошняк, Я. И. Ростовцев, А. И. Майборода, И. В. Шервуд и др.), несогласованности действий, нерешительности и малодушия руководителей бунта (Рылеев, А. И. Якубович, П. Г. Каховский, С. Г. Волконский), предательства в ходе восстания («диктатор» Трубецкой) мятеж был в тот же день подавлен правительственными войсками.

Декабристы не только не имели опоры в народе, но и число их самих было ничтожно мало: 0,6 % от общего числа офицеров и генералов русской армии (169 из 26 424).

Волевой и решительный Николай I с первых часов своего правления заявил о себе, как о всевластном монархе, задал вектор государственного развития, которому следовал практически все свое царствование.

В ночь на 15 декабря Зимний дворец превратился в «проходной двор». Злоумышленников доставляли к самодержцу на допрос, после чего Николай отправлял их с записками о режиме содержания арестованного в Петропавловскую крепость. Царя интересовало прежде всего, проник ли заговор в гущу аристократии, чьи козни были опаснее бунта нескольких полков, и кто из бунтовщиков хотел убить его и искоренить всю его семью (среди немногих, кто склонялся к этому, самым яростным сторонником был Рылеев).

Некоторые декабристы держались мужественно и не выдали товарищей (М. С. Лунин, И. Д. Якушкин, М. Ф. Орлов, П. И. Борисов, Я. М. Андреевич 2-й, Ю. К. Люблинский и др.). Но многие расквасились, и в слезах и клятвах сдали всё и всех.

Собственно, в первую после мятежа ночь и начался уголовный процесс по делу декабристов. Обвинение против всех было одно – в государственной измене.

17 декабря император своим указом учредил Комиссию для изысканий о злоумышленных обществах под председательством военного министра, члена Госсовета А. И. Татищева. Комиссия заседала в Комендантском доме Петропавловской крепости.

После подавления восстания было арестовано более 3000 человек. К следствию привлекли 579 человек, причем 61 среди них оказался из Северного общества и 37 – из Южного. Остальные подследственные в организации не состояли.

Перед комиссией сначала предстали преступники, захваченные на Сенатской площади и в Петербурге, а в начале 1826 г. арестованные на Украине офицеры мятежного Черниговского полка – опоры Южного общества. Допросов «с пристрастием» не было, хотя некоторые заключенные были одеты «в железо», а те, кого император знал лично, испытали жесткое психологическое давление с его стороны. Вникавший во все детали следствия и суда, Николай при допросе с успехом использовал метод кнута и пряника. По материалам Следственной комиссии будущий делопроизводитель Верховного суда Д. Н. Блудов 30 мая 1826 г. подготовил всеподданнейший доклад.

Специально для суда над декабристами 1 июня был учрежден Верховный уголовный суд из представителей Госсовета (18 членов), Сената (36) и Синода (3). В него вошли также «нескольких особ из высших воинских и гражданских чиновников» – сенатор Д. М. Мордвинов, законодатель граф М. М. Сперанский, генерал от инфантерии А. П. Ермолов, генерал-адъютант П. Д. Киселев и др. (всего 15). Этих аристократов Николай подозревал в связях с декабристами, и не без оснований. Так, например, «Сперанского декабристы прочили в первые президенты русской республики в случае удачного восстания и свержения Николая I». Расследованием их деятельности царь занимался сам (с помощью будущего шефа жандармов графа А. Х. Бенкендорфа), минуя Следственный комитет. Было ли найдено что крамольное – неясно, т. к. все материалы расследования уничтожены. Во всяком случае, эти «особы» сделали в дальнейшем успешную карьеру.

Председателем Суда был назначен столичный губернатор П. В. Лопухин, генерал-прокурором – министр юстиции Д. И. Лобанов-Ростовский.

Суд отсеял непричастных к восстанию подозреваемых и, выделив пятерых главных заговорщиков («наиболее презренных», по мнению царя) – К. Ф. Рылеева, П. И. Пестеля, С. И. Муравьева-Апостола, М. П. Бестужева-Рюмина, П. Г. Каховского в отдельную группу, разбил подсудимых на 11 разрядов.

Обвиняемые проходили перед Следственной комиссией дважды. Точнее – перед двумя разными по составу комиссиями, т. к. во второй комиссии Николай полностью обновил состав, дабы проверить «беспристрастие действий» и правильность выводов первой.

До момента объявления приговора члены суда судили подследственных только по документам, «в темную», не видя их и не допрашивая лично. Не было и свидетелей. Да и сами декабристы не знали, что их судили и осудили. Об этом их известили 12 июня, когда объявили приговор.

Пятерых «презренных» по требованию Сперанского приговорили к четвертованию; 31 (Оболенский, Трубецкой, Якубович, Н. Тургенев, А. Бестужев и др.) – к отсечению головы; 17 – к политической смерти (преломлению шпаги над головой в знак лишения всех прав состояния); 36 – к ссылке на каторжные работы; 15 – к ссылке на поселение; 3 – к лишению чинов, дворянства и ссылке в Сибирь; 9 – к лишению чинов и дворянства и разжалованию в солдаты.

Император указом от 10 июля смягчил приговор по всем разрядам (в т. ч. для 31 осужденного определил вечную ссылку); для внеразрядных подтвердил смертную казнь, с заменой четвертования на повешение.

13 июля на кронверке Петропавловской крепости были казнены Рылеев, Пестель, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и Каховский. Первые двое публично и не раз требовали истребления семьи Романовых, включая женщин, старух и малолетних детей (что всегда особо подчеркивалось); Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин с оружием в руках возглавляли отряд пьяных солдат, грабивших и насиловавших мирное население на Украине; Каховский застрелил на Сенатской площади парламентеров – генералов М. А. Милорадовича и Н. К. Стюрлера.

7 (19) февраля 1826 г. был организован Следственный комитет в Варшаве, действовавший до 22 декабря 1826 г. (3 января 1827). По представлении донесения цесаревичу Константину Павловичу состоялся суд, который «на основании Конституционной хартии Царства Польского отнесся к подсудимым с большим снисхождением».

Также в 1826–1827 гг. военные суды приговорили к каторжным работам и поселению в Сибирь членов других тайных обществ: Астраханского, Оренбургского, Военных друзей.

Помимо судебных разбирательств около 120 декабристов заточили в крепость, разжаловали, перевели в действующую армию на Кавказ либо передали под надзор полиции.

Особые комиссии, разбиравшие дела солдат – участников мятежа, 201 человека приговорили к телесным наказаниям (несколько солдат погибло под шпицрутенами), а также сформировали сводный гвардейский полк и послали его на Северный Кавказ.

Переправка декабристов в Сибирь по специальному плану, разработанному в Главном штабе, растянулась на 2,5 года. За всеми ссыльными был установлен строгий полицейский надзор, что, по мнению историков, свидетельствовало «о понимании Николаем I смысла произошедшего 14 декабря 1825 г. в Петербурге и о его стремлении локализовать и по возможности изолировать это явление».

Амнистировал декабристов Александр II в 1856 г.

Бунт простолюдина

Сведения о деле Антуана Берте, 20-летнего семинариста, осужденного и гильотинированного в Гренобле (департамент Изер, Франция) 23 февраля 1828 г., можно найти в газетной хронике той поры и в знаменитом романе Стендаля (1783–1842) «Красное и черное» (1831).

Романист, сам выходец из Гренобля, использовал биографию Берте и громкий суд над ним для сюжета произведения и образа главного героя Жюльена Сореля. Одновременно писатель вынес и собственный приговор современникам, погрязшим в безверии и ханжестве эпохи Реставрации (1814–1830). Именно это обстоятельство – возведение Стендалем заурядного уголовного дела в «хронику века» – и сделало суд над Берте воистину великим. Поскольку классическая литература дает более адекватное отображение действительности, нежели газетные репортажи, то именно роман Стендаля в первую очередь позволяет восстановить подробности судебного процесса Берте.

Литературное воплощение Берте – Жюльен Сорель на допросе. Иллюстрация XIX в.

По природным талантам, воспитанию и образованию, нетипичным для сына сельского кузнеца, Антуан, кумиром которого был Наполеон, вполне мог совершить блистательную карьеру. Но, увы, он опоздал родиться. Для бедных, молодых и тщеславных славное время Первой Империи безвозвратно ушло в прошлое вместе с императором.

С детства опекавший Антуана престарелый приходский священник устроил питомца гувернером в семью состоятельного буржуа Мишу де Латур в местечке Бранг, под Греноблем.

«Хрупкое сложение, мало приспособленное к физическому труду, высокий, не для человека его звания, уровень умственного развития, рано выявившаяся наклонность к высшей науке» (из судебной характеристики Берте) произвели впечатление не только на детей, но и на их романтическую мать, г-жу Мишу, которой Антуан сам годился в сыновья.

На суде через два года Берте показал, что г-жа Мишу осыпала его знаками утонченного внимания и с материнской заботливостью берегла хрупкое его здоровье. «Общение с ней мне было сладостью: она словно угадывала и понимала все, что творится в сердце восемнадцатилетнего юноши; наши беседы незаметно приобретали характер мечтательной чувствительности, придававшей им несказанную прелесть. Госпожа Мишу прониклась сочувствием к моим мукам и захотела несколько усладить их. За трогательное ее участие я отплатил ей неистовой любовью» (Б. Сарнов).

Все шло отлично, пока горничная не изобличила любовников. «Всяк сверчок знай свой шесток» – похоже, эту истину Берте усвоил слабо, за что и поплатился. Его с позором изгнали из семейства. Исключили Антуана и из духовной семинарии Гренобля, куда его пристроил кюре, – скорее всего, за безбожие.

Добросердечный священник не оставил воспитанника без призора и устроил его в богатое аристократическое семейство де Кардоне. История повторилась, хотя и с другим оттенком. Теперь Антуан увлекся не женой хозяина дома, а его дочкой. Чувства были взаимные, о чем мадмуазель призналась отцу. Не исключено, что все могло бы закончиться для Берте благополучно, не получи в этот момент г-н де Кардоне от г-жи Мишу письмо, в котором та изобличила своего бывшего любовника в лицемерии и корыстолюбии.

Покорителя сердец уволили, и он с подмоченной репутацией нигде не мог найти места. Доведенный до отчаяния, Берте во время обедни в церкви попытался застрелить г-жу Мишу и себя, но выстрелил неумело, и раны обоих оказались не смертельными. Скорее всего, Антуан совершил это преступление еще и от осознания никчемности своих попыток пробиться из грязи в князи. Во всяком случае, он во время следствия и на суде то и дело повторял, что жаждет смертного приговора. Это говорило не только о раскаянии преступника, но и о крушении всех его надежд «мирным путем» преодолеть сословные преграды, перескочив пропасть между богатством и нищетой.

Раненого заключили под стражу и возбудили уголовное дело по обвинению в преднамеренном покушении на убийство, да еще во время церковного богослужения, и на суицид.

Начавшийся судебный процесс прогремел на всю страну. В день суда большой зал был переполнен публикой, преимущественно дамами. Жандармы оцепили всю прилегающую территорию, не допуская толпы зевак к зданию суда.

Несколько часов длился допрос свидетелей. Затем с обвинительной речью выступил генеральный прокурор, который с пафосом распространялся о варварстве совершенного преступления и называл обвиняемого «чудовищем». Перед ним лежало письмо Антуана, в котором тот сам просил его осудить и казнить. «Смерть – самое сладостное прощение, которое я могу получить». На все вопросы Берте повторял одно и то же: «Убейте меня, приговорите меня к смерти, ни о чем больше я не прошу!» (А. Моруа).

Адвокат, играя на дам, взывал к человеколюбию 12 присяжных, состоятельных чиновников и буржуа, но и подтверждал желание обвиняемого: «Он не хочет жить. Зачем ему жизнь, если он лишился чести? Он уже почти не живет, он сам приговорил себя к смерти. Своим приговором вы только поможете ему избавиться от невыносимого существования».

Заключительное слово председатель окончил в полночь. Присяжные вынесли Берте свой обвинительный вердикт за полночь. Суд признал Антуана Берте виновным «в убийстве с заранее обдуманным намерением» и приговорил к гильотинированию. Подавать апелляцию Берте отказался. Осужденный сам выбрал себе могилу. И хотя он отказался от исповеди, «большая процессия священников сопровождала гроб».

P.S. Трагедию Берте Стендаль выразил в последнем слове Сореля на суде.

«– Я отнюдь не имею чести принадлежать к вашему сословию, господа: вы видите перед собой простолюдина, возмутившегося против своего низкого жребия…

Итак, я заслужил смерть, господа присяжные. Но будь я и менее виновен, я вижу здесь людей, которые, не задумываясь над тем, что молодость моя заслуживает некоторого сострадания, пожелают наказать и раз навсегда сломить в моем лице эту породу молодых людей низкого происхождения, задавленных нищетой, коим посчастливилось получить хорошее образование, в силу чего они осмелились затесаться в среду, которую высокомерие богачей именует хорошим обществом.

Вот мое преступление, господа, и оно будет наказано с тем большей суровостью, что меня, в сущности, судят отнюдь не равные мне. Я не вижу здесь на скамьях присяжных ни одного разбогатевшего крестьянина, а только одних возмущенных буржуа».

Приговорите его к жизни!

О деле французского мошенника, грабителя и убийцы Пьера-Франсуа Ласенера (1800–1836), известного тюремного мемуариста, россияне узнали из очерка «Процесс Ласенера» автора А. Фукье, опубликованного в журнале «Время» в 1861 г., и позднее из «Дневника писателя» Ф. М. Достоевского.

По словам Достоевского, процессы, подобные делу Ласенера, «занимательнее всевозможных романов, потому что освещают такие темные стороны человеческой души, которых искусство не любит касаться, а если и касается, то мимоходом, в виде эпизода». Писатель пояснил: «Низкие инстинкты и малодушие перед нуждой сделали его (Ласенера. – В.Л.) преступником, а он осмеливается выставлять себя жертвой своего века. И все это при безграничном тщеславии. Это тип тщеславия, доведенного до последней степени».

В «Преступлении и наказании» Федор Михайлович Достоевский взял Ласенера прототипом (кстати, весьма неудачным) Родиона Раскольникова.

Ласенер преступал законы общества от младых ногтей, за что несколько раз отбывал тюремное наказание. Грабежи и убийства Ласенер совершал с подельниками, которые, схваченные, выдали его полиции, за что и он «из чувства справедливого возмездия» припомнил на следствии все их грехи. Одновременно на него донес один из завсегдатаев притона, где убийца бахвалился своими злодеяниями.

Полиции преступник пришелся весьма кстати – у них уже скопилось несколько нераскрытых преступлений. Ласенер не стал запираться, охотно признался во всем, а еще составил программную речь, словно собирался идти в парламент. Обличив буржуа и мещан и вообще все общество в том, что они погубили его жизнь, и взвалив на себя все известные и неизвестные грабежи и убийства последней поры, поведал «о величии человека, который убивает не из стремления к наживе, а по идейным, так сказать, соображениям. То есть для того, чтобы доказать свою исключительность и общественную порочность». Преступник явно хотел стать героем дня. (Когда позднее на суде его уличили во лжи и «отобрали» большую часть возведенных на себя преступлений, Ласенер даже оскорбился.)

Однако же героем дня Пьер-Франсуа не стал, и тогда он через несколько дней потребовал себе смертной казни. Ему страстно хотелось выглядеть как можно хуже, хотя хуже уже и некуда.

Сработало! Преступник, пребывавший в сатанинской гордыне, кичившийся своими злодеяниями, не испытывавший ни малейшего раскаяния, предстал перед романтическим воображением европейцев в ореоле мученичества и чуть ли не святости. Еще бы, настолько возвыситься над пошлостью жизни, что без сантиментов губить эту жизнь – чужую и собственную!

Слепок лица Ласенера и изображение одного из его жестоких преступлений

«Будучи в La Force (тюрьме. – В.Л.), Ласенер держал при себе котенка; животное как-то сделало маленькую неприятность на его постели; он так ударил его об земь, что бедная тварь тут же и издохла. “Я смотрел, – говорил он, – на агонию животного с участием и состраданием, какого никогда мне не внушали мои жертвы. Вид трупа, агонии обыкновенно не производит на меня никакого впечатления. Убить человека для меня то же, что выпить стакан вина”».

Последнюю фразу Ласенер обронил не ради красного словца. После зверского убийства больной старухи и ее сына сообщники «зашли в заведение “Турецких бань” и там смыли следы крови. Потом отправились обедать и так славно начатый день окончили в театре Variétés».

В застенках Ласенер составил сборник «Мемуаров, откровений и стихов», в коем литературный талант заслонил от читателей, воспитанных на либеральных и демократических идеях, истинное лицо убийцы. Благодаря этим мемуарам, а также ажиотажу прессы и парижских дам, его имя прогремело на всю Европу. Мещане и буржуа разглядели в нем помесь светского «льва» и революционера. «Убийца-щеголь в темно-синем рединготе, поэт судебных заседаний и апологет права на преступление»!

Под натиском общественного мнения тюремное начальство облегчило содержание Ласенера: сняли с него цепи, «поместили в больнице, снабжали и деньгами», разрешили ему посещать литературные посиделки в приемной зале тюрьмы, где арестант возле камина разглагольствовал с посетителями – литераторами, журналистами, деятелями искусства о морали, религии, переселении душ и пр., сожалея минутами об убиенных: «Мне жаль тех, которых я убил, но они были обречены гибели, потому что я решился идти противу всех…»

«Ласенер утверждал, что “идея” индивидуального мщения обществу родилась у него под влиянием революционных и утопических социалистических идеалов эпохи» (Г. М. Фридлендер).

12 ноября открылись заседания Сенскаго ассизного суда под председательством советника Дюпюи. Обвинителем был назначен Пертарьё-Лафосс.

От защитника Пьер-Франсуа отказался, но ему от правительства назначили адвоката Брошана.

Обвинительный акт о 30 преступлениях Ласенера присяжным и переполненному публикой залу зачитал председатель суда Греффе.

Подсудимый был само обаяние. Поведав о совершенных преступлениях в малейших деталях, он хладнокровно и цветисто ответил на все вопросы, признал собственное орудие убийства, представленное в качестве вещественного доказательства. Преступник не искал себе снисхождения, а напротив, добивался смертного приговора, делая работу адвоката бессмысленной.

13 ноября опросили 49 свидетелей.

Прокурор Г. Пертарьё-Лафосс произнес обвинительный акт, обратив внимание присяжных на то, что обвиняемый совершал свои злодеяния многажды, «спокойно, обдуманно, расчетливо… систематически и безраскаянно», что в отношении Ласенера не может быть и речи «о смягчении кары» и он достоин «сурового приговора».

Защитник Брошан оказался лишним элементом процесса. Тем не менее он произнес яркую речь, которую зал и обвиняемый слушали раскрыв рот. Адвокат призвал суд свалить вину Ласенера на «какие-то неотразимо-фатальные влияния»: «Заприте, закуйте его, поставьте его в невозможность делать зло… но не убивайте его!.. Смерть за столько злодеяний! смерть человеку, который смеется над нею, ни во что ставит ее!.. Нет… этого слишком мало! Приговорите его к жизни!»

Не исключено, что г-н Брошан, по сути, одним из первых в мировой практике попытался продемонстрировать опасность для общества увлечения литературщиной и обратить людей лицом не к абстрактной философии, а к конкретным судьбам реальных людей. Жаль, что его не захотели услышать.

Красноречие Брошана украсило процесс, но поскольку подсудимый настаивал на смертной казни – его и приговорили к ней. Присяжные вынесли свой обвинительный вердикт 13 ноября. Уже во втором часу ночи председатель произнес смертный приговор Ласенеру. В последнем слове Ласенер сказал: «И какое помилование могут мне оказать? Пощадить жизнь? О, этой милости я не прошу! Другое дело, если бы мне предложена была жизнь со всеми наслаждениями, с деньгами, с достатком, положением в обществе… Но жизнь, попросту жизнь!.. нет…»

Эта речь завершилась апофеозом подсудимого. «Заседание приостановлено. Толпа молодых адвокатов теснится около Ласенера, его поздравляют, как собрата, который дебютировал блестящим образом. Ласенер сделался лучезарен, он переполнен довольством».

Апелляцию Ласенер не подал, а передал издателю свои мемуары. Газеты зашлись в восторге от благородства эксцентрического преступника.

26 ноября генеральный прокурор Дюпен не нашел никаких оснований для пересмотра дела.

Перед казнью «убийца по призванию» отверг исповедь и приятно поговорил с аббатом о своих талантах, великодушно разрешил снять со своего лица гипсовый слепок.

Писатели и художники полагали, что Ласенер «из самой своей жизни сделал произведение искусства» (А. Лаврин). (Позже этим занялся знаменитый японский писатель Ю. Мисима.)

9 января 1836 г. Ласенера гильотинировали. Лезвие несколько раз застревало в пазу, продлив преступнику ожидание последнего мгновения на 20 сек.

После процесса Ласенера убийц во Франции не уменьшилось. Когда-то во время публичных казней за воровство – на площади резко возрастало число краж. Скорее всего, по этой же причине число преступников растет пропорционально информации об их процессах. Это гидра, срубая голову которой общество получает две.

Ласенер стал первым наглядным продуктом французской литературы первой половины XIX в.

Он предъявил себя публике как новый тип Жюльена Сореля (герой романа Стендаля «Красное и черное»), и публика, накушавшись к тому времени душещипательной свободолюбивой литературной критики, возвеличила грязного низкосортного преступника до высот обобщенного философского образа, который лопнул как мыльный пузырь вскоре после казни и перед лицом наступивших затем грандиозных войн.

Чудовищная ошибка библиофила

Рассуждения о том, что ценнее – человеческая жизнь или произведение искусства (литературы), вполне могли начаться с процесса дона Винсенте в 1836 г. Для сеньора Винсенте инкунабула XV в. была несравненно дороже человека XIX столетия.

Полное имя монаха-расстриги неизвестно, возраст тоже. Ведомо, что дон Винсенте был благородного происхождения, попал в столицу Каталонии Барселону из цистерцианского монастыря Поблет в Тарраконе, разграбленного и заброшенного в 1835 г., когда по Испании прокатилась очередная волна революций.

Неведомо также, какое образование имел монах. Скорей всего в обители он заведовал богатейшей библиотекой. Во всяком случае, открыв книжную лавку в Барселоне, дон Винсенте зарекомендовал себя знатоком книг, не жалевшим денег на раритеты, которые мог оценить с первого взгляда.

Букиниста снедала неуемная страсть – собирательство. Главная проблема, которая привела дона Винсенте на скамью подсудимых, состояла в том, что он «не мог примирить в себе библиофила и книготорговца».

Дон Винсенте зарекомендовал себя знатоком книг, не жалевшим денег на раритеты

Похоже, деньги он ни во что не ставил (хотя есть и другие свидетельства) и за уникальный фолиант мог отдать все, что у него было. По крайней мере, никто из покупателей не мог похвастать, что приобрел у дона Винсенте хоть одну книжную редкость из его библиотеки, основу которой, скорее всего, составляли монастырские книги. Букинист их тоже выставлял на продажу, но никогда не продавал. В последний момент в нем библиофил побеждала торговца.

Не приняв в свой круг новичка, букинисты-старожилы всячески препятствовали его деятельности. Сговорившись, они собрали «общак» и на распродажах перебивали цену дона Винсенте.

Как-то на аукцион была выставлена инкунабула – единственный сохранившийся экземпляр первого издания Указника, отпечатанного в Валенсии испанским первопечатником У. Пальмартом в 1482 г. Как ни старался дон Винсенте приобрести диковину, конкуренты взвинтили цену со 150 до 5500 реалов, и книга досталась букинисту О. Патксоту. Книготорговцы позлорадствовали, но и были напуганы злобой, исказившей в тот раз лицо благородного дона.

Прошло дней 10, и в книжном магазине Патксота в полночь случился пожар. Сгорело все дотла, вместе с букинистом. Поскольку пострадавший был курильщиком, полиция установила причину – курил в кровати.

А через 3 дня Барселону потрясла серия убийств. В течение месяца на окраине города по утрам находили в канавах трупы. 11 человек были заколоты кинжалом либо убиты предположительно топориком – сельский священник, немецкий писатель, судья и т. д. – все ученый люд.

Полиция сбилась с ног, разыскивая ночного убийцу. Поскольку деньги и ценные вещи оставались при жертвах, ясно было, что преступником руководит не корыстная цель. Кто-то первым произнес: инквизиция. В столице началась паника, т. к. прошло всего 2 года, как инквизиция была упразднена королевским указом, и все прекрасно помнили о могуществе этой организации. Полиция, поддержанная светскими властями, ухватилась за эту версию.

Заподозрив в бывшем монахе агента святой инквизиции, комиссар полиции произвел обыск в доме дона Винсенте и обнаружил на полке книгу Э. де Жирона «Руководство служителям инквизиции», а рядом пальмартовский раритет 1482 г. покойного Патксота.

Изучив тетрадь счетов дона Винсенте, комиссар установил, что некоторые из 11 жертв приходили в лавку букиниста накануне убийства и совершали покупку или продажу. При этом купленные ими книги стояли на полках! Найдено было и предполагаемое орудие убийства – топорик.

Суд состоялся 23 октября 1836 г.

Поскольку имелись только косвенные свидетельства преступлений, задачей суда было вынудить обвиняемого признаться в злодеяниях. Подсудимый сохранял необычайное хладнокровие, так что у судей и зрителей создалось впечатление, что он не отдавал себе отчета в том, что его судят, как серийного убийцу.

Дон Винсенте стал давать показания лишь после того, как судья пообещал сохранить его уникальную библиотеку в целости. Подсудимый признался во всех совершенных им преступлениях. При этом он поверг судей в шок – не злодеяниями (судьи к ним привычны), а тем, что он, оказывается, не имел никакого отношения к Святой инквизиции и пошел на криминал только ради книг для своей библиотеки.

Первой жертвой библиофила стал Патксот, которого он задушил спящего, а потом сжег вместе с лавкой. Вторым оказался священник, купивший у него за баснословные деньги раритет. Букинист спохватился, выскочил следом за покупателем, долго уговаривал вернуть ему книгу по большей цене, но священник отказывался, и тогда дон Винсенте заколол его кинжалом на пустыре. После этого 10 человек букинист приканчивал топориком, не выходя из дома, а ночью выносил трупы за город. Не все жертвы были книгочеями. 70-летнюю вдову библиофил убил только за то, что «она подарила племяннику библиотеку своего покойного мужа, в которой были очень редкие экземпляры! А племянник потерял их, переезжая в другой город».

Нa вопрос судьи – есть ли у него угрызения совести и что привело его к такому чудовищному душегубству, дон Винсенте философически изрек: «Люди смертны. Рано или поздно Господь призовет к Себе всех. А хорошие книги бессмертны, и заботиться нужно только о них» (И. Рат-Вег).

Адвокат пытался доказать, что признаний обвиняемого мало, нужны вещественные доказательства его виновности. Он предъявил суду каталог Парижского книжного магазина, в котором значилась еще одна копия Указника 1482 г. Если есть второй экземпляр, рассуждал защитник, почему бы не быть и третьему – у дона Винсенте? Он тщетно убеждал суд, что его подзащитный просто сошел с ума и оговорил сам себя. Пламенная речь адвоката не повлияла на вердикт.

Суд признал дона Винсенте виновным и приговорил его к повешению способом «ломки холки», когда «палач вставал на связанные руки жертвы и на этом импровизированном стремени… прыгал что было силы».

Выслушав приговор, дон Винсенте заплакал. Судья счел это за раскаяние убийцы и призвал его обратиться в свой последний час душой к Богу.

«– Ах! Господин алькальд, это чудовищная ошибка, которую я сделал! Вам никогда не понять, как я несчастен.

– Молодец, обвиняемый. Бог учтет ваше покаяние.

– Увы! Господин алькальд, увы! Мой экземпляр (Указника. – В.Л.) не является уникальным!» (П. Бланхемайн).

Утверждают, что осужденный отказался от исповеди. Может, он счел своей исповедью пережитое горе и слезы от известия, что его Указник не уникум?

Дон Винсенте был казнен в 1837 г.

Что сталось с его библиотекой – неизвестно.

Черный «белый человек»

Не станем искать виновных в дуэли камергера (так сначала именовался в деле придворный чин поэта, хотя он был камер-юнкером) Александра Сергеевича Пушкина (1799–1837) с поручиком кавалергардского полка бароном Жоржем Шарлем Геккереном-Дантесом (1812–1895). Укажем лишь, что многие пушкинисты главными виновниками считают самого поэта, хронического дуэлянта, и его жену, о которой поэтесса М. И. Цветаева сказала, что Наталья Гончарова даже «не причина, а повод смерти Пушкина… Просто роковая женщина, то пустое место, к которому стягиваются, вокруг которого сталкиваются все силы и страсти. Смертоносное место».

Барон Геккерен-Дантес и его ответы на вопросы Военно-Судной Комиссии

Никто, кроме самого Александра Сергеевича, не хотел дуэли со смертельным исходом, но все спровоцировали ее.

Неизбежное в высшем свете знакомство Жоржа Дантеса, приемного сына нидерландского посла в Петербурге барона Луи Борхарда де Беверварда Геккерена (1791–1884) (отчего во всех документах молодой человек был записан как Геккерен, а не как Дантес), с Натальей Николаевной Пушкиной и ухаживания кавалергарда за светской красавицей сопровождались сплетнями о романе между ними.

4 ноября 1836 г. Александр Сергеевич и семеро его друзей получили пасквиль на французском языке, в котором поэту присваивался «диплом рогоносца»; аноним намекал на внимание к жене поэта со стороны Дантеса и царя. Такие анонимки при дворе были весьма распространены, получали подобные послания многие, и реагировать на них в обществе считалось неприличным. Пушкин по невыясненным причинам посчитал, что инсинуации исходят от Геккерена-отца, и тут же послал Дантесу вызов на дуэль. Хлопотами приближенного к царю В. А. Жуковского кровопролитие было предотвращено, а Пушкин дал слово Николаю I более никогда не затевать дуэли. Менее чем через месяц Дантес предложил руку свояченице поэта Екатерине Гончаровой, и вскоре конфликтующие стороны оказались близкими родственниками.

Дальнейшие события развивались бурно и скоро. 26 января 1837 г., опять же по неизвестным причинам, Пушкин направил барону Луи Геккерену провокационно-оскорбительное письмо, в котором отказал ему – «старой развратнице» с сыном – «подлецом и негодяем» – от дома. По неписаным законам того времени подобное оскорбление требовало вызова на дуэль. В тот же день посол через атташе при французском посольстве виконта Огюста д’Аршиака (1811–1847) объявил Пушкину, что от его имени сын Дантес делает ему вызов. Согласно международному праву, барон, будучи посланником нидерландского короля, олицетворял собой особу венценосца в России, создание же намеренной угрозы, пусть и виртуальной, для жизни помазанника Божьего при любом исходе дуэли означало позорную публичную казнь равно для обоих дуэлянтов.

Накануне дуэли о ней знали в обществе и в III Отделении, но никто не воспрепятствовал поединку, который состоялся под Петербургом в перелеске близ Комендантской дачи 27 января. Секундантами выступили виконт д’Аршиак и лицейский товарищ Пушкина инженер-подполковник Константин Карлович Данзас (1800–1870). На жестких условиях дуэли – стреляться до смерти на расстоянии 10 шагов – настоял Пушкин.

Дантес, как сторона оскорбленная, согласно строгим дуэльным правилам, стрелял первым, причем в отличие от Пушкина ему, как вызвавшему, запрещалось направлять пистолет в сторону. Он явно намеревался нанести поэту рану средней тяжести, чтобы выполнить условия дуэли и не погибнуть самому, но промахнулся. Смертельно раненный в живот Пушкин скончался 29 января (10 февраля) в жестоких страданиях, которые, как могли, облегчали лучшие врачи под руководством лейб-медика Николая I Н. Ф. Арендта.

Арендт и Жуковский были посредниками между умирающим поэтом и самодержцем. Испросив прощения за нарушение царского запрета на дуэли, Пушкин получил таковое: «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки».

29 января Николай I повелел «судить военным судом как Геккерена и Пушкина, так равно и всех прикосновенных к сему делу». «Прикосновенными» оказались Данзас и д’Аршиак, но последний под российскую юрисдикцию не подпадал и немедля был выслан из страны. Немногим позже был отозван из Петербурга и барон Л. Геккерен.

Суд по делу о дуэли назначили по правилам розыскного процесса, в котором защиты не полагалось. Военно-судная комиссия при лейб-гвардии Конном полку, в котором служил Дантес, состояла из 7 асессоров (членов суда) – гвардейских офицеров и следователя полковника А. П. Галахова, под председательством флигель-адъютанта полковника лейб-гвардии Конного полка Х. Л. Бреверна 1-го. Для производства дела был назначен аудитор Маслов. Священник Алексей Зиновьевский привел судей к присяге.

Суд управился в 2 недели. Первое заседание состоялось 3 февраля, а решение он принял 19 февраля. Материалы дела составили 234 «писаных листа».

Главным подсудимым на процессе был барон Ж. Геккерен-Дантес. На трех допросах убийца поэта правдиво утверждал, что к дуэли его принудил Пушкин, однако всячески умалчивал причину, по которой поэт сделал это. При этом Жорж не упускал случая обелить себя, мазнуть Пушкина черной краской и намекнуть на свою близость к царю. Признав себя виновным в вызове, кавалергард отрицал причастность свою и барона Л. Геккерена к «диплому рогоносца».

Обвиняемый Данзас, дважды допрошенный судом, поведав о подоплеке конфликта дуэлянтов, существенно помог комиссии выяснить подлинные причины поединка.

Затем был допрошен князь П. А. Вяземский, которому «секунданты с обеих сторон письменно сообщили о том, как дуэль проходила и какие события ей предшествовали».

В результате проведенного расследования Комиссия располагала достаточными свидетельствами, а также объяснением причин дуэли, исходившим от самого Пушкина (они содержались в письмах поэта, в т. ч. барону Л. Геккерену, которые тот передал в суд). Однако, по мнению аудитора, в деле не хватало «диплома рогоносца» и еще ряда оскорбительных писем в адрес Пушкина. Маслов, уверенный в вине обоих Геккеренов, настаивал также на допросе вдовы поэта, но по странному для господ офицеров нежеланию тревожить ее и в нарушение процессуального порядка Наталья Николаевна допрошена не была. Хотя вряд ли эта процедура изменила бы что-нибудь в сентенции (выводах) комиссии.

Решение военный суд вынес самое жесткое. Основываясь на «Воинском уставе Петра I», комиссия признала Геккерена и Пушкина виновными «в произведении строжайше запрещенного законами поединка, а Геккерена и в причинении пистолетным выстрелом раны Пушкину, от которой он умер». Приговор (в предварительном порядке) гласил: «поручика Геккерена за таковое преступное действие… повесить, каковому наказанию подлежал быть и камергер Пушкин, но как он уже умер, то суждение за его смертию прекратить». (Согласно «Воинскому уставу» убитого поединщика вешали за ноги в людном месте.) Данзаса за недонесение начальству о злом умысле, чем он «допустил совершиться дуэли и самому убийству», также приговорили повесить. Ничего неожиданного в сентенции не было. Хотя к дуэлянтам в то время часто относились снисходительно, по законам дуэль считалась тягчайшим преступлением.

Далее приговор прошел по восходящей к императору несколько инстанций, которые, руководствуясь другими, принятыми в 1835 г. законами («Свод законов Российской империи»), по которым смертная казнь за дуэль не предусматривалась, существенно смягчили вердикт суда. Свое мнение высказали полковой командир кавалергардов генерал-майор Р. Е. Гринвальд, бригадный командир генерал-майор Е. Ф. Мейендорф, начальник дивизии генерал-адъютант С. С. Апраксин, командующий корпусом генерал-лейтенант В. К. Кнорринг, командующий отдельным гвардейским корпусом генерал-адъютант К. И. Бистром. В целом поддержав сентенцию, они с отсылкой на «монаршее милосердие» предложили лишить Дантеса всех прав российского дворянина, разжаловать в рядовые и определить на службу на Кавказ. Данзаса же, «не лишая кровию его заслуженных почестей, продержать в крепости четыре месяца и потом по-прежнему обратить на службу». При этом Кнорринг подчеркнул, что Пушкин подлежал бы «равномерному» наказанию, как и Дантес, если бы остался в живых, а Бистром «обратил внимание на то, что заключающаяся в письме Пушкина к посланнику барону Геккерену «чрезвычайная дерзость не могла быть написана без чрезвычайной причины», а также на то, что суд не допросил вдову поэта и не истребовал от нее писем Дантеса (А. С. Кобликов). (Отметим, что практически все кадровые военные, за редким исключением, полагали виновником дуэли А. С. Пушкина и что поэт был известен в обществе как отличный стрелок, гораздо лучший, чем многие офицеры.)

Генерал-аудитор высшей военно-юридической инстанции А. И. Ноинский 17 марта определил: Геккерена лишить чинов и российского дворянского достоинства и зачислить в рядовые. Данзаса – арестовать, два месяца содержать на гауптвахте, после чего обратить на службу. «Преступный же поступок» Пушкина «по случаю его смерти предать забвению».

Николай I конфирмировал это определение 18 марта, добавив: «Быть по сему, но рядового Геккерена, как не русского подданного, выслать с жандармом за границу, отобрав офицерские патенты».

Впервые сентенция была напечатана в Санкт-Петербургских сенатских ведомостях 10 апреля.

Дантес во Франции сделал успешную карьеру, стал пожизненным сенатором и устало представлялся часто корившим его русским путешественникам: «Барон Геккерен-Дантес, который убил вашего поэта Пушкина».

Дело «Амистад»

Трансатлантическая работорговля неграми в Новое время принесла торговцам колоссальные барыши, а миллионам рабов – неисчислимые страдания. Жадность и вздорность африканских царьков, менявших и продававших белым головорезам своих соплеменников и захваченных в плен соседей, обескровила Африку. На протяжении столетий каждые 3–4 дня в Америку от берегов Черного континента отправлялось судно, трюмы которого были набиты рабами (до 400 человек), заключенными в железные клетки размером 170×50×40 см (С. Ю. Абрамова).

Не проходило года, чтобы на борту невольничьего корабля не вспыхивал бунт, заканчивавшийся смертью восставших. За всю историю мореплавания лишь одно восстание в 1839 г. увенчалось успехом – на испанской шхуне «Амистад». Освобожденные мятежники вернулись на родину по решению Верховного суда США.

Шхуной владел испанец, проживавший на Кубе, Руис. 28 июня 1839 г. «Амистад» с грузом сахара и 53 рабами на борту вышел из Гаваны в Порто-Принсе (о. Гуанаха, Гондурас). Часть невольников принадлежала сеньору П. Монтесу. Все они были африканцами, незаконно привезенными на Кубу португальцами.

Крохоборствуя на еде, капитан взял провианта в обрез, а когда плавание затянулось, лишил невольников и без того жалкого пайка. «Шутку» кока «Будем варить черных!» африканцы восприняли как угрозу их жизни и, воспользовавшись халатностью экипажа, 2 июля захватили судно. Мятеж возглавил Сенгбе Пье (испанцы называли его Джозефом Синке; 1813–1879) – сын вождя из Сьерра-Леоне. Капитана и кока убили, матросов заперли в трюме, обоих работорговцев, поклявшихся отвезти африканцев на родину, пощадили. Монтеса, как бывшего капитана, приковали к рулевому колесу, чтобы он вел судно. На берегу за золото и валюту, отобранную у испанцев, приобрели провизию, запаслись водой и отправились в путь.

Гравюра 1840 г., изображающая бунт на шхуне «Амистад»

Монтес, пользуясь тем, что африканцы не имели ни малейшего понятия о навигации, ночью корректировал курс, в результате чего «Амистад» 2 месяца «топтался» у берегов Мексики и США, пока не бросил якорь у Лонг-Айленда, близ Нью-Йорка. Там его и арестовал 26 августа, как пиратское судно, бриг ВМС США «Вашингтон».

В связи с тем, что с 1808 г. был запрещен ввоз африканцев в Штаты, а в Нью-Йорке и торговля рабами, невольников и парусник доставили в Нью-Хейвен (штат Коннектикут), зону работорговли.

Командир на «Вашингтоне» лейтенант Томас и еще несколько офицеров хотели продать пленников, но поднявшаяся газетная шумиха об «ужасном сражении африканцев с испанцами» вынудила их сдать трофеи окружному суду и выставить иск за «спасение» шхуны, груза и поимку повстанцев-рабов.

Последовал еще ряд исков. Руису и Монтесу было предъявлено обвинение в пиратстве. Те, в свою очередь, объявили пиратами-убийцами африканцев и потребовали от правительства США возвратить судно и рабов. Они предъявили документы, по которым амистадеры (бунтовщики с «Амистад») были не африканцами, а кубинскими рабами. Синке с товарищами заявили о том, что они африканцы. Своей доли домогались Томас и др. офицеры. Претендовала на возвращение собственности и испанская королева. На кону стояла немалая по тем временам сумма: 40 тыс. долл стоил «Амистад» и 30 тыс. – рабы.

Руиса и Монтеса арестовали, но после ноты испанского правительства освободили под залог и отпустили на Кубу.

7 января 1840 г. начался «беспрецедентный по своей сложности и драматичности судебный процесс». Африканцам захват испанского судна грозил обвинением в пиратстве и смертной казнью. Испанцев же могли обвинить в незаконной работорговле. Работорговцев, правда, на суде не было, а их интересы представлял испанский вице-консул.

В поддержку амистадеров выступил знаменитый аболиционист (борец за освобождение рабов) Л. Таппан, собравший средства на адвокатов. Он потребовал, чтобы амистадеры сами защищали себя, для чего нашли переводчика, говорившего на менде (язык Синке и части рабов) – бывшего раба Д. Коуви.

«Даже сама идея, что африканцы должны иметь право говорить в суде, была в то время спорна в США. Когда в суд были поданы первые бумаги в их защиту, судебный чиновник насмешливо поинтересовался, будут ли адвокаты отныне ходатайствовать юридическим искам от имени обитателей курятников и свинарников» («Revolutionary Worker»).

Суду пришлось ответить на вопросы: «1) амистадеры – это свободные люди или собственность? 2) они предприняли “убийственный бунт” или же правомерный акт самообороны? и 3) их следует жестоко наказать для примера остальным или же отправить домой в Африку?»

В суде федеральное правительство, не заинтересованное в конфликте с Испанией, настаивало, что амистадеры были и собственностью, и убийцами – и что их надлежит вернуть испанским властям.

Адвокаты аболиционистов утверждали, что амистадеры «сами освободились от незаконного задержания» и что они свободные люди, которые правомерно защищались и заслужили возвращение домой.

Судья Э. Джадсон не стал выносить решения по обвинению африканцев в мятеже и убийстве, поскольку они произошли на испанском корабле и в испанских водах, т. е. вне юрисдикции суда. Что же касается встречных имущественных претензий сторон, Испании в иске было отказано, т. к. «Амистад» был признан пиратским судном, подлежащим конфискации вместе с грузом. Отказано было и рабовладельцам в связи с тем, что предъявленные ими документы о правах собственности оказались подложными. Суд пошел даже против намерения президента страны М. Ван Берена вернуть судно и невольников на Кубу.

Слова Джадсона о том, что африканцы юридически никогда не были рабами или испанской собственностью и что их надо освободить и отправить на родину за государственный счет, прозвучали как гром среди ясного неба.

Гособвинитель по указанию президента обратился с апелляцией в Верховный суд США. Обстановка к тому времени накалилась не только из-за международного конфликта, но и из-за обострившейся в 1830-е гг. борьбы между аболиционистами и плантаторами Юга. Всколыхнулась общественность, пресса Севера задрала до небес «рейтинг» амистадеров, Юг жил в предчувствии невольничьих бунтов.

Слушания дела о шхуне «Амистад» в высшей судебной инстанции США начались 22 февраля 1841 г. Тяжбы по исковым заявлениям тянулись до 2 марта.

Обвинителем выступил генеральный прокурор Г. Д. Гилпин, утверждавший, что африканцы – кубинские рабы.

На стороне африканцев выступили лучшие адвокаты того времени – Р. Болдуин, Т. Седжвик и С. Степлз, грамотно построившие защиту. Их поддержал с блестящей речью экс-президент США Д. К. Адамс. Он уличил госсекретаря США и испанского посла в подмене правосудия «симпатией к белым и антипатией к черным» и призвал суд быть не детищем импульсивной симпатии, а истинного правосудия. «Обстоятельства дела настолько специфические, что никаким кодексом или соглашением такой случай не предусмотрен. Я не знаю никакого другого закона, который касается случая моих клиентов, кроме естественного права и Закона Божия, который наши отцы положили в основу существования всей нашей нации» (Д. М. Писаный).

Произошло чудо. Главный судья Р. Б. Таней и ассоциированные судьи вынесли решение 9 марта 7 голосами против 1 в пользу амистадеров. Надо учесть, что 7 судей были рабовладельцами.

Суд признал, что амистадеры не преступники, а «незаконно похищенные и насильственно и незаконно удержанные на борту судна люди». Документы, представленные прокурором Гилпином, оказались сфальсифицированными испанской стороной. Лейтенант Томсон и офицеры «Вашингтона», спасшие судно и груз, были награждены. В целом постановление окружного суда было подтверждено, за исключением отправки на родину африканцев за государственный счет.

Нужные средства для отправки африканцев домой собрали миссионеры. В январе 1842 г. корабль «Джентльмен» привез 34 африканца на родину.

И хотя вердикт по делу амистадеров не осудил рабство в Штатах, а лишь освободил конкретных африканцев, этот прецедент укрепил позиции аболиционистов США и приблизил час освобождения всех американских рабов (1865).

«Экс-президент США Адамс после суда получил с Юга по почте свой портрет, на лбу которого красовалось пулевое отверстие».

Вернувшийся на родину Синке на месте своей деревни застал лишь развалины и пепел…

В Нью-Хейвене установлен мемориал амистадерам: реконструированная шхуна «Амистад» и памятник зачинщику бунта Дж. Синке.

15 версий дуэли

Лермонтоведение насчитывает не менее 15 версий дуэли уволенного от службы из Гребенского казачьего полка майора Николая Соломоновича Мартынова (1815–1875) и поручика Тенгинского пехотного полка Михаила Юрьевича Лермонтова (1814–1841). От шутовского поединка ветреных господ офицеров, пренебрегших дуэльным кодексом, до хладнокровно организованного убийства поэта, отравившего своими остротами и талантом многим гордецам и завистникам жизнь, и к тому же якобы члена некоего тайного аристократического общества – «кружка шестнадцати». Большая часть версий вполне могла случиться – в жизни чего только не бывает, но похоже, единственно верное объяснение мы так никогда и не узнаем.

Не узнаем, поскольку Мартынов и секунданты – корнет М. П. Глебов и титулярный советник князь А. И. Васильчиков – скрыли истинные причины дуэли, историю вызова, обстоятельства поединка, роль и количество секундантов, наличие свидетелей. Все они действовали по сговору и руководствовались шкурным интересом: выйти чистыми из кровавого дела. Внесли свою лепту в тайну дуэли и чиновники III Отделения графа А. Х. Бенкендорфа, не заинтересованные в раздувании этой истории и не оставившие своим вниманием следствие и суд. Небезучастен был и сам император.

Доподлинно известно, что на воскресном вечере 13 (25) июля 1841 г. в доме генеральши Верзилиной (Пятигорск) Лермонтов по своему обыкновению острил перед дамами над позером «Мартышкой», называя его «горцем с большим кинжалом». Уязвленный Мартынов, красовавшийся в черкеске с кинжалом, в тот же вечер вызвал Мишеля на дуэль, что свидетели восприняли как продолжение обмена колкостями.

Увы, вечером 15 (27) июля, в 7-м часу у подножия горы Машук состоялся поединок (или преднамеренное убийство), и Лермонтов был убит. Разразилась гроза, и ливень смыл все следы. Лишь «поэта праведная кровь», пропитавшая землю, указывала на место несчастья…

После того как тем же вечером Глебов доложил о трагической дуэли коменданту Пятигорской крепости полковнику В. И. Ильяшенкову, его и Мартынова арестовали. Утром 16-го взяли под стражу и Васильчикова.

Дуэль. Рисунок М. Ю. Лермонтова. 1832–1834 гг.

Начальник штаба Отдельного Кавказского корпуса флигель-адъютант полковник А. С. Траскин, будто специально оказавшийся в Пятигорске (это обстоятельство вызвало в дальнейшем сильнейший интерес лермонтоведов), и Ильяшенков спешно создали следственную комиссию из представителей судебной и гражданской власти под председательством подполковника Ф. Ф. Унтилова. Поскольку Мартынов был в отставке, дело передали в Пятигорский гражданский суд (судья Папарин, заседатель Лаппа-Данилевский, секретарь Ольшанский).

Траскин умело направлял работу комиссии; он фактически свел под «общий знаменатель» все показания обвиняемых – исключительно в их пользу. В частности, Траскин предостерег подследственных упоминать нескольких свидетелей дуэли, еще двух секундантов – штабс-капитана князя С. В. Трубецкого и капитана А. А. Столыпина (Монго), а также Р. И. Дорохова, активно участвовавшего в выработке условий дуэли, о которых было хорошо известно следователям. Видимо, он же дал указание не подвергать сомнению показания подсудимых и не проверять их. Впрочем, забота подследственных о скрытии от следствия Трубецкого и Столыпина объяснялась тем, что они уже были замешаны в дуэлях и узнай сейчас о них государь – не миновать секундантам Сибири. Почему в этом было заинтересовано и военное начальство – не ясно.

Участвовал в расследовании и глава кавказских жандармов подполковник А. Н. Кувшинников, только что прибывший из Петербурга вместе с группой жандармов и также включенный в состав комиссии; свои отчеты он посылал непосредственно главе III Отделения графу А. Х. Бенкендорфу.

17 июля комиссия предъявила подсудимым вопросы, на которые те должны были дать письменные ответы. Специалисты, исследовав черновики показаний Мартынова, установили, что он «излагал события дуэли, увиливая от прямых ответов, по три-четыре раза зачеркивая написанное и подыскивая выражения, которые бы более соответствовали его намерению: доказать, что во всем был виноват убитый, что он, Мартынов, лишь жертва его дурного характера и вызывающего поведения» (В. С. Нечаева).

Поскольку все трое могли обмениваться записками, ответы их не отличались разнообразием. Многие свои первоначальные показания Мартынов исправил по подсказке секундантов.

Из-подо лжи обвиняемых тем не менее проглядывали нестыковки. Ответь подсудимые на некоторые вопросы, и стало бы ясно – дуэлянт Мартынов или убийца. Но они не дали ответа. Например, на сакраментальный: «Поручик Лермонтов выстрелил ли из своего пистолета, или нет и по какой причине?» Дело в том, что пистолет принадлежал Столыпину, а не Лермонтову.

Факты, всплывшие при дознании, не могли не насторожить судей, увидевших несоразмерность дуэли и колкости, ее вызвавшей. Озадачили их и условия поединка: «убойное» расстояние; происхождение и состояние пистолетов; 3, а не 1 разрешенный выстрел; пассивность Лермонтова и пр. Они явно недоумевали, почему секунданты не передали Мартынову слов Лермонтова о том, что он в него не будет стрелять; почему к месту дуэли не позвали врача, не наняли на всякий случай экипаж, чтобы увезти раненого, и т. п.

Стараясь выяснить степень подлинной виновности Мартынова, суд разработал дополнительный перечень вопросов, в которых «сквозят подозрения о возможном предумышленном, заранее организованном убийстве Лермонтова». Это «доказывает, что подобное обвинение в той или иной форме выдвигалось следствием».

Вот некоторые из вопросов, предъявленные Мартынову 13 сентября.

«Какой был дан вами повод Лермонтову сделать вам колкости и остроты (как без того не могло бы это от него произойти)»… «не относились ли его слова более к дружеской шутке»… «имели намерением до прежде сего случая вызвать его на поединок и не было ли к тому других кроме остроты и колкости побудительных причин».

«Когда вы послали от себя приглашенного вами секунданта корнета Глебова к Лермонтову с вызовом его на дуэль, то каков получился ответ Лермонтова и не говорил ли он чего относящегося к миролюбию или продолжал те колкости, кои вас оскорбили».

«Не заметили ли вы у Лерм. пистолета осечки или он выжидал вами произведенного выстрела».

Исследователи отмечали, что «суд нащупал все сомнительные места в показаниях подсудимых, которые требовали более углубленного следствия. Нужно было заставить участников на них ответить, а не ускользать от них прочь, ссылаясь друг на друга и на ранее данные показания».

К сожалению, Пятигорский окружной суд не завершил свою работу, по царскому приказу Траскин свернул его, дело передал в специально созданный военный суд, который он обязал завершить расследование как можно скорее. При этом обвиняемых освободили из-под стражи. Глебову и Васильчикову высочайше было разрешено выехать в Петербург, а Мартынову в Одессу.

Военный суд быстренько в 4 дня (27–30 сентября), и как надо было Траскину и Кувшинникову, закруглил это дело. Комиссия военного суда, потребовав лишить обвиняемых чинов и прав состояния, направила свое решение командующему войсками Кавказской линии, генерал-адъютанту П. X. Граббе, сопроводившим «военно-судное дело» своим «Мнением», в котором он заретушировал все моменты, нежелательные для подсудимых. Граббе предложил лишить Мартынова «чина, ордена и написать в солдаты до выслуги без лишения дворянского достоинства», а Глебова и Васильчикова, «вменив им в наказание содержание под арестом до предания суду, выдержать еще некоторое время в крепости с записанием штрафа сего в формулярные их списки».

«Доклад» поступил на конфирмацию (утверждение) Николаю I. 3 января 1842 г. самодержец вынес свой приговор: «Майора Мартынова посадить в крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию, а титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной им в сражении тяжелой раны».

Тайна дуэли и гибели великого поэта навсегда оказалась погребенной во лжи и трусости друзей и врагов Лермонтова, «несовместности» гения и злодейства и вечного несовпадения интересов государства и частных лиц.

Тень декабристов

На европейские революции 1848–1849 гг. и волну либерализма с Запада Россия ответила реакцией, подавившей на время и эту внешнюю волну, и волну внутреннюю, порожденную недовольством самодержавно-крепостническим строем. Николаю I удалось унять «пустопорожнюю болтовню интеллигентов» и отложить реформы. Монарх держал руку на пульсе событий и старался не допускать их бесконтрольного развития. Для этого у него были испытанные средства – полицейский аппарат, жандармский корпус и тайная полиция в нем – III Отделение, имевшие досье на инакомыслящих. Папки с донесениями пухли в пропорции письменным и устным высказываниям граждан и фантазиям тайных агентов. А время от времени требовался и показательный процесс, дабы унять брожение умов.

Одним из таких процессов стал в 1849 г. суд над петрашевцами, членами политического кружка, руководимого Михаилом Васильевичем Буташевичем-Петрашевским (1821–1866), служившим переводчиком в Министерстве иностранных дел. Молодые радикально настроенные люди принадлежали самым разным слоям общества. О разношерстности членов кружка говорит список из 23 имен, составленный агентом П. Б. Антонелли; вот несколько: «помещик Курской губернии Николай Спешнев (28 лет), поручик л. – гв. московского полка Николай Момбелли (27 лет), студент Спб. университета Павел Филиппов (24 года), кандидат Спб. университета Дмитрий Ахшарумов (26 лет), отст. коллеж. асесс., литератор Серг. Дуров (33 года), неслужащий дворянин, литератор Алексей Плещеев (23 года), сын поч. гражд. Вас. Катепев (19 лет)…»

В деле сошлись сразу несколько писателей, в т. ч. Ф. М. Достоевский. По разным причинам в список не попали М. Е. Салтыков-Щедрин, В.Н. и А. Н. Майковы, В. Г. Белинский, Н. Я. Данилевский, Н. Г. Чернышевский и др., имевшие контакт с петрашевцами.

Для российской культуры это дело важно тем, что именно из него вырос гений Достоевского, взглянувшего на самого себя и вообще на русского человека, и на «русский бунт» с плаца, где его должны были через несколько минут расстрелять. Федор Михайлович, во многом пересмотревший свои взгляды, «не склонен был до последних дней жизни преуменьшать ни исторической роли петрашевцев, ни своих юношеских радикальных настроений».

Казнь петрашевцев. Рисунок Б. В. Покровского

Преступление состояло в том, что в течение ряда лет молодые люди по пятницам с пафосом обсуждали насущные вопросы современной жизни. Какое-то время ничего нового в их речах не было – озабоченность своим высоким предназначением и обычная дань сладостному либерализму – попечение о народе, свободе слова и непредвзятом правосудии. Но когда посиделки превратились в политический кружок, имевший филиалы в столицах и в провинции, и главенствующей темой стало не просто промывание косточек режиму, а осуждение государственного управления в России и подготовка (теоретическая) его замены, власти 23 апреля 1849 г. взяли всех участников заседаний под стражу и доставили в Петропавловскую крепость. Всего по делу петрашевцев было привлечено к следствию, по разным данным, от 123 до 232 человек.

По повелению царя 26 апреля «Секретная следственная комиссия» под председательством генерал-адъютанта И. А. Набокова приступила к «немедленному и самому тщательному производству следствия». Ей помогала «Особенная комиссия для разбора всех бумаг арестованных лиц» под председательством князя А. Ф. Голицына. За 1,5 месяца из кипы бумаг и протоколов допросов были выделены три главные темы «пятниц» («свобода книгопечатания, перемена судопроизводства и освобождение крестьян»), а также намерения кружковцев организовать «всеобщий взрыв» для освобождения крестьян, устроить тайную типографию, добиться изменения законодательства и пр. Крамольным комиссия сочла также атеистические доклады, изучение политэкономии Ш. Фурье, чтение запрещенной литературы – произведений Герцена, письма Белинского Гоголю и т. д.

17 сентября Следственная комиссия передала военному министру материалы и список обвиняемых по данному делу.

Главный вывод Следственной комиссии заключался в том, что кружок Петрашевского не принадлежал «к разряду тайных организованных обществ», однако отличался «духом, противным правительству, и стремлением к изменению существующего порядка вещей».

Ознакомившись с материалами следствия, Николай I повелел собрать смешанную Военно-судную комиссию под председательством члена Госсовета генерал-адъютанта графа В. А. Перовского.

Военно-судная комиссия начала свою работу 30 сентября. 2,5 недели она изучала следственное дело (более 9 тыс. листов), а с 18 октября приступила к опросу подсудимых. При этом «заговорщиков» именовали «горстью людей, совершенно ничтожных, большею частью молодых и безнравственных», мечтавших «о возможности попрать права религии, закона и собственности».

Как такового, слушания дела в присутствии обвиняемых не было. У петрашевцев не было адвокатов, и вообще они не могли оправдаться, поскольку осудили их не по закону, а по желанию комиссии. Такова важнейшая особенность самодержавия как власти – единственным законом является воля монарха.

Придя к выводу, что существование тайного общества не обнаружено, Военно-судная комиссия тем не менее «за преступный замысел к ниспровержению существующего в России государственного устройства» приговорила 15 человек (в том числе Достоевского) к расстрелу, а остальных к каторге и ссылке и передала дело в Высшее судебно-уголовное место военного ведомства – генерал-аудиториат. Однако генерал-аудиториат заменил всем обвиняемым смертную казнь различными сроками каторжных работ (Петрашевскому – пожизненно). При утверждении приговора Николай I внес свои коррективы. Так, например, Достоевскому монарх скостил 8-летний срок каторги на 4-летний с последующей военной службой рядовым, что единственно могло в будущем вернуть писателю гражданские права.

22 декабря 1849 г. петрашевцев доставили на столичный Семеновский плац, прочли им конфирмацию смертного приговора, скрыв от них изменение этого приговора генерал-аудиториатом, переломили шпагу над головой дворян, Петрашевского и еще двоих с завязанными глазами привязали к столбу.

Петрашевцы до последнего мгновения были уверены, что их расстреляют. Со слов Достоевского, все приговоренные «выслушивали… приговор без малейшего раскаяния». «Офицер скомандовал солдатам целиться… Но вот ударили отбой; привязанным к столбу развязали глаза и прочли приговор в том виде, в каком он окончательно состоялся. Затем всех отправили обратно в крепость, за исключением Петрашевского, которого тут же на плацу усадили в сани и с фельдъегерем отправили прямо в Сибирь» (С. Венгеров).

Мнений историков об этом событии не счесть. Не станем пересказывать их и принимать чью-то сторону, т. к. каждая из них попахивает ангажементом. Что ни говори, а петрашевцы попали под горячую руку монарха и осудили их только в память декабристов – пресекли их замыслы и разговоры загодя, чтобы не дошло до дел, чтобы не повторились события 1825 г. и чтобы господа интеллигенты не втянули в преступление крестьян и солдат. Николай I никогда не забывал о декабристах и в петрашевцах увидел их слабое, но повторение. По мнению В. Н. Еремина, именно это и определило и сам процесс, и приговор. Царь помнил о повешенных, считал это ошибкой, потому никого и не расстреляли. Это можно рассматривать как попытку исправить и оправдать ошибку с казнью декабристов.

«Этот человек был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был приговор смертной казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через двадцать прочтено было и помилование и назначена другая степень наказания; но, однако же, в промежутке между двумя приговорами, двадцать минут или по крайней мере четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через несколько минут он вдруг умрет… Он помнил все с необыкновенною ясностью и говорил, что никогда ничего из этих минут не забудет… Священник обошел всех с крестом. Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством… Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелее, как беспрерывная мысль: “Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!” Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили» (Ф. М. Достоевский, «Идиот»).

Дело автора «Дела»

Александр Васильевич Сухово-Кобылин (1817–1903) по праву считается великим русским драматургом – его комедии «Свадьба Кречинского», «Дело» и «Смерть Тарелкина» являются украшением репертуара любого театра и вошли в золотой фонд русской литературы. Не менее славен мастер слова и своим участием в уголовном деле по «делу Симон-Деманш». Существуют два взгляда на участие писателя в деле: он 1) жертва судейского произвола – это общепринятая точка зрения и 2) главный виновник преступления. Последнее мнение наиболее убедительно изложено А. И. Ракитиным. Все цитаты в этой статье из Ракитина.

Богатый помещик дворянин Сухово-Кобылин в 1840 г. познакомился в Париже с модисткой Луизой Симон-Деманш и устроил так, что через год француженка оказалась в Москве на его содержании. Жениться помещику на содержанке не позволяли сословные приличия – родня была против мезальянса. Амуры длились 9 лет.

Сухово-Кобылин все свое время уделял нескольким имениям в 5 губерниях, где он основал 5 заводов. Успевал он блистать на балах, играть в карты, приударять за красавицами, изучать философию.

Характер Александр Васильевич имел несносный. Светский лев раздражал мужчин дерзостью и остроумием, заносчивостью и грубостью. Но этим же ловелас пленял и женщин. Говорят, «дворня его ненавидела», поскольку он, «несмотря на знатность рода, не чурался рукоприкладства в отношении бесправных мужиков».

Луиза терпела измены, не без сцен, конечно, но деваться ей было некуда – она целиком зависела от благодетеля, снявшего ей квартиру, выделившего дворовых людей, обеспечившего ее всем необходимым, давшего 60 тыс. руб на обзаведение винным погребом. Луиза торговала там алкоголем, производимым патроном.

А. В. Сухово-Кобылин в 1850-х гг. и его дом в Москве на Страстном бульваре

В 1850 г., отмечают биографы, «Александр Васильевич окончательно охладел к француженке», однако отношения между ними не прерывались до тех пор, пока Сухово-Кобылин всерьез не увлекся светской львицей Надеждой Ивановной Нарышкиной, урожденной баронессой Кнорринг (будущей женой А. Дюма-сына). Нарышкина забеременела и, «не имея возможности развестись, решила бросить мужа и переехать к любовнику». Деманш стала готовиться к отъезду во Францию, где она собиралась с помощью Сухово-Кобылина открыть дамскую мастерскую. Увы, 9 ноября 1850 г. труп зверски избитой, зарезанной Луизы нашли за Ваганьковским кладбищем.

О пропаже француженки первым заявил в полицию Сухово-Кобылин за день до этого. Московский обер-полицеймейстер И. Д. Лужин, заподозрив заявителя в убийстве любовницы, создал следственную комиссию под председательством пристава Хотинского.

Были арестованы крепостные Сухово-Кобылина, обслуживавшие Луизу, – кучер Г. Кузьмин и две горничные.

При осмотре дома Сухово-Кобылина Хотинский «на стенах в сенях и в большой комнате обнаружил многочисленные темные капли и крупные потеки, похожие на кровавые». О происхождении пятен хозяин ничего вразумительного сказать не смог, и его тоже взяли под стражу. У арестованного было алиби – в ночь убийства Деманш он находился у Нарышкиной. Были арестованы также повар помещика Е. Егоров по причине расхождения его показаний и заявлений Сухово-Кобылина. Делом занялась Следственная комиссия под председательством коллежского советника В. Шлыкова.

Повара Егорова заточили в одиночную камеру, и уже через сутки он дал признательные показания об убийстве француженки вместе с пособниками – Кузьминым и горничными. Протокол его допроса расходился с фактами следствия (например, утверждалось, что тело убитой было брошено в овраг, тогда как нашли его на дороге), но комиссия не обратила на это внимания.

В связи с изобличением убийц Сухово-Кобылина освободили из-под стражи под подписку о невыезде.

Установив мотив убийства Деманш – жестокость француженки к дворовым Сухово-Кобылина и избиение их, комиссия в начале 1851 г. готовилась передать дело в суд. Оглашение подобного мотива грозило помещику неприятностями – «если в суде официально будет заявлено, что Сухово-Кобылин собственноручно избивал слуг, а любовница его безнаказанно хлестала их по щекам, била половой щеткой, швыряла в них тарелки и пр., то на репутации благовоспитанного денди можно было “ставить крест”».

Чтобы отвести следствие в сторону, Сухово-Кобылин представил комиссии «объяснение», в котором он обвинил своих крепостных в убийстве из корысти. Комиссия отнеслась к этому утверждению индифферентно.

Затем комиссию пригласили в дом Сухово-Кобылина, где на чердаке были обнаружены принадлежавшие Луизе вещи в тайнике, якобы заложенном Егоровым. От назначенных комиссией очных ставок с обвиняемыми Сухово-Кобылин отказался, сославшись на свое пошатнувшееся здоровье, и комиссия почему-то пошла ему навстречу. Через какое-то время выяснили, что тайник подложный.

20 апреля комиссия окончила розыск. Сухово-Кобылин, получив освобождение от подписки о невыезде, тут же выехал в Петербург, где подал прошение на имя Николая I, в котором указывал на меркантильную подоплеку убийства. «Очень странный шаг, особенно принимая во внимание, что в это самое время сознавшиеся убийцы уже 7 месяцев сидели в тюрьмах и готовились к суду. Видимо, на сердце Александра Васильевича было очень неспокойно, раз он решился побеспокоить Монарха».

По просьбе царя шеф жандармов граф А. Ф. Орлов связался с московским военным генерал-губернатором графом А. А. Закревским, который настаивал на версии, что прислуга убила свою хозяйку «за жестокое с ними обращение». В этот момент завязалось длившееся несколько лет противостояние правосудий двух столиц, доставившее чиновникам самого высокого ранга массу хлопот.

13 сентября 1-й департамент Московского надворного суда вынес приговор обвиняемым крепостным – они лишались прав состояния, подвергались бичеванию, клеймению и ссылке в каторжные работы. Следующая инстанция – Московская уголовная палата подтвердила приговор, обязав Сухово-Кобылина за сожительство с женщиной вне брака подвергнуться церковному покаянию.

В конце 1851 г. обвиняемые написали в Сенат ходатайства о пересмотре дела, в которых указали на нарушения в ходе следствия: комиссия не обратила внимания на бурые пятна в доме Сухово-Кобылина, не проверила показания помещика, осудила несовершеннолетнего, а значит, неподсудного Кузьмина и т. д. Кузьмин обвинил пристава Хотинского в том, что он принуждал его якобы по требованию Сухово-Кобылина взять вину на себя, а Егоров инкриминировал другому частному приставу И. Стерлигову «бесчеловечные истязания», из-за которых он вынужден был оговорить себя. Егоров направил прошение еще и на имя императора, которое, в конце концов, оказалось тоже в Сенате.

В июне 1853 г. Сенат, не поверив в виновность крепостных, вернул дело в суд низшей инстанции.

Тем временем в Ярославле была арестована группа мошенников, один из которых Г. Скорняков сообщил о том, что Деманш убил его подельник А. Сергеев, которого якобы нанял за 1000 руб. Сухово-Кобылин. Протокол этого допроса попал в московское присутствие Сената.

Собрание московских департаментов Сената указало следователям Белокаменной на их непрофессионализм и недвусмысленно дало «понять, что в “деле Симон-Деманш” не обошлось без взяток».

Для расследования дела постановлением Госсовета была учреждена новая следственная комиссия, приступившая в апреле 1854 г. к проверке следственных материалов московской комиссии. Сухово-Кобылина вновь арестовали. Майор Стерлигов также был арестован, уволен со службы, лишен званий и наград и осужден на ссылку в Сибирь. Понес уголовное наказание и Хотинский.

Новая комиссия установила, что «официальный документ комиссии Шмакова фактически был фальсифицирован». Зашаталось алиби Сухово-Кобылина, подтверждаемое только Нарышкиной, которая тоже находилась под подозрением. Дал показания и доставленный в Москву Скорняков.

«Расследование принимало все более угрожающий для Сухово-Кобылина оборот… К середине июня всем, прикосновенным к расследованию, стало очевидно, что Егоров, Кузьмин и Иванова не убивали француженку. Отдавая себе в этом отчет, мать арестованного Сухово-Кобылина – Мария Ивановна – в июле 1854 г. обратилась к Императору Николаю Первому с просьбой освободить “больного сына” из-под стражи на поруки». Сухово-Кобылин, отсидев 7 месяцев, был выпущен «на поручительство» его матери.

В 1855 г. при новом слушании дела был вынесен вердикт, повторивший заключение первого суда. Однако в 1856 г. Сенат, изучив этот приговор, раздраконил решение московских судей, приведя свои контрдоводы. Осужденных крепостных предлагалось оправдать, а Сухово-Кобылина «оставить в подозрении, как возможного преступника».

11 ноября 1857 г. на общем собрании Госсовета рассмотрели материалы по этому делу, представленные Министерством юстиции. Госсовет постановил полностью освободить Иванову, Егорова и Кузьмина (Алексеева умерла в тюрьме), а в отношении Сухово-Кобылина оставить решение Сената. 9 декабря вердикт был утвержден Александром II.

С тех пор «дело Симон-Деманш» является примером коррупции судейских чиновников. «Не будь у меня связей да денег, давно бы я гнил где-нибудь в Сибири», – признавался сам Сухово-Кобылин.

И в то же время никто официально не ответил – а не сам ли обвиняемый подкупил следователей и судей; почему улики и факты оказались пристрастно разбитыми на две несмешиваемые группы и почему дворянин так некрасиво вел себя, давая откровенно лживые показания и постоянно сбивая следствие с пути. (Он, в частности, ни разу не признался в том, что сожительствовал с Деманш и Нарышкиной, хотя об этом знала вся Москва.)

P.S. У Александра Васильевича до конца его дней висела над кроватью бледная пастель французской работы в золоченой рамке, на которой была изображена Луиза Симон-Деманш. Дочь Нарышкиной тоже звали Луизой – ее Сухово-Кобылин удочерил в конце жизни.

Несчастная «Бовари»

Закат Гюстава Флобера (1821–1880) был неярким. Недомогания, безденежье, безучастие французской критики, одиночество, скромные похороны в пригороде Руана Круассе… Говорят, Гюстав страдал оттого, что не мог собрать все напечатанные экземпляры первого своего романа «Госпожа Бовари» (1851–1856) и сжечь их. Большой кровью дались они ему.

Титульный лист романа, изданного в 1857 г., и карикатура на Г. Флобера, препарирующего мадам Бовари

Не таков был рассвет писателя. «Госпожа Бовари» буквально взорвала французское общество. Роман, которому Флобер отдал 55 недель напряженного труда, приковал внимание критиков и писателей, читающей публики – от швей до императрицы Евгении, законников и моралистов. Обычно за нравственность хватаются, когда она показывает хвост. И первыми (да и последними) хватаются ханжи. Вот и на этот раз публикация «Провинциальных нравов» (подзаголовок романа) в шести номерах (с 1 октября по 15 декабря 1856 г.) литературного журнала «Ревю де Пари», принадлежавшего другу писателя Максиму Дюкампу, вызвала у сотни-другой буржуа несогласие с подобной трактовкой уклада их жизни. Они и стали ложкой дегтя, замутившей общество, гнев которого «был направлен прежде всего против реализма романа».

Сегодня трудно понять, какую крамолу нашли ревнители благочестия в этом чистом до прозрачности произведении – разве что ту, в которой они сами погрязли по уши. Заурядная, но блестяще выписанная история провинциальной дамочки, «порочной по природе своей» (слова Флобера), погубившей себя и мужа и обрекшей дочь на сиротство и нищету; да 4 эпизода эфемерного посягательства автора на еще более эфемерное целомудрие законодателей морали – вот, пожалуй, и все прегрешения писателя. Вполне понятно недоумение прозаика, впоследствии вопрошавшего: «Можно ли написать что-то более безобидное, чем моя несчастная “Бовари”, которую таскали за волосы, точно распутную женщину, перед всей исправительной полицией?»

Однако же процесс состоялся, и процесс нешуточный, повлиявший на творчество многих современников Флобера и на искания его последователей.

Была еще одна причина – публикация романа явилась поводом, чтобы властям устроить политический суд над неугодным им либеральным издательством «Ревю де Пари».

Романом вплотную занялось МВД. Обнаружив в тексте факты «оскорбления общественной морали», стали готовить процесс. И хотя Флобер добился аудиенции у министра народного образования и у префекта полиции, заручился поддержкой (на словах) многих литераторов и ряда издательств, гнева правоохранительных органов избежать романисту, попавшему «в водоворот лжи и бесчестья», не удалось. «Влиятельные женщины, в частности императрица, ходатайствовали за автора. Однако император заявил: “Оставьте меня в покое!”, и делу был дан ход» (А. Моруа).

29 января 1857 г. перед 6-й палатой исправительной полиции в переполненном зале Дворца правосудия в Париже предстали автор нашумевшего романа Гюстав Флобер, редактор журнала «Ревю де Пари» Леон Лоран-Пиша и типограф Огюст Пийе. По мнению историков, процесс «проходил крайне формально».

Генеральный прокурор Эрнест Пинар обвинил автора и издателей «Госпожи Бовари» в безнравственности, в «реализме» – отсутствии положительного идеала, непристойности и богохульстве, проиллюстрировав свою речь «порнографическими» цитатами из романа. «Обвинительная речь на суде изобиловала восклицательными знаками». Несмотря на категоричность прокурора, заявившего, что роман оскорбляет общественную мораль, обвинение больше напоминало критический разбор произведения, вполне квалифицированный, но в целом странный и даже комичный в здании суда.

Руанский адвокат Флобера г-н Мари-Антуан-Жюль Сенар не подвел своего подзащитного. В «блистательной» 4-часовой речи, усладившей публику, защитник «уничтожил товарища прокурора, который корчился в своем кресле, после чего заявил, что не станет отвечать». Сенар представил в выгодном свете семью Флобера, его отца-хирурга, братьев, самого Гюстава; перещеголял прокурора в критическом разборе романа, процитировал письмо знаменитого писателя и политического деятеля А. де Ламартина о том, что «Госпожа Бовари» – самое прекрасное произведение, которое тот читал за последние 20 лет; развенчал все обвинения прокурора в непристойности «Бовари», завалив его «вольными» цитатами из Боссюэ, Масийона, Шенье, Мюссе, неприличными эпизодами из Монтескье и Руссо.

Защитник убедительно показал, что «отмеченные отрывки, хотя и заслуживают всяческого порицания, занимают весьма небольшое место по сравнению с размерами произведения в целом». Главный акцент адвокат сделал на том, что роман вовсе не безнравственное, а напротив, глубоко нравственное произведение, т. к. аморальная героиня наказана за свои ошибки. (Именно это обстоятельство сильнее всего повлияло на мнение присяжных и судей.) Точку Сенар поставил, назвав «Госпожу Бовари» шедевром.

Целую неделю присяжные ломали голову над решением. Наконец 7 февраля они вынесли свой вердикт, осуждавший обвиняемых за легкомыслие, которое те проявили, опубликовав «оскорбительное для общественных нравов произведение»; но поскольку не было установлено явной вины журнала и автора, их оправдали и освободили от судебных издержек.

Лучшую оценку этому суду дал Пинар – на следующем суде, где он выступал обвинителем «Цветов зла» Ш. Бодлера. «Обвинять книгу в оскорблении общественной морали – дело тонкое, – сказал прокурор. – Если из этого ничего не выйдет, автора ожидает успех, он окажется чуть ли не на пьедестале, и получится, что его просто-напросто травят».

Флобера суд сломал и сделал затворником. Шумиха, поднятая вокруг его первой книги, отвратила писателя от реалистической прозы, но для его детища процесс явился прекрасной рекламой. «Госпожа Бовари» дважды вышла в 1857 г. тиражом 6,6 и 15 тыс. экз. без каких-либо купюр. Автор посвятил роман г-ну Сенару: «Дорогой и знаменитый друг! Позвольте мне поставить Ваше имя на первой странице этой книги, ибо Вам главным образом я обязан ее выходом в свет. Ваша блестящая защитительная речь указала мне самому на ее значение, какого я не придавал ей раньше».

Оба тиража мгновенно разошлись и вызвали неподдельный интерес читателей и разноречивые мнения критики – от «искусства второго сорта» (П. Лимейрак) до «чуда» (Ш. Бодлер).

Флобер как-то признался, что «хотел передать в книге ощущение цвета плесени». Однако же читатели, созревшие до того, чтобы воспринимать пошлых мещанок как героинь своего времени, и книгу в целом восприняли неким праздничным фейерверком чувств, в котором истинные трагедии стали незаметными.

В 1864 г. Ватикан запретил «Госпожу Бовари» и внес ее в «Индекс запрещенных книг».

Мировое признание к «Госпоже Бовари» пришло в XX в., когда многие читатели и литераторы причислили ее вслед за «Анной Карениной» Л. Н. Толстого к лучшим романам всех времен.

Суд над «Цветами зла»

Убрав за скобки злодеяния маньяков и преступления против человечества, видим, что большинство судебных дел посвящено низменным страстям и заурядным правонарушениям. На сером этом фоне необычно, когда на суд выносят сочинения поэта по обвинению в безнравственности, и вдруг вместо кляуз и раздоров в зале заседаний звучат поэтические строки. Когда истцом выступает общество, взращенное на этой самой безнравственности да еще пополам с ханжеством, а ответчиком – Шарль Бодлер, автор поэтического сборника «Цветы зла».

Безумье, скаредность, и алчность, и разврат

И душу нам гнетут, и тело разъедают;

Нас угрызения, как пытка, услаждают,

Как насекомые, и жалят и язвят.

Упорен в нас порок, раскаянье – притворно;

За все сторицею себе воздать спеша,

Опять путем греха, смеясь, скользит душа,

Слезами трусости омыв свой путь позорный.

В этих строфах из вступления к «Цветам зла» заявлена основная тема книги – разъедающие душу и тело пороки, непрерывные и тщетные боренья с ними, мазохистские угрызения совести. Глубоко несчастен и главный герой – человек, отошедший от Бога, но еще не пришедший к сатане.

Первое издание «Цветов зла» вышло 25 июня 1857 г. тиражом 1100 экз. Через 11 дней автора привлекли к суду за богохульство и нарушения норм общественной морали. Поэту и его детищу грозил суд. Читающий и пишущий Париж еще не остыл от предыдущего процесса Г. Флобера и его романа «Мадам Бовари». Дела Флобера и Бодлера не были чем-то уникальным в ту пору. Годом ранее скабрезный роман бульварного романиста К. де Монтепена «Наштукатуренные девки» вызвал скандал в обществе, за что автора его приговорили к 3 месяцам тюрьмы и штрафу в 500 франков.

Основная тема книги Бодлера – разъедающие душу и тело пороки, непрерывные и тщетные борения с ними, мазохистские угрызения совести

Процесс Бодлера отличался скоропалительностью. 36-летний поэт был хорошо знаком интеллектуалам Парижа двумя томами искусствоведческих работ, «Салоны 1845 г.» и «Салоны 1846 г.», и двумя книгами переводов из Э. По «Необыкновенные истории» и «Новые необыкновенные истории». В. Гюго и Г. Флобер знали многие стихи Шарля и «считали его ровней». Опубликованные в 1855 г. 18 стихотворений Бодлера под названием «Цветы зла» принесли поэту известность.

В феврале 1857 г. Бодлер передал рукопись издателям Пуле-Маласси и Де Бруазу. 28 июня сборник поступил в продажу в Париже и Алансоне. «Этот том, со всеми его достоинствами и недостатками, останется в памяти образованной публики наряду с лучшими стихотворениями В. Гюго, Т. Готье и даже Байрона», – был уверен автор. Образованная публика запомнила не только том, но и суд над ним.

«Поджигателем» процесса явилась газета «Фигаро». В начале июля за подписью Г. Бурдена появились две статьи, в которых автор обвинил поэта в порочности. Говорят, что под именем Бурдена скрывался главный редактор «Фигаро» Ж. И. Вильмессан, по другой версии – его зять. Что характерно, «правительство, стесняя политическую печать, смотрело сквозь пальцы на непрерывный ряд диффамаций и клевет, которыми наполнялись столбцы “Фигаро”, видя в нем развлечение для беспокойных парижан». «Фигаро» же с помощью нападок на Бодлера пыталась улучшить свою репутацию в глазах властей. Дело в том, что в 1852 г. в результате государственного переворота на французский престол взошел император Наполеон III. Еще до захвата власти он и его супруга Евгения оказались героями шумных сексуальных скандалов, по причине чего, заняв трон, они показно и настойчиво следили за нравственностью обывателей.

Откровения Бурдена публику впечатлили. «Гнусность соседствует здесь с низостью, а мерзость источает смрад… Эта книга – настоящее прибежище для сердец, пораженных гнилью…». Не уступали Бурдену журналист Ж. Абан и некий аноним: «Все эти ужасы бойни, бесстрастно выставленные напоказ, бездны нечистот, в которых роются, засучив рукава, надо бы похоронить за семью печатями». Вот как прокомментировал этот призыв Ф. Поттешер: «“За семью печатями…” Речь идет о “преисподней” Национальной библиотеки, где хранятся запрещенные произведения. Вот чего требует благонамеренная публика».

Бодлер ожидал скандала, и 4 июля до него уже дошли слухи, что тираж «Цветов зла» будет арестован. Слухи не были беспочвенны.

7 июля Главное управление общественной безопасности МВД составило заключение: «“Цветы зла”… бросают вызов законам, защищающим религию и нравственность», предложило передать «вредную, глубоко безнравственную книгу» в прокуратуру и убрать из нее 5 «пиес».

Узнав об этом, Бодлер обратился с просьбой к издателям припрятать издание, а к друзьям и влиятельным знакомым прийти ему на помощь. В поддержку поэта критик официозного «Монитёра» Э. Тьерри опубликовал рецензию, в которой не было «ни слова о безнравственности, в чем упрекали поэта власти». Бодлер собрал документы для защиты, а также специально для судей и сотрудников прокуратуры выпустил брошюру с четырьмя положительными отзывами на «Цветы зла». Увы, это не помогло.

После очередной беспощадной критики Бодлера со стороны католической газеты «Журналь де Брюссель» 17 июля генеральный прокурор потребовал конфисковать тираж. Следователь парижского трибунала завел личное дело на Бодлера и издателей, а глава МВД подписал ордер на арест и изъятие книг.

Бодлер был допрошен следователем и извещен о 13 стихотворениях, которые «с точки зрения прокуратуры оскорбляют религиозную мораль и общественную нравственность».

Адвокатом Бодлер выбрал Г. Шэ д’Эст-Анжа, готовившегося принять пост генерального прокурора империи.

Слушание дела было назначено на 20 августа во Дворце правосудия в 6-й палате исправительного суда департамента Сена, рассматривавшей дела мошенников, сутенеров и проституток.

Предшествовавший суд над Флобером, имевший для писателя благоприятный исход во многом благодаря заступничеству принцессы Матильды Бонапарт, хозяйки знаменитого литературного салона, не стал руслом, по которому пошел процесс над Бодлером. Как отмечают биографы поэта, «судьи, однажды упустившие добычу, наверняка горели желанием наверстать упущенное».

Председатель суда Дюпати и обвинитель – помощник прокурора Э. Пинар уже набили руку в суде над «Госпожой Бовари» и были настроены весьма агрессивно. Однако Пинар, пообщавшись с подсудимым до суда, увидел, насколько тот искренен, «литературно честен», и проникся к нему симпатией.

Историки отмечали, что прокурор обвинял не в полный голос, как будто был смущен несправедливостью выдвинутых против поэта обвинений. Тем не менее Пинар свое дело сделал. По его мнению, вина Бодлера состояла в том, что он «написал бесстыдные, противоречащие общепринятым нравам стихи». Весь сборник прокурор не осудил, а лишь предложил изъять из него некоторые стихи. Засомневался обвинитель и в богохульстве и желании поэта нанести оскорбление религиозной морали, в результате чего еще до речи адвоката это обвинение потеряло смысл. Пинар даже удивил судей, попросив их «быть снисходительными к Бодлеру, “человеку по природе своей беспокойному и неуравновешенному”. По сути слова чиновника явно определялись разладом между его совестью и долгом».

Адвокат свою речь составил по всем канонам адвокатского искусства, но самого искусства в защите не проявил. Провозгласив, что автор описывает порок только затем, чтобы ярче обличить его, защитник призвал в свидетели великих литераторов, писавших до Бодлера о зле и пороке, и которых никто не обвинял в безнравственности – Данте, Мольера, Рабле, Лафонтена, Мюссе, Готье, Беранже и т. д.

Защита, более похожая на лекцию по поэтике, в которой лучшее было в цитировании стихов подсудимого, не впечатлила судей, уверенных в том, что Бодлер – «реалист», то бишь порнограф, певец нечистот и похоти, заслуживает не оправдания по сомнительным аналогиям, а примерного наказания.

Приговор был вынесен в тот же день: «Суд, принимая во внимание, что Бодлер, Пуле-Малассис и де Бруаз совершили преступление против общественной морали и нравственности, приговаривает Бодлера к уплате 300 франков штрафа, а Пуле-Малассиса и де Бруаза – к штрафу по 100 франков каждого; предписывается изъятие из сборника отрывков под номерами 20, 30, 39, 80, 81, 87». Под этими номерами шли стихотворения: «Украшения», «Лета», «Той, которая была слишком весела», «Окаянные женщины», «Лесбос», «Метаморфозы вампира». Кроме того, поэт и издатели были лишены политических прав.

Приговор был опубликован 21 августа в «Газетт де трибюно» и в «Одьянс».

Несколькими днями позже Шарль получил письмо от В. Гюго: «Я кричу изо всех сил: “Браво!” Ваш мощный дух восхищает меня… Вы только что получили одну из редких наград, которые дают наши власти. То, что у них называется правосудием, осудило вас во имя того, что они называют своей моралью. Вы получили еще один венок. Поэт, я жму вашу руку». После этого Бодлер не стал подавать апелляцию.

Из-за безденежья Шарль вынужден был обратиться 6 ноября 1857 г. к императрице с просьбой об уменьшении суммы штрафа. Та откликнулась, и сумму скостили до 50 франков. Тогда же постановлением Министерства народного просвещения Бодлеру было выплачено за переводы Э. По и статьи об искусстве вознаграждение в 100 франков. 15 июня 1858 г. поэт уплатил штраф.

Согласно законам Второй империи, «Цветы зла» переиздали с заменой шести изъятых стихов (вместо них автор добавил 35 новых) в 1861 г.

31 мая 1949 г. Кассационный суд по просьбе Сообщества литераторов, пересмотрев дело Бодлера и сборника его стихов, аннулировал решение 6-й палаты исправительного суда департамента Сена.

Шоу надменных британцев

Военно-полевой суд над национальным героем Индии Тантия Топи (1859) остался в мировой истории свидетельством бессилия английских колонизаторов сладить с древнейшим народом Британской империи и величия духа одного из лучших его сынов.

Суд, приговоривший к смертной казни выдающегося военачальника повстанческой армии сипаев (туземных наемных солдат), самим своим фактом существования превратился в знаменательное событие. О Тантия Топи – «дьяволе», державшем в страхе Британскую Ост-Индскую компанию, владелицу колонии, и до основания потрясшем могучую империю, знала вся Европа. В добропорядочной Англии его именем мамаши пугали своих малышей.

О самом военном суде сохранилась скорее память, чем документы. Несмотря на то что специалисты уже не раз переписывали историю самого крупного народного восстания Индии, «прописывая», в частности, предводителю сипаев смерть не на эшафоте, а в бою, для индийцев Тантия Топи остался легендой, к которой уже ничего нельзя ни добавить, ни убавить.

Полное имя военачальника – Тантия Рамчандра Пандуранга (1814–1859). Прозвище Топи означает «красивая шапка», которую подарил ему в юности в награду за искусство фехтования властитель Маратхской державы, располагавшейся на месте современного штата Махараштра с прилегающими к нему землями. Свой путь Тантия начал телохранителем пешве маратха – премьер-министра этой страны Нана Сахиба.

Английский генерал-губернатор, опираясь на армию, большую часть которой составляли полки сипаев, жестоко подавлял всякое недовольство аборигенов – подавлял до тех пор, пока возросшее до предела возмущение народа естественным образом не проникло и в ряды сипаев.

Восстание солдат-индийцев английского гарнизона г. Мирута, стихийно вспыхнувшее 10 мая 1857 г., вскоре перебросилось на другие районы колонии – от Аллахабада до Дели, куда беспрепятственно вошли мятежные полки сипаев. Низвергнув власть Ост-Индской компании, повстанцы провозгласили 80-летнего Бахадур-шаха, последнего падишаха из династии Великих Моголов, императором Индии. После этого сипаи, поддержанные крестьянами и городской беднотой, овладели рядом городов Северного Индостана и центральной Индии (Лакхнау, Джханси, Калпи и др.). Важнейшим центром освободительного движения стал район Канпура, где сипаев возглавлял Нана Сахиб, а одним из его командиров был Тантия Топи.

Захватить города сипаи смогли, но удержать их было гораздо сложнее. Несмотря на ряд военных удач, добиться окончательной победы индийцам помешала их разобщенность, отсутствие единого командования, слабое вооружение, большей частью оборонительная, а не наступательная тактика ведения войны, военная мощь британцев. Роковую роль сыграло и предательство большинства индийских феодалов, напуганных грозным народным движением.

Англичане, стянув в Калькутту, Мадрас и Бомбей прекрасно вооруженные войска, возглавляемые опытными генералами, окружали разобщенные центры восставших и методично уничтожали их один за другим. Овладевая городами, колонизаторы устраивали массовые казни. Так, в Аллахабаде англичане казнили 6 тыс., в Канпуре 10 тыс. чел. мирного населения.

Тантия Топи после ареста

Война за независимость индийцев продолжалась с 1857 по 1859 г.

Когда в 1858 г. все очаги восстания были подавлены, а Нана Сахиб скрылся в джунглях и бесследно пропал, повстанцев возглавил Тантия Топи, начавший против колонизаторов партизанскую войну, за которую получил прозвище «маратхский тигр».

«Из безвестного офицера свиты Нана Сахиба… он стал самым популярным в народе вождем восставших и одним из наиболее талантливых военачальников… Вместе с другими военными вождями Тантия Топи вел искусную маневренную войну в районе Калпи, Канпура и Гвалиора. Гибкий ум, неистовая ненависть к поработителям Индии, находчивость, пренебрежение к опасности снискали ему славу».

После гибели вождей восстания Тантия 8 месяцев оставался самым опасным врагом Великобритании, бросившей на борьбу с ним отборные войска и офицеров-ветеранов. Он провел 150 больших и маленьких, в основном победоносных сражений! Порой, потеряв в бою весь отряд, Тантия Топи в считанные дни собирал новый и наносил удар там, где его меньше всего ожидали. За его голову была обещана огромная награда.

В январе 1859 г. сипаи были окончательно разбиты. Тантия Топи не находил больше поддержки у продавшихся англичанам феодалов и запуганного британским террором населения. А после того, как королева Виктория даровала сипаям полное помилование (если они сложат оружие), многие мятежники сдались, и их командующий остался фактически без войска.

Тантия бежал в джунгли, где наткнулся на лагерь своего друга – раджи Ман Сингха (когда-то Тантия спас феодала в аналогичной ситуации) с остатками его людей и примкнул к ним.

Узнав, где скрывается Тантия Топи, британцы пообещали Сингху прощение и защиту его семьи от происков старых врагов, если он сдаст им своего гостя. «Иуда» сделал выбор – небольшой отряд британских пехотинцев 7 апреля тайно проник в лагерь повстанцев, захватил спящего Тантия и доставил его в форт Шивпури, где представителями МИД Англии для него был подготовлен военно-полевой суд.

Колонизаторы, жестоко расправлявшиеся с повстанцами часто без военно-полевых судов (их живьем бросали в костер, привязывали к пушечным жерлам и расстреливали и т. п.), вынуждены были для расправы с вождем сипаев создать видимость правосудия.

«Справедливое судебное разбирательство», которое сами судьи называли «шоу», продолжалось 3 дня. Несмотря на ужасающее давление судей на Тантия (у него не было ни защитников, ни свидетелей), в инкриминировании ему грабежей и убийства мирного населения, он не признал себя виновным и своей гордостью посрамил надменных британцев, а иных привел в бешенство. Более того, он сам, перекрывая возмущенный гул судилища, обвинял колонизаторов и презрительно бросал им упреки: «Я не ваш покорный слуга. Я повиновался приказам одного лишь пешвы, который был моим государем. В отличие от вас, я не пролил ни капли невинной крови. Я не нуждаюсь в вашей милости. Об одном прошу: разорвите меня на куски в устье пушки. Или повесьте на виселице».

Судебный процесс закончился 18 апреля. Тантия Топи, как вор, грабитель и убийца, единогласно был приговорен к смерти на виселице. Вердикт обвиняемый выслушал с «прохладным мужеством». А на эшафот скованный по рукам и ногам мученик взошел в тот же день в 4 часа пополудни «с гордо поднятой головой» и «очаровательной улыбкой». С улыбкой же отказался от положенного в этом случае шарфа на глаза и сам накинул себе петлю на шею. Присутствовавшие на казни индийцы не могли сдержать слез. Торжествовали ли стянутые в Шивпури британские войска – о сем история умалчивает.

P.S. Имя Тантия Топи для индийцев стало нарицательным для храброго человека. Независимость Индии, за которую вождь сипаев отдал свою жизнь, была провозглашена в январе 1950 г.

Памятники с изображениями Тантия Топи находятся в Канпуре, на месте его казни в Шивпури и в его родном городе Йеоле.

Дух капитана Брауна

США в 1807–1808 гг. ввели запрет на ввоз рабов из Африки, но рабство не отменили.

В 1830-е гг. в Штатах обрело силу массовое общенациональное движение аболиционизма (abolition – уничтожение, отмена) за отмену рабства. Страну потрясли несколько выступлений рабов, самым крупным из которых стало восстание Ната Тёрнера в 1831 г. в штате Виргиния, закончившееся разгромом восставших и началом самочинных «судов Линча» над неграми.

В том же году в Бостоне начала выходить еженедельная газета «Освободитель» У. Гаррисона, призывавшая к немедленному освобождению рабов. Вскоре образовалось «Американское общество борьбы с рабством», объединившее за 9 лет в своих рядах свыше 200 тыс белых аболиционистов и свободных негров.

Джон Браун в 1859 г. и изображение его шествия к месту казни

Аболиционисты подвергались нападкам со всех сторон – демократы и республиканцы обвиняли их в угрозе союзу Севера и Юга, т. к. вопрос о рабовладении по Конституции США находился в юрисдикции отдельных штатов.

В 1840 г. одни аболиционисты во главе с Гаррисоном предпочли легитимные методы борьбы с рабством, другие, как издатель Ф. Дуглас или белый фермер из Ричмонда (шт. Огайо) Джон Браун (1800–1859), ратовали за партизанскую войну.

Браун, один из руководителей гражданской войны против рабовладельцев в Канзасе (1855–1857), участвовал в двух генеральных сражениях, переправлял беглых и освобожденных им рабов в Канаду. Брауном двигали идея «равенства всех людей перед Богом» и уверенность, что «само по себе рабство не кончится и с ним необходимо покончить насильственным путем».

Взялся за оружие «спокойный уравновешенный фермер под старость лет» после того, как во время бандитского нападения на его ферму шайки плантаторов-южан в 1855 г. погиб один из его сыновей. Тогда он сделал ответные «визиты» в штаты Канзас и Миссури, где с тремя сыновьями уничтожил банду («резня в Потаватоми») и освободил 11 рабов.

За несколько лет «капитан Браун» (одно из прозвищ аболициониста) стал убежденным борцом за освобождение негров. Решив поднять восстание рабов в Виргинии, захватить территорию в горах и создать базу для бойцов повстанческой армии, Браун специально изучил военное дело и методы партизанской борьбы.

Чтобы вооружить будущих повстанцев, Браун с отрядом в 22 человека (17 белых, в т. ч. три сына капитана, и 5 негров) предпринял 16 октября 1859 г. поход на г. Харперс-Ферри (60 миль от Вашингтона), где в правительственном арсенале хранилось больше 100 тыс ружей.

Разоружив 35 охранников, нападавшие захватили арсенал, но не успели вывезти оружие и были окружены местным ополчением и отрядом морской пехоты.

Забаррикадировавшись в пожарном сарае при арсенале, горстка храбрецов продержалась целые сутки против пятидесятикратно превосходившего противника. Эта акция, грозившая всеобщим восстанием рабов и гражданской войной, вызвала переполох на всех этажах власти.

Всеобщего восстания не последовало, т. к. его никто и не готовил, к тому же в Харперс-Ферри и его окрестностях было мало негров-рабов. В результате ожесточенного штурма 18 октября военные взяли в плен пятерых оставшихся в живых брауновцев, в т. ч. и тяжело раненного командира.

19 октября на основании постановления сессии суда, состоявшейся в Чарлстоне (шт. Виргиния), капитана, находившегося в беспамятстве, заключили в тюрьму.

Журналисты растрезвонили о захвате «старика Брауна» на весь мир, откликнувшийся тысячами писем и телеграмм в адрес президента США Д. Бьюкенена и губернатора Виргинии Г. Уайза с самыми разными требованиями – от «освободить немедленно» до «предать казни». Плантаторы готовы были линчевать Брауна без всякого суда.

Правительство США, обеспокоенное шумихой и волнениями на Севере и Юге, яростными дебатами в сенате и палате представителей, паникой жителей, поспешило свернуть судебное разбирательство в кратчайшие сроки, соблюдя при этом видимость законных формальностей. Немало принудили к этому и мужественное поведение капитана, прикованного к больничной койке, и возросшее к нему сочувствие во всех слоях общества. К тому же 1 декабря начинался полугодовой перерыв между судебными сессиями.

При обыске в доме Брауна изъяли чемодан с документами («карты штатов с обозначением числа черного и белого населения, текст Временной конституции и письма многих… почтенных людей»).

25 октября капитан подвергся предварительному допросу членами большого жюри (губернатор Уэйз, сенатор Мэйсон, прокурор штата Э. Хэнтер и др.).

На следующий день за «тайный заговор с рабами с целью восстания, за измену Виргинии и за совершение убийства без смягчающих обстоятельств» Браун был предан следственному суду Чарлстона (судья Р. Паркер), задачей которого было не только как можно быстрее послать его на виселицу, но и признать «безумцем». В город были стянуты войска (свыше 3000 человек) с артиллерией.

Брауна внесли в зал суда на носилках. Зачитав ему обвинительное заключение, прокурор предъявил суду бумаги, найденные в чемодане Брауна. Затем допросили свидетелей обвинения, отклонив свидетелей защиты.

Браун несколько раз прерывал ход процесса, требуя прекратить «бесконечное судоговорение» и перейти к приговору. «Я настаиваю, чтобы меня избавили от судебного издевательства», – восклицал капитан. Виновным себя он не признал. То же самое сделали и остальные обвиняемые.

Два виргинских адвоката, Ботс и Грин, назначенные судом, более беспокоились о своих гонорарах и о своей репутации после суда и априори были согласны с любым судебным решением. Единственное, что они попробовали «протолкнуть», это состряпанную телеграмму о якобы сумасшествии Брауна. Формально, согласись подсудимый с этим доводом, и жизнь ему была бы сохранена, но капитан категорически отверг подобные измышления, заявив: «Все время я действовал в здравом уме и твердой памяти и несу полную ответственность за мои поступки!»

Браун отверг и предложение совершить побег из тюрьмы: «Весь Юг, вся страна скажут, что я – трус и побоялся отвечать за свои поступки».

Аболиционисты Севера заменили адвокатов на своих юристов (Чилтон и Гризуольд), но те не смогли пробить стену судейского отчуждения и оттянуть суд до следующей сессии.

1 ноября суд еще раз заслушал выступления сторон. Но это была сущая формальность. Судьба Брауна была предрешена.

2 ноября присяжные признали Джона Брауна виновным по всем пунктам обвинения.

Капитан в последнем слове был краток: «Я скажу немного. Если нужно заплатить моей жизнью за то, чтобы скорей воцарилась справедливость, если нужно смешать мою кровь с кровью моих детей и миллионов других в этой стране рабов, права которых попираются так несправедливо и жестоко, я говорю: да будет так».

Судья Паркер приговорил подсудимого «к повешению за шею ровно через месяц от сего дня, то есть 2 декабря 1859 года».

В ожидании казни Браун месяц провел в камере, написав за это время много писем «редакторам крупных газет, известным проповедникам, парламентским деятелям, журналистам, иностранцам». Все это он делал из страстного желания привлечь общественное внимание к проблеме рабства и покончить с ним.

Общественность требовала освободить аболициониста. В ряде городов состоялись многочисленные митинги, но прошел месяц, и 2 декабря 1859 г. Джона Брауна повесили. Мужество капитана в его последний час потрясло даже палачей.

Уже на эшафоте капитан передал офицеру записку: «Я, Джон Браун, теперь вполне уверен, что преступления этой греховной страны никогда не смыть ничем, кроме крови. Как я думаю теперь, я напрасно обольщал себя надеждой, что это может быть сделано без колоссального кровопролития».

Позднее были казнены и остальные брауновцы.

Судебный процесс и казнь Брауна стали спусковым крючком гражданской войны, разразившейся в США в 1861 г. Северяне шли в бой с песней «Тело Джона Брауна».

Мы идем на Ричмонд

Темно-синею стеной,

Звездно-полосатый флаг

Неся перед собой.

Тело Джона Брауна

Лежит в земле сырой,

Но дух его зовет нас в бой!

Перо, приравненное к топору

Немало радикалов скучивалось и вокруг российских журналов «Современник» и «Русское слово», в которых публиковались Н. А. Некрасов, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов, Д. И. Писарев и т. д.

Гул герценовского «Колокола» будоражил умы и порождал революционные и либеральные настроения.

Запрещенный не только в России, но и в ряде стран и городов Европы, «Колокол» публиковал статьи А. И. Герцена, многих европейских знаменитостей, русских литераторов-западников, анонимных авторов – чиновников МВД, МИД, членов Святейшего синода и т. д.

Гражданская казнь Н. Г. Чернышевского. Рисунок неизвестного очевидца. 1864 г.

Газета поступала в страну нелегальным путем, и хотя ее со вниманием прочитывали первые лица государства, включая императора Александра II, за стенами Зимнего дворца знакомство с ней грозило всякому ее читателю и тем более корреспонденту серьезнейшими неприятностями.

В унисон лондонской газете критиковал российское правительство и русский литератор, революционер-демократ Николай Григорьевич Чернышевский (1828–1889), один из родоначальников народничества, причастный к созданию тайного революционного общества «Земля и воля». Критиковал – за «половинчатую» крестьянскую реформу без участия самих крестьян, за всевластие старой бюрократии, «не заинтересованной в общественной пользе» и т. п.

С сентября 1861 г. Чернышевский находился под тайным надзором полиции. Главноначальствующий III отделением Собственной Е.И.В. канцелярии, шеф жандармов князь В. А. Долгоруков подозревал литератора не только в составлении различных воззваний и «постоянном возбуждении враждебных чувств к правительству», но даже в его причастности к двухнедельным майским пожарам 1862 г. в Петербурге, случившимся из-за небывалой жары. Пожары даже стали поводом для приостановления (на 8 месяцев) «Современника» и «Русского слова».

Не только пожары обостряли обстановку. Волновалось столичное студенчество, в Польше усилились антироссийские настроения, появились прокламации, призывавшие крестьян к бунту. Правительству нужен был «козел отпущения», и он был найден.

6 июля на таможне было изъято письмо Герцена публицисту Н. А. Серно-Соловьевичу, в котором автор сообщал: «Мы готовы издавать “Современник” здесь с Чернышевским или в Женеве – печатать предложение об этом? Как вы думаете?»

Получив в руки важный козырь, жандармы на следующий же день взяли под стражу Чернышевского и заключили его в каземат Алексеевского равелина Петропавловской крепости. При аресте полковник Ф. С. Ракеев изъял у писателя рукописи и письма, а также «недозволенные книги».

Закрытый политический процесс по делу Чернышевского продолжался более 1,5 лет, причем первые 3,5 месяца заключенного не тревожили, словно забыли о нем.

На первом допросе 30 октября Чернышевскому предъявили обвинения в намерении издавать запрещенный «Современник» в Лондоне и в написании прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон», где автор призывал крестьян готовиться к общему восстанию.

Не получая в течение 7,5 месяца свиданий с семьей и близкими, 28 января 1864 г. заключенный в знак протеста объявил голодовку. Через 9 дней ему разрешили свидания с женой.

В одиночной камере литератор отсидел 678 дней, занимаясь переводами, создавая автобиографию, роман «Что делать?», другие произведения большой и малой формы.

«Что делать?», напечатанный в 1863 г. в «Современнике» и тут же арестованный, а также рукописные копии с него успели попасть в разные уголки России, вызвав небывалый интерес у молодежи.

16 марта состоялся второй допрос Чернышевского.

Не имея прямых улик против обвиняемого, следователи сфабриковали подложные свидетельства о его антиправительственных выступлениях. Когда Чернышевский опроверг клевету, ему предъявили его письма, якобы изъятые у другого арестанта – литератора В. Костомарова, владельца подпольной типографии.

На самом деле Костомаров, предавший до этого поэта М. Л. Михайлова, в обмен на свободу, искусно подделал почерк Чернышевского и сам написал эти письма под диктовку следователей. (Историки предполагают, что оговор Костомаровым Михайлова и Чернышевского произошел из-за его «озлобления» после ареста.)

Этот поклеп был оспорен обвиняемым, а также признанием одного лжесвидетеля о том, что его подкупил Костомаров. Сама следственная комиссия прекрасно знала, что Костомаров – провокатор. «Официальная экспертная комиссия… сличив предъявленные “документы”, изготовленные Костомаровым, с бумагами Чернышевского, отказалась признать тождество почерков». Не удалось доказать и авторство Чернышевского прокламации «Барским крестьянам…».

Судом не были услышаны и предостережения Чернышевского, высказанные им еще в запрещенных «Письмах без адреса» (1862), – о том, что революция произойдет не по призывам кого бы то ни было, а сама по себе, что восставший народ «не пощадит ни нашей науки, ни нашей поэзии, ни наших искусств, он станет уничтожать всю нашу цивилизацию».

Когда обвиняемому предъявили изъятый при аресте дневник, Чернышевский сказал, что это всего лишь черновик романа. (Литературоведы предположили, что и роман «Что делать?» был написан писателем якобы в подтверждение этой версии.)

Все эти доводы не повлияли на приговор. Чернышевский, виноватый в том, что властям «хотелось кушать», был скушан.

29 мая следственная комиссия передала дело в сенат, который 24 июля допросил подсудимого и признал его виновным «в принятии мер к ниспровержению существующего порядка управления». Приговор гласил: «Николая Чернышевского… лишить всех прав состояния и сослать в каторжную работу в рудниках на 14 лет, а затем поселить в Сибири навсегда». Александр II наложил резолюцию: «Быть по сему, но с тем, чтобы срок каторжной работы был сокращен наполовину».

19 (31) мая 1864 г. в Овсянниковском саду (рядом с Мытнинской площадью) Санкт-Петербурга над Чернышевским была совершена «гражданская казнь».

Это позорящее наказание власти использовали до Чернышевского крайне редко: в 1708 г. в Глухове над гетманом Мазепой; в 1826 г. над 97 декабристами в Санкт-Петербурге и 15 морскими офицерами в Кронштадте; в 1861 г. над М. Л. Михайловым.

При большом стечении народа, под проливным дождем осужденного «поставили на колени, переломили шпагу (в знак лишения всех прав состояния. – В.Л.) и выставили на четверть часа у позорного столба. Какая-то девица бросила в карету Чернышевского венок; ее арестовали. Известный литератор П. Якушкин крикнул ему: “Прощай!” – и был арестован» (Л. Р. Ланской).

На груди Чернышевского была прикреплена дощечка с надписью «Государственный преступник». «При чтении приговора преступник стоял надменно, обращая взгляды на публику…» (Из донесения полковника Дурново начальнику III отделения).

Герцен написал в «Колоколе»: «Чернышевский осужден на семь лет каторжной работы и на вечное поселение. Да падет проклятием это безмерное злодейство на правительство, на общество, на подлую, подкупную журналистику, которая накликала это гонение… Чернышевский был вами выставлен к столбу на четверть часа, а вы, а Россия на сколько лет останетесь привязанными к нему? Проклятье вам, проклятье – и, если возможно, месть!..»

20 мая в сопровождении жандармов Чернышевский в кандалах был отправлен в Нерчинскую каторгу (Кадаинский рудник на монгольской границе). В 1864 г. каторжанина перевели в Александровский завод Нерчинского округа, а в 1871-м – на поселение в Вилюйск, где он пробыл до 1883 г.

С 1883 по 1889 г. Николай Григорьевич жил под надзором полиции в Астрахани, последние четыре месяца в Саратове, где и скончался от кровоизлияния в мозг 17 (29) октября. Похоронен на Воскресенском кладбище.

В 1874 г. Чернышевскому официально предложили подать царю просьбу о помиловании, на что он сказал: «Благодарю. Но видите ли, в чем же я должен просить помилования?.. Мне кажется, что я сослан только потому, что моя голова и голова шефа жандармов Шувалова устроены на разный манер, – а об этом разве можно просить помилования? Благодарю вас за труды. От подачи прошения я положительно отказываюсь».

Страсти Страстной пятницы

23 июня 1865 г. в США закончилась Гражданская война между Севером (Союзом 20 нерабовладельческих и 4 рабовладельческих штатов) и Югом (Конфедерацией 11 рабовладельческих штатов). Самая разрушительная в истории Америки война унесла с обеих сторон жизни 600 тыс. военных.

Покушение на президента Линкольна. Гравюра 1860-х гг.

Фактически северяне победили южан 9 апреля 1865 г., когда заняли последний их оплот – форт Самтер, в котором 4 годами ранее конфедераты начали войну с федералами.

Через 5 дней, 14 апреля, во время представления комедии в вашингтонском Театре Форда был застрелен 16-й президент США Авраам Линкольн (1809–1865). Бессмысленная с точки зрения пересмотра результатов войны акция была исполнена южанами разве что в отместку северянам.

День был особенный – Страстная пятница, когда накануне Пасхи вспоминают Страсти и крестную смерть Иисуса Христа, – совсем не подходящий для зрелищ и убийств. Ну да у президента и преступника были свои резоны.

Популярный актер-трагик Джон Бут (1838–1865), ярый сторонник южан, пылал жаждой славы и злобой к Линкольну. Известно, например, как он однажды крикнул со сцены: «Пусть президент и все проклятое правительство горит в аду!» Тогда он отделался штрафом и присягой на верность Союзу.

Артист идеально срежиссировал и бесстрашно исполнил покушение. Это была вторая попытка злоумышленника, первая – похитить президента и обменять его на несколько тысяч пленных южан провалилась.

Будучи сотрудниками разведки Конфедерации, Бут и большинство его сообщников планировали обезглавить федералов, одновременно лишив жизни А. Линкольна, вице-президента Э. Джонсона и госсекретаря У. Сьюарда.

Вице-президента должен был убить контрабандист Джордж Ацеродт; госсекретаря – дезертир-конфедерат Льюис Пауэлл (Пейн).

Пауэлл ранил Сьюарда, но не смертельно; Ацеродт же в последний момент отказался от посягательства.

В заговор оказались также втянуты два одноклассника Бута – продавец Майкл О’Лафлин и бывший солдат южан Сэмюэл Арнолд; помощник аптекаря Дэвид Херолд; шпион Джон Сюрат – по некоторым данным, второй руководитель группы; его мать, хозяйка пансиона, Мэри Сюрат, предоставившая агентам Юга явочную квартиру; рабочий сцены Театра Форда Эдвард Спэнглер.

Буту даже со сломанной ногой удалось бежать с места преступления, но через 11 дней он был обнаружен и при попытке его захвата застрелен (или покончил жизнь самоубийством). Бывший с ним Герольд сдался.

Всех членов группы Бута, кроме Джона Сюрата, скрывшегося в Канаде, а затем в Ватикане, к 18 апреля арестовали.

Был задержан также доктор Сэмюэл Мадд, оказавший медицинскую помощь Буту и, как выяснило следствие, имевший тесную связь с заговорщиками. (Эту версию безрезультатно отвергают до сих пор потомки Мадда.)

Арестовали также много непричастных к заговору людей, которых вскоре отпустили.

Поскольку президент Линкольн по статусу являлся и главнокомандующим вооруженными силами, по указанию нового президента Эндрю Джонсона преступников судил военный трибунал из девяти офицеров. Обвинителем выступил главный армейский судья генерал Джозеф Холт.

Трибунал проводил свои заседания в здании тюрьмы арсенала в Вашингтоне с 9 мая по 30 июня 1865 г. Суду предстал 361 свидетель; процесс запротоколировали на 4900 стр. Суд над заговорщиками и казнь широко освещались в прессе.

«Восьмерке» арестованных предъявили обвинение в причастности к убийству А. Линкольна, к покушению на госсекретаря У. Сьюарда и к планам покушения на вице-президента Э. Джонсона и командующего армией США генерала У. Гранта. Каждому преступнику определили долю его вины.

Пауэллу вменили в вину покушение на Сьюарда, его сына и других обитателей дома госсекретаря.

Херолду – соучастие в убийстве президента.

Ацеродту – причастность к планированному похищению президента, соучастие в убийстве А. Линкольна и подготовка покушения на вице-президента.

Мэри Сюрат – предоставление явочной квартиры заговорщикам накануне убийства президента.

Еще одной четверке были вменены обвинения полегче.

Арнолда обвинили в подготовке похищения Линкольна. Смягчающим участь был его отказ от убийства президента.

Доктора Мадда – в участии в заговоре и недоносительстве о главных заговорщиках.

О’Лафлину – намерение убить генерала У. Гранта, смягченное из-за недоказанности этой версии.

Спэнглеру – создание условий для беспрепятственного проникновения убийцы в театральную ложу президента.

Главными свидетелями обвинения выступили два разведчика. Р. Монтгомери, проникший в секретную службу южан, сообщил о неоднократных встречах Бута и Пауэлла с руководством конфедератов. Г. фон Штейнекер рассказал о встрече Бута с генералом южан Джексоном, на которой они обсуждали планы убийства Линкольна.

30 июня военный трибунал двумя третями голосов вынес всем арестантам обвинительный приговор.

5 июля суд представил свое заключение президенту, а 6 июля два генерала – члены суда зачитали вердикт подсудимым в их камерах.

Спэнглера приговорили к 6 годам, а доктора Мадда, Арнолда и О’Лафлина пожизненно к заключению в Драй-Тортугас (знаменитый пиратский остров Тортуга) – тюрьме для дезертиров и других преступников.

Четверых – Пауэлла, Херолда, Ацеродта и Мэри Сюрат – приговорили к смертной казни через повешение. Экзекуцию назначили на следующий день, 7 июля. Подавать апелляцию было бессмысленно.

Суду предстояло выяснить – «действовал ли Бут по собственной инициативе или за его спиной стоял заговор? Был ли он одиночкой или инструментом в чьих-то могущественных руках?»

Расследование не дало ответа на эти вопросы – несмотря на то что в числе подозреваемых находились также арестованный глава Конфедерации Джефферсон Дэвис, руководитель разведки южан Клемент Клей и ряд высокопоставленных чиновников конфедератов.

Рассмотрением доказательства против указанных лиц занялась через полгода после окончания основного процесса юридическая комиссия палаты представителей конгресса.

Мало кто сомневался, что эти лица виновны, но поскольку «обвинение против Дэвиса было сильно скомпрометировано разоблачением лживости показаний свидетелей, выставленных прокуратурой», их вынуждены были оправдать.

Расследовали также и причастность к убийству вице-президента Джонсона, поскольку против него были свидетельства о его встречах с Бутом, последняя из которых должна была состояться (но не состоялась) за несколько часов до убийства Линкольна. Специальный «Комитет по расследованию убийства президента Авраама Линкольна» «не нашел в действиях Джонсона ничего, что могло бы вызвать подозрения, однако в течение многих лет его считали прямо или косвенно, но вовлеченным в заговор против Линкольна».

В 1867 г. был арестован Джон Сюрат, но «разборки» остались в прошлом, и суд оправдал его.

О’Лафин умер в заключении. Арнолд, Мадд и Спэнглер были помилованы президентом Джонсоном в 1869 г.

Покушение у ворот Летнего сада

4 апреля 1866 г. в 4 часа дня император Александр II в сопровождении своих племянников герцога Николая Лейхтенбергского и принцессы Марии Баденской прогуливался в Летнем саду. В те времена монархи еще не нуждались в крепкой охране и с народом общались свободно – один на один.

Когда царственное семейство уже рассаживалось в коляске, чтобы вернуться после прогулки в Зимний, из собравшейся толпы ротозеев раздался выстрел. Пуля явно предназначалась царю, но убийце помешал шапочных дел мастер Осип Комиссаров, в последнее мгновение инстинктивно оттолкнувший вытянутую руку с пистолетом. Пуля ушла в небо, а возмущенная толпа немедля набросилась на покушавшегося и стала его избивать, он же отчаянно кричал:

– Дурачье! Ведь я для вас же! А вы не понимаете…

Так впервые в российской истории покусился на жизнь помазанника Божьего не аристократ-заговорщик, а обедневший дворянин. Событие это из ряда вон выходящее, поскольку в мгновение выстрела с личности монарха навсегда пал ореол мистической таинственности, он утратил моральную неприкосновенность и отныне стал всего лишь обычным человеком, как все.

Дмитрий Каракозов перед казнью. 1866 г.

Преступника схватили и подвели к Александру. Царь задал единственный вопрос:

– Ты русский?

– Да, – отвечал тот и, не дожидаясь следующего вопроса, сам пояснил: – Ваше величество, вы обидели крестьян!

Этим было сказано все. Сколько царствовали императоры Александр I и Николай I, столько были они озабочены неразрешимой проблемой: как отменить крепостное право так, чтобы и крестьяне стали собственниками земли, и чтобы дворяне при этом не оскудели и оставались надежной опорой монархии. Советники же Александра II вздумали разом разрубить гордиев узел – в результате крестьянской реформы и отмены крепостного права в 1861 г. большая часть отечественного крестьянства лишилась каких-либо прав на землю, которую веками обрабатывали их предки и они сами. Фактически люди были обречены на разорение и на жалкое прозябание под пятой маленькой кучки грабителей-богатеев.

А в 1860-х гг. людям было не до восторгов, перед многими стоял единственный вопрос: как выжить и прокормить ограбленную реформами семью? Именно скороспелые реформы Александра II поставили Россию перед неизбежностью революции. Первый ее выстрел прозвучал в Летнем саду Санкт-Петербурга 4 апреля 1866 г.

Преступника сдали полиции, и началось следствие. Следственную комиссию возглавил великий русский патриот граф М. Н. Муравьев-Виленский. Это о нем написал эпитафию Ф. И. Тютчев:

На гробовой его покров

Мы, вместо всех венков,

Кладем слова простые:

Не много было б у него врагов,

Когда бы не твои, Россия.

Поначалу арестант назвался крестьянским сыном Алексеем Петровым и отказывался давать показания. Тогда к нему применили пытку – с 5 апреля лишили сна и морили голодом. Однако бедолага сломался только после того, как 10 апреля к нему привели доставленного из Москвы сообщника и родственника Николая Ишутина, и тот узнал в нем своего двоюродного брата. Ишутина разыскали по найденным в гостиничном номере преступника клочкам разодранного конверта с адресом.

Оказалось, что зовут его Дмитрием Васильевичем Каракозовым, что он бывший студент, дважды отчисленный по бедности – не смог оплатить учебу. За год до покушения он прослышал, будто в России есть тайная партия, намеревавшаяся свергнуть Александра II и возвести на престол его брата в.к. Константина Николаевича. И тогда Дмитрий воспылал бунтарскими настроениями. Правда, поначалу он задумал покончить с собой. Но погибать просто так не хотелось, парень решил принести своей смертью пользу России – убить лживого царя. С этой целью Дмитрий отправился в Москву к Николаю Ишутину, который еще в 1863 г. создал собственную тайную революционную «Организацию». Внутри «Организации» руководители учредили еще более тайную террористическую группу, которую эффектно назвали «Ад». Группа должна была следить за членами «Организации» и готовить покушение на Александра II. Обсудив в начале 1866 г. возможность цареубийства, участники «Ада» смертельно перепугались себя самих. И тут пропал Каракозов – уехал в столицу стрелять в императора. Его пытались вернуть, чтобы спровадить в деревню, под родительский присмотр, но опоздали.

Каракозов преимущественно молчал, зато Ишутин раскололся мгновенно и стал давать признательные показания, называя имена и адреса. Новые арестованные тоже не молчали. Всего по делу Каракозова под следствием состояло более 2 тыс. человек, арестовали 197 человек, перед Верховным судом предстали 36 человек.

По приказу Александра II процесс готовился в великой спешке. Дело рассматривал Верховный уголовный суд под председательством князя П. П. Гагарина. Пресса единодушно отмечала беспристрастие судей. Обвинителем выступил министр юстиции Д. Н. Замятин. Заседания начались 28 июня, приговор зачитали 31 августа. Император заранее повелел казнить Каракозова, остальным дали различные сроки каторги.

За время следствия Каракозов искренне раскаялся. После объявления приговора он подал на высочайшее имя прошение о помиловании и был уверен в положительном исходе. Александр II ответил, что «он давно простил его, как христианин, но, как государь, простить не считает себя вправе».

Дмитрия Васильевича Каракозова повесили утром 3 сентября 1866 г. на Смоленском поле близ Петропавловской крепости при стечении многотысячной толпы зрителей. Труп его тайно похоронили на острове Голодае, рядом с декабристами.

Через несколько дней вывезли на казнь осужденного Николая Андреевича Ишутина. Его обрядили в саван, надели ему петлю на шею, некоторое время продержали так, а затем объявили о помиловании. Прямо на эшафоте проявились признаки психического заболевания несчастного, а в Шлиссельбургской крепости, где его содержали до 1868 г., он окончательно сошел с ума. Умер безумец в 1879 г. в Нижнекарийской каторжной тюрьме.

Глава следствия по делу Каракозова М. Н. Муравьев-Виленский не дожил до казни своего подследственного, он умер 31 августа 1866 г.

За спасение ему жизни император возвел Осипа Комиссарова в дворянское достоинство и наградил его большой суммой денег.

Деньги и мозги – что первично?

Герою очерка Артуру Ортону (он же Томас Кастро), отъявленному мошеннику и лгуну, приписывают фразу, которую он якобы записал в своем дневнике: «У одних есть деньги, но нет мозгов. У других – есть мозги, но нет денег. Разумеется, те, у кого нет мозгов, но есть деньги, созданы для тех, у кого есть мозги, но нет денег». Вряд ли Ортон, в общем-то недалекий человек, сподобился на эти мудрствования, да и мудрствования ли это?

Сравнение фотографий Роджера Тичборна (крайний слева) и Ортона (крайний справа). В центре – их совмещение

Процесс Ортона-Кастро рассматривают в контексте истории знатного английского рода Тичборнов. Тичборны, известные с начала XII в., входили в десятку самых богатых семейств Англии, исповедовали католицизм и занимались благотворительностью. В 1621 г. король Яков I даровал главе дома титул баронета. Древний род пресекся в 1968 г.

Процесс, напоминающий добротную английскую прозу, в 1860–1870 гг. взволновал все английское общество и побудил литераторов разных стран посвятить этому уголовному делу свои сочинения. Вот некоторые из них: «К пожизненной ссылке» (1874) австралийца М. Кларка; «Попенджой ли он?» (1878) британца Э. Троллопа; «После экватора» (1897) и «Джим Вулф и коты» (1898) американца М. Твена; «Беспардонный лжец Том Кастро» (1933) аргентинца Х. Л. Борхеса; «Перемена наследника» (1966) англичанина М. Иннеса… В 1998 г. британский режиссер Д. Йейтс снял фильм «Наследник Тичборна».

Юристам же этот «замечательный процесс» мил тем, что он «представляет собой наиболее яркую иллюстрацию недостоверности прямых доказательств».

После долгого путешествия по Южной Америке наследный баронет Роджер Чарльз Тичборн (1829–1854) в 1854 г. на судне «Белла» направился из Рио-де-Жанейро в Нью-Йорк. Судно попало в шторм и пошло ко дну. Возле берега обнаружили пустую шлюпку с «Беллы». Свидетелей гибели Роджера не было, и тем не менее в 1855 г. джентльмена объявили погибшим, выплатив страховку его матери, леди Г. Ф. Тичборн, проживавшей в Париже.

В 1862 г. скончался глава рода баронет Дж. Ф. Тичборн, титул перешел к его младшему брату Альфреду, почившему в 1866 г., а от него к его двухмесячному сыну Генри Даути-Тичборну, кузену Роджера Тичборна.

Леди Тичборн, не смирившись с потерей обожаемого сына Роджера, разыскивала его по всему миру. Женщина наняла агентов и разослала в газеты разных стран обращения с просьбой помочь найти его.

В 1865 г. объявление в австралийской газете попало на глаза уроженцу Лондона Артуру Ортону (1834–1898), потомственному, но неудачливому мяснику, проживавшему в г. Уогга-Уогга под именем Тома Кастро и промышлявшему воровством.

Судьба свела Артура с бывшим слугой семейства Тичборнов чернокожим Эндрю Боглом. Ортон и Богл, ударив по рукам, ввязались в рискованную авантюру.

Ортон послал леди Тичборн письмо, в котором объявил себя Роджером. Получив подтверждение от своего австралийского адвоката У. Джиббеса, что это ее сын, мать, едва не сойдя от радости с ума, отправила Ортону деньги, на которые тот прибыл в декабре 1866 г. в Лондон, а затем в Париж. Леди с порога признала в самозванце своего пропавшего без вести сына и тут же назначила ему пенсион в 1000 ф. стерлингов годовых.

Самое пикантное в этой истории заключалось в том, что Ортон даже отдаленно не походил на Тичборна – ни ростом, ни фигурой, ни голосом, ни интеллектом, ни манерами, вообще – ничем! Он даже не мог изъясняться на французском родном для Роджера языке. Чуть ли не единственным свидетельством были две родинки на груди, в изначальное существование которых Артур заставил поверить леди Тичборн, да воспоминания мошенника о рое пчел, напавших на него в детстве (об этом ему поведал Богл). Леди верила всему! Как тут не процитировать пушкинское: «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

Вся родня, проживавшая в Англии, естественно, была шокирована «воскрешением» главного претендента на титул баронета и наследство. Когда родственники впервые увидели до неприличия толстого Ортона, кроме слова «проходимец» ничего не слетело с их уст.

Чтобы обезопасить себя от атак Тичборнов, Ортон привлек на свою сторону корыстолюбивых поверенных семьи Э. Хопкинса и Ф. Дж. Бэйджента. Не желая ударить лицом в грязь, Артур занял с Боглом роскошные апартаменты и стал жить на широкую ногу. На всякий случай Лже-Роджер заручился поддержкой нескольких помещичьих и крестьянских семей, а также бывших сослуживцев Роджера по 6-му драгунскому полку в Ирландии.

Переубедить леди Тичборн родственникам не удалось. Но когда она в 1868 г. скончалась, родня тут же обвинила Ортона в попытке узурпации титула баронета и в посягательстве на фамильную честь Тичборнов и наследство.

Самозванец пошел ва-банк и заявил о своих правах в суд. Процесс занял умы всего общества. И не только в Соединенном Королевстве. По свидетельству М. Твена, в США «отчеты о процессе заполняли по шесть газетных столбцов каждый день».

11 мая 1871 г. в Суде по гражданским делам под началом баронета А. Кокберна началось расследование, длившееся 102 дня, с целью установления правомочности претензий Ортона на титул. Обвинителем выступал сэр Дж. Кольридж.

Ортон ловко защищался с помощью адвоката У. Баллантина и более чем 100 свидетелей, подтвердивших, что он истинный Роджер Тичборн. Это удостоверили и настоящие родственники Ортона. Разоблачили же махинатора бывшая его любовница и еще несколько свидетелей, описавших татуировки на теле Роджера, коих на претенденте не оказалось. А экспертиза графолога засвидетельствовала тождественность почерков «воскресшего сэра Роджера» и Артура Ортона.

Ортон был тут же арестован и обвинен в лжесвидетельстве. Процесс с судьей сэром А. Кокберном продлился в 1873 г. 188 дней. 22 дня продолжался перекрестный допрос 212 свидетелей со стороны короны и 256 свидетелей со стороны защиты. 18 дней ушло у Кокберна на подведение итогов. Защищала подсудимого группа адвокатов во главе с Э. Кенили, которого после процесса из-за агрессивного поведения на суде лишили адвокатского звания.

28 февраля 1874 г. Ортон был признан виновным в лжесвидетельстве и приговорен к каторжным работам на 14 лет. Ему также предписали оплатить гигантские судебные издержки в 200 тыс. ф. стерлингов.

Простая публика, поддерживавшая Ортона, сочла приговор несправедливым, состряпанным иезуитами, и даже устроила уличные волнения. В этом был повинен Богл, направивший еще до процесса разоблачающее Ортона письмо в «Таймс» от имени о. Гудрона из Общества Иисуса. «Все порядочные люди, естественно, догадались, что сэр Роджер Чарлз (т. е. Ортон. – В.Л.) стал мишенью чудовищного заговора иезуитов» (Х. Л. Борхес).

После 10 лет каторжных работ Ортон за примерное поведение был выпущен на свободу, после чего разъезжал по стране и выступал перед публикой с ревю «Лже-Тичборн», в котором сообщал, что он баронет и невиновен, а то вдруг признавался в мошенничестве и раскаивался. Дни свои самозванец окончил в нищете – 2 апреля 1898 г. Похоронен Ортон в безымянной могиле на Пэддингтонском кладбище британской столицы. По легенде, была плита с надписью: «Сэр Роджер Чарльз Даути-Тичборн».

Эндрю Богл перед процессом погиб под копытами извозчичьей лошади.

Оправдание Веры Засулич

Суд над террористкой Верой Ивановной Засулич (1849–1919), покушавшейся на петербургского градоначальника Федора Федоровича Трепова (1809–1889), стал лакмусовой бумажкой, которая определила либеральную среду российского общества. С либерализмом власть еще справлялась – это доказал Александр III, сменивший императора Александра II, убитого в 1881 г. бомбометателем И. И. Гриневицким. Но вот вердикт суда присяжных (1878), оправдавший Засулич, как бы открыл зеленую улицу всем грядущим актам насилия над деятелями государства и православия, предотвратить которые, а уж тем более отменить, как неудачные реформы, не смог никто. К примеру, в 1901–1911 гг. террористы убили и ранили 17 тысяч полицейских и госчиновников (А. Гейфман). Для боевиков террор стал способом давления на правительство и призыва граждан к бунту, а для властей дал повод завинчивать гайки – до тех пор, пока не сорвет резьбу, как в 1905–1907 и 1917 гг.

Но – даже при крайнем неприятии решения суда, оправдавшим террористку, не стоит затушевывать мастерство адвоката П. А. Александрова и безупречное судейство А. Ф. Кони, вступившего в должность председателя Петербургского окружного суда в день покушения на Трепова. Кони писал, что «Засулич заслуживала снисхождения, но не оправдания». Поскольку коллегия присяжных (новая форма судопроизводства, рожденная судебной реформой Александра II) ее оправдала, честный судья обязан был вынести приговор в соответствии с этим вердиктом.

Теперь – к делу. 24 января 1878 г. Засулич записалась на прием к Трепову, во время которого в присутствии нескольких полицейских чинов пыталась убить 68-летнего генерала. Профессиональная революционерка, уже дважды отбывавшая тюремный срок, не пыталась скрыться и тут же была схвачена.

Вера Засулич. 1860-е гг.

Что же послужило причиной столь радикальной акции? В отличие от террористки, положившей свою жизнь на разрушение устоев общественной жизни, столичный градоначальник с правами губернатора занимался в т. ч. и созидательной деятельностью. Авторитарный Трепов сумел добиться относительного порядка в Санкт-Петербурге и некоторого улучшения работы полиции; не без корысти, конечно, но радел о благоустройстве города, хотя за глаза его и называли «вором». Чиновничество при нем славилось коррупцией и прочими «бессмертными» грехами, но не это вызвало праведный гнев нежной и хрупкой (как потом ее представлял защитник) 29-летней барышни-дворянки.

Веру Ивановну до глубины души возмутила новость о наказании градоначальником неведомого ей студента А. С. Боголюбова, осужденного за революционную деятельность на 15 лет каторги. 13 июля 1877 г. Дом предварительного заключения, где находился Боголюбов, посетил градоначальник. Дважды встретившись с генералом, арестант не снял во второй раз фуражку (не заметил начальство), за что по приказу Трепова получил 25 ударов розгами. На свою голову градоначальник нарушил указы самодержца от 1863 и 1866 гг. о запрете телесных наказаний.

Вся либеральная Россия, узнав об этом, содрогнулась от боли и негодования, но вскоре и забыла. А Засулич полгода готовила адекватный ответ сатрапу. Правы православные священники: безбожие террористки породило беззаконие. Можно добавить: а беззаконие градоначальника породило безбожие. «Страстно желавшая осуществления немедленной социальной справедливости любой ценой», Вера Ивановна решила пальнуть в старика. И пальнула, да так, что генерал ушел в отставку с пулей в животе, по поводу чего Ф. М. Достоевский, живший с ним в одном подъезде, шутил, что сосед того и гляди «выстрелит» в него.

Однако и обвинять Засулич в бездумном терроризме несправедливо. Идею народного суверенитета и право народа на восстание против тирании Вера Ивановна прямо или косвенно почерпнула у Т. Джеферсона (1743–1826). Когда власть пожирает права народа – утверждал третий президент США, – последний вправе переменить правительство и заменить его таким, которое наилучшим способом послужит его интересам.

Выстрел Засулич эхом отдался в каждом доме, жаждавшем низвержения монархии. Больше двух месяцев столичный бомонд жил ожиданием суда. Наконец он настал – 31 марта.

Во время месячного следствия и подготовки к процессу из уголовного дела – под давлением властей – был устранен «всякий намек на политический характер». После чего дело поступило в Петербургский окружной суд. Председательствовал на суде А. Ф. Кони при участии судей В. А. Сербиновича и О. Г. Дена. Обвинителем выступил товарищ прокурора этого суда К. И. Кессель, защитника выбрала Засулич – бывшего прокурора судебной палаты П. А. Александрова.

Адвокат изучил поведение присяжных на других судебных заседаниях. Имея право на отвод, из 29 присяжных он оставил 18, что и предопределило решение суда. В составе присяжных было 9 чиновников, не любивших Трепова, 1 дворянин, 1 купец, 1 свободный художник и др.

На Кони оказывал давление министр юстиции граф К. И. Пален, как никто заинтересованный в обвинительном вердикте. Он дважды оказался «замешан» в деле Засулич: дал санкцию Трепову на порку Боголюбова и предложил судить Засулич судом присяжных.

Деяние Засулич предусматривало лишение всех прав состояния и ссылку в каторжные работы на срок от 15 до 20 лет. Заседание было открытым, зал до отказа заполнился экзальтированной публикой.

Началось судебное следствие. На вопрос, признает ли она себя виновной, обвиняемая ответила: «Я признаю, что стреляла в генерала Трепова, причем, могла ли последовать от этого рана или смерть, для меня было безразлично».

Эксперты-медики признали ранение генерала серьезным. Затем начались прения сторон.

Кессель обвинил подсудимую в заранее обдуманном намерении лишить жизни градоначальника, поскольку она «искала и нашла именно такой револьвер, из которого можно было убить человека». Поступок же Трепова, приказавшего сечь Боголюбова, по мнению прокурора, не имел к данному суду никакого отношения.

Александров выступил с блестящей речью, не раз вызвав у зала слезы и аплодисменты, так что Кони вынужден был пригрозить очистить помещение. Проследив связь между поркой Боголюбова и выстрелами в Трепова, защитник сделал упор не на само покушение, а на психологические проблемы, мучившие подсудимую: кто вступится за поруганную честь беспомощного каторжанина и где гарантия против повторения подобного случая? В его речи Засулич предстала не убийцей, а истинной правозащитницей.

«Адвокат Веры Петр Александров оказался гением пиар-технологий: он сумел навсегда внушить нарождавшемуся российскому гражданскому обществу чувство вины за собственную благонадежность и превратил суд над Засулич в суд над системой. Нет, он не лгал, он всего лишь расставлял акценты: показал, что политический строй порочен, что в стране царит произвол должностных лиц, что тюремная система уродлива, а общество с этим всем мирится. И вот является чистая девочка и своим поступком разрушает этот постыдный негласный “общественный договор”. И ее теперь за это накажут? Да она же героиня, а не преступница!» (М. Борисова).

Засулич от последнего слова отказалась.

Судья предложил присяжным ответить на 3 вопроса. «Виновна ли Засулич в том, что, решившись отомстить градоначальнику Трепову за наказание Боголюбова и приобретя с этой целью револьвер, нанесла 24 января с обдуманным заранее намерением генерал-адъютанту Трепову рану в полости таза пулею большого калибра… Если Засулич совершила это деяние, то имела ли она заранее обдуманное намерение лишить жизни градоначальника Трепова… Если Засулич имела целью лишить жизни градоначальника Трепова, то сделала ли она все, что от нее зависело, для достижения этой цели, причем смерть не последовала от обстоятельств, от Засулич не зависевших».

Растроганные речью адвоката, присяжные, посовещавшись 20 минут, признали Засулич невиновной.

Умытая слезами, восторженная толпа носила Засулич и Александрова на руках.

Правительству процесс послужил уроком – впредь к подобным делам по политическим убийствам сердобольных присяжных не допускали, такие дела рассматривали только военные суды. Граф Пален был уволен со своего поста «за небрежное ведение дела Засулич».

Трепов скончался в 1889 г., Александров – в 1893 г., граф Пален – в 1912 г., Засулич – в 1919 г., Кони – в 1927 г.

В прокламации «К русскому обществу по поводу оправдания В. И. Засулич» народнический союз «Земля и воля» констатировал: «31 марта 1878 г. для России начался пролог той великой исторической драмы, которая называется судом народа над правительством». Однако пролог еще был не окончен. Кессель на другой же день подал кассационный протест в Сенат, указав на 7 кассационных поводов процессуального характера, которые должны были отменить приговор. Один из этих доводов кассационный департамент Сената признал существенным, приговор и решение присяжных отменил, а дело передал для нового рассмотрения в Новгородский окружной суд. Полиция издала циркуляр о поимке Веры Засулич. Но ловить и судить было некого. Засулич сразу же после суда подалась на Запад, дышать свободным воздухом Европы. А самодержавную Россию накрыла волна посягательств – на главу одесской жандармерии барона Г. Э. Гейкинга, на киевского прокурора М. М. Котляревского, на шефа жандармов генерал-адъютанта Н. В. Мезенцева, на агента сыскной полиции А. Г. Никонова…

Не осталась в стороне и Европа – «покушения на людей, олицетворявших Церковь и государство, прокатились по Германии, Испании, Италии, Франции…»

Лиха беда начало.

Первомартовцы

Александр II вошел в историю как царь-реформатор.

1 марта 1881 г. террористы Н. И. Рысаков и И. И. Гриневицкий смертельно ранили Александра II, бросив в него подряд две самодельные бомбы. Царь умер во второй половине того же дня.

При взрыве пострадали еще 20 человек, 2 из которых впоследствии умерли, а вот о судьбе 14-летнего крестьянского мальчика Коли Максимова узнать никто не потрудился – в приговоре суда вопрос о нем остался открытым: то ли жив, то ли умер?

Следствие началось немедленно. Изначально в руках полиции оказались Рысаков, смертельно раненный Гриневицкий и схваченный накануне, 27 февраля, руководитель террористической организации «Народная воля» А. И. Желябов. Гриневицкий умер на несколько часов позднее царя, не назвав следователям даже своего имени.

Речь Желябова на процессе первомартовцев. Рисунок XIX в.

Оказалось, что розыски преступников ведутся давно и успешно. Желябов участвовал в покушении на царя 19 ноября 1879 г. Следствие по этому делу подходило к завершению. В день гибели Александра II была найдена квартира террориста, где он проживал с некой женщиной. В квартире обнаружили детали для взрывного устройства. А 2 марта Желябов сам письменно потребовал от следствия, чтобы его признали участником убийства императора.

Проследив через очевидцев каждодневные маршруты Желябова, в ночь на 3 марта полиция нагрянула с обыском на конспиративную квартиру. Живший там террорист Н. А. Саблин застрелился, его беременную сожительницу Г. М. Гельфман арестовали. В квартире были обнаружены готовые метательные бомбы и другие доказательства.

Тем временем Рысаков назвал адрес квартиры, где одно время жила Гельфман. Там на всякий случай устроили засаду, в которую днем 3 марта попал террорист Т. М. Михайлов. Он отстреливался и тяжело ранил 2 полицейских.

Сожительницу Желябова при помощи свидетелей арестовали 10 марта, это была Софья Перовская, также причастная к покушению в ноябре 1879 г. При ней были обнаружены прокламации «Народной воли» по поводу убийства монарха.

17 марта арестовали изготовителя бомб – Н. И. Кибальчича.

Все 6 ведущих народовольцев признали свое участие в заговоре, но никого не выдали и имен не назвали. Рысаков, в частности, заявил, что «партия “Народная воля” считает террор одним из средств предпринятой ею политической борьбы: во-первых, для охранения революционного движения; во-вторых, для того, чтобы доказать народу силу и тем “высоко держать свое знамя и доставить ему обаяние”; в-третьих, как ответ на строгие репрессивные меры правительства. Этими же соображениями обусловливалась и решимость партии стремиться к цареубийству».

Судебные заседания начались 26 марта 1881 г. Обвиняли 11 человек, 3 предположительных – заочно, 6 настоящих – очно, 2 погибших. Первомартовцами историки признают только 8-ых, их имена названы выше.

Председательствовал идеолог судебной реформы, первоприсутствующий Особого Присутствия Правительствующего Сената по делам о государственных преступлениях, сенатор Э. Я. Фукс. Он находился под личным контролем министра юстиции Д. Н. Набокова. Сам Фукс кратко описал обстановку на процессе: «…подсудимые вели себя независимо и стойко, а представители “избранной” публики, выражая свое верноподданническое усердие, позволяли резкие выкрики в адрес подсудимых…Я промолчал и тем самым попал в неловкое положение, т. е. давал свободу слова одной стороне (государственной. – В.Л.) и зажимал рот другой (первомартовцам. – В.Л.)». Несмотря на это, власти сочли Фукса виновником «срыва» процесса, и под конец он сам даже предлагал передать дело в военный трибунал. Все отмечали «…слабость председателя, дозволившего подсудимым вдаваться в подробные объяснения их воззрений…» (петербургский градоначальник Н. М. Баранов).

«Московские ведомости» вообще написали: «…суд, который теперь творится над виновниками цареубийства, производит тяжелое, невыносимое впечатление, потому что он позволяет революционерам выставляться партией, имеющей право на существование, засвидетельствовать о своем торжестве, явиться героями-мучениками. К чему этот парад, который только смущает умы и общественную совесть?.. Суд не может состязаться в живописи, в поэзии своего рода, которую обнаружили Желябов и Кибальчич. Разве можно серьезно утверждать, что все это лишено известного соблазна?»

В коллегии присяжных, как того законно требовали подсудимые, им было отказано. В целом суд представлял соболю ханжеское действо, когда приговор был известен заранее; публика, судьи и прокуроры состояли исключительно из высшей аристократии; зрители входили в зал заседаний по билетам, как в театр. Единственное, что смогли сделать революционеры – использовали процесс для пропаганды своих идей. Благо в зале присутствовала пресса.

Обвинение по делу «О злодеянии 1 марта 1881 года, жертвою коего стал в Бозе почивший император Александр II Николаевич» в Особом присутствии правительствующего Сената представлял товарищ прокурора судебной палаты Петербурга Н. В. Муравьев, самовлюбленный аристократ.

Каждому обвиняемому был предоставлен адвокат; среди защитников особо выделялся адвокат Кибальчича В. Н. Герард – он единственный искренне старался отстаивать интересы своего подзащитного.

Всего допросили 47 свидетелей, причем в допросе активно участвовал Желябов, сумевший заставить целый ряд свидетелей отказаться от первоначальных показаний.

Приговор был вынесен 29 марта 1881 г. Всех обвиняемых осудили на казнь через повешение. 31 марта медицинская комиссия освидетельствовала Гельфман и признала ее беременной на 4-м месяце. В связи с этим ее должны были казнить через 40 дней после рождения ребенка. Разрешившись от бремени, женщина умерла с диагнозом «родильная горячка».

Остальные 5 народовольцев были повешены 3 апреля 1881 г. По непроверенным данным, накануне казни все они подверглись физическим пыткам в целях выявления других членов «Народной воли». Тому сохранились косвенные свидетельства.

От Свободы до Справедливости 86 лет

28 октября 1886 г. на острове Бедлоу в Нью-Йорке произошло торжественное открытие статуи Свободы. С речью выступил президент США Г. Кливленд, в частности, сказавший: «Поток света должен пронзить тьму невежества и угнетения».

«На статуе горел такой слабый свет, что его с трудом можно было увидеть с берега Манхэттена, – написали в газетах. – Факел на статуе не будет гореть до тех пор, пока Америка не станет свободной страной на самом деле, а не только на словах».

Газетчики не зубоскалили – за 2,5 месяца до этого в Чикаго прошел суд над восемью анархистами по «Делу Хеймаркет», приговоривший семерых подсудимых к виселице. Процесс взбудоражил всю страну.

Суд по делу Хеймаркет. Гравюра XIX в.

На площади Хеймаркет 4 мая 1886 г. состоялся митинг в знак протеста против полицейской расправы над рабочими 3 мая. Возле проходной завода с/х орудий сошлись в рукопашной рабочие, уволенные с завода за требование 8-часового рабочего дня, и штрейкбрехеры, занявшие их места. В это время полицейские открыли по ним огонь, убив 6 человек и 50 ранив.

Стражи порядка потребовали очистить площадь. В них из толпы полетела динамитная бомба, убившая офицера и изувечившая 30 полисменов.

«Полицейская сволочь» (по определению Х. Марти) открыла бешеную стрельбу, оставив на земле до 50 человек убитыми. Свыше 200 были ранены.

Оказавшись меж молотом бастующих и наковальней предпринимателей, каждую минуту ожидая вооруженного восстания (все население имело стрелковое оружие и легально изготавливало бомбы), городские власти, естественно, приняли сторону промышленных магнатов.

5 мая полиция под руководством капитана М. Шаака разгромила рабочие клубы, типографии и без предъявления ордеров арестовала 300 «подозрительных» лиц. Пытками и избиениями из задержанных выбивали самооговоры и доносы, после чего отпускали домой.

Предвосхитив Геббельса, утверждавшего, «чем чудовищнее ложь, тем легче в нее верят», полиция состряпала дело, включив в число обвиняемых рабочих, никакого отношения не имевших к брошенной бомбе, но с которыми давно хотела поквитаться за их активную деятельность по организации акций протеста.

В списке главных преступников у Шаака значились десять лидеров рабочего движения и «сочувствующих». Семь из них были арестованы – Луис Линг, Адольф Фишер, Георг Энгель, Август Шпис, Сэмюэль Филден, Михаэль Шваб и Оскар Нибе. Уильяма Селиджера оставили на свободе, т. к. он согласился лжесвидетельствовать, а Рудольф Шнаубельт ушел в бега. Позднее установили, что Шнаубельт был полицейским провокатором, бросившим бомбу.

Особый зуб капитан имел на рабочего-печатника Альберта Парсонса (1848–1887), одного из самых активных деятелей анархизма. Собрания с его участием проходили с особым накалом страстей.

Из этой десятки коренными американцами были двое – Парсонс и Нибе, остальные – иммигрантами из Европы.

Как ни бился, Шаак не смог сфабриковать доказательств вины арестованных и разыскать бомбиста, но из этого ступора с блеском вышли присяжные – представители бизнес-элиты Чикаго.

Не бросали сами бомбу, значит, бросил тот, кто наслушался их речей, – решили они, – и обвинили вожаков не в организации взрыва, а в убийстве.

Решили – вопреки закону, по которому не воспрещалась устная и печатная пропаганда идей и их распространение в печати или листовках!

17 мая начало работать Большое жюри (председатель судья Д. Роджерс). (Большое жюри – коллегия присяжных, изучающих основания для предъявления обвинения лицу и передачи его суду «малого жюри» присяжных заседателей.)

Парсонс, поначалу скрывшийся от преследования, в знак солидарности с товарищами пришел в суд сам.

27 мая Парсонсу, Шпису, Швабу, Филдену, Фишеру, Энгелю, Лингу и Нибе предъявили обвинение в подстрекательстве и убийстве с применением бомбы, а также в заговоре с целью совершения убийства.

Специально для этого случая срочно приняли законы против изготовления бомб и заговоров.

Суд начался 21 июня. Присяжные и судьи (Д. Гери и др.) не скрывали враждебной настроенности против подсудимых.

Свидетели обвинения, полицейские и четыре анархиста, лгали, путались, противоречили себе и друг другу. Многие вообще не были на митинге. Один отрекся от своих показаний, признав их ложными. Все показания суд с сожалением вынужден был отклонить.

То же (но без сожаления) произошло и с показаниями защиты. С порога отметались заявления о том, что «восемь человек не могли бросить одну бомбу», «если руководители рабочего движения знали о предстоящем взрыве и готовили его, зачем они пришли на митинг с женами и детьми?» и т. п.

Отвергались показания очевидцев и факты, говорящие о том, что во время броска бомбы «на митинге из обвиняемых был только один Филден», «к взрыву бомбы причастны провокаторы, связанные с агентством Пинкертона», и т. д.

Сами же судьи не смогли предъявить подсудимым ни одной реальной улики, доказывавшей, что кто-то из них изготовил или бросил бомбу. В приговоре Нибе суд, например, счел за улику то, что тот «не был на Хеймаркетском митинге и даже не знал о том, что этот митинг вообще состоится».

Не обращали внимания судьи и на старания защиты (адвокат Блэк и др.) сосредоточить внимание суда на явной фабрикации всего дела, представленного полицией.

Прокурор нагло заявил: «Здесь решается вопрос о законности и анархии. Коллегия присяжных отобрала этих людей из числа других и предала их суду потому, что они были вожаками. Они виновны не в большей мере, чем те тысячи, которые идут за ними. Господа присяжные заседатели, осудите этих людей, и пусть это послужит примером для других».

Мнение суда совпало с мнением газетчиков – «Не бывает хороших анархистов, кроме мертвых анархистов».

20 августа присяжные вынесли обвинительный вердикт, а следом и судебное жюри признало виновными всех восьмерых ответчиков и для семерых вынесло смертные приговоры (для Нибе 15 лет).

Чтоб не возмущались приговором, в город ввели войска.

Дальше последовали протесты американской и мировой общественности (Ф. Энгельс, В. Либкнехт, Э. Маркс – дочь К. Маркса, О. Уайльд, Б. Шоу и др.), петиции, прошения, склонившие губернатора штата Иллинойс Р. Д. Оглсби к замене повешения пожизненным заключением для Шваба и Филдена.

Парсонс отказался от просьб о помиловании. «Человек с честью и совестью, я не могу просить помилования. Я не преступник и не могу раскаиваться в том, чего я не сделал».

Верховный суд подтвердил приговор, назначив казнь анархистов на 11 ноября 1887 г.

За сутки до казни Линг взорвал у себя во рту сигару – динамитную бомбу.

11 ноября приговор был приведен в исполнение. Подступы к тюрьме во время экзекуции охраняли несколько тысяч военных и полисменов.

Тела казненных выдали родным в тот же день. Линг, Шпис, Фишер, Энгель и Парсонс похоронены в пригороде Чикаго на немецком кладбище в присутствии 10 тыс. человек.

В 1889 г. журналистское расследование привело факты коррумпированности чикагской полиции.

В 1893 г. новый губернатор штата Д. Альтгельд, изучив дело и протоколы суда, пришел к выводу, что «была намеренно совершена чудовищная судебная ошибка», и помиловал Шваба, Филдена и Нибе. «Сейчас это помилование называют самым отважным актом американской юстиции за все время существования США» (Ю. Фролов).

Альтгельд официально извинился перед родственниками казненных и объявил во всеуслышание, что все восемь осужденных были невиновны и стали жертвой полицейской провокации и произвола.

Дальнейшее расследование установило причастность руководства чикагской полиции и рядовых полисменов к коррупции и рэкету городских бандитов и проституток.

В память об этом событии первый Парижский конгресс II Интернационала в 1889 г. принял решение о проведении ежегодных демонстраций в день 1 мая, объявленный Днем международной солидарности трудящихся.

P.S. К статуе Свободы в США в 1972 г. добавился еще и монумент Справедливости. Аллегорическая фигура Справедливости венчает лаврами павшего бойца. Памятник располагается в Чикаго на могиле «мучеников Хеймаркета».

«До этого здесь стоял памятник погибшим при взрыве бомбы полицейским. Поставили его в 1889 г. После чего монумент многократно взрывали неизвестные в 1924, 1963 и 1964 гг. Часто горожане выражали свой гнев в адрес властей тем, что испражнялись подле него и врезались на автомобилях в ограду. Город, видимо, устал восстанавливать и отмывать монумент, и в 1972 г., по указу чикагского мэра Ричарда Дэйли, памятник демонтировали и спрятали во внутреннем дворике главного полицейского участка Чикаго, подальше от горожан».

Суд над священником и суд над старушкой

Только настоящий художник способен породить легенды и фольклор, как это сделал «отец судебной риторики» адвокат Федор Никифорович Плевако (1842–1908). «Плевако был гениальным русским оратором. В этой области он был для нас тем же, чем был Пушкин для русской поэзии. Как после Пушкина стало трудно быть русским поэтом, так после Плевако стало трудно быть русским оратором», – написал в некрологе Плевако адвокат-криминалист Н. П. Карабчевский.

«За всю историю отечественной адвокатуры не было в ней человека более популярного, чем Ф. Н. Плевако… Сама фамилия его стала нарицательной как синоним адвоката экстра-класса: “Найду другого “Плеваку”», – говорили и писали без всякой иронии. Письма же к нему адресовали так: «Москва. Новинский бульвар, собственный дом. Главному защитнику Плеваке». Или просто: «Москва. Федору Никифоровичу» (Н. А. Троицкий).

Будучи оплотом судебной реформы 1864 г. Александра II, Плевако прославился как разработчик основ судебной риторики в России.

О русском адвокате знал весь мир. Его удостоил своей аудиенцией даже римский папа Пий X.

Блестящие речи защитника, пересыпанные остротами и каламбурами, не только в громких процессах («Митрофаниевский» процесс, дело Морозовской стачки 1886 г., дело Грузинского, дело Люторических крестьян и др.), но и в неприметных для общества судах над «маленькими людьми» стали настоящими театральными представлениями. Моноспектакли Плевако приводили публику и присяжных в восторг, даже когда они были (а такое случалось нередко) всего лишь искрометным двухминутным экспромтом. Очень часто слово адвоката, как мяч в ворота противника на последней минуте игры, ставил точку в судебном процессе.

Выступления Федора Никифоровича стали памятниками российского судопроизводства, а некоторые истории превратились в легенды, пересказанные на тысячи ладов. Не чурался адвокат и письменного творчества, публикуя в журналах свои пародии и эпиграммы под псевдонимом Богдан Побережный.

Плевако был глубоко верующим человеком, знатоком богословской литературы; служил церковным старостой в Успенском соборе Кремля. Тонко чувствуя религиозный настрой присяжных, «митрополит адвокатуры» щедро цитировал Священное Писание, ссылался на учение Святых Отцов, устраивал маленькие «чудеса». Как-то в провинциальном окружном суде он попросил звонаря местной церкви начать благовест к обедне точно по расписанию. И как только в конце многочасового выступления Плевако воскликнул: «Если мой подзащитный невиновен, Господь даст о том знамение!» – тут же зазвонили колокола. «Присяжные заседатели перекрестились. Совещание длилось несколько минут, и старшина объявил оправдательный вердикт».

Целый ряд известных дел стали таковыми только потому, что в них участвовал «московский златоуст». Благодаря его защите в историю вошли безымянные мужики и бабы, многих из которых Федор Никифорович защищал бесплатно и даже оплачивал их непредвиденные расходы. Адвокат вообще мало обращал внимания на статус и достаток обвиняемого. Прежде всего он чтил российские законы.

Адвокат Ф. Н. Плевако

Когда 23 декабря 1908 г. действительный статский советник, депутат 3-й Государственной Думы от партии октябристов Ф. Н. Плевако скончался, его «похоронили при громадном стечении народа всех слоев и состояний на кладбище Скорбященского монастыря». В 1929 г. прах юриста был перезахоронен на Ваганьковском кладбище.

Мы специально выбрали не большое дело, а два «дельца» – два эпизода из адвокатской практики Плевако, ставшие примерами в учебниках. Перескажем их своими словами, поскольку и до нас они дошли в многочисленных пересказах. Подчеркнем лишь одно – это не вымысел, а реальные истории, в которых Федор Никифорович произносил свои речи не ради красного словца, забавляя публику, а для спасения подсудимого от каторги. В эти моменты защитник творил царскую милость – даровал отчаявшимся людям, не ждущим помощи ниоткуда, кроме как от Бога, свободу.

1. Дело о старушке, разорившейся и обнищавшей дворянке, укравшей то ли 30-, то ли 50-копеечный жестяной чайник.

Дворянку судил коронный – правительственный суд. Прокурор, желая утереть нос адвокату, в своей речи забежал «поперек батьки» – озвучил все, чем можно разжалобить присяжных: больная жалкая старушка, живущая в беспросветной нужде, совершила грошовую кражу… Жаль бабусю, так жаль, хоть сам иди на каторгу. И все же – с пафосом произнес обвинитель – собственность священна! Пожалей воришку – пожалей и революционера. Все начинается с маленького. Сегодня – чайник, завтра – повозка. А послезавтра, гляди, погибнет Россия!

Говорят, Плевако поспорил с В. И. Немировичем-Данченко, что выиграет этот процесс. И выиграл. Он произнес тоже не без пафоса и словесного реверанса в сторону прокурора:

– Много бед и испытаний выпало России за 1000 лет. Печенеги терзали и топтали ее, половцы, татары, тевтонские рыцари, поляки. Двенадцать языков сожгли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но вот старушка украла чайник ценою в 30 коп. Бедная Россия! Что-то теперь с тобой станет?

«Зал хохотал. Процесс был сорван, женщину оправдали».

2. Дело о пожилом священнике, обвиненном в прелюбодеянии и воровстве.

У Плевако перед судом по обыкновению спросили, как долго он намерен вести речь? «Одной фразы хватит», – ответил защитник.

Прокурор ярко описал глубину падения священнослужителя, дно, на котором тот оказался, после чего несчастному еще до геенны огненной грозила богатая стужей Сибирь. Уж очень были злы присяжные на грешника. Еще бы – от других требовал соблюдения Божиих заповедей, а сам!

Плевако был краток.

– Господа присяжные заседатели! Вспомните, сколько грехов отпустил вам батюшка за свою жизнь, так неужели мы теперь не отпустим ему один-единственный грех?

Злость присяжных как рукой сняло: все рассмеялись, а батюшку оправдали.

Панама

Одновременно с процессом аферистов супругов Эмбер во Франции разразился еще один громкий финансовый и политический скандал, обличивший поголовную коррупцию всех ветвей власти. Скандал показал нежелание верхов бороться с собственным лихоимством. Более того, процесс фактически одобрил самое опасное из всех беззаконий и официально засвидетельствовал «норму» продажности всякой неконтролируемой власти. Эта циничность, связанная с грандиозной финансовой аферой во время строительства Панамского канала, стала нарицательным именем – «панама». И она же легла в основание выстроенного ныне монстра – мирового финансового рынка.

Главный виновник этой истории – французский дипломат, «герой Суэца», организовавший строительство и сдачу в 1869 г. Суэцкого канала, граф Фердинанд Мари де Лессепс (1805–1894). Но «героями Панамы», безусловно, стали повязанные продажностью и алчностью банкиры, журналисты, министры и депутаты парламента обеих палат.

Возглавив в 1879 г. Всеобщую компанию Панамского межокеанского канала, 75-летний Лессепс и его сын Шарль, вице-президент компании, пошли проторенным путем. Построить Суэцкий канал Ф. Лессепсу позволили собственный энтузиазм, талант финансиста, политическое чутье и искусство дипломата, а также сотни тысяч мелких французских инвесторов, уверовавших в его затею. И хотя под Суэцем от истощения и болезней за 10 лет погибло 120 тыс. каторжников и египетских феллахов, насильственно согнанных египетскими властями на строительство, мировое сообщество (читай: финансисты и торговцы) с благодарностью приняло эту жертву.

Фердинанд де Лессепс и заседание суда по делу Панамского канала

Под строительство Панамского канала в первый же год было выпущено 600 тыс. 500-франковых акций, но французы сразу на них не клюнули. Им не хотелось вкладываться в дело за тридевять земель. Пришлось потратиться на рекламу и прессу. Лессепс покривил душой и обнародовал заниженные чуть ли не в два раза оценки сроков завершения и стоимости работ, чем заманил многих вкладчиков. К 1888 г. граф гарантировал сдачу объекта в эксплуатацию.

Строительство канала началось 1 января 1880 г. Рельеф местности и климат, горная гряда, пересекавшая перешеек, каменистый характер почвы, частые оползни, разливы реки Чагрес в сезон дождей, желтая лихорадка, унесшая жизнь 25 тыс. строителей, и т. д., – стали непреодолимым препятствием на пути реализации проекта. К тому же пришлось втридорога купить американскую железную дорогу, пересекавшую перешеек, рабочим платить повышенную зарплату, изготавливать специальные строительные снаряды, подмасливать французских министров, сенаторов, депутатов, дабы те не огласили тяжелое финансовое положение компании, кормить журналистов, чтобы они писали о положении дел на строительстве одну только «правду»…

В 1882–1887 гг. были выпущены 7 партий заемных акций, но поскольку финансовых вливаний все равно не хватало, для модернизации проекта из Парижа был приглашен инженер А. Г. Эйфель (автор знаменитой башни).

В 1885 г. компания решила поправить свои дела, выпустив долгосрочный выигрышный заем с облигациями – лотерею. Но поскольку с 1836 г. проведение лотереи во Франции было законодательно запрещено, т. к. после революции ею неоднократно пользовались разнообразные жулики, теперь специально для Панамской компании предлагалось лотерею законодательно возродить, т. е. взять строительство под государственную защиту. Чтобы получить на это согласие правительства и парламента Франции, де Лессепс направил в Париж для их подкупа миллионы франков. Распределением взяток – не тайных, а банковскими чеками – занимались несколько банкиров, прожженных дельцов и мастеров афер, нагревших на этом деле руки не меньше министров и депутатов. Посредники собирали компрометирующие документы для шантажа получателей взяток и подарков, по которым потом суд составил «криминальные» списки.

Но даже такая «смазка» подвигла парламентариев одобрить заем-лотерею на 720 млн франков лишь через 3 года, когда, собственно, было уже поздно. Удалось собрать лишь треть планируемой суммы, доверие к компании было потеряно, из-за отсутствия денег работы приостановили.

В котлован к тому времени «убухали» в два раза больше денег, чем было запланировано. Подрядчики отчитались за проделанную работу, но две трети этой работы на самом деле выполнено не было.

Для сохранения Панамской компании министерство финансов внесло в палату депутатов законопроект о льготном режиме погашения ее долгов, но депутаты, узнав об остановке работ, проголосовали против. Суд департамента Сена по гражданским делам 4 февраля 1889 г. объявил о банкротстве и ликвидации Панамской компании и назначил ликвидатора.

Выяснилось, что на балансе общества нет ликвидных активов, из 1,3 млрд франков (около 4,5 млрд сегодняшних евро) 0,6 млрд ушло на работы по сооружению канала, а 0,7 млрд – на рекламу, прессу и взятки (на 0,5 млрд из них не нашлось никаких расходных документов). 800 тыс. инвесторов потеряли все свои сбережения. Банкротство «народной» компании всколыхнуло всю Францию, естественно, не знавшую подноготную этой интриги и требовавшую наказания руководства предприятия.

Замять эту историю не удалось. В 1890 г. палата депутатов приняла решение провести расследование скандала, но 2 года прошли в бездействии. И лишь когда в 1892 г. в ряде газет появились разоблачения властей всех мастей, нажившихся взятками от Панамской компании, особенно за содействие в выпуске выигрышного займа, разгорелся коррупционный скандал, приведший к падению трех правительств Франции (при этом министры оставались в составе кабинетов, просто тасовались должности). В нем оказались замешаны многие министры и депутаты, включая будущего премьера Ж. Клемансо, председателя палаты депутатов радикала Ш. Флоке, бывшего председателя Совета министров М. Рувье, брата бывшего президента Франции А. Греви и т. д. Парламентарии же и вовсе проходили списками – в одном из них значилось 510 депутатов-взяточников!

2-летнее следствие сопровождалось сенсационными разоблачениями, политическими интригами и компромиссами. Несколько парламентариев покончили жизнь самоубийством.

Генеральный прокурор возбудил дело против руководителей компании – Ф. де Лессепса, его сына Шарля, двух менеджеров и инженера А. Г. Эйфеля.

Нагревшие руки дельцы и оголтелые взяточники оказались ни при чем. Собирались привлечь трех банкиров-посредников, но один из них скоропостижно скончался (говорят, был отравлен), а двое других скрылись в Лондоне.

Прямого воровства и расхищения средств компании следствие не обнаружило. Администрация была повинна в расточительстве, халатности, некомпетентности, незаконной покупке услуг и сокрытии от инвесторов истинного положения вещей.

7 января 1893 г. начался первый суд над руководителями компании. Их защищали самые лучшие адвокаты. «Один из них Барбу… уверял, что раздача взяток парламентариям при таком предприятии столь же неизбежна, как дань, которую купцы в Средние века вынуждены были платить пиратам и разбойникам с большой дороги. Барбу часто цитировал Катона, Вольтера, Гумбольдта и Гёте. И, как едко заметил один из газетчиков, создавалось впечатление, будто эти великие чуть ли не лично благословляли финансовые махинации подсудимых».

Тем не менее публика была на стороне обвиняемых. Энтузиаст-индивидуалист де Лессепс, его замы и инженер Эйфель импонировали ей гораздо больше зажравшихся банкиров и своры продажных журналистов, министров, депутатов и сенаторов. Французы были к ним снисходительны, т. к. понимали, что их честность выше всяких подозрений, и жалели их. «Если судьи рассчитывали изменить направление внимания публики, этот маневр провалился: средний француз предпочел приберечь свое негодование для жульничества парламентариев».

Суд приговорил руководителей компании к 5 годам тюрьмы и денежному штрафу, Эйфеля – к 2 годам и штрафу. Через 4 месяца эти приговоры были аннулированы кассационным судом, и фигуранты дела вышли на свободу.

Фердинанд Лессепс ввиду преклонного возраста, болезни (он сошел с ума) и заслуг перед страной вообще был избавлен от тюрьмы. Граф умер в декабре 1894 г. в возрасте 89 лет.

Вскоре состоялся второй процесс, на этот раз по обвинению в коррупции были привлечены 5 человек, в т. ч. бывший министр общественных работ Ш. Байо. 4 депутата оказались «невиновными», т. к., оказывается, получали не взятки, а «гонорары за консультации и советы». Белая ворона – Байо покаялся, за что и получил 5 лет тюрьмы и штраф в 750 тыс. франков.

В марте 1897 г. состоялся суд еще над 6 парламентариями, все они были оправданы.

В 1898 г. дело было закрыто. Деньги вкладчикам вернуть не удалось. Как отметил один из публицистов, «изъять украденные сотни миллионов из пасти опытных хищников было столь же безнадежным делом, как искать их на дне котлована, который все же успели вырыть на Панамском перешейке».

Как говорится в известной басне, «сыр выпал, с ним была плутовка такова…»

Суд над эстетом

Судебный процесс 1895 г. по делу Оскара Уайльда о «нарушении нравственности» приковал к себе внимание всего мира тем, что, осудив знаменитого писателя за содомию, наряду с этим заявил о правах сексуальных меньшинств. Именно после него адепты однополой любви стали испрашивать от общества снисхождения к себе, а позднее затребовали признания еще и некоей своей исключительности.

Процесс лишний раз показал, что в мире ханжества любой авторитет можно сбросить с самого высокого пьедестала. А еще – верность сентенции писателя: «Истинны в жизни человека не его дела, а легенды, которые его окружают. Никогда не следует разрушать легенд. Сквозь них мы можем смутно разглядеть подлинное лицо человека».

Оскар Уайльд и лорд Альфред Дуглас. 1893 г.

Оскара окружали сплошные легенды, да и сам он после опубликования романа «Портрет Дориана Грея» (1890) и постановки пяти его пьес превратился в человека-легенду. Блестящий рассказчик и сказочник, комедиограф и эссеист, критик и лектор, законодатель мод и мастак эпатажа – он целую «пятилетку» был звездой первой величины. Вдобавок Уайльд был признан вождем эстетизма и главой английских декадентов. После того как Оскар стал завсегдатаем старейшего Уайт-клуба, членами которого был весь бомонд столицы, он стал воистину знаменит – министры и герцоги буквально смотрели ему в рот. Его называли «королем жизни», «принцем Парадокса», «апологетом Красоты», «мастером красноречия» и т. д. И вот в один прекрасный день вся эта позолота осыпалась, певец роскоши и наслаждений сменил «темно-лиловый бархатный жакет с кружевными манжетами» и бутоньеркой в петлице на полосатую робу арестанта – и «сфинкс» превратился в каторжника.

Дело имело свою предысторию. Оскар был женат на дочери ирландского адвоката Констанции Ллойд, имел двух малюток-сыновей, в которых души не чаял. И все бы ничего, не встреть он в 1886 г. 17-летнего студента Оксфорда Роберта Росса. Росс совратил склонного к этому пороку Уайльда и ввел его в круг гомосексуалистов. Надо отдать должное Роберту, он был одним из тех немногих, кто не бросил Оскара в несчастье.

1891 год стал для Уайльда годом триумфа «Портрета…» и знакомства с юным лордом Альфредом Дугласом («Бози»), горячим поклонником его таланта. 22-летний развратный красавец вскружил голову 37-летнему эстету и, перекинув на него свои проблемы, стал щедро тратить время и деньги писателя. Подсовывая Оскару «свежих» мальчиков, Дуглас и вовсе опускал Уайльда на дно духовного разложения.

Ничего нет тайного, что не стало бы явным – связь Уайльда с Дугласом стала известна отцу Альфреда, маркизу Квинсберри. К нему попало недвусмысленное письмо Оскара к Бози, и маркиз, исключенный ранее за множество скандалов из палаты лордов, решил устроить публичный скандал и выправить свое пошатнувшееся в обществе реноме. Для этого Квинсберри устроил «западню для олуха»: оставил в клубе записку Уайльду, в которой назвал его содомитом. Записка стала достоянием любопытных. Провокация, рассчитанная на вынужденный ответ писателя, сработала. К ответу же Оскара маркиз, по одной из версий, стал готовиться заранее, занявшись сбором сведений о сексуальных партнерах Уайльда. (По другим сведениям, Квинсберри не собирался устраивать громкий скандал, Уайльд сам «полез в бутылку».)

Оскар не думал затевать судебное разбирательство, но Дуглас, ненавидевший своего отца, вынудил все же заняться этим. Друзья пытались убедить Оскара не возбуждать иск и уехать из Англии, но Уайльд не внял их словам и обвинил маркиза в клевете. 2 марта 1895 г. Квинсберри был арестован, но затем отпущен под залог.

Дело Уайльда в суде вел сэр Э. Кларк, виртуоз по части высоких дел. Маркиза защищал Э. Карсон, бывший однокурсник Уайльда по колледжу. Квинсберри подготовил список из 12 имен «мальчиков», готовых за умеренную плату дать любые показания, а Карсон внес пункт, обвинявший писателя «в безнравственности и гомосексуальных наклонностях, о которых свидетельствуют его опубликованные работы, в частности «Портрет Дориана Грея»». Карсон, зная Оскара, верно рассчитал, что тот обязательно ввяжется в обсуждение своего романа.

Так и произошло. Суд состоялся 3–5 апреля. Карсон умело повел процесс, столкнув Оскара на литературную колею, богато устлав ее обширными цитатами из Уайльда. Там денди, что называется, «понесло». От его остроумных эскапад переполненный зал покатывался со смеху. Процесс напоминал дискуссионный клуб беспечных литераторов, хотя в реальности одной из сторон грозила обструкция общества и каторга. Присяжные же с каждым остроумным (но не по существу) ответом писателя все больше склонялись в поддержку маркиза. Письмо Уайльда Дугласу, в котором Оскар сравнил «милого моего мальчика» с «Гиацинтом, которого так безумно любил Аполлон», зачитанное суду, лишь добавило присяжным решимости принять сторону Квинсберри.

После того как от Искусства перешли к прозе жизни и замаячили продажные «мальчики», Кларку все же удалось убедить Уайльда, что далее вести процесс бессмысленно, и тот отозвал свой иск. Присяжные вынесли вердикт: подсудимый Квинсберри не виновен.

Оправданный маркиз, не откладывая дела в долгий ящик, тут же передал все собранные материалы главному прокурору. 13 апреля Уайльда арестовали за «совершение непристойных действий с лицами мужского пола». После доследования разрешили внести залог.

Оскара встретил другой Лондон. Большинство друзей отреклись от него. С молотка продали за ничтожную часть ее реальной стоимости всю богатую обстановку дома – в уплату долгов писателя. Сняли со сцены спектакли по его пьесам, прекратили продажу сочинений. Газетчики еще до решения суда склоняли эстета на всякий лад. Ему был закрыт доступ даже в отели и кафе.

Второй суд по обвинению Уайльда в гомосексуализме начался 26 апреля. Разбирательство вновь то и дело съезжало на разбор литературных произведений Уайльда, но Кларк, взявшийся бесплатно защищать Уайльда, старался строить защиту на дискредитации продажных свидетелей. Поединок остроумия и улик закончился вничью. Процесс зашел в тупик, и присяжные не смогли вынести вердикт. Судья вынужден был назначить по делу Уайльда третий суд.

7 мая писателя освободили под залог в 5000 фунтов, собранными друзьями. Оказавшись на свободе, Уайльд опять отказался покинуть страну.

Третий суд состоялся 20–25 мая. Там было все то же, вот только над головой обвиняемого тучи сгустились куда сильнее, чем месяц назад. Завершился процесс вердиктом: «Признан виновным по всем 25 пунктам обвинения и осужден на два года тюрьмы и тяжелых работ», по поводу чего судья посетовал, что, к сожалению, по данной статье обвинения нельзя дать больше. От последнего слова Уайльд отказался. А Англия полностью отказалась от него. Даже имя «Оскар» было предосудительно упоминать в печати.

В Редингской тюрьме Уайльд написал пропитанную болью исповедь «De Profundis» («Из бездны»), посвященную Бози, который ни разу не навестил его и ни разу ему не написал. О писателе вообще никто не вспоминал, разве что Бернард Шоу тщетно добивался его досрочного освобождения. В мае 1897 г. Оскар был выпущен из тюрьмы. Не имея средств к существованию, больной и разуверившийся в эстетизме, писатель уехал в Париж.

Гениальная поэма «Баллада Редингской тюрьмы» стала единственным литературным произведением Уайльда, опубликованным после его освобождения. Эта поэма и несколько писем в «Дейли кроникл» oб ужасном положении детей, содержавшихся в тюрьмах, привели к изменению статей английского законодательства. Более Оскар не писал ничего. К. Бальмонт назвал его «богачом, у которого целый рудник слов, но который больше не говорит ни слова».

В бедности, лишившийся семьи и лишенный отцовства, забытый всеми, Уайльд принял новое имя – Себастьян Мельмот, перед смертью изрек, наверное, последнее свое «словечко»: «Я не переживу XIX столетия. Англичане не вынесут моего дальнейшего присутствия», принял католичество и 30 ноября 1900 г. в возрасте 46 лет шагнул из заштатной парижской гостиницы в вечность. Врач констатировал менингит. Похороны оплатил Альфред Дуглас, откликнувшись на смерть Оскара парой сонетов. В том же году скончался и маркиз Квинсберри.

По ходатайству Англиканской церкви в «уголке поэтов» Вестминстерского аббатства была водружена мемориальная доска в честь Уайльда – рядом с досками Шекспира, Мильтона, Диккенса, Т. С. Элиота и Т. Дилана.

Дело длиною в 21 год

Процесс супругов-аферистов Эмберов, состоявший из череды судов и длившийся 21 год, на рубеже XIX–XX вв. побил все рекорды по продолжительности и охвату участников.

Зачинщиком аферы стала Тереза Дориньяк, с 14 лет жившая в кредит. Обаяние девушки, ее рассказы о грядущем наследстве и замужестве, а также обещание сказочных процентов открывали ей сердца кредиторов. 3 года заимодавцы верили ей на слово, и лишь потом, спохватившись, за долги отобрали дом.

Тереза Эмбер и ее адвокат. Рисунок 1903 г.

Выбрав свой путь, мошенница подцепила в мужья профессорского сына Фредерика Эмбера. Она не ошиблась – вскоре Эмбер-старший получил пост министра юстиции. С помощью свекра Терезе было легче получать огромные ипотечные ссуды, закладывая не принадлежавшие ей дома и угодья во Франции и за рубежом. Кредиты позволяли Эмберам вести весьма состоятельную жизнь. Богатство открыло Терезе двери высшего света столицы, откуда встречным потоком от знатных ростовщиков потекли деньги рекой.

В 1882 г. элита Парижа узнала о смерти американского миллионера Роберта Кроуфорда, оставившего Терезе огромное наследство в 40 млн франков (стоимость 160 замков и поместий с угодьями и шикарной обстановкой). По словам самой мадам Эмбер, она 3 года назад спасла американца от смертельного недуга. «Горячая» новость растопила немало сердец и кошельков. Тереза не успела покончить с юридическими формальностями, как получила миллионы франков от ростовщиков, спешивших вложиться в верное дело под высокий процент. Возросшее благосостояние позволило Эмберам приобрести роскошные апартаменты на Елисейских полях.

Прошел год. Пора было возвращать долги, но тут объявились два племянника Кроуфорда – Генри и Роберт, предъявившие суду другое завещание дяди, составленное в тот же день, что и первое, согласно которому треть наследства отходила им, треть – Терезе и треть – Марии, несовершеннолетней сестре Терезы.

Для решения этого дела суду требовалось представить подлинники завещаний, свидетельство о смерти Кроуфорда и само наследство – ценные бумаги, которые, как выяснилось, находились у Терезы в сейфе и с которыми она не имела права совершать никаких действий в отсутствие Кроуфордов или их представителей.

Племянников миллионера вытащить из Америки в Париж было крайне трудно, поэтому дело передали в гражданский суд, но и тот не смог в срок собрать с разных концов света истцов, ответчиков и свидетелей.

Чтобы успокоить кредиторов, Тереза назначила нотариусов, которые провели официальную процедуру получения процентов – вырезания купонов, подтвердившую платежеспособность Эмберов. (Позже выяснилось, что нотариусы были подкуплены Терезой.)

Эмберы тем временем предприняли «чёс по провинции», где, представив местным гобсекам фальшивые именные билеты ренты на 1,5 млн франков, получили от «обомлевших провинциалов» огромные ссуды. Увенчалась успехом их поездка и в Брюссель.

3 декабря 1884 г. вступила в права наследства младшая сестра Терезы – Мария, и тогда же племянники Кроуфорда согласились отказаться от наследства, если им будет выплачено по 3 млн франков отступных. Предложение было принято, и ростовщики тут же собрали для Эмбер 6 млн франков.

Однако племянники заартачились и вернулись к прежнему варианту наследования. Сославшись на устную договоренность о том, что Мария должна выйти замуж за сына одного из Кроуфордов, они обратились в гражданский суд.

Началось громкое дело, в котором сошлись лучшие адвокаты Парижа. Истцы приехать в Париж не могли, из-за чего суд никак не мог принять никакого решения.

Пока суть да дело, Эмберы потратили кредиты на покупку новых земель и недвижимости. На роскошных вечерах Эмберов светились банкиры, буржуа, депутаты, министры, писатели Э. Золя и М. Пруст, актриса С. Бернар. «Тереза изумляла Париж тратами на наряды, драгоценности и прислугу… А отец Терезы, получая от дочери немалые средства, настолько вырос в собственных глазах, что стал везде называть себя графом д’Ориньяком» (Е. Жирнов).

Разросшийся семейный бизнес нуждался в притоке свежих сил. Супруги привлекли к махинациям братьев «Большой Терезы» – Ромэна и Эмиля д’Ориньяков.

Тереза не спешила возвращать долги. Кого-то она своими проволочками отвращала от поспешных действий против нее, кого-то вынуждала идти на частичное списание долгов, а родственникам умерших за годы ожидания часто и вовсе отказывала в возврате долга, сославшись на якобы полный расчет с почившим. В этом ей усердно помогали знатные завсегдатаи ее салона.

Однако со временем приток финансов стал иссякать, и тогда Эмберы в 1893 г. создали банк «Пожизненной ренты», куда все желающие могли поместить свои капиталы под 12–15 % годовых (вместо 2–3 % по государственной ренте). Клиенты хлынули рекой. «Ни у кого не появлялось и тени сомнения в том, что предприятие этой светской львицы, которая вскоре должна получить огромное по тем временам наследство, выплатит должные дивиденды в срок» (Е. Низамов).

Перманентному же процессу Эмберов и Кроуфордов не было видно конца. С обеих сторон подавались протесты, апелляции, разрешавшие одни вопросы и тут же открывавшие другие, пока дело не попало в 1897 г. к премьер-министру Франции Пьеру Вальдек-Руссо, с легкой руки которого его назвали «величайшим мошенничеством века».

Проверка выявила, что банк средства свои никуда не вкладывал, лишь частично потратил на приобретение 180 домов в Париже, но оставшихся средств было столько на его счетах, что для выплаты процентов по ним не хватило бы всего наследства Терезы. Было установлено также, что Кроуфорды по указанному адресу в Нью-Йорке не проживали.

Вальдек-Руссо не стал с ходу признавать иск Кроуфордов недействительным – уж очень крепко был пристегнут суд к финансовой мошне Эмберов, а выступил перед сенаторами с речью, в которой назвал чету мошенниками, и развернул в прессе войну против авантюристов.

В итоге суд отказал Кроуфордам в иске, а Эмберам предписал обратить ценные бумаги в 6 млн франков и передать американцам. Целый год Эмберы тянули с исполнением решения, а в июне 1901 г. подали иск о признании Терезы утратившей право на наследство.

Вальдек-Руссо «включил административный ресурс» и выяснил, что миллионера Кроуфорда с сыновьями ни в Старом, ни в Новом Свете не было и нет. В 1902 г. суд признал права Терезы на наследство и потребовал вскрыть сейф.

Не дожидаясь вскрытия, Эмберы из Парижа скрылись, прихватив с собой все деньги и ценности. В сейфе же вместо ожидаемых ценных бумаг на 100 млн франков обнаружили старые газеты, медную монету и пуговицу.

Через полгода семейство задержали в Мадриде и доставили в Париж.

В ходе следствия нашли в Аргентине могилу Кроуфорда-старшего – не миллионера, а учителя. Графологи установили, что письма его племянников были написаны Ромэном и Эмилем д’Ориньяками. Следователи выяснили, что Фредерик Эмбер, юрист по образованию, «на протяжении 20 лет разыгрывал сложнейшую юридическую партию, продумывая ходы за обе стороны и ловко отыскивая в законах зацепки для затягивания дела. А знаменитые адвокаты лишь исполняли его указания».

В августе 1903 г. Эмберы и Дориньяки предстали перед парижским ассизным судом (присяжных).

Интересы Эмберов представлял знаменитый адвокат мэтр Ф. Лабори, защитник Э. Золя и А. Дрейфуса. Попытка свалить вину на еще одного мошенника – прусского шпиона, французского офицера Ренье и его двух сыновей, якобы похитивших все деньги и документы, не увенчалась успехом. Судьи и публика от придумок мадам Эмбер и ее адвокатов наконец-то устали.

Суд не стал привлекать нотариусов и адвокатов, которые вели процессы Эмберов и Кроуфордов, финансовых дельцов, служивших посредниками при заключении займов, т. к. те могли ненароком возвести «напраслину» на важных сановников, которые за мзду покровительствовали Терезе.

На суде было установлено, что задолженность банка составляла 180 млн франков, вследствие чего тысячи людей потеряли почти все свои накопления, а трое покончили самоубийством.

Присяжные признали обвиняемых виновными. Эмиль получил 2 года заключения, Ромэн – 3. Тереза и Фредерик – по 5. Эмберы выплатили также штраф в 100 франков – из 700 млн франков, прошедших через их руки за 20 лет, это составило 0,0003 % годовых.

Выйдя на свободу, Тереза эмигрировала в США, где умерла в 1918 г. в Чикаго.

Парадоксальные процессы по делу Дрейфуса

Эта трагикомическая история попала в анналы современной цивилизации совершенно случайно. Те, кто ее затевал, и предположить не могли, что все вывернется таким образом.

Дело в том, что с середины XIX века в большинстве стран Европы по ходу общей демократизации власти евреи получили полные гражданские свободы, и международный еврейский капитал, безостановочно крепнувший еще со времен «рыжего иудея» банкира Якоба Фуггера (XVI в.), перешел в генеральное наступление на государства и устои европейских народов. В ответ повсеместно усилился антисемитизм, и началось открытое противоборство юдофобов и юдофилов. Это противоборство по сей день мешает многим интересующимся объективно посмотреть на т. н. дело Дрейфуса.

В действительности события развивались так.

В сентябре 1894 г. агент французской контрразведки мадам Бастиан, работавшая уборщицей в германском посольстве, передала начальству пакет, набитый клочками документов из мусорной корзины. Среди всего прочего там были обнаружены обрывки бордеро – сопроводительного письма, – из которого следовало, что немцам переданы секретные документы по конструкции новейшего артиллерийского оружия потенциального противника. Стало ясно, что во французском Генштабе работает шпион.

Графологическая экспертиза бордеро не дала однозначного ответа, но по указанию командования арестовали единственного еврея во французском генштабе капитана Альфреда Дрейфуса. Поскольку никаких доказательств шпионажа против него не нашли, подозреваемого хотели отпустить, но тут в антисемитской газете «Свободное слово» появилась статья о еврее-шпионе, которого выгораживает от правосудия высшее военное руководство.

Командование приказало как можно быстрее закрыть это дело. Разведка срочно «нашла» в своих архивах не имевшее даты письмо германского военного атташе фон Шварцкоппена, в котором говорилось о каком-то «французском офицере» «каналье Д.», передавшем немцам две секретные карты французского генштаба. Кто-то из чиновников разведки пошел на прямой подлог и написал на послании фон Шварцкоппена дату «16 апреля 1894 г.». К этому добавились расплывчатые выводы графологической экспертизы: быть может, Дрейфус писал бордеро, а быть может, и нет. Этого оказалось достаточно.

Публичное разжалование Альфреда Дрейфуса. Рисунок 1895 г.

19 декабря 1894 г. открылось заседание военного суда. Адвоката Дрейфуса – Деманжа даже не ознакомили с документами. И вообще все прошло по тупой солдафонской схеме – командование определило Дрейфуса шпионом, значит, он шпион. В декабре 1894 г. беднягу приговорили к пожизненной ссылке на Чертов остров в Кайенне (Французская Гвиана), где находились самые страшные каторжные тюрьмы республики.

В марте 1896 г. один из преданных своему делу начальников контрразведки неожиданно вышел на настоящего шпиона – майора графа Валенна Эстергази. И сразу же в армейской верхушке началась ожесточенная борьба за престиж. Как обычно, победила бюрократия – правдолюбца поспешно отправили служить в Тунис командиром полка. Шпиона предпочли не заметить, а Дрейфуса оставили на каторге.

Однако произошла утечка информации в прессу, которая немедля занялась излюбленным делом – одни в ужасе стенали о том, как «жиды распродают немчуре Францию», а правительство полностью в их власти; другие исходили в корчах из-за «дремучего» антисемитизма тупой толпы националистов, грядущих еврейских погромов и раздутого военного бюджета. До самого Дрейфуса мало кому было дело.

Следствие вынужденно возобновили, причем следователи преимущественно занимались доказательством невиновности Эстергази. Столь упорное оправдание истинного шпиона возмутило знаменитого писателя Эмиля Золя, и в 1897 г. он опубликовал в газете «Аврора» открытое письмо президенту республики под заглавием «Я обвиняю!». Скандал получился грандиозный! Правительство обвинило Золя в клевете, его лишили ордена Почетного легиона, состоялся суд, и виновника скандала приговорили к году тюрьмы. Золя успел бежать от греха подальше в Англию и уже оттуда повел борьбу за освобождение Дрейфуса.

В марте 1898 г. повесился эксперт-графолог, выступавший на процессе Дрейфуса – пресса затравила его обвинениями в фальсификации графологической экспертизы и подделке даты на письме фон Шварцкоппена. После этого в течение 6 недель подали в отставку 3 военных министра Франции подряд. Арестовали возглавлявшего следствие полковника Анри, обвинили его в подделке доказательств, и в тюрьме он покончил жизнь самоубийством.

26 сентября 1898 г. кассационный суд объявил приговор по делу Дрейфуса недействительным. Накануне Эстергази бежал в Англию, где публично признался в прессе, что он и есть настоящий шпион.

Только летом 1899 г. Дрейфуса привезли с Чертова острова в Париж. К тому времени вернулся в столицу и торжествующий Золя. 7 августа 1899 г. в военном суде в Рене началось новое слушание дела о шпионаже, разбирались целый месяц и вновь признали Дрейфуса виновным, приговорив его к 10 годам лишения свободы за государственную измену! Через 10 дней после вынесения приговора президент Лубе помиловал осужденного. Приговор 1899 г. был отменен кассационным судом как основанный на фальсифицированных документах и ложных свидетельских показаниях только 12 июля 1906 г. Дрейфуса восстановили в армии в чине майора и даже наградили орденом Почетного легиона.

Узнав о своем оправдании, бедняга сказал таинственную фразу: «Афера со мной очень сложна. Может быть, ее поймут лишь лет через 50».

Только в конце XX в. исследователи выяснили, что Эстергази работал на французскую разведку, а процесс Дрейфуса был всего лишь прикрытием ее секретной операции по сбережению тайны новейших вооружений. Капитан пал жертвой высших государственных интересов. Как утверждают военные историки, именно операция по делу Дрейфуса обеспечила Франции победу в битве на Марне в сентябре 1914 г.

Юдофилы же и юдофобы в тот раз передрались по собственной инициативе, никто их не стравливал, ни один непосредственный участник событий к их склокам не имел ни малейшего отношения.

XX век

«Кровь пути кажет»

«Митя сидел и диким взглядом озирал присутствующих, не понимая, что ему говорят. Вдруг он поднялся, вскинул вверх руки и громко прокричал:

– Не повинен! В этой крови не повинен! В крови отца моего не повинен… Хотел убить, но не повинен! Не я!» (Ф. М. Достоевский).

Криком этим Дмитрий Карамазов, обвиняемый на суде в убийстве своего отца, себе не помог, да и тогда, в середине XIX в., никто не мог подтвердить истинность его слов. Пятна крови на платье Мити были уликой, а слова о непричастности к убийству отца всего лишь словами. Доказать, что кровь на одежде не отцова, а слуги Григория, не мог никто. Не было даже методики, по которой могли отличить кровь человека от крови свиньи или от органических красителей. А уж отличить кровь одного человека от крови другого и вовсе казалось фантастикой. Это позволяло полиции и судейским чинам толковать наличие пятен, напоминавших кровь, по своему произволу. По этой причине пострадало множество людей, огульно обвиненных в убийстве, и не меньше убийц и маньяков осталось на свободе.

Проблема идентификации человеческой крови до конца XIX в. оставалась нерешенной. Лишь немногие судмедэксперты могли заключить, «принадлежит ли кровь какому-нибудь млекопитающему животному и травоядному или же рыбе или птице».

В 1899 г. русский ученый Ф. Я. Чистович открыл явление преципитации крови, давшее возможность установить видовую принадлежность крови, частей органов и тканей. («Преципитином» назвали защитные свойства крови благодаря их способности выделять осадок.) Преципитация позволила отличать белок одного вида животного от другого. «Это открытие имело огромное значение для судебно-медицинской практики и действительно произвело переворот в лабораторной практике исследования следов крови» (В. Ф. Червяков).

Метод Пауля Уленгута был апробирован на громком процессе по делу Тесснова

В 1901 г. на основе открытия Чистовича немецкий бактериолог Пауль Уленгут (1870–1957), работавший ассистентом Роберта Коха, а затем в университете в Грайфсвальде, разработал метод биологической дифференциации белков крови, позволявший в считаные минуты определять кровь человека. Ассистент исследовал растворы крови коровы, лошади, собаки, кошки, лани, морской свинки, свиньи, гуся, индейки, мыши и др. Отрицательный результат Уленгут получил только на обезьянах, чью кровь нельзя было отличить от крови человека, но в криминалистике эти создания не часто идут по одному делу. Метод был безупречен и в определении старой, засохшей крови многолетней давности, что, безусловно, было очень важно для судебной медицины.

Опубликованная в «Немецком медицинском еженедельнике» работа Уленгута «Метод определения различных видов крови и дифференциально-диагностическое доказательство наличия человеческой крови» привлекла внимание многих юристов и судебных медиков.

Метод был тут же апробирован на громком процессе по «делу Тесснова». Экспертом на суде выступил сам Уленгут.

1 июля 1901 г. на о-ве Рюген в Балтийском море (Германия) были зверски убиты двое детей извозчика Штуббе, из Зеебад-Гёрена, восьмилетний Германн и шестилетний Петер. Расчлененные трупы мальчиков на следующий день были найдены в лесу. Там же валялся и окровавленный булыжник, которым были убиты дети.

За два года до этого, 9 сентября 1898 г. на острове в деревне Лехтинген, вблизи города Оснабрюк было совершено аналогичное (так и не раскрытое) преступление. Тогда были убиты две девочки, семилетняя Ханнелор Хайдеманн и восьмилетняя Эльза Лангмайер.

А за три недели до последнего происшествия один из жителей застал на пастбище под Гёреном незнакомца, который зарезал и расчленил шесть его овец. Мужчине удалось скрыться, но хозяин овец «заверил, что узнает его, если тот ему встретится».

О зверском преступлении сообщили все газеты Германии. Насмерть перепуганные жители постоянно теребили полицию, а по острову уже поползли слухи об оборотнях. Предположив, что все эти злодейства – дело рук одного маньяка, полового извращенца, следователи заподозрили в убийстве подмастерья столяра Людвига Тесснова из Баабе, долгое время жившего на материке и вернувшегося на остров года два назад.

Два очевидца указали на Тесснова: торговка фруктами видела его вместе с мальчиками накануне их исчезновения, а дворник заметил на столяре коричневые пятна. Тесснова тут же арестовали. На его одежде – пиджаке, брюках, жилете, рубашке, шляпе, галстуке нашли коричневые пятна, некоторые из которых предположительно были застираны.

Подозреваемый категорически отрицал свою причастность к убийству детей и объяснял, что все пятна от морилки, которой он ежедневно пользуется в работе, а несколько пятен – это старая коровья кровь.

Следователь связался с полицейскими из Оснабрюка, которые сообщили ему, что по делу об убийстве девочек был задержан Тесснов – на его одежде также были подозрительные пятна, но столяра тогда отпустили из-за нехватки доказательств, т. к., по словам задержанного, это были следы столярной протравы.

Следователь предъявил Тесснова хозяину овец, сразу же опознавшему его. Но и после этого Тесснов продолжал отрицать свою вину.

После трех недель безрезультатных допросов прокурор Грайфсвальда Хюбшманн, следивший за новинками юридической литературы, решил привлечь к расследованию Уленгута.

Уленгуту направили два пакета с одеждой Тесснова и окровавленный камень. Эксперт «обследовал почти сто пятен и пятнышек… 5 августа 1901 года Уленгут подвел итоги своим исследованиям. Он доказал наличие крови человека в шести местах на пиджаке Тесснова, в семи местах на его брюках, в четырех местах на шляпе, в одном месте на рубашке и четырех местах на жилете. Кроме того, он обнаружил, что было не менее важно, кровь овцы в шести местах на пиджаке Тесснова и в трех местах на его брюках» (Ю. Торвальд).

На суде Тесснов был обвинен в убийстве четырех детей. Опознанный свидетелями и припертый к стене неопровержимыми результатами исследования Уленгута, преступник вынужден был сознаться в своих злодеяниях. Он был приговорен к смертной казни и в 1902 г. казнен. «На острове больше не происходило садистских убийств детей».

Судебный процесс Людвига Тесснова стал эпохальным событием в истории юриспруденции, в частности, криминалистики и судебной медицины.

P.S. К 1904 г. преципитин стал основным инструментом криминалистических лабораторий Пруссии, Австрии, Баварии, России, Румынии, Египта и др. стран.

Групповая принадлежность крови (четыре группы) была открыта в 1907–1908 гг. чешским врачом Яном Янским. Это деление и поныне остается классическим.

«В наши дни криминалисты диагностируют пятна крови размерами до 0,1×0,2 см и устанавливают групповую принадлежность крови в ниточках длиной до 0,5 см, определяют половую и региональную принадлежность крови, а также дают точные заключения при исследовании старых следов крови, спустя много лет после совершения преступления» (И. Ф. Крылов).

«Ужасный век, ужасные сердца!»

Было бы странно, если человек, сделавший правосудие основанием жизнеустройства, не стал бы судить и осуждать братьев своих меньших – домашних животных, диких зверей, насекомых, земноводных и пр. за наносимый ими вред. Уже в древних фольклорных, исторических и литературных источниках можно найти упоминания о судах над животными (объединим всех тварей в одну группу).

Основанием таких судов служили народные обычаи и первобытное право, согласно которому люди и животные перед лицом правосудия были равны.

Законодательство Моисея (XIII в. до н. э.) устанавливало: «Если вол забодает мужчину или женщину до смерти, то вола побить камнями и мяса его не есть; а хозяин вола не виноват; но если вол бодлив был и вчера и третьего дня, и хозяин его, быв извещен о сем, не стерег его, а он убил мужчину или женщину, то вола побить камнями, и хозяина его предать смерти…» (Библия, Исх., гл. 21, ст. 28, 29).

В Древнем Риме, в царствование Нумы Помпилия (715–673/672 гг. до н. э.) животное, незаконно пересекшее границу, подлежало смертной казни.

Казнь слонихи Топси. 1903 г.

У персов веком позднее наказание животных строго регламентировалось. Так, например, бешеную собаку нельзя было приговорить к смерти (собака считалась священным животным), но ей предписывалось «в первый раз отрезать правое, во второй раз левое ухо, при следующих же укусах нужно ей отрезать каждый раз по одной ноге».

Средневековая Европа, переняв многие положения ветхозаветного права, наполнила их новозаветными статьями, сделав упор на наличие сознания у животных и необходимость отвечать им за свои преступления, а также на изгнание из животных бесов и на «очистительность» самого суда. При этом обязательно учитывались «обычаи страны». Сыграла свою роль и средневековая демонология и вера в оборотней. Процессы отрезвляюще влияли на людей, предупреждая их о неизбежной расплате за всякое преступление.

«Процессы поражают своей абсурдностью и наивностью. Интересно тем не менее, что тогдашняя юриспруденция признавала право животных существовать на земле. Это право может быть у них отнято только по постановлению законной власти и только в том случае, если они злоупотребляют этим правом и причиняют человеку вред. В случае доказанной их вины, они, подобно людям, могут быть отлучаемы от Церкви. Отлучение животных считалось весьма тяжким наказанием» (В. В. Артемов).

В архивах Бургундии, Франции, Швейцарии, Германии, Испании, Англии, Нидерландов, Скандинавии, Канады, Бразилии, США сохранились протоколы судов над животными, начиная с XIII в. Что характерно, в России подобных процессов не наблюдалось.

Суду подлежала домашняя скотина, звери, птицы, рыбы, гады, мыши, насекомые, пиявки и т. д. «Процессы проводились в светских судах, если речь шла о вине отдельной особи, как правило, домашнего животного, и в судах церковных, когда возникал вопрос об ущербе, который причиняли людям скопления диких зверей или иных тварей». При этом «ни в записях права, ни в протоколах судов, разбиравших дела о преступлениях животных, нет ни малейших намеков на фарсовый характер происходившего» (А. Я. Гуревич).

Процессы животных шли по шаблону людских: арест, заключение в тюрьму и содержание на государственный счет; допросы и пытки обвиняемых (их визг и рев обычно толковались как признание своей вины); выступления обвинителей или истцов – собственников земли или воды, которой был нанесен ущерб, и представителей государственной власти, поддерживавших обвинение; защита; показания свидетелей; прения сторон; решение судьи; возможность апелляции; государственный палач.

Сегодня вызывают улыбку ухищрения адвокатов извинить поведение своих подзащитных. Скажем, «французский юрист Бартоломе Шассане (XVI в.) оправдывал неявку в суд своих подзащитных – крыс – тем, что, во-первых, не все священники в своих приходах объявили об их вызове и не предоставили им достаточно времени, а, во-вторых, тем, что опасения нападений кошек помешали крысам явиться в судебное присутствие».

Приговоры пестрили такими мерами, как отрубание ног, ушей и др. частей тела. Животных, виновных в смерти людей, как правило, приговаривали к смерти: повешению, погребению живьем, убиению камнями, сожжению или обезглавливанию. Часто тварь облачали в человеческое платье и вешали за задние ноги на специальной виселице. Нередко суд постановлял направить животное на убой. При этом 50 % дохода шло потерпевшему, а 50 % – в пользу бедных. На казнь глазели праздничные толпы, иногда звонили колокола.

В качестве примера приведем типичный текст приговора против свиньи (1499 г.): «Имея в виду, что по обстоятельствам дела, вытекающим из процесса, возбужденного прокурором, трехмесячным поросенком причинена смерть ребенку по имени Жиль, имевшему от роду полтора года; принимая во внимание данные следствия, произведенного прокурором; осмотрев и выслушав все, что касается указанного поросенка и обстоятельств дела, – мы присудили его к казни чрез повешение» (В. В. Артемов).

При рассмотрении дел о набегах, скажем, мышей или саранчи, выносилось решение об «удалении ответчиков из страны», и если ответчики не повиновались вердикту, на них возлагалось церковное проклятие или отлучение. Часто тяжбы тянулись годами, а то и десятилетиями. В XV в. «судебный процесс между общиной Сен-Жюльен (Франция) и жуками, известными ныне натуралистам под именем Rhunchites auratus, продолжался с промежутком свыше сорока лет» (Дж. Дж. Фрэзер).

Поистине знаменитым стало дело против шпанских мух (XIII в., Швейцария), таких маленьких, что судья счел их малолетними и назначил им опекуна и адвоката, сумевшего убедить суд предоставить изгнанным из страны мушкам участок земли, о чем составили соответствующее соглашение, которое ежегодно продляли.

И хотя в XIX в. суды над животными официально прекратились, они продолжаются и по сию пору.

Лет 30 назад в Кёльне состоялся процесс против петушка карликовой породы, который своим кукареканьем будил ни свет ни заря целый квартал. Понадобилось несколько судебных заседаний, чтобы судья вынес решение, запрещавшее петуху кукарекать раньше 7.30 утра. Об исполнении подсудимым этого предписания в прессе не сообщалось.

А в 1903 г. в луна-парке Кони-Айленда (шт. Нью-Йорк, США) свыше 1500 зрителей (на платных местах!) лицезрели казнь азиатской слонихи по кличке Топси.

Топси 28 лет выступала в цирке антрепренера А. Форпо, ежедневно подвергаясь издевательствам дрессировщиков и тяжелейшей нагрузке во время представлений. Озверев от такой жизни, слониха задушила хоботом трех человек (включая пьяного дрессировщика, регулярно избивавшего ее дубиной и кормившего зажженными сигаретами), после чего слониху сочли «угрозой обществу».

Состоялся суд, приговоривший Топси к повешению. Против этого решения выступило «Общество по предотвращению жестокого обращения с животными», и тогда судьи «смилостивились» – решили казнить слониху на «электрическом стуле», специально сконструированном для этого случая промышленником-изобретателем Т. Эдисоном.

Угостив слониху перед казнью морковью, начиненной 460 г. цианистого калия, ее подсоединили к источнику переменного тока напряжением 6,6 кВ и в течение 22 сек пропускали ток. Эдисон снял фильм «Электрическая казнь слона». Народ при экзекуции безмолвствовал.

В 1944 г. пожар, названный «местью Топси», уничтожил луна-парк вместе с аттракционами Кони-Айленда.

В 2003 г. Топси воздвигли памятник на месте казни.

А пальчики-то – вот они!

В начале XX в. криминалистика обогатилась простым, но очень надежным методом идентификации преступников – дактилоскопией (греч. daktylos – палец и skopeo – смотрю, т. е. пальцерассмотрение). Дактилоскопия, изучающая папиллярные узоры фаланг пальцев рук и ладоней, благодаря разработкам видных врачей, антропологов, криминалистов – В. Гершеля, Г. Фолдса, Ф. Гальтона, Э. Р. Генри (все – Англия), А. Бертильона (Франция), В. И. Лебедева (Россия) и др. – стала незаменимым способом регистрации уголовных преступлений.

До дактилоскопии применялся антропологический метод – бертильонаж, по имени его создателя французского юриста А. Бертильона, достаточно точный, но трудоемкий и не скорый в поисках нужной карточки, в которую заносились рост, объем головы, длина рук, пальцев и стоп преступников. Система была несовершенна, т. к. требовала фактически недостижимой точности измерения – 2 мм. К тому же параметры человека в течение дня сильно меняются. Скажем, рост к вечеру уменьшается на 2–4 см, а если человек таскал тяжести, то еще на 2 см. И все же, несмотря на это, бертильонаж оставался проверенным способом опознания рецидивистов.

Для внедрения всякого нового метода в практику судопроизводства ее разработчикам надо убедить не только криминалистов, но и судей, адвокатов, общественность, преступников, наконец, в том, что этот метод не допускает разночтений и непростительных ошибок.

Эдвард Генри и отпечаток пальцев «дептфордского убийцы»

Дактилоскопии повезло. Так получилось, что на громком судебном процессе сошлись в противоборстве разработчик этого метода и его противники, решительный обвинитель и не менее решительный эксперт защиты, а также готовые к новациям присяжные и судья, взявший на себя риск признать метод до его внедрения в судопроизводство.

Своим рождением дактилоскопия в ее современном виде обязана британскому криминалисту Эдварду Генри, генеральному инспектору полиции Бенгалии – провинции в Британской Индии. Генри, воспользовавшись опытом своих предшественников, усовершенствовал метод и предложил быстрый способ поиска нужных карточек с отпечатками.

Впервые инспектор опробовал дактилоскопию в 1898 г. в деле по убийству управляющего чайной плантацией. По кровяному следу пальца на обложке календаря он «вычислил» бывшего слугу управляющего К. Черена, однако судьи не решились тогда приговорить преступника на этом основании к смерти – уж очень революционным им показался такой «вещдок».

В первые годы XX в. Генри, исполняя обязанности заместителя, а затем начальника полиции Лондона, участвовал в замене бертильонажа на дактилоскопию. В 1902 г. два его ученика, детектив-инспектор М. Макнетен и эксперт Коллинз, опознали грабителя Гарри Джексона по следам пальцев на подоконнике. Их поддержал знаменитый прокурор Ричард Мьюир, который предварительно изучил все нюансы дактилоскопии. Дело рассматривалось в Олд Бейли – лондонском уголовном суде с участием присяжных заседателей, но оказалось негромким, и о нем не осталось даже свидетельств. Известно лишь, что «Мьюир совершил чудо: убедил недоверчивых присяжных в абсолютной надежности идентификации с помощью отпечатков пальцев». Г. Джексон стал первым преступником, которого изобличили по отпечаткам пальцев.

Триумфальной победой дактилоскопии стал процесс по делу «дептфордских убийц», вошедший в историю криминалистики.

27 марта 1905 г. в Дептфорде (район Лондона) в 7.15 утра в маленькой лавчонке были убиты владелец-старик Фарроу и его больная, прикованная к постели супруга. Две свидетельницы видели, как утром из лавки выбежали два молодых парня.

При расследовании убийства инспекторами Фоксом, Макнетеном и Коллинзом на шкатулке Фарроу был обнаружен отпечаток большого пальца, который стал важнейшей уликой следствия. Отпечаток не принадлежал жертвам и никому из лиц, принимавших участие в расследовании; не было его и в картотеке, содержавшей 80 тыс. отпечатков.

По показаниям свидетельниц подозрение пало на «звероподобных» братьев Стрэттонов, Альфреда и Альберта, и они вскоре были задержаны. Инспекторы запросили у судьи Чэннела разрешение на взятие отпечатков пальцев у подозреваемых.

«Полицейского судью, воспитанного на “добрых старых традициях”, которому предстояло решить, содержать ли братьев Стрэттонов под стражей или отпустить, не слишком убеждали аргументы Фокса… После бесконечного взвешивания всех аргументов “за” и “против” судья все же согласился задержать арестованных на восемь дней и отобрать у них отпечатки пальцев, хотя о дактилоскопии он имел самое смутное представление. Коллинз поспешил явиться к арестованным со всеми дактилоскопическими принадлежностями. Стрэттоны покатывались со смеху, когда им наносили черную краску на пальцы, которые затем прикладывали к регистрационной карточке. Ничего не подозревая, они смеялись, как от щекотки…» (Ю. Торвальд).

В Отскоблен-Ярде установили, что отпечаток пальца на шкатулке абсолютно точно совпадает с отпечатком большого пальца старшего брата Альфреда, который выгреб из шкатулки 9 фунтов – цену жизней двух стариков.

Тотчас же Генри связался с Р. Мьюиром и попросил его быть обвинителем на процессе. После двухдневных размышлений (ведь отпечаток был единственной уликой, на которой пришлось бы строить все обвинение) прокурор дал согласие. Ему предстояло совершить своего рода подвиг – убедить присяжных и судью, далеких от дактилоскопии, в верности следственных мероприятий.

Предварительное рассмотрение вопроса о предании Стрэттонов суду проходило 18 апреля в полицейском суде Тауэр-бридж. Мьюиру и Коллинзу удалось убедить суд в надежности системы идентификации по отпечаткам пальцев, предложенной Генри.

5 мая состоялся суд присяжных в Олд Бейли. Братьев Стрэттонов защищали адвокаты Бут, К. Беннет и Г. Моррис. Из двух экспертов защиты стоит назвать Генри Фолдса, который первым использовал отпечатки пальцев преступников, но затем был «оттерт» по ряду причин от первого ряда разработчиков дактилоскопии. Фолдс, ведший жестокую борьбу за свой приоритет и горевший желанием дискредитировать методику Генри, мог стать серьезным препятствием для обвинителей.

Процесс вел судья Чэннел.

Когда Мьюир взял слово, он сразу же пошел в атаку. Начав с вызова свидетелей, уличивших Стрэттонов, прокурор нарисовал полную картину двойного убийства и затем, указав на шкатулку, произнес, что на ней свой отпечаток большого пальца оставил обвиняемый Альфред Стрэттон.

Коллинз тут же продемонстрировал на специальной доске принцип сравнения отпечатков пальцев и указал на 11 совпадений узора на обоих отпечатках Альфреда и на шкатулке. После этого начался перекрестный допрос защиты, предпринятый Бутом и Беннетом. «Адвокаты напирали на обычные мелкие отклонения, всегда возникающие из-за неодинаковости силы, с которой пальцы прижимаются к фиксирующей поверхности. Мьюир и Коллинз отреагировали на это молниеносно. Коллинз несколько раз подряд отобрал отпечатки большого пальца у присяжных, а затем наглядно продемонстрировал всему составу суда такие же “различия” в отпечатках пальцев, как те, на которые обращала внимание защита. Каждый из присяжных мог воочию убедиться, что эти различия не имеют ничего общего с основными узорами отпечатков пальцев, а именно только они и должны приниматься во внимание. Бессмысленный аргумент защиты был опровергнут» (Ю. Торвальд).

Второго эксперта защиты д-ра Гарсона Мьюир разоблачил в двурушничестве, т. е. в готовности одновременно участвовать и на стороне обвинения, и на стороне защиты, чем устранил его из судебного процесса.

Судья Чэннел адекватно воспринял победу Мьюира и в напутствии присяжным подчеркнул, что «отпечатки пальцев в определенной степени имеют силу доказательства».

После двухчасового совещания присяжные огласили свой вердикт: «Альфред и Альберт Стрэттоны виновны».

Чэннел приговорил братьев-извергов к виселице.

1905 год считается годом рождения дактилоскопии. Произошло это на процессе в Депфорде.

Спартак XX столетия

О «детях лейтенанта Шмидта» известно больше, чем об их «отце» – Петре Петровиче Шмидте (1867–1906). Оттого, наверное, что с «отцом» не происходило ничего «прикольного», что так тешит обывателя.

В общественное сознание П. П. Шмидт вошел более ста лет назад как пламенный революционер, а выходит из него сегодня «проворовавшимся психопатом». Так утверждают некоторые исследователи.

Если первая точка зрения недалека от истины, только вместо слов «пламенный революционер» лучше поставить «добрый честный человек», то вторая, сварганенная монархистами и либералами, – бесстыдно фальшива. Куда лучше взгляд В. Еремина: «Шмидт – это Спартак XX столетия».

Первая русская революция случилась не с бухты-барахты. Реформы Александра II 1860-х гг., поражение в Русско-японской войне, алчность и жестокость властей всех уровней привели к «русскому бунту, бессмысленному и беспощадному».

После «Кровавого воскресенья» 9 января 1905 г., когда во время народного шествия было убито от 130 до 200 безоружных людей и от 300 до 800 ранено, само собой вспыхнуло восстание, которое власть стала гасить пулями и нагайками.

Неблагонадежный П. П. Шмидт, не раз дисциплинарно пострадавший по службе, как правдоискатель и противник наказания справедливо бастовавших матросов, 21 февраля 1905 г. был назначен в Измаиле командиром миноносца.

Лейтенант Шмидт и команда крейсера «Очаков»

В Севастополе Шмидт организовал «Союз офицеров – друзей народа». В первой половине 1905 г. он еще верил в мирное разрешение нараставшего конфликта между «верхами» и «низами» и к июньскому восстанию на броненосце «Князь Потемкин» отнесся отрицательно. Однако часто произносил зажигательные речи перед севастопольскими рабочими. Выступления нервного и эксцентричного Шмидта на митингах пользовались популярностью.

18 (31) октября Петр Петрович выступил на митинге перед 10-тысячной толпой демонстрантов, требовавших освобождения политических заключенных из городской тюрьмы. Митингующих разогнали войска. Погибли восемь человек, пострадали 50. Шмидт потребовал от городской думы наказания виновных в гибели людей.

Бразды правления в городе взял в свои руки главный командир Черноморского флота адмирал Г. П. Чухнин. Ему удавалось, не применяя оружия, в течение трех недель сдерживать матросов и рабочих в рамках мирных забастовок и митингов.

20 октября на похоронах демонстрантов Петр Петрович произнес «клятву Шмидта», тут же растиражированную в СМИ: «Клянемся в том, что мы никогда не уступим никому ни одной пяди завоеванных нами человеческих прав. Клянемся… в том, что всю работу, всю душу, самую жизнь мы положим за сохранение нашей свободы».

В тот же день пропагандист был арестован. Власти возобновили следствие по старому недоказанному делу «о потере им казенных денег», но городская дума и городской глава А. А. Максимов подали ходатайство об освобождении арестанта. Максимов даже предложил назначить Шмидта вместо себя на пост главы Севастополя. Рабочие в знак протеста против ареста избрали Шмидта «пожизненным депутатом» Совета рабочих и потребовали его освобождения.

Петр Петрович вышел на свободу 3 ноября, а 7-го капитан третьего ранга П. П. Шмидт был «уволен от службы капитаном второго ранга в отставке».

Прошла неделя, и Шмидт стал легендой.

За это время команда «Очакова» вступила в острый конфликт с командиром корабля капитаном 2-го ранга С. А. Глизяном. Ускорили матросский бунт на крейсере события на берегу. Адмирал Чухнин, стремясь не допустить матросов к проведению митинга у флотских казарм, блокировал выходы из здания. В стычке матрос К. Петров застрелил одного офицера и другого ранил. Матросы, не позволив арестовать Петрова, перестали подчиняться приказам командиров.

12 ноября восставшие избрали первый Севастопольский Совет матросских, солдатских и рабочих депутатов; в городе началась всеобщая забастовка, поддержанная матросами флотской дивизии и частью солдат Брестского полка. В городе было объявлено военное положение.

13 ноября началось восстание на «Очакове». Офицеры вместе с кондукторами (унтер-офицерами) покинули корабль. Депутатская комиссия от семи судов и нескольких сухопутных частей пригласила Шмидта, как единственного офицера, сочувствующего матросам, возглавить восстание. Петр Петрович дал согласие.

14 ноября Шмидт поднялся на «Очаков». Дав сигнал: «Командую флотом. Шмидт», Петр Петрович отправил телеграмму царю: «Славный Черноморский флот, свято храня верность своему народу, требует от Вас, государь, немедленного созыва Учредительного собрания и не повинуется более Вашим министрам. Командующий флотом П. Шмидт». В течение суток на сторону «Очакова», поднявшего красный флаг, перешли больше 10 кораблей эскадры, в т. ч. бывший броненосец «Потемкин», лишенный всех орудий и переименованный в «Пантелеймона».

Попытки Чухнина усмирить мятежников переговорами не удались. С прибытием в Севастополь командира 7-го армейского корпуса генерала А. Н. Меллер-Закомельского, наделенного чрезвычайными полномочиями, события ускорились. Генералу тут же подали протокол, начинавшийся словами: «Офицеры флота не желают кровопролития».

Тем не менее 15 ноября войска, верные присяге, первыми начали обстрел мятежников. После того как на крейсере начался пожар и еще несколько кораблей получили повреждения, их команды выбросили белый флаг. Шмидта вместе с его сыном Евгением, бывшим вместе с отцом на борту «Очакова», поместили в каземат Очаковской крепости. (16-летнего Женю вскоре выпустили.)

Из 2000 задержанных матросов и солдат к суду привлекли около 300 человек. Повинуясь требованию самого Николая II – ускорить наказание зачинщиков мятежа, из бунтовщиков выделили лейтенанта П. П. Шмидта, матросов А. И. Гладкова, Н. Г. Антоненко, кондуктора С. П. Частника и еще 37 матросов с «Очакова».

Закрытый военно-морской трибунал заседал в Очакове с 7 по 18 февраля 1906 г.

По отзывам очевидцев, на суде Шмидт, при всей горячности и даже экзальтированности его натуры, держался с большим достоинством, защищал матросов и готов был пострадать один за всех.

«Верьте мне, что сама природа требует, чтобы ответил я один за это дело в полной мере, сама природа повелевает выделить меня. Я не прошу снисхождения вашего, я не жду его. Велика, беспредельна ваша власть, но нет робости во мне, и не смутится дух мой, когда услышу ваш приговор. Без ропота и протеста я приму смерть, но не вижу, не признаю вины за собой!»

Обвинение инкриминировало «лейтенанту Шмидту» подготовку заговора еще в бытность его на действительной службе. Адвокаты опровергали это ничем не обоснованное утверждение, а также настаивали на том, что «уже много лет не существовавший тогда чин флотского лейтенанта, предание которого военно-полевому суду – не просто юридический казус, а вопиющее беззаконие». (Этот чин в пропагандистских целях специально присвоили Шмидту.)

Из документов суда видно, что именно восстание сформировало легендарного «лейтенанта Шмидта». «Пораженный величием открывающихся перед ним целей, Шмидт не столько руководил событиями, сколько вдохновлялся ими» (Ф. Зинько). Здесь поправим «не столько руководил» на «не только руководил». Во всяком случае, Шмидт собирался соорудить батареи на Перекопе, отрезать Крым от России и потребовать от царя созыва Учредительного собрания.

18 февраля был вынесен приговор, по которому Шмидт, Гладков, Антоненко и Частник приговаривались к смертной казни.

«Приговор этот я ждал», – сказал Шмидт, а сыну написал: «Лучше погибнуть, чем изменить долгу».

Ходатайство дяди Петра Петровича – адмирала и сенатора В. П. Шмидта – о пересмотре дела, переданное Николаю II, было отклонено.

Приговор привели в исполнение 6 марта 1906 г. на о. Березань. Расстрельная команда из 48 матросов выполнила свою экзекуцию под стволами винтовок трех взводов солдат и орудиями канонерской лодки «Терец».

«По просьбе Петра Петровича их не привязали к столбам и глаз не завязали… Всего было десять залпов».

К бессрочной каторге приговорили 14 мятежников, к каторжным работам – 103, в дисциплинарные части направили 151 человек, более 1000 наказали без суда.

Существует практически достоверная легенда, что И. Ф. Анненский (великий русский поэт, директор гимназии. – В.Л.) разрешил отслужить в гимназической церкви Царскосельской Николаевской мужской гимназии панихиду по казненному революционеру.

После Февральской революции останки П. П. Шмидта дважды перезахоранивали – в 1917 г. распоряжением командующего Черноморским флотом А. В. Колчака в Покровском соборе Севастополя и в 1923 г. на севастопольском кладбище Коммунаров.

Самый таинственный процесс

Миф о премьер-министре Петре Аркадьевиче Столыпине – великом созидателе Земли Русской – делает судебный процесс его убийцы особо интересным для современных россиян. Тем более что отечественные СМИ, работая на этот миф, забили всем в головы два четких и на деле не имеющих никакого реального значения факта:

– Столыпин сказал: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия. Дайте государству 20 лет покоя внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России»;

– убийца Столыпина был евреем и осведомителем охранного отделения полиции.

Именно на эти сведения непременно педалируют, когда речь заходит о той давней трагедии.

Итак, вечером 1 сентября 1911 г., будучи в свите Николая II на открытии в Киеве памятника Александру II, Столыпин посетил городской театр. Давали оперу Н. А. Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». Во втором антракте к нему, беседовавшему у оркестровой ямы с министром двора В. Б. Фредериксом и крупным волынским землевладельцем и известным путешественником по Африке графом И. А. Потоцким, подошел тайный осведомитель охранного отделения полиции Дмитрий Григорьевич (Мордко Гершкович) Богров и дважды выстрелил в премьер-министра из браунинга. Первая пуля попала Петру Аркадьевичу в руку, вторая – в крест Св. Владимира на груди (будучи отклоненной, она прошла через грудную клетку вниз и задела печень). Второе ранение оказалось смертельным: несмотря на успешную операцию Столыпин умер 5 сентября.

Фото Мордко Богрова, сделанное после покушения на П. А. Столыпина

Убийца не собирался скрываться. Лишь через несколько минут до публики дошло, что случилось, тогда на Богрова напала возмущенная толпа, его стали избивать… В суматохе один из начальников охраны полковник Спиридович вознамерился зарубить преступника саблей, но киевский жандармский полковник А. А. Иванов перекинул Богрова в оркестровую яму, чем предотвратил расправу. Преступника арестовали и заключили в одиночную камеру крепости «Косой Капонир».

В первые же дни работы следственной комиссии было арестовано более 160 человек, привлечено по делу еще больше… А дальше начались чудеса. Большинство арестованных даже не допросили и отпустили в считанные дни.

Самого Богрова допрашивали всего 4 раза. Киевский следователь по особо важным делам В. И. Фененко, тот самый, который ранее вел дело М. Бейлиса, непосредственно готовил материалы к суду. Он беседовал с убийцей только 1 раз – 2 сентября. Остальные 3 раза – 1 и 4 сентября, до суда, и 10 сентября, уже после провозглашения приговора, – допрос Богрова вел А. А. Иванов – личный друг и родственник начальника Киевского охранного отделения подполковника Н. И. Кулябко.

Дело в том, что охрану императора и его свиты возглавляли четыре ответственных сановника. Командовал товарищ министра внутренних дел и командир корпуса жандармов генерал-лейтенант П. Г. Курлов. Непосредственно руководили охраной два его заместителя – вице-директор Департамента полиции М. Н. Веригин и особо приближенный к императору полковник отдельного корпуса жандармов А. И. Спиридович. В самом Киеве в их подчинении находился Н. И. Кулябко.

Столичное начальство прибыло в город в конце августа. Кулябко (кстати, близкий родственник Спиридовича) сразу представил обоим заместителям своего секретного агента с 1907 г. Аленского – Д. Г. Богрова, по наводке которого к осени 1911 г. полиция уже арестовала 102 человека. Богров сообщил, что террористы готовят покушение на Столыпина.

В вечер спектакля, вопреки заведенному порядку не допускать внешнюю охрану к высшим чинам, по не выясненным причинам было решено посадить агента Богрова в зале. При этом Кулябко лично под руку провел его через полицейские кордоны и выдал билет в 18 ряду партера. При таком доверии со стороны начальства, Богрова никто не обыскивал на предмет наличия оружия. В дальнейшем все это списали на халатность Кулябко, но во многом его смог выгородить от существенного наказания своими допросами Богрова полковник А. А. Иванов. Он фактически диктовал обвиняемому желательные показания. Причины согласия Богрова подчиняться требованиям дознавателя по сей день остаются тайной.

Следствие велось чрезвычайно спешно. Процесс убийцы состоялся в военно-окружном суде уже 9 сентября 1911 г. От защитника Богров отказался. Обвинителем выступил генерал-лейтенант М. И. Костенко. В зале присутствовали министр юстиции И. Г. Щегловитов, командующий войсками киевского военного округа, киевский губернатор и другие высшие гражданские и военные чины.

Заседание длилось менее 6 часов. Протокол почему-то не вели, о самом процессе сегодня известно только по слухам. Богров заявил, что действовал в одиночку и ни о чем не сожалеет. Под конец был зачитан приговор – смертная казнь через повешение. Судом было вынесено особое определение о преступном бездействии П. Г. Курлова, М. Н. Веригина, А. И. Спиридовича и Н. И. Кулябко.

Подавать прошение о помиловании осужденный отказался. В ночь на 12 сентября Богрова повесили в тюрьме на Лысой горе. Там же его и похоронили.

Однако финальная точка расследованию еще не была поставлена. 31 декабря 1911 г. в парижской газете «Будущее» появилась статья, в которой, в частности, говорилось об убийстве Столыпина: «…охрана не только “попустительствовала”, но и “подстрекательствовала”, гарантировала Богрову спасение, в форме заранее подстроенного побега, и материальную обеспеченность дальнейшей жизни, в форме ассигнованных кем-то на это 200 000 (!) руб…Оказывается, ему было обещано, что в момент выстрела электричество в театре внезапно и нечаянно потухнет, чтобы он мог, пользуясь темнотою, броситься незаметно в известный, оставленный без охраны проход, в конце которого были припасены для него военная фуражка и шинель, а снаружи дожидался автомобиль с разведенными парами…» Весь этот набор сплетен был собран французскими журналистами в петербургской публике. Интеллигенция шумела. Больше всего удивляли поспешный суд и молниеносная казнь убийцы.

В связи с подозрением на участие в трагедии спецслужб депутаты Госдумы направили запрос правительству. Николай II вынужден был учредить особую комиссию Государственного совета по расследованию этого дела. Возглавил ее сенатор М. И. Трусевич.

Комиссия приступила к работе в марте 1912 г. Ее выводы: все четверо руководителей охраны подлежат уголовному суду за тяжкие должностные преступления. Однако в январе 1913 г. император начертал на заключении Государственного совета: «Отставного подполковника Кулябко считать отрешенным от должности. Дело об отставных генерал-лейтенанте Курлове и ст. сов. Веригине, а также о полк. Спиридовиче прекратить без всяких для них последствий». Кулябко отсидел в тюрьме 4 месяца.

Согласно ряду свидетельств, Николай II высказывал Спиридовичу желание избавиться от Столыпина, к тому времени фактически оттеснившего императора от власти. О тайных намерениях премьер-министра учредить в России конституционную монархию с парламентским правлением по образцу Великобритании Николаю постоянно доносила личная секретная служба царя.

Впрочем, согласно другой распространенной версии, история о причастности к убийству Столыпина охранного отделения целенаправленно распространяется сионистской пропагандой, пытающейся так скрыть широкомасштабный еврейский заговор, в котором Мордко Богров выступил национальным героем-жертвой.

Дело Бейлиса

Дело Бейлиса изначально было столь политизировано и по сей день столь активно используется различными политическими силами, что становиться на позиции одной из противоборствующих сторон значит преднамеренно лгать. Поэтому обойдемся кратким изложением фактов, предоставив читателям возможность самостоятельно делать выводы.

20 марта 1911 года в маленькой пещере киевского предместья Лукьяновка гимназисты обнаружили труп 12-летнего мальчика Андрюши Ющинского. Несчастному было нанесено 47 колотых ран, тело почти полностью обескровлено. Ребенок был в исподнем, руки его связаны, рядом валялся кусок наволочки со следами спермы. Экспертиза показала, что насилия над ребенком не было, но сделана попытка его инсценировать.

Следствие выяснило, что Андрей пропал из дома еще 12 марта 1911 г. – ушел в училище и не вернулся. По остаткам пищи в желудке покойного экспертиза установила, что его убили в тот же день, где-то около полудня.

Следствие сразу же стало получать анонимные письма, утверждавшие, что ребенок убит в ритуальных целях иудеями накануне еврейской пасхи, которая пришлась в тот год на 1 апреля. Однако никто не придал им значения, наоборот, стали преследовать распространителей таких слухов.

Розыск возглавил начальник Киевского сыскного отделения Е. Мищук; предварительное следствие вел следователь по особо важным делам Киевского окружного суда В. Фененко; наблюдение осуществлял прокурор Киевского окружного суда Н. Брандорф.

По доносу еврея-журналиста Барщевского Мищук обвинил в убийстве мальчика его мать Александру Приходько, отчима Луку Приходько и его родственников. Несколько человек арестовали, причем арестованную Александру даже не отпустили на похороны сына. Свидетелей, в том числе детей, следователи запугивали арестом. Обо всем этом стало известно прессе, и начался скандал. Невиновных освободили, Мищука отстранили от дел.

Сразу после того, как родители Ющинского вышли на свободу, в полицию явился еврей-журналист из газеты «Киевская мысль» Ордынский и сообщил, что прачка Клейман видела, как чета Приходько везла труп их сына в мешке на извозчике. Газета подняла великий шум о родителях-убийцах, но вскоре выяснилось, что и это обвинение несостоятельное.

Бейлис под стражей

Новым следователем по делу стал еще один начальник сыскного отделения Николай Красовский. Он, почти сразу получив донос хозяина местной пивной еврея Добжанского, арестовал дядю убитого – Федора Нежинского, который 12 марта пришел в питейное заведение в испачканном глиной пальто. Нежинского принудили дать показания против Луки, отца и других его братьев. Какими методами получили эти показания, можно только догадываться. Но все были арестованы, Лука даже дал признательные показания.

Однако фальсификация была столь очевидной, что следователи вынужденно отказались от обвинения родственников жертвы. После этого объявился издатель газеты «Последние новости» еврей Григорий Брейтман, который сообщил, что мальчика наверняка убили цыгане. И в этом направлении расследование зашло в тупик.

Тогда появилась версия, будто никому не известная Лепецкая, или Репецкая… слышала на базаре от некой подвыпившей женщины рассказ о каком-то мальчике, который будто бы был свидетелем ссоры Андрюши Ющинского с приятелем Женей Чеберяк из-за каких-то вырезанных ими прутиков, после чего Андрюша пошел ночевать к Жене.

Веру Чеберяк, мать Жени, арестовывали несколько раз. Мотив – Андрей грозил другу донести полиции, что его мать скупает краденое у воров. Беда была в том, что дети Чеберяк – сын Евгений и дочери Валентина и Людмила были в роковое утро с Ющинским. В начале августа, когда мать находилась в тюрьме, все трое вдруг заболели дизентерией (предполагают, что были отравлены). Женя и Валя умерли, выжила только 11-летняя Люда. Чеберяк на время освободили – хоронить детей.

Уже в июле 1911 г. Красовский вышел на усадьбу (кирпичный завод) еврея Зайцева, где работали только евреи. Выяснилось, что утром 12 марта Андрей Ющинский, дети Чеберяк и другие дети играли на территории усадьбы. Местный приказчик Менахем Бейлис прогнал их, а Андрея поймал и потащил в здание. Красовский попытался перевести следствие исключительно на Чеберяк, не смог и отказался от ведения дела, поскольку преследовался невинный Бейлис.

Расследование перешло к следователю по особо важным делам Николаю Машкевичу, который сразу обратил внимание на то, что следствие который месяц заводят в тупик свидетели исключительно еврейской национальности. Он вплотную занялся версией убийства ребенка Бейлисом, после чего немедленно попал под сущий террор либеральной прессы. Следователь выдержал. Позднее та же участь ожидала судью и прокурора по делу Бейлиса. Всех их огульно объявили черносотенцами, мракобесами и реакционерами.

10 ноября 1911 г. вдруг объявилась некая Малицкая, жившая этажом ниже в одном доме с Чеберяк: она неожиданно «вспомнила», что слышала, как в день убийства слышала детские крики в квартире соседки. Ее показания дают основание некоторым исследователям настаивать на виновности Чеберяк, убившей не только Андрея, но и отравившей из тюрьмы собственных детей. Правда, позднее Малицкая призналась, что детские крики ей приснились, но кого это нынче волнует?

Все вышеизложенное представляет собой краткий конспект стенограммы речи главного обвинителя на суде – товарища прокурора О. Ю. Виппера. Следствие длилось два года. Судебный процесс под председательством Ф. А. Болдырева проходил в сентябре – октябре 1913 года в Киеве. Судили присяжные заседатели – 12 человек.

Следует обратить внимание на судмедэкспертизу. Проводившие ее профессоры Оболонский, Туфанов, Косоротов и Сикорский признали нанесенные убитому раны ритуальными, причем убивали Андрея не менее 6 человек. Против выступил только профессор Павлов, заявивший, что «особых мучений у Ющинского не было», что ему «нанесли какой-то забавный укол в поясничную область».

Защитник Бейлиса присяжный поверенный Грузенберг построил свою речь на обвинении Чеберяк. Причем основывался он на безапелляционном утверждении, что Андрей 11 марта ночевал в этой семье и стал свидетелем преступных дел госпожи Чеберяк.

Пока шел процесс, либеральная пресса развернула беспрецедентную кампанию в защиту Бейлиса. В его поддержку выступили видные представители русской интеллигенции – А. М. Горький, В. Г. Короленко, А. А. Блок, В. И. Вернадский, Д. С. Мережковский, З. Н. Гиппиус, П. Н. Милюков, П. Б. Струве и др., многие зарубежные интеллектуалы, прежде всех – А. Франс.

Интеллигентское давление сыграло главную роль в решении суда присяжных – они встали на сторону Грузенберга, не приняв во внимание доказательства прокурора. Убийца Андрея Ющинского так и не был найден, в чем нынешние российские либералы винят черносотенцев и правительство Николая II, которые якобы не были заинтересованы в честном расследовании.

Сразу после оправдательного приговора Бейлису дело по убийству Ющинского было засекречено, большевики секретность эту сохранили. В 1944 г. дело было вывезено немцами при отступлении из Киева и хранится сегодня в архиве библиотеки Мюнхенского университета.

После оправдания Бейлис с семьей выехал в США, где процветал до своей смерти в 1935 г. Все его обвинители, включая Веру Чеберяк, были по одному выловлены большевиками в разных городах и казнены. О. Ю. Виппера сгноили в концлагере.

Процесс по делу о Ленском расстреле

О расстреле рабочих на Ленских золотых приисках в 1912 г. сегодня вспоминают, как о судьбоносном эпизоде в карьере А. Ф. Керенского, в то время мало кому известного адвоката, леворадикального оппозиционера. Громкое дело послужило трамплином для его взлета в 1917 г. в кресло министра-председателя Временного правительства.

В 2012 г. исполнилось 100 лет Ленской трагедии, что вызвало повышенный интерес к ней политиков и СМИ, договорившихся до того, что рабочие пострадали в рейдерских разборках.

Событие прогремело на весь мир. Правда, расследование не завершилось одним большим судом, а раздробилось на мелкие судебные и административные решения. Не были осуждены и главные виновники трагедии – Николай II и его правительство, которые в своем небрежении к народу прошли в 1905–1912 гг. точку невозврата. Не был учинен спрос с владельцев золотых приисков и с губернских чиновников. Суд над ними свершили две революции в 1917 г.

Жертвы Ленских золотых приисков. 1912 г.

Историческую роль этого события лучше всех определил В. И. Ленин: «Ленский расстрел явился поводом к переходу революционного настроения масс в революционный подъем масс».

Несмотря на неполноту, этот юридически ущербный процесс можно с полным основанием отнести к величайшим в истории нашей страны.

Прииски находились на Витиме и Олекме (притоки Лены), в 2 тыс. км от ближайшей ж/д станции Иркутск. Они принадлежали английской компании «Lena Goldfields» и Ленскому золотодобывающему товариществу «Лензото», хозяевами которых были лондонские и петербургские банкиры (М. Е. Мейер, Г. С. Шамнаньер и др.) во главе с бароном А. Г. Гинцбургом. Пакетами акций владели вдовствующая императрица Мария Федоровна и ряд сановников (министр торговли и промышленности С. И. Тимашев, быв. председатель Комитета министров С. Ю. Витте, быв. министр торговли и промышленности В. И. Тимирязев и пр.).

Хотя компания была частной, она имела стратегическое значение для государства: здесь копился золотой запас Империи.

Добыча велась хищническими методами. Главноуправляющий И. Н. Белозеров, за несколько лет сколотивший миллионы, завел на приисках «каторжный режим, чем обеспечивал акционерам получение очень высоких прибылей». Так, в 1911 г. чистая прибыль компании (дивиденды акционеров) составила 55 % основного капитала.

А как же тысячи золотодобытчиков? Их проще было назвать рабами. Смена длилась 11–16 час в шахте, заливаемой водой, при отсутствии вентиляции и сушилок. Зашкаливал производственный травматизм – в 1911 г. 896 несчастных случаев на 5442 рабочих.

«Дикий быт в бараках-казармах, где семейные и холостые жили рядом, разделенные лишь занавесками. Абсолютная зависимость от всякого рода подонков, выбившихся в местные начальники». В бараках царила вопиющая антисанитария, и было «так холодно, что мокрые сапоги примерзают к полу».

Отоваривание продуктами производилось втридорога и только по талонам. Катастрофически не хватало медперсонала.

Все это усугублялось жесткой системой штрафов и хамским обращением начальства. Жаловаться было некому, т. к. царила «массовая коррупция чиновников, подкупленных компанией». Уехать с приисков не хватало денег на дорогу, т. к. наличными рабочие получали лишь четверть зарплаты. (Факты взяты из материалов расследования.)

Когда 29 февраля (13 марта) 1912 г. на Андреевском прииске в лавке по талону продали некачественное мясо, говорили даже, что вместо говядины всучили конский половой орган, стихийно началась бессрочная забастовка, к которой присоединились другие прииски (к 5 марта бастовало около 6 тыс. горняков). Это переполошило все власти от Иркутска до Петербурга.

Для поддержания порядка на прииски был послан жандармский ротмистр Н. В. Трещенков с ротой солдат и группой жандармов.

Стачечный комитет выдвинул 18 экономических требований: 8-часовой рабочий день, улучшение жилищных условий и качества продуктов питания, увеличение жалованья, отмена штрафов и т. п.

30 марта директор Департамента полиции С. П. Белецкий дал телеграмму начальнику Иркутского губернского жандармского управления: «Предложите непосредственно ротмистру Трещенкову непременно ликвидировать стачечный комитет».

Трещенков 3 апреля арестовал 11 руководителей стачкома, чем вызвал возмущение бастующих, т. к. администрация гарантировала неприкосновенность выборных. Иркутский прокурор Преображенский «потребовал от недовольных индивидуальных заявлений о причинах отказа от работы».

4 апреля 3 тыс. рабочих с этими заявлениями направились на Надеждинский прииск, где остановился прокурор, но их встретил отряд Трещенкова. Как потом установила комиссия, ротмистр самовольно приказал солдатам стрелять на поражение. Раненых добивали, а убегавшим стреляли в спину. После акции устрашения посчитали гильзы от патронов – 985. Точное число жертв и поныне неизвестно, фигурируют разные данные: 107–270 человек убиты, 83—250 ранены.

5 апреля столица узнала о расстреле из телеграмм, отправленных с приисков, в т. ч. в Совмин и Госдуму. Вскоре в газеты попали и фотографии жертв расстрела. Известия о бойне на приисках вызвали волну забастовок по всей стране, каких не было с 1905 г.

9 апреля на заседании Госдумы 4 фракции сделали официальный запрос министрам юстиции и внутренних дел: «Известно ли министрам, что подведомственные им лица, в целях содействия интересам предпринимателей, вмешались в протекающую мирно забастовку и несут ответственность за ничем не спровоцированное массовое кровопролитие среди мирно настроенной рабочей толпы?»

Отвечая, министр внутренних дел А. А. Макаров поставил под сомнение правомерность стачки и, не дожидаясь результатов расследования, свалил вину на стачечников, ошеломив думцев разъяснением: «Когда потерявшая рассудок, под влиянием злостных агитаторов, толпа набрасывается на войско, тогда войску ничего другого не остается делать, как стрелять. Так было и так будет впредь».

Слова министра были восприняты обществом «как циничный и жестокий ответ правительства, что подогрело и без того кипящее общественное негодование».

В газетах продолжались публикации о подробностях дела. Правительство, также получившее сведения о положении на приисках и «о действительном ходе кровавой бойни», с одобрения Николая II, назначило комиссию из 9 чиновников, возглавил которую член Госсовета сенатор С. С. Манухин, наделенный чрезвычайными полномочиями – для расследования «всех обстоятельств забастовки на Ленских промыслах, равно как и причин, вызвавших забастовку».

III Дума накануне своего роспуска также направила на прииски комиссию из 5 московских и иркутских адвокатов под началом Керенского.

Обе комиссии одновременно занялись параллельным расследованием. Манухину помогали местные чиновники и специалисты. Керенскому – независимый комитет присяжных поверенных.

Керенский, не несший юридической ответственности за свои выводы, проявил большую прыть, ежедневно отсылая для Думы и прессы телеграммы (это ему весьма пригодилось при выборах в IV Госдуму). Манухин же подготовил материалы уже по возвращении в Петербург, многократно перепроверив их и переписав. 27 ноября сенатор отослал доклад, «пышущий негодованием», царю, а тот передал его в Совмин.

Резкие формулировки Манухина пришлись не по вкусу венценосцу и ряду министров, стоявших на стороне местных властей и владельцев компании. «Условия жизни рабочих на приисках были названы не совместимыми с человеческим достоинством, принятая в “Лензото” практика обращения с рабочими – не соответствующей закону, стачка рабочих оправдывалась как чисто экономическая и мирная по характеру, а ружейные залпы решительно осуждались как неспровоцированные» (М. Хаген).

Хотело того правительство или не хотело, оно вынуждено было заниматься «мучительным самооправданием». Скрепя сердцем Совмин принял вывод Госдумы, что основная причина беспорядков «коренится в области экономической». Также он вынужден был согласиться с обвинением думцев в «не принятых своевременно мер… для улучшения быта рабочих и урегулирования их отношений с Ленским товариществом».

В январе 1913 г. Совмин трижды обсуждал доклад Манухина, не соглашаясь с рядом его обвинительных и осуждающих выводов.

15 мая Николай II одобрил доклад, а 7 июня было опубликовано выхолощенное «Правительственное сообщение по делу о забастовке весной 1912 г. на приисках Ленского золотопромышленного товарищества».

Самые существенные моменты из доклада Манухина не комментировались, в т. ч. «материальная зависимость немалого числа представителей государственной власти от золотопромышленной фирмы», а обвинение акционеров «Лензото» было подменено тезисом о «злостной агитации» среди золотодобытчиков.

Совмин предложил министрам юстиции, торговли и промышленности, а также внутренних дел «представить на утверждение Совета министров свои предложения о необходимых мерах к недопущению возможности повторения где-либо подобных непорядков в будущем».

Пресса не замедлила тут же обрушиться на власть, «замазывающую дело», но нежелание царя найти истину, административный ресурс и начавшаяся в 1914 г. мировая война отвлекли внимание общественности от Ленской трагедии.

Первые конкретные меры по результатам расследования начались 18 июля 1912 г. Было возбуждено дело против главного виновника происшедшей бойни, ротмистра Трещенкова. Разбирательство и суд над ним длились 2 года. Покровительство Николая II помогло избежать ротмистру наказания, он был разжалован в рядовые, зачислен в пешее ополчение, с которым попал на фронт, где и погиб в 1915 г.

Компания «Лензото» в июне ликвидировала продуктовые карточки, а в сентябре перетрясла состав руководства, уволив одиозных служащих, в т. ч. и Белозерова; выработала новый договор о найме, из-под стражи освободила рабочих-активистов, вернув их на рабочие места и пообещав прибавку к жалованью.

Дума признала объяснения Макарова неудовлетворительными, и его отправили в отставку. Следом ушел и премьер В. Н. Коковцев.

Был принят закон о страховании рабочих.

Практически все золотодобытчики (ок. 11 тыс. человек) в июле 1912 г. организованно покинули прииски, а на их место владельцы вынуждены были нанимать новых несчастных.

Выстрелы в Сараево

Никакого человеческого суда, даже самого великого, не хватит, чтобы покарать преступников за злодеяния, совершенные ими в годы Первой мировой войны (1914–1918). Пожалуй, была лишь одна попытка осудить людей, давших повод к развязыванию войны – судебный процесс в Сараево (1914).

28 июня 1914 г. в Сараево (Босния) было дважды совершено покушение на наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу герцогиню Софи Гогенберг. Сначала 18-летний террорист Неделько Габринович бросил в карету престолонаследника бомбу с гвоздями, но промахнулся, и от взрыва пострадали 22 прохожих. Через 2 часа другой злоумышленник 19-летний Гаврило Принцип застрелил супружескую чету. Габриновича, неудачно пытавшегося покончить с собой, и Принципа тут же схватила полиция.

Выстрел в эрцгерцога оказался фатальным для Новейшей истории.

Покушение сыграло на руку австрийским и германским воякам, т. к. после убийства Франца Фердинанда – «самого расположенного к славянству Габсбурга» и противника войны – другой сторонник мира, немецкий кайзер Вильгельм II, ожесточился, поддержал Австро-Венгрию в войне против Сербии (28 июля) и сам объявил войну России и Франции (1 и 3 августа).

Покушение на эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево 28 июня 1914 г.

Полиция спешно установила, что террористов было шестеро – Габринович, Принцип, Велько Кубрилович, Мохамед Мехмедбашич, Данило Илич и Мишко Йованович. Все они принадлежали национальной революционной организации «Млада Босна», организованной в 1910 г. после аннексии Австрией в 1908 г. Боснии и Герцеговины. Боснийские «мстители», связанные с масонами и социалистами разных стран, боровшиеся за независимость страны с помощью индивидуального террора, прошли обучение в Сербии, там же им дали оружие. Трех заговорщиков взяли под стражу; Мехмедбашич скрылся в горах.

В организации покушения подозревали также сербское тайное офицерское общество «Черная рука», но на суде обвинения в его адрес не прозвучали, хотя о великодержавных идеях сербских офицеров, воспринятых младобоснийцами, было прекрасно известно.

Следователи не смогли выбить (буквально) из арестованных никаких сведений. Предполагают, что «раскололся» один лишь Илич, рассказавший о заговоре, после чего всех заключенных перевели в военную тюрьму, где их перестали избивать.

За 3,5 месяца следствия были арестованы чуть ли не все сараевские гимназисты. Большую часть их освободили, и к военному суду (без присяжных заседателей), начавшемуся 12 октября, привлекли 25 человек. Процесс прошел на удивление быстро и сдержанно по отношению к обвиняемым, «с соблюдением всех правил законности и либерализма». Председательствовал обер-юстицрат фон Куринальди, после войны ставший монахом.

Сделать суд показательным, как предполагало австрийское правительство, не получилось, т. к. никаких громких разоблачений в ходе его не последовало. После сентябрьской мясорубки под Верденом, в которой с обеих сторон участвовали 2 млн солдат, и других кровопролитных сражений начала войны «идеалисты», как называли себя сами террористы, уже мало кого интересовали.

«Стенографический отчет о сараевском процессе исчез в 1918 г. довольно загадочным образом… Захватил отчет некий гофрат Черович». Тем не менее сохранилось немало свидетельств о суде и поведении его участников, в частности, в очерке М. Алданова «Сараевское убийство», опубликованном в парижской газете «Последние новости» в 1939 г.

У адвокатов, в отличие от их подзащитных, не было общих взглядов и общей идеи. «Хорват Премушич… заплакал и объяснил свои слезы душевной болью: ему тяжело защищать убийц человека, который так хорошо относился к хорватам. Напротив, другой адвокат, доктор Рудольф Цистлер, резко обвинял австро-венгерское правительство. Свою защитительную речь он построил на том, что измены в сараевском деле нет: речь могла идти только об отделении Боснии и Герцеговины от империи, а эти земли не принадлежат Австро-Венгрии по праву. Председатель неоднократно останавливал Цистлера, однако не лишил его слова».

Главными обвиняемыми стали несовершеннолетние (не достигшие 20 лет) Принцип и Габринович, к которым по австрийским законам нельзя было применить высшую меру наказания. Принцип заявлял, что он главный заговорщик, выгораживал товарищей и ставил себе убийство эрцгерцога в заслугу. Габринович же выражал определенное раскаяние. В частности, в своем последнем слове он заявил:

«Не думайте о нас худо. Мы никогда Австрию не ненавидели, но Австрия не позаботилась о разрешении наших проблем. Мы любили свой собственный народ. Девять десятых его – это рабы-земледельцы, живущие в отвратительной нищете. Мы чувствовали к ним жалость. Ненависти к Габсбургам у нас не было. Против Его Величества Франца Иосифа я ничего не имею… Нас увлекли люди, считавшие Фердинанда ненавистником славянского народа. Никто не говорил нам: “Убейте его”. Но жили мы в атмосфере, которая делала его убийство естественным… Хотя Принцип изображает героя, наша точка зрения была иная. Конечно, мы хотели стать героями, и все же мы испытываем сожаление. Нас тронули слова: “Софья, живи для наших детей”. (Сказанные умирающим эрцгерцогом супруге, также бывшей при смерти. – В.Л.) Мы все что угодно, но не преступники. От своего имени и от имени моих товарищей прошу детей убитых простить нас. Пусть суд нас покарает, как ему угодно. Мы не преступники, мы идеалисты, и руководили нами благородные чувства. Мы любили наш народ и умрем за наш идеал…»

Принцип тотчас внес поправку: «Габринович говорит за самого себя. Но он уклоняется от истины, намекая на то, будто кто-то другой внушил нам мысль о покушении. К этой мысли пришли мы сами, мы ее привели в исполнение. Да, мы любили наш народ. Больше ничего сказать не могу».

Врач-психиатр, навещавший Гаврило в тюрьме, видел в своем пациенте человека идеала, который хотел отомстить за свой народ. «Главным мотивом, который руководил мною, – говорил Принцип, – было стремление отомстить за сербский народ». В то же время есть сведения, что «Гаврило впутался во все эти дела потому, что его бросила девушка».

Главные подсудимые избежали смертного приговора, получив по 20 лет. 9 человек были оправданы, 16 осуждены, из них трое – Илич, Кубрилович и Йованович к казни. Их повесили 3 февраля 1915 г.

Принцип и Габринович, как еще 9 младобоснийцев, не дожили до освобождения и даже не узнали о завершении вызванной ими войны. Гаврило и Неделько скончались от скоротечной чахотки в сырых холодных казематах тюрьмы Терезиенштадте (Чехия). Принцип умер 1 мая 1918 г. Его тайно похоронили в тюремном дворе, а в 1920-х останки перевезли в Сараево и погребли «с большой помпой».

После окончания Первой мировой войны Принцип был объявлен в Югославии национальным героем. В честь Гаврило назван мост в Сараево, улицы в Белграде, Нише и Баре.

«Я убила его, чтобы научить его жить»

Многие суды великими делают СМИ. Процесс Генриетты Кайо пресса сделала одним из самых фарсовых в истории судопроизводства.

1914 год стал началом конца четырех мировых империй – Российской, Германской, Османской и Австро-Венгрии. Во Франции в июне разразился политический кризис, в Сараево были убиты эрцгерцог Австро-Венгрии Франц Фердинанд и его жена С. Хотек (герцогиня Гогенберг). До начала мировой бойни оставались считаные дни.

А в это время в парижском Дворце правосудия в битком набитом зале шел феерический спектакль – суд над дамой, средь бела дня хладнокровно застрелившей журналиста Гастона Кальметта.

Все бы ничего, если бы г-н Кальметт не был главным редактором влиятельной газеты «Фигаро», а мадам Кайо – супругой видного политического деятеля, министра финансов и лидера партии радикалов Жозефа Кайо. Причиной же, подтолкнувшей даму к столь решительному поступку, стала исключительно политика.

Ж. Кайо, будучи в ранге премьер-министра Франции, в 1911 г. во время Агадирского кризиса для сохранения протектората Франции в Марокко отдал Германии часть территории Французского Конго и Камеруна (по словам немецкого дипломата, «10 миллиардов мух цеце»), сильно не угодив своим пацифизмом патриотам. Весьма раздразнил Кайо и финансовых тузов введением прогрессивного подоходного налога.

Однако у министра финансов, многократно занимавшего этот пост, говоря сегодняшним языком, был очень высокий рейтинг, и его непросто было убрать с политической арены. И тогда с благословения президента Франции Р. Пуанкаре, премьер-министра Л. Барту и лидеров правого крыла буржуазии в бой вступила четвертая власть – печать.

8 января 1914 г. Г. Кальметт, главный редактор «Фигаро», человек с давно подорванной в обществе репутацией, издал несколько писем из частной корреспонденции Ж. Кайо, пообещав читателям опубликовать всю переписку Жозефа с Генриеттой, когда Жозеф был еще женат на своей первой жене – Гейдан (от нее Кальметт и получил эти письма), а также рассказать о финансовых махинациях министра.

По тем временам было неслыханной дерзостью со стороны прессы вторгаться в личную жизнь граждан, но на ура шли статьи о злоупотреблениях и жульничестве. Среди корреспонденций было несколько телеграмм немецких дипломатов времен Агадирского кризиса, огласка которых для Ж. Кайо представляла серьезную опасность в обстановке националистической истерии накануне неизбежной войны с Германией. В прессе разразилась кампания по дискредитации министра финансов.

Генриетта Кайо во время процесса

Прошло три месяца. 16 марта мадам Кайо вошла в офис Кальметта и разрядила браунинг в живот главного редактора. Через несколько часов бедняга скончался от ранений.

Убийца при аресте заявила полицейским:

– Не притрагивайтесь ко мне. Я дама! – а потом добавила: – Только револьвер мог остановить травлю.

20 июля началось слушание дела. Председательствовал г-н Альбанель. Государственным обвинителем выступил г-н Эрбо; защитником подсудимой, прославившимся защитой А. Дрейфуса и писателя Э. Золя, – г-н Ф. Лабори. Гражданского истца представлял г-н Ш. Шеню. Присяжными заседателями были выбраны 12 мужчин.

С первого же заседания стало очевидно, что «политика в этом деле возобладала над правосудием». Председатель суда с таким почтением обращался к подсудимой, будто ее не судили, а собирались вручать ей орден Почетного легиона.

В ответ на обвинение в убийстве Г. Кальметта мадам Кайо обвинила свою предшественницу, первую жену Жозефа – Гейдан, в том, что именно она, передав злополучные письма, «дала пищу клеветнической кампании, развернутой “Фигаро” против ее мужа». И она-де не могла допустить, чтобы ее письма были преданы огласке, а доброе имя оказалось под угрозой.

«Я потеряла голову. И мне не стыдно в этом признаться. Пусть я дочь своего класса. Мысль о бесчестии для меня непереносима… Тогда, господин председатель, я и отправилась прямо к Кальметту. У меня был с собой маленький браунинг. Какой ужас, эти пистолеты, они стреляют сами по себе… Я не хотела его убивать, я только хотела учинить скандал. Но он сам бросился под пули. И рухнул. Дальше я уже ничего не соображала. Это был рок!» (Ф. Поттешер).

Зал рукоплескал. Потом начались выступления обвинителя, адвокатов, допросы свидетелей. У зрителей уже к третьему дню сложилось впечатление, что процесс полностью сфальсифицирован и им умело заправляет муж обвиняемой.

Именно участию в процессе циничного, как все финансисты, и изворотливого, как угорь, Ж. Кайо, балансировавшего на грани свидетель – обвиняемый, судопроизводство обязано драматическим шедевром в стиле Ж.-Б. Мольера.

Неделю разыгрывались батальные сцены. Судейские мастера лицемерия и крючкотворства постарались на славу, им талантливо подыгрывала подсудимая и помпезно преподносила в своих обзорах пресса.

И хотя прозвучали на суде, и не раз, слова о «зеленых документах» (немецких телеграммах), о государственной измене Ж. Кайо, о его неправедных доходах и финансовых махинациях, все это осталось лишь словами. От всех выпадов противников Ж. Кайо (о Генриетте на какое-то время даже забыли) суд отмахнулся, как от мух, поскольку предметом разбирательства было исключительно убийство.

Когда после нескольких дней препирательства сторон все же собрались прочесть письма, Жозеф вскричал: «Для того чтобы эти письма не получили огласки, моя жена совершила убийство. Разглашать теперь ее личные тайны бесчеловечно!» Этот довод тронул присяжных. «Нет, нет, не надо писем».

Восторг обывателей вызвал ответ Генриетты на вопрос, зачем она застрелила редактора? «Я убила его, чтобы научить его жить». Присяжные под неутешные рыдания подсудимой кивали головами.

Короче, политику, возобладавшую в процессе, похоронили в семейной драме министра. Еще бы! Послушайте, как бичевал себя г-н Кайо:

«Я признаю себя виновным перед судом в том, что не уделял достаточного внимания семье! В том, что не замечал, какое губительное действие оказывает вся эта газетная шумиха на мою жену! Не почувствовал, что из любви ко мне она способна на акт отчаяния. Оправдывая ее, я обвиняю себя».

На последнем заседании 28 июля г-жа Кайо упала в обморок. Ее супруг, растолкав стражу, взял женщину на руки и вынес на свежий воздух. После чего адвокат Лабори, назвав смерть Кальметта «трагическим инцидентом», когда редактор сам бросился на пистолет и застрелился, призвал присяжных пред лицом грозящей опасности со стороны Германии полностью оправдать подсудимую – «во имя национального единства».

И присяжные оправдали мадам, поскольку «убийство было совершено неумышленно и без преступного намерения».

«На пороге здания суда супруги Кайо были встречены бурными аплодисментами и столь же энергичной бранью».

Великая легенда века

Любимым персонажем бульварной литературы, театра и кино в XX в. стала гражданка Нидерландов Маргарета Геертрёйда Зелле, по прозвищу Мата Хари («Глаз дня»). Делатели искусства за 100 лет сотворили из «шпионящей куртизанки» великую легенду века. Посему и военный суд над Матой Хари, приговоривший ее к расстрелу, приобрел такой же статус.

Мату Хари привели в Третий Парижский военный трибунал три ее профессии – танцовщицы, куртизанки и шпионки. Сомневаться в первых двух ремеслах не приходится из-за множества очевидцев и участников зрелищ и оргий, а вот о третьем часто несут полную околесицу. Очень трудно очистить шелуху, налипшую за век на эту историю. Тем не менее из вороха жизнеописаний можно извлечь три основные версии ее шпионской биографии: Мата Хари – германская шпионка; двойная – немецкая и французская шпионка; вовсе не шпионка, а жертва шпиономании, происков спецслужб, а также страха высокопоставленных бонз (добропорядочных семьянинов) перед разоблачением в порочащих их связях. Каждая версия представляет собой слоеный пирог: шпионка по призванию, по принуждению, по любви к деньгам или к офицерам, по некой мистической тайне и т. п.

Вдаваться в подробности – потерять главное. Остановимся на правдоподобном изложении этого дела комендантом военного трибунала, майором Э. Массаром.

Танцующая Мата Хари и ее расстрел 15 октября 1917 г. у крепости Венсан в Париже

Мадемуазель Зелле не повезло в браке с мужем-алкоголиком капитаном голландской армии Маклеодом, 6 лет прослужившим в голландской Ост-Индии на о. Ява. Нахватавшись восточных поз, слов и телодвижений, Маргарета в 1905 г. объявилась в Париже в качестве исполнительницы экзотических восточных танцев Маты Хари. (К тому времени она развелась с супругом и испробовала себя в роли цирковой наездницы.) Танцовщица мечтала подобно Айседоре Дункан покорить мир. Представ перед взором европейца без каких-либо стесняющих ее тело одежд со змеей вокруг туловища на фоне пальм и бронзовых статуй, дива произвела фурор. Молва о явлении эротичной артистки облетела Европу. Каждый уважающий себя мужчина готов был броситься к ногам восточной богини. Впрочем, и она сама льнула к денежным мешкам и высоким чинам. Мата Хари умела растрясти любовников, многих ощипав до последнего перышка.

Вслед за континентальным турне примы мюзик-холла по европейским столицам прокатилась и волна скандалов, связанных с ее именем. Не станем перечислять любовный список дамы полусвета, укажем лишь, что в нем немало первых лиц Нидерландов, Германской империи и Франции.

Интерес к танцовщице лож и первого ряда партера привлек к ней внимание и немецких, и французских спецслужб. Любая разведка мечтает об агенте, получившем доступ к члену кабинета министров или генералитета противника.

Шпионские страсти разгорелись в конце июля 1914 г., когда началась Первая мировая война. Мату Хари заметили в Берлине в машине префекта полиции фон Грибаля. Этот факт стал у французской разведки одним из ударных.

В 1915 г. британская Интеллидженс Сервис сообщила Второму бюро (французская военная разведка), что Мата Хари является агентом германской разведки. За дивой установили наблюдение, но вплотную занялись ею, по сообщению судьи военного трибунала майора Ш. Шатена, в 1916 г. Выяснили, что немецкая резидентура в Голландии еще до войны присвоила Мате Хари номер Х-21 (Н-21 в латинской транскрипции), а позднее установили, что агент Х-21 причастен к гибели 50 тысяч граждан, в т. ч. и детей, оказавшихся на борту кораблей, торпедированных в Средиземном море. (Ряд историков опровергают эти данные.)

Перлюстрировав письма Маты Хари, направленные ею с дипломатической миссией шефу немецкой разведки в Амстердаме, контрразведке удалось установить, что шпионка причастна к разгрому нескольких французских дивизий. Мата Хари 7 месяцев провела на фронте при госпитале в Виттеле, где, по ее словам, «посвятила себя» раненому капитану Маслову, «единственной ее любви». Было ли это так или русский офицер стал прикрытием, но Х-21 тщательно изучила дислокацию французских воинских частей и сообщила о готовящемся в 1916 г. наступлении французской армии. Данный эпизод стал главным пунктом обвинения шпионки.

Почувствовав за собой слежку, Мата Хари пришла в офис Второго бюро с предложением завербоваться к ним на службу. В качестве проверки ей поручили наладить в Бельгии связь с агентом, о котором было известно, что он двойной шпион. Немцы поспешили его расстрелять, чем невольно раскрыли Мату Хари, как своего резидента.

Помимо прямых улик было собрано много косвенных. Так, Мата Хари часто разъезжала с высокопоставленными штабными чинами на маневрах армии во Франции, в Силезии и в Италии. Плотно общалась с летчиками, переправлявшими во вражеский тыл агентов, из которых многие потом попали в руки немцев. Летом 1914 г. она продала все, чем владела во Франции, даже конюшню, – очевидно, располагала сведениями о скором начале войны.

Аресту шпионки предшествовала встреча Маты Хари в Мадриде, куда она была послана по заданию Второго бюро, с немецким морским атташе, лейтенантом фон Кроном. Последний отправил радиограмму резиденту в Амстердам с просьбой выслать в Париж для Х-21 15 тысяч песет. Сообщение перехватила и дешифровала французская радиоразведка. Вернувшись в Париж, дива пришла в нидерландскую дипмиссию за деньгами, после чего 13 февраля 1917 г. ее арестовали и препроводили в тюрьму Сен-Лазар. При аресте у нее изъяли «секретные» чернила для тайнописи.

Все эти эпизоды стали предметом судебного дознания.

Дотошный судебный дознаватель П. Бушардон умело повел следствие. На 14 допросах он уточнил детали агентурной работы Х-21 и суммы, полученные ею от немецкой стороны. Бушардон смог «значительно расширить и укрепить скудную поначалу обвинительную базу», резюмировав: «взята с поличным». Для шпионки в военное время это означало одно – смерть.

Скверное положение Маты Хари усугубил военно-политический кризис Франции – неудачи на полях сражений, падение уровня жизни французов и подъем забастовочного движения. Правительству было на руку разоблачение «опаснейшего врага Франции», виновника всех ее бед.

24—25 июля Мата Хари предстала перед закрытым военным трибуналом, состоявшим из шести судей под председательством полковника А.-Э. Сомпру.

На предъявленные судом обвинения о ее контактах с военными разных стран, шпионка возразила, что в господах офицерах, немцах ли, французах, итальянцах, ее интересовало только их либидо и кошелек, а вовсе не военные тайны, деньги же, полученные ею от немецкого консула в Амстердаме, были всего лишь «вознаграждением за милости». «Она не отрицала ничего, в чем ее упрекало обвинение, и у нее был ответ на все. Она любила объявлять себя порочной… Она оспаривала только одно обвинение: куртизанка – да, а шпионка – нет».

Как признают специалисты, с подобной системой защиты трудно поймать обвиняемого с поличным на лжи или на противоречиях. Признается все и объясняется все. Только чтобы проявлять такую стойкость, надо иметь редкую отвагу и хороший ум. У Маты было и то и другое.

Однако отвага и ум Х-21 не помогли. Суд прошел скоро и жестко. Поначалу Маргарет казалась спокойной – «вероятно, из-за того, что у нее были могущественные защитники не только во Франции, но и за границей, особенно в Голландии». Но с каждым новым вопросом обвинения становилось ясно, что подсудимая обречена. Заявив, что она «международная женщина» и может иметь друзей, где ей заблагорассудится, голландка и вовсе настроила судей против себя.

Не помогли подсудимой свидетели защиты, бывшие ее любовники, – замминистра иностранных дел А. де Маргери и французский посол в Мадриде Ж. Камбон. Не приняли во внимание и письменное сообщение бывшего военного министра (и любовника) генерала А.-П. Мессими об отсутствии у Маты Хари каких-либо попыток выманить у него военную или политическую информации. Не выручил и знаменитый адвокат Э. Клюне, также бывший любовник подзащитной. Его защита «была яркой, но малоубедительной».

После заключительной речи Маты Хари государственный обвинитель А. Морне заявил: «Вред, который нанесла эта женщина, неописуем. Она, вероятно, величайшая шпионка нашего века». Все судьи признали Маргарету Зелле виновной и приговорили к смертной казни, обязав оплатить судебные издержки.

Апелляцию защитника не приняли, прошение о помиловании президент Р. Пуанкаре отклонил, ходатайства высокопоставленных лиц разных стран о снисхождении к преступнице оставили также без внимания. Попытки адвоката отсрочить казнь якобы по причине беременности осужденной Мата Хари отвела сама.

Ранним утром 15 октября 1917 г. Мату Хари расстреляли на стрельбище крепости Венсан в Париже. Тело убитой, не востребованное никем из ее родственников, передали в анатомический театр.

Процесс Сакко и Ванцетти

Есть три взгляда на судебный процесс по делу Сакко и Ванцетти. Это: 1) целиком сфальсифицированный процесс, 2) наполовину сфальсифицированный и 3) подлинный. И соответственно этому Сакко и Ванцетти – невиновные жертвы пристрастного суда; наполовину бандиты и наполовину жертвы; бандиты, получившие по заслугам. У каждой версии свои апологеты и доказательства. Поскольку первое толкование представляет собой мнение мировой общественности XX в. и именно оно представлено в подавляющем большинстве документов, присоединимся к нему и мы.

Суд над двумя итальянскими иммигрантами оставил глубокий шрам на лице американского правосудия, а сами Сакко и Ванцетти стали для людей всего мира символом невинно осужденных. Как и в процессе над салемскими ведьмами (1692), «отличился» суд штата Массачусетс.

Сапожник Никола Сакко (1891–1927) и уличный торговец рыбой Бартоломео Ванцетти (1888–1927), проживавшие в США больше 10 лет, были знакомы друг с другом, оба были анархистами и участвовали в движении за права рабочих, что уже само по себе грозило им бедой.

Оба итальянца попали под каток политической акции, устроенной президентом В. Вильсоном и генеральным прокурором А. М. Палмером в ответ на серию взрывов, организованных бомбистами в 1919 г. в 8 городах США. После Октябрьской революции в России власти США опасались «красной угрозы» больше черной чумы и оттого преследовали левые политические группировки крайне жестко. В рамках антирадикальных акций в 1919 г. были отправлены в Советскую Россию 249 человек на пароходе «Бьюфорд» (в 1922 г. большевики повторили маневр американцев, выслав из нашей страны два парохода с буржуазными философами); а в 1920 г. в ходе двух рейдов арестовали 10 тыс. человек, просеяв которых депортировали 446 иностранцев. Палмер пророчил в начале 1920 г. американцам «майскую» революцию, но пронесло, хотя в сентябре очередная серия взрывов на Уолл-стрит унесла жизни 33 человек и отправила на больничные койки 400. Утверждали, что это был ответ анархистов на арест Сакко и Ванцетти. Понятно, что он только подлил масла в огонь.

Аресту Сакко и Ванцетти предшествовали два криминальных эпизода в штате Массачусетс, объединенные полицией в одно дело.

Сакко и Ванцетти в наручниках

24 декабря 1919 г. в городке Бриджуотере было совершено нападение на грузовик, везший зарплату рабочим обувной фабрики. Дорогу внезапно перегородил автомобиль, из которого выскочили трое вооруженных мужчин. Завязалась перестрелка, грабители ретировались. Из опроса свидетелей и по доносу осведомителя подозрение пало на итальянцев.

15 апреля 1920 г. в Саут-Брейнтри два преступника расстреляли кассира обувной фабрики и его телохранителя и, захватив коробки с деньгами (ок. 16 тыс. долл), сели в машину, где их поджидало трое подельников. Бандиты «засветились» на железнодорожном переезде. 50 человек дали противоречивые показания, и опять заподозрили итальянцев.

Шеф полиции Стюарт, целенаправленно разыскивая преступников среди итальянцев-анархистов, допросил несколько человек и 5 мая случайно вышел на Сакко и Ванцетти. Не окажись у Сакко кольта 32-го калибра и у Ванцетти револьвера и патронов того же калибра, скорее всего, не было бы и дела. Стюарт, не имея никаких улик против задержанных, объявил обоих подозреваемыми в вооруженном ограблении.

Начались допросы. Большинство реальных свидетелей не опознали Сакко и Ванцетти как участников нападений. Те же, кто признал их таковыми, позднее были уличены защитой в лжесвидетельстве. Несколько человек, утверждавших, что Ванцетти является водителем автомобиля, явно лгали, т. к. Бартоломео не умел водить машину. Следствие приняло показания свидетелей как неопровержимые улики виновности Ванцетти. Ему было предъявлено обвинение в преступлении в Бриджуотере. По эпизоду в Саут-Брейнтри к суду были привлечены оба задержанных.

Первое судебное слушание (судья В. Тэйер и прокурор Ф. Кацман) состоялось в Плимуте 22 июня 1920 г. Суд оказался предвзятым априори. Тэйер был известен своим отрицательным отношением к иностранцам, особенно коммунистам и анархистам, а Кацман не гнушался никаких доказательных средств. В деле Сакко и Ванцетти они оба были изначально настроены на обвинительный вердикт. С этой целью процесс велся так, что важная часть доказательств и свидетелей защиты отсекались и не заслушивались, улики в оправдание обвиняемых не заносились в протокол; в свидетелях же обвинения оказались, как потом было выяснено, мошенники и друзья судейских. Был подобран состав послушных присяжных. Поскольку итальянцы были не в ладах с английским языком, им предоставили переводчика, который сознательно коверкал смысл фраз так, чтобы их было легче трактовать в угоду обвинению.

Когда 12 свидетелей подтвердили, что Ванцетти во время нападения весь день торговал рыбой на улицах Плимута и никак не мог находиться в Бриджуотере, им не поверили на том основании, что они были итальянцами и некоторые – анархистами. Ванцетти признали виновным в добывании денег на организацию беспорядков и свержение власти и приговорили к 14 годам тюрьмы.

Решающим в обвинении стало то, что на месте преступления были найдены гильзы, 32 калибр которых был идентичен калибру патронов Ванцетти. Надо сказать, что в то время все американцы имели оружие, и половина из них предпочитали этот калибр.

Защищая Ванцетти, адвокат Ф. Мур основной упор делал «на отсутствие прямых улик и фактический отказ суда принимать во внимание показания соотечественников подсудимого». Представив Ванцетти как жертву шовинизма американцев, полицейского и судебного произвола, адвокат так и не смог опротестовать приговор. Тогда Мур с помощью СМИ привлек к делу внимание американской общественности. За вторым эпизодом процесса (31 мая – 14 июля 1921 г.) с теми же судьей и прокурором наблюдала уже вся страна, а вскоре и весь мир. По мнению историков, это и обусловило трагический финал.

Суд по второму эпизоду мало чем отличался от первого. Те же лжесвидетели, хотя и среди свидетелей обвинения нашлись 13 человек, не признавших Сакко и Ванцетти. Те же присяжные и эксперты. То же игнорирование показаний свидетелей защиты и неприятие алиби обвиняемых, подтвержденное 105 свидетелями.

Решающим доводом обвинения опять стали патроны Ванцетти и кольт Сакко, хотя доказать, что Никола стрелял из него, полиция не смогла. (В 1961 г. экспертиза установила, что стреляли из этого кольта, что дало повод считать Сакко виновным, хотя он мог вовсе и не стрелять из него. Против же Ванцетти так ничего и не было найдено).

Защита пыталась выделить дело явно невиновного Ванцетти в отдельное производство, чтобы спасти его, но Ванцетти категорически отказался оставлять Сакко один на один с предвзятым правосудием.

Несмотря на все несуразицы процесса и невероятный накал страстей в американском и мировом обществе (проводились митинги, публиковались в прессе статьи, было собрано 400 тыс. долл на покрытие издержек, шли миллионы писем со всего света в адрес властей), 14 июля 1921 г. оба обвиняемые были признаны виновными в убийстве первой степени и приговорены к смертной казни на электрическом стуле.

Из-за энергичной деятельности защиты Сакко и Ванцетти и огромной волны протестов власти 6 лет тянули с приведением приговора в исполнение. Все это время призывы и новые свидетельства невиновности осужденных разбивались о бетон правосудия. Не был пересмотрен приговор даже после того, как был арестован член печально известной банды Морелли Ч. Мадейрос, который «из-за угрызений совести» признался на суде в убийстве кассира и назвал имена еще 4-х сообщников. Сакко и Ванцетти тут ни при чем, заявил он. Однако суд посчитал, что бандит выгораживал соучастников.

9 апреля 1927 г. в последний раз был подтвержден обвинительный приговор.

Комиссия под председательством губернатора Массачусетса Э. Фуллера пришла к выводу, что Сакко и Ванцетти «осуждены совершенно справедливо и что виновность их доказана». Губернатор мог помиловать осужденных, но не помиловал, а лишь отсрочил казнь на 3 недели. Президент Д. К. Кулидж категорически отказался от какого-либо вмешательства в это дело.

3 недели в мире шли митинги, совершались теракты, шли телеграммы с протестами от Б. Муссолини, папы Пия XI, Б. Рассела, А. Эйнштейна, Б. Шоу, Э. Синклера, Т. Манна и др. Напрасно. Казнь была совершена в ночь с 22 на 23 августа 1927 г.

Дело Таганцева

Уголовный процесс по делу «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева» (ПБО), «имевшей целью вооруженное восстание в Петрограде, Северо-Западной и Северной областях», занимает особое место в истории отечественного судопроизводства.

Дело рассматривалось Петроградской ГубЧК под кураторством особоуполномоченного секретно-оперативного управления ВЧК Я. С. Агранова (Соренсона), имевшего кличку Инквизитор. Следователи, наделенные чрезвычайными полномочиями, предлагали руководству свое мнение о мере наказания арестованных по делу, фактически – приговор, который затем часто без изменения утверждала коллегия управляющего аппарата ВЧК.

В. Н. Таганцев и последнее фото Н. С. Гумилева

Это не являлось превышением власти, поскольку ВЧК имела «право непосредственной ликвидации шпионов, диверсантов, иных нарушителей революционной законности», а также права и обязанности на расстрел «всех лиц, прикосновенных к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам и непосредственному осуществлению красного террора».

Чекисты оказались в непростой правовой ситуации. В 1921 г. еще не было Уголовного кодекса РСФСР (Закон был принят в 1922 г.), нормативные акты не обеспечивали единство судебной практики и по целому ряду дел порождали только путаницу. Действовали всевозможные декреты, Руководящие начала по уголовному праву РСФСР, народные суды и революционные трибуналы, которые за одно и то же преступление назначали разные наказания… Посему, говоря о невинно осужденных по делу Таганцева (а они, естественно, были), надо помнить, что они – не только жертвы системы, сложившейся в то время, но их смерть и на совести следователей и Агранова. Однако прежде всего и судьи и осужденные равно стали жертвами объективно сложившихся исторических обстоятельств.

Дел, подобных «таганцевскому», в РСФСР по окончании Гражданской войны было немало, но это завершило целую череду процессов, связанных с контрреволюционными выступлениями 1921 г. В феврале и марте были подавлены стихийные волнения петроградских рабочих, а также мятеж гарнизона г. Кронштадта и экипажей кораблей Балтийского флота. Разгром ПБО, который ВЧК преподнесла как «второй Кронштадт», надолго развеял антибольшевистские настроения в обществе.

В мае – октябре по делу ПБО прошли 833 заговорщика. Первыми были арестованы члены подпольной группы бывших участников кронштадтского мятежа. Следователи выяснили, что группа является частью ПБО, руководимой «триумвиратом»: Таганцевым, бывшим подполковником В. Г. Шведовым и бывшим лейтенантом артиллерии Ю. П. Германом. (Герман и Шведов погибли при их задержании 31 мая и 3 августа, соответственно).

Первое сообщение о том, что Петроградская ГубЧК в начале июня предотвратила крупный контрреволюционный заговор, организованный «Областным комитетом союза освобождения России», состоявшем из нескольких организаций, в т. ч. и ПБО, появилось 24 июля в газете «Известия ВЦИК», а 26-го в «Петроградской правде».

Руководителями заговора значились В. Н. Таганцев и В. И. Орловский – матрос, организовавший в мае несколько терактов. Сообщалось, что по делу арестованы «сотни членов объединенных боевых и террористических организаций, обнаружены штабные квартиры, найден динамит, оружие, тайная типография, отобрана уличающая переписка».

Члены ПБО обвинялись в разработке плана вооруженного восстания в Петрограде, государственного и хозяйственного переустройства России без большевиков, подготовке террористических актов, шпионаже и пр.

31 августа «Известия ВЦИК» напечатали сообщение Президиума ВЧК от 29 августа о раскрытии в Петрограде заговора, во главе которого стояла уже только одна ПБО.

1 сентября «Петроградская правда» поместила это сообщение и доклад председателя Петроградской ГубЧК Б. А. Семенова на пленуме Петроградского совета 31 августа о составе и замыслах ПБО – «сжигать заводы, истреблять жидов, взрывать памятники коммунаров» и т. д.

В этом же номере было опубликовано сообщение, что коллегия Петрогубчека постановила 24 августа расстрелять 61 участника организации.

Под № 1 шел ученый-географ, профессор Петроградского университета Владимир Николаевич Таганцев (1889–1921). Под 13-м – великий русский поэт Николай Степанович Гумилев (1886–1921), чье имя, собственно, и придало «Делу Таганцева» непреходящую со временем значимость. (Таганцева арестовали 31 мая, Гумилева – 3 августа.) О поэте было сказано: «Активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров».

Попытки родственников, друзей и деятелей культуры (М. Горького, А. Карпинского, М. Лозинского, А. Волынского и т. д.) спасти Таганцева, Гумилева, профессоров Н. И. Лазаревского, С. А. Ухтомского и др. не увенчались успехом. Профессора А. И. Горбова, инженера-технолога М. К. Названова и еще несколько человек освободили по ходатайству В. И. Ленина.

Разоблачение организации произошло благодаря случайным арестам, провокаторам – боцману Паськову с линкора «Петропавловск» и А. О. Опперпуту, в дальнейшем участнику чекистской операции «Трест» (1921–1926), а также слабой конспирации ПБО.

Аресты начались 25 мая и продолжались по октябрь.

Поскольку из 253 томов следственного дела рассекречены пока только 3, приходится доверять открытым источникам. Приведем некоторые сведения из документов и частных писем, опубликованных в 1990-е гг.

ПБО, возникшая осенью 1920 г., состояла из двух групп – профессорской и офицерской, связанных с группой «уполномоченных собрания представителей фабрик»; имела постоянные связи с белой эмиграцией, организацией Б. В. Савинкова и финским Генеральным штабом, координировала действия многочисленных самостоятельных групп, в т. ч. в армии («пятерок», «десяток»).

Организация планировала организовать восстание в Кронштадте в конце апреля 1921 г. с одновременным выступлением в Петрограде (план нарушили стихийные выступления рабочих и моряков).

ПБО оказывала денежную и продовольственную помощь голодающим и видным ученым (Л. П. Карсавину, Н. О. Лосскому, И. И. Лапшину и др.).

В. Н. Таганцева, 1,5 месяца отказывавшегося от показаний, допрашивали «с пристрастием». 22 июля он пытался повеситься. Пообещав от имени руководства ВЧК не применять высшую меру наказания, Агранов 28 июля подписал с подсудимым договор, и 30 июля они «шесть часов ездили по городу в автомобиле, и Таганцев указывал адреса людей, причастных к организации. В ночь на 31 июля было арестовано около 300 человек». (Некоторые историки сомневаются в достоверности этой информации.)

Н. С. Гумилева расстреляли 27 августа 1921 г., В. Н. Таганцева – 29-го.

К октябрю следствие было закончено. 3 октября к расстрелу приговорили еще 37 участников заговора.

Всего, по разным источникам, было расстреляно по приговору и убито при задержании от 96 до 107 человек, свыше 100 отправлено в концлагерь, «освобождено с зачетом и без зачета заключения» около 450. Судьба 180–200 участников осталась неизвестной.

Приговор и расстрелы 1921 г. были «акцией устрашения, а не наказанием, соответствующим составу преступления» (В. С. Измозик).

По всей видимости, у следствия не было достаточных оснований для смертного приговора Гумилеву. Не назвав на допросах ни одной конкретной фамилии, поэт стал жертвой своего следователя Якобсона и куратора Агранова.

Вот уже 20 лет бытует также версия о фальсификации дела ПБО. К этому приложила руку Генеральная прокуратура РФ, когда реабилитировала жертв политических репрессий.

10 сентября 1991 г. был реабилитирован Н. С. Гумилев, 27 апреля 1992 г. – В. Н. Таганцев. а 29 мая была подготовлена реабилитационная справка по делу ПБО.

«Достоверно установлено, – говорилось в ней, – что ПБО, ставившей целью свержение Советской власти, как таковой не существовало, она была создана искусственно следственными органами из отдельных групп спекулянтов и контрабандистов, занимавшихся перепродажей денег и ценностей за границей и переправкой людей, желавших эмигрировать из России, а уголовное дело в отношении участников организации, получившей название только в процессе расследования, было полностью сфабриковано». При этом в справке фигурантам изменили социальный статус. «Спекулянтами и контрабандистами» стали «потомственные дворяне, князья, графы, бароны, почетные граждане, духовенство и бывшие жандармы», заявленные в деле 1921 г.

Видимо, тайна существования или не существования ПБО будет раскрыта еще очень не скоро. Пока архивы для объективных исследователей закрыты, не стоит делать поспешные выводы.

Типичный злодей

Историки криминалистики считают процесс буржуа Анри Дезире Ландрю (1869–1922) «одним из самых зрелищных спектаклей, когда-либо разыгранных на сцене правосудия». (Это событие подробно описано Ф. Поттешером, А. Ракитиным, М. Трофименковым и др.)

Суд над Ландрю обличил не просто жестокого убийцу – дитя эпохи. В Ландрю, как в капле воды, отразился весь тогдашний мир.

Француз не был маньяком, сумасшедшим, загнанным в угол зверем – вовсе нет. Это был типичный «средний» европеец, вышедший из приличной семьи и воспитанный в христианской традиции; более того – в детстве Анри мечтал стать священником и пел в церковном хоре. Он умел выглядеть добропорядочным. На приусадебном участке месье разводил прекрасные розы и слыл знатоком по части их выращивания. У Ландрю был один маленький секрет: он удобрял почву под розовыми кустами пеплом – прахом своих любовниц, убитых им, расчлененных и сожженных в печи.

Анри Ландрю и печь, где он сжигал своих жертв

Мошенник со стажем, семикратно побывавший в 1900–1910 гг. на скамье подсудимых за воровство и жульничество, Ландрю вышел на свободу в 1914 г., развелся с женой, но продолжал содержать ее и 4 детей. К тому времени первой жертвой рецидивиста стал его отец, который от позора за преступления своего сына повесился.

Во время войны г-н Анри вел тихую жизнь торговца подержанной мебелью и ничем не интересовал полицию. Правосудие, правда, разыскивало его за мошенничество, но под другой фамилией. Ландрю любил псевдонимы – их у него было 96, и все они выручали его в брачных аферах.

На состоятельных вдов Анри действовал магнетически. Познакомившись с аферистом через газетное объявление, дамы спешили доверить ему не только себя, но и все свое добро и сбережения. Мошенник иногда заключал брачный контракт, порой и нет, страховал избранниц, брал у них доверенность на получение денег со счетов.

«Ландрю представлялся то инженером из Туниса, то владельцем гаража из Джибути… Так, Мари-Анжелик Гиллен, верившую, что жених ждет назначения консулом в Мельбурн, Ландрю навестил во взятом напрокат камзоле маркиза времен Людовика XV: “Я зашел поздороваться с вами по пути в английское посольство”. Бедняжка Гиллен и ее соседи искренне верили, что дипломаты так и ходят по улицам – в чулках и напудренных париках» (М. Трофименков).

Послужной список донжуана за четыре года составил 283 женщины. Все они были занесены в специальный блокнот, напротив имени каждой из них стоял его текущий псевдоним, чтоб не спутаться при общении. Этот блокнот и послужил главной уликой на суде. В нем убийца расписывал все свои приходно-расходные операции, в т. ч. и траты на проезд по железной дороге к своей загородной вилле. Поездкам, последним в жизни его жертв, соответствовала запись: «Один билет туда и обратно – 3.85; один билет в один конец – 2.40».

В 1915 г. очередная возлюбленная узнала тайну махинаций Ландрю. Чтобы спрятать концы в воду, Анри убил ее вместе с сыном на вилле. Этот способ конспирации преступник нашел идеальным и стал пользоваться им.

Каждый раз Ландрю получал по доверенности деньги со счета убитой любовницы, ее страховку, реализовывал мебель, «не побрезговав продать вставную челюсть одной из жертв». Всего он нажил таким образом около 35 тыс. франков.

В 1919 г. убийцу признала сестра одной из жертв, и 12 апреля его арестовали. Улики были только косвенные, и Ландрю решительно отверг все обвинения. Началось предварительное следствие. За 2,5 года проделали гигантскую работу, вылившуюся в дело объемом 7 тысяч страниц. Судебно-медицинской экспертизой занимались доктор Поль и антрополог профессор Антони.

Изучив немалый архив преступника (письма, квитанции, записные книжки и пр.), а также архивы столичных и провинциальных газет, в которых появлялись объявления Ландрю, составили список из 283 его избранниц. Были найдены и допрошены 273 женщины. В поисках 10 бесследно пропавших дам изучили все эмигрантские списки за годы войны (свыше 1 млн человек), но и там их фамилий не обнаружили. Наверняка, убийств было больше, но в точности этого установить не удалось.

Перекопав на приусадебном участке землю на глубину 2 м и полностью разобрав дом, трупов не нашли. И лишь просеяв 100 кг пепла, наполнявшего яму, извлекли человеческие останки и негорючие детали женской одежды и обуви. Нашли и небольшую печь, в которой преступник сжигал распиленные на части тела своих жертв.

7—30 ноября 1921 г. состоялся суд над Ландрю. Обвинителем выступал прокурор Годфруа. Защитником – адвокат В. де Моро-Жиаффери. Председателем суда был Гильбер.

Несколько месяцев до суда и в его начале СМИ лепили из убийцы «звезду». «Синюю бороду XX века» они наделили «великолепной смекалкой, изворотливостью и остротой ума». Журналистские восторги чудовищем разделяли и многие французы. Кто-то видел в этом изверге обличителя нравов, а кто-то – даже врачевателя.

В зал суда Версальского дворца, рассчитанный на 300 мест, набилось 1000 зрителей, большую часть которых составляли светские дамы, мечтавшие взглянуть на 50-летнего сердцееда с небывалым либидо.

После чтения пространного обвинительного акта из 11 пунктов обвинения в убийстве 10 женщин и 1 ребенка были допрошены 180 свидетелей и истцов.

Несмотря на обилие явных и косвенных улик, Ландрю категорически отрицал свою вину. Хотя отрицать было бессмысленно: в бухгалтерии преступника были указаны имена, адреса, псевдонимы, даты, переезды, «110 досье на перспективных клиенток, отдельный список убитых».

«Ландрю выработал твердую систему защиты и не отступается от нее. Он коммерсант. Его брачные объявления в действительности преследовали сугубо коммерческие цели. Мошенник? Вовсе нет. Убийца? Да нет же. Он торговец мебелью, всего-навсего торговец мебелью… Ему не всегда удается быть убедительным, Однако его самообладание поистине великолепно. В каком-то смысле он выдающийся актер» (Ф. Поттешер).

Не проявив ни малейшего раскаяния, Ландрю до последних заседаний строил из себя оскорбленного добропорядочного человека, услаждал публику красноречием, веселил черным юмором и доставал судей шаблонным ответом на все вопросы: «Покажите мне трупы!» При этом он временами занимался художеством – зарисовывал участников суда.

Наконец ему предъявили печь и останки черепов, ступней, рук, но и тут преступник отверг обвинения и заявил, что невиновен.

Прокурор потребовал для Ландрю смертной казни. «Он не заслуживает сострадания! Его виновность очевидна. Он не был милосерден к своим жертвам, почему же мы должны проявить милосердие к нему? Смерть, и только смерть, поверьте мне, единственная кара за совершенные им злодеяния. У этого убийцы нет оправданий. Он войдет в историю криминалистики как тягчайший преступник».

Адвокат со своей блестящей многочасовой речью оказался бессилен. На его вопрос «Вы не опасаетесь судебной ошибки?!» – присяжные не побоялись и признали Ландрю виновным по 47 из 48 вопросов; на 48-й – есть ли смягчающие обстоятельства – они ответили: нет.

В своем последнем слове Ландрю поклялся, что никого не убивал и произошла судебная ошибка.

Суд признал Ландрю виновным и приговорил его «к публичному отсечению головы на центральной площади Версаля».

Поданную осужденным апелляцию отклонили.

«Ландрю отказался слушать мессу, молиться и причащаться». Говорят, перед казнью осужденный попросил то ли женщину, то ли «модную стрижку – чтобы не разочаровать зрительниц», а от сигары и стаканчика рома отказался – они-де повредят его здоровью.

Месье Анри Ландрю гильотинировали 25 февраля 1922 г. на гильотине XVIII в.

23 января 1923 г. в этом же зале суда состоялся аукцион по продаже вещественных доказательств с процесса «Синей бороды». Печь за 4200 франков приобрел Музей восковых фигур.

Отрубленная голова Ландрю выставлена в Музее смерти в Голливуде (США, штат Калифорния).

Дважды самоубийца

Я шел, шатался,

Огненный шар раскалялся…

Мостовая

Пылала,

Белая пыль

Ослепляла,

Черная тень

Колебалась.

В этот июльский день

Моя сила

Сломалась.

Я шел, шатался

Огненный шар раскалялся…

И уже тяжкая подымалась

Радость.

Радость от века, —

Радость, что я убил человека.

Этому стихотворению Бориса Викторовича Савинкова (1879–1925) вполне подошло бы название «Самоубийца». Ведь автор в нем убил самого себя.

Савинков – дважды самоубийца. В первый раз, когда он еще в царской России вступил в Боевую организацию партии эсеров, главной задачей которой была череда политических убийств. И во второй, когда он в СССР выбросился из окна пятого этажа во двор Лубянской тюрьмы.

Дважды он был приговорен и к смертной казни – в 1906 и в 1924 г., царским и советским судом, соответственно.

Суд внутренний, хоть и безбожный, победил суд внешний. Говорят, Борис Викторович покончил с собой от разочарования и смятения, что не заметил, как от борьбы с «врагами народа» сам стал для народа таким же врагом.

«Благодаря незаурядным организаторским способностям, личной неустрашимости и тому качеству, которое Луначарский охарактеризовал как умение вжиться в свою роль и заставить поверить в нее других, Савинков все время находился на гребне контрреволюционной волны, на самой ее вершине» (генерал-майор юстиции Н. Поляков).

Наивысшим взлетом революционера стал период между Февральской и Октябрьской революциями 1917 г., когда Савинков был управляющим военного министерства и товарищем военного министра (премьера А. Ф. Керенского), «реальным претендентом на полноту диктаторской власти в стране», военным губернатором Петрограда и и.о. командующего войсками Петроградского военного округа.

В руки ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление, сменившее ВЧК) Савинков попал 16 августа 1924 г. благодаря блестящей операции «Синдикат-2», разработанной председателем ОГПУ Ф. Э. Дзержинским, его первым замом В. Р. Менжинским и начальником контрразведки А. Х. Артузовым.

Через 5 дней арестованный передал следователям свои признания о терактах, совершенных против царских сановников и против «рабоче-крестьянской власти». Причем в оба периода, царский и советский, Савинков, по его словам, «работал только для народа и во имя его».

Суд был скорый, т. к. к нему готовились еще с 1922 г. – начала чекистской операции. 25–29 августа в Москве состоялся открытый судебный процесс по делу Савинкова.

С руководителя «Союза защиты родины и свободы» (с 1921 г. – «Народного союза…») было спрошено по высшей мере за все преступления, учиненные в 1918–1923 гг. этой организацией на территории Советской России, а затем СССР: вооруженные выступления в 1918 г. в Ярославле, Рыбинске, Муроме, Елатьме; шпионаж в пользу Польши, Англии и Франции; диверсии, террор; создание «зеленого (крестьянского) движения», «Русской народной армии», повстанческих отрядов и подполья; получение денег от империалистов на артиллерию, пулеметы и обмундирование для солдат Колчака и Деникина и т. д.

Суд над Борисом Савинковым. 1924 г.

В 1923 г., по признанию самого Савинкова, он полностью разочаровался в Белом движении, Антанте, главах западных государств, фашисте Муссолини, демократах и монархистах. И якобы он готов был уже заявить, что прекращает борьбу с большевиками, но вместо этого на какое-то время нырнул в литературные труды, из которых через год его вновь позвала труба авантюр.

Обвинения и защиты на суде не было, так же как и присяжных. Председательствовал В. В. Ульрих, член Военной коллегии Верховного суда СССР, который «всегда сочетал беспощадную репрессивность к врагам народа с принципами революционной законности». При этом он, говорят, очень любил жуков и бабочек.

Процесс охраняли 21 секретный сотрудник ОГПУ.

Первоначально предполагалось провести судебный процесс при закрытых дверях. Но чтобы избежать обвинений зарубежной прессы в инсценировке суда и показать, что Савинков – живой, настоящий, а его показания – подлинные, было решено провести публичный суд.

Свои показания в переполненном зале подсудимый начал со слов: «Я, Борис Савинков, бывший член Боевой организации партии социалистов-революционеров, друг и товарищ Егора Сазонова и Ивана Каляева, участник убийств Плеве, великого князя Сергея Александровича, участник многих террористических актов, человек, всю жизнь работавший только для народа, во имя его, обвиняюсь ныне рабоче-крестьянской властью в том, что шел против русских рабочих и крестьян с оружием в руках».

Признав за собой все преступления, Савинков тем не менее просил называть его не преступником, а военнопленным, и пояснял, что прибыл на этот раз (в 1924 г.) в СССР не для организации подрывной работы и шпионажа, а «чтобы узнать правду о России».

«Это была, – писал в судебном отчете корреспондент “Правды”, – яркая по форме, отточенная, временами художественная мучительная речь» (Н. Поляков).

«Я стоял на точке зрения, – показал Савинков, – что если я веду войну, то я веду ее всеми средствами и всеми способами. Наша организация имела в виду всевозможные способы борьбы, вплоть до террористической. Мы считали, что нужно приложить все усилия, чтобы вас свалить». Но при этом главной задачей «Союза» являлся созыв Учредительного собрания.

В 1918 и 1921 г. Савинков готовил теракт против В. И. Ленина, но не совершил его, т. к. его «опередила» Ф. Каплан, да и он перестал чувствовать, что «народ с ним».

Савинков полностью признал свою вину и «историческое поражение», а также выразил готовность «искренней и честной работой загладить свои преступления перед трудящимися». «Я безусловно признаю Советскую власть и никакую другую. Каждому русскому, кто любит свою страну, я, который прошел весь путь этой кровавой тяжелой борьбы против вас, я, кто доказывал вашу несостоятельность, как никто другой, я говорю ему – если ты русский, если ты любишь свой народ, ты низко поклонишься рабоче-крестьянской власти и признаешь ее безоговорочно».

Кроме показаний на предварительном следствии и на суде, Савинков оставил еще и письменные показания, не противоречившие устным. Умолчал Савинков об одном – о своих контактах с английской разведкой.

29 августа председательствующий огласил приговор Военной коллегии Верховного суда СССР.

Признав Савинкова виновным в организации контрреволюционных восстаний, террористических актов, банд, в руководстве военным шпионажем, в ведении письменной и устной антисоветской агитации и пропаганды, суд по совокупности преступлений приговорил его к высшей мере наказания – расстрелу.

Приняв во внимание «чистосердечное раскаяние Савинкова, его полное отречение от целей и методов контрреволюционного и антисоветского движения, разоблачение им интервенционистов и его готовность искренней и честной работой загладить свои преступления перед трудящимися», суд постановил возбудить ходатайство перед Президиумом ЦИК СССР о смягчении приговора.

«Савинков заслушал приговор внешне – бесстрастно».

Президиум ЦИК СССР в тот же день удовлетворил ходатайство Военной коллегии Верховного суда СССР и постановил: «Заменить осужденному Б. В. Савинкову высшую меру лишением свободы сроком на десять (10) лет».

О суде над знаменитым террористом подробно писали газеты всего мира. Газетчики недоумевали, вздыхали, голосили, не верили, что Савинков раскаялся и пошел на сделку с Советами, проклинали его и поливали грязью.

Савинков же из тюрьмы направил своим сторонникам за кордоном несколько писем с призывом прекратить борьбу против русского народа и вернуться в Россию.

Содержался бывший террорист во внутренней тюрьме на Лубянке не как арестант, а как почетный гость – в его распоряжении была библиотека, его водили на прогулки, в рестораны, к нему допускали его возлюбленную, мадам Деренталь.

Несколько раз Савинков тщетно ходатайствовал о полном помиловании, 7 мая 1925 г. написал Дзержинскому письмо: «Если Вы верите мне, освободите меня и дайте работу, все равно какую, пусть самую подчиненную. Может быть, и я пригожусь». Узнав, что его просьба отклонена, заключенный на исходе того же дня покончил с собой.

Место захоронения Б. В. Савинкова неизвестно.

«У меня нет дома и нет семьи. У меня нет утрат, потому что нет достояния. И я ко многому равнодушен. Мне все равно, кто именно ездит к Яру, – пьяный великий князь или пьяный матрос с серьгой: ведь дело не в Яре. Мне все равно, кто именно “обогащается”, то есть ворует, – царский чиновник или “сознательный коммунист”: ведь не единым хлебом жив человек. Мне все равно, чья именно власть владеет страной – Лубянки или Охранного отделения: ведь кто сеет плохо, плохо и жнет… Что изменилось? Изменились только слова» (Б. В. Савинков).

«Обезьяний процесс»

«Обезьяний процесс» уникален в том смысле, что его можно рассматривать со многих сторон. Как развлечение двух тысяч жителей захолустного городка Дейтон, мечтавших прославиться в штате Теннесси и в итоге позабавивших все Штаты. Или как мазохистский акт нескольких истцов, задумавших проиграть суд только для того, чтобы затем подать апелляцию. Или как длившееся еще со времен Г. Галилея противостояние науки и религии, вообще-то говоря несмешиваемых, как масло и вода. На этом процессе естественен был бы вопрос, заданный Дмитрием Карамазовым: «Только как же, спрашиваю, после того человек-то? Без Бога-то и без будущей жизни? Ведь это стало быть теперь все позволено, все можно делать?» (Ф. М. Достоевский). Но обошлись без этого вопроса.

«Обезьяний процесс» стал нарицательным прозвищем судебного процесса 1925 г., на котором школьный учитель был обвинен в незаконном преподавании дарвинизма (теории эволюции).

Предыстория процесса такова.

В первой четверти XX в. в обойму влиятельных политиков США входил лидер Демократической партии, госсекретарь в кабинете В. Вильсона, трижды баллотировавшийся на пост президента У.-Д. Брайан (1860–1925). Видевший в эволюционной теории «движущую силу антиамериканского по своей сути атеистического модернизма», Брайан свой скепсис против дарвинизма распространял и на школьное (государственное) образование. С 1922 г. политик ратовал за внесение изменения в законы штатов, запрещавшего в школьных программах присутствие эволюционизма или допускавшего его лишь в качестве гипотезы.

21 января 1925 г. на призывы Брайана оградить школьников от вредоносного воздействия дарвинизма откликнулся член нижней палаты Законодательного собрания штата Теннесси Д.-В. Батлер (1875–1952). Батлер предложил проект закона, запрещавший во всех государственных школах и университетах штата «преподавание любой теории, которая отрицает содержащееся в Библии учение о божественном творении и вместо этого утверждает, что человек произошел от низших животных». Нарушителю закона грозил штраф от 100 до 500 долл. Закон был подписан 21 марта губернатором О. Пэем, заметившим: «Вряд ли когда он будет применен».

Адвокат К. Дарроу (слева) беседует с прокурором У. Брайаном на «Обезьяньем процессе» в Дейтоне. 1925 г.

Не прошло и 6 недель, как Американский Союз защиты гражданских свобод решил испытать судебную систему штата Теннесси на закон Батлера. В прессе появилось сообщение, что Союз готов предоставить юридическую защиту любому учителю, пострадавшему из-за этого закона.

4 мая в эту организацию обратились несколько дейтонцев, пожелавших инициировать судебный процесс. Сверхзадачей заявителей была реклама города. Да и приезд в Дейтон служителей разных ведомств и толпы ротозеев-туристов сулил местным бизнесменам приличный барыш и крупные инвестиции.

По предварительной договоренности, «на заклание» согласился идти школьный учитель математики, тренер футбольной команды 24-летний Джон Томас Скопс (1900–1970). Скопс один раз, 24 апреля, т. е. после введения закона Батлера, замещал заболевшего учителя биологии по теме дарвинизма, о чем было составлено формальное признание, зарегистрированное констеблем.

25 мая обвинение против Скопса выдвинул его знакомец С. Хикс, местный прокурор, который отлично знал подноготную этого дела. На руках у него было заявление 7 учеников (фактически лжесвидетельство), обвинивших учителя в том, что он обучал их теории эволюции. Чтобы никто не вздумал оспорить это заявление, о нем на процессе забыли – и прокурор, и адвокат, и судья.

После того как на 10 июля был назначен суд, началась рекламная шумиха. Старались обе стороны – и истцы-креационисты, и ответчики-эволюционисты. Как у тех, так и у этих были свои сторонники во всех коридорах власти и СМИ. (Направлений креационизма много, но всех его адептов объединяет вера в то, что Вселенная и жизнь были сотворены Богом, как сказано о том в Библии.)

До процесса никто не предполагал, что суд станет не только американской, но и международной сенсацией. И не потому только, что процесс коснулся академической свободы и независимости школы от церкви, но еще и потому, что вели его звезды политики и правосудия, а информацию давали лучшие журналисты, в т. ч. выдающийся прозаик и сатирик Г.-Л. Менкен. Представитель Севера, писатель по традиции всласть поиздевался над «южанами». Он и запустил выражение «Обезьяний процесс».

В Дейтон съехались звезды политики, правосудия, журналистики, видные служители церкви, люди со всех уголков страны, все центральные газеты и журналы прислали своих корреспондентов. Суд над Скоупсом стал первым мероприятием, с которого велась радиотрансляция в прямом эфире.

По просьбе руководителя Всемирной ассоциации христианских фундаменталистов, баптистского пастора У. Райли прокурором на процессе выступил У. Брайан. Главному обвинителю помогали его сын (федеральный прокурор), генеральный прокурор штата Теннесси и его заместитель.

Группу защитников возглавил блистательный адвокат, антиклерикал К. Дарроу, прославившийся защитой обвиняемых в убийстве. Из сотни убийц лишь один угодил на электрический стул.

Присяжных выбрали по жребию, большей частью фермеров с начальным образованием, регулярно посещавших (кроме одного маловера) церковь.

Председательствовал местный судья Д. Раулстон.

Суд над Скопсом провели фактически без Скопса. Дарроу запретил подзащитному давать показания, поскольку тот, мало смысливший в биологии, мог все переврать. Оправдывать Скопса не было никакого резона. Напротив, его надо было осудить, чтобы потом подать апелляцию и решать вопрос с отменой закона Батлера в инстанции более высокого уровня.

Накануне суда в Дейтоне царила атмосфера карнавала. Улицы украсили плакаты, продавалась баптистская литература, перед зданием суда томились в клетках шимпанзе, – поговаривали, они будут главными свидетелями то ли со стороны эволюции, то ли креационизма.

В присутствие 1000 зрителей в доме суда скрестили шпаги красноречия прокурор и адвокат. Процесс получился острым и смешным. Брайан настаивал, в частности, на том, что реакционный эволюционизм породил еще более реакционные ницшеанство и социальный дарвинизм. Дарроу – на неконституционности закона Батлера, нарушавшего академическую свободу, и на абсурдности буквального прочтения Библии. Из последнего утверждения защитник делал вывод, что эволюционное учение совсем не противоречит Священному Писанию, если и к Библии подойти с умом. Дарроу хотел допросить свидетелей ученых, но судья возразил, и тогда защитник пригласил на их место Брайана. Последовал фейерверк остроумных пассажей, начиная от Адама и Евы. «Брайан… пытался отвечать патриотическими шутками, что американцы произошли даже не от американских обезьян, но от обезьян Старого Света»…

О Скопсе фактически позабыли. Вспомнили, когда нужно было выносить вердикт – 21 июля.

Поскольку даже сам Дарроу просил присяжных признать Скопса виновным, его таковым и признали, не определив, правда, меру наказания (никто не подсказал).

И хотя поединок обвинения и защиты проходил с переменным успехом, все аргументы защиты судья Раулстон признал неуместными, поскольку был нарушен закон штата, и наложил на Скопса штраф 100 долларов.

Дарроу опротестовал приговор в Верховном суде Теннесси. Поскольку по законам штата штрафы более 50 долл имели право налагать только присяжные, Верховный суд штата в 1926 г. аннулировал приговор, чем прервал путь Дарроу к членам Верховного суда США, которых он хотел убедить в антиконституционности закона Батлера.

Скромный герой суда получил от Чикагского университета стипендию для изучения геологии и стал инженером-нефтяником.

Серьезней всех, как оказалось, отнесся к «Обезьяньему процессу» Брайан. От перенапряжения и волнений через 5 дней после суда политик скончался.

P.S. С 1925 г. эволюционисты «бомбили» суды 40 лет, требуя запретить в школах преподавание креационизма. В 1967 г. законодатели Теннесси отменили закон Батлера, который после дела Скопса ни разу не применялся на практике. В 1987 г. Верховный суд США признал преподавание в государственных школах креационизма «неконституционным и нарушающим закон, разделявший церковь и государство».

Соединенные Штаты против романа «Улисс»

Издатели и пишущая братия утверждают, что в художественной литературе и журналистике достичь признания можно лишь выражая свои мысли свободно. Поскольку это нередко противоречит правам и свободам других лиц, свободу слова время от времени пропускают через фильтр судебной системы, ограничивающей безудержность фантазии авторов и алчбы владельцев. Иного способа сблизить взгляды писателя, издателя, читателя и законодателя нет.

Так череда судебных дел XIX–XX вв. над литературными произведениями «непристойного содержания» писателей Э. Золя, П. Бурже, Ги де Мопассана, О. де Бальзака, Г. д'Аннунцио, Л. Н. Толстого и др. разделила (хотя весьма субъективно) понятия приличия и неблагопристойности.

Самые крупные из разбирательств, начавшись во Франции (1857) с судов над романом Г. Флобера «Госпожа Бовари» и поэтическим сборником «Цветы зла» Ш. Бодлера, продолжились в Англии (1895) над О. Уайльдом и его романом «Портрет Дориана Грея» и завершились в США (1920–1921; 1933) судами над романом ирландского писателя Джеймса Джойса «Улисс».

Флобер и Бодлер отделались сравнительно легко, снискав себе судебными процессами признание, Уайльд поплатился за непристойности тюрьмой и остракизмом, Джойс же за крайнее бесстыдство своих персонажей оказался оправданным, а его процесс дал карт-бланш всякому автору, пишущему для развращения людей. Этому есть свое объяснение. В XIX в. общество еще ханжески противилось сползанию в непотребство, но после войн и революций первой четверти XX в. человечество перестало даже лицемерить.

Признанный литературным сообществом гениальным, «Улисс», вобрав в себя множество литературных течений, повлиял на их дальнейшее развитие, сформировал новый взгляд на художественную литературу, в которой дозволялось «всё».

Роман, повествующий об одном дне трех персонажей – дублинского буржуа Леопольда Блума, его жены Молли и учителя Стивена Дедала, – публиковался эпизодами в 23 номерах чикагского журнала «Литл ревью» с 1918 по 1920 г.

Джойс в 1915 г. и извещение о выходе романа «Улисс» в 1921 г.

Публикация вызвала скандал в обществе. Министерство почт сожгло экземпляры трех номеров, мотивируя это непристойностью прозы Джойса. После того как окружному прокурору Манхэттена подала жалобу юная читательница, шокированная беспардонностью описания, секретарь Нью-Йоркского общества по искоренению порока Д. Самнер в сентябре 1920 г. обвинил издателей, феминисток М. Андерсон и Д. Хип, в публикации и рассылке номера журнала с эпизодом «Навсикая», живописующим сцену мастурбации.

Издатели не смогли доказать, что эпизод вырван из контекста, т. к. в номере он был представлен как самостоятельное произведение. Но даже доказав это, Андерсон и Хип навряд ли выиграли бы дело, поскольку основанием для вынесения решения суда в то время служил тест Хиклина (1868), который «позволял запретить любой материал, рассмотрев только небольшую его часть». «Суд мог признать незаконным любой материал, который развращает и разлагает умы тех, кто открыт для подобных безнравственных влияний и в чьи руки такой материал может попасть».

Благодаря этой норме «революционный роман» не смогли отстоять ни искусный адвокат Д. Квинн, провозгласивший детище Джойса «футуристической литературой», ни свидетели – литературные эксперты писатели Д. Поуисс и Ф. Меллер, заявившие, что «Улисс» – «замечательное произведение искусства, никоим образом не способное развратить юную читательницу». Во время выступления защиты судья не удержался от реплики, позднее трансформированной в решение суда: «Да, мне кажется, что это бред больного воображения. Я не пойму, как кому-то вообще взбрело в голову печатать такое!» (Э. де Грация).

Суд закончился в феврале 1921 г. решением арестовать тираж «Навсикаи», запретить дальнейшую публикацию «Улисса», признать Андерсон и Хип виновными в распространении порнографии и приговорить их к штрафу в 100 долл.

Само судебное разбирательство стало для романа и его автора шумной рекламной кампанией. Несмотря на запрет, «Улисс» провозился в Штаты контрабандой. В 1932 г. таможня задержала экземпляр изданного во Франции романа, посланный Джойсом в издательский дом «Рэндом Хаус» для публикации в США. Как стало известно потом, издательство пошло на эту провокацию с целью устроить пробный иск.

По факту конфискации книги учредитель «Рэндом Хаус» Б. Серф в 1933 г. инициировал судебное разбирательство. Тут же встречный иск подали США – «США против книги «Улисс»», аттестовав эту работу, как непристойную, потому подлежащую конфискации и уничтожению. Иск, касавшийся свободы слова, рассматривался в Федеральном окружном суде США южного района округа Нью-Йорк.

Сторона обвинения упрекала «Улисс» в частом использовании «ругательств, что совершенно неприемлемо в благовоспитанном обществе», в богохульстве и неуважении к католической церкви, в наличии возмутительных сцен и смаковании всевозможных грубостей и пошлостей.

Адвокат «Рэндом Хаус» М. Эрнст, всячески ретушируя очевидные неприличия, утверждал, что «книга не непристойна и охраняется Первой поправкой к Конституции США, которая защищает свободу слова». Сверхзадача защитника, с которой он блестяще справился, состояла в том, чтобы убедить суд, что роман Джойса – уже литературная классика, априори «пристойная». Подтвердил это Эрнст собственным панегириком гению ирландца и его «потоку сознания», а также хвалебными отзывами ведущих писателей и критиков мира.

В ходе процесса окружной судья Д. М. Вулси сформулировал новую правовую норму, которой было суждено заменить тест Хиклина. Судья заявил, что у него и еще 2 экспертов книга не вызвала сексуального возбуждения, более того, «в некоторых случаях она более близка к рвотному, чем к афродизиаку». Вулси проявил не только дар крючкотворца, но и литературного критика, когда заметил, что изображение грубых сокровенных мыслей лишь обогащает образ и делает его не вымышленным, а подлинным. Признав «удивительный успех» Джойса-стилиста, судья постановил 6 декабря 1933 г., что книга не порнографическая и поэтому не непристойна. В итоге, это решение принесло Вулси не меньшую мировую славу, чем «Улисс» Джойсу.

Второй окружной апелляционный суд подтвердил (двумя голосами из трех судей) вердикт – отчасти затем, чтобы покончить с грандиозной шумихой, раздутой вокруг романа и не раздувать новую – о фанатичности цензуры.

Федеральный прокурор М. Конбой подал апелляцию на решение Вулси, которая была отклонена, а решение Федерального суда оставлено в силе.

Суды над «Улиссом» привели к тому, что заключения о пристойности литературных вещей в дальнейшем стали выноситься после рассмотрения работ целиком, а не их отрывков; в их влиянии на среднего человека, а не на впечатлительного и с точки зрения стандартов современного общества.

Эти принципы вошли в практику Верховного суда США, для которого правовой нормой стала способность произведения литературы и искусства вызывать или не вызывать похотливые чувства в «нормально чувствующем человеке». Один вопрос остался без ответа – относят ли себя судьи к «средним» людям при вынесении решения?

Данный прецедент положил начало серии процессов, окончательно дискредитировавших тест Хиклина к 1970-м гг. Новым стандартом для определения «непристойности» в делах о запрещении различных материалов без нарушения первой поправки к Конституции стал в 1973 г. т. н. тест Миллера.

Суд над Артуро Рейсом и его сообщниками

В 1918–1925 гг. Португалия являла собой жалкое зрелище: гиперинфляция (200 % в год), безработица, правительственная чехарда (за 7 лет сменилось 3 президента и 26 кабинетов министров), социальные конфликты; огромные колонии (Ангола, Мозамбик и др.), до которых у метрополии не доходили руки и где положение было еще ужаснее.

Артуро Виргилио Альвеш Рейс

Ситуацию усугубила афера Артуро Виргилио Альвеша Рейса сотоварищи. Этот лиссабонец задумал на деньги Банка Португалии (БП, Центробанк) учредить в Анголе свой банк, скупить контрольный пакет акций самого БП и получить контроль над финансами государства.

Для всякого здравомыслящего человека этот замысел выглядел дичью, но соучастники безоговорочно поверили своему 28-летнему идеологу. Как не поверить мачо, который не боялся и черта, кулаком сбивал с ног лошадей, а в уме мгновенно перемножал семизначные числа. Сын гробовщика, Артуро обскакал отца и едва не уложил в гроб Португалию и Анголу.

Подельников Рейс выбрал себе под стать – «мировых» жуликов: двух жителей Гааги – Карела Маранга и Жозе душ Сантуша Бандейру – и берлинца Адольфа Густава Хенниса. У каждого из них была своя роль в квартете.

Маранг, обладая хорошими дипломатическими и ораторскими способностями и владея шестью языками, отвечал за связь с банкирами разных стран.

Хеннис виртуозно подделывал любые документы и подписи на них.

Бандейру, ничем особо не блиставший, приходился сводным братом португальскому генконсулу в Гааге А.-К. душ Сантушу, что было важнее иных талантов.

Маломощность типографии португальского Монетного двора, из-за чего Центробанк размещал крупные заказы в Англии, Германии и Франции, пришлась проходимцам на руку.

К афере Рейс подготовился заблаговременно. В его распоряжении оказались все нужные формы и бланки документов, образцы печатей и подписей министров, банкиров, нотариусов. Сфабриковав и нотариально заверив фальшивые договоры и контракты между правительством Португалии, колониальным управлением Анголы, Центробанком, Рейс от имени правительства Анголы через некую голландскую фирму сделал запрос на получение кредита в 1 млн ф. ст.

Получив долгосрочное обязательство в предоставлении такового, аферист опять же от имени ангольского правительства получил разрешение БП произвести массовую эмиссию ангольской валюты на сумму, эквивалентную 1 млн ф. ст. Два заказа на печатание 200 и 380 тыс. настоящих ассигнаций достоинством 500 эскудо, о которых Центробанк, естественно, ничего не знал, Артуро разместил в лондонской типографии «Вотерлоу и сыновья», которая уже печатала такие банкноты в 1921 г. и в ее сейфах на ответственном хранении находились типографские пластины.

В Анголе Рейс и Бандейру с компаньоном А. Сильвой учредили в 1925 г. «Банк Анголы и метрополии» (БА), куда стали пересылать в чемоданах отпечатанные банкноты. За типографские услуги рассчитывались напечатанными ассигнациями.

Пока Рейс и Сильва крутились в верхах и занимались пиаром, Бандейру из Лондона на все деньги тайно скупал голосующие акции БП. Маранг и Хеннис, не вошедшие в состав директоров, собирали сведения о финансовом рынке и привлекали новые фирмы к размещению их средств в БА.

К ноябрю 1925 г. новенькие купюры в 500 эскудо заполонили страну, вызвав переполох у акционеров и администрации Центробанка. Расследованием занялась группа полицейских совместно с инспектором БП де Кампос-э-Са и экспертом по фальшивым деньгам Педросо. Возглавил группу старший судья по уголовным делам Дирейто.

Проверка, установившая подлинность купюр, напряжения не сняла, т. к. БП уже 3 года не выпускал таких банкнот. Получив донесения о все возраставшем числе новых банкнот, полиция вышла на БА и 4 декабря изъяла из его хранилища 4000 купюр. Сверив их номера с номерами банкнот из хранилища Центробанка (была налажена телефонная связь), сыщики обнаружили 4 пары подлинных ассигнаций с одинаковыми номерами.

Дирейто 6 декабря выписал ордера на арест учредителей и директоров БА. В тот же день задержали Рейса, затем Бандейру; Хеннис успел скрыться в Германии.

Дело вызвало мировой резонанс, т. к. 9 декабря во всех крупнейших европейских газетах появилась «весть о новом этапе большевистского всемирного заговора – экономическом подрыве стран свободного мира». Однако эта версия рассыпалась в тот же день.

Допросы Рейса выявили, что он контролирует 31 тыс. из 90 тыс. акций Центробанка (т. е. 69 % контрольного пакета), принадлежавших разным физическим и юридическим лицам, от которых подсудимый имел доверенности «на проведение операций с их счетов и управление находящимися там активами».

От сотрудничества со следствием Рейс отказался, но заявил, что всю аферу придумал и осуществил он один, а все прочие были лишь «слепыми исполнителями его воли».

Маранга арестовали в январе 1926 г. в Гааге, где он и предстал перед судом 26 ноября. БП представлял адвокат С. Бивен. Свидетелями выступили президент БП, верховный комиссар по делам Анголы и директор лондонской типографии сэр Вильям А. Вотерлоу.

Прикинувшись невинной овечкой, которую ввели в заблуждение, Карел все валил на Рейса и Бандейру. И хотя Маранг разозлил судей своим крохоборством (он не оплатил даже стоимость пересылки валюты – по 18 пенсов с чемодана), за отсутствием улик преступник получил всего 11 месяцев тюрьмы. Поскольку он уже отсидел этот срок, то был выпущен на свободу. Мошенник тут же уехал в Бельгию, где вскоре получил гражданство.

К обжалованному адвокатами Центробанка приговору суда второй инстанции – два года тюрьмы Маранг отнесся снисходительно. Т. к. он из Брюсселя выезжать не собирался, адвокаты подали иск в голландский суд против Рейса, братьев Бандейру, Хенниса и Маранга на возмещение ущерба в 10 млн ф. ст., понесенного вследствие незаконной эмиссии. Суд в Гааге в исках ко всем, кроме Маранга, отказал «по причине их неподсудности голландским законам. Что касается последнего, то и в отношении него иск был отклонен, но уже по той причине, что один человек не может полностью отвечать за деяния, совершенные в составе группы».

В 1926 г. был ликвидирован БА; вырученная от реализации активов сумма в 500 тыс. ф. ст. ушла в доход БП.

Следствие по делу, оценить реальные масштабы махинаций которого помог Бандейру, продолжалось 4 года.

С 6 мая по 19 июня 1930 г. в помещении военного суда Португалии специальная судебная коллегия из 7 судей, возглавляемая верховным судьей д-ром Симао Жозе, рассмотрела дело «черных банкиров». Интересы 9 обвиняемых защищали 15 адвокатов. Гособвинителем выступал д-р Ж. да Соуса. Ему помогали два обвинителя от БП. Суд заслушал 85 свидетелей.

Соус обвинил мошенников в нарушении 37 португальских и 6 общеевропейских законов.

Защищаясь от обвинений, Рейс нападал – на протяжение 5 часов. Подсудимый потребовал, чтобы его освободили на том основании, что БП не был внесен в банковый кадастр страны, т. е. Центробанка, как субъекта права, для суда не существовало, и инкриминировать причинение ущерба несуществующей организации было абсурдно! Когда правление БП срочно включило банк в национальный кадастр, Рейс по-прежнему настаивал на своем освобождения, т. к. этот акт не имел обратной силы.

Обвинение в «подделке денег» Рейс также опроверг, т. к. они действительно не были поддельными. Суд вынужден был изменить статью обвинения на «несанкционированную эмиссию ценных бумаг». Вообще, при рассмотрении этого дела, невольно приходит в голову мысль, что Рейс в какой-то момент начал откровенно потешаться, если не сказать – глумиться, над прихотливой логикой национального судопроизводства.

Рейс заявил, что его действия не имели целью личную наживу, а были направлены на оживление экономики Португалии и Анголы. Из участников он назвал только Маранга и Хенниса, недоступных для суда. Но и они, по словам Артуро, были всего лишь «невинными жертвами его махинаций» (Г. Вермуш).

«Не хватало статей уголовного кодекса Португалии, чтобы квалифицировать весь букет совершенных преступлений» (И. А. Муромов). Специально для суда была переписана статья УК Португалии о наказании за подделку денег; с 3 лет срок наказания по ней увеличили до 25 лет. Переделывать законодательство под процесс – как это современно!

Признав аферистов виновными по 9 пунктам обвинительного заключения, суд приговорил Рейса, Бандейру и Хенниса к 8 годам заключения в каторжной тюрьме и 12 годам ссылки в колонии. Остальных обвиняемых приговорили к меньшим срокам; среди них брата Бандейру, генконсула душ Сантуша и посла Венесуэлы в Португалии графа С. Планес-Сауреса, в доме которого нашли связки банкнот. Конфискованное имущество преступников, ценные бумаги и пр. обратили в доход государства.

В тени осталось много высокопоставленных лиц целого ряда стран. Правосудие отыгралось на тех, на ком ему разрешили отыграться.

В 1931 г. состоялся суд в Лондоне над Вотерлоу, лорд-мэром Лондона. Адвокаты подсудимого настаивали на том, что в действиях фирмы сэра Вильяма уголовно наказуемых действий нет. Тем не менее одна из палат Верховного суда Англии и Уэльса 12 января приговорила «Вотерлоу и сыновей» к уплате 570 тыс. ф. ст. Последовали апелляции по делу, во время которых Вотерлоу умер, а фирме присудили выплатить штраф и судебные издержки на сумму 1 млн ф. ст.

Католик Артуро вышел из лиссабонской тюрьмы 7 мая 1945 г. протестантом. Примкнув к протестантской общине, 10 лет занимался проповедями. Умер 8 июля 1955 г. от инфаркта. «Его похоронили на кладбище для бедняков и самоубийц на деньги соседей, которые сложились на его похороны по два эскудо» (С. Виряскин).

Бандейру скончался 29 марта 1960 г. в больнице для бедных.

Хеннис умер в 1936 г. в берлинском госпитале от остановки сердца.

Маранг жил до старости припеваючи и скончался 13 февраля 1960 г. в своей шикарной квартире в Каннах.

P. S. Западное правосудие, задним числом принимая законы для осуждения конкретных подсудимых, со спокойной душой шло на прямое нарушение конституции и судебной практики. Такие процедуры по сей день не осуждены мировым сообществом. В свете этого странным представляются попреки СССР с экранов современного ТВ в том, что Н. С. Хрущев постфактум также изменил советское законодательство для осуждения и расстрела отечественных валютчиков.

Процессы по делам двух партий

Конец 1920-х – начало 1930-х гг. в нашей стране характеризовались острейшей идейно-политической борьбой внутри партийно-советского руководства – между двумя политическими блоками Л. Д. Троцкого и И. В. Сталина.

Платформа Сталина зиждилась на создании системы централизованного контроля и управления в экономике, в проведении индустриализации, устранении «буржуазных специалистов», мешавших модернизации страны, и интеллигенции, поддерживавшей троцкистов. Наиболее активные противники Сталина объявлялись членами какой-либо мифической партии или организации, на открытых судебных процессах («Шахтинское дело» 1928 г. и др.) обвинялись в саботаже и вредительстве и подвергались репрессиям. Понятно, что все эти дела были шиты белыми нитками.

Публикация стенограммы и зарисовки с процесса по делу Промпартии

В число жертв попадали и явные сторонники Троцкого, и сочувствующие, и случайные люди по принципу: паны дерутся – у холопьев чубы трещат.

Надо сказать, что не все дела той поры высасывались из пальца, т. к. даже на низовом уровне было сопротивление властям на местах – забастовки на шахтах, «луддиты» на заводах. «Разрушители» ломали станки только затем, чтобы передовики производства не могли перевыполнить план и снизить тем самым расценки за труд. Поскольку рабочих трогать было неосмотрительно, за это «вредительство» спрашивали с инженеров и руководства предприятий.

Наиболее известными процессами той поры стали два сфабрикованных дела «Контрреволюционной организации союза инженерных организаций (Промышленной партии)» (Промпартии) и «Трудовой крестьянской партии» (ТКП) (партия с таким названием была создана эсерами в Праге в 1921 г., но ни один из арестованных по делу ТКП не имел к ней никакого отношения).

«Родителем» обоих дел стал начальник Секретного отдела ОГПУ СССР Я. С. Агранов (Соренсон), обретший опыт в фальсификациях подобного рода еще при расследовании Кронштадтского мятежа, восстания Антонова на Тамбовщине и дела Таганцева в 1920–1921 гг.

Стараниями Агранова были обескровлены два научных направления и репрессирована большая группа научно-технических и советских работников, в т. ч. два ученых мирового уровня – Николай Дмитриевич Кондратьев (1892–1938) и Александр Васильевич Чаянов (1888–1937). Чаянов к тому же еще являлся писателем.

Агранов, на совести которого было много жертв, пожал то, что посеял, – был расстрелян в 1938 г. В начале 2013 г. Главная военная прокуратура реабилитировала чекиста, но Верховный суд России это постановление через 7 месяцев отменил.

На основании разработок Агранова ОГПУ произвел в июле 1930 г. аресты трех групп специалистов: теплотехников (Л. К. Рамзина, Н. Ф. Чарновского, В. А. Ларичева и др.), аграрников (Н. Д. Кондратьева, А. В. Чаянова и др.), экономистов, плановиков и статистиков (В. А. Базарова, В. Г. Громана и др.). Арестованных определили, соответственно, в Промпартию, ТКП и Союзное бюро ЦК РСДРП (меньшевиков).

О деле Промпартии общественность узнала в ноябре из сообщения в газете «Известия». Контрреволюционную организацию обвинили в «подготовке вооруженного вмешательства и вооруженного свержения Советской власти».

Агранов «уговорил» директора Теплотехнического института, члена Госплана и ВСХН профессора Л. К. Рамзина стать главой Промпартии, членами которой числились уже осужденные по предшествующим делам инженеры П. И. Пальчинский, Л. Г. Рабинович и др. По показаниям профессора, ставшим «основным аргументом следствия против него и других обвиняемых», в состав партии были включены его коллеги, а также известный историк Е. В. Тарле (вскоре освобожденный из-под стражи).

Председателем открытого политического суда выступил представитель специального присутствия Верховного суда А. Я. Вышинский, обвинителем – прокурор РСФСР Н. В. Крыленко.

25 ноября Рамзина и Кº обвинили в создании антисоветской подпольной организации, во вредительстве и контрреволюционной деятельности, связях с эмигрантским центром в Париже и французским премьером Пуанкаре. Прокурор инкриминировал руководству Промпартии подготовку иностранной интервенции в СССР и свержение советской власти, а также создание эмигрантского правительства.

Верховный суд СССР 7 декабря приговорил к расстрелу пятерых обвиняемых – Л. К. Рамзина, В. А. Ларичева, Н. Ф. Чарновского, И. А. Калинникова и А. А. Федотова, а троих – С. В. Куприянова, В. И. Очкина и К. В. Сытнина – к 10 годам лишения свободы. Президиум ЦИК СССР по ходатайству осужденных заменил расстрел 10-летним тюремным заключением и снизил срок наказания другим осужденным. В 1936 г. некоторые осужденные, в т. ч. и Рамзин, были помилованы. В 1943 г. Рамзин за изобретение прямоточного котла получил Сталинскую премию I степени.

В рамках дела Промпартии были расследованы еще более 20 «вредительских» дел в различных отраслях промышленности, на транспорте, в ВСНХ и Госплане.

На суде над Промпартией прозвучали обвинения в адрес арестованных по делу ТКП Н. Д. Кондратьева, А. В. Чаянова, Н. П. Макарова, Л. Н. Литошенко, Л. Б. Кафенгауза и др.

То же самое произошло и во время суда под председательством члена Оргбюро ЦК Н. М. Шверника над «Союзным бюро…» 1–9 марта 1931 г. Прокурор РСФСР Н. В. Крыленко обвинил «кулацко-эсеровскую группу Кондратьева – Чаянова» в подготовке кулацких восстаний.

Однако открытого суда над членами ТКП не состоялось, т. к. их не удалось «подготовить» к публичной порке. Кондратьев категорически отверг все обвинения в «подготовке интервенции»; Чаянов, хоть и занялся после жесточайшего психологического прессинга самооговором, также был непредсказуем и запросто мог сорвать суд. К тому же в защиту русских ученых на Западе выступили знаменитые ученые и писатели – А. Эйнштейн, М. Планк, Г. Манн и др.

Все подсудимые были признаны виновными в том, что входили в состав нелегальной ТКП, ставившей своей целью свержение советской власти и создание буржуазно-демократической республики. Им также вменялось в вину проведение вредительства в различных отраслях сельского хозяйства, связь с руководителями контрреволюционных организаций, вербовка в контрреволюционную организацию специалистов сельского хозяйства, а также преступная связь с иностранными гражданами.

21 сентября 1931 г. глава ОГПУ В. Р. Менжинский утвердил обвинительное заключение по делу ТКП.

26 января 1932 г. коллегия ОГПУ вынесла постановление: заключить Кондратьева в концлагерь сроком на 8 лет; Чаянова – на 5; Н. П. Макарова, Л. Н. Юровского, А. Г. Дояренко, А. А. Рыбникова, Л. Н. Литошенко, Л. Б. Кафенгауза и др. – от 3 до 5.

В рамках расследования дела ТКП по всей стране арестовали 1296 человек.

Дело ТКП не было закрыто, по нему то и дело привлекались новые фигуранты и повторно арестовывались уже «помеченные» – в 1934, 1937, 1938, 1941 гг. Чаянов и Тейтель – в 1937-м; Рыбников, Кондратьев, Юровский – в 1938-м; Вавилов, ходатайствовавший за арестованных в 1932 г., – в 1941-м…

Чаянова расстреляли в 1937 г. Кондратьева – в 1938-м.

Дело ТКП в 1987 г. было пересмотрено, проходящие по нему лица реабилитированы.

В 1930—1950-е гг. на Западе нашли применение работы Кондратьева о циклах развития экономики и культуры. Начиная с 1970-х гг. эти идеи стали раскручивать и в СССР.

После крушения колониальной системы в странах третьего мира в 1960-е гг. небывало вырос спрос на чаяновские идеи сельхозкооперации и особые альтернативные пути экономического развития.

«Дело сына Линдберга»

В этом процессе пострадавшей стороной выступил американский летчик, впервые в одиночку перелетевший на одномоторном моноплане в 1927 г. Атлантику по маршруту Нью-Йорк – Париж, – капитан Чарльз Огастес Линдберг (1902–1974).

Перелет принес Линдбергу мировую славу, какую имел в XX в., пожалуй, еще только Юрий Гагарин. В Штатах пилота называли «гордостью Америки». Удостоенный журналом «Тайм» звания «Человек года», Линдберг, награжденный орденами 50 государств, открыл список звезд мировой политики, науки, искусства, в который позднее вошли Ф. Рузвельт, У. Черчилль, И. Сталин, А. Эйнштейн и т. д.

Надо ли говорить, какой общественный резонанс и внимание СМИ вызвал судебный процесс по делу о похищении 20-месячного сына авиатора – Чарльза Линдберга-младшего?

По мнению судэксперта Д. Роуланда, «во всех странах найдется немного уголовных преступлений, которые бы так встревожили общественность. В Великобритании таким было дело Джека Потрошителя, в России – дело Андрея Чикатило. Если бы в США провели опрос, какое преступление можно назвать самым гнусным, то, несомненно, им бы оказалось “Дело сына Линдберга”, как назвала его пресса».

Газетное сообщение о казни Рихарда Гауптмана. 1936 г.

Дело стало основанием для принятия Конгрессом США «Закона Линдберга», по которому киднеппинг (похищение детей с целью выкупа) перешел в разряд федеральных преступлений.

О процессе написана масса статей (А. И. Ракитин и др.), в которых можно найти самые различные трактовки случившегося. По сей день неясно, настигла кара киднепера или пострадал невинный человек.

Младенец был похищен из дома Линдбергов 1 марта 1932 г. неизвестным, проникшим в детскую комнату (на втором этаже) по самодельной лестнице, брошенной им затем невдалеке от места преступления.

Дознание определило, что похититель уронил ребенка на землю, возможно, причинив ему этим смертельную рану. В детской отец малыша нашел письмо с требованием выкупа в 50 тыс. долл. Позднее преступники подняли сумму до 70 тыс.

Следствием занялась полиция штата во главе с Н. Шварцкопфом. 3 марта по указанию президента к расследованию подключился и шеф ФБР Э. Гувер.

Вопреки здравому смыслу, ФБР и полиция, а следом кинокомпании и газетчики из расследования устроили шоу, чем привлекли внимание проходимцев всех мастей, от шантажистов до мафии (вплоть до Аль Капоне), усердно навязывавшим родителям свои услуги по поиску ребенка. Семейная чета сама немало посодействовала шумихе, дав объявления в газеты крупных городов страны и прибегнув к помощи частных агентов.

Свою помощь Чарльзу предложил 71-летний пенсионер Дж. Кондон, сумевший связаться с похитителями. Через него Линдберг втайне от полиции заплатил выкуп. В момент передачи денег летчик сидел в машине и слышал голос преступника, окликнувшего Кондона. Все номера банкнот ходивших тогда т. н. «золотых сертификатов» (векселей) Чарльз заблаговременно переписал и передал полиции. Та разослала 250 тыс. экз. списка по банкам и кассам страны.

Но малыша так и не вернули. 12 мая его труп случайно обнаружил в лесу водитель грузовика. У ребенка была пробита голова.

Несмотря на то что были затронуты амбиции многих влиятельных лиц (включая министра юстиции штата Нью-Джерси Д. Виленца), из-за непрофессионализма полицейских, толком не обследовавших даже место преступления и не нашедших ни одной улики для установления личности убийцы, поиски преступников затянулись на 2 года.

Адвокат семьи предлагал Шварцкопфу пригласить нью-йоркских полицейских – асов расследования, но тот отказался. Местным же полицейским «для поддержания собственной репутации… было просто необходимо продемонстрировать некий зримый результат своей работы».

15 сентября 1934 г. в Нью-Йорке задержали немецкого эмигранта, по профессии плотника, промышлявшего перепродажей акций, Бруно (Рихарда) Гауптмана (1899–1936), который рассчитался на бензоколонке отмеченной купюрой.

При обыске у него обнаружили еще несколько зафиксированных Линдбергом банкнот, 14 тыс. долл. – по мнению следствия, добытых незаконным путем, номер телефона Кондона, записанный на створке шкафа, и чертеж лестницы, похожей на оставленную возле дома. Полиция установила, что Гауптман уже однажды был осужден в 1919 г. в Германии за попытку грабежа, но смог из-под стражи сбежать в Америку.

11 октября 1934 г. задержанному предъявили обвинение в убийстве и в вымогательстве.

Судебный процесс, начавшийся 2 января 1935 г. в Нью-Йорке, затем был перенесен в городок Флемингтон (столицу округа Хантердон штата Нью-Джерси), где он длился до 11 февраля.

Группу обвинителей из 5 человек возглавлял Д. Виленц, которому нужна была «чистая» победа, поскольку он собирался баллотироваться в губернаторы штата. Главным защитником был модный адвокат Э. Рейлли, услуги которого (25 тыс. долл.) в целях рекламы оплатил журнал «Нью-Йорк джорнэл».

Графологическая экспертиза установила идентичность почерка и грамматических ошибок обвиняемого и автора писем. В качестве вещественного доказательства была предъявлена лестница, изготовленная, по мнению эксперта, подсудимым. Несколько свидетелей прямо указали на причастность Гауптмана к похищению ребенка.

Однако обвиняемый ни в чем не признался. Он утверждал (была соответствующая запись в его приходно-расходной книге), что деньги оставил на хранение его должник – некто И.-С. Фиш из Бронкса, поехавший в Германию и там внезапно скончавшийся.

Подсудимый «настаивал на дополнительном, более объективном расследовании», однако он оказался по сути преданным своими адвокатами, пассивно наблюдавшими, как «топят» их подопечного. По мнению специалистов, спасти Линдберга было несложно, поскольку почти все пункты обвинения были высосаны из пальца либо сфабрикованы полицией. Это было видно даже неискушенным зрителям.

Скажем, результаты аутопсии (вскрытие и исследование тела) были настолько противоречивы, что вызвали массу вопросов, оставшихся риторическими, об аутентичности обследования. Не было никаких доказательств (даже фотографий), что труп принадлежал именно сыну Линдберга, поскольку его тут же сожгли в крематории. Т. е. не был доказан даже факт убийства ребенка!

По ходу процесса «лопнуло несколько мифов прокуратуры» – о том, что Гауптман разбогател после получения выкупа, что у него нет алиби на дни, связанные с похищением ребенка, и т. п.

Поставили под сомнение и ряд «опознаний» и показаний свидетелей обвинения, «отрепетированных до суда»; качество выводов экспертов-почерковедов; непринятие к рассмотрению альтернативных версий – о причастности к похищению итальянской мафии, Кондона, домашних и даже самого Линдберга, якобы хотевшего избавиться от умственно неполноценного ребенка.

Существует версия и о том, что Линдберг собирался в 1933 г. баллотироваться в президенты США и представлял реальную угрозу двум главным претендентам на этот пост – действовавшему президенту Г.-К. Гуверу и губернатору штата Нью-Йорк Ф.-Д. Рузвельту. Соперникам Линдберга было на руку хотя бы на время отвлечь от политики знаменитого и непогрешимого соперника.

Альтернативные версии разработал по своей инициативе главный детектив округа Бёрлингтон (шт. Нью-Джерси) Э. Паркер, «ни на минуту не усомнившийся в полной невиновности Гауптмана». Паркер сформулировал 35 вопросов, на которые не ответил суд.

Сыщик доказал, что полиция сфабриковала дело, «пристегнув» к нему Гауптмана. Арестовав без санкции прокурора адвоката П. Венделя, письменно признавшегося в похищении ребенка, Паркер тут же был арестован за превышение полномочий и окончил свои дни в тюрьме. Венделя же из-под стражи освободили.

Виленц предложил «не добиваться вынесения обвиняемому смертного приговора в обмен на признание им своей вины в похищении «ребенка Линдберга», но «Гауптман с негодованием отверг предложение обвинителя». В этой попытке сговора явно проступило полное фиаско обвинения.

Заключительная речь Рейлли «была сумбурна и малопонятна».

Присяжные семью голосами против пяти признали Гауптмана виновным в похищении и преднамеренном убийстве. Судья Т. Тренчард вынес вердикт – казнь на электрическом стуле.

СМИ взорвались обличениями суда, но дело было сделано. Заключенный подал несколько официальных апелляций, рассмотрение которых губернатором Х. Хоффманом отсрочило казнь, которая тем не менее состоялась в тюрьме города Трентон (шт. Нью-Джерси) 3 апреля 1936 г.

Палачом, исполнявшим приговор, оказался Р. Эллиот, казнивший несколькими годами ранее Сакко и Ванцетти.

Вдова Анна Гауптман 60 лет безуспешно билась за пересмотр уголовного дела ее супруга и «во всех интервью… твердила о полной невиновности ее мужа».

Американские историки намерены инициировать пересмотр дела с использованием технологии проверки общности ДНК, выделенной из слюны, оставшейся в клее конвертов писем вымогателей.

Уже после вынесения смертного приговора редакция журнала “Ивнинг джорнэл” обратилась в Гауптману с предложением описать историю похищения “ребенка Линдберга”. Предложенный гонорар был по тем временам колоссален: 90 тыс. долл. Гауптман отказался от предложения, заявив, что ему нечего написать – он не похищал ребенка.

И один в поле воин

Лейпцигский процесс остался в истории мирового правосудия примером величайшей фабрикации уголовного дела и образцом грандиозной победы подсудимого над обвинителем, облеченным государственной властью. Задуманный нацистами как трибунал над международным коммунизмом, процесс превратился мудростью и силой воли болгарского коммуниста Георгия Димитрова (1882–1949) в трибунал над гитлеровским режимом[1].

30 января 1933 г. рейхсканцлером коалиционного правительства Веймарской республики стал А. Гитлер, не имевший подавляющего большинства в рейхстаге (законодательном органе), но рассчитывавший получить его на выборах 5 марта. А пока, несмотря на высший пост, Гитлер был скован в своих действиях, поскольку в правительстве имел лишь двоих соратников – рейхсминистра внутренних дел В. Фрика и министра без портфеля, куратора МВД Пруссии Г. Геринга.

Шумиха вокруг поджога Рейхстага («здания государственного собрания», в котором заседал одноименный законодательный орган), случившегося ночью 27 февраля 1933 г., стала важнейшим этапом на пути Гитлера к фюрерству. За преступлением последовало возбуждение уголовного дела.

Как установило следствие, огонь распространился из 50 очагов возгорания, а в самом здании были заложены несколько центнеров горючих материалов (деготь, зажигательные факелы и пр.). Стали искать поджигателей.

Рейхстаг еще полыхал, когда внутри здания Геринг во главе 20 штурмовиков задержал каменщика Маринуса ван дер Люббе (1909–1934), назвавшегося «членом голландской коммунистической партии» (в действительности он им не был).

На пожар срочно прибыли Гитлер и рейхсляйтер национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП) по вопросам пропаганды Й. Геббельс.

Пожар и задержание ван дер Люббе послужили поводом для руководителей НСДАП обвинить в поджоге здания коммунистов. На следующий день вся пресса пережевывала весть о том, что поджог был сигналом для начала коммунистического переворота, который предотвратил Геринг. Также яростно обсуждалось сообщение о том, что ван дер Люббе «получил выучку в Москве» – впоследствии это было опровергнуто.

Впрочем, еще до шумихи в СМИ, ночью и утром 28 февраля только в Берлине было арестовано 1500 (по стране около 4500) коммунистов и лидеров антифашистских группировок. Взяли под стражу и главу парламентской фракции компартии Германии Эрнста Торглера (1893–1963), покинувшего рейхстаг накануне пожара последним. Что характерно, приказы об аресте с фотографиями были изготовлены и подписаны несколькими днями ранее.

Судебный процесс по делу поджога Рейхстага. Лейпциг, 1933 г.

28 февраля вышел чрезвычайный декрет «О защите народа и государства», отменивший свободу личности, собраний, союзов, слова, печати и ограничивший тайну переписки и неприкосновенность частной собственности.

Раскручивая версию об интернациональном коммунистическом заговоре, власти арестовали 3 марта трех болгар – руководителя Западноевропейского бюро Коммунистического Интернационала Георгия Димитрова, эмиссара Коминтерна в Германии Благоя Попова (1902–1968) и оказавшегося в Берлине проездом члена ЦК БКП и одновременно члена болгарской националистической партии Васила Танева (1897–1941). Всех их обвинили в поджоге Рейхстага на том основании, что в их компании якобы видели ван дер Люббе и Торглера.

Еще до начала процесса в Лондоне был создан Международный комитет защиты жертв нацизма, следственная комиссия которого провела собственное расследование в рамках «Лондонского контрпроцесса». 20 сентября комиссия сообщила, что «Рейхстаг подожгли или сами руководители нацистской партии, или это произошло по их поручению». Была издана «Коричневая книга», повлиявшая на ход Лейпцигского процесса.

Открытый суд над коммунистами из трех стран – Германии, Голландии и Болгарии – в присутствии представителей прессы и радио состоялся 21 сентября – 23 декабря в Лейпциге. Обвинительный акт вручили подсудимым еще 3 августа. Дело насчитывает свыше 50 тыс. стр. следственных и судебных документов.

Председательствовал судья В. Бюнгер, не поддавшийся на давление нацистов. Роль обвинителя взял на себя Геринг.

Корреспондентам советских газет было отказано в аккредитации на процессе, но после демарша Москвы 4 ноября аккредитация была предоставлена.

Подсудимых обвинили в попытке «изменить путем насилия государственное устройство Германии» и в «преднамеренном поджоге здания рейхстага… с намерением использовать его в качестве сигнала для восстания».

Однако «большой коммунистический процесс» стал рассыпаться еще до суда. Судебному следователю имперского суда Фохту то и дело приходилось через бюро печати министерства юстиции опровергать факты, обличающие самих обвинителей в фальсификации дела.

Противоречия росли как грибы. Вот некоторые из них.

Как мог один ван дер Люббе или все пятеро обвиняемых осуществить поджог, если следствие установило, что это могли сделать не менее десяти человек? И поскольку было установлено, что они проникли в рейхстаг по подземному туннелю, как они могли попасть в него, если туннель вел из охраняемого дома председателя рейхстага – Геринга?

Почему еще до того, как потушили пожар, штурмовики в разных районах города, «всюду на перекрестках, в закусочных и пивных разглашали, что коммунисты подожгли рейхстаг»?

На каком основании Гитлер, едва прибыв на пожар, воскликнул: «Это перст Божий. Теперь никто не воспрепятствует нам уничтожить коммунистов железным кулаком»?

Почему Геринг не привлек полицию для охраны здания рейхстага, хотя «позаботился… о том, чтобы в день пожара чиновники рейхстага оставили последний до конца служебного времени»?

К тому же обвинение не назвало ни одного очевидца поджога, а Геринг не представил материалы, которые, по его словам, обличали обвиняемых в заговоре.

Но нелепицы нелепицами, а суд выиграл один человек – Г. Димитров, лишенный адвокатской защиты (от услуг ангажированного служебного защитника д-ра П. Тейхерта подсудимый отказался). Победу одержал арестант, которого пять месяцев держали в наручниках, открыто угрожая физической расправой, часто отказывая в пище. Обвиняемый хорошо подготовился к процессу и не оставил камня на камне от нападок прокурора.

На суде голландец лишь поддакивал, немец отмалчивался, Танев и Попов не знали немецкого языка, Димитров фактически один сражался с обвинением.

«Своими вопросами к свидетелям, уличавшими их во лжи, выступлениями и ответами Димитров вырвал инициативу из рук председателя суда и прокурора и из обвиняемого фактически превратился в обвинителя» (А. Татару).

Когда Геринг стал увиливать от ответов, Димитров бросил ему: «Вы боитесь моих вопросов, господин министр-президент!»

Замысел гитлеровцев, полагавших, что Димитров, сломленный физически и морально, станет их «слепым орудием… для разгрома КПГ, или ему придется расстаться со своей буйной и непокорной головой», провалился. Обвиняемый не дал себя ни оговорить, ни обвинить, ни унизить.

Димитров разбил показания 60 лжесвидетелей. 36 раз его лишали слова, 5 раз выводили из зала суда, прекратили радиотрансляцию.

В своей заключительной речи 16 декабря подсудимый буквально добил обвинение, не оставив судьям ни одного аргумента для вынесения обвинительного вердикта. Проанализировав международную и внутриполитическую обстановку в Германии, Димитров доказал, что поджог Рейхстага был выгоден лишь нацистам, желавшим убрать опасных соперников – КПГ и самим захватить власть (что и случилось в 1934 г.).

Когда прокурор, желая прервать обличительную речь обвиняемого, предложил вынести оправдательный приговор за недостатком улик, Димитров категорически отказался: «Я этим абсолютно неудовлетворен… Это не устранило бы подозрения… Мы… должны быть оправданы не за недостатком улик, а потому, что мы как коммунисты не можем иметь ничего общего с этим антикоммунистическим актом».

Поскольку у Торглера и болгар на момент пожара имелось алиби, единственным виновным признали ван дер Люббе, к тому же утверждавшего, что он действовал в одиночку.

23 декабря суд вынес обвинительный приговор ван дер Люббе и «за отсутствием улик» оправдательный приговор Димитрову, Попову, Таневу и Торглеру. Димитров потребовал однозначной формулировки невиновности ложно обвиненных и наказания фальсификаторов. Этого, понятно, сделано не было.

Фактически вердикт стал оплеухой нацистам, настаивавшим на версии заговора.

После оправдания болгар не выпустили, и лишь вмешательство СССР, предоставившего им свое гражданство, вырвало заключенных из тюрьмы. 27 февраля 1934 г. они оказались в Москве.

Ван дер Люббе был обезглавлен на гильотине Лейпцигской тюрьмы 10 января 1934 г. Казненного посмертно реабилитировали в 2008 г. на основании принятого в 1998 г. закона ФРГ «О несправедливых приговорах нацистских судов».

Торглер был перемещен в концлагерь. Дав обещание не заниматься более политикой, он был в 1935 г. освобожден из заключения.

Г. Димитров в 1945 г. возвратился в Болгарию. В 1946 г. стал председателем Совета министров Болгарии, и в 1948 г. генеральным секретарем ЦК БКП. 2 июля 1949 г. скончался в санатории «Барвиха» (под Москвой).

Жил-был проходимец

Дело Виктора Люстига (1934–1935) – дело всей его жизни. В 1934 г. американская полиция в последний раз задержала и отдала под суд самого знаменитого авантюриста Старого и Нового Света. Но если в предыдущие аресты (а их только в США было 49) преступника отпускали за недостаточностью улик либо при их полноте он все равно ухитрялся извернуться, откупиться или совершить побег, на этот раз Люстиг влип крепко и после суда остаток дней своих провел за решеткой. О самом процессе сохранились скудные сведения, но поскольку он поставил точку в похождениях «короля афер», это дает право назвать его великим.

Виктор, по происхождению чех, а по сути космополит, свободно говоривший на 5 языках, совершил массу махинаций, в каждой из которых проявилась его страсть не столько к наживе, сколько к игре. Неспроста в среде профессиональных картежников Люстига признали лучшим шулером Европы, тем лишив его «работы», т. к. после такой «коронации» садиться с Виктором за игорный стол охотников находилось немного.

Мошенник не унывал – у него в запасе был еще 1001 способ отъема денег. Люстиг безошибочно вычислял денежных алчных жуликов, набивших мошну незаконным путем. Он был уверен, что его жертвы не станут обращаться в полицию. Разносторонне талантливый, Люстиг обладал обаянием, остроумием, безупречными манерами, бесстрашием; использовал 45 псевдонимов и несколько титулов, чаще всего – граф.

Как-то, представившись бароном, Виктор купил, не торгуясь, у ювелира Г. Клейста редкую жемчужину и тут же пообещал взять еще одну такую же по тройной цене, буде она подыскана торговцем. Ювелир с трудом нашел подобную жемчужину в небольшом ломбарде, купил ее за двойную цену, но барон за ней не пришел. Когда ювелир разглядел покупку лучше, то понял, что это его собственный перл и что в ломбарде ему его всучил переодетый «барон».

Люстиг разбирался не только в тонкостях психологии, экономики и права, но и в сложных технологиях (в частности, изготовления денежных банкнот), прекрасно рисовал. Скопированные им картины принимали за оригиналы, а поддельные денежные купюры, равно как и всевозможные документы с печатями и подписями, не могли распознать даже специалисты. Знал он и новинки техники и даже занимался изобретательством. Так, пройдоха смастерил несколько аппаратов якобы для печатания долларов, которые за приличные деньги сбывал любителям легкого обогащения.

Виктор Люстиг

Знаток рынка жулья, Виктор легко втирался в доверие и к рафинированным аристократам, и к расчетливым ростовщикам, и к продажным госчиновникам, и к «конкретным» мафиози. Каждого он мог убедить в выгодности и надежности сделки, причем так, что избранные им жертвы часто сами упрашивали его облапошить их. Так, например, в Штатах Люстиг скупил по дешевке участки земли в пустыне Невада, провел кампанию, в т. ч. в прессе, о том, что в пустыне находится месторождение золота, и затем «с неохотой» продал свои пустые участки слишком настырному торговцу, получившему в качестве бонуса еще и издевательское прозвище «хозяин Невады».

В истории Люстиг остался, как «человек, продавший Эйфелеву башню. Дважды». Дело в том, что башню, сооруженную к Всемирной выставке в 1889 г., должны были демонтировать еще в 1909 г., но у государства не нашлось средств ни на демонтаж, ни на уход за ней, в результате чего ржавевшее детище Эйфеля торчало посреди Парижа, как укор властям.

Эту кучу металлолома (7000 т) и выставил в 1925 г. Люстиг на продажу от имени правительства. Пригласив в отель «Крийон» на Елисейских Полях самых пройдошных торговцев черным металлом, Виктор предъявил им верительную грамоту в том, что он является заместителем министра почты и телеграфа, и раскрыл «тайну» о сносе башни и продаже конструкции на аукционе. Эту новость Виктор попросил хранить в секрете от журналистов, дабы не сорвать акцию. За взятку, которая стала убедительным доказательством принадлежности Люстига чиновничьему классу, авантюрист продал башню наиболее ушлому риэлтору А. Пуассону и благополучно отбыл в Вену с чемоданом денег. Пуассон, который думал этой сделкой стать знаменитым, остался с носом, но не стал подавать на мошенника в суд, т. к. боялся испортить свою деловую репутацию.

Убедившись, что эта история не всплыла, Люстиг через какое-то время вернулся в столицу Франции и еще раз продал символ Парижа. Однако обманутый покупатель заявил в полицию, и аферист вынужден был бежать на трансатлантическом лайнере в Америку. За две недели пути Виктор, представившись филантропом, устроил для пассажиров 1-го класса лотерею, крупные выигрыши которой те должны были получить в американском банке. (Этого банка, разумеется, не было и в помине.)

В Америке Люстиг прославился как Весельчак. Это прозвище он оправдал с лихвой. Как еще можно назвать человека, которого усиленно разыскивала полиция 14 штатов, а он в Атланте контору по изготовлению фальшивых долларов устроил прямо в здании полиции, официально нанял двух полицейских для охраны и расплачивался с ними фальшивыми только что отпечатанными купюрами. Мало этого, Виктор еще продал начальнику полиции по фальшивым документам особняк находившегося в отпуске с семьей миллионера. Попав в тюрьму, мошенник надул префекта, пообещав ему отдать все свои тайники с деньгами в обмен на организацию побега. Для наживки Люстиг указал одно такое местечко – и обрел свободу. Префект же не получил более ничего, а через месяц сам угодил за решетку – в тайнике Виктор прятал брак от изготовления фальшивых долларов.

Граф обожал риск. Однажды он нанес визит к главному мафиозо Чикаго Аль Капоне с просьбой дать ему на дельце кредит. Видимо, два человека с отметинами на лице приглянулись друг другу (у обоих были шрамы), т. к. гангстер выдал просителю 50 тысяч долларов с тем, чтобы тот через 2 месяца вернул 100 тысяч. «Иначе убью», – пообещал бандит. Ровно через 2 месяца Виктор явился к Аль Капоне и со скорбным видом посетовал на судьбу: дельце не выгорело, и он вынужден был продать все свое имущество – Люстиг протянул портфель с 50 тысячами. Растроганный честностью Люстига, Аль Капоне подарил ему «на жизнь» 5 тысяч долларов, ради которых Люстиг и затеял эту комедию.

Погорел же махинатор, как и следовало ожидать, на печатании фальшивых долларов, которые наводнили всю страну. Было выявлено, правда, всего 5 тысяч, но, по оценкам, их было не меньше полумиллиона.

В 1934 г. секретными службами был создан отряд спецназа, призванный отловить фальшивомонетчиков, один из которых, У. Уоттс, засветился еще во времена сухого закона печатанием контрафактных этикеток. Через него вышли на Люстига.

10 мая 1935 г. федеральный агент задержал Виктора после телефонного звонка его ревнивой любовницы. Изъяв у арестованного набор пластин для печатания купюр и 51 тысячу фальшивых долларов, Люстига поместили в Федеральный дом предварительного заключения в Нью-Йорке. За день до суда арестант бежал из тюрьмы, из которой еще никто не убегал, раздобыв 9 простынь и связав из них веревку. Через 27 дней его задержали в Питтсбурге (шт. Пенсильвания), где он пытался сплавить фальшивые доллары.

5 декабря 1935 г. Люстиг предстал перед судом. Главным свидетелем обвинения выступил Уоттс, арестованный перед этим, подробно рассказавший о контрафактной схеме. В середине суда Люстиг прервал разбирательства и признал свою вину. Получив срок 20 лет – 15 за фальшивомонетчество и 5 за побег из тюрьмы, граф был заключен в остров-тюрьму Алькатрас возле Сан-Франциско, где он и умер то ли от опухоли мозга, то ли от пневмонии 9 марта 1947 г. Профессию умершего записали «продавец».

Говорят, Люстига в тюрьме никто не трогал, т. к. у него были общие дела с самим Аль Капоне.

Московские политические процессы 1930-х гг.

Если верить современным исследователям и СМИ, в 1930-х гг. в сталинском СССР было в несколько раз меньше судебных процессов (включая суды «троек»), чем в демократической России начиная с 1991 г. И это притом, что без суда никого не сажали и не преследовали. В самый разгар репрессий в тюрьмах и лагерях сидело в 2–2,5 раза меньше народа, чем в нынешней демократической России. Правда, в те годы расстреляли более 50 тыс. человек.

Осужденных в 1930-х гг. условно можно разделить на 3 большие группы.

1. Те, кто стал жертвой выявленной наукой закономерности «революция пожирает своих детей». В отношении этих людей ни о каком справедливом суде и речи идти не могло. Конкуренты уничтожали конкурентов с единственной целью – стабилизировать свое положение в бурлящем социуме и усмирить этот социум. В таких условиях более слабые политики всегда становятся жертвами неизбежности. Их можно приравнять к жертвам стихийных бедствий и не следует возводить в ранг мучеников. Именно к этой категории относится подавляющее большинство осужденных на московских процессах.

2. Реальные преступники. Таковых было много в силу закономерных исторических тенденций, часть их понесли чрезмерную кару, соответствовавшую историческим условиям.

Подсудимые Второго Московского процесса в ходе судебного заседания

3. Настоящие жертвы – невинно осужденные. В 1930-х гг. большинство из них пострадали по принципу «паны дерутся, у холопов чубы трещат», ибо были утянуты в судебную мясорубку вслед за крупными политическими фигурами. Но многие пострадали и из-за мелких корыстных поползновений бюрократии, из-за жлобских интересов собственного окружения и т. д. Справедливости ради надо признать, что число невинных жертв правосудия переваливает 10-процентную черту даже в самых демократических странах с устоявшимся институтом суда присяжных.

В настоящее время разобраться в виновности или не виновности осужденных в 1930-х гг. не представляется возможным по причине двух политически конъюнктурных кампаний по реабилитации (1960-х гг. и конца 1980-х – 2000-х гг.), сопровождавшихся уничтожением важнейших документов или их фальсификацией. Вникать в эту проблему мы не станем, удовлетворимся ее констатацией.

Рассказать подробно о 3-х главных Московских процессах 1930-х гг. не представляется возможным из-за формата книги. Остановимся на каждом кратко.

Все дела рассматривала Военная коллегия Верховного суда СССР. На процессах председательствовал армвоенюрист В. В. Ульрих. Главным обвинителем выступал прокурор СССР А. Я. Вышинский. Расстрелами руководил комендант НКВД В. М. Блохин. Многие подсудимые на Московских процессах до своего ареста способствовали обвинению в Военной коллегии и осуждению на смерть или длительные сроки заключения невинных людей. Другие сполна пользовались благами высшей касты большевистского режима.

Первый Московский процесс (дело троцкистско-зиновьевского террористического центра). Следствие велось с 5 января по 10 августа 1936 г., суд состоялся с 19 по 24 августа. Обвиняемых было 16, причем 11 из них несут полную ответственность за массовые репрессии мирного населения в 1920-х гг. Обычно интересует национальный состав обвиняемых: 4 русских, 5 советских евреев и 5 евреев-эмигрантов из Германии, 1 армянин и 1 литовец. Практически все ярые троцкисты, но Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев сами по себе были виднейшими кровавыми политическими фигурами.

Подсудимых обвинили в создании подпольной троцкистско-зиновьевской террористической организации с целью убийства вождей партии и захвата государственной власти. Руководил ими из-за границы Л. Б. Троцкий. Такая организация существовала в самом деле, к захвату власти подсудимые действительно стремились, но все остальные обвинения были липовыми. Поскольку к подсудимым применялись пытки, почти все они дали признательные показания. 24 августа их осудили на высшую меру наказания. 25 августа 1936 г. приговоренных расстреляли.

13 июня 1988 г. пленум Верховного суда СССР реабилитировал казненных в связи с прекращением дела за отсутствием в их действиях состава преступления.

Второй Московский процесс (дело параллельного антисоветского троцкистского центра). Следствие велось с августа 1936 г. по 22 января 1937 г. Суд состоялся с 23 по 30 января 1937 г. Обвиняемых было 17, причем лишь некоторые из них тоже несут ответственность за массовые репрессии мирного населения в 1920-х – п.п. 1930-х гг. Преимущественно это были хозяйственники. К ответственности привлекли 5 русских, 9 евреев, 1 немца и 1 чеха. Политические руководители на скамье подсудимых ранее поддерживали Л. Д. Троцкого.

Все обвинялись в связях с опальным политиком, по указке которого они якобы создали в 1933 г. подпольный антисоветский параллельный троцкистский центр. Занимались они диверсионно-вредительской, шпионской и террористической деятельностью на территории СССР. Руководили центром видные большевики-политики – Г. Л. Пятаков, Г. Я. Сокольников, К. Б. Радек, Л. П. Серебряков. Остальные подсудимые были исполнителями. В действительности даже центра такого не было, о преступлениях и говорить не приходится.

Поскольку к подсудимым применялись пытки, все дали признательные показания. 30 января 13 человек приговорили к расстрелу, 3 – к 10 годам, 1 – к 8 годам тюремного заключения. 1 февраля 1937 г. приговор был приведен в исполнение. В 1939 г. в тюрьме были убиты Радек и Сокольников, оставшихся двух расстреляли в сентябре 1941 г.

5-х осужденных Военная коллегия Верховного суда СССР реабилитировала в июне 1963 г. Во вт. пол. 1980-х реабилитировали остальных, а 13 июня 1988 г. пленум Верховного суда СССР прекратил дело за отсутствием преступления.

Третий Московский процесс (процесс правотроцкистского блока). Его еще называют Большим процессом, потому что на скамье подсудимых оказался 21 обвиняемый.

Следствие велось с января 1937 г. по конец февраля 1938 г. Суд состоялся со 2 по 13 марта 1938 г.

Обвиняемые были чрезвычайно разнородные, но часть из них несут прямую, если не главную ответственность за массовые репрессии мирного населения в 1920-х – 1930-х гг. Прежде всех это недавние нарком внутренних дел Г. Г. Ягода, член Политбюро ЦК ВКП(б) Н. И. Бухарин и председатель СНК СССР А. И. Рыков. Были среди них и врачи, обвинявшиеся в отравлении А. М. Горького и его сына, и партийные руководители Узбекистана. Всего к суду привлекли 11 русских, 5 евреев, 2 узбеков, по 1 – белоруса, болгарина и украинца.

Подсудимых обвинили в тайных попытках развалить СССР и вернуть в страну капитализм; в шпионаже в пользу нацистской Германии и в подстрекательстве ее властей к войне против СССР; во вредительстве; в организации убийств С. М. Кирова, В. Р. Менжинского, В. В. Куйбышева и др.; в покушении на В. И. Ленина в 1918 г. и в подготовке покушений на И. В. Сталина и Н. И. Ежова.

Все жертвы под пытками дали признательные показания. Некоторых, вроде Бухарина, обманули обещанием помилования.

Суд приговорил 18 обвиняемых к высшей мере наказания, 3 – к длительным срокам тюремного заключения (осенью 1941 г. они были расстреляны). Казнь состоялась 15 марта 1938 г.

В 1963 г. реабилитировали 4 осужденных. На июньском 1988 г. пленуме Верховного суда СССР дело было прекращено за отсутствием преступления. Всех осужденных, за исключением Ягоды, реабилитировали.

Суд над высшими офицерами РККА

Дело высших офицеров РККА напрямую связано с тремя Московскими процессами, однако оно гораздо более запутанное и неоднозначное. Проблема в том, что с 14 марта 1918 г. по 1924 г. наркомвоенмором РСФСР, а затем и СССР был Л. Б. Троцкий. Высший командный состав он формировал исходя из личной ему преданности и решительности при проведении карательных операций против гражданского населения. В 1930-х гг. во главе РККА стояли преимущественно выдвиженцы Троцкого, давно уже отказавшиеся от хозяина, но все как на подбор амбициозные, самоуверенные, склонные к личной диктатуре.

Плакат «Да здравствует НКВД». 1930-е гг.

Неудивительно, что все они, будучи у руля вооруженных сил, постоянно пребывали под негласным надзором спецслужб. Донесения о недовольстве военных и даже о возможности военного переворота регулярно поступали наверх с 1929 г. Причем современные историки подтверждают это недовольство документально.

По сей причине однозначно утверждать, что никакого заговора в армии к 1937 г. не было, готов только оголтело предвзятый исследователь. Уважающий себя ученый может лишь выдвигать версии и предположения, поскольку точно ничего не известно, но все предпосылки для заговора имелись и косвенные указания на него также в наличии.

Если же говорить с объективных позиций исторической справедливости, то мы имеем ярчайший пример того, как революция пожрала своих детей. В судебном процессе высших руководителей РККА руками Сталина и его ближнего окружения судьба сурово покарала самых жестоких, самых кровожадных преступников против собственного народа. И речь здесь идет не о гибели и страданиях дворян или белогвардейцев в целом – классовая война есть классовая война, и каждая сторона получает в ней по заслугам – но о диких расправах над сторонним гражданским населением, прежде всего над крестьянами, над крестьянскими семьями и целыми родами. Поэтому, когда мы рассуждаем о процессе над военными, в уме прежде всего следует держать десятки и сотни тысяч безоружных стариков, детей и женщин, которых обрекли на тяжкую погибель такие как Тухачевский, Примаков, Гамарник и иже с ними. Заслуги же их или справедливость в отношении них есть ничто перед этими тяжкими преступлениями. Клевета, пытки, унижения и казнь конкретных военных чинов, независимо от доказательств и истинности обвинений против них в условиях, когда во власти были такие же как они, даже еще хуже, следует считать редчайшим примером высшей справедливости на Земле. Уже только за это спасибо товарищу И. В. Сталину!

Но обратимся непосредственно к самому процессу высших офицеров РККА.

Репрессии против военных начались 6 июля 1936 г. арестом командира 8-й мехбригады комдива Д. А. Шмидта. Первым арестантом непосредственно по главному процессу стал взятый под стражу 14 августа 1936 г. комкор В. М. Примаков, заместитель командующего войсками ЛВО (Ленинградского военного округа). 20 августа арестовали военного атташе СССР в Великобритании комкора В. К. Путну.

К отказывавшимся давать показания командирам применили изуверские пытки, и они сразу заговорили, втягивая в следствие все большее число высших военных чинов. Сразу оговоримся, что к гражданскому населению в 1920-х гг. по их же приказам применялись куда более страшные истязания, в том числе и к семьям подозреваемых. Поэтому несчастные испытали на собственной шкуре то, к чему других и гораздо большим числом приговаривали они без суда и следствия, невзирая на пол и возраст.

После оговора в 1937 г. арестовали: 12 мая – начальника военной академии им. М. В. Фрунзе командарма 2-го ранга А. И. Корка; 15 мая – заместителя командующего Московским военным округом Б. М. Фельдмана; 22 мая – командующего Приморским военным округом, Маршала Советского Союза М. Н. Тухачевского и председателя Центрального совета Осоавиахима СССР комкора Р. П. Эйдемана. С этими узниками не церемонились. Корк и Фельдман в первые же дни признали себя участниками армейского заговора под руководством Тухачевского. Уже 26 мая после очной ставки с избитыми Примаковым, Путной и Фельдманом полностью признал себя виновным и стал сотрудничать со следствием Тухачевский.

28 мая был арестован недавний командующий Киевским военным округом командарм 1-го ранга И. Э. Якир. 29 мая взяли командующего Белорусским военным округом командарма 1-го ранга И. П. Уборевича. 31 мая застрелился отстраненный от всех должностей бывший первый заместитель наркома обороны, начальник политического Управления РККА, армейский комиссар 1-го ранга Я. Б. Гамарник.

Вот эти 9 высших военных офицеров СССР, включая самоубийцу Гамарника, и стали фигурантами знаменитого часового процесса. Сталин лично контролировал ход следствия.

Обвинительное Заключение было предъявлено 9 июня 1937 г. Подлежавшие правосудию обвинялись:

– в шпионаже в пользу фашистской Германии (клевета);

– в подготовке террористических актов против членов Политбюро ЦК ВКП (б) (клевета);

– в подготовке к вооруженному захвату власти, аресту руководства ЦК ВКП (б) и советского правительства (неизвестно, но вполне возможно).

Любопытно, что большинство обвиняемых сознались во всех грехах, Тухачевский признал себя виновным только в подготовке к военному перевороту.

Уже 11 июня 1937 г. во второй половине дня состоялось экстренное заседание Специального судебного присутствия Верховного суда СССР под председательством армвоенюриста В. В. Ульриха. Членами трибунала стали маршалы В. К. Блюхер и С. М. Буденный, командармы Я. И. Алкснис, Б. М. Шапошников, И. П. Белов, П. Е. Дыбенко, Н. Д. Каширин и комдив Е. В. Горячев. Защита подсудимых не предусматривалась. Решение присутствия обжалованию не подлежало.

Приговор был короткий, его зачитали в 23.35 того же дня: все подсудимые приговаривались к расстрелу с конфискацией имущества и лишением всех чинов и наград.

В первые часы 12 июня 1937 г. осужденные были расстреляны. Историческое возмездие свершилось.

Поспешность трибунала и казни обычно объясняется тем, что заговор военных действительно существовал и еще долго представлял реальную опасность для советской власти.

31 января 1957 г. Военная коллегия Верховного суда СССР реабилитировала всех осужденных на процессе высших офицеров РККА за отсутствием состава преступления. Главным и единственным аргументом для такого решения стало очевидное применение к жертвам пыток и наличие в деле единственных доказательств – самооговоров осужденных.

Нюрнбергский процесс

К концу Второй мировой войны (1939–1945) одних только военных погибло 27 млн человек из 110 млн воевавших солдат и офицеров 64 стран. Еще больше погибло мирного населения – от бомбежек, голода, непосильного рабского труда на предприятиях Германии, целенаправленного истребления в лагерях – «фабриках смерти» и т. д. Военные расходы и убытки превысили 4 трлн долл. Были уничтожены десятки тысяч городов и деревень. Европа и СССР лежали в руинах. Самые большие людские и материальные потери понесла наша страна. Для всего человечества не было тогда насущнее задачи, чем покончить с нацистской Германией, развязавшей войну, и ее гитлеровской верхушкой. Покончить, чтобы другим нелюдям было не повадно повторить подобное в будущем.

Требование о создании Международного военного трибунала впервые прозвучало в Заявлении Советского правительства от 14 октября 1942 г. «Об ответственности гитлеровских захватчиков и их сообщников за злодеяния, совершаемые ими в оккупированных странах Европы».

1 ноября 1943 г. был подписан Секретный протокол Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Великобритании, 18-м пунктом которого была «Декларация об ответственности гитлеровцев за совершаемые зверства», где, в частности, говорилось: «Эта декларация не затрагивает вопроса о главных преступниках, преступления которых не связаны с определенным географическим местом и которые будут наказаны совместным решением правительств союзников». Тогда же союзники приняли принципиальное решение о безусловной вине немецкой стороны.

Во время Крымской конференции руководителей трех союзных держав – СССР, США и Великобритании (4—11 февраля 1945 г.) И. В. Сталин настоял на международном суде над главными военными преступниками Германии.

На Лондонской конференции (26 июня – 8 августа 1945 г.) СССР, США, Великобритания и Франция совместно разработали Соглашение о создании Международного военного трибунала для суда над нацистскими политиками, военными и идеологами нацизма, отразившее согласованную позицию всех 23 стран – участниц конференции. Устав Трибунала утвердила Генеральная Ассамблея ООН.

Нюрнбергский трибунал. Среди подсудимых – Геринг, Гесс, Кейтель.1946 г.

29 августа был опубликован список главных военных преступников: Г.-В. Геринг, Р. Гесс, И. фон Риббентроп, Р. Лей, В. Кейтель, Э. Кальтенбруннер, А. Розенберг, Г. Франк, В. Фрик, Ю. Штрейхер, В. Функ, Г. Шахт, Г. Крупп фон Болен унд Гальбах, К. Дениц, Э. Редер, Б. фон Ширах, Ф. Заукель, А. Йодль, М. Борман, Ф. фон Папен, А. Зейсс-Инкварт, А. Шпеер, К. фон Нейрат, Г. Фриче.

А. Гитлер, Г. Геббельс и Г. Гиммлер, покончившие к тому времени с собой, в списке не значились.

18 октября обвинительное заключение вручили Международному военному трибуналу и обвиняемым (на немецком языке).

Согласно принятым ранее решениям, каждому обвиняемому предстояло ответить за свои преступления не только индивидуально, но и как члену организации, к которой он принадлежал. В список таких организаций советская сторона включила: правительственный кабинет, руководящий состав национал-социалистской партии (НСДАП), охранные отряды НСДАП (СС), службу безопасности (СД), государственную тайную полицию (гестапо), штурмовые отряды НСДАП (СА), Генштаб и Верховное командование вермахта.

Впервые к уголовной ответственности были привлечены официальные лица, ответственные за планирование, подготовку и развязывание агрессивных войн. Впервые было признано, что положение главы государства, ведомства или армии, а также исполнение распоряжений правительства или преступного приказа не освобождают от уголовной ответственности.

По масштабам и процедуре это был беспрецедентный процесс. Впервые суду предоставлялось право обвинять группы и организации, определять ход процесса, рассмотреть вопрос о военных преступлениях, давать возможность обвиняющей стороне и защите ставить под сомнение компетентность суда конечной инстанции.

Трибунал был сформирован на паритетных началах из представителей четырех великих держав: от СССР – заместитель председателя Верховного суда И. Т. Никитченко, от США – бывший генеральный прокурор Ф. Биддл, от Великобритании – главный судья, лорд Д. Лоуренс, от Франции – профессор уголовного права А.Д. де Вабр.

Главными обвинителями выступили: от СССР – генеральный прокурор УССР Р. А. Руденко, от США – член федерального Верховного суда Р. Джексон, от Великобритании – Х. Шоукросс, от Франции – Ф. де Ментон и Ш. де Риб.

Сценарий процесса разработал Р. Джексон.

Трибунал заседал в «Зале 600» здания суда присяжных в Нюрнберге. Открытые заседания шли на 4-х языках – английском, русском, французском и немецком. Было выдано 60 тысяч пропусков, допущена пресса, велась радиотрансляция. 1-е заседание состоялось 20 ноября 1945 г., 403-е – 1 октября 1946 г.

Процесс начался со вступительных речей главных обвинителей. Обращаясь к судьям, Р. А. Руденко, в частности, заявил: «Приговор должен настичь не только посаженных на скамью подсудимых авторов кровавых фашистских “идей”, главных организаторов преступлений гитлеризма. Ваш приговор должен осудить всю преступную систему германского фашизма, ту сложную, широко разветвленную сеть партийных, правительственных, эсэсовских, военных организаций, которые непосредственно претворяли в жизнь злодейские предначертания главных заговорщиков».

Обвинения были сгруппированы в 3 блока.

Преступления против мира – агрессии против 9 европейских стран, СССР и США, германское сотрудничество с Италией и Японией.

Военные преступления – геноцид гражданского населения (в первую очередь русских, белорусов, украинцев, поляков, цыган, евреев), зверства на оккупированных территориях и в открытом море; вывод граждан оккупированных территорий в рабство (только из СССР было вывезено 4 млн человек); уничтожение военнопленных; бесцельные разрушения городов и деревень; грабеж общественной и частной собственности; опустошения, не оправданные военной необходимостью; германизация оккупированных территорий.

Преступления против человечности – преследования, репрессии и истребление врагов нацизма; заключение в тюрьмы и концлагеря людей без суда, их преследование, унижение, порабощение, пытки, убийства.

Трибунал рассмотрел свыше 5 тысяч книг и статей нацистских лидеров, фотографий и кинохроники, документов германских министерств и ведомств и т. п., допросил 116 свидетелей, принял 300 тыс. письменных показаний.

Ход процесса осложнялся обострившимися в 1946 г. отношениями между СССР и Западом. После Фултонской речи У. Черчилля (5 марта), фактически призвавшего к войне с Советским Союзом, и угроз американского президента Г. Трумэна применить атомное оружие (был подготовлен план «Boiler» – атаки на 22 города СССР) подсудимые воспрянули духом. Но им не удалось «под шумок» уйти от наказания – продемонстрированный суду фильм, снятый фронтовыми кинооператорами Красной армии о концлагерях – Заксенхаузене, Освенциме и Майданеке, – поставил жирную точку в обвинении нацистов.

31 августа 1946 г. прения сторон закончились. 1 октября лорд-судья Лоренс огласил подсудимым меру наказания – «каждому – свое». Согласно приговору, 12 нацистов (Геринг, Заукель, Зейсс-Инкварт, Йодль, Кальтенбруннер, Кейтель, Риббентроп, Розенберг, Франк, Фрик, Штрейхер, Борман) были приговорены к смертной казни через повешение, трое (Гесс, Редер, Функ) – к пожизненному заключению, Шпеер и Ширах – к 20, Нейрат – к 15, Дёниц – к 10 годам лишения свободы.

Лей до начала процесса (25 ноября 1945 г.) повесился в тюрьме. Круппа, признав неизлечимо больным, от суда освободили.

Шахта, Папена и Фриче представители Англии, США и Франции оправдали. Из-за позиции западных держав трибунал не признал также преступными штурмовиков (СА), германское правительство, генштаб и верховное командование вермахта. Несогласный с этими решениями представитель СССР выразил особое мнение.

Подсудимые отреагировали на обвинение по-разному. Шахт, например, заявил: «Я вообще не понимаю, почему мне предъявлено обвинение»; Гесс: «Я ни о чем не сожалею»; Франк: «Я рассматриваю данный процесс как угодный Богу высший суд, призванный разобраться в ужасном периоде правления Гитлера и завершить его».

Прошения о помиловании подали все, кроме Кальтенбруннера, Шпеера и Шираха. 9—10 октября заседание Контрольного совета по Германии ходатайства отклонило.

Смертные казни привели в исполнение ночью 16 октября в спортзале Нюрнбергской тюрьмы американские солдаты – профессиональный палач Д. Вуд и доброволец Д. Малта. При этом присутствовали по пять человек от СССР, США, Англии и Франции (член комиссии, врач, два корреспондента, фотограф).

За 1 час до казни Геринг, которого должны были повесить первым, покончил с собой, раскусив ампулу с ядом. На двух виселицах (третья была резервной) «вешали по одному, но чтобы скорее закончить, очередного нациста вводили в зал тогда, когда предыдущий еще болтался на виселице» (Б. Полевой).

После кремации военных преступников их прах развеяли с самолета.

«Нюрнбергский процесс – первый в истории международный суд, признавший агрессию тягчайшим уголовным преступлением, наказавший как уголовных преступников государственных деятелей, виновных в подготовке, развязывании и ведении агрессивных войн, справедливо и заслуженно покаравший организаторов и исполнителей преступных планов истребления миллионов невинных людей и покорения целых народов. Принципы международного права, содержащиеся в Уставе трибунала и выраженные в приговоре, были подтверждены резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН от 11 декабря 1946 г.» (М. Ю. Рагинский).

Токийский процесс

Российскому читателю о Токийском процессе известно меньше, чем о Нюрнбергском процессе, хотя в истории мирового правосудия эти два суда равновелики.

Разгромом и пленением советскими войсками миллионной Квантунской армии и оккупацией марионеточного государства Маньчжоу-Го (Маньчжурии), подконтрольного Японии, завершилась Вторая мировая война.

2 сентября 1945 г. на борту линкора «Миссури» в Токийском заливе Япония подписала Акт о безоговорочной капитуляции.

Обвиняемые на заседании Токийского трибунала. 1946 г.

В декларации, принятой за месяц до этого на Потсдамской конференции И. В. Сталиным (СССР), Г. Трумэном (США) и У. Черчиллем (Великобритания), непременным условием капитуляции Японии значилось «суровое правосудие в отношении всех военных преступников, включая тех, кто совершал зверства против наших военнопленных».

Московское совещание министров иностранных дел СССР, США и Великобритании (1945) возложило проведение суда на Верховного командующего союзных держав в Японии генерала армии Д. Макартура, получившего прозвище «сёгун» (управляющий Японией). К этому решению присоединился также Китай.

В ходе дипломатических переговоров СССР, США, Британского содружества наций, Китая, Франции, Австралии, Канады, Новой Зеландии, Нидерландов и примкнувших позднее Индии и Филиппин было достигнуто соглашение об учреждении Международного военного трибунала из представителей этих государств.

19 января 1946 г. Д. Макартур издал приказ об организации Международного военного трибунала для Дальнего Востока – МВТДВ и утвердил его устав, разработанный американскими юристами в соответствии с нормами англосаксонской процедуры и вобравший в себя важнейшие положения устава Нюрнбергского трибунала. По месту проведения трибунала процесс получил название Токийский. По спискам, составленным контрразведкой и утвержденным «сёгуном», штаб оккупационных войск произвел аресты подозреваемых.

МВТДВ состоял из 11 судей – по одному от каждой страны: М. Крамер – США; У. Уэбб – Австралия; Д. Мэй – Китай; И. М. Зарянов – СССР и т. д.

Председателем Макартур определил У. Уэбба.

Президент США Г. Трумэн назначил главного обвинителя процесса – генерального прокурора США Дж. Киннана.

Все страны-члены трибунала имели своих обвинителей. От СССР выступил министр юстиции и иностранных дел СССР С. А. Голунский (его сменил А. Н. Васильев).

Решения и постановления трибунала принимались большинством голосов, при равенстве которых голос председателя являлся решающим.

Трибунал приступил к работе 3 мая 1946 г. в здании бывшего военного министерства. Заседания велись только на английском и японском языке. За 2,5 года было проведено 818 открытых судебных заседаний и 131 заседание в судейской комнате.

4 июня началась фаза обвинения, длившаяся 9 месяцев. Несмотря на то, что очень много компрометирующих материалов было уничтожено подсудимыми до ареста, обвинение представило трибуналу в качестве доказательств 2485 документов, 561 письменное свидетельское показание и допросило в суде 109 свидетелей.

Подсудимым предъявили обвинение в заговоре совместно с Германией и Италией с целью «обеспечить господство агрессивных стран над остальным миром и эксплуатацию его этими странами»; в планировании, подготовке, развязывании и ведении агрессивных войн.

Из 55 обвинительных пунктов, разделенных на три категории: А (преступления против мира, применялись только против высшего руководства Японии), В (обвинения в массовых убийствах) и С (обвинения в преступлениях против человечности, применялись к японцам любого ранга), в окончательном виде осталось 10 статей – «заговор против мира», агрессии против Китая, США, Британского содружества, Нидерландов, Франции, СССР на озере Хасан и Халхин-Голе, «издание приказов и предоставление полномочий и разрешений на совершение преступлений против обычаев войны», а также «пренебрежение служебным долгом по предотвращению преступлений против обычаев войны».

К судебной ответственности привлекли лиц, занимавших самые высокие посты в правительстве и командовании вооруженными силами, разработавших в период 1928–1945 гг. политику агрессии и вовлекших Японию в войну. (Дела военных преступников рангом ниже рассматривали другие трибуналы, осудившие свыше 1000 преступников категорий В и С на смертную казнь.)

Было определено (без четкого обоснования) число подсудимых на процессе – 28. Так, например, премьер-министр Японии (1937–1941) Ф. Коноэ покончил с собой за несколько часов до ареста, приняв яд, и вместо него в список попал другой чиновник.

Перед судом предстали четыре премьер-министра Японии разных лет, вице-премьер-министр, восемь военных и морских министров, пять начальников штабов, пять министров иностранных дел и дипломатов, пять иных министров и идеологов японского фашизма.

Наиболее одиозными фигурами среди них были Х. Тодзио – военный министр, премьер-министр (1941–1944); К. Хиранума – премьер-министр (1939), председатель Тайного совета; К. Доихара – генерал, разведчик-полиглот, организатор «инцидентов» в Китае… Впрочем, сюда можно отнести большую часть остальных обвиняемых. По мнению И. М. Зарянова, на скамью подсудимых должны были попасть также представители крупнейших японских монополий (дзайбацу), финансировавших и направлявших агрессоров, однако этому воспрепятствовала американская сторона.

Обвиняемым было за что отвечать не только перед другими народами, но и перед собственным. В результате войны погибло 2,5 млн военнослужащих и 300 тыс. гражданского населения, а 800 тыс. были тяжело ранены и искалечены.

24 февраля 1947 г. началась фаза защиты, длившаяся 10 месяцев. К этому времени резко изменилась международная обстановка, и в атмосфере холодной войны трудно было прийти к общему знаменателю советской и американской сторонам. Все это отразилось на вердикте суда в пользу США, видевших в Японии уже не своего врага, а союзника.

Каждого подсудимого защищали два юриста – японский и американский. 150 японских адвокатов и их помощников возглавляло «трио» – маститый юрист С. Удзава, его заместитель И. Киесэ и теоретик профессор К. Такаянаги.

Американские защитники формально являлись консультантами по тонкостям англосаксонской судебной процедуры, но на деле вершили судебный бал. Хотя надо отдать им должное – защищали они большей частью не за гонорар или страх, а за совесть.

После оглашения обвинительного заключения все подсудимые заявили, что не признают себя виновными. Защита заявила отвод председателю трибунала Уэббу, не принятый судом.

В целом адвокаты заняли агрессивную позицию, затягивая процесс, заявляя, что трибунал неправомочен судить японских лидеров, извращая факты, возражая против доказательств обвинения. Дошло, например, до того, что один из защитников, отрицая агрессивность внешнего курса Японии, всю вину за японскую агрессию против Китая в 1937 г. взвалил на… Китай. Трибунал не склонен был прислушиваться к протестам защиты, отметая их с порога.

В МВТДВ защита передала в качестве доказательств 2316 документов (из них 714 были отвергнуты как недобросовестные) и 214 письменных показаний свидетелей; представила 310 свидетелей, в т. ч. 16 подсудимых.

Выслушав обвинение и защиту, судьи готовили решение в судейской комнате 6,5 месяца.

4—12 ноября 1948 г. МВТДВ огласил 1214-страничный приговор. Доказав агрессивный характер внешней и внутренней политики Японии и факт развязанных ею войн против ряда стран, трибунал признал 25 обвиняемых виновными в преступлениях против мира, обвинив половину из них еще и в негуманном обращении с военнопленными и гражданским населением. К моменту вынесения приговора двое обвиняемых умерли, еще одного признали невменяемым.

Семерых подсудимых приговорили к смертной казни через повешение, остальные были осуждены к различным срокам тюремного заключения. Некоторые из них скончались в тюрьме, остальные были позднее амнистированы.

Приговор над семью смертниками был приведен в исполнение в ночь с 22 на 23 декабря 1948 г. во дворе тюрьмы Сугамо в Токио.

Токийский процесс подвергают критике по многим позициям: он-де имел сугубо политический, а не юридический характер; обвинение и судьи являлись фактически одной командой, призванной покарать преступников; основным был принцип «презумпции виновности»; обвиняемых часто судили за преступления на основе не-юридического принципа ex post facto, или «обратной силы закона»; в основу концепции обвинения было положено понятие «заговора», заимствованное из англо-саксонского права и не получившее к тому времени международного признания; некоторых обвиняемых отправили на виселицу не за их преступления, а по прихоти судей. И т. д. (Подробнее см. у В. Э. Молодякова.)

Конечно же, Токийский процесс можно и нужно критиковать, но в тех условиях, когда еще не стерлась память о зверствах агрессоров, он прошел так, как прошел, и стал фактом мировой истории.

Остается добавить, что одним из главных итогов трибунала помимо осуждения милитаризма и наказания военных преступников было то, что оккупационной администрации удалось устранить лидеров побежденной Японии от реальной власти и наладить контакт с новыми чиновниками.

Судебный процесс по делу Розенбергов

Процесс супругов Этель и Юлиуса Розенбергов (США; 1951–1953) о передаче СССР секретов американской атомной бомбы считается едва ли не самым громким шпионским делом XX в. Громким его сделала шумиха, поднятая американской пропагандой в условиях «холодной войны» с Советским Союзом и общенациональной антикоммунистической истерии.

Юлиус и Этель вовсе не были невинными овечками, как представляет их ряд биографов. Они работали на советскую разведку, но передать ей атомные секреты никак не могли.

Во-первых, Розенбергов никто к ним не допускал, и у четы не было выхода на лиц, владевших тайнами Манхэттенского проекта в атомном центре Лос-Аламоса. Юлиус, инженер-связист, передал советской разведке много ценных материалов, касавшихся разработок в радиоэлектронике, хотя об этом на суде не было сказано ни слова, а Этель и вовсе была домохозяйкой и шпионила разве что как машинистка.

Во-вторых, действительно ценная информация по атомной проблематике поступала нашей разведке в 1940-е гг. из Германии, Англии и США от физиков К. Фукса, Т. Холла, С. Саке, Б. Понтекорво и др.

Беда Розенбергов заключалась в том, что они состояли в коммунистической партии (КП) США. Но забежим вперед – главный судья и прокурор на этом суде тоже были евреями… Как бы там ни было, этого хватило, чтобы объявить Юлиуса и Этель врагами нации, как хватило оснований другому американскому суду в 1921 г. инкриминировать итальянским иммигрантам Н. Сакко и Б. Ванцетти убийство, которого они не совершали – опять же в атмосфере раздутого пропагандой мифического «красного террора».

Но к делу. В 1949 г. СССР произвел испытание первого атомного устройства, лишив Штаты ядерной монополии и возможности диктовать миру свои условия. В США и без того было немало проблем: страну захлестнула антикоммунистическая истерия – «охота на ведьм», объявленная сенатором Д. Р. Маккарти, «красная угроза», нагнавшая на обывателей страх перед шпионажем коммунистов, пугающие масштабы приобрела деятельность Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, в 1950 г. началась война с Кореей…

Супруги Розенберги

Готовое вскипеть общественное мнение США подвигло Вашингтон и ФБР заняться поисками виновных в провале американской политики и в утечке секретной информации.

Задержав связника советской разведки инженера-химика Гарри Голда, ФБР вышло через него на бывшего механика подсобной службы в Лос-Аламосском центре Дэвида Грингласа, брата Этель Розенберг, не имевшего прямого доступа к секретам атомной бомбы. За ним числился шпионский эпизод, связанный со схемой радиодетонатора и пояснительной запиской на 12 страницах.

Помощник прокурора Р. Кон пригрозил Грингласу, если тот не сдаст своих сообщников, то он привлечет к суду и его супругу Руфь. Для спасения себя и жены обвиняемый решил оговорить сестру и зятя, для чего Кон выделил дело Грингласа и Голда в отдельное производство и сфабриковал ложные показания против Розенбергов, с которыми Дэвиду и Гарри предстояло выступить на суде как свидетелям обвинения. Шпионская деятельность коммунистов Розенбергов украсилась яркими бытовыми деталями, схема детонатора сошла за чертеж главного устройства атомной бомбы и т. п.

Арестованному в Нью-Йорке 17 июля 1950 г. Юлиусу Розенбергу инкриминировали шпионаж в пользу иностранного государства. Взяли под стражу также друга Розенберга – инженера-электрика М. Собелла.

Суд над Розенбергом и Собеллом начался 6 марта 1951 г. в зале Окружного федерального суда в Нью-Йорке. Этель арестовали в зале суда после того, как она отказалась отвечать на вопрос прокурора о ее принадлежности к КП. Сославшись на Пятую поправку к Конституции США, гарантировавшую обвиняемым в тяжких преступлениях «право на отказ от дачи показаний, которые могут быть использованы против самих обвиняемых», Этель лишь настроила против себя обвинителей и присяжных. Ей вменили в вину, что она «знала о предложении Юлиуса ее брату и о последовавшей передаче им сведений, но об этом властям не сообщила».

Председателем суда назначили И. Кауфмена. Гособвинителями выступили атторней (генеральный прокурор) И. Сэйпол и его помощник Р. Кон. Защищали обвиняемых Э. Блок и Э. Кунтц.

Еще до заседания суда Кауфмен, нарушив закон, обсудил дело с представителями прокуратуры и заверил правительство в вынесении смертного приговора.

Сэйпол же устроил шоу, пообещав представить «сотни» вещественных доказательств и «более сотни» свидетелей, в т. ч. первых лиц Манхэттенского проекта – физика-ядерщика Р. Оппенгеймера и генерала Л. Гровса.

До сотни свидетелей не дошло, ограничились 23 (по другим сведениям, 45), среди которых забойными стали отрепетированные показания Грингласа, его жены Руфи и Голда. Была одна закавыка – начертанная Грингласом схема детонатора вызвала лишь ухмылку у видных физиков и скептические высказывания, но нашлись два специалиста, подтвердившие, что это главный узел атомной бомбы, т. е. предмет государственной тайны. Большего и не требовалось.

Прокурор не стал приглашать заявленных «звезд» и выступил с яркой заключительной речью, в которой уверил суд, что «заговорщики украли у США самые важные научные секреты, которые когда-либо знало человечество, и передали их Советскому Союзу». Представив чету Розенбергов исчадиями ада, Сейпол обвинил их в том, что они ввергли страну в атомный психоз и войну в Корее, в миллиардные расходы бюджета на гражданскую оборону и вообще «изменили ход мировой истории в ущерб США».

Адвокаты Розенбергов, «близко связанные с КП, продемонстрировали неспособность дать политический отпор обвинению в рамках явно политического показательного суда».

Розенберги не признали себя виновными, хотя это могло спасти их жизнь. Обличительная речь прокурора и упорство обвиняемых подвигли присяжных заседателей вынести 28 марта обвинительный вердикт, не указав, правда, самого главного – формулу обвинения: «обвиняемые украли секреты атомной бомбы США», без которой вообще-то обвинение рассыпается в прах. При этом присяжные не потребовали для преступников и смертной казни.

После недельных раздумий и неоднократных посещений синагоги судья 5 апреля приговорил Юлиуса и Этель к смертной казни на электрическом стуле, а Собелла к 30 годам тюрьмы. Аргументировал свое решение Кауфмен повторением речи прокурора, предрекши в будущем американцам миллионы невинных жертв из-за преступления Розенбергов.

После судебного постановления защитники подали 26 апелляционных жалоб и дополнений к ним в вышестоящие судебные инстанции, добившись 2-летней отсрочки приведения приговора в исполнение.

Поскольку процесс был главной новостью во всем мире, отовсюду поступали прошения миллионов людей о помиловании Розенбергов, в т. ч. от папы Пия XII, Ш. де Голля, А. Эйнштейна, Т. Манна, Ф. Мориака и др. известных политиков и деятелей науки и искусства.

Апелляционный суд Второго округа в феврале 1952 г. принял неблагоприятное для обвиняемых решение. В октябре того же года Верховный суд объявил, что отказывается слушать это дело и оставил приговор суда первой инстанции без изменений.

Прошения о помиловании не стал рассматривать президент Г. Трумэн и отклонил сменивший его в 1952 г. Д. Эйзенхауэр.

Окончательную дату казни назначили на 18 июня 1953 г.

В последний момент адвокат Ф. Фармер опротестовал смертный приговор, поскольку судья вынес его без специального указания на то присяжных, что нарушало закон. Фармера поддержал один из членов Верховного суда США У. Дуглас, приостановивший исполнение приговора.

Председатель Верховного суда США Ф. Унисон 19 июня срочно созвал специальное внеочередное заседание суда, на котором шестью голосами против двух отменил это положение. В тот же день Эйзенхауэр во второй раз отклонил прошение о помиловании.

Вечером 19 июня Розенбергов казнили в нью-йоркской тюрьме «Синг-Синг». До последней минуты они могли сознаться в шпионаже и тем спасти себя от смерти, но они оба отказались от этого.

Нефть и фантазеры

С тех пор как в 1849 г. по просьбе эрцгерцогини Софии Австрийской и ее сына австрийского императора Франца Иосифа русская армия подавила в их стране революцию, венгерские националисты стали злейшими врагами русского народа. В годы Великой Отечественной войны Венгрия, будучи союзником Германии, принимала самое деятельное участие в оккупации советской территории.

Никто из названных народов возмездия от советской армии не получил: по замыслу И. В. Сталина в Европе был создан пограничный кордон из стран-сателлитов, ограждавших СССР от внезапного нападения. Большинство этих стран стали социалистическими после того, как в 1946 г. нам была объявлена т. н. «холодная» война. Произошло это в условиях, когда СССР, понесший в мировой войне тяжелейший всесторонний урон, вынужден был своими силами восстанавливать свою экономику и одновременно готовиться к отражению очередного возможного мирового нашествия. Изоляция эта случилась по причине отказа Сталина войти в Бреттон-Вудскую долларовую систему и отдать страну на произвол США.

В странах-сателлитах изначально были установлены жесткие личные диктатуры руководителей коммунистических партий, образцом для которых послужила диктатура советского вождя. Но вот у власти укрепился чиновно-бюрократический режим Н. С. Хрущева. Контраст нового правителя с его предшественником был столь разителен, что последний видел единственный путь к созданию себе авторитета в компрометации покойного Сталина и в изгнании его приверженцев из руководства как в СССР, так и в странах-сателлитах. Апогеем кампании по очернению Иосифа Виссарионовича стал XX съезд КПСС, «разоблачивший» его культ личности. Состоялся съезд 14–25 февраля 1956 г.

Более всех ликовали по этому поводу спецслужбы государств НАТО. Грех было бы не воспользоваться авантюрой Хрущева. Как раз в 1956 г. обострилась борьба между СССР и странами НАТО за Египет, Суэцкий канал и нефть Красного моря. Разменной картой в этом противостоянии натовцы сделали Венгрию – наиболее слабое звено соцлагеря.

Имре Надь

В стране долгое время были сильны фашистские настроения, а личная диктатура еврея Матьяша Ракоши подорвала доверие людей к Венгерской партии трудящихся (ВПТ). В июле 1953 г. по настоянию Хрущева Ракоши был смещен с поста главы правительства, его место занял коммунист Имре Надь, предположительно участник расстрела Николая II и его семьи в 1918 г., а также многолетний агент НКВД. Благодаря разумной внутренней политике Надю удалось добиться личного авторитета в народе, но в 1955 г. он был смещен со всех постов как правый ревизионист.

В формате этой книги нет возможности описывать подробно венгерские события осенью 1956 г. В конце октября западные спецслужбы спровоцировали на восстание венгерскую студенческую молодежь, прозападную интеллигенцию и тайные фашистские отряды. Началась регулярная поставка в Венгрию оружия и боевых групп. Одновременно США от имени НАТО дали Хрущеву официальные гарантии невмешательства в венгерские дела.

Верное антисталинскому курсу, советское правительство признало справедливость восстания, но указало на опасность вмешательства в события фашистских недобитков. Советские войска были выведены из Будапешта.

24 октября Председателем Совета министров Венгрии вновь стал Имре Надь, задумавший возглавить народное выступление и перевести его на путь восстановления в стране капитализма. Однако возомнившие себя победителями фашисты устроили в стране кровавую резню коммунистам и госчиновникам, чуть ли не ежедневно призывая в страну США и НАТО. Ситуация вышла из-под контроля.

Руководители других соцстран были по-настоящему перепуганы и потребовали от Хрущева принять экстренные меры – возникла реальная угроза крушения всей системы. Но СССР выжидал, хотя 1 ноября венгры объявили о выходе из Варшавского договора.

На самом деле окончательное решение венгерского вопроса случилось 29 октября 1956 г. В тот день Израиль, а следом Великобритания и Франция напали на Египет, и началась вооруженная борьба за Суэцкий канал и ближневосточную нефть. В истории эти события называются Суэцким кризисом. Венгрия сделала свое дело, оттянув на себя внимание советского руководства, чем дала возможность странам НАТО без помех высадить в Египте десант.

3 ноября СССР приступил к осуществлению операции «Вихрь» – подавлению венгерского восстания. На советских танках в страну въехал ее новый правитель – коммунист Янош Кадар. Надь обратился в ООН с призывом защитить его правительство от агрессии. На призыв ответили очередной резолюцией. 4 ноября Надь и его правительство укрылись в посольстве Югославии. К 8 ноября все было кончено.

Низложенные политики долго отсиживались у югославов, пока Броз Тито не велел выдать их Советам под гарантию, что всем им сохранят жизнь. 22 ноября венгры, заверенные личным другом Надя – Ю. В. Андроповым, что получили убежище в Югославии, вышли из посольства и были тут же арестованы. Надя в багажнике легковушки тайно вывезли в Румынию, а оттуда в Москву. После нормализации ситуации его передали венгерским властям.

Казалось, что инцидент исчерпан. Хрущев рекомендовал Кадару «проявить твердость и великодушие» в отношении бывшего правительства Венгрии, т. е. предлагалось судить их как преступников, но никого не казнить. При этом Москва из политических соображений дважды мешала началу процесса. Зеленый свет был дан в конце апреля 1958 г., когда на VII съезде Союза коммунистов Югославии приняли новую программу партии, утвердившую ее независимость от руководства КПСС. Судом над Надем решили образумить Броз Тито.

Янош Кадар был без преувеличения гениальным правителем, но в Наде он видел для себя главную опасность. Закрытый процесс над побежденными начался 15 июня 1958 г. в Будапеште и полностью прошел по указке Кадара. На скамью подсудимых сели Надь и министры его кабинета. Все они были обвинены в контрреволюционном заговоре и государственной измене. Хотя обвинение опиралось преимущественно на самооговор подсудимых, но и отрицать сотрудничество министров с натовскими разведками нельзя.

В тот же день вынесли приговор: четверым – И. Надю, главе его секретариата А. Силади (казнен был еще в апреле), М. Гимешу (журналисту и агенту британской разведки) и П. Малерету (министру обороны) – смерть через повешение. Остальным дали различные сроки заключения (все вышли на свободу по амнистии в начале 1960-х гг.). Протест югославского правительства по поводу осуждения и казни Надя был отклонен правительством Венгрии.

Казнь состоялась 16 июня 1956 г. Каждого осужденного подвешивали за голову на специальном приспособлении, после чего палач резко поворачивал его туловище так, что ломались шейные позвонки.

В 1989 г. Имре Надь был объявлен национальным героем Венгрии. Виновником расправы признан Я. Кадар.

Архитектор Холокоста

После Нюрнбергского процесса (1945–1946) по делу бывших руководителей гитлеровской Германии мировой резонанс вызвал судебный процесс «архитектора Холокоста» Отто Адольфа Эйхмана (1906–1962), проходивший в Иерусалиме (Израиль) в 1961–1962 гг.

Руководитель сектора B4 управления IV (тайная государственная полиция Рейха, гестапо) в РСХА (Главное управление имперской безопасности), оберштурмбаннфюрер (подполковник) СС А. Эйхман в 1939–1941 гг. отвечал за депортацию евреев из присоединенных к Германии Австрии, Богемии и Моравии, охрану их имущества и лишение гражданства. С 1941 г. он переключился на «окончательное решение еврейского вопроса» на оккупированных территориях. Подразумевалось планомерное уничтожение евреев на местах, в гетто и в лагерях смерти.

Находясь в подчинении начальника гестапо Г. Мюллера и начальника РСХА Э. Кальтербруннера, Эйхман исполнял также приказы, исходившие напрямую от рейхсфюрера СС Г. Гиммлера. «По свидетельству многих нацистов, в том числе и сотрудников Эйхмана, он был фанатично предан идее истребления евреев Европы и даже в ряде случаев саботировал приказы Г. Гиммлера, если они могли замедлить процесс уничтожения евреев или спасти отдельных жертв».

По оценкам историков, к концу Второй мировой войны Эйхман «решил вопрос» на две трети – уничтожил, по разным оценкам, от 4 (из отчета Эйхмана Гиммлеру в августе 1944 г.) до 6 млн человек.

Адольф Эйхман во время процесса. 1961 г.

В конце войны Эйхмана арестовали союзники, но не опознали. Эсесовец бежал, пять лет скрывался от разыскивавших его спецслужб, в 1950 г. под именем Рикардо Клемента переехал в Аргентину. С образованием в 1948 г. независимого государства Израиль штурмбаннфюрер был объявлен в этой стране военным преступником (закон 1950 г.) и подлежал израильскому суду.

В 1957–1958 гг. Эйхмана обнаружили в Буэнос-Айресе агенты разведслужб БНД (ФРГ), ЦРУ (США) и Моссад (Израиль). В результате скрупулезно подготовленной директором Моссад И. Харелем операции, 11 мая 1960 г. Эйхман был схвачен на городской улице, 22 мая вывезен на дипломатическом самолете в Израиль, сразу же арестован по постановлению суда и передан полиции Иерусалима. Об этом на заседании Кнессета 23 мая объявил премьер-министр Израиля Д. Бен-Гурион.

Арестанта заключили в тюрьму Джильма (Хайфа), а затем перевели в тюрьму Рамле (20 км от Тель-Авива). Там он пребывал один на этаже, в ножных кандалах, под охраной 25 надзирателей.

Расследованием деятельности Эйхмана занялся специально созданный 106-й отдел полиции из 8 офицеров, возглавил который начальник следственного управления полиции генерал М. Села.

Капитан полиции А. Лесс допрашивал подследственного в течение 275 часов.

Насколько искренне раскаивался Эйхман в прошлых своих преступлениях, уже не установить, но, готовый к сотрудничеству со следствием, он охотно давал показания, т. к. хотел «обрести душевный покой», которого, похоже, у него не было на протяжении последних 15 лет. Забегая наперед, скажем, что и в прошении о помиловании на имя израильского президента Эйхман написал: «Мне омерзительны деяния, совершенные против еврейского народа. Это величайшее преступление, и то, что виновных следует осудить, считаю справедливым». В конце войны обвиняемый придерживался другой точки зрения. Тогда оберштурмбаннфюрер «сказал, что он с улыбкой прыгнет в могилу, так как он с особым удовлетворением сознает, что на его совести около 5 млн человек».

По прошествии 11 месяцев юридический советник правительства Г. Хаузнер подписал заключение из 15 пунктов, обвинявшее Эйхмана в преступлениях против еврейского народа (арест миллионов евреев, отправка их в лагеря смерти, убийства и конфискация собственности и т. д.); в преступлениях против человечества (высылка и уничтожение поляков, цыган, детей из чешской деревни Лидице и др.); в принадлежности к преступным организациям (СС, СД, гестапо).

11 апреля 1961 г. в Иерусалимском окружном суде в присутствии международных СМИ начался процесс Эйхмана. Председателем суда был назначен член Верховного суда М. Ландау, судьями – Б. Халеви и И. Равэ. Группу обвинителей (Я. Бар-Ор, Я. Робинсон, Г. Бах) возглавлял Г. Хаузнер; защитников – немецкий адвокат д-р Р. Серватиус с помощником д-ром Д. Вехтенбрухом (ФРГ).

Подсудимый, во избежание покушений, во время судебных заседаний находился внутри защитного блока из пуленепробиваемого стекла. Эта процедура была не лишней, т. к. во время заседания на адвоката Эйхмана «было совершено нападение. Неизвестный плеснул кислотой в лицо адвокату, в результате чего он получил химические ожоги и ослеп на один глаз».

Всего состоялось 120 заседаний суда.

Обвинение представило 100 с лишним свидетелей и предъявило 1600 документов, полностью изобличивших обвиняемого в широком спектре его злодеяний: от введения антиеврейских законов до заключения евреев в гетто и концлагеря.

Заявления защитника Р. Серватиуса о юридической неправомочности израильского суда были отклонены. Также не была принята во внимание позиция защиты, утверждавшей, что «Эйхман – не более чем “винтик” в колоссальном аппарате уничтожения, и он только исполнял полученные приказы». Суд указал, что «Эйхман полностью отождествлял себя с порученным ему делом, занимался им с фанатизмом, а на последнем этапе войны желание уничтожить как можно больше евреев превратилось в навязчивую идею».

Суд доказал, что отправку всех эшелонов с евреями в лагеря смерти санкционировал и контролировал непосредственно Эйхман.

15 декабря 1961 года, на 121-м судебном заседании, М. Ландау огласил Эйхману смертный приговор – «за преступления против человечества».

В последнем слове подсудимый сказал: «Я был обязан выполнять правила войны и служил своему знамени».

Апелляция, поданная в Верховный суд, 29 мая 1962 г. была отклонена и подтвержден приговор первой инстанции. Так же отклонил прошение Эйхмана о помиловании и президент Израиля И. Бен-Цви.

Процедура казни повторила порядок, в котором предавались ей военные преступники, осужденные Нюрнбергским трибуналом.

Эйхман был повешен в 23 час 58 мин 31 мая 1962 г. в тюрьме Рамлы, надежно охраняемой полевой жандармерией. Приговор привел в исполнение старший надзиратель тюрьмы сержант Ш. Нагар.

Тело казненного было сожжено в печи, специально изготовленной для этого; прах его в 4 часа 35 мин 1 июня начальник тюрьмы А. Нир развеял с борта самолета над Средиземным морем «за пределами прибрежных вод Израиля в присутствии священника и офицеров полиции М. Гольдмана и Д. Франко».

Добрый дедушка Мандела

Для людей XXI в. Нельсон Мандела навсегда останется добрым, всех примиряющим дедушкой, этаким Махатмой Ганди Черного континента. Лишь судебный процесс 1964 г. над этим мрачным фанатиком приподнимает завесу над его сущностью. По крайней мере, каковой она была до тюремного заключения. Объективные же историки нередко называют Усаму бен Ладена йеменским Манделой или Шамиля Басаева – чеченским Манделой.

Нельсон Мандела в тюрьме

Понять судебный процесс над террористом № 1 1960-х гг. сложно без понимания, что происходило на юге Африки в тот период, откуда взялись апартеид и сегрегации, какие геополитические силы и в каких целях воспользовались преступной деятельностью Манделы.

До 1961 г. на юге континента находился Южно-Африканский Союз (ЮАС), с 1931 г. входивший в состав Королевств Содружества – образования из бывших колоний Великобритании. В Союз входили 4 британские колонии и отнятая в годы Первой мировой войны Германская Юго-Западная Африка; Союз обладал независимой законодательной властью.

По сей день на этих территориях находятся гигантские залежи природных ископаемых, прежде всего бриллиантов, алмазов и золота. С XVI в. там трудились белые переселенцы из Голландии (буры), англичане стали их теснить в XIX в. Таким образом, юг Африки издавна является многовековой родиной для большого числа людей с белой кожей, которые создали там высокоразвитое общество.

Отец Манделы происходил из племенных вождей, посему его отпрыск окончил колледж, учился в университете на юридическом, потом открыл собственную фирму в Йоханнесбурге.

Одновременно Нельсон занимался политикой, в 1944 г. вступил в Молодежную лигу Африканского национального конгресса АНК (эта организация с 1912 г. требовала мирного удаления белых из Африки). В середине XX в. в стране усилился террор против белого населения, особенно против фермеров – убивали целыми семьями, не щадя даже младенцев. Особо распространилось «ожерелье» – убийство по принципу «сделай белого черным»: белого ловили на улице, уволакивали в трущобы, там на шею связанного натягивали автомобильную покрышку, наливали в нее бензин и поджигали. Покрышка тлела долго, муки несчастного были ужасные. Фотографии сожженных в те времена можно посмотреть в Интернете.

Остановить это казалось невозможным. Тогда пришедшая к власти на очередных выборах в 1948 г. Национальная партия ввела в стране режим апартеида и сегрегации, согласно которому негры обязаны были жить в резервациях по образцу американских индейцев – они лишались политических прав, права на свободу передвижения, им запрещались смешанные браки и т. д. Экстренные меры на первых порах дали положительные результаты в борьбе с терроризмом…

Но в мае 1961 г. ЮАС вышел из Королевств Содружества, было объявлено о создании независимого государства Южно-Африканская Республика. Неизбежно встал вопрос о принадлежности африканских алмазных копий и золотых приисков британским Ротшильдам и масонам. И мгновенно апартеидом в ЮАР обеспокоилась ОНН, а АНК получил широкую международную поддержку. Как раз накануне непонятным образом Нельсон Мандела стал лидером этой организации.

Правительство ЮАР поначалу действовало энергично. Одно из первых выступлений, призванных подорвать стабильность в молодом государстве, случилось еще в марте 1960 г. в Шарпевиле, где на отряд в 60 полицейских напала толпа в 7 тысяч человек. На следующий день полиции разрешили стрелять. Погибли 69 человек, в том числе 8 женщин и 10 детей, которых «борцы за свободу» традиционно выставили вперед.

В ответ в июне 1961 г., менее чем через месяц после провозглашения независимости ЮАР, ушедший в подполье Нельсон Мандела занялся формированием при АНК террористического крыла под названием «Копье нации». Цель организации сводилась к изгнанию белых из Африки. По несколько смягченной схеме то же самое проделали с русскими в национальных республиках СССР в 1980-х – 1990-х гг. Но декларативно целью «Копья…» провозглашалась борьба против апартеида за независимость народа банту.

Зимой 1962 г. Мандела совершил поездку по Африке, заехал в Англию, в прессе муссируется история о его тайном заезде в Израиль и Алжир. С тем, что его завербовала МИ-6, уже никто не спорит, но есть также версии и о его сотрудничестве с Моссадом и французами. В любом случае, за несколько месяцев Мандела прошел отличную школу терроризма то ли в Алжире, то ли в Израиле и Эфиопии. Вернувшись в ЮАР, он приступил к формированию и обучению террористических групп. Деятельность их была направлена как против белых, так и против богатых негров, которые отказывались платить обязательный налог на содержание террористов АНК.

В августе 1962 г. Манделу арестовали. Официальное обвинение звучит мягко: за незаконный выезд из страны и подстрекательство к забастовкам. Состоялся суд. Манделу приговорили к 5 годам тюремного заключения. Враги независимой ЮАР, заинтересованные в ее природных богатствах, организовали на время суда и после вынесения приговора невиданную по масштабам агитационную кампанию клеветы на власти страны с умилительными лозунгами за освобождение Манделы и против апартеида.

Однако в 1964 г. благодаря активности юаровского сыска были арестованы самые активные соратники Манделы, благодаря чему вскрылись многие террористические акции.

Состоялся новый суд, т. н. суд Ривония. Все мировые наблюдатели отметили идеальную честность процесса и справедливость судьи Кварт де Вета. Одновременно миру было объявлено, что «отчаянные времена продиктовали террористам отчаянные методы борьбы».

Сам Мандела был обвинен «по 193 эпизодам терроризма, совершенным в период с 1961 по 1963 г., в том числе в подготовке, изготовлении и использовании взрывчатых веществ, 210 тыс. ручных гранат, 48 тыс. противопехотных мин, 1,5 тыс. временных устройств, 144 т аммиачной селитры». Об убийствах в литературе мелькают отдельные фразы, в частности, о возможной личной причастности Манделы к 400 убийствам «ожерельем» – преимущественно чернокожих богачей.

Сам лидер АНК заявил на процессе, что его судят за стремление построить демократическое государство, где все народы и расы жили бы в мире и гармонии. Часть свидетелей, опасаясь расправы террористов, бежали из страны и так никогда в ЮАР не вернулись. Прочих свидетелей обвинения пресса представила сотрудниками спецслужб.

Манделу осудили на пожизненное заключение плюс еще 5 лет. Подавать апелляцию он демонстративно отказался, что вызвало бурю восторгов мировой общественности.

Отбывать срок осужденного отправили на остров Роббен с климатом советского Крыма. В одиночке узника содержали недолго, а потом загрузили тяжкой работой – поручили составить подробную карту острова, отличавшегося сложным рельефом. Так что срок Мандела отбывал на природе с теодолитом в руках.

Пока супруг сидел в тюрьме, террористов возглавляла его супруга Винни Мандела, причем жестокость ее не знала границ. Выйдя на свободу, благородный супруг был вынужден срочно развестись с ней, чтобы не компрометировать себя.

Мандела пробыл в заключении 27 лет. В 1990 г. президент ЮАР Фредерик де Клерк, прозванный «африканским Горбачевым», подписал указ о легализации АНК и освобождении ее лидера. В 1993 г. де Клерка и Манделу срочно наградили Нобелевской премией мира. Богатства ЮАР оказались в руках западных «борцов» с апартеидом.

Гений

Когда изобретатели не нужны обществу, они используют свой талант на потребу себе. Вряд ли прокормит «кулибина» и его семью изготовление для собственных нужд туалетной бумаги превосходного качества, но денежные купюры крупного достоинства, фальшивость которых способны распознать, и то не всегда, только эксперты – может принести достаток.

По единодушному признанию криминалистов и специалистов типографского дела королем фальшивомонетчиков является гражданин Франции, поляк российского происхождения Чеслав Боярский (1912–1966), нанесший ущерб в 1950–1964 гг., по данным Банка Франции, в 1,1 млн франков в ценах 1966 г. Полагают, что Боярским было выпущено от 3,6 до 249 млн франков (путаницу вызывает отсутствие сведений о пропорции в этой сумме новых и деноминированных в 1960 г. с коэфф. 100:1 старых франков).

Суд над уникальным изобретателем, воссоздавшим в своей подпольной лаборатории-типографии площадью 6 м^2 полный цикл изготовления денежных купюр от бумаги до хрустящей банкноты, вызвал в тогдашнем французском обществе ажиотаж. Еще бы. В одиночку наладить выпуск бумажных денег дело невозможное, т. к. надо объединить усилия многих специалистов, иметь лабораторно-техническую базу, площади, щедрое финансирование. Но и тогда на создание денежных билетов уйдет не меньше 2 лет.

«Гений этого человека, по единодушному мнению экспертов, не знал себе равных. С одинаковым блеском он решал технологические проблемы в совершенно разных областях – химии, живописи, точной механике, полиграфии. 14 его изобретений были признаны уникальными».

Чеслав Боярский за столом, за которым он изготовлял фальшивые купюры

Суд над Боярским высветил проблему фальшивомонетничества не только как предмет внимания государства, но еще и как фальшь самого храма фемиды и общества, которому этот храм служит. Дело Боярского, не было, конечно, столь серьезным, как, например, выпуск фальшивых советских рублей и английских фунтов стерлингов нацистской Германией в годы Второй мировой войны, но оно вызвало изрядную горячку во французской полиции, 12 лет безуспешно разыскивавшей преступников, поскольку фальшивые банкноты (в 1000, 5000 старых франков и 100 новых) были обнаружены не только в банках Парижа, но и в Цюрихе, Каире, Берлине… Дело находилось под контролем министра внутренних дел.

Старший комиссар отдела по борьбе с фальшивыми деньгами МВД Франции Э. Бенаму в 1963–1964 гг. смог арестовать преступников – сына русских эмигрантов Алексея Шувалова (Алексис Шувалофф), его кузена Антуана Довгье и архитектора Чеслава Боярского.

Комиссар установил, что сбывали ассигнации Довгье и Шувалов, а Боярский изготавливал их один – от подготовки денежной бумаги до нанесения на купюру слов: «Подделка государственных банкнот, а также использование фальшивых денег в соответствии со ст. 139 уголовного кодекса караются пожизненным тюремным заключением. Это наказание распространяется и на тех, кто ввозит фальшивые банкноты во Францию».

Следствие выяснило, что для Боярского – участника Сопротивления – изготовление фальшивых денег было единственным источником существования. Изобретения Чеслава в послевоенной Франции никому не были нужны, а на работу его с польским и немецким дипломами не принимали.

Довгье, опираясь на статью 138 УК, согласно которой «лицо, замешанное в афере с фальшивыми деньгами, освобождается от ответственности, в случае выдачи правосудию сообщников», дал подробные показания о деятельности группы.

Предварительное заключение продлилось свыше 2 лет. До суда представителям СМИ ничего не сообщали, дабы не подорвать доверие клиентов к банкам и разбалансировать рынок.

12—14 мая 1966 г. состоялся суд в составе председателя Переса, прокурора Шарасса, адвокатов Тиссадра и Дебре, 10 присяжных заседателей. Интересы Банка Франции представлял адвокат Шресте.

Зал был набит битком. Для публики и прессы самородок Боярский был «художником, магом, гением, самим лукавством». Восхищаясь техническими талантами подсудимого, зрители испытывали к нему еще и жалость – Чеслав был смертельно болен, у него обнаружили туберкулез легких и костный рак. К тому же Боярский искренне считал себя невиновным, поскольку только таким образом мог содержать свою семью. Позиция подсудимого дала возможность главному судье от души поиздеваться над ним, проявив себя не с самой лучшей стороны.

«Скажите, обвиняемый, – спрашивал, например, Перес, – вам никогда не приходила в голову мысль подыскать себе работу? И потом, бывает, люди решаются на воровство, даже на убийство, но почему фальшивые деньги?»

«Господин председатель, я никогда не был в состоянии что-нибудь украсть или напасть на кого-нибудь, – отвечал Боярский. – Я запер себя в своей башне из слоновой кости и хотел сделать что-то своими руками. Я знал, что мои дети будут презирать меня, если я не смогу накормить их».

Главный судья не упустил ни одной возможности унизить Боярского. Когда подсудимый поведал о своих тщетных попытках пристроить свои патенты, Перес пошутил: «Вам не вменяются в вину ваши изобретения, которые никому не пригодились. Это не преступление, это дилетантство» (Г. Вермуш).

После лекции эксперта Банка Франции о технологии опознания подделок Боярского «Перес потребовал подать ему пару из тех купюр, которые принес в суд эксперт. Ему передали пару банкнот достоинством в 1000 старых франков. Судья несколько минут в полной тишине сминал и расправлял деньги, затем принялся их тереть. “Может быть, настоящие?” – не очень уверенно предположил он… Купюры передали Боярскому… Фальшивомонетчик едва взглянул на них и не стал даже брать деньги в руки. “Как дилетант поздравляю вас, господин председатель, – заявил он судье. – Деньги настоящие”. Слова Чеслава Боярского вызвали взрыв хохота в зале суда».

Боярский просил суд дать ему возможность поработать экспертом по деньгам. Он даже предложил Банку Франции свою денежную бумагу, которую было невозможно подделать. Но Банк отверг предложение фальшивомонетчика, и адвокаты Боярского под угрозой снятия с процесса дали подписку о неразглашении этого эпизода в суде.

Допрос соучастников Боярского прошел быстро. Они оба клялись, что не знали, что деньги фальшивые.

При закрытых дверях Боярский поведал суду процедуру изготовления денег. Два эксперта произнесли панегирики в честь изобретателя. К ним отчасти присоединился и Шресте – обвинив Боярского в преступной деятельности, он сделал реверанс в сторону его талантов. Перес и присяжные не сделали ни единого замечания.

В заключительной речи прокурор, с пафосом развенчивая «паразита в превосходной степени», выкрикнул, вызвав смех в зале: «Низшей точкой его падения было то, что он ни разу не удосужился уплатить налоги!» После этого обвинитель потребовал для подсудимого пожизненного заключения.

Адвокаты стали апеллировать к обществу, которое отвернулось от таланта и тем самым подтолкнуло его к преступлению. Сетовать на несовершенство общественных отношений. Говорить о глубоком раскаянии Боярского и искреннем непонимании им сути содеянного. Сообщать о том, что подсудимый на 3 года прерывал свою преступную деятельность, надеясь заработать на жизнь честным трудом, но потом снова был вынужден вернуться к старому. Напоминать о болезни Чеслава, его детях и пр. Публику они проняли, но суд руководствовался не эмоциями, а логикой и законом.

Боярский в своем последнем слове сказал: «Я глубоко сожалею о том, что причинил столь значительный ущерб Банку Франции. Я совершенно искренне уверяю вас, что никогда не хотел принести вред кому бы то ни было. Не отнимайте у меня надежды исправить свою вину, принести пользу, подарить моим детям улыбку».

Довгье свою вину признал полностью, Боярский – частично, Шувалов – не признал.

14 мая огласили приговор. Боярского приговорили к 20 годам тюрьмы. Довгье оставили на свободе. Шувалов получил 5 лет условно.

Боярский умер осенью 1966 г.

После оглашения приговора Э. Бенаму заявил: «Возможности искусства Боярского ошеломительны. Если бы он во Франции подделывал доллары, его бы, вероятно, вообще никогда не арестовали».

Поиск справедливости

Судебный процесс из 33 судов итальянского писателя и кинорежиссера Пьера Паоло Пазолини (1922–1975) длиной в 30 лет велик самим именем художника и его свершениями в литературе и киноискусстве, из которых достаточно упомянуть один лишь фильм – «Евангелие от Матфея» (1964), отмеченный на Международном кинофестивале в Венеции Большим призом экуменистического жюри. В этой ленте Иисус Христос – истинный революционер а-ля Че Гевара. Он пламенно (и безуспешно) призывал людей отвратиться от грехов и избавиться от лихоимцев и торговцев. Режиссер надеялся, что его Христос поднимет народ на буржуа, но киношный мессия смог лишь зажечь левых радикалов в студенческой «революции» в Италии 1968 г. – хотя и это немало.

Практически все суды против Пазолини были направлены обществом и Церковью в ответ на произведения художника, в которых он обвинял их самих в жестокости и равнодушии, лживости и лицемерии, богохульстве и разврате. Вменяли ему в вину то же, что он вменял им. И хотя по всем процессам режиссер был оправдан, суды забрали у него массу времени, нервов и крови, т. к. 9 из 12 его картин конфисковывались и запрещались к показу.

Не закончился процесс последнего фильма Пазолини, как начался и никак не завершится до сих пор процесс, связанный с его убийством. Найти убийцу режиссера оказалось не легче, чем ему было найти правду в жизни. Подчеркнем – главным двигателем творчества Пазолини стал поиск художником справедливости и обличение несправедливости. Хотя этот поиск и велся им часто с вопиющим, провокационным нарушением моральных норм.

Часть обвинений была обращена непосредственно против мэтра за его пьянство, растление малолетних, разбой и грабеж, укрывательство, нарушение правил дорожного движения, подозрительное поведение и даже «без каких-либо причин». Режиссер был вовсе не ангел. «Пазолини вызывал слепую ненависть к себе и как коммунист, и как гомосексуалист, и как скандалист, на него было направлено общественное внимание. Его личная трагедия – в степени, в градусах осатанения, в градусах лавы энергии. Адский огонь пылал в нем и вокруг него и выдубил его лицо» (Э. Лимонов). Но что бы там ни говорили, нечестивец успел покаяться – в своих работах, где он беспощадно осудил не только грехи общества, но и свои собственные.

Режиссер Паоло Пазолини и кадр из его скандального фильма

«Сало, или 120 дней Содома»

Многие произведения мастера заставляют людей думать о сути отвратных вещей, совершаемых ими. Для интеллектуалов каждый фильм режиссера, что собаке кость, – лишь бы догрызться до мозга и подпитаться мыслями, направленными против них самих. Сам Пазолини говорил: «Мои фильмы – не для массового потребления».

Редко сегодня встретишь правдивые слова о Пазолини, но все же они есть. «Экстремист, ненавидящий буржуазию, певец серых рабочих предместий, Пазолини был ненавидим многими в Италии. Он не стеснялся дать пощечину и своему народу. “Они сделались в несколько лет народом дегенератов, глуповатым, монструозным, криминальным – достаточно спуститься на улицы, чтобы понять… Я, к сожалению, люблю мой итальянский народ…”».

Начинал Пазолини как писатель. И первыми процессами (в Милане) стали суды над его двумя романами – «Шпана» (1955) и «Жестокая жизнь» (1960), в которых героями стали послевоенные подростки из пригорода – грабители, сутенеры, проститутки, бродяги. «Непристойные» произведения запретил лично премьер-министр А. Сени. Последовали суды и трехлетняя критическая экспертиза второго романа, окончившаяся ничем.

Как сценарист и режиссер Пазолини в первых своих фильмах продолжил главную тему прозы – показ римских трущоб, социального дна, трагизм существования парий общества. В Венеции и Риме вызвали гражданские иски фильм «Аккатоне» (1962), получивший первую премию за режиссуру на международном кинофестивале в Карловых Варах; «Мама Рома» (1962), одно из лучших созданий Пазолини; «Рикотта» (1963), по которому судебные слушания тянулись 5 лет, а режиссеру был вынесен четырехмесячный условный срок за «публичное унижение религии государства».

В 1968 г. в Риме и Венеции состоялся процесс по фильму-притче «Теорема», смысл которого автор выразил словами: «буржуа, что бы он ни делал, всегда не прав… все, что бы он ни сделал, каким бы искренним, глубоким и благородным это ни было, всегда сделано не так». Судья отклонил обвинение фильма в непристойности: «Волнение, которое я испытал при просмотре, носило не сексуальный, а исключительно идеологический и мистический характер. Поскольку речь, бесспорно, идет о произведении искусства, оно не может быть непристойным».

К знаменитому фильму Пазолини – «Декамерон» (1971) по книге Д. Боккаччо, получившему специальный приз жюри Берлинского фестиваля, были предъявлены гражданские иски в Риме, Милане, Вероне и Таранто.

В 1972 г., в судах Неаполя, Катании и Беневенто состоялся процесс по фильму «Кентерберийские рассказы», созданному по произведению Д. Чосера. Картина была отмечена «Золотым медведем» Берлинского кинофестиваля.

Эротическую сказку по мотивам восточных легенд, вызвавшую восторг зрителей, – «Цветок тысячи и одной ночи» (1974) также обвинили в непристойности, привлекли к суду в Милане и ограничили показ для тех, кому она наиболее интересна.

На последний фильм Пазолини – «Сало, или Сто двадцать дней Содома» в 1975 г. было наложено вето не только в Италии, но и в ряде других стран. В экранизации философско-порнографического романа маркиза де Сада Пазолини перенес действие из Франции XVIII в. в местечко Сало, где в конце 1943 г. Б. Муссолини провозгласил Итальянскую социальную республику. Фильм, в котором истязание юношей и девушек фашистами выглядит форменным скотством, стал осуждением не только фашизма, но и буржуазной культуры в целом. Лента стала апогеем пессимизма режиссера, разуверившегося в возможности справедливого устройства мира.

Картину, вызвавшую шок, тут же запретили к показу. Состоялось 7 судов, пока 15 февраля 1978 г. кассационный суд не дал добро на показ картины без изъятия непристойных эпизодов, поскольку фильм «Сало» является «произведением искусства».

Пазолини требовали посадить за решетку, но до этого не дошло. 2 ноября 1975 г. изуродованное тело режиссера было найдено на пустыре в Остии, трущобной окраине Рима.

За убийство по предположительно сфабрикованному делу был осужден 17-летний гей-проститутка Джузеппе Пелози («Лягушатник»), отсидевший 10 лет и в 2005 г. признавшийся, что его принудили взять на себя убийство, которое совершили 3 сицилийца.

Существует несколько версий о возможных убийцах: с Пазолини рассчитались за «Сало» неофашисты; с режиссером разделались мафиози, о которых Пьер Паоло намеревался снять фильм и на которых имел документальный материал; его убили воры, которые похитили у режиссера копии фильма «Сало» и вымогали за них деньги.

Режиссер М. Антониони высказал предположение, что это было срежиссированное разочаровавшимся во всем Пазолини самоубийство. Очень устойчиво также мнение, что Пьера Паоло убили «власти» (С. Читти) – все без разбора, т. к. он был неугоден всем властям, как его Христос.

В частности, за несколько недель до убийства Пазолини не раз публично обвинял представителей итальянской политической верхушки в коррупции, неофашистской деятельности и связях с мафией. А еще он писал роман о коррупции в нефтяном секторе, имея некие данные о причине гибели главы нефтегазовой компании ENI Э. Маттеи в авиакатастрофе в 1962 г., за что с ним вполне могли расправиться воротилы бизнеса. Это преступление продолжает оставаться одной из самых больших нераскрытых тайн Италии XX в.

«Человек, который делает что-либо с целью “улучшить мир”, – кретин. Мир можно, наоборот, сделать хуже, это да. И поэтому нужно бороться постоянно, и бороться, помимо прочего, за минимальную цель, то есть за гражданские права (когда они будут получены через предыдущую борьбу). А гражданские права действительно находятся под постоянной угрозой, они постоянно находятся на грани упразднения. Поэтому необходимо также бороться за создание общества нового типа, которое гарантировало бы минимальную программу гражданских прав. Например, за настоящее социалистическое общество» (П.-П. Пазолини).

Казус со смертельным исходом

Процесс 1952 г. по делу 19-летнего британца Дерека Бентли (1933–1953), повешенного за подстрекательство к убийству полицейского, ныне рассматривается как один из ярких примеров судебной ошибки в истории судопроизводства.

Из-за детской травмы и серьезных повреждений, полученных во время бомбежки Лондона при налете немецкой авиации, Дерек, страдавший эпилепсией, остановился в своем умственном развитии на 11-летнем возрасте, не умел читать и писать.

В 1952 г. юноша остался без работы, т. к. его отовсюду увольняли, как не справлявшегося с заданиями. Биографию Бентли уже украсил один криминальный эпизод, когда он за кражу в 1948 г. провел 20 месяцев в исправительной школе. При этом родные и знакомые Дерека отмечали, что он добрый, слабовольный, «мягкий» человек.

2 ноября 1952 г. Бентли случайно встретил своего приятеля, 16-летнего Кристофера Крейга. Кристофер, фанат гангстерских фильмов и обладатель револьвера, считал себя первостатейным головорезом. Он тут же потащил дружка, покорного его воле, «на дело», которое занесло их на крышу кондитерского склада. Злоумышленников, пытавшихся взломать люк, заметили и вызвали полицию.

Наряд полиции – сержант Фредерик Ферфакс с пятью констеблями тут же приехал к складу. Оружия у них не было.

Ферфакс, а за ним еще трое полицейских забрались на крышу. Хотя было темно, сержанту удалось схватить Бентли, но тот вырвался с воплем: «Let him have it, Chris!» (Эту фразу на суде защита трактовала, как «Дай ему пистолет», а обвинение, как «Застрели его»). После этого Крейг выстрелил из револьвера и ранил сержанта в плечо.

Раненый Ферфакс все-таки повалил Дерека на крышу, и тот больше не сопротивлялся. Через 15 минут подъехали оперативники с оружием. В результате перестрелки был убит констебль Майлс, а Крейг спрыгнул с 9-метровой крыши и повредил себе позвоночник. Во время стрельбы Бентли лежал у ног Ферфакса и о чем-то кричал товарищу.

Предъявив арестованным обвинение в попытке ограбления и убийстве полицейского, их отдали под трибунал.

Дерек Бентли и Кристофер Крейг

Процесс проходил с 9 по 12 декабря в центральном уголовном суде Олд-Бейли. Председательствовал главный судья Англии и Уэльса лорд Р. Годдард. Обвинителем выступил адвокат К. Хемфри, свидетелями – полицейские, участвовавшие в задержании преступников. Крейга защищал адвокат Пэррис, Бентли – Кессел. Все 12 присяжных были мужчинами. Суд подогрел общественное мнение и СМИ.

Прокурор, уточнив формулировку обвинения, инкриминировал подсудимым «заранее обдуманное намерение убить полицейского», а Бентли еще и подстрекательство.

Как отмечали специалисты, обвинение изначально нацелилось на вынесение смертного приговора ответчикам – для подавления молодежной преступности, набравшей силы в Англии в послевоенные годы.

Поскольку Крейгу не было 18 лет, вся тяжесть обвинения в «совместном преступлении» легла на плечи совершеннолетнего Бентли.

При этом проигнорировали сведения о том, что Дерек – умственно ограниченный человек и не мог быть подстрекателем априори, поскольку подчинялся Кристоферу.

Следователи облегчили себе задачу, прописав Крейгу пентотал («сыворотку правды») и вырвав у него таким образом признание в умышленном убийстве констебля. Суд проигнорировал противозаконность такой методы допроса, а также слова Кристофера, что он ни в кого не целился, а лишь «отпугивал» полицейских.

На вопрос, как он отреагировал на слова Дерека «Let him have it, Chris!», обвиняемый сказал: «Первый его выкрик я не расслышал», т. е. о каком подстрекательстве могла идти речь вообще? Обошли вниманием и тот факт, что после выкрика Дерека (если таковой вообще был; один из полицейских позже уверял, что Бентли вообще не говорил этой фразы) прошло не меньше 15 мин, которые Бентли провел у ног Ферфакса, прежде чем был убит Майлс. Суду было представлено также письменное признание Бентли, как было доказано много лет спустя – сфабрикованное следователями.

Но и это не все. Отскоблен-Ярд не нашел пулю, убившую Майлса; по данным экспертов, это была пуля 32-го калибра (которые использовали оперативники), тогда как Крейг стрелял пулями 45-го. Не исключено, что констебля сразил выстрел коллеги.

Историки единодушно отмечают, что Дерек подписал себе смертный приговор двумя своими высказываниями, в которые клещом вцепился прокурор, а следом и судья.

На вопрос, знал ли он, что Крейг будет стрелять, Бентли ответил: «Я даже не знал, что у него с собой револьвер». Искренний ли был этот ответ – неизвестно, но суд был уверен, что Дерек точно знал.

А своей фразой, что он не считал себя задержанным, а добровольно лежал у ног Ферфакса, Дерек добил себя. Рассчитывая задобрить присяжных, он лишь дал козырь обвинителю. Хемфри тут же обратился к заседателям: «Я констатирую, что обвиняемый Бентли не считал себя взятым под стражу, когда призывал своего приятеля убить полицейского и когда Крейг последовал этому призыву. Тот, кто не находится под стражей, несет ответственность за все происходящее. В этом смысле Бентли виновен в преднамеренном убийстве наравне с Крейгом» (К. Геерманн).

Адвокат Пэррис призвал суд рассматривать преступление его подзащитного Крейга как непреднамеренное, поскольку в темноте убийство произошло случайно, а также попенял следователям на применение пентотала.

Адвокату Кесселу защита не удалась, он даже «забыл взять последнее заключение экспертов о недостаточном умственном развитии подзащитного».

В заключение Хемфри призвал присяжных заседателей «признать обоих молодых людей в равной степени виновными в преднамеренном убийстве».

Обвинительный вердикт поддержал и лорд Годдард, чем превысил свой статус, напутствовав присяжных: «Этих двух молодых людей связывает убийство полицейского. Там, где два или несколько лиц совершают противоправное или уголовное действие, нет необходимости доказывать, что оба совершили его собственноручно. Этими словами я возлагаю на вас тяжелый долг вынести свое решение».

Посовещавшись 77 минут, жюри присяжных вынесло обвинительный вердикт обоим преступникам, с оговоркой – ходатайствовать для Бентли о помиловании.

Судья приговорил Бентли к смерти, а Крейга, как несовершеннолетнего, «к тюремному заключению – до тех пор, пока будет угодно ее королевскому величеству».

Адвокат Кессел подал ходатайство о пересмотре дела, но апелляционный суд его отклонил.

Палата общин обсудила этот случай и направила петицию, подписанную 200 депутатами, министру внутренних дел Д. Максвеллу-Файфу, который не рискнул обратиться с ней к королеве, отговорившись, что всем молодым правонарушителям необходим «урок в назидание».

Бентли казнили в уандсвортской тюрьме Лондона в 9 час утра 28 января 1953 г. «Проводил» в последний путь Дерека «официальный палач», казнивший на своем веку около 600 осужденных, А. Пирпойнт. Пирпойнт до последнего не верил, что ему придется повесить «невиновного мальчишку».

Узнав о казни, разъяренная толпа разгромила постройки возле тюрьмы.

С момента взятия Бентли под стражу его семья вела борьбу за снятие с Дерека обвинения в убийстве. После казни в доме остановили часы на 9, а его сестра Айрис вернула своему жениху обручальное кольцо со словами: «Не выйду замуж, пока не добьюсь оправдания Дерека».

Администрация тюрьмы несколько раз отказывала семье в посещении безымянной могилы Бентли и уничтожала венки, которые та оставляла у ворот тюрьмы.

Айрис добивалась оправдания брата 44 года – до своей кончины в 1997 г., и сделала все, чтобы Дерека реабилитировали в 1998 г.

Крейг отсидел в тюрьме 10 лет и после выхода на свободу работал сантехником.

P.S. Судебную ошибку в деле Бентли доказал ведущий специалист в области судебной лингвистики Малкольм Култхард. Проведя анализ признания Бентли и протоколы его допросов, лингвист показал, что «нет никаких сомнений в том, что признание написано не Дереком, а кем-либо из полиции, скорее всего следователем» (И. Лесли).

Култхард также доказал, что суд принял интерпретацию обвинения фразы «Let him have it, Chris!», «в то время как формальные лингвистические методы анализа коммуникативного акта и ситуации общения подтверждают интерпретацию защиты» (С. Н. Плотникова).

После этого и подобных других случаев лингвистическая экспертиза стала непременным атрибутом всех судебных разбирательств. А «дело Дерека» с тех пор называется «британским юридическим казусом», цена которому – жизнь невиновного человека.

Слышишь чеканный шаг?

Это идут барбудос![2]

Заголовком этой статьи стала строка из знаменитой песни А. Пахмутовой «Куба – любовь моя!» на слова Н. Добронравова и С. Гребенникова.

В начале 1950-х гг. Куба, как самостоятельное государство, оказалась на грани исчезновения. Страна де-факто превратилась в развлекательный центр и дом терпимости, где заправляла американская мафия. Оставалось лишь де-юре назвать остров штатом США. К этому был готов генерал Фульхенсио Батиста (1901–1973), 10 марта 1952 г. захвативший власть, распустивший конгресс и отменивший конституцию. Проамериканский режим Батиста установил еще в период своего президентства в 1933–1940 гг., когда к власти его привел организованный им же военный переворот 1933 г.

Личная диктатура Батисты не устраивала не только кубинскую оппозицию, загнанную в подполье, но и весь кубинский народ. Через две недели после переворота 26-летний адвокат Фидель Кастро представил в гаванский суд по особо важным делам судебный иск о преследовании Батисты в уголовном порядке за нарушение конституции и захват власти.

«Логика подсказывает мне, – взывал к судьям Фидель, – что, если существует суд, Батиста должен понести наказание. И если Батиста не наказан, а продолжает оставаться хозяином государства, президентом, премьер-министром, сенатором, генералом, военным и гражданским начальником, исполнительной властью и законодательной властью, владельцем жизней и состояний, значит, правосудия не существует… Если это так, заявите об этом открыто, снимите ваши мантии, подайте в отставку».

Фидель Кастро под арестом после штурма казарм «Монкада» и его тюремное фото

Судьи и диктатор отмахнулись от назойливого юриста, «как от мухи». И тогда Фидель от слов перешел к делу. За год он из единомышленников сформировал боевой отряд в 165 человек, достал для них оружие и разработал план нападения на военные казармы «Монкада» в городе Сантьяго-де-Куба (столица восточной провинции) и «Карлос Мануэль де Сеспедес» в г. Байямо (провинция Орьенте).

Под лозунгом «Свобода или смерть!» 26 июля 1953 г. Кастро повел 132 «монкадиста» на штурм казарм «Монкада», гарнизон которых насчитывал 1000 солдат и офицеров. В неравном бою шесть повстанцев погибли, 108 были захвачены в плен (позднее свыше 80 из них были замучены и расстреляны). Фиделю с 18 товарищами удалось скрыться в горах Гран-Пьедра. В тот же день окончилась неудачей и попытка занять казарму «Карлос Мануэль де Сеспедес». Это восстание положило начало жесточайшим репрессиям режима, а также начало кубинской революции.

1 августа Фидель с двумя товарищами были захвачены отрядом правительственных войск. Кастро чудом остался жив – лейтенант П.-М. Сарриа дважды не допустил самосуда над пленниками и вопреки приказу командира полка сдал пленников не в казармы «Монкада», где им грозила неминуемая смерть, а на городскую гауптвахту. (Подобных случаев спасения Кастро от покушений и заведомой гибели биографы насчитали 638.)

21 сентября в здании Дворца правосудия Сантьяго-де-Куба открылся процесс над 32 участниками штурма «Монкады», ставший, даже по мнению судей, «самым значительным в истории республики». В зале заседаний «порядок» поддерживала сотня солдат с пулеметами и винтовками.

Главными обвиняемыми были Фидель и его брат Рауль Кастро. К процессу притянули также оппозиционеров, не связанных с повстанцами.

По постановлению коллегии адвокатов Гаваны Ф. Кастро должен был защищать адвокат, доктор Х. Паглиери, но его к обвиняемому не допустили. Не предоставили власти Фиделю и государственных защитников.

Во время двухчасового допроса Ф. Кастро ответил на вопросы прокурора, полностью развеяв «гнусную ложь правительства» о том, что восстание было спонсировано извне.

После дачи показаний, по просьбе Кастро, судьи, проявив слабость (чем, говорят, привели Батисту в ярость), разрешили обвиняемому покинуть скамью подсудимых и занять адвокатское место, чтобы самому защищать себя. Но из-за того, что своими речами Фидель «в суде наносил огромный ущерб правительству», курировавшие процесс батистовцы направили к подсудимому врачей, дабы те нашли у него какую-нибудь болезнь, препятствующую его нахождению на суде.

И хотя врачи удостоверили, что у Кастро прекрасное здоровье, его больше на заседания суда не приводили. Требования судей разрешить подсудимому участвовать в слушаниях военные власти проигнорировали. Отдельный суд над Фиделем (в рамках процесса монкадистов) провели в школе медсестер при больнице «Сатурнино Лора».

Фидель свою защиту превратил в нападение, утверждая, что повстанцы невиновны и стремились «восстановить конституционный строй, попранный Батистой».

От частных обвинений батистовцев в издевательствах, пытках и убийстве пленных монкадистов Кастро перешел к беспощадной критике антинародного режима Батисты. По данным Кастро, 200 тыс. семей крестьян не имели даже клочка земли, 2,8 млн человек не имели электрического света, большую часть года 1 млн человек на Кубе не имели работы и т. д. (В стране тогда проживало 5,5 млн человек.)

Назвал Кастро и главную цель своей борьбы с диктатурой: независимость и суверенитет нации, уничтожение латифундий, ликвидация колониальной зависимости от иностранных монополий, уничтожение безработицы и т. д.

Наказание в 26 лет тюрьмы, которого требовал прокурор за организацию вооруженного восстания против конституционных властей государства, Кастро опротестовал как противоречившее УК Кубы, где был определен максимально допустимый срок заключения – 20 лет. Обвинителю Фидель, как адвокат, задал встречный вопрос: «В какой стране живет господин прокурор? Кто ему сказал, что мы организовали восстание против конституционных властей государства?.. Диктатура, которая угнетает страну, не является конституционной властью, наоборот, это антиконституционная власть; она установлена вопреки конституции, помимо конституции и в нарушение законной конституции республики».

Концовка трехчасовой речи адвоката-подсудимого и вовсе привела судей в шок.

«Однажды собрались восемнадцать авантюристов. Они решили ограбить республику, бюджет которой равнялся 350 миллионам. Под покровом ночи они с помощью предательства добились своей цели. “Что будем делать дальше?” Один из них сказал другим: “Вы назначите меня премьер-министром, а я вас генералами”. Сказано – сделано. Затем он позвал двадцать своих телохранителей и сказал им: “Я вас назначаю министрами, а вы меня назначите президентом”. Так они друг друга назначили генералами, министрами, президентом и прибрали к рукам казну и республику.

И речь шла не только об однократной узурпации суверенитета для того, чтобы назначить министров, генералов, президента; нет, один человек провозгласил себя в Статусе абсолютным хозяином уже не только суверенитета, но и жизни и смерти каждого гражданина и самого существования нации. Поэтому я заявляю, что действия Суда конституционных и социальных гарантий не только являются предательскими и отвратительными, но и нелепыми…

Я не боюсь тюрьмы, так же как не боюсь ярости презренного тирана, который отнял жизнь моих семидесяти братьев!

Приговорите меня! Это не имеет значения!

История меня оправдает!»

Суд приговорил Фиделя Кастро к 15 годам тюремного заключения. Еще 29 участникам были определены сроки от 3 до 13 лет, двум женщинам – 7 месяцев. 18 человек, причастность которых к восстанию доказать не удалось, были освобождены.

Заключение повстанцы отбывали в тюрьме «Пресидио Модело», из которой были освобождены по всеобщей амнистии 15 мая 1955 г.

7 июля того же года Фидель покинул Кубу. В Мексике команданте познакомился с другим знаменитым революционером Че Геварой и подготовил бойцов будущей партизанской армии.

2 декабря 1956 г. Фидель Кастро начал новый этап вооруженной борьбы с диктатурой. С 82 повстанцами он высадился с яхты «Гранма» на побережье в предгорьях Сьерра-Маэстра, и через год с небольшим, 1 января 1959 г., режим Батисты пал, а Куба с тех пор неофициально обрела второе имя: Остров Свободы.

Процесс длиннее, чем жизнь

В 1960-е гг. США потрясли три «убийства века» – президента Д. Кеннеди (22 ноября 1963), борца за права черных американцев Мартина Лютера Кинга (4 апреля 1968) и кандидата в президенты Р. Кеннеди (6 июня 1968).

О процессе Джеймса Эрла Рея (1928–1998), возможного убийцы М. Л. Кинга (1929–1968), имеются лишь общие сведения. Все материалы следствия правительство опечатало до 2029 г. Всякую инициативу возобновить расследование власти старались погасить, заявляя, что вопрос об убийстве Кинга закрыт, и нечего смущать народ. Но и по сей день общественное мнение будоражит вопрос – кто убил «морального лидера страны»?

Задав себе в юности «самый важный вопрос жизни: что вы делаете для других?», Мартин свою жизнь посвятил «другим». Проповедуя ненасильственное сопротивление расизму, баптистский миссионер возглавил черное движение США и борьбу афроамериканцев за гражданские права.

За 11 лет Кинг объехал 7 млн км, выступил с речью 2500 раз, написал 5 книг и без счету статей. Своими выступлениями о всеобщем равенстве оратор подвиг черное и белое население США искать компромисс, который был найден в Акте о гражданских правах и Акте об избирательных правах, принятых Конгрессом в 1964 и 1965 гг.

За вклад в демократизацию американского общества в 1964 г. М. Кингу была присуждена Нобелевская премия мира.

За одно десятилетие Кинг эволюционировал от толстовского «непротивления злу насилием» до признания радикальных мер в борьбе против расизма. И на этой вершине, с которой он «увидел Господа», его и уничтожили.

Нравственное лидерство Кинга в стране граждан, сегрегированных по цвету кожи, пришлось властям не по вкусу, в результате чего последовали преследования Кинга со стороны ФБР в рамках «контрразведывательной программы» COINTELPRO (1956–1976).

Опека ФБР, инициированная директором Дж.-Э. Гувером, «патологически ненавидевшим» Кинга, усилилась с августа 1963 г., после знаменитой речи проповедника «У меня есть мечта» на 250-тысячном митинге черных и белых противников расовой дискриминации у мемориала Линкольна в Вашингтоне, после которого Кинга в Белом доме приветствовал президент Кеннеди.

Кинга-миссионера, выступавшего против войны во Вьетнаме, ненавидели многие – официальные власти, спецслужбы, мафия, экстремисты Ку-клукс-клана (ККК) и т. д. За ним «присматривали», ему угрожали, его шантажировали, избивали, много раз покушались на его жизнь, пока, наконец, пуля снайпера не оборвала жизнь 39-летнего Мартина на балконе мотеля «Лорейн» вечером 4 апреля 1968 г. в Мемфисе (шт. Теннесси), где он организовал 6-тысячный марш в поддержку бастующих рабочих-мусорщиков.

Убийство вызвало мощнейший социальный взрыв в стране, в ходе которого в 125 городах было убито 46 и ранено 3,5 тысячи человек, арестовано 20 тысяч. В Мемфисе объявили комендантский час. «В федеральной столице… на балконах Капитолия и лужайках вокруг Белого дома разместились пулеметчики… На подавление беспорядков были брошены 70 тысяч солдат» (М. Элбаум).

Через несколько минут после рокового выстрела полиция обнаружила винтовку с оптическим прицелом, а также место, с которого стрелял предполагаемый убийца.

Мартин Лютер Кинг и его предполагаемый убийца Дж.-Э. Рей

По описаниям свидетелей и найденным отпечаткам пальцев вышли на Дж. Э. Рея, незадолго до этого совершившего побег из тюрьмы, где он отбывал 20-летнее наказание за ограбление супермаркета. К тому же Д. Уиллард, Э. Галт, Д. Р. Снейд, которых следствие заподозрило как участников преступления, оказались одним и тем же лицом – Реем. Рей с юности пробавлялся мошенничеством и грабежами, за что не раз отбывал наказание. 10 июня Рея, объявленного в международный розыск, задержали в лондонском аэропорту Хитроу и экстрадировали в США.

Расследованием убийства занимался специальный комитет Конгресса. Дважды проверив преступника на детекторе лжи, следователи установили, что Рей лжет, отрицая свою вину.

Существуют две версии убийства.

Официальная сводится к тому, что убийца-одиночка – Рей, добровольно признавшийся в преступлении. И хотя Рей позднее утверждал, что не убивал, а это совершил некий Рауль (которого не нашли), и настаивал на пересмотре дела, данная версия устроила Верховный суд США.

Неофициальная точка зрения, которой придерживается 80 % американцев, настаивает на заговоре, подготовленном официальными или криминальными кругами. В числе заговорщиков называли Л. Джонсона, Гувера, «Коза ностру», ЦРУ и т. д. Очевидно, что в рамках данного сговора Рею отводилась роль «козла отпущения».

Дело об убийстве Кинга обросло вопросами, на которые нет ответов, ибо они похоронены в архивах спецслужб. Вот лишь некоторые (Р. Иванов и др.):

– Куда исчезли несколько свидетелей и почему некоторые из них попали в клинику для душевнобольных?

– Где Рей взял деньги после убийства на двухмесячный вояж по всему свету, пока его не задержали?

– Как смог человек, «неспособный к военной службе», осуществить почти идеальное убийство? И почему при этом он оставил на месте преступления винтовку со своими отпечатками пальцев и нарочито «засветился» свидетелям?

– Почему полиция Мемфиса не предоставила охрану Кингу, получившему 50 предупреждений о грозившей ему расправе? И почему вместо этого накануне убийства от мотеля убрали, да еще по липовому заданию, группу дежурных снайперов и детектива?

– Почему при вскрытии трупа Кинга патологоанатом Дж. Франциско в присутствии окружного прокурора Ф. Кэнэйна «не произвел рассечения канала, проделанного пулей», чем устранил возможность установить траекторию полета пули и местонахождение убийцы?

– Почему власти шт. Теннесси отказались провести баллистическую экспертизу? Когда ее позднее трижды осуществили, результаты оказались «неубедительными». «Характерные следы, оставленные винтовкой Рея на 12 пулях, не присутствуют на пуле, ставшей причиной смерти».

– Зачем срочно срубили деревья вокруг мотеля, которые закрывали сектор обстрела и не позволяли сделать прицельный выстрел с места, указанного следователями?

– На каком основании ФБР не выдало архивные документы комитету сената, расследовавшему обстоятельства этого убийства? И т. д.

Процесс по делу Рея ограничился расследованием, суда не состоялось. Будь суд, присяжные (десять белых и двое чернокожих мужчин) наверняка послали бы подсудимого на электрический стул. Об этом Рея предупредили два его адвоката, А. Хейнс, от услуг которого подзащитный отказался, и П. Формен, который убедил Рея пойти на сделку с правосудием и сознаться в убийстве – в обмен на жизнь и отказ от пересмотра дела и обжалования приговора.

Признание, ставшее основой обвинения, устроило американскую Фемиду, власти и отчасти общественность. 10 марта 1969 г. суд приговорил Рея к 99 годам лишения свободы. Убийцу упекли в тюрьму «Браши Маунти» (шт. Теннесси), из которой еще ни один заключенный не убегал – до Рея.

Рей дважды без успеха пытался бежать из тюрьмы (в 1971 и 1972 гг.), третья попытка в 1977 г. удалась. На свободе арестант пробыл трое суток, после чего его задержали и добавили год к сроку. Там Рей и скончался в 1998 г. В СМИ много лет муссировали риторический вопрос – кто организовал побег.

За год до этого, в 1976 г., под давлением общественности был создан специальный комитет палаты представителей конгресса США по расследованию убийства братьев Кеннеди и М.-Л. Кинга – СКРУ. СКРУ, вскрывший новые факты и назвавший в качестве возможных соучастников преступления мафию и ЦРУ, остался верен версии убийцы-одиночки.

Рей вновь заявил о себе в 1988 г. На сей раз он утверждал, что ФБР и лично Гувер шантажом (угрозой посадить в тюрьму отца и брата, не раз преступавших закон) принудили его взять на себя убийство – для того, чтобы он отвлек на себя следствие.

Со временем стали известны новые обстоятельства дела.

Частные расследования, проведенные вдовой Кинга Кореттой, писателем У. Сартором, также не привели ни к чему конструктивному, хотя Сартор указал на босса новоорлеанской мафии К. Марселло, с которым встречался Рей за несколько дней до покушения. Сам Сартор скончался в 1971 г.

В 1978 г. в архиве регионального офиса ФБР в Сент-Луисе обнаружили копию записи 10-летней давности беседы с Р. Баерсом. Баерс утверждал, что в 1967 г. бизнесмены Кауфман и Сазерленд (к 1978 г. покойные) подыскивали киллера, готового за 50 тыс. долларов убить Кинга. Через Баерса они и вышли на Рея. Эту информацию приняли «к сведению», наказав сотрудника, положившего запись в «долгий ящик» еще в 1973 г.

Не отреагировали должным образом и на сообщение католического священника из г. Джексонвилл (шт. Флорида) Р. Уилсона о том, что убийство совершил его отец Г.-К. Уилсон с двумя единомышленниками, членами ККК, для которых Рей приобрел винтовку.

В 1995 г. адвокат Рея У. Пеппер обвинил в убийстве спецназ – «зеленые береты».

В 1998 г. по распоряжению генерального прокурора Д. Рено Минюст провел повторное расследование, представив отчет о том, что заговора не было, и Кинга убил Рей.

Еще в 1993 г. Л. Эверс из Мемфиса ложно заявил о том, что это он подыскал Рея для убийства Кинга за 100 тысяч долларов. В 1999 г. состоялся процесс вдовы и детей Кинга против Эверса, как участника заговора, который семья выиграла, получив компенсацию в 100 долларов. Присяжные впервые постановили, что имел место сговор с целью убийства М.-Л. Кинга, осуществленный Л. Эверсом и «другими неизвестными участниками».

Трибунал над Бхутто

Доступных материалов о трибунале над премьер-министром Пакистана Зульфикаром Али Бхутто (1928–1979), о судьях, обвинителях, защитниках и т. д. практически нет, т. к. процесс был закрытым, и закрыт он до сих пор. В печать, переполненную пропагандистскими материалами, просочились весьма скудные сведения о следствии и суде.

Зульфикар Али Бхутто

Бесспорно одно: процесс заслужил звание «великий», поскольку сыграл важную роль во внутренней и внешней политике Пакистана, шестой по численности населения страны в мире, развитой в военном и экономическом отношении и обладающей ядерным оружием.

Военный переворот в Пакистане произошел по схеме чилийского (1973), где законный президент С. Альенде был также смещен с помощью ЦРУ военной хунтой. Альенде избежал подобного процесса только потому, что был убит при штурме президентского дворца.

Однако похожая по форме, пакистанская ситуация в корне отличалась от чилийской. Генерал А. Пиночет, получив разоренную экономику, смог справиться со многими проблемами и в дальнейшем легитимизировал свою власть, а генерал Мохаммад Зия-уль-Хак (1924–1988) привел страну к еще большей нищете населения, новому перевороту и собственной гибели от очередного заговора.

Предыстория военного переворота 1977 г. такова.

Пакистан, образовавшийся в 1947 г. при разделе Британской Индии, пережил несколько военных переворотов и войн с Индией, в результате чего лишился в 1971 г. восточной своей части, где возникло государство Бангладеш. Тогда же глава государства генерал A. M. Яхья-хан вынужден был уйти в отставку, передав власть лидеру Партии пакистанского народа З. А. Бхутто.

Гражданский президент сразу же заявил о новом курсе реформ, направленном на «ускорение экономического развития Пакистана, усиление роли государства в сфере экономики, перестройку внешнеторговых связей. Были национализированы предприятия; введено государственное регулирование торговли… В марте 1972 г. была объявлена аграрная реформа, которая существенно ограничивала размеры помещичьего землевладения», по которой 400 тысяч га земель были к 1976 г. распределены среди 67 тысяч крестьянских хозяйств. И т. д.

Благодаря этим преобразованиям в стране вырос жизненный уровень населения, стабилизировалось внутреннее положение, ослабли позиции «22 семей», заправлявших экономикой страны.

Отменив в 1973 г. военное положение, Бхутто принял Конституцию Пакистана, по которой высшей властью в стране являлся парламент. Став премьер-министром, Бхутто отошел от проамериканской политики и повел самостоятельную.

Демократизация общественной жизни шла в ногу с закручиванием гаек (что вполне естественно). Была запрещена оппозиционная Национальная народная партия, арестованы ее лидеры, поправки к конституции ограничили права судебных органов и т. п.

На парламентских выборах 1977 г. правящая партия получила 155 из 200 мест в парламенте, но Пакистанский национальный альянс – блок девяти оппозиционных партий – поднял шум, обвинив Бхутто в фальсификации итогов выборов и потребовав отставки правительства.

Дабы погасить кипение страстей, премьер арестовал наиболее одиозных возмутителей спокойствия и установил военное положение в крупнейших городах страны.

Дальше пошло по чилийскому сценарию – начались «стихийные», хорошо организованные волнения, массовые беспорядки, в ходе которых погибло 270 человек и как итог – 5 июля случился военный переворот, приведший к власти начальника штаба армии Зия-уль-Хака, которого утвердил на это место в 1976 г. сам Бхутто.

Узурпатор распустил законодательные органы, сместил центральный и провинциальные кабинеты министров, приостановил действие конституции. Минул год, и главный военный администратор был провозглашен президентом страны.

Арестованного в день переворота, Бхутто вскоре отпустили с запретом на политическую деятельность. Однако премьер начал кампанию против Зия-уль-Хака, в результате чего в сентябре вместе с пятью ближайшими соратниками был арестован и огульно обвинен в убийстве в 1974 г. своего политического соперника.

Инкриминировав Бхутто злоупотребление властью, Зия-уль-Хак стал добиваться от судебных инстанций вынесения премьер-министру смертного приговора.

Казуистически названный состязательным, суд начался 24 октября, а в конце января 1978 г. Бхутто заявил тщетный протест против беспардонной пристрастности «великолепной семерки» судей.

Процесс длился 1,5 года. Генерал Зия читал все судебные материалы, пренебрегая юридическими нормами, лично опрашивал и натаскивал свидетелей, практически ликвидировал сравнительно независимую до того юридическую систему.

Главным свидетелем обвинения выступил бывший генеральный директор ФСБ Масуд Махмуд, сообщивший о том, что якобы Бхутто лично распорядился устранить политического оппонента. Показания Масуда подтвердили четыре исполнителя «заказа», лжесвидетели – по мнению ряда специалистов.

Процесс шел при закрытых дверях, а за стенами суда СМИ потчевали граждан дискредитирующими премьера материалами, в которых число жертв исчислялось сотнями и тысячами. В интервью по этому делу Зия-уль-Хак назвал Бхутто «убийцей», добавив: «Ему не удастся избежать сурового наказания».

Все обвинения Бхутто отклонил.

В феврале 1979 г. Верховный суд Пакистана четырьмя голосами против трех поддержал смертный приговор, вынесенный Бхутто, – как пишут специалисты, «по недоказанному обвинению». По одним сведениям, он отказался от права на апелляцию и не стал просить о помиловании. По другим – подал в марте прошение о пересмотре дела, в котором ему было отказано.

Просьбы пакистанской общественности, ведущих политических деятелей многих стран (Дж. Картера, Л. И. Брежнева и др.), папы римского Иоанна Павла II, Генерального секретаря ООН К. Вальдхайма и т. д. помиловать Бхутто не возымели никакого действия.

На рассвете 4 апреля Зульфикар Али Бхутто был тайно повешен на территории тюрьмы в тогдашней столице Пакистана Равалпинди. О казни объявили через 9 часов после того, как тело было предано земле. Прах покойного семье не выдали, просьбу об участии в похоронах отклонили.

Сразу после казни в Пакистане прошли массовые протесты. Но и они вскоре затихли в тисках жесточайшей диктатуры, установленной Зия-уль-Хаком.

Спустя 9 лет Зия-уль-Хак погиб в организованной его ближайшим окружением авиакатастрофе…

Историки видят в трагической судьбе Бхутто «руку ЦРУ». Оно действительно так – ЦРУ с 1973 г. подыскивало Бхутто замену – политика, лояльного Западу и западным ценностям. Специалисты не исключают также и «варварскую месть» со стороны Зия-уль-Хака, презиравшего высокую образованность премьера (три университета и пр.), его талант оратора, привлекательную «плейбойскую» внешность, широкую популярность у населения. Говорят, «далеко не последней причиной здесь была личная ненависть».

Эта месть проявилась в самом суде над Бхутто, где пытались всячески его унизить, в допросах с пристрастием, преследовании его родных. Два года Зия-уль-Хак посвятил тому, чтобы покончить с Бхутто, и еще девять, чтобы истребить всяческую память о нем.

Однако были и куда более серьезные экономические и политические причины устранения Бхутто с политической арены.

Историки утверждают, что это была месть «22 семей» и месть Запада, вопреки замыслам которого Бхутто стал строить «исламский социализм» и раскручивать ядерный проект; наладил добрые отношения с СССР и закрыл коридор, по которому американцы беспрепятственно проникали в Афганистан.

Арестант, ничуть не похожий на «обвиняемого», в элегантном костюме, с гордо поднятой головой, уверенно шагает впереди конвоя, поспешающего за ним. Точно не его ведут охранники на суд, а он – глава государства – ведет их на свой. Так мог выглядеть только человек, в тот миг вовсе не низложенный, а облеченный властью, с незапятнанной репутацией и чистой совестью. Человек, жертвующий собой ради правды.

В комментариях говорилось: «Эта фотография свидетельствует о г-не Бхутто, как о человеке, чутком не только к одежде и приличиям, но еще более к самой истории».

Самый мистический процесс

Поздним вечером 8 декабря 1980 г. бывший лидер группы «Битлз» Джон Леннон и его жена Йоко Оно вернулись домой из звукозаписывающей студии, чтобы пожелать спокойной ночи своему 5-летнему сыну Шону. Поскольку далее супруги намеревались отправиться ужинать в ресторан, их автомобиль не стал въезжать в охраняемый двор, а припарковался на улице. Йоко прошла вперед, Джон немного отстал. Когда он уже приближался к внутреннему выходу из длинной арки, музыканта окликнул с улицы очередной фанат. Артист оглянулся и увидел, что окликнувший опустился на колено и изготовился к стрельбе из револьвера…

Джон Леннон и Йоко Оно. Справа – вход в здание Дакота в Нью-Йорке, где произошло убийство

Убийца выпустил в жертву 5 экспансивных[3] пуль с расстояния 6–7 м – 1 «ушла в молоко», 4 поразили жертву, причем была перебита артерия. Леннон, превозмогая боль, сделал несколько шагов к посту охранника, сказал: «Я ранен!» – и упал. За несколько минут из него вытекло более 80 % крови, по дороге в больницу раненый умер.

Совершив покушение, преступник отбросил оружие, присел на тротуар под фонарем и стал читать принесенную с собою книжку Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи». На книге его рукой было написано: «To Holden Caulfield. From Holden Caulfield. This is my statement» – «Холдену Колфилду. От Холдена Колфилда. Это мои показания». В дальнейшем – и в ходе следствия, и на суде – преступник старался отвечать только цитатами из «Над пропастью во ржи» и постоянно ссылался на ее главного героя мальчика Холдена Колфилда. Другими словами, складывалось впечатление, что убил Леннона литературный герой Холден Колфилд, а живой человек лишь оказался его минутным воплощением.

С подобным мистическим явлением человечество сталкивалось уже неоднократно. Так, в США широко распространена версия, что Джек Лондон погиб от руки вселившегося в него литературного героя Мартина Идена, прототипом которого выступил сам писатель. В России с 1980-х гг. популяризируется версия, будто М. Ю. Лермонтов стал жертвой его литературного героя Григория Печорина, который либо вселился в самого поэта, либо на краткое время воплотился в Н. С. Мартынова. Убийца Леннона действовал от имени и по поручению самого почитаемого в молодежной среде Запада второй половины XX столетия литературного героя. Надо сказать, что по всему миру фан-клубов Холдена Колфилда ненамного меньше, чем у группы «Битлз».

Убийцей музыканта оказался 25-летний техасец Марк Дэвид Чепмен, за несколько месяцев до преступления переехавший жить в Гонолулу (Гавайи). Сразу скажем, что в начале XXI в. обнародованы факты, полностью опровергающие официальную версию событий, в частности, будто Чепмен был фанатом «Битлз», но мы все же должны ориентироваться на нее, поскольку именно она определила решение суда.

Итак, после совершения преступления Чепмен вел себя столь спокойно, что прибывшие по вызову полицейские поначалу вознамерились арестовать залитого кровью консьержа, который пытался оказать помощь раненому Леннону. Когда им указали на Чепмена, тот с ходу заявил, что действовал в одиночку и по своей инициативе и что Леннон должен был умереть. Уже в письменных показаниях, данных в участке, преступник разъяснил, что внутри него живут две сущности – одна большая, она добрая и уступчивая; другая маленькая, она злая и не приемлет этот мир. Большая сущность долго боролась с маленькой, но потерпела поражение. По сей причине кто-то из кумиров Америки должен был умереть – либо Леннон, либо Элизабет Тейлор, либо Пол Маккартни, либо Жаклин Кеннеди, либо Рональд Рейган, либо кто еще. Не повезло не заботившемуся об охране Джону Леннону.

Чепмена обвинили в убийстве второй степени. Адвокатом ему назначили Герберта Адлерберга, ранее уже почти 20 раз защищавшего убийц с раздвоением личности. По ходатайству адвоката провели судебно-медицинскую экспертизу преступника – на вменяемость. Чепмена признали психически больным, но пригодным для суда.

Все время следствия государство предпринимало беспрецедентные меры безопасности. Толпы фанатов грозили штурмом захватить тюрьму и линчевать виновника гибели их кумира. Даже окна помещений, куда приводили Чепмена, покрывали краской, чтобы его не убил снайпер. Сам же Чепмен через прессу обратился к миру с призывом, чтобы каждый человек на Земле прочитал «Над пропастью во ржи».

Под конец следствия Адлерберг отказался вести дело, поскольку собирались судить явно больного человека. Власти же боялись массового бунта, если Чепмена просто отправят на принудительное лечение. За дело взялся молодой адвокат Джонатан Маркс.

Процесс состоялся в июне 1981 г. Маркс уже почти праздновал победу – суд был вынужден признать Чепмена невменяемым. Неожиданно подсудимый попросил слова и объявил, что Бог велел ему полностью признать свою вину. Адвокат попытался сослаться на болезнь преступника, слова которого нельзя принимать как сказанные в здравом уме. Но судья Дэннис Эдвардс поспешно ухватился за свыше дарованную ему зацепку избежать скандала. Чепмена признали вменяемым и виновным и приговорили к пожизненному заключению в тюрьме без права прошения о помиловании до 2000 г. Как писала тогда пресса, своим признанием Чепмен лишил человечество самого скандального суда в истории.

С 2000 г. каждые 2 года осужденный подает прошение о досрочном освобождении и всегда получает отказ. Судья Эдвардс осудил беднягу к пожизненному заключению из опасения, что выйдя на свободу, безумный Чепмен попытается убить кого-либо еще из названного им списка. По той же причине и сегодня отклоняют его прошения о помиловании.

Стряпня СМИ

Судебный фарс над президентом Румынии Николае Чаушеску (1918–1989) и его женой Еленой (1916–1989) стал «образцово-показательным» судом в череде судилищ глав государств, насильственно свергнутых за последние 25 лет «цветными», арабскими и прочими революциями. Логичнее всего назвать этот трибунал «политическим убийством».

Сбрасывание четы Чаушеску со всех государственных и партийных постов подавалось как воля румынского народа. Этим «народом» были иуды из окружения президента, опальные партийные функционеры и интеллектуалы. Низвержение Чаушеску показательно в том смысле, что он-то сделал для своего народа – румын гораздо больше, чем для своих людей сделали главы других государств второй половины XX в. Из политических деятелей того времени Николае был одним из самых искренних и последовательных строителей коммунистического общества в отдельно взятой стране – Румынии. Не он прислушивался к оракулам, а оракулы ловили его слово.

За ограниченностью места упомянем лишь, что Румыния к декабрьскому перевороту 1989 г. была единственной страной соцлагеря, погасившей огромный внешний долг странам Запада – 22 млрд долларов. В истории этой страны никто так не беспокоился о сплочении нескольких народов в «единый и неделимый румынский народ», о возрождении румынского языка и культуры, как «гений Карпат». Чаушеску четверть века вел настолько самостоятельную, не зависящую от Запада и СССР политику, что его одинаково признавали обе стороны, а еще и весь «третий мир».

Расстрел четы Чаушеску 25 декабря 1989 г.

Когда же «крестьянин-боярин» построил экономически и политически независимое государство, способное создать собственное ядерное оружие, и перестал подставляться под западные ветра и заслонился от восточно-перестроечного шквала, разрушившего СССР, – он начал мешать всем, и по обе стороны Дуная задумались – «а что же с ним делать?». Надо сказать, что Николае и Елене шел тогда уже 8-й десяток.

Естественно, президента Чаушеску было за что критиковать и сместить с поста – грехов за ним водилось немало, о них написаны диссертации и поэмы. Но – и это главное – во время суда он еще оставался легитимным и легальным президентом. И хотя власть в стране узурпировало самопровозглашенное временное правительство Фронта Национального Спасения (ФНС), которое объявило о свержении президента и роспуске правительства, это было незаконно. Оформление новой власти состоялось лишь на второй день после суда, и то – без формального решения о назначении И. Илиеску на пост главы государства.

Историки уверены – Чаушеску погубила искренняя уверенность, что народ его любит и поддерживает. В стране были свои острые проблемы и немалая социальная напряженность, с которыми президент мог справиться. Но против спецоперации ЦРУ, разработанной руководителем восточноевропейского отдела М. Борденом, Чаушеску оказался бессилен, а верхушка его госбезопасности Секуритате попросту предала его.

Информационная война, диссиденты, спецагенты (не менее 500), подкуп, угрозы, провокации, поставка оружия и т. п. методы были масштабно опробованы при устранении румынского президента и доказали свою эффективность, дешевизну и якобы полную непричастность к творимому злу. При этом пролилась немалая кровь как мирных жителей – 1140 человек, так и армейских – 325 человек убитыми и 618 – ранеными. Позднее установили – «это была явная работа боевых групп, подготовленных на тайных базах Венгрии».

Вспыхнувший 17 декабря 1989 г. в столице Румынского (венгерского) Баната г. Тимишоаре национально-религиозный конфликт был умело раздут СМИ. ТВ смонтировало провокацию о расстреле якобы 64 тысяч венгров румынской армией, что было преподнесено как геноцид. (Трупы доставили из моргов и свалили на улицах.) Понятно, это взорвало страну, но в тех местах, где запалы были загодя заложены. В Бухаресте начались митинги, волнения, призывы «Долой Чаушеску!», стрельба. То ли покончил с собой, то ли был убит министр обороны В. Миля, на место которого тут же был поставлен друг семьи Чаушеску – генерал В. Стэнкулеску. Увы, диктатор пригрел змею на груди – агента ЦРУ.

Когда события вышли из-под контроля, президент с супругой 22 декабря бежал из столицы на вертолете. В итоге чета оказалась на военной базе в городе Тырговиште в руках Стэнкулеску, возглавившего военных заговорщиков и армию. Там их продержали 2 дня, вроде как охраняя от покушений.

24 декабря руководство ФНС (И. Илиеску, П. Роман и др.) приняло решение – «ради прекращения атак террористов свергнутых правителей следует как можно скорее уничтожить». (Историки и по сей день не могут назвать ни одного террориста – они все словно растворились после суда.) За ночь военная прокуратура в авральном порядке подготовила дело на супругов Чаушеску, а новая власть сформировала состав военного трибунала из генералов, членов «правительства» и группы военных юристов.

25 декабря после освидетельствования врачей Николае и Елену препроводили на суд военного трибунала, возглавляемый Стэнкулеску.

Государственным обвинителем на процессе стал генерал-майор юстиции Д. Попа. Прокурор обвинил Чаушеску в геноциде; вооруженном нападении на людей и государственную власть; разрушении государственных служб и институтов; подрыве народного хозяйства и блокировании нормального хода развития экономики.

После этого начался 2-часовой балаган. «Суд был больше похож на митинговую перебранку враждующих политиков, чем на юридическую процедуру». Похоже, он понадобился лишь для соблюдения формальностей и придания казни хоть какой-то видимости законности.

Супругам объявили, что они низложены и теперь обычные граждане. Посему судьи «тыкали» подсудимым, предлагали им признать свою психическую неуравновешенность, оскорбляли их. «Эй, ты, наш академик, не умеющий читать… – так, например, обращались к президенту АН Румынии. – Елена Чаушеску, у тебя что, не в порядке с головой?» А Николае и вовсе называли «подлецом».

По ходу процесса супругам инкриминировали роскошество, семейственность, страдания порабощенного народа, хранение на личных счетах в швейцарских банках 1 млрд долларов и т. д. Читая стенограмму трибунала, невольно думаешь, что обвинители спрашивали все, что им ударяло в голову. Во всяком случае, биографы разного толка утверждают: большая часть обвинений – клевета.

Защищаясь, Чаушеску много раз заявил, что не признает законность трибунала и его обвинений. Что он – президент Румынии и главнокомандующий румынской армии. Что никто не может лишить его этих функций, и он готов отвечать только перед верховным органом государственной власти – Великим Национальным Собранием Румынии.

У супругов хватало сил даже иронизировать в адрес своих обвинителей. Так, Николае обратился к ним: «Я надеюсь, что вы также не работаете на иностранцев и на разрушение Румынии».

Фарс украсила защита обвиняемых. Опытнейший адвокат М. Теодореску, явно «перепутав» защиту с обвинением, в своем заключительном слове признал подсудимых виновными в совершении «безумных действий» и преступлений «в течение последних 25 лет».

Суд объявил чету Чаушеску виновными по всем пунктам обвинения и приговорил к смертной казни через расстрел, с конфискацией всего принадлежащего им имущества.

По стандартной процедуре, им дали десять дней на обжалование вынесенного смертного приговора. Но уже через 10 мин осужденным связали руки и вывели во двор, где возле стены солдатской уборной трое десантников разрядили в них автоматы. Говорят, президент воскликнул: «Да здравствует Социалистическая республика Румыния, свободная и независимая!» Тела казненных через сутки были захоронены на военном кладбище Генча в Бухаресте в разных местах под именами полковника Эначе и полковника Петреску.

В это время на Западе по ТВ крутили ролик с судом и трупами диктатора и его жены (расстрел оператор снять не успел). Американцы и французы признали фильм фальшивкой и утверждали, что Николае и Елену убили еще до суда.

Мировое сообщество, жаждавшее зрелищ, было разочаровано скоротечностью случившегося. Первым поздравил путчистов с «избавлением Румынии от тирании Чаушеску» министр иностранных дел СССР Э. А. Шеварднадзе.

7 января 1990 г. в Румынии отменили смертную казнь.

1 марта покончил с собой председатель трибунала Д. Попа. До этого погибли врач, осматривавший супругов, и один из судей.

Уже через несколько лет румыны пожалели о случившейся трагедии, а через 20 лет и вовсе заявили, что в XX в. о них заботился один лишь руководитель – творец «золотой эры» Румынии Н. Чаушеску.

В конце 2010 г. прах супругов Чаушеску был перезахоронен в одной могиле на кладбище Генча.

Черно-белый цвет кожи на желтом фоне СМИ

«Народ против Симпсона» (1994–1995) – так назывался «процесс века» знаменитого чернокожего футболиста Орентала Джеймса Симпсона (род. 1947 г.) по прозвищу О-Джей, удостоенного включения в Зал славы профессионального футбола НФЛ США.

Уже в самом названии процесса таилось противоречие, т. к. американский народ в середине 1990-х гг. был не монолитен и воспринял суд с диаметрально противоположных позиций. Процесс черной суперзвезды, обвиняемой в убийстве двух белых людей, расколол Штаты по расовому признаку, чуть ли не на год став новостью № 1 в жизни страны.

О.-Дж. Симпсон

Неоднократные опросы общественного мнения, проведенные в то время, показали, что большинство белых считало Симпсона виновным, большинство черных – невиновным. Если судить о деле О-Джея по свежим материалам, можно увидеть, что и сегодня эти взгляды не изменились.

Как всегда, кашу заварили СМИ, оказавшие давление на суд, вердикт которого предопределили также слабое расследование, ушлые адвокаты и состав присяжных (8 черных женщин, 1 черный мужчина, 1 латиноамериканец, 2 белые женщины, т. е. 83 % – цветные американцы). От судебного решения зависела жизнь обвиняемого, т. к. по законам штата за подобные преступления назначалась смертная казнь.

12 июня 1994 г., в 22 час. 15 мин., были зверски убиты ножом Николь Браун-Симпсон (бывшая жена О-Джея, с которой он развелся в 1992 г.) и Рональд Голдман, ее любовник. Их трупы обнаружили невдалеке от дома Николь.

В 1989 г. Николь обращалась в полицию с жалобой на мужа, неоднократно избивавшего ее и грозившего убийством. И хотя она тогда не довела дело до суда, сняв свое обвинение, теперь полиция заподозрила в преступлении Симпсона.

Вечером 17 июня при попытке бегства из города Симпсон был арестован. Преследование его полицией превратилось в шоу. «Все агентства новостей выслали своих корреспондентов на миниванах или вертолетах, снабженных видеокамерами. Возникло нечто вроде каравана, возглавляемого джипом Симпсона, который прокладывал себе путь через Лос-Анджелес… Телевидение включило прямую трансляцию погони» (К. Лэк).

С этого события обывателей интересовала уже не столько судьба О-Джея, сколько «справедливость» приговора, который ему будет вынесен. А еще «Америку больше всего волновало, как этот случай характеризует американцев как нацию».

18 июня Симпсона заключили в одиночную камеру центральной окружной мужской тюрьмы. Полицейское расследование сосредоточилось на установлении точного времени убийства, т. к. это позволяло выяснить, есть у О-Джея алиби или нет. Время определили косвенным образом: соседи слышали жалобный вой и скулеж собаки Николь (это, кстати, говорило о том, что убийца собаке был знаком), предположительно, в момент убийства. Однако уверенности, что время было определено с нужной точностью, нет и по сию пору. Дело в том, что в 12-м часу ночи 12 июня Симпсон вылетел самолетом в Чикаго, и «если преступление было совершено в 22.15, как утверждает обвинение, то Симпсон мог его совершить. Если же это произошло позже, то Симпсон невиновен».

Через полгода после ареста подозреваемого, 23 января 1995 г. начался судебный процесс, транслировавшийся по всем каналам ТВ. Накануне суда Симпсон объявил, что заплатит 500 тыс. долл тому, кто поможет найти истинного убийцу.

Судьей был назначен Л. Ито, которого из-за нерешительности в принятии решений прозвали «Биллом Клинтоном».

Очень сложно было найти 12 присяжных с непредвзятым мнением. Для исключения давления на заседателей их изолировали от внешнего мира, поселив всех вместе в охраняемом отеле.

Обвинителями выступили 9 человек во главе с замом окружного прокурора М. Кларк. На протяжение 24 недель обвинение представило 58 свидетелей. Главным свидетельством, уличавшим Симпсона, стал тест ДНК, подтвердивший идентичность крови Николь и пятен крови на носках, в автомобиле и в доме О-Джея, а также окровавленная перчатка, найденная детективом М. Фурманом во дворе дома Симпсона (другая лежала возле трупов). При этом суду не предъявили ни орудия убийства, ни окровавленной одежды предполагаемого убийцы. (По всей видимости, крови на носках было недостаточно, т. к. носки могли подбросить.)

Обвиняемого защищала «сказочная упряжка» адвокатов: Р. Шапиро, Р. Кардашян (друг О-Джея) и знаменитый Дж. Кокран.

Защита быстро (в шесть недель) и ловко опровергла показания свидетелей обвинения и приложила все силы, чтобы убедить судей и присяжных в том, что дело полностью сфабриковано полицией. Это ей удалось, поскольку показания свидетелей защиты звучали гораздо убедительнее, да и «город ангелов» славился крайне напряженными взаимоотношениями полицейских и чернокожих жителей.

Адвокатам удалось изобличить М. Фурмана в том, что он убежденный расист, а также его лжесвидетельство о якобы найденной им перчатке, уверить суд, что убийц было двое, и вообще склонить общественное мнение к тому, что коррумпированные полицейские пытаются повесить дело на невиновного человека. Защита представила также распечатку телефонных разговоров подсудимого, в которой было зафиксировано, что «между 22.00 и 22.1 °Симпсон звонил по мобильному телефону своей любовнице Поле Барбьери».

Во время судебного заседания Дж. Кокран «велел Симпсону надеть окровавленные “перчатки убийцы”, после чего произнес в адрес присяжных: “Раз перчатка не подходит, его надо оправдать”. Эта фраза моментально стала крылатой».

Последним аргументом защиты, когда уже мнение судей склонилось на их сторону, стало заявление о том, что тест ДНК не достоверен. Это голословное утверждение, как ни странно, суд принял за чистую монету.

В решающий момент адвокаты предъявили присяжным увеличенную фотографию счастливой семейной пары Симпсонов, поведали, какой «их подопечный отличный парень и вообще прекрасный семьянин», и спросили, верят ли они, что О-Джей убил Николь? Поскольку фото с обезображенным трупом жены защитники не показали, у присяжных возобладали положительные эмоции. Тогда многие заметили, что «решение присяжных было продиктовано именно чувствами, а не здравым смыслом». (Внушил эти чувства сам Симпсон, адвокаты или СМИ – сегодня сказать невозможно.) Оно далось им после 5 часов обсуждения 3 октября 1995 г. и было единодушно (только такое и проходило в уголовном суде) – Симпсон не виновен. Это был подарок всей чернокожей Америке. При этом многие юристы были, мягко говоря, удивлены оправдательным вердиктом.

Через два года отец Р. Голдмана предъявил в гражданском суде иск Симпсону по тем же обвинениям. Гражданский суд, в отличие от уголовного, больше занимает наказание преступников деньгами, а не тюрьмой. На сей раз О-Джей суд проиграл вчистую, был признан виновным в двойном убийстве и присужден был выплатить семье погибшего 33,5 млн долл. По этому иску ушел с молотка дом Симпсона в Лос-Анджелесе и все его имущество. Апелляцию Симпсона по решению гражданского суда присяжных суд Калифорнии отклонил.

В 2007 г. О-Джей опубликовал книгу под названием «Если я совершил это», которая, по мнению многих, «являлась признанием Симпсона в совершении двойного убийства».

4 октября 2008 г. суд Лас-Вегаса (шт. Невада) признал О-Джея Симпсона виновным по другому делу – в вооруженном ограблении и похищении людей. О-Джей обвинялся в том, что за год до этого он вместе с приятелями ограбил торговца спортивными трофеями и, угрожая револьвером, отобрал принадлежавшие ему ранее кубки. Поскольку его подельники пошли на сделку со следствием и согласились дать показания против О-Джея в обмен на снятие большинства обвинений, главным обвиняемым стал Симпсон. По законодательству штата за подобные преступления ему грозило пожизненное заключение.

5 декабря этот же суд приговорил Симпсона к 33 годам тюремного заключения. В 2013 г. срок бывшей звезде футбола скостили. Он выйдет на свободу в 2017 г.

Суд над Антонио Сальери

Речь пойдет о суде 1997 г. над итальянским композитором, придворным капельмейстером и педагогом Антонио Сальери (1750–1825), обвиненным еще при жизни в отравлении «из зависти» австрийского композитора, капельмейстера, скрипача-виртуоза В. А. Моцарта (1756–1791).

Больше 200 лет висело над музыкантом это несправедливое обвинение, муссируемое обществом, СМИ и деятелями культуры. У нас к этому делу приложил руку А. С. Пушкин, сочинивший в 1831 г. маленькую трагедию «Моцарт и Сальери», которая всеми интерпретаторами читалась не иначе как «Гений и злодейство».

За два века здравые головы не раз задумывались, а что это Сальери, имея несколько гениальных учеников – Бетховена, Шуберта, Листа, не отравил из зависти кого-нибудь и из них? И почему Констанца, вдова Моцарта, отдала отравителю Сальери в ученики своего младшего сына? И с чего это баловень судьбы, «первый композитор Вены», состоятельный и отменно здоровый Сальери завидовал спасавшемуся от кредиторов, не имевшему безоговорочного успеха, недужному Моцарту? И как Сальери мог завидовать гению австрийца, если в Моцарте такового никто не видел? Тогда гениями называли людей после их смерти, а не до.

Именно эти вопросы и стали стержнем суда над Сальери в Милане. К этому мы еще вернемся.

Множество статей, романов, поэм, театральных постановок, кинокартин развивали тему отравления Моцарта завистником Сальери

Вольфганг Амадей умер 5 декабря 1791 г. в 35 лет «от ревматической (просовидной) лихорадки, возможно, осложненной острой сердечной или почечной недостаточностью». Это диагноз официальный, был еще менингит, инфекционный эндокардит – воспаление внутренней оболочки сердца, инфлюэнца – грипп и др.

Последние дни больной провел прикованным к постели, с высокой температурой, в ознобе, с воспаленными и распухшими суставами, работая над «Реквиемом», заказанным ему «Черным человеком».

Со смертью композитора начались загадки, на которые до сих пор нет ответов. По воспоминаниям сына музыканта, Карла Томаса, «тело отца было странно распухшим, как у отравленного ртутью». Кто-то назвал причиной его смерти мышьяк. Призналась вдова, что муж как-то сказал ей: «Я чувствую приближение смерти. Конечно, мне дали яду». При этом по заверениям врачей, не находивших в своем пациенте никаких признаков отравления, «болезнь шла обычным ходом и длилась обычное время». Как ни странно, не было и вскрытия умершего. Говорят, тело быстро начало разлагаться – так бывает при отравлении ртутью…

Не меньше загадок принесли и похороны Моцарта, о которых не было объявлено. 6 декабря (не на третий день, как было положено по монаршему указу), ближе к вечеру, в часовенке собора Св. Стефана (а не в самом храме, как можно было предположить) состоялась скромная панихида, на которой присутствовало несколько человек, после чего катафалк без сопровождения (не пошла даже вдова) вывез гроб на кладбище Св. Марка. Захоронение проходило уже в темноте. Усопшего извлекли из гроба и положили в общую могилу с еще несколькими умершими. Креста над могилой не поставили, место захоронения никак не обозначили. До сих пор не знают, где последний приют великого музыканта. Это были похороны по т. н. третьему разряду. У Констанцы позднее спрашивали, почему она не похоронила мужа как должно, ведь в семье хватило бы денег, и почему не поставили крест – вдова не смогла ответить ничего внятного. Венцы же вообще не заметили смерти композитора.

Конечно же, все это не могло не вызвать самых разных толков среди обывателей. Первым, как всегда, подняло шум газетное воронье – венские и берлинские журналисты. Рядом с умершим Моцартом раз-другой промелькнуло имя Сальери, затем их имена слепили в нераздельный ком, вменив одному роль жертвы, а другому – отравителя. Против сплетни возражали Бетховен, Россини и др. великие музыканты, но что их мнение против мнения толпы, основу которой составляют завистники, не упускающие возможности вгрызться в любого другого завистника.

Бедный Сальери! Скорее всего, под давлением слухов и собственных мыслей, из-за невозможности оправдаться капельмейстер к концу жизни помешался. По мнению музыковеда П. Бускароли, «в том психическом состоянии, в каком находился Сальери последние полтора года, обвинение легко могло превратиться в самообвинение». Что и произошло – несчастный в состоянии бреда признался секретарю Бетховена, что отравил Моцарта. После этого Антонио едва не совершил самоубийство, был помещен в клинику для душевнобольных… Опомнившись, Сальери открестился от своего признания, взывал то ли к людям, то ли к Богу, что он невиновен, и вскоре скончался.

Эти материалы попали на глаза Пушкину, дальнейшее – уже не история людей, а история вымышленных персонажей, которые своей выдуманной реальностью затмили земную. Не люди, не суд, а искусство доказало, что Моцарт – гений, а Сальери – злодей. Пушкин не единственный, кто запустил эту версию, – просто его произведение оказалось конгениальным моцартовским. Моцарту эта точка зрения никак не помогла, а вот Сальери убила. 150 лет венского капельмейстера если и вспоминали, то как Герострата, в связи с гибелью Моцарта, но 40 его опер и множество симфонических сочинений, прославивших Сальери при жизни, нигде не звучали.

Масса статей, романов, поэм, театральных постановок, кинокартин развивали тему отравления гения завистником, пока в 1960-х гг. в Зальцбурге моцартоведы вдруг не спохватились – а было ли отравление? Тут же нашлись компетентные историки, врачи и музыканты, подтвердившие невиновность Сальери. Но еще 30 лет над Антонио висело «подлое обвинение». В 1979 г. британский драматург П. Л. Шеффер сочинил пьесу «Амадей», по которой оскароносец М. Форман поставил в 1984 г. одноименную картину, в основу которых положена та же версия.

Когда в 1990 гг. на гастроли в Италию приехал английский театр с пьесой Шеффера, постановка повергла эмоциональную публику в шок. Миланская консерватория тут же инициировала судебный процесс, оспорив не столько трактовку Пушкиным, Шеффером, Форманом и др. истории смерти Моцарта, а сколько всеобщее и огульное обвинение великого итальянца А. Сальери в отравлении австрийского композитора.

В мае 1997 г. в Милане во Дворце юстиции состоялся судебный процесс с участием медиков-криминалистов, историков-архивистов и музыковедов.

Процедура суда была соблюдена полностью. Судебную коллегию возглавлял председатель Миланского апелляционного суда, сторону обвинения представлял известный в Италии прокурор, адвокатами А. Сальери выступили Д. Арно и Д. Спадзали, прославившиеся во время беспрецедентной антикоррупционной операции «Чистые руки» (1992–1993). Свидетелями защиты и обвинения выступили знаменитые врачи.

Были изучены сотни документов, в т. ч. и письма Моцарта и Сальери, среди которых было одно, где Антонио терзался угрызениями совести из-за великого греха.

Защитники смогли убедить суд в невиновности Сальери, озвучив аргументы, которые мы привели по ходу очерка. Было доказано, что письмо Сальери с саморазоблачением – подделка. Зато другое завещательное письмо Сальери, в котором «нет и намека на желание свести счеты с жизнью и нет ничего о некоем тяжком грехе», было признано подлинным.

В створ защиты легла версия П. Бускароли, что в легенде о причастности Сальери к смерти Моцарта в символическом виде отразились «месть и реванш, который в конце концов взяли немецкие музыканты над итальянцами, что держали их в подчинении в течение двух столетий». На эту же мельницу пришлось и мнение итальянского психиатра Ч. Ломброзо, утверждавшего в свое время, что «Моцарт страдал манией преследования, считая, что итальянские композиторы завидуют ему и желают его убить».

Не могла защита пропустить и таких фактов, как постоянное участие Сальери в постановке, дирижировании и продвижении опер и симфоний Моцарта.

Были приведены высказывания современников Сальери, в частности – богемского пианиста-виртуоза, ученика маэстро Антонио И. Мошелеса, по словам которого учитель перед смертью сказал ему: «Хотя я смертельно болен, я хочу заверить вас честным словом, что нет совершенно никаких оснований для этих абсурдных слухов. Вы знаете, о чем я: Моцарт, что я якобы отравил его. Но нет. Это – злобная клевета, одна только злобная клевета. Скажите миру, дорогой Мошелес, что старый Сальери на краю смерти сам вам это сказал».

Не установив ничего криминального со стороны Сальери и не усмотрев ничего необычного в похоронах Моцарта – типичных похоронах того времени небогатого человека, 18 мая суд оправдал Сальери «за отсутствием состава преступления».

Порвал ли вердикт суда нить посмертной судьбы двух композиторов? Почем знать. Лет через 200 посмотрим.

Процесс, похожий на трагифарс

Принцесса Диана – один из самых одиозных персонажей в британской истории. Конец ее, столь странный и печальный, пришелся на самый пик скандальных похождений этой не блиставшей умом дамочки, отчего для многих невыдержанных натур она неожиданно превратилась в полусказочную легенду. Судебные разбирательства гибели принцессы стали частью этой легенды и потому несут на себе флер таинственности и даже жертвенности. Судебный процесс по данному делу оказался самым продолжительным по времени в XX столетии.

В ночь с 30 на 31 августа 1997 г. в парижском туннеле Альма произошла автомобильная катастрофа: в 13-ю бетонную опору моста над туннелем на огромной скорости врезался «мерседес», в котором находились принцесса Диана, ее любовник Доди аль-Файед, начальник охраны безопасности отеля «Ритц» Анри Поль и телохранитель Тревор Рис Джонс. Анри Поль, который вел «мерседес», и аль-Файед погибли на месте, тяжело раненная Диана жила еще немногим менее 4-х часов, Рис Джонс выжил, стал инвалидом, к тому же страдает частичной амнезией – не помнит события именно той ночи.

Вердикт британского суда: никакого заговора вокруг Дианы не существовало и ни о каком умышленном убийстве речи быть не может

Едва стало известно, что в Париже попала в аварию мать второго по очереди наследника английского престола, французы срочно сформировали следственную бригаду, которая немедленно приступила к работе. Возглавил бригаду опытный специалист Жак Мюлес. К сожалению, приходится признать, что следствие скорее напоминает трагикомический фарс, чем серьезную работу профессионалов.

Первоначальная официальная картина трагедии выглядела следующим образом. Диана и аль-Файед ужинали в ресторане отеля «Ритц», где их выследили папарацци. Желая избавиться от назойливых репортеров, любовники вышли на улицу черным ходом, сели в автомобиль, и Анри Поль лично взялся увести автомобиль от папарацци. Репортеры заметили беглецов и погнались за «мерседесом» на мотороллерах. Пытаясь оторваться от них, водитель не справился с управлением и врезался в туннеле в опору моста.

Главными виновниками трагедии с ходу объявили папарацци и арестовали (9 человек), обвинив в том, что их действия спровоцировали катастрофу, после чего они не оказали пострадавшим никакой помощи. Поднялась газетная шумиха по поводу наступления властей на свободу печати, и дело срочно замяли. Арестованных отпустили.

С этого времени началось своеобразное противостояние французских и английских юристов в борьбе за французских репортеров – англичане всеми силами пытались хотя бы как-то, хотя бы свидетелями притянуть их к процессу, а французы всеми силами отбивали «своих» у английской юстиции.

Не по этой ли причине через две недели следствия было объявлено, что в туннеле найдены осколки «Фиата Уно», столкновение с которым могло стать причиной аварии? «Фиат» так и не нашли, был он или нет – неизвестно.

В апреле 2002 г., после долгих разбирательств, французский кассационный суд снял с фотографов обвинение в непредумышленном убийстве.

Следующий французский процесс завершился в ноябре 2003 г. полным оправданием обвиняемых. К тому времени следствие пришло к выводу, что Поль Анри сел за руль в сильном алкогольном опьянении (1,78 промилле в крови) и под действием антидепрессантов; в результате он вдвое превысил максимально допустимую скорость в туннеле (хотя в документах начального следствия указано, что скорость не превышала 60 км/час). Правда, обо всем этом следствие объявило только через 2 года (!) после катастрофы! Причем показатель опьянения водителя, представленный суду, таков, что Поль Анри едва ли смог бы доползти до автомобиля на четвереньках. Самое забавное, уже после суда Жак Мюлес признался, что очень устал после 2 дней следствия и своими руками ошибочно отдал экспертам пробирку с кровью не Поля Анри, а какого-то самоубийцы, надышавшегося выхлопных газов. Суд же признал погибшего водителя единственным виновником трагедии. Заодно было отмечено, что никто из пассажиров «мерседеса» не был пристегнут ремнями безопасности, что тоже сыграло роль в трагическом исходе.

Отец Доди аль-Файеда – долларовый миллиардер Мохаммед аль-Файед, владелец крупнейшего лондонского универмага «Хэрродс», футбольного клуба «Фулхэм» и парижского отеля «Ритц», остался недоволен приговором.

В июне 2004 г. в Париже состоялись слушания по его апелляции относительно трех папарацци – Фабриса Шасери, Жака Ланжвена и Кристиана Мартинеза. Все они обвинялись в посягательстве на частную жизнь. Суд счел, что фотографы лишь выполняли свои должностные обязанности, поскольку автомобиль, попавший в аварию на городской автотрассе, не может считаться частным объектом.

По подсчетам журналистов, за 10 лет стараниями аль-Файеда было сделано около 155 заявлений о том, что авария произошла по причине политического заговора, организованного свекром принцессы, герцогом Эдинбургским, и осуществленного МИ-6 – британской разведкой, которая полностью финансируется из личных средств королевы.

Версия эта появилась с подачи бывшего сотрудника МИ-6 Ричарда Томплисона, заявившего в прессе, будто обстоятельства гибели принцессы Дианы полностью соответствуют плану покушения на Слободана Милошевича, который разработали британские спецслужбы. Предполагалось ослепить водителя автомобиля мощной вспышкой в туннеле. Сразу появились свидетельства, что такая вспышка была и в случае с «мерседесом» Дианы. И самое удивительное: в ночь аварии исправно работавшая во всех остальных точках Парижа система видеонаблюдения, по странному стечению обстоятельств, именно в туннеле Альма вышла из строя.

В конце концов, в Англии по требованию аль-Файеда был проведен особый судебный процесс с участием жюри присяжных. Председательствовал лорд-судья Скотт Бейкер. Заявку на место присяжного мог подать любой желающий. Главное требование – чтобы кандидат никогда не имел никаких отношений с королевской семьей или семьей аль-Файедов. Всего было подано более 280 заявок, из них, после строжайшей проверки на объективность, отобрали 11 присяжных.

Мохаммед аль-Файед потребовал явки в суд герцога Эдинбургского и сыновей Дианы – принцев Уильяма и Гарри. Однако это требование отклонили. Королевскую семью на процессе представлял пресс-секретарь герцога Эдинбургского.

Зато были основательно допрошены высшие руководители МИ-6, в частности, ее глава на время гибели принцессы Ричард Диарлав (допрашивался 2 дня). Всего перед присяжными дали показания 260 свидетелей, причем по видеосвязи свидетельствовали жители США, Франции и Австралии. Среди выступивших были подруги Дианы, работники ее двора, а также представители высшей аристократии. Многочисленные любовники принцессы в подробностях расписали перед присяжными свои романтические приключения с ее высочеством – на этих историях они сделали себе солидные капиталы.

Фактически выбросив на ветер 12 млн фунтов стерлингов, судебный процесс закончился пшиком – он лишь подтвердил выводы французского следствия. Окончательное, не подлежащее обжалованию решение суда: авария 31 августа 1997 г. в парижском тоннеле Альма есть следствие вопиющей халатности водителя автомобиля, который сел за руль в нетрезвом состоянии и вел «мерседес» на недопустимо высокой скорости. Группа фотографов-папарацци, преследовавших Диану, спровоцировала трагедию. Случилась гибель по неосторожности. Никакого заговора вокруг Дианы не существовало, и ни о каком умышленном убийстве речи быть не может.

Правда, следствие и суд забыли о том, что аль-Файеды играют видную роль в мировой наркоторговле и что на момент катастрофы Доди активно участвовал в очередном переделе рынка между крупнейшими наркокартелями.

Процесс Аугусто Пиночета

В 1998–2006 гг. в центре внимания мировых СМИ находилась череда судебных процессов по делу экс-президента Чили Аугусто Пиночета Угарте (1915–2006).

Инициированные в Испании, Великобритании и Чили, они инкриминировали Пиночету, как бывшему главе чилийской военной хунты, все ее преступления, а заодно и все правонарушения, совершенные властями Чили в пору его президентства.

11 сентября 1973 г. главнокомандующий армии Чили генерал А. Пиночет при поддержке ЦРУ совершил военный переворот, устранил законного президента страны социалиста С. Альенде (погиб при штурме президентского дворца) и привел к власти хунту, которую сам и возглавил.

Путч возник вследствие экономического и политического кризиса, поразившего Чили в начале 1970-х гг. Неудавшиеся экономические эксперименты Альенде, противоборство местной буржуазии и армии, эмбарго США на поставки чилийской меди, успешные операции ЦРУ привели к тому, что «в 1972 г. экономика Чили пошла вразнос».

Цены росли быстрее, чем бамбук. Инфляция в 1973 г. превысила 600 %. Бездействовали парламент и суд; закрывались производства; международные банки объявили Чили кредитный бойкот; сократились социальные выплаты; возник дефицит продуктов питания, появились продовольственные карточки; подскочила социальная напряженность. К сентябрю бастовали владельцы грузовиков (основного вида транспорта Чили), армия не выполняла приказы президента, «государственная власть была парализована».

Придя к власти, Пиночет отменил действие конституции, распустил Национальный конгресс страны, объявил вне закона все партии и политические организации и т. д.

Первые месяцы диктатуры сопровождались репрессиями противников порядка (не подчинившихся хунте офицеров, политиков-оппозиционеров, коммунистов, социалистов, иммигрантов левого толка, масонов, интеллигенции, журналистов и т. п.), а также мирных граждан, ненароком попавших под колесо чилийской истории. В «переворотные» дни всегда и везде творятся такие вещи, которые в мирное время даже людям, устраивавшим их, кажутся невероятным зверством.

Аугусто Пиночет в суде

Число жертв диктатуры, в зависимости от источника происхождения, различается на порядок – от 2279 до 30 000. Оно было озвучено еще в 1974–1975 гг. на трех Международных трибуналах по расследованию преступлений чилийской хунты (в Хельсинки, Мехико и Копенгагене). Ныне эти данные уточнены. Associated Press сообщила в 2011 г. о «3065 погибших, казненных войсками или тайно уничтоженных спецслужбами».

Знатоки утверждают, что «поминальный список» мог пополнить не один миллион чилийцев, не случись реформ Пиночета, спасших страну от голода, каковой произошел, скажем, при «разносе экономии» в Сомали и Эфиопии. Эти реформы стали главным делом Пиночета на посту президента Чили, на котором он пребывал с декабря 1974 г. (с 1980 г. легитимно по принятой им конституции). Одновременно генерал оставался главнокомандующим ВС страны.

Проиграв в 1988 г. плебисцит, 11 марта 1990 г. Пиночет передал свои полномочия избранному гражданскому президенту П. Эйлвину, оставшись командующим сухопутными войсками и пожизненным сенатором.

И хотя в том же году была создана «Комиссия правды и примирения», рассмотревшая дела 4500 жертв хунты, чилийские власти не спешили затрагивать эту тему, дабы не волновать население.

Оценки 16-летнего правления Пиночета окрашены белым либо черным цветом. «Пиночет стал разменной картой в политической игре», – говорили одни. «Генералу выпало счастье сыграть свою игру и выиграть», – утверждали другие. По мнению первых, Чили «плетется в хвосте мирового прогресса». По мнению вторых – «спаслась от гибели и процветает». Поскольку второй точки зрения придерживается большинство аналитиков и половина чилийцев, примем ее и мы.

Во всяком случае, она не противоречит справочникам, утверждающим, что Чили сегодня имеет наиболее эффективную экономику во всей Латинской Америке. Например, по индексу развития человеческого потенциала (индекс для сравнительной оценки бедности, грамотности, образования, средней продолжительности жизни и др. показателей) страна находится на 40-м месте и относится к странам с очень высоким уровнем развития человеческого потенциала (для справки: Россия – на 55-м). Не забудем, что этот вектор развития Чили придал Пиночет.

В 1998 г. Пиночет, находясь на лечении в Лондоне по приглашению английского МИД, «стал жертвой в большой игре левых европейских радикалов».

Возбудив против бывшего чилийского диктатора дело, испанский судья Б. Гарсон обвинил его «в геноциде, терроризме и применении пыток» испанских иммигрантов, выписал международный ордер на арест экс-диктатора и потребовал его экстрадиции в Испанию.

Позже обвинение в геноциде, как вздорное, было снято и выдвинуто новое – в совершении финансовых преступлений. Всего генералу вменили 28 обвинений. Испанцы горели желанием поквитаться с Пиночетом, поддержавшим в англо-аргентинском конфликте 1982 г. Великобританию. Гарсон же, как пишут, затеял это дело, желая прославиться.

Под давлением правозащитной организации «Amnesty International», представившей 200 исков пострадавших в годы диктатуры, Пиночет был арестован в октябре 1998 г., но вскоре по решению лондонского окружного суда выпущен под залог, поскольку он обладал сенаторской неприкосновенностью. Тем не менее бывшего арестанта оставили «в одной из лондонских больниц под постоянной полицейской охраной». Чили, со своей стороны, резко возражала против ареста Пиночета и выдаче его Испании.

Палата лордов через полгода отменила решение окружного суда, чем создала прецедент уголовного преследования бывших глав правительств и государств за политические преступления.

Согласно вердикту Пиночет был освобожден от ответственности за преступления до 1988 г., но лишен иммунитета за преступления, совершенные позже. Решение сняло 27 обвинений испанской стороны, оставив одно: жестокость со стороны полиции, т. е. чилийцев против чилийцев, вследствие чего генерал не подлежал выдаче Испании.

Пока же шли судейские дрязги, генерал 16 месяцев отлежал в госпитале. В конце концов англичане вынуждены были в марте 2000 г. отпустить Пиночета домой, где чилийское правосудие тут же посадило его под домашний арест, нарушив тем самым собственный закон о неподсудности граждан старше 75 лет.

Начиная с 2000 г. Верховный и Апелляционный суды Чили до кончины Пиночета периодически лишали его сенаторской неприкосновенности, после чего всякий раз против экс-президента возбуждалось очередное уголовное дело. В 2001 г. суд освободил подсудимого от привлечения к уголовной ответственности по 100 эпизодам, связанным с убийствами, похищениями и пытками людей – из-за того, что Пиночет был признан страдающим старческим слабоумием.

Тем не менее в 2004 г. Пиночета вновь лишили иммунитета, после чего обвиняли на протяжении двух лет в убийстве его политических противников (генерала К. Пратса, Х. Рамиреса, Н. Эспехо и др.) в рамках операций спецслужб «Караван смерти» и «Кондор»; в причастности к похищениям и убийствам в ходе операции «Коломбо»; «в наркоторговле, торговле оружием и уклонении от уплаты налогов», в подделке документов министерства обороны, имущественных деклараций и паспортов и т. д.

10 декабря 2006 г. Пиночет скончался после инфаркта.

На следующий день половина Чили ликовала, половина скорбела.

Весьма определенно о судебном преследовании Пиночета высказалась «железная леди» М. Тэтчер.

«С одной стороны, я не уверена во всех обвинениях, а с другой – убеждена в том, что в результате действий генерала Пиночета Чили превратилась в ту свободную и процветающую страну, которую мы видим сегодня…

Левые никак не могут простить Пиночету того, что он, совершенно определенно, спас Чили и помог спасти Южную Америку…

Дело против Пиночета продемонстрировало, насколько беспринципными становятся судебные и политические структуры при появлении возможности использовать международное право в своих целях. Конечно, эти люди видят себя совсем в ином свете. Они полагают, что борются за улучшение мира. Именно это и делает их столь опасными. Энтузиасты левого толка легко отказываются от осуществления надлежащих процедур и от базовых понятий справедливости, когда считают, что это сойдет им с рук…

Мы должны доказывать, начиная с самых основ, преимущество национального правосудия перед международным».

Диктатор и марионетки

Саддам Хусейн Абд аль-Маджид ат-Тикрити (1937–2006), исповедовавший ислам суннитского толка, в 1979 г. занял сразу два высших поста – президента и премьер-министра Ирака.

Проведенная Хусейном национализация иностранных нефтяных компаний, раздача крестьянам земли, ликвидация безграмотности, всеобщее бесплатное образование и бесплатное здравоохранение, массовое жилищное строительство, развитие сетей автотрасс и электростанций существенно подняли уровень жизни иракцев.

Экономические и социальные завоевания правительства сопровождались созданием в стране культа личности С. Хусейна. Многие специалисты признают ныне, что подобный режим был единственно возможной в тех условиях формой правления Ирака, находившегося под давлением извне и раздираемого изнутри противоборством национальных, политических и религиозных группировок.

Две войны (с Ираном в 1980–1988 гг. и Кувейтом в 1990–1991 гг.) и вызванная второй из них военная операция американцев и их союзников «Буря в пустыне» (1991 г.) привели экономику Ирака в состояние острого кризиса.

В ходе войны с Ираном Хусейн провел войсковую спецоперацию «Аль-Анфаль» (1988) по зачистке северных районов Ирака от курдских повстанческих отрядов «Пешмерга», воевавших на стороне Ирана. Тогда погибли от 100 до 180 тыс. курдов, 80 тыс. стали беженцами. В связи с тем, что в Иракском Курдистане было использовано химическое оружие против мирного населения, ООН приняла резолюцию, осудившую Ирак.

С такой же жесткостью было подавлено в 1991 г. восстание шиитов («Интифада Шаабания») с целью свержения режима С. Хусейна. Контролируя 14 из 18 провинций Ирака, повстанцы тем не менее были разбиты армией, возглавляемой А.Х. аль-Маджиду. 130 тыс. шиитов погибли, 500 тыс. бежали в Иран.

Плененный Саддам. Декабрь 2003 г.

Оппозиция совершила несколько покушений на президента. Во время одного из них в 1982 г. рядом с селением Эд-Дуджейль обстреляли кортеж Хусейна, в результате чего погибли 11 его телохранителей; Саддам остался невредимым. В ответ 1500 жителей деревни были брошены в тюрьму, из них по приговору суда расстреляли 148 мусульман-шиитов. Этот эпизод стал главным на суде, приговорившем экс-президента к смертной казни.

В конце 1990-х гг. американцы решили убрать с политической арены неугодного им Саддама. Президент США Билл Клинтон в 1998 г. подписал «Акт освобождения Ирака» (подразумевалось свержение Хусейна и захват нефтяной отрасли страны), реализовал который его преемник – Дж. Буш-младший.

Огульно обвинив иракское правительство в производстве оружия массового уничтожения (в частности, химического) и в организации и финансировании международного терроризма (связи с Аль-Каидой и пр.), Буш вопреки мнению ООН и глав ряда государств (Германии, России, Франции) 20 марта 2003 г. ввел в Ирак свои войска.

1 мая «Международные коалиционные силы в Ираке» (49 стран) во главе с США установили контроль над всей страной. 13 декабря американцы арестовали С. Хусейна в селении Ад-Даур (15 км от Тикрита) и заключили в тюрьму на своей базе близ багдадского аэропорта. В стране тут же вспыхнуло массовое суннитское вооруженное движение под лозунгом «восстановления независимости Ирака», направленное против оккупантов и поставленных ими во власть курдов и шиитов.

С 28 июня 2004 г. по 6 апреля 2005 г. руководство страной осуществлял председатель Руководящего совета Ирака Г.-М.-А. аль-Явер, которого сменил президент курд Д. Талабани.

Следствием по делу Хусейна и его соратников занимались представители трибунала Р. аль-Джухи и П.-М.-М. аль-Мерани (убит 2 марта 2006 г.).

1 июля 2004 г. американцы передали в руки временного иракского правительства Хусейна и 11 ближайших его сторонников: А.-Х. Махмуда, Д. ат-Тикрити, Б. ат-Тикрити, С. Хашима, А.-Х. аль-Маджиду, А. ан-Нумана, М. аз-Зубейди, В. ат-Тикрити и С. ад-Дури, – оставив за арестованными свою охрану.

Специально для суда над Хусейном иракская администрация отменила мораторий на смертную казнь, введенный после свержения Саддама.

Суд, сопровождаемый телетрансляцией, проходил в бывшем президентском дворце.

Председательствовавшего в Судебной палате курда Р. Амина 26 января 2006 г. заменили на послушного американцам и более жесткого курда Р.-Р. Абдель-Рахмана.

Из 400 членов трибунала четверть приходилась на судей и адвокатов. Несмотря на то что имена защитников хранились в тайне, несколько человек (С. аль-Дженаби, А. аз-Зубейди, Х. аль-Обейди и др.) в результате покушений были убиты. Многих адвокатов по ходу процесса просили заменить обвиняемые либо удалял суд.

Перед началом процесса в печать просочились сведения, что прямых улик против Саддама у следствия нет. Из т. н. «Списка 55» ни один иракский чиновник не дал свидетельских показаний против экс-президента. Громкие заявления Буша о причине ввода войск в Ирак также оказались ложью – не было найдено даже следов оружия массового поражения, и начисто отсутствовали доказательства связи с Аль-Каидой.

Саддаму Хусейну и его соратникам предъявили 12 обвинений по различным эпизодам в преступлениях против религиозных, политических и светских общественных движений, партий и деятелей, в расправах в шиитских селениях, геноциде курдов, применении против них химического оружия, во вторжении в Кувейт и т. д.

Процесс состоял из последовательного рассмотрения этих эпизодов. В случае вынесения смертного приговора по любому из них, последующие события рассмотрению не подлежали.

Юристы из разных стран, руководители правозащитных организаций, главы ряда государств (Индии, Италии, Ливии, Никарагуа, России, Франции, Финляндии и др.) считали суд нелегитимным. «Судебный процесс, организованный в тот момент, когда на территории Ирака сохранялось присутствие иностранных войск, нельзя назвать независимым».

Бывший министр юстиции и генеральный прокурор США Р. Кларк, возглавлявший международную группу адвокатов Саддама, назвал суд пародией.

К тому же суд был явно пристрастен к обвиняемым и многократно нарушал их права. «Справедливый суд, по сути, обернулся сведением счетов», – прокомментировали этот процесс мировые СМИ, намертво прикрепив к нему ярлык «марионеточный».

Начиная с первого заседания суда 19 октября 2005 г. Хусейн, не признавая своей вины, также оспаривал легитимность суда. Себя он считал действующим президентом Ирака, единодушно избранным на всенародном референдуме 2002 г.

Первым стало обвинение подсудимых в причастности к убийству 148 жителей Эд-Дуджейль. Свидетели большей частью давали свои показания анонимно, из-за занавески. Один из них утверждал, что по крайней мере 23 человека из расстрельного списка живы, но эти сведения не были приняты к рассмотрению.

Обвиняемые, включая Хусейна, всячески мешали судье вести процесс, выкрикивали лозунги, проклятия в адрес американцев и их пособников, демонстративно садились на пол спиной к судьям или покидали помещение и т. п. Саддам не раз ставил Рахмана в тупик и доводил до истерики, втолковывая тому юридические азы, читая свои стихи или просто посылая его к черту.

Как-то судья попытался призвать Саддама к порядку, стуча по столу деревянным молотком, на что бывший диктатор посоветовал ему «постучать самому себе по голове».

Не раз Рахман объявлял заседание суда тайным и закрытым и выставлял журналистов из зала заседания.

Адвокаты Хусейна основной упор делали на том, что на главу государства в условиях военного времени было совершено покушение, и ответ государства был адекватен, причем его дал не лично президент, а его подчиненные.

Обвинение представило трибуналу расстрельный список, утвержденный подписью Саддама, и заключение почерковедческой экспертизы, подтверждающее аутентичность подписи. Эти документы вызвали у адвокатов сомнение в независимости экспертов.

5 ноября 2006 г. трибунал признал Саддама виновным в убийстве 148 шиитов и приговорил к смертной казни через повешение. По этому эпизоду были также осуждены и повешены Б.-И. ат-Тикрити, А.-Х. аль-Бандар и Т.-Я. Рамадан.

В связи со смертным приговором разбирательство по эпизоду геноцида курдов (Аль-Анфаль) было приостановлено.

Поскольку президент Талабани не подписал приговор, его подписал вице-президент аль-Малики, и 26 декабря апелляционный суд Ирака постановил исполнить приговор в течение 30 суток. Осужденному не помогли и просьбы со стороны ООН, Ватикана, глав ряда государств.

С. Хусейна казнили 30 декабря рано утром на несколько минут раньше начала праздника Курбан-байрам (Дня жертвоприношения), хотя по суннитскому календарю он уже начался.

Саддама похоронили на рассвете следующего дня в родной деревне Оджа около Тикрита.

Реакция сообщества на приговор и казнь заняла широчайший спектр мнений: от «Это самое малое, чего заслужил Саддам» (премьер-министр правительства Ирака Н. Малики) до «Это преступление» (президент Никарагуа Д. Ортега).

10 лет, последовавшие за казнью Саддама, стали для Ирака истинным кошмаром. Страна охвачена хаосом, ежедневно от терактов гибнут десятки людей. США за 8 лет (2003–2010) потеряли убитыми 19 580 человек. За 3,5 года, прошедшие после падения режима Саддама Хусейна, от рук повстанцев погибли 150 тыс. человек.

При прямом участии американских спецлужб в стране разграблены и невосстановимо уничтожены величайшие сокровища древности человечества – цивилизаций Вавилонского царства и Ассирии.

«Только он (Хусейн. – В.Л.) знал, как заставить работать эту Богом забытую страну», – утверждают даже бывшие враги Саддама.

Бог троицу любит

(процессы Майкла Джексона)

Оба суда над Майклом Джексоном сами по себе были бы малозначительными, как и все, что порождает шоу-бизнес, если бы они, независимо от своего содержания и решений, не стали подспудным тараном при пробивании в ряде стран законов об однополых браках и нынешней нахрапистой борьбы в Европе за легализацию педофилии.

Помимо физиологических мерзостей, услышанных широкой публикой из уст подростков, самое отвратительное в этих судах – все в них так перемешалось, столько свидетелей вдруг отказались от своих показаний, столько денег там было потрачено то ли ошибочно, то ли для подкупа, так непрофессионально работали следователи, прокуроры, адвокаты и судьи, столь яростно отстаивали своего кумира миллионы поклонников, что сегодня вина или невиновность Джексона уже не подлежат объективному рассмотрению, а находятся в сфере «верю – не верю!».

Впервые певец был обвинен в педерастии (в узком смысле – сексуальном посягательстве мужчины на несовершеннолетнего того же пола) в 1993 г. В суд подал отец мальчика Джордана Чандлера (Чендлера) – Эван Чандлер, позднее вроде бы уличенный в сговоре с отчимом его сына – Дэйвом Шварцем в целях вымогательства 20 млн долларов у Майкла Джексона. Уголовного дела и суда по этому поводу не было, поэтому сам факт сговора весьма сомнителен. Компрометации истца способствовал рассеянный образ жизни матери мальчика и тот факт, что Джорди рассказал о развратных действиях певца лишь после того, как отец дал ему сильнодействующее медицинское средство «Амитал» (амобарбитал натрия) – под его воздействием даже взрослые люди начинают «вспоминать» то, чего с ними на самом деле не происходило. В американском суде свидетельства, данные под влиянием этого препарата, не имеют силы. Как бы там ни было, но отца ребенка действительно изначально волновал не сам факт развращения его сына, а возможность заработать на этом огромный капитал. Первоначально он затребовал у певца деньги негласно, когда же тот отказался платить, обратился в полицию.

В заявлении Эвана Чандлера утверждалось, что Майкл Джексон, у которого часто гостил в усадьбе Нэверленд 13-летний, внешне очень милый мальчик-мулат Джорди, неоднократно принуждал последнего трогать и ласкать его гениталии.

Государство немедля возбудило сразу 2 дела – уголовное и гражданское. Штатовский закон требует вначале рассматривать уголовное дело, затем гражданское. Джексону в этом отказали, нарушив его конституционные права, и хотели первым рассмотреть гражданский иск. Если бы гражданский суд состоялся, то обвинение уголовного процесса имело бы полное представление о линии защиты, что значительно ослабляло положение подсудимого. Но более важным было то, что в жюри присяжных гражданского суда подсудимый может быть осужден 51 % голосов, а в жюри уголовного процесса вина обвиняемого признается только при 100 % голосов «за». Чтобы предотвратить рассмотрение гражданского иска первым, Джексон якобы вынужден был заплатить Чандлерам 22 млн долларов и урегулировать дело до суда. По слухам, отец и отчим получили по 1 млн долларов, а 20 млн было положено на счет Джордана так, чтобы он мог пользоваться только процентами с капитала. Но все это слухи, сколько и кому было заплачено – неизвестно.

Выплата отступного вызвала скандал. Власти переполошились и целенаправленно взялись искать жертву Джексона среди сотен детей, посещавших его усадьбу Нэверленд. Однако никто не сказал о певце даже скверного слова. Обыски, внимательное изучение присяжными сфотографированных гениталий Майкла и сравнение их с описаниями Джорди ничего не дали. Дело все равно рассматривалось в 2-х судах присяжных, правда, без официального обвинения из-за недостатка улик. В желтой прессе утверждали, что сыщики были подкуплены миллионными взятками. Как бы там ни было, присяжные певца оправдали.

Вокруг Майкла Джексона непрерывно разворачивалась череда сексуальных скандалов

В 2003 г. на экраны США вышел документальный фильм «Живя с Майклом Джексоном», в котором 13-летний мальчик-мулат Гэвин Авизо, ласково прижимаясь к певцу, рассказал, что ночевал в одной комнате с певцом. И вновь случился скандал. Лос-анджелесский департамент по охране семьи и детства взялся за расследование. Встречались с матерью-одиночкой Авизо и ее 3 детьми. Все утверждали, что ничего плохого не происходило. Мать также сказала, что ее мальчики никогда не оставались наедине с Джексоном.

Через 2 недели после показа фильма департамент шерифа округа Санта-Барбары начал свое следствие, но оно было прекращено с формулировкой «дальнейшее расследование не нужно».

И тут вновь объявились Чандлеры. Джорди рассказал в прессе, что в Нэверленде он каждый вечер «пил алкоголь и был пьян». А его младший брат поведал, что он «постоянно спал в комнате вместе с Майклом и братом в одной кровати». Молодой человек утверждал, что видел, по крайней мере, два инцидента неподходящего поведения со стороны Джексона.

В итоге следствие пришло к выводу, что подозреваемый спаивал подростков, после чего с пьяными занимался мастурбацией. Тисканье и щупанье детей было в Нэверленде в порядке вещей – так шутили и играли.

Теперь правосудие действовало жестче. 18 декабря 2003 г. в Нэверленде был произведен обыск. Ничего компрометирующего не нашли. Но 20 декабря Майкла Джексона все же арестовали и в наручниках препроводили в камеру. На следующий день он вышел на свободу, выплатив значительный залог. Расследование продолжилось.

Суд проходил с февраля по май 2005 г. под невероятным давлением знаменитых друзей певца из богемы, в т. ч. Элизабет Тейлор, и под беснование его фанов. Последние до сего дня орут, что ночевки в одной постели с раздетыми подростками есть сознательный выбор Майкла Джексона – раскрепощенной личности демократического общества. По рассказам очевидцев, «суд над Майклом Джексоном превратился в шоу с пафосными криками, песнями и плясками. Места в зале разыгрывались в лотерею».

Процесс вел судья Родни Мелвилл. Гэвин Авизо неожиданно рассказал присяжным о том, как Джексон накачивал его алкоголем, и говорил, что мальчики должны мастурбировать, иначе они сходят с ума. При этом он на примере учил, как надо это делать. Однако других свидетелей подобного разврата не нашлось, поэтому присяжные постановили, что улик недостаточно и объявили Майкла Джексона невиновным по всем 10 пунктам обвинения (одно – в преступном сговоре; четыре – в развратных действиях по отношению к детям, не достигшим 14 лет; одно – в попытке совершения развратных действий; четыре – в использовании алкоголя для совращения малолетних). В случае признания его виновным, Джексону грозили 20 лет тюремного заключения.

На адвокатов в обоих процессах Майкл Джексон потратил более 100 млн долларов.

25 июня 2009 г. певец умер. В ноябре 2010 г. смерть его была признана судом убийством по ошибке. Виновного врача Конрда Мюррея приговорили к 4 годам лишения свободы.

19 ноября 2009 г. в собственных богатых апартаментах был обнаружен труп застрелившегося Эвана Чандлера. Хотя полиция официально признала факт самоубийства, многие косвенные факты указывают на убийство.

Почти сразу после гибели отца Джордан Чандлер спешно объявил в прессе, что его мучает совесть, поскольку он оклеветал ни в чем не повинного Майкла Джексона по принуждению своего алчного родителя. Никогда ни у кого ничего не вымогавшая мать Гэвина Авизо продолжает настаивать на том, что Джексон был чудовищем.

Георгий Димитров, как и многие его современники, все праворадикальные режимы, установленные в Европе и в других частях света, называл фашизмом, отмечая общее в них: «Фашизм – это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала… Фашизм – это не надклассовая власть и не власть мелкой буржуазии или люмпен-пролетариата над финансовым капиталом. Фашизм – это власть самого финансового капитала. Это организация террористической расправы с рабочим классом и революционной частью крестьянства и интеллигенции…»

Примечания

1

В современной историографии принято, отмечая различия в политическом и экономическом управлении, режим Гитлера называть нацизмом, а режим Муссолини – фашизмом.

2

Барбудос (от исп. barbudo – бородач, мн. ч. – barbudos) – прозвище кубинских революционеров, поклявшихся не брить бороды до победы.

3

Экспансивность – способность пули расширяться в диаметре при попадании в мягкую среду. Ныне такие пули запрещены к использованию международным правом.

Content

В.М. Ломов
100 великих судебных процессов

Введение Два полюса правосудия

Древний мир

Суд Соломона

«Право там, где сила»

Суд над неправедным судьей

Наказание за «обед в пританее»

Наместник страшнее чумы

«Распни! Распни его!»

Средние века

Трупный синод

Казнь юного короля

Процесс по делу тамплиеров

Герцог, потерявший голову и имя

В огне покинувший этот мир

Не вместившийся в этот мир

Именем Бога

«Входа нет до смерти в рай»

Ренессанс

Казнь пророка

Самосуд над государем великой державы

Его душа была белее снега

Две сестры во Христе

Костер бессмертия

XVII век

Ночь Гая Фокса

Суд над Равальяком

Парламентский метод борьбы с инакомыслием

Судебная ошибка

Голову потеряв, по короне не плачут

Жестокий из жестоких

Дело о ядах

Охота на салемских ведьм

XVIII век

Принести наследника в жертву

Где правда, а где ложь?

Ожерелье королевы

Мошенник или святой?

XIX век

Долг выше милосердия

«Страшно далеки они от народа»

Бунт простолюдина

Приговорите его к жизни!

Чудовищная ошибка библиофила

Черный «белый человек»

Дело «Амистад»

15 версий дуэли

Тень декабристов

Дело автора «Дела»

Несчастная «Бовари»

Суд над «Цветами зла»

Шоу надменных британцев

Дух капитана Брауна

Перо, приравненное к топору

Страсти Страстной пятницы

Покушение у ворот Летнего сада

Деньги и мозги – что первично?

Оправдание Веры Засулич

Первомартовцы

От Свободы до Справедливости 86 лет

Суд над священником и суд над старушкой

Панама

Суд над эстетом

Дело длиною в 21 год

Парадоксальные процессы по делу Дрейфуса

XX век

«Кровь пути кажет»

«Ужасный век, ужасные сердца!»

А пальчики-то – вот они!

Спартак XX столетия

Самый таинственный процесс

Дело Бейлиса

Процесс по делу о Ленском расстреле

Выстрелы в Сараево

«Я убила его, чтобы научить его жить»

Великая легенда века

Процесс Сакко и Ванцетти

Дело Таганцева

Типичный злодей

Дважды самоубийца

«Обезьяний процесс»

Соединенные Штаты против романа «Улисс»

Суд над Артуро Рейсом и его сообщниками

Процессы по делам двух партий

«Дело сына Линдберга»

И один в поле воин

Жил-был проходимец

Московские политические процессы 1930-х гг.

Суд над высшими офицерами РККА

Нюрнбергский процесс

Токийский процесс

Судебный процесс по делу Розенбергов

Нефть и фантазеры

Архитектор Холокоста

Добрый дедушка Мандела

Гений

Поиск справедливости

Казус со смертельным исходом

Слышишь чеканный шаг? Это идут барбудос!

Процесс длиннее, чем жизнь

Трибунал над Бхутто

Самый мистический процесс

Стряпня СМИ

Черно-белый цвет кожи на желтом фоне СМИ

Суд над Антонио Сальери

Процесс, похожий на трагифарс

Процесс Аугусто Пиночета

Диктатор и марионетки

Бог троицу любит (процессы Майкла Джексона)

Примечания