Джули Хеммент

Расширение прав и возможностей женщин в России. Активизм, спонсоры и НПО

Валентине и Октябрине

И Маленький принц возвратился к Лису.

– Прощай… – сказал он.

– Прощай, – сказал Лис. – Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц[1]

Предисловие к русскому изданию

Мне очень польстило предложение редакторов Academic Studies Press подумать о переводе моей книги на русский. Я давно хотела поделиться моими работами с русскоязычной аудиторией, особенно с людьми, участвовавшими в моих исследованиях, и с героинями моих историй. Чем больше я размышляла над этой идеей, тем более привлекательной и волнующей она мне казалась. И дело не только в том, что эта книга важна для меня лично – сейчас идеальный момент для ее публикации.

Перечитывание книги вдохновило меня. Это глубоко личное исследование, порожденное любовью к вдохновившим меня женщинам.

Эта работа впервые была опубликована на английском в 2007 году. Она основана на исследованиях 1996–1998 годов. В книге изложена история совместного феминистического исследовательского проекта, проводившегося в провинциальной Твери, вместе с участницами группы «Женский свет». Книга написана с точки зрения иностранки, англо-американской феминистки-антрополога. В ней рассматриваются этнографические аспекты 90-х годов и самоорганизация женщин в тот период. Я рассказываю о первоистоках женского движения в России, о его сложностях и перспективах активисток. В 2021 году мне ясно, что период, о котором я говорю в своей книге и в котором я принимала непосредственное участие, был эпохой исторических перемен.

Наблюдается растущий интерес к истории самоорганизации женщин в России, к периоду 90-х годов, а также к гендерной политике. Данные аспекты важны для исследователя. Ветеранам женского активизма 1990-х годов сейчас 70–80 лет. Некоторым из них не нравится, что история того времени была забыта или искажена, что молодые феминистки о них не знают. К тому же в период реакции и возврата к традиционализму растет понимание важности осознания уроков того времени.

Предложение перевести мою книгу совпало по времени с проведением ряда памятных мероприятий, организованных моими коллегами – феминистскими активистками и учеными из Твери. За последние несколько лет моя подруга Валентина Успенская (основательница «Женского света») и ее ученицы собрали материалы и создали архив тверского активизма. В 2019 году я участвовала в замечательной конференции в Твери, посвященной двадцатилетию основания Центра женской истории и гендерных исследований. Я встретила там основательницу Центра – Валентину, моих давних подруг, а также молодых ученых и студенток-феминисток. Прошедшая недавно (в июле 2020 года) конференция вашингтонского Института перспективных российских исследований имени Кеннана также ставила целью знакомство феминистических активисток различных поколений – как ветеранов движения, так и новичков. Там мы принесли клятву и подписали соглашение о сохранении истории движения, создании архивов и сборе устных рассказов.

В современной России к эпохе 90-х годов относятся по-разному. Прогосударственные источники называют этот период лихими девяностыми, временем бандитов и беспорядков, нанесшим коллективную травму людям[2]. Участницы женских движений и других российских общественных организаций воспринимают ситуацию по-другому. В 2019 году в своей речи на тверской конференции ветеран феминистского движения, ученая Ольга Воронина, сказала, что 90-е были «периодом либеральных идей, надежд и фантазий». Были и разочарования, и позитивные результаты. Несмотря на все экономические сложности, 90-е стали временем потрясающих достижений с точки зрения прав женщин. Российским активисткам и ученым удалось поднять вопросы о женской дискриминации. Им впервые позволили говорить о насилии в отношении женщин. Были созданы первые центры гендерных исследований, запущены проекты по здоровью женщин, расцвели гражданские женские организации. Международные фонды играли важную роль в финансировании данных проектов.

По словам антрополога и феминистки Райны Рапп, в наши дни антропологи стали историками современности. Антропологи применяют этнографический инструментарий для внимательного наблюдения и подробного описания процессов и трудностей в конкретных областях. Материалистическая феминистская концепция Рапп особенно удачно сочетается с контекстом моего исследования. Как антрополог я занималась документированием реальности, в которой жили люди. Я рассказывала о трудностях, о которых не говорилось в СМИ того времени. У меня и других ученых, работавших в новой области постсоциалистической этнографии, была цель вступить в полемику с проблематичной доминирующей верой в превосходство либеральных идей. Такой подход скрывал и игнорировал резкие социальные изменения. Безусловно, 90-е были эпохой потрясений, которые оказывали влияние и на вопросы гендера, на что впервые указали ученые-феминистки. Но в то же время 90-е стали временем потрясающих достижений с точки зрения прав женщин. Расцвели независимые женские организации, усилилось горизонтальное взаимодействие между феминистками. Несмотря на все проблемы финансирования международными агентствами, с которыми я столкнулась при проведении своего исследования, – иерархичность, концентрация средств в Москве, формализованный, бюрократизированный профессионализм, против которого возражали мои собеседницы – феминистские активистки, – в этот период возникали новые возможности. Я описываю головокружительную эйфорию, витавшую тогда в воздухе, говорю о ряде проектов, в которых я, к счастью, участвовала с этнографической точки зрения.

За последние двадцать лет условия работы феминистских организаций и получения стипендий становились все менее благоприятными. Многие организации, о которых пойдет речь в этой книге, были вынуждены закрыться из-за все более сурового политического климата. Феминизм в России презирают – он стал, по словам Валентины, почти «диссидентским». Международное сотрудничество в настоящее время отличает подозрительность, и на него все сложнее повлиять. Новое законодательство, принятое весной 2012 года, обязало российских получателей иностранных средств (работников неправительственных некоммерческих организаций и ученых), занимающихся «политическими» вопросами, регистрироваться в качестве «иностранных агентов» – этот термин тесно связан со шпионажем времен холодной войны. Хотя данный ярлык был предназначен для НПО, под прицелом оказались исследовательские учреждения и отдельные исследователи, получившие иностранное финансирование. Несмотря на эти проблемы, в последние годы наблюдается новая волна интереса к феминизму. Мои друзья – ученые-феминистки из России – сообщают о растущем интересе к феминизму среди своих студентов. Новое поколение феминистских активисток творчески использует социальные сети для запуска разнообразных кампаний, например, против домашнего насилия. Они занимаются искусством, журналистикой и находят эффективные способы противостоять негативу.

В период реакции и распространяющегося по миру правого популизма сохраняется необходимость международного, транснационального сотрудничества. Необходимо учиться у прошлого так же, как и узнавать новое друг у друга и вместе друг с другом. После печати этой книги в 2006 году Валентина, вместе с другими тверскими коллегами и со мной, продолжила сотрудничество и работу над различными проектами. Если использовать метафору из «Маленького принца» Сент-Экзюпери, книги, которая в те времена очень нам нравилась, наш проект – это «взаимное приручение», и мы до сих пор учимся друг у друга.

Я рассматриваю свою работу как историческое исследование, как отражение тех времен. Поэтому в перевод этой книги я внесла лишь небольшие правки, опираясь на советы участниц «Женского света», с которыми я была ближе всего знакома. Тем не менее мне очень нравится идея включить в издание современные мысли Валентины об этой книге и о содержащихся в ней историях. Совместно написанный эпилог содержит свежую информацию о проектах, о которых говорится в этой книге. В эпилоге мы говорим о будущем и о текущих проектах Валентины и ее учеников. Мне очень хочется надеяться, что моя книга внесет свой вклад в их работу.

Амхерст, Массачусетс, октябрь 2021 года

Предисловие

Валентина, Октябрина, Юлия и Тамара[3], четыре участницы группы «Женский свет», устроились в моей съемной квартире, вооружившись флипчартами и маркерами. По моей просьбе женщины разбились попарно и, оживленно споря, заняли диванчики в противоположных концах крошечной однокомнатной квартиры. В тот день мы встретились, чтобы провести групповую дискуссию. Обсуждение строилось вокруг трех общих вопросов, которые должны были помочь группе определиться с ее целями и задачами. Откуда мы взялись (история группы)? Куда мы хотим прийти (наш идеал)? Как туда попасть (план действий)?

Пока женщины говорили, волнуясь и перебивая друг друга, я отчаянно пыталась записать все, что они говорили, опасаясь что-то упустить. Пары получились интересные: Валентина, основатель группы и преподавательница социологии, работала с Октябриной, женским врачом. Октябрина была новенькой в группе, и мы возлагали на нее большие надежды. Из-за череды экономических неурядиц, столь обыденных для этого постсоветского времени, она недавно переехала в Тверь из сибирской глубинки. И здесь спешно искала для себя нишу и возможности закрепиться. Было заметно, что Октябрина с напряженным вниманием слушает отчет Валентины об истории группы и хмурится в замешательстве, когда та вспоминает отдельные эпизоды. Юлия, учитель английского языка с бешеным чувством юмора, острая на язык, работала в паре с Тамарой, ученым-социологом. Тамару недавно сократили на работе, и она пыталась организовать собственную женскую группу. Обе они были увлечены разговором и тщательно составляли список затронутых тем.

Я организовала эту встречу с разрешения Валентины, так как наша группа оказалась на распутье. Женщины хотели, чтобы она оставалась независимой, поэтому мы пока что избегали контактов как с местной администрацией, так и с международными благотворительными организациями. Времена для российской провинции выдались тяжелыми. Учителя, инженеры и врачи, которые в советский период имели хороший заработок, теперь были вынуждены едва сводить концы с концами. Зарплаты задерживали, а цены стремительно росли. Поэтому некоторые участницы «Женского света» захотели официально оформить свою деятельность, определиться с источниками финансовой поддержки и начинали попытки сотрудничества с другими организациями. В споре высказывались самые разные идеи о том, как двигаться в этом направлении. Это беспокойное время общественных и политических перемен заставило членов группы разойтись во мнениях. Женщины стали думать о своем активизме иначе.

Моя идея состояла в том, чтобы использовать семинар как место, где члены группы могли бы прояснить свои личные цели и вклад в общее дело. Мне самой хотелось лучше понять мою собственную роль и обязанности. Я уже десять месяцев вела этнографическое исследование, и мне казалось, что я могу предложить что-то конкретное: я понимала приоритеты международных спонсоров и знала как представителей спонсорских организаций, так и аналогичные группы в российской провинции. В начале нашей встречи я спросила всех четырех женщин, почему они согласились прийти и что они хотят получить в процессе встречи. Валентина ответила так: «Для того чтобы мы продолжали наш диалог и те традиции, которые успели сформироваться в группе прежде. Феминизм – это про единство теории и практики. Группа не может существовать без самооценки и определения своих целей». Юлия кивнула: «Согласна, что мы начинаем новый этап и нам нужно объединиться. У нас нет четкого представления о том, что мы конкретно хотим, нам нужно с этим определиться». Ответ Тамары был более взвешенным: «За последние четыре года я узнала много чего интересного, мне интересен западный опыт, интересна твоя (Джули) оценка ситуации здесь, хочется понять, насколько здесь реально создать третий сектор[4]». А вот что ответила Октябрина: «Мне тоже интересны некоторые из этих идей, феминизм как роль женщины в обществе. Мне не нравится текущее положение дел. Почему я сегодня пришла? Потому что я человек, которому надо действовать, а чтобы действовать, нужно лучше понимать».

К концу дня у нас сложился более широкий взгляд на историю группы, и мы пришли к общему мнению, что пора как-то формализовать деятельность «Женского света» и открыть женский центр. Это означало, что нужно использовать новую стратегию в отношении местных и мировых влиятельных фигур, «стратегию вовлечения», которая подразумевала начало ограниченных форм партнерства с ними. Женщины надеялись, что это поможет им, по словам Октябрины, запустить по-настоящему «конкретный, социально-ориентированный проект». Это поддержало бы существующие проекты и позволило активисткам «Женского света» разработать новые. Валентина настаивала: «Нужно сохранить прежнее название – “Женский свет”. Понимаешь, наша идея связана с двумя значениями слова “свет”: планета/мир и свет/ отсутствие тьмы – “Женский свет” – это прежде всего просветительский проект».

В следующих главах я расскажу о ситуации, внутри которой возникло подобное ви́дение, и объясню, как получилось, что мы оказались в тот день в моей квартире. По мере развития этой истории мы узнаем о вызовах и проблемах, благодаря которым мы пришли к диалогу об установившихся между нами взаимоотношениях и связавших нас узах. Эта книга в равной степени является рассказом о сложных путях феминистского активизма в России и отчетом о проблемах антропологической практики. Рассказывая историю «Женского света», я составляю карту моего собственного пути, когда, работая с женщинами-активистками в рамках совместного исследовательского проекта, я пыталась достичь того, что некоторые называют ангажированной, или публичной, антропологией. Я с благодарностью посвящаю эту книгу двум женщинам, которые сделали ее возможной, но не несут за нее ответственность, – Валентине Успенской и Октябрине Черемовской.

Тверь, Россия, 17 мая 1998 года

Благодарности

Я благодарна Игорю Немировскому и Дарье Немцовой из Academic Studies Press за поддержку издания моей книги на русском языке в серии «Современная западная русистика».

Хотелось бы начать с двух человек, без которых этот проект никогда бы не состоялся: это Валентина Успенская и Октябрина Черемовская. Спасибо Елене Гевелинг, Лидии Залесской, Анне Бородиной, Наталье Мамченковой, Лидии Гаджиевой и другим членам «Женского света» за дружбу, щедрость и готовность принять меня в свои жизни и в этот проект. Нет числа тем людям в России, которым я обязана за поддержку и помощь в ходе исследования. Я благодарю Нину Дрождецкую, Галину Царькову, Светлану Коновалову, Тамару Карякину из Твери, сотрудников факультета социологии и политических наук в Тверском государственном университете, а также многих участников ассоциаций и клубов, которые не жалели времени и делились открытиями о своей работе. Благодарю активистов, с кем я проводила время в Москве, Пскове, Санкт-Петербурге, встречалась на многих конференциях и мастер-классах, и в частности Ларису Федорову, Лизу Божкову, Татьяну Клименкову, Елену Кошкину, Елену Ершову, Елену Потапову, Марию Писклякову, Сашу Каверна, Наталью Васильеву и Елену Яблочкину. Спасибо также Габби Фитчетт-Акимовой, Кристен Хансен, Мэри Маколи и Дианне Пост: они поделились со мной своими взглядами на работу с российскими НПО. И наконец, я благодарю моих «старых» московских друзей, с которыми я столь многим делилась: Алешу, Лену, Катю, Славу, Гошу, Андрея и Кирилла. Их дружба, радушие и яркие идеи сразу же увлекли меня, они поддерживали меня многие годы, и ради них я приезжала снова. Не менее существенно и то, что благодаря их знакомствам я смогла посещать Россию с комфортом: они находили мне работу, присылали приглашения и давали крышу над головой. Я бесконечно благодарна за это.

На различных этапах проекта я получила поддержку от многих организаций. Я в долгу перед отделением антропологии Корнельского университета, аспирантурой Корнельского университета, Центром международных исследований Марио Эйнауди, программой изучения мира Корнельского университета. Мое исследование, которое я провела с 1997 по 1998 год, и регулярные поездки в Россию не были бы возможны без их щедрой поддержки. Аспирантская стипендия семинара Меллона-Сойера «К демократии в обход» Корнельского университета стимулировала меня интеллектуально и финансово на решающем этапе написания книги. В Университете Массачусетса ректорские гранты, гранты Колледжа общественных и поведенческих наук по обучению на практике и Европейской программы полевых исследований на отделении антропологии позволили мне снова приехать в Россию в 2004 и 2005 годах. А в 2003 году стипендия Центра Лилли по преподаванию стала для меня самым ценным подарком: она подарила мне свободное время, и я смогла сосредоточиться на написании книги.

На протяжении многих лет многие мои друзья и коллеги не скупились на отзывы об этой работе. В Корнеле мне необыкновенно повезло с руководителями. Я хотела бы выразить благодарность Дэвидду Гринвуду, Джону Борнеману и Шелли Фельдман. Они с самого начала были моими проводниками, указывали направление, сообщали ценную информацию. Я также говорю спасибо Вэл Банс, Аиде Хозич, Мэтту Евангелисте, Гектору Шамису, Сидни Тарроу и членам моей писательской группы, особенно Саре Фридман, Таморе Фишел, Сьюзен Ханген, Смите Лахири, Эрику Уайту и Нерико Муша-Дорр. Вот еще мои друзья и коллеги, которые мне очень помогли: Дэвид Ост, Камерон Росс, Пегги Уотсон, Хилари Пилкингтон, Нэнси Рис, Брюс Грант, Нанетт Фанк, Джули Де Щербинин, Джеймс Рихтер, Джанин Ведель, Джошуа Рот, Бет Нотар, Мишель Бижено и Барбара Ингвессон.

Они поддерживали меня по-разному, помогли мне начать этот проект, удерживали меня на правильном пути и побуждали продолжать мое дело. Особая сердечная благодарность Мишель Ривкин-Фиш, которая была пристальным и внимательным читателем и настоящим другом на протяжении всего проекта. В Массачусетском университете мне посчастливилось найти замечательных коллег, которые неизменно поддерживали меня на последних этапах написания и в изнурительном процессе подготовки этой работы к печати. Особенная благодарность Ральфу Фолкингэму, Джеки Урла, Ориолу Пи-Саньеру, Еноху Пейджу, Дэвиду Сэмюэлсу, Бетси Краузе, Арт Кин, Кристе Харпер, Линнетт Лейди Сиверт, Элизабет Чилтон, Майклу Сугерману, Джули Грэм, Арлин Авакян и Мэри Дин Сорчинелли. Особая благодарность выпускницам моего весеннего семинара 2006 года по феминистской антропологии за их вдумчивое участие в этой работе, когда она готовилась в печать: Ларисе Хопкинс, Деборе Кейш, Милене Маркези, Грасиеле Монтеагудо и Джули Скогсберг. Я отдельно благодарю моих рецензентов Хилари Пилкингтон, Энн Снитоу и Елену Гапову, чьи критические замечания позволили мне существенно улучшить текст. Я хотела бы выразить благодарность Джанет Рабинович из Издательства Индианского университета и редакторам серии Майклу Херцфельду, Дафне Бердал и Матти Бунцлу за их поддержку. Особая благодарность моим редакторам Ребекке Толен и Мики Бёрд и моему редактору-корректору Кэндис Макналти, чья поддержка и внимательное отношение к делу помогли мне завершить эту книгу.

Наконец, я хотела бы отметить любовь и поддержку многих друзей и моей семьи на протяжении всего этого долгого пути, особенно Дрю Хеммента, Памелы Хеммент, Питера Хеммента, Сондры Хауснер, Синтии Бонд, Лизы Эчеварриа, Сета Джонсона, Эммы Красинска и Кейт Томпсон. Франк Хейн имел сомнительную честь быть ближе всех на разных этапах этого проекта. Его любовь, поддержка и неизменная нежность наполняли меня, поддерживали в здравом уме и не позволяли остановиться; за это я всегда буду ему глубоко благодарна. Наконец, я благодарю нашу дочь Клео, которая появилась в ответственный момент на пути создания этой книги. Благодаря Клео в процессе написания книги появилось очарование – и длительная депривация сна. Рождение Клео заставило меня вспомнить о том, какую важную роль играет в жизни хорошая история!

Все фотографии в книге я сделала сама, если не указано иное. Какие-то части из книги печатались в других местах. Я благодарна издателям моих статей за то, что позволили мне собрать эти материалы здесь. Отрывки из главы 2 опубликованы под названием «Загадка третьего сектора: гражданское общество, помощь Запада и НПО в России»[5]. Отрывки из главы 4 появились в журнальной публикации под заголовком «Глобальное гражданское общество и его цена на местном уровне: описание “насилия против женщин в России”» [Hemment 2004a].

Введение

Гендерные интервенции

«Сидят на грантах и живут за их счет – это не женское движение, а создание рабочих мест! Если бы они [американцы] только догадывались, что происходит с их деньгами». Глядя на меня, она добавила, подмигнув: «Не рассказывай им! Они поддерживают нас только потому, что думают, что там, где есть феминистки, нет коммунистов!»

Светлана, активистка по защите прав женщин, журналистка

Где-то в конце мая 1998 года я приехала в Санкт-Петербург на конференцию вместе с моими подругами-активистками Валентиной и Викторией. Валентина – преподаватель социологии и основательница группы «Женский свет». Виктория – один из новых членов группы, ей слегка за пятьдесят, и ее недавно уволили с должности инженера. Заняв места в переполненном ночном поезде, мы обсудили возможные сценарии. Мы начинали наш совместный проект по открытию кризисного центра в провинциальной Твери. Мы надеялись, что нам будут полезны связи с другими группами в провинции.

Организатором и спонсором мероприятия была Американская ассоциация женщин с высшим образованием, поставившая цель сформировать новую женскую информационную среду. На конференцию съехались женщины со всех частей молодой Российской Федерации. Однако, несмотря на оптимистичную речь американского организатора Элизабет А. (профессора женских исследований), попытки объединиться потерпели неудачу. По комментариям на трибуне и из разгоревшейся в холле дискуссии стало понятно, что делегатам не под силу выносить как собравших их американцев, так и друг друга. Царила атмосфера замешательства. Некоторые женщины имели активистский стаж, другие создали женские группы совсем недавно и были новичками в области женских организаций. У собравшихся здесь администраторов, государственных чиновников и неправительственных активистов было мало общего, их цели явно расходились. «Крах» государственного социализма произошел семь лет тому назад, и сейчас простое присутствие иностранца уже не впечатляло; призыв к женскому единству, который когда-то воодушевлял, теперь казался устаревшим и не соответствующим местным реалиям.

Все трое мы были разочарованы. Я нашла себе утешение в роли этнографа (что совсем не утешало моих подруг-активисток) и занялась тем, что стала фиксировать некоторые из наиболее серьезных разногласий. Из всех комментариев, которые я записала в тот день, наиболее резкими были слова Светланы: женское движение в России, как она цинично намекнула, было средством, чтобы создать рабочие места для женщин из элиты. Это не массовое движение, приверженное идеям гендерного равенства и всеобщего сестринства.

После распада Советского Союза женский активизм в России прошел ряд этапов. Первые самостоятельные группы появились в России в конце 1980-х годов на волне гражданских инициатив и общественной активности, запущенной реформами перестройки[6]. Они получили название общественного движения. Как и другие неформальные образования, они представляли собой свободные объединения коллег и друзей, дискуссионные группы, имевшие различные цели общественных изменений. Во главе их стояли, как правило, интеллигенты [Fish 1995]. Вдохновляясь новой вольной атмосферой перестройки, они были явно «политическими» по своей направленности, поскольку противостояли государственному социалистическому режиму[7]. Когда государственный социализм рухнул и Россия открылась для остального мира, российские активистки впервые получили возможность общаться с иностранными коллегами и группами за рубежом. В начале 1990-х резко увеличились обмен и горизонтальное сотрудничество по женским проблемам между отдельными активистами и группами в Западной Европе и США. В середине 1990-х годов темпы и особенности обмена изменились и по мере регламентирования усилились благодаря работе американских и европейских фондов и организаций, которые появились и стали действовать в постсоциалистических государствах. Такие агентства, как Фонд Форда и Институт «Открытое общество», начали направлять средства женским группам в рамках своих более широких обязательств по содействию демократизации и переходу к рыночной экономике. Отчасти это было связано с международным признанием глубоких гендерных последствий перехода к рынку: на первых демократических выборах политическое представительство женщин резко сократилось; исследования, посвященные этому периоду, показали, что из-за рыночных отношений женщины были экономически вытеснены на обочину. Действительно, эти сигналы звучали как призыв к срочному вмешательству со стороны масштабно настроенных активистов, таких как Элизабет А. Но это было связано и с более широкими сдвигами. Так называемые гендерные мероприятия международных фондов в России стали возможными благодаря сдвигам в программах глобального развития и после появления новых глобальных инструментов женского активизма в конце холодной войны. Тогда забота о «гендере» – то есть забота о равенстве между мужчинами и женщинами – стала «основным направлением» деятельности международных организаций. В России цели фондов заключались в том, чтобы внести свой вклад в проект формирования гражданской активности, поддерживая участие женщин в общественной жизни. Эти организации помогали осуществлять различные программы, такие как обучение женщин лидерству, развитие компьютерных навыков и использование нетворкинга в интернете, бизнес-обучение и проекты, связанные со здоровьем. Все эти кампании и мероприятия сильно повлияли на организации женщин, радикально изменив внешний вид, цель и состав женских групп.

Комментарий Светланы свидетельствует, что не все было так гладко. Российские активистки были заинтригованы и взволнованы перспективами сотрудничества. Сначала они были в восторге оттого, что познакомились с иностранцами и вступили в те самые «партнерские отношения»; их манил обещанный «Запад» и то, что он символизировал для многих российских интеллектуалов того времени[8]. Однако реальность международного сотрудничества несколько отличалась от обещаний.

Те, кто занимался практической деятельностью по гендерным вопросам на международном уровне (в том числе активисты и ученые, а также сотрудники международных организаций), часто убеждены в эмансипаторном эффекте своей работы. Защищая права женщин и женские проблемы в России, они считают себя борцами с господствующими представлениями о периоде перехода к рынку. Однако их деятельность укоренена в сложной логике, которой они пытаются сопротивляться. Выведение гендера на первый план и его приоритетность как категории развития стали возможными благодаря определенному набору условий: реструктуризациям периода после окончания холодной войны и глобальному триумфу капитализма в новом тысячелетии [Comaroff, Comaroff2001], процессам, влияющим на весь спектр мероприятий, которые компании-спонсоры проводили в постсоциалистических государствах. Несмотря на самые лучшие намерения их исполнителей, эти гендерные мероприятия были частью мессианского культурного проекта, осуществленного после окончательной смерти коммунизма. Они были неразрывно связаны как с триумфом либерализма, так и с неолиберальным процессом реструктуризации. Эти мероприятия проводились в рамках проекта по перевоспитанию российских граждан – чтобы отучить их от коллективистских формулировок и реакций, перевести фокус внимания с материалистических оснований проблем к принятию индивидуальных решений, таких как «самопомощь» и «волюнтаризм».

В рамках этих проектов проблемы женщин подвергались селекции. Например, несмотря на достаточное финансирование проектов, посвященных нетворкингу в интернете, информационным технологиям и группам поддержки, ориентированным на самопомощь, лишь немногие гранты поддерживали активисток в ситуациях, когда они сталкивались со структурными последствиями распада Союза. К ужасу многих российских женщин-активисток, такие вещи, как право на бесплатные детские дошкольные учреждения и отпуск по беременности и родам, были уничтожены. При государственном социализме эти права считались само собой разумеющимися [Gapova 2004]. Основной задачей феминизма, добившегося гегемонии благодаря принятию гендерной проблематики, – Чандра Моханти назвала его «феминизмом свободного рынка», «неолиберальным, потребительским (протокапиталистическим) феминизмом», – было «продвижение женщин вверх по карьерным лестницам компаний и госслужбы» [Mohanty 2003: 6]. По словам Октябрины, одной из участниц «Женского света», в России за 1990-е годы «гендер» превращается в «грант». И, как любой цикл предоставления грантов, он должен закончиться. В 2001 году резко уменьшилось международное финансирование женских проектов в России. Это произошло в ответ на изменение стратегических приоритетов США и Западной Европы. Иными словами, Светлана была права: иностранные спонсоры действительно поддерживали женские проекты, так как думали, что там, где феминизм, нет места коммунизму. Любопытным эхом формулировки Светланы стал для меня в 2001 году рассказ Лизы, моей московской подруги-активистки, о ее столкновении с представителем американской организации в Нью-Йорке. В ответ на ее мольбы об увеличении финансирования он ответил: «Вы свободу получили? Коммунизма больше нет? Так давайте уже работайте!»

В этой книге я прослеживаю путь гендерных мероприятий международных фондов в России с момента их старта в начале 1990-х, в годы бума и до 2001 года, когда поддержка женских проектов пошла на спад. Как сказала Мэри Маколи, директор Московского офиса Фонда Форда, 1990-е были «десятилетием экспериментов» [McAuley 2001]. Вседозволенность и неразбериха были непосредственным результатом падения Советского Союза. Россия была открыта для всех, а государственный аппарат, неуверенный в своих силах, предоставлял бо́льшую свободу как отечественным, так и иностранным деятелям. Антрополог Джанин Ведель описывает, «как появилась мода на переход к демократии, и пришлые люди, консультанты, фонды и одиночки бросились исследовать новые рубежи, а иногда и пользоваться ими» [Wedel 1998: 4]. В подобных условиях международные проекты часто разрабатывались в спешке, противоречили местным особенностям и приводили к противоречивым, непреднамеренным последствиям. Вторая задача состоит в том, чтобы изучить последствия этой ситуации как для женщин-активистов, так и для ученых. В этой книге парадокс гендерного мейнстрима рассматривается как отправная точка для изучения альтернативного подхода к гендерной активности и международному сотрудничеству. Критика гендерного мейнстрима, включённого в неолиберальное развитие, может далеко завести местных активистов, запутавшихся в этой тревожной политэкономии. Какие уроки могут извлечь для себя такие феминистки-активистки, как Элизабет А., или такие, как я, феминистки-антропологи, которые пытаются проводить исследования, затрагивающие важные общественные вопросы?

Девятнадцать месяцев в период с 1995 по 2001 год я посвятила собственному этнографическому полевому исследованию в России. Бо́л́́ьшая часть этого времени прошла в Твери, провинциальном городе с полумиллионным населением, расположенном в 170 км от Москвы. Здесь находилась группа «Женский свет». По большей части я жила в ритме обычной жизни вместе с участницами группы, многие из которых стали моими близкими подругами. Весной 1998 года вместе с членами группы я начала совместный исследовательский проект по выработке стратегии и теории международной помощи. Это сотрудничество позволило – и заставило – работать в более тесном личном контакте и, по сравнению с крупными фондами, тратить меньше времени на бюрократию. И хотя ограничения тоже были, но они носили иной характер. В их основе лежала исключительно локальная и не организованная кем-то извне миссия создания перемен. Рассматривая это сотрудничество, я думаю, что мы имеем необходимость привязывать критическую антропологию к конструктивным политическим проектам.

Опасности и ловушки

Результаты таких гендерных мероприятий противоречивы. С одной стороны, международная помощь способствовала активизации женского движения. Когда в начале 1990-х российские активистки впервые вышли на международную сцену, самостоятельных женских групп было крайне мало. С тех пор их количество выросло, и в основном из-за интереса международных организаций. Российские женские группы работают как никогда, занимаясь «нетворкингом» и по-новому делясь между собой информацией. Они принимают участие в международных мероприятиях, например в конференциях, спонсируемых ООН, и в форумах НПО. Они – активные участники множества основных межгосударственных феминистских кампаний, например за ликвидацию насилия в отношении женщин и торговли женщинами и девочками. Эти группы стали эффективными посредниками между государствами. В них работают умелые публицисты, рассказывающие о своей работе в средствах массовой информации своей страны. Они – заноза в боку российского правительства.

С другой стороны, из-за спонсорской поддержки возникла досадно ироничная ситуация. Фонды финансировали женские группы для того, чтобы повысить степень участия женщин. Однако, несмотря на новый международный профиль женских групп, на родине мало понимают и ценят их работу. Большинство россиянок считают отечественные женские группы не стоя́́́щими внимания. Большинство людей не имеют никакого представления об их активности, а знающие относятся к их целям, скорее, с настороженностью. По сложным историческим причинам в России нет общепризнанного мнения о гендерной дискриминации, и люди подозрительно относятся к представлениям о женщинах-организаторах. Не потому, что проблема новая или никогда не была политически важной. Наоборот, женская эмансипация и достижение свободы и равенства женщин было выдающейся целью социальной инженерии большевистской эпохи [Айвазова 1998; Edmondson 1984; Хасбулатова 1994; Stites 1978]. Женщины в СССР получили полные гражданские права и свободы сразу же после Октябрьской революции 1917 года. И все же во имя этого равенства при государственном социализме – в 1970-е годы – были приняты некоторые крайне непопулярные политические решения. Особенно непопулярны были законодательные меры, обеспечивающие «отмирание» семьи, например, право на развод и на аборты. Эти меры, введенные в первом Семейном кодексе 1918 г., были непопулярны среди мужчин и женщин всех классов, а не только в мещанской среде[9]. В результате к 1980-м годам сложилось общераспространенное убеждение, что социализм эмансипировал мужчин и переэмансипировал женщин. И мужчины, и женщины жаждали отмены такой политики. Женский активизм дискредитировал себя тем, что он ассоциировался с общественным движением, продиктованным сверху и санкционированным партией[10]. При этом термин «гендер», принятый в 1990-х годах, когда российские активистки вступили в диалог с западным феминизмом, россиян раздражает. Этот термин является результатом честного языкового заимствования, но лингвистически и концептуально изолирован из-за почвеннического традиционализма, столь глубоко укоренившегося в русской философии.

Женские коллективы эпохи перестройки, встреченные с таким воодушевлением европейскими и американскими спонсорами, не были массовым явлением. В России они казались аномалией. Во главе их встали высокообразованные, прогрессивные, социально ориентированные личности. Как я покажу в следующих главах, феминизм и концепция гендера оказались полезными для этих женщин, потому что они предложили модель, с помощью которой смогли осмыслить свою жизнь во времена больших социальных потрясений и структурных изменений. Также они были средством для описания дальнейшего пути и предлагали инструменты для критики существующих структур власти и социальных отношений. Кроме того, интерес к феминизму выражал стремление наконец воссоединиться, через литературу и личные связи, с европейской мыслью и дебатами внутри нее, восстановить связи, прерванные большевистской революцией и ограниченные в течение семидесяти лет государственного социализма. Феминизм в России не был зарождающимся общественным движением. Это была форма идентификации для элиты, которая олицетворяла искания и стремления определенного класса людей в определенный исторический момент. В результате сотрудничества с фондами эти женские группы стали еще более редким явлением. Как и другие неправительственные организации, пользующиеся международной поддержкой, подобные группы также считаются далекими от забот большинства людей.

Сами российские женщины-активистки неоднозначно относятся к тому, как международные спонсоры поменяли их деятельность. Хотя женские группы работают сообща как никогда раньше, это сотрудничество происходит на все более неравномерном социальном поле. Между организациями, получающими гранты, и теми женскими группами, которые остаются вне круга международного финансирования, разверзлась пропасть. Эти группы могут процветать, но некоторых активистов раздражают новые условия сотрудничества, установленные иностранцами. Профессионалы из НПО, как обычно, больше думают о том, чтобы угодить спонсорам и обеспечить собственную организационную устойчивость. Местные проблемы волнуют их значительно меньше [Регентова, Абубикирова 1995]. В этих обстоятельствах женские группы стали «подобны флюгерам», как выразилась одна из моих подруг-активисток. Они поворачиваются туда, куда подует политический ветер стран-спонсоров.

Наконец, как я уже говорила, эти проекты по расширению прав и возможностей женщин увязли в сложной и тревожной политической экономике. Рекламирование американского и западноевропейского правительственного проекта по содействию переходу России к демократии и рыночной экономике превратило их в неотъемлемую часть тех самых процессов экономической реструктуризации, которые подорвали статус женщин в постсоциалистический период. Десятилетие продвижения прав женщин в России было десятилетием интенсивных экономических потрясений. «Шоковая терапия» – экономическая политика, которую поддерживали и агрессивно продвигали североамериканские и западноевропейские советники и которую затеяли так называемые российские «младореформаторы», – призывала к радикальной реструктуризации[11]. Государственные заводы, предприятия и бюрократические структуры были закрыты и приватизированы. Это вылилось в массовые увольнения. За десятилетие, которое преподносится как «переход России к демократии», социальные показатели резко упали: ухудшилось здоровье населения, сильно возросла мужская смертность, многие оказались за чертой бедности. По данным исследований, от экономической реструктуризации особенно сильно пострадали женщины. После гарантированной полной занятости и равенства времен государственного социализма женщины как группа воспринимали демократизацию как разрушение и скорее чистый убыток, чем приобретение [Gal, Kligman 2000; Posadskaia 1994; Watson 1993]. Им было труднее приспособиться к рыночным условиям, и они добились более плохих результатов, чем мужчины, в новых условиях бизнеса и частного предпринимательства. Между тем, как правило, именно женщины обеспечивали уход за детьми, престарелыми и больными, и именно они особенно сильно пострадали от сокращения государственного обеспечения.

Международные проекты по расширению прав и возможностей женщин укладываются в эту логическую схему. В России они продвигались одновременно с сокращением систем социального обеспечения. Действительно, феминистские схемы навязывались теми же организациями, которые наблюдали за разрушением системы. В тот же период, когда они содействовали развитию гражданского общества и расширению прав женщин, международные кредитные учреждения, такие как Всемирный банк, и иностранные советники оказывали давление на новое демократическое правительство, чтобы оно проводило политику структурной перестройки[12]. Кроме того, международные спонсоры стали требовать, чтобы женщины-активистки занимались совершенно иной работой, чем та, которую они изначально собирались выполнять. Под эгидой расширения прав и возможностей женские НПО подталкивали к гендерному разделению труда, когда на женщин стала возлагаться ответственность за предоставление услуг, которые раньше гарантировались социалистическим государством. Это ставило дилемму перед российскими активистками и теми, кто с ними работал.

Где феминисты, нет коммунистов? Гендер и Россия

Чтобы понять гендерные мероприятия в России, их восприятие и их сложные, противоречивые и часто непреднамеренные последствия, необходимо исследовать их в рамках более широкой политической географии. Об этом говорит ироничный комментарий Светланы. Ее замечание наталкивает на мысль о двух взаимосвязанных явлениях: истории и экономике.

Краткий экскурс в российскую и советскую историю раскрывает иронию судьбы в продвижении прав женщин в России. Здесь я опираюсь на недавние российские исследования феминизма, а также на англоязычную историографию, с которой эти исследования вступают в диалог[13]. В конце XIX века русские женщины участвовали в общемировой борьбе за женскую эмансипацию – в международном движении за избирательное право женщин [Keck, Sikkink 1998: 51–58]. Так называемые «равноправки» (активистки, боровшиеся за равные права)[14] чаще всего были образованными женщинами из буржуазии. Они общались с феминистками первой волны из США, Англии и всей Европы, приезжали с ними на одни и те же конференции, читали одни книги и вместе учились в школах Цюриха и Германии. Дореволюционное российское женское движение было меньшим по охвату и менее сплоченным, чем многие западноевропейские, но все же оно было динамичным и разнообразным. Суфражистки стремились к политическому и юридическому равенству; социалистки боролись за равную оплату труда женщин и членство в профсоюзах; радикальные феминистки – за государственную поддержку материнства и репродуктивных прав женщин; христианские феминистки были сосредоточены на благотворительных проектах [Айвазова 1998: 26].

Что особенно важно для этой истории – женские организации в то время были тесно связаны с социалистами. С 1890-х годов женщины начинают активно участвовать в марксистских кружках [Edmondson 1984: 27]. На самом деле, основная линия разлома, пролегающая между этими ранними феминистскими группами, и основная причина разделения «движения» заключалась в вопросе уместности классовой борьбы. В то время как социалистически ориентированные женщины считали, что эмансипация женщин может быть гарантирована только революцией, «буржуазные» феминистки – как их насмешливо называли – были сосредоточены на завоевании политических и экономических прав. Интересно, что, несмотря на эти кардинальные различия во взглядах, все они воспринимали свою борьбу как часть общей борьбы за социальное «освобождение» – от царского самодержавия и патриархального общества, угнетавшего и мужчин, и женщин [Айвазова 1998: 49][15].

«Женский вопрос» превратился на рубеже веков в политический футбол. Различные политические партии получали поддержку, если выступали за равенство женщин. Российская социал-демократическая рабочая партия – первая марксистская политическая организация – включила в программу 1903 года завоевание равных прав для женщин. Так поступили и консервативные конституционные демократы (кадеты) [Успенская 2000: 144].

В дальнейшем российские женщины получили как избирательное право, так и полноту политических прав в целом существенно раньше, чем их западноевропейские и североамериканские коллеги. Этот факт любят настойчиво подчеркивать некоторые современные российские ученые. Попытка установить равенство между мужчинами и женщинами была одним из основных направлений социальной инженерии большевистской эпохи, и сразу после революции 1917 года большевики удовлетворили многие требования активисток. В 1920-е годы женские права укреплялись и расширялись: женщинам гарантировалась полная занятость, образование, право на аборт, на развод по взаимному согласию сторон [Goldman 1991]. И хотя в следующие десятилетия эти права то расширялись, то ослабевали в ответ на потребности партии, общий принцип оставался прежним: системы квот обеспечивали политическое представительство женщин и доступ к профессиональной квалификации и образованию. Что особенно важно – было искоренено буржуазное разделение на общественное и частное, которое отводило женщине место только в домашнем кругу. Однако эта победа была спорной, а результаты – сложными и противоречивыми. Как пишет Татьяна Клименкова: «Только после завоевания прав их неполнота стала очевидной. На самом деле женщины добились только возможности действовать на мужском поле мужскими методами» [Клименкова 1996: 61].

Советское государство усвоило язык женской эмансипации и равенства, чтобы мобилизовать женщин работать полный рабочий день, одновременно дистанцируясь от феминистских идей. В начале 1930-х годов Сталин заявил об окончательном решении «женского вопроса», поэтому партийные женотделы, образованные для обеспечения представительства женщин, были закрыты [Posadskaia 1994: 8]. Никаких попыток признать или оспорить культурные основы угнетения женщин больше не осуществлялось. Гендерное равенство стало неотъемлемой частью проекта по созданию гендерно-нейтрального Homo sovieticus («человека советского»). Не было попыток по-настоящему облегчить домашние обязанности; в советском проекте женская эмансипация подразумевала право быть «такими же, как» мужчины, при этом никаких изменений в поведении мужчин не ожидалось. В советский период в общественной жизни в целом элементы старого сохранялись и переплетались с новым; формальные декларации гендерного равенства были подорваны «контрдискурсами», которые утверждали и даже прославляли гендерные различия [Verdery 1996]. В результате на протяжении всего советского периода сохранялось сильное гендерное разделение труда. На женщин ложилась почти вся домашняя работа – воспитание детей, приготовление пищи, уход за престарелыми и больными. На рабочем месте женщины занимали более низкие уровни власти, а профессии, где преобладали женщины, такие как медицина и преподавание, были «феминизированы» – их важность была занижена, а заработная плата оставалась скромной.

Эта история помогает объяснить сопротивление России феминизму и то, почему с термином «гендер» связаны сильное замешательство и враждебность. Она также помогает понять ироничное отношение Светланы к своим американским коллегам-феминисткам. При знакомстве с институционализированным, стандартизированным подходом международных феминисток и при их будто бы незнании советской истории и современных российских реалий в сознании многих женщин возникали мысли о неуместности феминизма.

Как получилось, что история забыта? Как произошел такой перекос экономики? Вернемся к бурным изменениям 1989 года.

Окончание холодной войны: демократизация и НПО

Чтобы исследовать эту тему, нужно вернуться в переломный 1989 год. Падение Берлинской стены, «бархатные революции», охватившие Восточный блок государств, застали врасплох ученых и исследователей и зачаровывали телезрителей всего мира. Кто может забыть опубликованные СМИ фотографии молодых мужчин и женщин, стоящих наверху стены, которая десятилетиями разделяла Европу, их возбуждение и тосты с шампанским?

Ученые и комментаторы оценили 1989 год по-разному. Для некоторых крах государственного социализма был триумфом либеральной демократии: простые люди восстали и сбросили ярмо тоталитаризма. Некоторые даже приветствовали это как «конец истории» [Фукуяма 2015] – конец раскалывающей мир идеологии и победу капитализма.

Для российских активистов в провинции 1989 год означал совсем другое. Вместе с телезрителями всего мира Валентина и ее друзья праздновали падение Берлинской стены и сопровождавшую это событие атмосферу демократических реформ. Это было время великого оптимизма и беспрецедентных возможностей в России. Стало возможным организоваться самостоятельно, принять участие в первых демократических выборах, участвовать в дебатах о пути реформ и гражданских задачах. Также это было время для путешествий – налаживания связей и отношений за пределами бывшего железного занавеса, с учеными и активистами на ранее запрещенном и для некоторых очень идеализированном Западе.

Физический демонтаж Берлинской стены сопровождался концептуальным и символическим демонтажем – развалом идеологий и убеждений, реконфигурацией понятийной карты, которая структурировала жизнь в Европе, Соединенных Штатах и на большей части земного шара. Конец холодной войны ознаменовал крах «формы знания и когнитивной организации мира», а также мнимое завершение соперничества сверхдержав [Verdery 1996: 4]. Сразу же после краха коммунизма стала популярна оптимистичная идеализация возможности мировой гармонии. Не только «воины холодной войны», но и ученые, исследователи и активисты самых разных идеологических убеждений считали то время эпохой возможностей. Организация Объединенных Наций планировала усилить свою роль. Она резко увеличила активность сразу после окончания холодной войны, положив начало новому и продуктивному глобальному диалогу по прогрессивным социальным вопросам. В разгар холодной войны возник новый глобальный механизм активизма, поддерживаемый конференциями ООН и пересмотренными бюджетами фондов и спонсорских организаций. В период с 1990 по 1998 год ООН провела четырнадцать конференций по таким темам, как окружающая среда, устойчивое развитие, права человека, положение женщин и социальное развитие [Riles 2001: 187]. В соответствии с новым мандатом «демократизации» международные организации (такие как ООН) вышли за пределы так называемого развивающегося, или третьего, мира в новые независимые страны прежнего второго мира – в Восточную Европу и бывший СССР. Несмотря на крах ведущих нарративов, это было время принятия важных решений и появления нового универсализма, примером которого являются возникновение международных стандартов и руководящих принципов в национальной политике. В политических кругах США и Западной Европы к региону, который до недавнего времени оставался запретным, стали применяться единые для всех концепции и стратегии, такие как «гражданское общество», «социальный капитал», «права человека». НПО стали новыми действующими лицами в этом проекте, они размножились в ходе того, что некоторые исследователи называют «глобальной ассоциационной революцией» [Salamon, Anheier 1997].

Это сопровождалось серьезной перестройкой и сменой парадигмы. После окончания холодной войны наступило то, что политический философ и феминистка Нэнси Фрейзер называет «постсоциалистическим состоянием», духом времени, характеризующимся отсутствием или утратой прогрессивного ви́дения справедливого общественного порядка[16]. В результате краха социалистической альтернативы (СССР и Восточного блока) экономический либерализм остался явным победителем. Спасителем как капитализма, так и демократии (теперь неразделимых) стал здравый смысл. Это был «глобальный триумф капитализма», его «второе пришествие» [Comaroff, Comaroff2001: 291]. Знаменитый «новый мировой порядок» был порядком, продиктованным Соединенными Штатами Америки (непревзойденной сверхдержавой), его главным признаком была победа капитализма. Эта новая логика проявилась в так называемом Вашингтонском консенсусе – своде политических мер, которыми руководствовались международные финансовые институты в их отношениях с Россией в ранний постсоциалистический период, – и в том, что получило известность как «новая политическая повестка дня» – ином наборе политических целей, которыми руководствовались мероприятия в сфере развития внутри постсоциалистических государств и за их пределами в эпоху после окончания холодной войны.

Стратегия достижения гендерного равенства и гражданское общество

Именно к этому уровню относились описанные мною гендерные проекты. Опираясь на с трудом завоеванные в 1970–1980-х годах победы, когда проблемы женщин впервые удалось включить в процесс общественного развития, активистки женского движения умело использовали эту новую инфраструктуру для продвижения своей повестки дня как в политических кругах, так и в ООН. Благодаря усилиям некоторых активистов понятие «гендер» было успешно интегрировано в стратегические программы организаций [Buvinic 1996; World Bank 2001]. Сразу же после окончания холодной войны права женщин стали центральной темой для спонсорских организаций. Кредитные учреждения, такие как Всемирный банк, были убеждены, что улучшение положения женщин имеет экономический смысл. Организации начали продвигать феминистские идеи для устранения глобального «гендерного разрыва»: идеи гендерного равенства, прав женщин и необходимости существования женских организаций. В настоящее время положение женщин считается важным показателем развития. Международные кампании за права женщин набирали обороты в 1990-х годах, достигнув кульминации на Четвертой Всемирной конференции ООН по положению женщин в Пекине в 1995 году. Это событие ознаменовало экспансию и демократизацию участия в международных кампаниях. Проводящийся параллельно форум НПО позволил тысячам женщин принять в нем участие. И это были представительницы независимых низовых ассоциаций, а не государственные служащие. Действительно, в Пекине независимые российские активистки впервые заявили о себе на международном уровне [Sperling 2000]. Эти объединенные силы создали новую межнациональную инфраструктуру женского активизма как в Российской Федерации, так и за ее пределами.

В России и других постсоциалистических странах проекты расширения прав и возможностей женщин продвигались под общей эгидой программы развития гражданского общества. В главе 2 я говорю о том, что гражданское общество стало мощной концепцией для постсоциалистических государств. Классически определяемая как сфера общественного взаимодействия между семьей и государством, концепция гражданского общества возродилась в 1980-х годах. Она была популяризирована центральноевропейскими интеллектуалами как средство выражения протеста. Эта концепция использовалась как призыв к борьбе, как знамя, под которым объединились народы Восточной Европы и СССР, чтобы выразить сопротивление социалистическим государствам [Garton-Ash 1990; Ost 1990]. После «бархатных революций» гражданское общество предложило основу для объяснения изменений, происходящих на постсоветском пространстве. Силы, свергнувшие тоталитаризм, были названы по имени. Гражданское общество вызывало в памяти образы смелых диссидентов, народных движений и противодействия, кажущегося естественным по отношению к «неестественным» посягательствам государства. В 1990-е годы концепция гражданского общества получила распространение, став проектом по развитию [Sampson 1996]. Правительства США и Западной Европы вложили огромные средства в проекты по поддержке развития гражданского общества; они рассматривали продвижение гражданского общества как эффективное средство содействия экономическому развитию и «эффективному государственному управлению» [Richter 2004: 2]. Гражданское общество стало краеугольным камнем демократизации, перехода к рыночной экономике и проектов, обещавших обеспечить экономическое развитие и процветание постсоциалистическим государствам.

Много воды утекло с тех пор. Разговоры об общественной гармонии в мире породили более мрачные дискуссии о глобализации и имперских механизмах [Hardt, Negri 2000]. В свете постоянно увеличивающегося разрыва, отделяющего страны первого мира от остальных, ключевые решения, которые когда-то так широко применялись (гражданское общество, социальный капитал, права человека), стали казаться фальшивыми. В России экономические рыночные реформы и приватизация привели к крайней экономической поляризации; огромная пропасть теперь отделяет сверхбогатых от бедных. Многие наблюдатели сейчас считают эту новую инфраструктуру международной активности фатально скомпрометированной, неразрывно связанной с неолиберальной повесткой дня, которая стала доминирующей в эпоху после окончания холодной войны. Некоторые отвергают концепцию гражданского общества, считая ее риторическим приемом миссионеров от демократии [Comaroff, Comaroff2001; Hardt, Negri 2000; Mandel 2002], приемом, который одновременно рационализирует политику структурной перестройки и способствует сокращению государственного социального обеспечения [Alvarez et al. 1998; Foley, Edwards 1996]. НПО, посаженные на данной территории и за ее пределами как семена демократии, также не оправдали ожиданий. Во многих случаях они являются средством продвижения элит, а не источником новых возможностей для широких масс. Некоторые считают, что их появление является признаком стагнации и пассивности социальных движений.

Те же самые противоречия заметны и в проектах, осуществляемых во имя прав женщин. Как я покажу в следующих главах, транснациональные феминистские кампании против гендерного насилия, которые стали активно проводиться в 1990-х годах, привели к тревожным и противоречивым последствиям. Получилось так, что они отвлекли внимание от других вопросов социальной справедливости, особенно от гнетущего для женщин тяжелого материального положения. Международные кампании против торговли женщинами и девочками (которые в конце 90-х годов стали очень заметными в кругах, поддерживающих повестку общественного развития), хотя и были запущены от имени женщин, свидетельствуют об озабоченности вопросами безопасности Европы-крепости: криминализации женщин и неоказания им помощи, игнорирования того факта, что их эксплуатация является вопросом иммиграции и труда [Berman 2003][17]. Очевидно, что в этом контексте учет гендерной проблематики означает не столько триумф радикальных социальных движений, сколько их свертывание и стагнацию [Alvarez et al. 1998; Lang 1997; Paley 2001]. Крайне важно подчеркнуть, что эти проекты повлияли на женские движения как на Западе, так и в остальном мире. Как говорит Энн Снитоу, соучредительница одной из первых феминистских сетей, действующих в Восточной Европе и бывшем СССР, Сети женщин Востока и Запада (NEWW), американские феминистские движения «отвязались» от более глубоких структур, которые привели к их появлению в эпоху после окончания холодной войны. В этом контексте такие концепты, как гендер, участие и гражданское общество оказались успешными именно потому, что они лишены своего радикального содержания [Snitow 1999: 35–42]. Феминистская концепция гендера была привязана к новым, малопривлекательным проектам, которые отвлекали внимание от классовой борьбы и соответствовали «постсоциалистической ситуации», когда становится все труднее говорить о структурном насилии или экономических проблемах [Farmer 2003; Fraser 1997; Gapova 2004].

Критика актуализации гендерной проблематики и новой роли феминизма имеет решающее значение, особенно в эпоху после 11 сентября, когда права женщин и гендерные аспекты используются правительствами США и Великобритании для легитимации бомбардировок «государств-изгоев». Лора Буш говорила о защите прав афганских женщин как о способе заручиться поддержкой военной кампании администрации Буша.

Я считаю такую критику важной и необходимой. Тем не менее опасно выставлять историю только в таком свете. Во-первых, критика потенциально усиливает сомнительные консервативные аргументы, выдвигаемые не только в странах-реципиентах, но и в странах-спонсорах, а именно, что феминизм – это просто импортный продукт, и он не имеет никакого отношения к жизни женщин. Тогда многие люди в России, которые шли против течения, настаивая на важности прав женщин, оказываются за бортом. Перечеркивается богатая история дореволюционной российской активности женщин, которую исследуют современные российские ученые. Во-вторых, такая критика невольно укрепляет антизападные настроения, наподобие изложенных президентом Владимиром Путиным. В последние годы он заявляет о подозрениях в отношении НПО, получающих иностранное финансирование. Наконец, критика, подобная этой, может заслонить потенциальные плюсы участия в кампаниях и помешать пониманию динамизма и переговорного процесса. Это происходит на всех уровнях, но особенно – на местном уровне. Цель моей книги – дать подробное описание того, как одна группа женщин-активисток боролась в этой спорной ситуации за то, чтобы реализовать важные для феминистских задач изменения, и исследовать сложности, противоречия и относительные победы, которых мы смогли достичь.

Что делать? За пределами критики

По иронии, присущей этому времени – которое было названо «эпохой миллениума» [Comaroff, Comaroff2001], – антропологи получили богатый материал. Изучая неурядицы постсоциализма, антропологи сделали то, что у них получается лучше всего: они возвели неурядицы в ранг проблем, подвергали их сомнению, были упорными, настаивая на неудобных сопоставлениях, и отзеркаливали процессы их родных стран. Они проблематизировали некоторые из ключевых понятий проектов 1990-х годов – гражданское общество, социальный капитал, рыночная экономика, расширение прав и возможностей граждан, права женщин, – показав, откуда они взялись (изучив культурный багаж, который они несут за собой) и исследуя их включённость в сложные отношения власти и глобальных сил [Gal, Kligman 2000; Hann, Dunn 1996]. Куда нас это привело? Что дало на практике? В ответ на растущее число попыток создать более социально вовлеченную антропологию среди современных ученых [De Soto 2000; Farmer 2003; Hyatt, Lyon-Callo 2003; Lamphere 2003; Rivkin-Fish 2004; Sanday 2003], я выступаю за необходимость связи между критической антропологией и конструктивными политическими проектами[18]. На этой почве для тех, кто здесь работает, – и для российских женщин-активисток, и для таких людей, как я, которые их изучают, – возникает дилемма. Дилемма, о которой я говорю, особенно остра для тех из нас, кто работает над темой НПО, где границы между теоретическим и прикладным и без того сильно размыты и где нас легко втянуть в «прикладные» формы работы[19].

Таким образом, еще одна задача этой книги – проследить мое собственное участие в проектах, иными словами, исследовать мой собственный гендерный проект. Я рассказываю о моей попытке выйти за рамки критики международной помощи, чтобы создать более демократичный, диалогический процесс исследования.

Когда я проводила этнографические исследования среди женских групп, посещала семинары и конференции, организованные фондами под руководством американцев и европейцев, я поняла, что даже женщины, находившиеся в авангарде проектов социального обновления, были недовольны и разочарованы тем, как эти проекты задумывались и реализовывались. После краха коммунизма многие думали, что в России можно начать с чистого листа [Bridger et al. 1996]. Американским или западноевропейским советникам и экспертам часто не хватало знаний или опыта работы в России, они неохотно советовались со своими советскими коллегами [Bruno 1997; Rivkin-Fish 2004; Sampson 1996; Wedel 1998]. Несмотря на язык партнерства, усвоенный спонсорами, несмотря на самые лучшие намерения сотрудников организаций, их гендерные мероприятия оказались в значительной степени узконаправленными. Международные фонды и организации руководствуются повесткой дня, установленной в Женеве или Нью-Йорке. Бывает, что они продвигают вопросы, которые не имеют особого смысла на местном уровне. Гендерные проекты часто слепы к локальным особенностям и игнорируют другие проблемы, которые большинство российских женщин-активисток считают насущными: безработицу, алкоголизм, хроническую нехватку жилья, службу в армии. В самом деле, некоторые представители организаций, которых я встречала, были захвачены собственными построениями и, казалось, отвергали эти материальные опасения как форму ложного сознания. Исследуя феминистские кампании против насилия в отношении женщин, я обнаружила, что многие североамериканские и западноевропейские феминистки отвергают мысль о том, что экономические факторы могут объяснять насилие, совершаемое мужчинами. Стандартным ответом было утверждение, что дело не в экономике, поскольку «богатые мужчины тоже бьют своих жен». Это, конечно, точно и важно, но в постсоветском контексте этот факт кажется слишком оторванным от местных проблем и свидетельствует о слабом понимании масштабов экономических потрясений в России и их разрушительных последствий для жизни женщин и их семей. Как этнограф я отнеслась к этому несогласию во мнениях как к ценным данным. Как феминистка, стремящаяся создать более социально ответственную и вовлеченную антропологию, я решила добиться большего. Также, когда я собиралась исследовать эту тему, я не захотела воспроизводить эти закономерности в своих собственных исследованиях. Какие у меня были альтернативы? Какие идеи может привнести в этот контекст антропология? Какие методы могут способствовать усилению диалога и взаимодействия?

Тверь и «Женский свет»

Мой подход к созданию альтернативной разновидности гендерного проекта заключался в использовании и адаптации методов исследования совместных действий (Participatory action research (PAR)) в моей работе с провинциальной феминистской группой «Женский свет». PAR – это методология социальных изменений, уходящая своими корнями в народную борьбу на глобальном Юге за то, чтобы сделать исследования более эгалитарными и партиципаторными. Подход описывается по-разному: как метод, стиль или философия [Fals-Borda, Rahman 1991: 16]. PAR стало прямым вызовом как логике традиционной социальной науки, так и нисходящим инициативам в области развития [Freire 1970]. Если рассматривать его как совместную деятельность внешнего исследователя и членов общественной группы, то оно казалось идеально подходящим для идеологически нагруженного социального поля постсоциалистической России. Как напоминают нам Дадвик и Де Сото, это «контекст радикального неравенства, в котором западный этнограф становится символическим носителем авторитетов Запада и его победы в холодной войне» [Dudwick, De Soto 2000b: 6]. Методики совместных действий предлагают средства для проведения совместных исследований, о которых писали многие ученые [Lamphere 2003; Mertz 2002], – этот подход особенно уместен в условиях нестабильных или разрушающихся государств [Mertz 2002: 369]. У меня были опасения, что, если группа не окажется мне близка, подходы и методики совместных действий не будут ею усвоены. Я скептически воспринимала и свидетельства фундаменталистов, для которых PAR – единственно правильное решение. Тем не менее я считала такой подход многообещающим[20]. PAR стал способом осмыслить мою роль и добиться более диалогичного и демократичного исследовательского взаимодействия.

«Женский свет» – это небольшая университетская женская группа, занимающаяся образованием и повышением сознательности женщин. Она была основана в провинциальной Твери в 1991 году, задолго до прихода западных фондов, на первой волне появления независимых организаций в России. Впервые я вышла на эту группу на этапе предварительных исследований в 1995 году, и меня заинтересовала ее философия. Как объяснила мне ее основательница, Валентина, группа была одновременно и откровенно феминистской, и явно неформальной. Оба этих обстоятельства делали ее необычной, даже аномальной. Как и большинство провинциальных групп, «Женский свет» не получала грантов и финансирования. Однако, в отличие от большинства других групп, она сохранила приверженность своему неформальному, диффузному статусу. Группа не была зарегистрирована в местных органах власти, у нее не было счета в банке, офиса, телефона, при этом она была очень активной и многого добилась. В дополнение к своей феминистской образовательной работе группа на протяжении многих лет реализовала ряд социально ориентированных проектов для женщин – бесплатные консультации по вопросам здоровья, бесплатные компьютерные курсы для безработных женщин. Валентина имела хорошие связи в российских феминистских кругах, была знакома со многими ключевыми фигурами движения; она отказалась участвовать в более формализованных взаимодействиях, которые характеризовали женское движение 1990-х годов, потому что ее беспокоили происходящие изменения, процессы, которые способствовали тому, что она назвала «профанацией» феминизма (приравнивание «гендера» к «гранту», как сказала Октябрина). Однако к 1997 году, когда я вернулась, группа оказалась на распутье. Времена в российской провинции были тяжелые; учителя, инженеры и врачи, которые в советский период чувствовали себя защищенными, теперь с трудом сводили концы с концами, поскольку зарплаты оставались прежними, а цены резко взлетели. Некоторые участницы «Женского света» захотели официально оформить свою активность и определиться с источниками финансовой поддержки. Они начинали делать пробные шаги в сторону полноценного сотрудничества с внешними организациями. Высказывались самые разные идеи о том, как двигаться в этом направлении. В это время напряженных общественных и политических изменений группа разошлась во мнениях. Женщины начали иначе думать о своем активизме.

Когда они основывали «Женский свет», то выбрали стиль участия и сотрудничества. Женщины воспринимали в штыки помощь, поступающую из-за рубежа, и учитывали как возможные ловушки, так и выгоды, которые можно получить в результате сотрудничества с международными организациями и иностранными феминистками. Именно поэтому им понравилась моя идея исследовать альтернативные формы совместных действий. Процесс нашего совместного исследования начался с определения дискурса. Тогда мы задались вопросами о терминах и моделях, предлагаемых фондами и организациями. Сообща мы выработали стратегии использования международной помощи, решив в дальнейшем работать с международными организациями и запустить некоторое число более формализованных проектов, включая основание в Твери женского кризисного центра. Рассказывая историю нашего сотрудничества, я показываю, как участницы «Женского света» работали над тем, чтобы сохранить свои проекты, взаимодействуя с глобальным дискурсом и привлекая ресурсы, и как они боролись за то, чтобы «гендер» стал важным.

Наша совместная работа и такой способ взаимодействия подтолкнули меня к переоценке некоторых моих прежних выводов о международном финансировании. Это привело меня к новому пониманию и новым формам близкого взаимодействия, новым отношениям и участию, которые заставили меня смотреть на мир помощи по-другому. Изначально мой проект был прямой критикой демократизации и международной помощи, но я стала рассматривать его по-другому – как площадку для свободы действий и творческого компромисса, где глобальное и локальное объединяются в динамичной импровизации.

Несмотря на недоверие большинства населения, феминизм укоренился в России и стал источником волнений, надежд, а зачастую – и неожиданностей. Для таких женщин, как Валентина и ее коллеги, «гендер» – это не просто «грант». В отличие от активисток, описанных в некоторых критических работах [Riles 2001], женщин, с которыми я работала в ходе исследования, глубоко волновали изменения, вызванные присутствием международных организаций. Хотя они не говорили о «глобализации» и не использовали язык антикапитализма (это было невозможно в постсоветский период), они осознавали опасности, знали о подводных камнях и изо всех сил старались привязать свою работу к местным реалиям.

В России и других бывших социалистических странах феминистское самовыражение всегда было связано со сложным взаимодействием глобального и локального, своего рода заимствованием у часто идеализируемого «Запада» [Gal, Kligman 2000: 9]. В конце 1980-х, во время политических и социальных потрясений, понятие гендера стало привлекать небольшую группу высокообразованных женщин, поскольку оно предлагало модель, благодаря которой они могли осмыслить свою жизнь. С его помощью им удалось понять, критически оценить структурирующие силы и сформулировать свое стремление к реформам и новым социальным отношениям. Подобно многим идеям, просачивавшимся в то время на волне общественного движения, феминизм был средством для того, чтобы выразить сопротивление государственному социализму. В начале 1990-х годов, когда начали ощущаться последствия рыночной экономики, «гендер» стал моделью, с помощью которой женщины могли осмыслить свои собственные потери, решения и возможности. Размышляя об истинной роли неправительственной сферы, участницы «Женского света» ставили вопросы о подотчетности и ответственности в постсоциалистическую эпоху. Кто должен нести ответственность за уход за детьми, престарелыми, больными и нуждающимися? Во многих отношениях «Женский свет» и другие подобные группы функционировали как своеобразные мастерские, дискуссионные форумы, где женщины могли обсудить происходящую приватизацию – уменьшение роли государства и сокращение социального обеспечения, которое особенно сильно ударило по женщинам. Участие в общественных организациях стало попыткой определить свою новую роль и найти свое место в жизни. Особо в этом нуждались высокообразованные женщины-профессионалы, которые работали в сфере образования или медицины и которые привыкли играть определенную роль или вносить свой вклад в общество.

После появления международных организаций и вкладывания ими средств в неправительственную деятельность, смысл участия женщин в общественных организациях изменился. Наличие грантов и финансирования открыло новые возможности, но в то же время наложило новые ограничения. В постсоциалистической России (как и в других «развивающихся странах» или ситуациях «демократизации») невозможно отделить категорию «гендера» от связанных с ней ресурсов. По иронии судьбы на новом рынке НПО «гендер» и гендерная организация стали специализированной системой знаний и новой основой для профессиональной экспертизы. Однако было бы ошибкой отмахиваться от них и считать, что они локально себя скомпрометировали. Принятие таких условий работы позволяет группам браться за новую работу и новые проекты.

Совместное написание

Эта книга посвящена не только отношениям, но и стратегии и тактике в рамках проекта. Отношения, неформальная деятельность и взаимопомощь были важными темами недавних антропологических исследований постсоциализма. Были проведены исследования о центральном месте неформальных связей в советский период, а также о неожиданных способах их реанимации и преобразования в ходе переходных процессов [Ledeneva 1998; Rivkin-Fish 2004; Sampson 1996; Wedel 1998]. Об этом рассказывается в последующих главах. Однако меня интересуют и другие грани отношений: в основном это отношения между исследователем и теми, кого условно называют субъектами исследования, – в данном случае отношения между мной и участницами «Женского света». На протяжении всей книги я исследую ритмы и контуры отношений, которые сделали возможным наше сотрудничество, используя метафору, предложенную мне Валентиной и взятую из неожиданного источника.

Такой подход дал мне возможность написать книгу, отличающуюся от обычных исследований по социологии. Когда я рассказываю историю нашего сотрудничества, я говорю от первого лица и делюсь информацией о себе. Эта рефлексивность связана с феминистским стремлением переосмыслить рабочие отношения в проекте [Berdahl 2000b; Enslin 1994; Silverman 2000; Stacey 1988]; это также связано с моей аналитической задачей и стремлением понять способы вовлечения исследователя в более широкие политические и экономические процессы. Антропология в основе своей рефлексивна. В отличие от ученых, занимающихся другими дисциплинами, антропологи не могут даже мечтать о том, чтобы спокойно наблюдать за процессами со стороны. Благодаря рефлексивным усилиям этнографии становится очевидной наша собственная вовлеченность в повседневную жизнь и причастность к ней; стремление к объективности труднее поддерживать, а это означает, что мы должны еще тщательнее обдумывать нашу работу и ее последствия [Abu-Lughod 1991; Behar 1996; Clifford 1988; Clifford, Marcus 1986]. Сближение в наших взаимодействиях и отношения интимности с нашими «информаторами» – во многих случаях с людьми, которые стали нашими близкими друзьями, – часто означают, что антропологи действуют в проектах от имени людей, о которых они искренне заботятся и перед которыми чувствуют себя обязанными, если не ответственными. Действия, которые выполняют этнографы, могут быть осмыслены по-разному: как формы взаимности, заступничества или активизма. Однако это измерение этнографической работы часто остается на периферии антропологических текстов; комментарии об этом часто оказываются в сносках, и люди вынуждены читать между строк, чтобы соединить нашу деятельность и отношения воедино[21]. Проведение совместных исследований, или исследований с вовлечением, заставляет нас пересмотреть наши приоритеты [Enslin 1994: 558]. В моем случае отношения, закалившиеся в результате совместных исследований, сильно повлияли на то, как я пишу. Я решила показать себя в отношениях с моими подругами, чтобы ясно обозначить мое участие и указать мою роль в этом отчете. PAR – это не защитный метод и философия, за них нельзя спрятаться; скорее, это подход, который заставляет нас упорно противостоять наблюдающему «я»[22].

Я согласна с Джулией Мерц в том, что в драматическом и часто жестоком контексте разваливающегося государственного строя, где этнографы оказываются «бок о бок со своими субъектами, копая глубже, чтобы исследовать устройство самости, деятельности и общества так, как они возникают поминутно в действии и взаимодействии, рефлексивность – это не “удовольствие”, а очевидная методологическая необходимость» [Mertz 2002: 359]. Здесь возникает сложная проблема пристального взгляда («когда один человек смотрит в глаза другому») [Mertz 2002: 355], и вопрос о том, где провести грань между действием и наблюдением, стоит особенно остро. Одно из замечаний, сделанных западным ученым-феминисткам в 1990-е годы, когда они стремились задокументировать жизнь женщин в эпоху постсоциализма, заключалось в том, что они не учитывали себя в своих отчетах. Карола Б., коллега антрополога Эрмины Де Сото из Восточной Германии, охарактеризовала общение, которое сложилось у нее с западными исследователями-феминистками в начале 1990-х годов, как «улицу с односторонним движением». Ученые, с которыми она встречалась, ничего не рассказывали о себе и не стремились узнать что-либо от женщин Восточной Германии, с которыми они столкнулись [De Soto 2000: 86]. Мои друзья-активисты из России тоже считают такой подход сомнительным. Для них важно, чтобы я сообщала о взаимности процесса изучения (или процесса «самообразования»), который я документирую. Я выделяю и детализирую этапы нашего сотрудничества, чтобы привлечь внимание к этой теме. То, что я использую рассказ от первого лица и рефлексивность, связано с моей аналитической задачей. Я внимательно копаюсь в себе, потому что я часть процесса исследования, процесса приобретения знаний и разработки, создания и реализации проекта.

Насколько это было возможно, я стремилась, чтобы и книга была совместной. Я таскала черновики книги туда-сюда во время поездок в Россию, чтобы поделиться результатами с членами группы (2001, 2004, 2005 годы). Валентина, хорошо знающая английский язык, давала подробные отзывы, временами требуя пересмотреть формулировки. В книге мой анализ сочетается с критическими комментариями, цитатами из некоторых публичных выступлений, сделанных нами о нашей работе. Однако остается добавить, что это мой собственный «частичный отчет» о нашем совместном исследовательском процессе.

Глава 1

В мутной воде: совместный проект в Твери

– Ты не здешний, – заметил Лис. – Что ты здесь ищешь? <…>

– Нет, – сказал Маленький принц. – Я ищу друзей. А как это – приручить?

– Это давно забытое понятие, – объяснил Лис. – Оно означает создать узы.

– Узы?

– Вот именно, – сказал Лис. – Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как и сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя только лисица, точно такая же, как и сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. А я буду для тебя один в целом свете…

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

Лисицы, маленькие мальчики, проблемы приручения и феминизм в России… Как они связаны? Я задала себе этот вопрос, когда Валентина, основательница «Женского света», процитировала «Маленького принца». Это было в 1999 году в докладе о нашей работе на сетевом совещании в Корнельском университете[23] через полгода после моего возвращения из «поля». Я узнала, что Валентина окажется в США, и попросила ее принять участие в моем докладе. Она с радостью откликнулась на приглашение и шутила на тему феминистского «ток-шоу».

Историю нашего сотрудничества мы преподнесли в форме диалога, отталкиваясь от заранее составленного нами списка вопросов. Как получилось, что мы встретились? Я, живущая в США британский антрополог, и русская активистка и исследователь? Как мы затеяли совместный проект? Почему члены группы, к которой принадлежит Валентина, согласились работать со мной, чужаком с Запада? Естественно, что, отвечая на эти вопросы, мы обращали внимание на разное. Я говорила о теоретических и методологических аспектах власти при антропологическом взаимодействии. О том, как я стремилась к созданию более демократичной формы работы. Валентина рассказывала, как она пришла к созданию группы «Женский свет», о своих целях и ожиданиях от организации, о выгодах от сотрудничества с западными феминистками. Цитата была реакцией на последний вопрос аудитории: как мы чувствуем себя по завершении проекта? Не жалко ли нам заканчивать наше сотрудничество?

Валентина сделала паузу и с обезоруживающим блеском в глазах сказала, что ей вспомнился «Маленький принц». «Вы помните? Что мы ответственны за тех, кого приручили, что-то в этом роде». Все рассмеялись. Это была великолепная находка для финала показательного выступления, но ее слова поставили меня в тупик. О книге у меня были лишь смутные воспоминания. Я понятия не имела, на что она намекала. Приручили? Что она имеет в виду?

Эта глава посвящена использованию власти и политики в группе, динамике власти, присущей социологическим исследованиям, и стратегии в работе этнографа. Я рассказываю о моей собственной попытке сделать исследование более демократичным с опорой на метод исследования совместных действий, о том, как эта попытка свела меня с Валентиной и с «Женским светом». В первой части главы я рассматриваю этические особенности проведения исследований в постсоветской России и объясняю, почему власть стала такой насущной проблемой. Я знакомлю читателя с исследованием совместных действий (PAR), говорю о выбранных мною методах изменения общества, которые позволяют достичь более диалогичной формы проведения феминистских исследований. Во второй части я представлю моих коллег: Валентину и «Женский свет». Я попала в группу в критический момент ее существования. Члены группы, изначально преданные идее волонтерства, из-за постепенного обнищания стали задаваться вопросами о целесообразности своей деятельности. Я была иностранкой, аутсайдером. Мое присутствие послужило толчком для обсуждения будущего группы и возможности сотрудничества с международными организациями-спонсорами. Глава заканчивается тем, что мы начали обдумывать план совместного исследования и заложили основу того, о чем я буду говорить в последующих главах.

Илл. 1. Валентина и автор этой книги делают доклад на сетевом совещании в Корнельском университете. Февраль 1999 года

Я описываю наш общий доклад и то, что Валентина напомнила присутствующим «Маленького принца», по ряду причин. Во-первых, этот эпизод ярко характеризует радостный настрой и сам дух нашей совместной работы. А во-вторых, отражает напряженность, присутствовавшую в нашем сотрудничестве.

Несмотря на то что это обсуждение проблем власти было публичным, оно проводилось в безопасной обстановке. На моей территории. Присутствовали исследователи, которым тема доклада была интересна и которые с сочувствием относились к моим сомнениям. Участие Валентины, представителя общественности, было необычным и даже смелым шагом. Она согласилась участвовать и, значит, соблюдать правила игры. Тем не менее, приведя цитату из «Маленького принца» и застав меня ею врасплох, она нарушила стереотипы. Ее слова свидетельствовали о том, что она видит сложившиеся между нами непростые отношения силы и власти и выводит их противоречия на передний план. Ее слова говорили о близости, возникшей во время совместного проекта, и ответственности, которую эта близость повлекла за собой. Оглядываясь в прошлое и вспоминая слова Валентины, сказанные на этом мероприятии, мне нравится менять ракурс моего взгляда: что она имела в виду? Кто и кого приручил и одомашнил? И что дальше?

Конец холодной войны и новые возможности сотрудничества для феминисток

Развал государственного социализма в Советском Союзе способствовал возникновению новых отношений между странами Востока с государственным социализмом и капиталистическим Западом. Границы стали более открытыми. Снова появились возможности выстраивать личные и институциональные связи между странами первого и второго мира.

Советские граждане стали выезжать из страны (в рамках обмена студентами, как члены научных «совместных предприятий», позже – как туристы). В страну пустили любопытствующих западных ученых, активистов, туристов, потом – инвесторов. Я стала одной из первых, кто воспользовался этой новой возможностью. Я приехала в Советский Союз в 1989 году по частному приглашению в гости к моим русским друзьям, с которыми недавно познакомилась в Англии. В 1990 году я снова вернулась и прожила в Москве год, изучая русский язык и преподавая английский.

Благодаря знанию русского по возвращении в Англию мне удалось поучаствовать в нескольких научных исследованиях, и это позволило мне снова приезжать в теперь уже постсоветскую Россию.

В этих поездках я увидела проблемную сторону культуры со-участия, появившейся в результате демократизации.

Я уже говорила, что в начале 1990-х годов правительства США, Великобритании, Германии и других западных стран направляли в Россию и другие ставшие независимыми государства бывшего СССР средства для помощи в переходе к демократии.

Но этот процесс, как и другие моменты начавшегося развития, был очень напряженным. Несмотря на навязчивое использование высокопарных слов, вроде «партнерства» и «сотрудничества», на демократизацию смотрели как на улицу с односторонним движением.

У консультантов и экспертов из Северной Америки и Западной Европы, ввозивших в Россию свои «ноу-хау» (в бухгалтерском учете, управлении, организационных технологиях и навыках) и направлявших эти потоки, часто были весьма скудные представления о культуре, истории, политике этого региона. А проконсультироваться у своих советских коллег они не желали [Bruno 1997; Sampson 1996; Wedel 1998].

Сразу после окончания холодной войны эти проекты были миссионерскими, их ревностные участники не обращали внимания на локальные особенности.

Полученные в России знания считались коммунистическим наследием и особо не принимались во внимание.

Критикуя эти годы, известный антрополог Джанин Ведель пишет, что в рамках представлений о развитии после холодной войны второй мир (постсоветские государства Восточной Европы и Новые независимые государства (ННГ)) считался скорее «неправильно развитым», чем «недоразвитым».

Соответственно, когда говорилось о помощи постсоветским странам, то «речь шла об изгнании духа наследия коммунизма» [Wedel 1998: 21].

Россия представлялась чистым листом, а опыт, ценности, квалификацированность советских людей обесценивались.

Вот почему многие из россиян, изначально полных надежд и настроенных прозападно, постепенно разочаровывались в потенциале так называемого обмена между Востоком и Западом быть площадкой для диалога, взаимного обучения и уважения[24].

Такова оказалась реальность этих ведущих инициатив по развитию. То же самое случилось и с феминизмом, несмотря на самые добрые намерения участниц первых обменов.

Когда рухнул государственный социализм, западные феминистки впервые смогли наладить прямой диалог с советскими и восточноевропейскими женщинами. Это был диалог без участия надзирателей от партии.

Западные феминистки познакомились не только с представительницами государственных женских организаций. Они встретились с диссидентками, писательницами, исследовательницами – с женщинами, стоявшими на передовой в борьбе за изменения в обществе.

Падение Берлинской стены и развал правящих режимов в 1989 году прокладывали дорогу для более устойчивых отношений и сотрудничества.

Западные ученые-феминистки и активистки ринулись в Россию и Восточную Европу и в знак солидарности были готовы объединиться с женщинами этих стран.

В рамках схем городов-побратимов и академических обменов появилось огромное количество горизонтальных связей.

Эти макросдвиги создали условия для новых близких связей и отношений – ведь по частным приглашениям россияне, американцы, англичане попадали домой друг к другу.

Однако эйфория и оптимизм в отношении сотрудничества быстро сменились утратой иллюзий и разочарованием обеих сторон.

Не успели старые границы рухнуть, как их место заняли новые: социоэкономические классовые барьеры, новые различия, столкновения идей.

Движимые искренним беспокойством по поводу происходящих изменений, западные феминистки строили мрачные прогнозы о формах исключения женщин, которыми будет сопровождаться переход к рыночной экономике.

Они призывали женщин срочно объединяться в ответ на рост их политической маргинализации и предостерегали их от возврата к традиционной женственности и принятия ранее существовавших гендерных ролей.

Поступая так, они позиционировали себя как экспертов и старших сестер.

Логически следовало, что «отсталость» постсоциалистических женщин усилилась [Kurti 1997], считалось, что они перешли от советского гендерного равенства к «нецивилизованным» гендерным отношениям.

Покровительственный тон подобных комментариев привел к тому, что женщины из бывшего Восточного блока стран не согласились со многими аналитическими выкладками феминизма[25]. Нанетт Фанк, феминистка-философ из США, бывшая в первых рядах во времена начала обменов, пишет: «Дружба, пережившая годы холодной войны и раздел Германии, быстро распалась после падения Берлинской стены в ноябре 1989 года» [Funk, Mueller 1993].

Западным феминисткам пришлось пересматривать свои оценки и заново обдумывать условия обмена между Востоком и Западом.

Эти первые встречи западных феминисток и женщин Восточной Европы стали для меня отправной точкой. Почему феминистские инсайты не встретили понимания у постсоветских женщин? Как они сами видят происходящие изменения? Будучи антропологом, я серьезно отнеслась к идейным столкновениям, рассматривая их как очень ценную возможность задуматься о конкурирующих формах знаний. Будучи феминисткой, приверженной идеям активизма, я хотела добиться большего. То есть я разделяла феминистскую обеспокоенность происходящими гендерными процессами и хотела сохранить свою приверженность социальным изменениям.

Именно поэтому я очень много думала о методологии, приступая к этому исследовательскому проекту.

Как проводить исследования в таком идеологически нагруженном социальном поле, как постсоциалистическая Россия, бывшая сверхдержава, которую теперь считают проигравшей торжествующему либерально-демократическому капиталистическому Западу?

В условиях, когда западное вмешательство было новинкой, часть моего проекта была посвящена тому, чтобы исследовать само это западное вмешательство. Как мне быть восприимчивой к людям, с которыми я работала, и одновременно с этим осознанно принимать мою собственную роль и задачи, а не просто навязывать их?

Как сохранять критичность, провоцируя, но не усиливая главенствующие нарративы переходного периода?

Чему я могу научиться на опыте первых феминистских встреч? Как мне не повторить их ошибки?

Можно ли провести такое исследование, чтобы оно было интересным не только сообществу ученых в США и Западной Европе, но также оказалось полезным и для людей, с которыми я работала?

Культура и власть

Хотя постсоциалистический контекст и стал новым пространством для конкретной антропологический работы[26], проблематика власти и ее ловушки в полевых исследованиях не были чем-то новым. В конце 60-х годов под напором марксистской, постколониальной и феминистской критики «классическая» парадигма исследований [Rosaldo 1989] рухнула. Ученые до сих пор бьются над проблемой власти в социальных исследованиях. Удобный образ антропологии – защитницы незападных народов – был разрушен, когда вдруг заговорили традиционные «объекты» антропологического исследования. Постколониальные феминистские ученые следующего поколения обратили внимание на то, что исторически антропология была заодно с колониализмом. Было показано, как антропология играла на руку противопоставлению культурной экзотичности незападных народов цивилизованному Западу [Abu-Lughod 1991; Asad 1973; Harrison 1991]. Привлекая внимание к проблеме власти в этнографическом контексте, эти работы ставили под вопрос право антропологов представлять «другого» и занимать «во всем этом» первое место.

Женские и феминистские исследования столкнулись с теми же проблемами, когда западные феминистки, благодаря женщинам неевропеоидных рас и женщинам из развивающихся стран (так называемого третьего мира), взглянули в лицо этой болезненной реальности. Пусть феминизм и выступал от имени женщин, но этот проект принадлежал в основном представителям белой расы, среднего класса, он был ориентирован на первый мир [Bell hooks 1981; Moraga, Anzaldua 1983]. Критика такого рода заставила феминисток признать, что феминистские тексты, предназначенные вроде бы для расширения возможностей женщин, на самом деле умалчивают о маргинальных группах; в научных отчетах происходит непреднамеренная повторная колонизация менее привилегированных групп, потому что они изображаются пассивными, угнетенными и однородными [Mohanty 1991; Spivak 1988].

Критика подняла глубинные вопросы об идентичности обеих дисциплин, всколыхнула их до самого основания. Разными путями обе дисциплины – феминистские исследования и антропология – пришли к тому, что стали считать себя проектами борьбы с гегемонией, поддерживающими интересы угнетенных[27]. Это зеркало, отразившее ученых столь нелестным образом, сыграло травмирующую роль. Перед исследователями была поставлена настоящая дилемма (известная как «кризис власти в этнографии» или «кризис репрезентации»): как вести научную работу и докладывать о результатах, не воспроизводя эти формы маргинализации?

Рефлексивность антропологии вытекает из этих политических сдвигов и последовавших за ними дебатов. С 1980-х годов все больше внимания в антропологии уделялось власти во время этнографических контактов (когда исследователь встречается с информантом) и позже – в момент репрезентации, когда исследователь пишет свой текст. Как мы позиционируем себя, когда выполняем исследование и пишем? Кому мы отдаем привилегированное положение, а кого замалчиваем? Как влияет сам факт нашего присутствия? Как влияет наш анализ [Abu-Lughod 1991; Clifford, Marcus 1986]? В ответ на эти вопросы некоторые антропологи с критическим складом ума принялись защищать новые отношения при исследовании – отношения сотрудничества. Некоторые исследовали сотрудничество на уровне репрезентации – работали с информантами при написании научного текста, ведении записей или создавали экспериментальные тексты [Behar 1993; Crapanzano 1980; Shostak 1983]. Другие же сделали акцент на практической работе этнографа и возможностях ангажированного поведения активиста [Enslin 1994]. Исследователи-феминистки, особенно выступающие за межкультурные или переходные формы исследования, подобрали разные метафоры, чтобы выразить вторую цель: «разговор» [Haraway 1991], «разговаривать с» [Alcoff1994] и «коалиция» [Grewal, Kaplan 1994][28].

Приняв на себя обязательство раскрыть потенциал этнографии и ее способность пролить свет на то, что Трондман и Виллис назвали «пережитым», «банальной рутиной» [Trondman, Willis 2000: 12], и при этом не теряя из вида глобальные цели, я искала способы превратить отношения исследования в сотрудничество. Я нашла опору в исследовании совместных действий (PAR). Исследование совместных действий – это метод или «философия» [Fals-Borda, Rahman 1991], появившиеся за пределами антропологии и феминистских исследований. Основной проблематикой здесь являются социальная справедливость и власть. Метода придерживались практики и ученые, работавшие в областях, которые традиционно считались «прикладными»: образование, изучение развития или социальной помощи. Метод был вызовом иерархическим отношениям и собственническим аппетитам традиционных исследований и разработок в области социальных наук. Такой подход в социальных науках и в самом деле переворачивает с ног на голову привычную методологию исследований. Исследование преобразуется в совместную работу стороннего исследователя и группы. Такой подход позволяет не только исследовать проблемы, но и искать их решения. Это методология социальных изменений.

По мере чтения научной литературы я стала разбираться в разнообразии подходов «совместных действий». Некоторые глубоко укорененные в марксистской теории приверженцы работы Паулу Фрейре о «“критической грамотности” взрослых»[29] стремятся добиться радикальных изменений общества. Другие теснее связаны с либеральными ценностями и проектами по организационным изменениям [Whyte, Whyte 1991][30]. Академической наукой дело не ограничивается. Несмотря на то что ученые-антропологи или исследователи феминизма мало что знают о PAR, этот подход постепенно начинает использоваться повсеместно. Модели Фрейре вдохновили прогрессивные социальные движения в селах Аппалачей и захватили Латинскую Америку. Методики совместных действий используются и в институционализированных проектах развития, создавая альтернативу иерархическим вертикальным схемам [Chambers 1997; Fernandes, Tandon 1981]. Совсем недавно совместное участие стало «мейнстримом» в повестке дня международных организаций по развитию со всеми свойственными этому процессу противоречиями. Даже Всемирный банк теперь выдвигает совместное участие в список ключевых ценностей и выступает за использование его методологии в своих программах. Выглядит обнадеживающе. Некоторые утверждают, однако, что это происходит только на словах. Несмотря на заявления о новых ценностях, банк следует старым привычкам, и экономическое развитие по-прежнему навязывается в командно-приказном стиле [Cook, Kothari 2000; Jordan 2003].

Метод исследования совместных действий, конечно, не лишен проблем. К 1990-м годам слова «участие», «гендер» были еще пустыми звуками. Эти символы были восприняты большинством международных НПО и организаций-спонсоров, но тогда они не обладали какой бы то ни было радикальной значимостью. Я с осторожностью относилась к тому, как кооптируются методологии участия. Мне не нравился проповеднический тон некоторых исследователей, довольно упрощенно постулировавших «участие» сообщества в ответ на этические дилеммы исследования («сообщество» – кто это такие? Кто участвует? Как исследования могут быть по-настоящему совместными с самого начала?). Однако я решила – и не я одна, – что издержки отказа от участия перевешивают риски [Farmer 2003; Hyatt, Lyon-Callo 2003; Scheper-Hughes 1995].

Метод исследования совместных действий предложил путь вперед. Представляется, что он исключительно совместим с целями критической этнографии. Признавая ценность местных знаний, он вовлекает разных стрейкхолдеров в процесс группового исследования и получает богатый этнографический материал о жизни и смыслообразующих процессах. Метод глубинно завязан на проблемы власти, предназначен раскрывать структурные причины проблем через коллективное обсуждение и взаимодействие. Он рефлексивен в том смысле, что заставляет противостоять наблюдающему «я». Методу не под силу решить проблемы неравенства внутри социальной группы и между группами или проблемы неравенства общего свойства, из-за которого одним людям отводится роль «исследователей», а другим – роль членов «общественных групп». Исследование совместных действий признает пронизанные проблематикой власти исследовательские отношения как данность и принимает на себя этическую ответственность, которая с ними связана. Более того, помимо абстракций в огромном количестве изученных мною антропологических и феминистских текстов, исследование совместных действий предлагает и конкретные инструменты для достижения желанного сотрудничества. Я нашла в исследовании совместных действий средства, которые помогли мне думать о сотрудничестве на уровне полевой работы, «за пределами написания текста», если выразиться словами антрополога-феминистки Элизабет Энслин [Enslin 1994].

В литературе по исследованиям совместных действий я нашла конкретные модели, типовые вопросы, конкретные примеры и инструменты, которые я смогла использовать и адаптировать. И, как свидетельствует разнообразие подходов к участию, оно было не жестким, а достаточно гибким. Меня особенно вдохновила работа антропологов и исследователей-феминисток, которые использовали методы исследования совместных действий, чтобы добиться более социально ответственной, ориентированной на активистов формы научного исследования[31]. Исследование действий в рамках проекта, по-видимому, объясняло, как упростить создание случайных, ситуативных коалиций, которые феминистская наука искала и обсуждала [Ibid.].

Короче говоря, моя цель состояла не в том, чтобы «заняться PAR» или огульно применять этот подход; я была не практиком, ищущим, где бы развернуть свой проект, а этнографом, стремящимся к развитию диалога в исследовательской практике. Когда я начала полевую работу, я думала, что PAR – это что-то вроде дискурсивного пространства, где антропологи и информаторы могут обсуждать, выявлять и разрабатывать пути решения насущных проблем. В конце концов разговор об исследовании совместных действий дал мне основу для осмысления моего проекта, помог мне найти площадку для работы и женскую группу, позволил мне обсудить мою роль и условия наших отношений; и стал средством инициирования продуктивных «разговоров» [Gibson-Graham 1994: 220] с участницами группы.

Найти группу: предварительное исследование в 1995 году

Новых женских групп было немного, и большинству россиян они были неизвестны. Несмотря на это, разыскать их не составляло большого труда. Расцвет публикаций (в основном на английском), авторы которых радостно описывали их деятельность, облегчал задачу для заинтересованных иностранцев[32]. И все же найти группу, которая смогла бы принять мои идеи и задачи сотрудничества, где можно было бы сочетать исследовательскую работу и активизм, было непросто. К середине 1990-х годов к известным группам российских женщин дорожка для иностранных исследователей феминизма была проторена. В 1995 году в Московском центре гендерных исследований я стала пролистывать толстенную замусоленную гостевую книгу. Она изобиловала пожеланиями благополучия на многих европейских языках, и я читала ее как справочник из серии «Кто есть кто» в международном женском движении активизма и исследований. В 1995 году активистки уже иначе смотрели на этот трафик знаменитостей. Эйфория, вызванная первыми совместными проектами активисток Востока и Запада, прошла, и у некоторых российских женщин стала заметна усталость. Особенно изменились москвички. Для иностранных приезжих они часто были первой и единственной точкой доступа. Я встречалась с другими иностранными исследователями, и они жаловались, что им сложно достучаться до активисток: все они были слишком заняты или у них не было сил, поэтому они соглашались только на краткую встречу. Мне было сложно представить, как бы я вписалась туда.

Стремясь расширить связи с неправительственными организациями, я занялась поиском в интернете. Через Сеть женщин Востока и Запада, феминистскую неправительственную организацию с офисом в Вашингтоне, основанную в 1991 году группой восточноевропейских и американских ученых и активисток для поддержки зарождающегося женского движения в постсоциалистических государствах, я наладила контакты с несколькими женскими группами из России. Мои поиски совпали с запуском онлайн-проекта NEWW, новой социальной сети для общения массовых женских организаций, НПО, обычных людей в бывших социалистических государствах Восточного блока и США[33]. Сидя у себя в Итаке (штат Нью-Йорк) за компьютером, я получила первые сообщения от женских групп со всех концов Восточной Европы и бывшего СССР. Они излагали свои цели, роли и программы.

Илл. 2. Тверской государственный университет. Фотография любезно предоставлена Франком Хайном

Одной из таких организаций был «Женский свет», маленькая группа из провинциальной Твери. В онлайн-объявлении группа описывалась как образовательная и повышающая осознанность, перечислялось впечатляющее количество проектов и мероприятий: проект устной истории от женщин, ежегодная женская неделя и кризисный центр для женщин, пострадавших от сексуального и домашнего насилия. Раньше я работала волонтером и советником в женском кризисном центре, поэтому мне была особенно близка идея новых кризисных центров, которые начинали появляться в постсоветских государствах. И наконец, группа идентифицировала себя феминистской, и это ставило ее особняком от большинства известных мне женских групп из России. Наоборот, большинство из них изо всех сил старались показать, что они не феминистки. Как я писала, феминизм в России был ругательством, слово содержало разные противоречивые и по большей части негативные коннотации[34]. Мне было интересно узнать, чем отличалась эта группа и что ее члены понимали под феминизмом.

Валентина и «Женский свет»

Летом 1995 года я отправилась в Тверь на встречу с членами «Женского света». Город и встретившая Валентина очаровали меня. Валентина, основательница группы «Женский свет», была преподающим сотрудником кафедры социологии и политических наук в Тверском государственном университете. Невысокого роста, легкая и энергичная женщина за сорок. Она встретила меня на вокзале, и мы сели на автобус, чтобы доехать до центра города. Меня поразил контраст между провинцией и Москвой. Несмотря на то что Тверь – большой город, он казался мне маленьким, и его сонный ритм очаровал меня после гнетущей московской суеты. В то же время меня поразили бедность и ощущение заброшенности. За исключением нескольких сверкающих витрин магазинов и банков, в Твери мало что свидетельствовало о новом экономическом буме. Обветшавшая инфраструктура и здания советских времен продолжали разваливаться без всякой надежды на ремонт. Валентина привезла меня с вокзала к себе домой. Она, ее муж (компьютерщик) и двое сыновей (один подросток, а второму было слегка за двадцать) жили в трехкомнатной квартире с высокими потолками, которая находилась в здании девятнадцатого века на главной пешеходной улице города. Как и большинство неприватизированных городских квартир, все ждали ремонта за счет государства, краска отслаивалась, водопроводные трубы проржавели. Как и во многих квартирах старого фонда, здесь не было удобств: горячая вода не подведена, ванной или душа нет. И несмотря на все это, семья была очень энергичной, и в их доме царила атмосфера гостеприимства. Гостиная была наполнена вещественными доказательствами занятий и связей Валентины как в России, так и за рубежом. Книжные шкафы от пола до очень высокого потолка были забиты книгами по истории феминизма, гендерным исследованиям, социологии, философии на русском, английском и немецком языках. Они перемежались сувенирами из недавних зарубежных поездок (открытки разных европейских городов, фотографии Валентины с друзьями). Постоянно заходили коллеги из университета и активисты; телефон звонил не переставая. Оказалось, что квартира служила неофициальной штаб-квартирой «Женского света», не имевшей собственного помещения.

В тот первый день за разговорами я с радостью обнаружила, что мы разделяем схожие интересы и пристрастия. Валентина – ученый с глубоким и длительным интересом к проблемам женщин и феминизму. Я была в восторге, узнав, что она восхищается Александрой Коллонтай – большевистской феминисткой, которая на заре советской власти много сделала для того, чтобы продвигать женский вопрос, несмотря на сопротивление товарищей по партии. С Валентиной мы оказались интеллектуально близки, мы читали одни и те же книги по российским женским исследованиям и наслаждались одними и теми же феминистскими авторами. Мы с особым пылом обсудили проблемную область российских женских исследований[35]. Рассказы Валентины о собственном активистском опыте отличались от тех, что мне приходилось слышать от московских активисток. Я была поражена свежестью, живостью и оптимизмом ее повествования. В Москве шумиха и оптимизм перестроечных лет потускнели, у моих знакомых не стало времени на кухонные разговоры, к которым я так привыкла во время моих первых поездок в Россию в начале 1990-х годов. Там люди уже успели втянуться в прагматичный, но очень отупляющий процесс выживания в новых рыночных условиях. Здесь же, отчасти в связи с отсутствием рыночных возможностей, был жив дух перестройки. Когда мы заговорили о «Женском свете», Валентина обрисовала мне дивный новый мир, где местные женщины (учителя, ученые, врачи, юристы) собрались, чтобы выполнить ориентированные на женщин проекты на добровольной основе. Она сказала мне, что за эти годы женщины в группе добились многого и с очень небольшими затратами. Она объяснила мне, что кризисного центра не было, хотя идея его создания уже давно витает в группе. Из текущих проектов были компьютерные курсы для безработных женщин и семинары по женскому здоровью, которые были бесплатными. Валентина с гордостью заявила мне: «Все, что мы сделали, мы сделали на энтузиазме!» Денег группа не имела, но душевного тепла было много.

Наше сотрудничество началось с разговора о методах и потенциале женской транснациональной солидарности. Когда я заговорила о моих целях, глаза Валентины загорелись, она стала нетерпеливо кивать мне. По ее словам, многое из того, что я говорила, совпадало с ее первыми попытками основать группу.

Впервые она заинтересовалась феминизмом и женскими проблемами, когда, будучи аспиранткой, изучала европейскую историю XIX – начала XX века. Валентина умела читать между строк советских канонических текстов и узнала о женском суфражистском движении, объединившем женщин из России, Западной Европы и США. Тема относилась к запретным. Феминизм и суфражистские движения были вычеркнуты из официального советского нарратива и дискредитированы как западные буржуазные извращения. Более того, в 1930-е годы Сталин заявил об окончательном решении «женского вопроса». Валентина пошла на риск – к тем, кто брался за работу, которая считалась идеологически невыдержанной, применялись меры наказания – вопреки значительным трудностям, она смогла убедить своего научного руководителя, пожилого, интеллигентного историка позволить ей написать диссертацию на эту тему. Чтобы избежать неминуемых проблем с университетским начальством, она назвала ее «критическим обзором западного женского движения». Получив поддержку руководителя, Валентина стала ездить из Твери в Москву (три часа на поезде), чтобы поработать в закрытом отделе (спецхране) одной из московских библиотек. Там ей удалось получить доступ к феминистским текстам. Партия установила жесткий контроль над иностранными публикациями, а работы, признанные идеологически невыдержанными, были запрещены. В библиотеках они, однако, хранились, но допуск к ним был только у партийной элиты и у обладателей специального разрешения. Будучи преподавателем университета в конце 80-х, она воспользовалась более либеральной интеллектуальной средой эпохи перестройки, чтобы ввести новые курсы по социологии и политологии, посвященные женским проблемам и феминизму («Женщины и политика», «История и социология феминизма»). Коллеги скептично относились к ее деятельности, особенно наиболее консервативная часть факультета: они считали такое направление западной мысли подозрительно космополитичным. А вот студенты встретили ее новые курсы с энтузиазмом[36]. Как преподаватель Валентина была очень популярна. Это стало мне понятно в дальнейшем, когда я начала работать на ее кафедре. В противовес советским педагогическим стандартам Валентина усвоила свободный неиерархичный стиль преподавания, она подбадривала студентов, чтобы они брали ответственность за собственное обучение. Она приветствовала критичность ума и призывала студентов следовать важным для них примерам. В сочетании с ее мягким, уважительным стилем общения это позволяло ей выделяться на фоне более жестких коллег с консервативными взглядами.

Илл. 3. Трехсвятская улица, центральная пешеходная улица в Твери

В 1989 году Валентина организовала для своих студентов неформальный кружок (дискуссионный клуб) по истории феминизма и познакомила их с соответствующей литературой. Она всегда стремилась к единству теории и практики, ей хотелось донести эти идеи до академических кругов, поэтому она сосредоточилась на повышении самосознания женщин. Это шло вразрез с официальной линией о достижении женского равенства. Валентине слишком хорошо было известно о существовании гендерных стереотипов. Ей хотелось, чтобы женщины увидели общественные стереотипы и сковывавшие их мифы о женственности. Женский вопрос снова стал актуальным при Горбачеве в середине 1980-х годов (в это время женсоветы, закрытые Сталиным в 1930-х годах, были восстановлены). Валентина стала ездить в областные колледжи и на некоторые заводы в Твери с семинарами по диалектике женской эмансипации для учительниц, студенток и работниц. В 1991 году она перешла к созданию общественной организации, основав собственную независимую феминистскую группу «Женский свет». В этой группе она занималась разнообразными проектами: проводила дискуссии об истории женского вопроса и современном женском активизме, советовала участницам узнавать больше о запретном прошлом и реализовывать свои возможности в активизме. Валентина объясняла, что рассматривает группу как «идеологический центр» для местных активисток, со смехом признавая, что большинству на самом деле все это не нужно. Она соглашалась (по-макиавеллистски приводя цитаты из Ленина), что группа «страшно далека от народа» (то есть она состоит из элитарных интеллигентов), но добавляла «пусть будет маленькая, но эта тоже важна».

С этого момента количество событий стало нарастать как снежный ком. Феминистская активность Валентины свела ее с западными феминистками. Еще недавно такое невозможно было себе и представить, да и в конце 80-х – начале 90-х это оставалось немного рискованно. История, которую она мне однажды рассказала, хорошо передает дух того времени. В 1990 году в город приехала официальная делегация социал-демократов и активистов движения за права женщин из Бонна и Оснабрюка, города-побратима Твери. Прочитав в местной газете, что один из немецких делегатов собирается прочесть лекцию о положении женщин в Германии, Валентина отправилась туда и представилась ответственному за мероприятие как преподаватель местного университета, которому интересно женское движение. Организатор сказал, что лекции не будет, иностранные делегаты скоро приедут послушать джазовый концерт. Обычная ситуация! Даже в поздний советский период иностранцев в организованных поездках тщательно пасли и все было устроено по типу потемкинских деревень. Их приглашали на официальные мероприятия, где гости подбирались по спискам, и тщательно оберегали от столкновений с обычной жизнью и людьми. Валентина была разочарована. Но она решила побродить вокруг и хотя бы послушать концерт.

Она была вознаграждена не просто концертом, а гораздо бо́льшим – мужчина, с которым она разговаривала, проявил к ней интерес и привел к ней одну из женщин-делегатов. Рената оказалась главной фигурой в женском движении Оснабрюка. Она была несказанно рада этому нарушению жесткого советского этикета. По ее словам, в России их группа находилась уже три дня, а побывали они только на официальных мероприятиях. На любые вопросы о статусе советских женщин следовало железобетонное: «В Советском Союзе у женщин проблем нет». Рената была очарована контраргументами Валентины о положении женщин в Советском Союзе и ее женской группе и пригласила ее на совместный ужин после концерта. Вспоминая этот случай, Валентина сказала мне, что она осознала свой поступок сразу, как только вошла в столовую: там собрались представители власти (чиновники), местная элита и высокопоставленные лица. Она почувствовала себя чужой, неуместной. Посидев немного с Ренатой, не съев ни крошки, она выскользнула из зала, и тут ее поймала женщина из администрации. Когда стало ясно, что в списках официально приглашенных ее нет, женщина отругала ее. Это было так унизительно, что Валентина расплакалась. Однако эта случайная встреча в конечном итоге завершилась первым приглашением поехать на Запад. После долгих хлопот Валентине пришло официальное приглашение посетить феминистские группы в Оснабрюке[37]. В 1991 году Валентина первый раз поехала в Германию. Там она узнала о движении немецких феминисток, увидела, насколько оно «развитое», и вернулась домой с новыми мыслями о своей собственной группе. В 1992 году «Женский свет» принял первых зарубежных гостей: несколько женщин, с которыми познакомилась Валентина, приехали с ответным визитом. Событие было примечательно тем, что нарушало сложившиеся стереотипы: гости приехали неофициально, по частному приглашению Валентины посетить «Женский свет». Они жили не в гостинице, а в семьях – у Валентины и ее коллег, и у них не было официальных сопровождающих. Деятельность Валентины также привела ее к диалогу с единомышленниками из других городов России, которые тоже начали идентифицировать себя как феминистки и создавать женские группы. Подобно Валентине эти женщины были в основном из институтов и научно-исследовательских учреждений и тоже были знакомы с феминистскими текстами и идеями. В 1991 году она посетила первый независимый женский форум в Дубне, который ознаменовал собой первую попытку объединить разрозненные женские группы во всероссийское женское движение[38].

Меня захватил ее рассказ, меня очаровала история первопроходца. Я поняла, что «Женский свет» был радикальным, новаторским проектом. Хотя легализация независимых организаций произошла в конце 1980-х годов и общественные группы стали появляться в это время как грибы после дождя, но, как я уже писала, эти группы редко были феминистскими. По сложным причинам, о некоторых из которых я уже говорила, существование гендерно ориентированных организаций для большинства россиян виделось бессмысленным. И многие враждебно относились к понятию гендера. Диссиденты, активно выступавшие за «права человека», высмеивали феминизм и женские организации [Chuikina 1996; Gessen 1997]. Валентина говорила мне, что многие годы она почти постоянно ощущала враждебность и скрытую травлю. Сначала ее вызывали на собрания местных женсоветов или представителей городской администрации и ругали за неуместную фамильярность в отношении к приезжающим иностранным высокопоставленным лицам. В 1994 году в одной из местных газет появилась довольно грозная статья, подписанная журналистом-мужчиной. Автор называл «Женский свет» чужим, заграничным светом, который пытается испортить «чистых русских женщин» города своими чуждыми и неуместными идеями и философией.

В дальнейшем я убедилась в том, что «Женский свет» был редкостью и среди других женских объединений. Я читала новейшую российскую литературу по женскому вопросу, проводила предварительные исследования и знала о других феминистски ориентированных группах, в основном из Москвы и Санкт-Петербурга. Однако немногие из них стремились к популяризации идей. Это были тесные кружки друзей и знакомых, другим женщинам доступ туда был закрыт. Намерение Валентины устанавливать контакты, связываться с женщинами разных стилей жизни, заниматься общественной деятельностью отличало «Женский свет» от других. Несмотря на свое университетское происхождение, группа общалась не только с учеными, но и с людьми из иных социальных кругов. За годы ее существования в нее вступали разные женщины – не только университетские преподаватели, но и учителя, инженеры, врачи. Большинство из них феминистками себя не считали. Я узнала, что многие даже отмахивались от феминизма как от «академического» и не относящегося к ним. Их увлекала сильная харизма Валентины, ее авторитет, ее личность. В городе действительно были яростно преданные ей последователи, хотя и не много. Валентина показывала мне журналы и газеты с хвалебными статьями о ее работе. Авторами были либо ее бывшие студентки, либо те, кто прошел через «Женский свет». Одна из статей, которую она мне показала, называлась «Феминистка». В статье разрушались стереотипы о феминистках как о злобных и чуть ли не ненормальных человеконенавистницах. Валентина представала как ученый, жена и мама. Содержанию вторила прилагаемая фотография Валентины. На ней довольно гламурная молодая женщина расчесывала волосы, а рядом с ней сидел один из ее маленьких сыновей.

Когда мы сели поговорить, я поняла, что Валентина – самый лучший партнер по проекту, который я хотела осуществить. Во-первых, хотя мы и родились в разных странах, мы разделяли схожие идеи об исследованиях и активизме, мы обе стремились преодолеть разрыв между теорией и практикой. Для реализации общественных проектов Валентина использовала университетскую базу (собственное привилегированное положение). В дополнение к теоретически обоснованной деятельности, которая происходила под эгидой «Женского света», она организовала бесплатную и открытую для всех Вечернюю школу по гендерным исследованиям, где преподавали она сама и несколько ее коллег. В противовес авторитарным моделям преподавания она представляла, что «Женский свет» станет «круглым столом для равных», где участники будут предлагать собственные темы для обсуждения, а руководство будет сменным. Во-вторых, ее особенно интересовало создание другой, совместной формы сотрудничества с западными феминистками. Она долгое время вела диалог с западными женщинами (сначала через феминистские тексты, затем на конференциях и семинарах по женскому движению и с приглашенными учеными). Теперь она мечтала о том, как группы с Востока и Запада сотрудничают, объединяются, как происходит прочный и настоящий обмен. Она критически относилась к институционализированным феминистским проектам сотрудничества и держалась от них подальше. К середине 1990-х российские женские группы начали официально оформляться и объединяться. Это происходило отчасти в преддверии предстоящих выборов[39], отчасти ради усиления интеграции этих групп в глобальные феминистские движения и кампании. В рамках подготовки к Четвертой Всемирной конференции ООН по положению женщин, состоявшейся в Пекине в 1995 году, для повышения авторитета женских групп поощрялось (и финансировалось) их официальное оформление и формирование из них сетевых сообществ. Пекинская конференция стала поворотным моментом для российских женских организаций. Она ознаменовала выход российских женщин-активисток на международную арену. Их участие в конференции было спонсировано международными организациями. В 1994 году Валентина тоже участвовала в этой инициативе под руководством Москвы, основав АНЖИ (Ассоциацию независимых женских инициатив), общественную организацию, в которой она и ее коллеги-активистки объединились с двумя другими местными женскими группами. Однако Валентина упорно отказывалась регистрировать «Женский свет» в местных органах власти, предпочитая, чтобы ее группа оставалась местным клубом, неформальным пространством. Понимая необходимость создания временных союзов, Валентина с осторожностью относилась к унификации, происходящей в связи с процессом установления новой иерархии и атмосферой конкуренции между группами. Она объясняла мне, что всегда рассматривала свою общественную (волонтерскую) работу как способ сопротивления формализации. Так можно было избежать собственнических претензий или компрометирования себя принадлежностью к структуре. Она говорила о себе: «Я как кошка, гуляю сама по себе» (я независима, как кошка). Она утверждала, что единство имеет смысл только при решении конкретных вопросов. Ее стремление работать неформально и держаться на критическом расстоянии от мира грантов и финансирования, в который вошли женские организации, было мне понятно и казалось совместимым с моими собственными взглядами. Важно отметить, однако, что у меня были совсем другие причины, чтобы занять критическую позицию в отношении происходящих процессов, за ней стояла критическая парадигма – сила/знание и критика западного капитала. Позиция Валентины была другой. Когда в июле 2004 года я поделилась с ней своими выводами, Валентина подчеркивала, что ее нежелание заниматься грантами и финансированием вызвано не столько критикой западной помощи, сколько тем, что она назвала «психологическим дискомфортом». Она объяснила, что не считает свою деятельность «работой» и, следовательно, оплачивать ее смысла не имеет. Красноречивое свидетельство присущих советской культуре представлений о деньгах, нравственности и труде! Улыбаясь, Валентина назвала свой подход «анахронизмом», не идущим в ногу со временем, но добавила, что для нее он останется таким и в дальнейшем[40].

Но это взгляд из сегодняшнего дня. К концу того первого двухдневного визита в 1995 году мы пришли к договоренности: Валентина пригласила меня вернуться в Тверь для работы над моей диссертацией на основе «Женского света». Она предложила мне несколько ролей на выбор (лектора, консультанта) в университете и в женской группе. Как она вспоминала во время нашей беседы в Корнельском университете в тот день:

Возможно, тогда я не так много знала о твоем исследовании [методологии], но помнишь, мы начали мечтать о возможности приезда западных феминисток не только для организации круглых столов или рассказа о привлечении средств, но для участия в нашей деятельности. Без денег. У тебя нет денег, у меня нет денег, но у нас есть навыки. Мы очень находчивы. Мы тогда подумали: что мы можем сделать вместе? Найти возможность приехать к нам, и работать с нами, жить с нами, есть с нами!

Обратно в Тверь, 1997 год

– Узнать можно только те вещи, которые приручишь, – сказал Лис. – У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!

– А что для этого надо делать? – спросил Маленький принц.

– Надо запастись терпеньем, – ответил Лис. – Сперва сядь вон там, поодаль, на траву – вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе…

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

Я сдержала обещание и в 1997 году вернулась в Тверь проводить исследование для своей диссертации. Валентина сдержала свое обещание и приняла меня в «Женский свет», помогла найти работу, устроив преподавать культурную антропологию группе своих студентов в университете. Наши споры о методах участия и целях межкультурного сотрудничества сменились диалогом, который помог установить хорошие отношения в группе. Но что же дальше?

Россия не была для меня чужой страной. Несмотря на это, я переживала культурный шок, силу которого знает каждый новоявленный антрополог. Участницы группы были мне рады, они вроде бы поддерживали мое желание запустить совместные проекты, но пока было не ясно, как это будет происходить и что именно я могла бы делать. Прежде чем начать сотрудничество, мне предстояло узнать много нового.

То, что я узнала о «Женском свете», сбило меня с толку. Я поняла, что некоторые мероприятия, о которых я читала или слышала, лишь планировались, но не были реализованы. Кризисного центра так и не было, хотя одна участница говорила мне, что ей было бы интересно открыть его. В начале 1990-х годов Валентина и некоторые другие активистки «Женского света» начали работать с немецкими коллегами из города-побратима Оснабрюка, пытаясь открыть кризисный центр в Твери, но этот план провалился. Кроме того, те качества, которыми группа изначально привлекла меня, теперь пугали. Она оказалась более аморфной и сложной, чем я думала; проекты, как правило, велись отдельными лицами, а не всеми участниками, и между ними не было реальной координации (компьютерные занятия Виктории для безработных женщин, семинары Октябрины по женскому здоровью). Проекты, о которых я узнала, отчасти пересекались с другими инициативами Валентины, такими как Вечерняя школа гендерных исследований – еще один общественный проект с бесплатными и открытыми уроками. На практике «Женский свет» – «круглый стол для равных» – не совпадал с моими представлениями о том, какой должна быть группа. Своего помещения не было, отсутствовали телефоны, собрания были нерегулярными. Отсутствовало четкое разделение труда, и вскоре я обнаружила, что ключевые решения принимаются не на собраниях группы. Хотя разумом я приняла это просто как факт, ситуация для меня была методологически сложной. Как в таких условиях можно начинать демократичный, ориентированный на группу проект? Подходит ли мой метод для этого? Было очевидно, что исходные установки мне придется менять.

Совет Лиса очень поучителен для этнографов, особенно для тех, кто стремится к вовлечению в совместные действия. Для того чтобы узнать, нужно приручить – позволить процессу происходить, и быть ведо́мым. Действительно, я на некоторое время отказалась от своего желания окунуться в совместные действия и вернулась к более привычной позиции включённого наблюдения. Под бдительным присмотром Валентины я погружалась в ритмы и ритуалы группы и ее участниц, посещая собрания, приходя в гости поговорить. Конечно же, с каждым днем я «садилась немножко ближе».

«Женский свет» я узнала благодаря исследованиям. Группа представляла собой свободное объединение женщин, которые виделись раз в неделю или раз в две недели, в зависимости от своего расписания и обязанностей. Женщины встречались после работы, в шесть часов вечера, в городской библиотеке. Свирепый смотритель выгонял их из тесной комнатенки в восемь часов, когда библиотека закрывалась. Место встречи было далеко не идеальным и плохо приспособленным, поскольку между собраниями группы в этом помещении нельзя было оставить материалы. Пока я была в Твери, собиралось от восьми до пятнадцати участниц. Они рассказывали о своих заботах и возникающих проблемах, узнавали о деятельности женщин в других городах и странах и разрабатывали стратегии изменений. Иногда, когда у Валентины была конкретная повестка дня – подготовленная лекция, важная информация, которой нужно было поделиться, или если в гостях был приглашенный докладчик, – то публики на собраниях становилось больше, и в маленьком помещении могло тесниться до тридцати человек[41]. Собрания были оживленными и динамичными, душевными и полными энтузиазма. В конце каждой встречи группки женщин толпились на улице рядом с библиотекой. Они продолжали разговаривать, а потом собирались по двое-трое для обсуждения различных проектов и местных событий.

Как я уже говорила, открытость группы для новичков казалась необычной[42]. Встречи были публичными, и, хотя ядро состояло из друзей и бывших учениц Валентины, на них постоянно появлялись новые женщины, не являвшиеся членами «Женского света». Они узнавали о группе из газет, радиоинтервью или сплетен. В группу входили женщины разного возраста, их мотивации тоже были разными, но почти все они были из интеллигенции. Во-первых, это были нынешние и бывшие студентки Валентины. Молодые ученицы были очарованы энергией наставницы и стремились проводить с ней больше времени. Такие молодые женщины, как правило, оставались в группе в течение относительно коротких периодов времени, но поддерживали связь с Валентиной в дальнейшем, когда делали карьеру. Однако некоторые из них задерживались значительно дольше. Такие женщины выбирали феминизм как стратегию в карьере, и группа привлекала их именно этим. Умные, амбициозные и прагматичные, эти молодые женщины пришли в группу, чтобы наладить контакты с московскими и международными сетями, видя в этом возможность выхода из стесненных условий жизни в провинции. Многие молодые женщины, с которыми я познакомилась в Твери, преподавая в университете и на встречах «Женского света», с беспокойством говорили о своем будущем. Только что получившие образование в области социальной работы, социологии, психологии, они слишком хорошо понимали, что в провинции их ждет мало возможностей для трудоустройства. Некоторые подумывали уехать из города либо в Москву, либо за границу. Для многих русских женщин брак с иностранцем является единственным реальным шансом уехать на Запад, и несколько моих знакомых (в том числе две участницы группы) рассказали мне, что обращались в американо-российское брачное агентство, которое находилось в нескольких кварталах от библиотеки, где проводились собрания «Женского света»[43]. Феминизм и участие женщин в общественной деятельности представляли собой гораздо более желанную альтернативу[44]. При поддержке и поощрении Валентины несколько молодых женщин, с которыми я познакомилась в ходе полевых исследований, использовали информацию, полученную в ходе собраний женских групп, для подачи заявлений в зарубежные университеты[45].

Илл. 4. Городская библиотека. Тверь. Фотография любезно предоставлена Франком Хайном

Однако большинству участниц группы было от 30 до 55 лет. На этом жизненном этапе и в силу семейных обязанностей они реально не задумывались о перспективе уехать из города (хотя, возможно, и фантазировали об этом). Большинство из них были высокообразованными специалистами, учителями, инженерами, врачами, журналистами, которые либо сидели на низкооплачиваемой или неоплачиваемой государственной службе, либо их уволили с работы, и они искали новые возможности. Замужние, разведенные или незамужние, работающие или безработные – многие женщины в группе чувствовали, что в новой демократической России женщины пострадали гораздо сильнее мужчин и что их положение за последние годы ухудшилось. Хотя было ясно, что реформы отрицательно сказались как на мужчинах, так и на женщинах (все теряли работу или не получали зарплату), многие из женщин считали, что им предстоит самим строить свою жизнь. Они были вынуждены урезывать себя во всем, экономить и прибегать ко всем своим советским навыкам изобретательности и бережливости. Эти высокообразованные женщины с тревогой говорили о том, как их собственные мужья и мужья подруг не смогли приспособиться и как им пришлось стать опорой для своих семей и содержать их. Они боролись за жизнь, и в группе такие женщины находили свой круг и товарищескую поддержку. Группа также была площадкой для дискуссий и дебатов, и поэтому в ней всегда были рады женщинам, борющимся за то, чтобы остаться интеллектуально живыми в отупляющей борьбе за выживание.

По мере знакомства с участницами я стала более внимательно относиться к их жизненным обстоятельствам. Постепенно я поняла, как рыночные реформы повлияли на жизнь отдельных женщин. Как я уже объясняла, большинство из «Женского света» работали в разваливающемся и плохо обеспеченном государственном секторе (в больницах, школах, университетах). У них не было выбора: в провинции частный сектор был слабо развит, иностранных инвесторов было мало. К 1997 году заработная плата в госсекторе упала до смехотворного уровня[46]. Более того, в то время, когда я была в Твери, зарплату регулярно задерживали. За презентабельным фасадом города с его расслабленной и комфортной атмосферой, за хорошим настроением моих знакомых легко было не заметить их экономическую незащищенность. Я знакомилась с новыми людьми в нейтральных местах, во время встреч группы в местной библиотеке, на городских мероприятиях или в гостях у общих друзей. Часто только тогда, когда мои знакомые приглашали меня домой, я осознавала весь масштаб тягот, выпавших на их долю. Как и все в Российской Федерации и бывшем СССР, они, как правило, жили в тесных квартирах без горячей воды и телефонов. Им приходилось делить жилплощадь с дальними родственниками (родственниками мужа, пожилыми родителями, тетями). Некоторые занимали комнаты в коммунальных квартирах, где кухня и ванная были общими с соседями. Познакомившись поближе, я узнала, что у многих моих подруг были те или иные стесняющие их жизненные сложности: соседи-алкоголики, безработные мужья, потеря сбережений и даже временное отсутствие крыши над головой.

Наблюдая, я стала смотреть на «Женский свет» как на некую рабочую группу, где происходил особый вид пробуждения самосознания. Это было пространство, куда женщины пришли за переоценкой собственной идентичности и прошлого опыта, чтобы найти путь вперед, минуя ухабы и превратности переходного периода в России. Это было место формирования новых субъективных реальностей, выработки нового типа сознания и разработки планов действий.

«Феминистками» называли себя немногие. Хотя я никогда не слышала, чтобы члены группы озвучивали какое-либо неприятие феминизма – возможно, из уважения к Валентине, – некоторые избегали феминизма на том основании, что он был «академическим» и, следовательно, неуместным или непонятным для них. Валентина никогда не занималась навязыванием своих целей и обращением участников группы в свою веру. Однако было ясно, что женщины в группе постепенно становились ближе к феминизму. В «Женском свете» «гендер» стал увеличительным стеклом, структурой, через которую женщины могли осмыслить и пересмотреть прошлый опыт и двигаться вперед. Несколько женщин в группе приняли то, что они назвали «гендерным подходом». Тамара, с которой я тесно общалась в первые месяцы моего исследования, была безработной. Ей было около пятидесяти пяти, и из-за сокращения финансирования она потеряла работу в Федеральном агентстве занятости. Первыми уволили женщин. Тамара понимала, что это гендерная проблема, и она говорила об этом как о своем первом опыте дискриминации по половому признаку. Вскоре после сокращения она появилась в группе и с головой ушла в поиск способов создания сети поддержки для женщин, попавших в подобные обстоятельства.

Октябрина, с которой я в итоге работала над созданием кризисного центра, была врачом лет тридцати пяти. Она была относительно новым членом группы, так как недавно переехала в Тверь из Сибири, когда ее муж потерял работу. В процессе переезда они с мужем остались без сбережений, потому что банк, куда они вложили деньги от продажи квартиры, разорился, и теперь Октябрина чувствовала себя зависимой от родственников мужа. Оторванная от корней и изо всех сил пытающаяся встать на ноги в новом городе, она пришла в группу не только из интереса, но и за поддержкой. «Гендер» дал ей возможность пересмотреть свой прошлый опыт, рассказать о нем и о нынешней сложной ситуации, а также о том, куда двигаться дальше. Ей очень помог путь через «коридор» «Женского света»; когда я встретила ее, она проводила бесплатные семинары на темы здоровья для местных женщин и искала способы делать что-то на более постоянной основе. Она мечтала о том, чтобы добиться единства между тем, что она называла своим хобби (женское здоровье, женское движение), и карьерой, чтобы зарабатывать на жизнь тем, что ей больше всего нравилось делать.

Переход на новый уровень: история «приручения». Как из аутсайдера с Запада я превратилась в партнера и подругу

Занимаясь подготовкой к исследованию, я думала, что самым тяжелым будет найти группу, с которой я буду работать. Неожиданно для меня группа нашлась довольно легко. Как я писала раньше, разговоры о сотрудничестве и совместных действиях послужили основой для обсуждения возможностей участия в сообществе. А вот перейти к сотрудничеству оказалось гораздо сложнее. Основательница «Женского света» пригласила меня в группу, потому что у нас были одинаковые ценности, но заранее согласованного проекта не было. Не было и четко сформулированной задачи, которую группа была бы готова решать. В самом деле, по мере того как я узнавала участниц, я стала понимать, что у них разные, часто противоречивые представления о том, на что должен быть похож «Женский свет» и что им делать. Переход к более тесному сотрудничеству и взаимодействию происходил медленно. В процессе мы лучше узнавали друг друга, а когда познакомились ближе, Валентина и другие участницы включились в процесс более активно. Хотя в первые месяцы я отошла от принципов исследования совместных действий, теперь мне ясно, что именно тогда были посеяны семена нашего проекта. Необходимым предварительным условием для сотрудничества стало наблюдение за участницами. Была заложена основа для близких отношений с ними, позволившая мне легче понять их проблемы, нужды и интересы. Обсуждение нашего совместного исследования шло через диалог: вместо статичного метода, которым я владела, диалог возник естественно, во взаимодействии с членами группы.

Первые полгода моей жизни в Твери я приспосабливалась. Как и предлагала Валентина, я жила, работала и ела с членами группы[47]. Несмотря на недавнее открытие границ и непрерывный обмен между Россией и Западом, очень немногие женщины бывали за пределами стран бывшего Восточного блока. Они почти не общались с приезжими иностранцами. Поначалу мое иностранное происхождение отделяло меня от других, и это предстояло преодолеть. Я видела, что женщины смотрят на меня с робким любопытством. Я считала, что отчасти это связано с наследием советских времен, отчасти со страхом, что иностранка из богатого и сильно мифологизированного Запада будет осуждать и критиковать их[48]. Другие субъективные грани моей личности (возраст и пол) позволяли окружающим почувствовать со мной что-то общее. Иногда мне было легко общаться с молодыми женщинами, в то время как для женщин постарше (включая Валентину) я была кем-то вроде младшей сестры или подопечной. Проводя время вместе, мы узнавали о тяготах и исканиях друг друга. Я была одинокой бездетной женщиной тридцати лет – то есть каким-то аномальным явлением. Я обнаружила, что мои новые подруги мечутся между завистью (к тому, что я независима и могу путешествовать) и жалостью (к тому, что я «одинока» и у меня нет семьи). Они видели, как я сижу и готовлюсь к занятиям, как я вкалываю для получения грантов для того, чтобы просто выжить, они помогали мне найти учеников, когда я давала уроки английского. И поскольку я была «одна-одинешенька» в России и в их городе, они чувствовали свою ответственность за меня. Узнав меня получше, они стали использовать мое западное происхождение как своего рода ресурс. Они пользовались им по-разному, часто в шутку. Когда мы вместе ездили в гости к женским группам в другие города или во время местных официальных мероприятий, мои подруги несказанно радовались, обнимая меня при всех и представляя участницей «Женского света». Эти объятия были тайным вызовом советским представлениям о «западном» и «иностранном». Мы все были в восторге от таких «прегрешений», шутили, что я совсем обрусела или что я превратилась в советскую женщину – например, когда мне, как и им, задерживали зарплату в университете. Эта история была поводом для всеобщей эйфории, и мои подруги до их пор шутят на эту тему. Речь шла о ничтожных суммах, представлявших не более чем символическую ценность (за преподавание в одной группе в течение двух месяцев я зарабатывала около 30 долларов). Юмор заключался в том, что приехавшим иностранцам тоже доставалось от абсурдности «нашей системы» – высмеиваемого, неблагополучного и разваливающегося Советского/постсоветского государства.

Со временем появилось понимание общей цели. Подруги привели меня в другие местные ассоциации и группы, познакомили с друзьями, занимавшимися другими формами общественной работы, которая, как они думали, будет мне интересна. Я посещала с ними местные собрания и семинары. И еще я ездила в другие города – и привозила информацию и рекламные буклеты. Иногда я была посланцем, разносила письма, как в старые добрые советские времена, и передавала поздравления друзьям в другие города. Иногда мне удавалось самой завязать знакомства, и я возвращалась с рассказами о других кризисных центрах, женских проектах и формах активности. Мое западное происхождение обеспечивало мне легкий доступ туда, куда трудно было попасть большинству моих провинциальных коллег. Я побывала в офисах международных фондов и организаций (Фонд Форда, Американская ассоциация юристов, Американский совет по международным исследованиям и обменам (АЙРЕКС)) и познакомилась с их представителями. Результаты мы обсуждали на встречах «Женского света», которые стали для меня другими. Перестав быть наблюдателем, я включилась в обсуждение и планирование. Постепенно новая «частичная, но общая, связанная внешним идентичность» [Gibson-Graham 1994: 218] сформировалась вокруг общих забот по поводу масштабов и возможностей в негосударственной сфере. Это стало основой для совместного исследовательского проекта.

Задача исследования

Я уже давно определилась с задачами исследования. Я была этнографом, и меня интересовали культурные процессы, связанные с переходной эпохой, я изучала сложности развития общества на примере женских групп в России. С другой стороны, методы совместных действий и сотрудничества требовали от меня чего-то еще. Наблюдение за участницами обладает многими достоинствами: оно позволяет исследованию сохранять многовариантность, а исследователь может положиться на местные знания и задачи и позволить им направлять себя[49]. Однако, несмотря на все достоинства метода, в релятивистской позиции участвующего наблюдателя есть что-то жуткое. Как мы обычно шутили с моими русскими подругами-активистками, для антрополога интересно все – стоять в очереди за продуктами, посещать новые ночные клубы для нуворишей или исследовать границы бедности. Рушатся системы или процветают, неважно, – главное, можно получить хорошие антропологические данные. Ведь на медиарынке плохие новости продаются лучше всего. Если я выступаю за совместные исследования, то нужно, чтобы мы вместе с членами группы сформулировали еще одну задачу или чтобы существующие задачи были переформулированы. Эти новые задачи должны быть важны для всех[50].

В основном мы говорили об изменяющихся возможностях неправительственной сферы. Привлекая внимание Валентины к гендерному подходу, женщины в группе также осознавали, что темы «гендера» и женского активизма стали пользоваться спросом; они знали, что эта деятельность теперь привязана к финансированию и что некоторые женщины принялись делать на этом карьеру. Они увидели, как некоторые местные деятели начали использовать это в своих интересах. С тех пор как женское движение стало «модным», представители местной элиты (женщины из городской администрации, которые раньше были партийными или государственными служащими) стали создавать женские организации. Например, весной 1998 года группа местных влиятельных лиц во главе с представителем президента по области основала Женскую ассамблею, новую зонтичную организацию, целью которой было объединение и поддержка разрозненных местных женских групп. В то же время другие местные общественные группы начали получать гранты от международных организаций. Участницы «Женского света» отнеслись к этому неоднозначно. Они резко осуждали людей, которые, по их мнению, занимались общественной работой ради денег и присвоили себе женское движение (некоторые из этих инициатив, в том числе создание Женской ассамблеи, они расценивали как способ получить политический капитал на конкурсе политических элит). Они гордились принципом добровольности для членов группы и ценили свою независимость, но в то же самое время начали задумываться о цене такого пуристского подхода. Некоторые искали способы направить свою активность на более конкретные задачи, чтобы сделать для местных женщин больше, но, не менее важно, и для того, чтобы иметь средства для существования. «Женский свет» всегда был для членов группы не только стратегией эмоционального и психологического выживания, но и попыткой осветить и улучшить жизнь других женщин. В 1997 году кризис стал еще острее.

«Женский свет» оказался на распутье. Октябрина, Тамара и другие участницы группы начали переосмысливать свой активизм и его цель. В отсутствие зарплат и реальной системы социальной защиты они больше не могли позволить себе работать на добровольных началах. У Валентины тоже произошла переоценка ценностей. С одной стороны, она была настроена сохранять уникальную, неформальную, свободную форму «Женского света» и не хотела, чтобы эти установки были скомпрометированы, а с другой – она признавала необходимость перейти к другому виду участия. В группе накопились насущные вопросы. Должна ли неформальная группа стать более структурированной и постоянной организацией? Должна ли группа искать поддержку фондов, организаций, местной администрации или же следует сохранить свое прежнее отношение к «внешним» структурам? Должна ли группа сохранить свою образовательную и просветительскую направленность или пришло время официально стать более политизированной?

Весной 1998 года мы начали серию семинаров. На первом этапе нашего сотрудничества мы провели семинарские дискуссии в попытке осмысления будущего «Женского света» и возможностей получения западной помощи и поддержки для женских групп. В результате этих дискуссий участники разработали ряд практических проектов: «Центр гендерных исследований и истории женщин», издательство и проект по созданию женского кризисного центра, главной участницей которого была я. В следующих главах более подробно рассказывается история этого перехода к конкретным проектам и институционализации; в них отображены последствия тактических решений сотрудничества с местными властями и международными спонсорскими организациями в конкретных проектах – того, что Валентина назвала стратегией вовлечения. Далее я подробно расскажу о контексте, в котором мы работали, – о демократизации и помощи гражданскому обществу, о местных особенностях, изменениях, новых возможностях и ограничениях для активизма и организации женщин.

Причастность, привязанность и приручение

Пусть эта сказка сама сказывается – об этом будут следующие главы. А в этой главе я говорю об ответственности, привязанности и стратегии ведения этнографического исследования. Я хочу вернуться к поставленным мною вопросам: о статусе сотрудничества и характере отношений между Валентиной и мной. Валентина – динамичная, харизматичная женщина, обедневшая преподавательница университета, которая решила развивать феминизм во враждебной к нему провинциальной среде. И я – живущий в США британский антрополог, которой интересно придумать более демократичную форму исследования и сотрудничества.

Мы с Валентиной встретились во времена тектонических геополитических сдвигов. Происходил развал государственного социализма, заканчивалась холодная война, и страна начинала сложный путь, так называемую перестройку. Наши отношения стали возможными в силу этих политических и экономических перемен. Еще несколькими годами ранее в России фактически невозможно было проводить обычные этнографические исследования, не говоря уже о партиципаторном исследовании с самостоятельной общественной группой. Нас тянуло друг к другу по ряду причин. Как часто бывает между антропологом и главным информантом, между нами возникла сильная личная симпатия, и наши взгляды совпадали. Каждая из нас находилась на собственном этапе жизни, но мы обе пребывали в лиминальном пространстве. Еще вчера я была студенткой, а сегодня принималась за полевую работу для диссертации. Валентина увязла в возможностях меняющегося неправительственного поля деятельности (социальное предпринимательство, карьерный феминизм). Она чувствовала, что находится на пороге чего-то нового, и не знала, как действовать дальше. У нас был схожий нарратив; мы обе считали себя феминистками и с тревогой смотрели на изменения в женском активизме, к которым привела западная помощь. Валентина вовлекла меня в свою группу и была главным наставником: направляла меня и учила приносить пользу, когда я работала в университете и в местных группах. Но в конечном итоге тот процесс познания, который мы начали, был взаимным.

Хотя первые десять месяцев исследования я воспринимала как своего рода провал, как отступление от принципов PAR, они были необходимой предпосылкой партиципаторного процесса. Проект смог состояться благодаря близким связям, возникшим между нами и окрепшим в этот период. За это время я лучше узнала Валентину и других участниц группы, я встроилась в их семейные и социальные отношения. Кстати, некоторые женщины испытывали в отношении меня родственные чувства и использовали соответствующие слова (меня «удочерили», я была «сестрой»). PAR стало возможно благодаря близким отношениям и чувству доверия. Дальше я расскажу, что женщины, участвовавшие в наших время от времени проводимых семинарах, были для меня самыми близкими. Они приходили на встречи и втягивались в процесс из чувства ответственности передо мной и перед тем диалогом, который мы начали. Наш процесс PAR органично возник во взаимодействии с членами группы. Под его влиянием мне тоже нужно было двигаться и изменяться. Я взялась за дело как уже прирученный член «Женского света», а не как идущий прямо к цели аутсайдер с Запада.

Мой статус западного аутсайдера был ключевым на всех этапах проекта, но он тоже менялся. Для Валентины за ним изначально стоял интернационализм, которым она так дорожила. Приняв меня как западную коллегу-феминистку, она тем самым демонстрировала свое презрение к границам и кодексу поведения эпохи Советов и свою приверженность новому демократическому будущему новой эры – после холодной войны. Одной из явных целей Валентины при создании женской группы, ориентированной на феминизм, был вызов советской ограниченности и подозрительности по отношению к Западу, наследию десятилетий антизападной и антикапиталистической идеологии. Как она сказала на нашей презентации в Корнельском университете:

С самого начала мы были вовлечены в отношения с нашими западными друзьями. Это было формой сопротивления националистическим и милитаристским настроениям, которые мне так не нравятся. Проекты нашей группы должны были попытаться разрушить предубеждения или стереотипы, связанные с западными людьми и идеями.

Для других участниц группы мое западное происхождение вначале было интригующим маркером инаковости. Потом оно стало элементом игры. Когда наш исследовательский проект стал набирать обороты и превращаться в политэкономическую игру в получение грантов и финансирования, значение моего статуса западного аутсайдера снова изменилось. Он стал полезным, и Валентина, и другие участницы без зазрения совести принялись им пользоваться. Валентина прекрасно понимала ценность того, что я иностранка, и использовала это в своих стратегических целях, о чем я расскажу в следующих главах. Когда начался наш совместный проект, она отправила меня обивать пороги кабинетов, встречаться с местными влиятельными лицами (главой муниципальной социальной службы, представителем Президента по области, мэром города) и лоббировать поддержку нашего проекта кризисного центра. Когда во время презентации в Корнеле мы подняли вопрос о моей роли в проекте, она произвела настоящий фурор, назвав это «постсоветской эксплуатацией западных интеллектуальных ресурсов»! Чтобы раскрыть ее утверждение и понять, как развивался этот проект эксплуатации дружеских отношений, мне нужно продолжить рассказ.

Глава 2

Сомнения в демократизации: гражданское общество, международная помощь и загадка третьего сектора

1997 год был для России особенным. Оставался год до разрушительного кризиса августа 1998-го, когда произошел массовый отток иностранных инвесторов. А пока страна переживала короткий экономический бум. С начала 1990-х годов иностранный капитал хлынул в Россию, ставшую новым рубежом капиталистической экспансии. По большей части дальше Москвы дело не шло. В течение 1997 года многие мои российские знакомые говорили, что 80 % богатств России сосредоточено в Москве. Часть этих новоявленных богатств приходила из провинции – это было время, когда зарождающиеся российские олигархи и иностранные инвесторы участвовали в переделе собственности и приватизации [Wedel 1998]. Москва перестала быть похожей на серый унылый мавзолей начала 90-х, к которому я привыкла и даже полюбила. Ее объявили третьим по дороговизне городом в мире, главные улицы заполонили роскошные магазины, кафе и бары, а также недавно построенные сверкающие торговые центры. Большинство горожан воспринимало эти заведения как музеи, и я тоже не могла позволить себе часто ходить туда за покупками. Сети фастфуда, например «Сбарро» и «Баскин Роббинс», обосновались на перекрестках улиц рядом с более раскрученными конкурентами – «Макдоналдсом» и «Пиццей Хат». Просторные улицы, еще недавно полупустые, где ездили разве что автобусы, трамваи да несколько жигулей, теперь были забиты дорогими новенькими автомобилями свежеиспеченной элиты. В это время значительно увеличилось сообщество экспатриантов, произошла его диверсификация. Новая капиталистическая Россия предоставила молодым западным профессионалам прекрасную возможность сделать карьеру (и иногда успешную) журналистов, венчурных капиталистов, консультантов и гуманитарных работников. В ответ на это многие провинциалы стали называть Москву «Западом».

Подобные изменения в провинции протекали медленнее, но к 1997 году они тоже стали заметны. В Твери появились новые признаки того, что мои московские друзья называли «цивилизацией»: обувной магазин «Экко», магазин косметики «Ив Сен-Лоран», огромное количество печенья и конфет из Германии в продовольственных магазинах, замороженных морепродуктов, омаров и креветок, элитных сортов чая и кофе, а также чипсов, закусок и конфет из США. К слову, иногда приходилось постараться, чтобы найти продукты отечественного производства, и это многих приводило в ужас[51]. Были бары и клубы, казино, стриптиз-клуб – все это говорило о существовании богатых диаспор. Наблюдая за притоком международного капитала и его неравномерным распределением в городе, многие горожане проводили странные и сбивающие с толку параллели. Однажды, уже ближе к концу моего исследования, был прекрасный летний день, и меня пригласили на пешеходную экскурсию по городу. Звала подруга, к которой из Москвы приехала двоюродная сестра. Алла, преподаватель музыки в местной музыкальной академии, повела нас по своим любимым местам. Мы погуляли по главной пешеходной улице, спустились к Волге, прошли через городской парк. Мы купили мороженое и съели его, катаясь на карусели. Целый час мы провели на теплоходе, идущем по Волге, закатывая глаза от громкой поп-музыки, звучащей из динамиков. Затем Ирина, двоюродная сестра Аллы, повела нас к своей любимой улице. Название улицы, унаследованное из большевистской эпохи, было воплощением новой ироничной и противоречивой реальности города. На улице Равенства роскошные дворцы так называемых новых русских с их высокими железными воротами и заборами, тонированными стеклами и огромными гаражами дерзко возвышались над соседними обветшалыми деревянными избушками. Мы смеялись и фотографировались, взявшись за руки, под табличкой с названием улицы. Однако мой любимый символ новой эпохи капитализма в России был не здесь. Неподалеку, на дороге в ямах и колдобинах, ведущей от железнодорожного вокзала к центру города, возвышалась огромная и внушительная конструкция из стали и тонированного стекла: это был заброшенный каркас «ТверьУниверсалБанка». Банк потерпел крах в начале 90-х, пропали сбережения тысяч местных жителей, в том числе и моей подруги Октябрины.

В 1997 году Тверь, как и вся остальная провинция, была, по насмешливому заявлению моих подруг, «городом контрастов». В советских учебниках этот штамп использовался для описания Лондона, Нью-Йорка и других имперских городов и намекал на противоречия капитализма. Несмотря на свое «привилегированное» расположение вблизи от Москвы, средства из Твери были выкачаны, и начинали ощущаться негативные последствия реструктуризации экономики, ориентированной на свободный рынок. Прислушиваясь к советам МВФ, новые демократические правительства России разрушали социальные гарантии советской эпохи – всеобщее бесплатное здравоохранение, отсутствие безработицы, государственные детские учреждения – и не смогли заменить их новыми структурами. Социалистический общественный договор с государством был расторгнут[52] без какой-либо внятной постановки вопроса, целенаправленного обсуждения или согласования. Россияне изо всех сил пытались справиться с новыми постсоциалистическими явлениями: безработицей, задержками заработной платы и гиперинфляцией в условиях отсутствия реальной системы социальной защиты.

В «Женском свете» остро обсуждался вопрос социальных гарантий: кто должен нести ответственность за обеспечение благосостояния граждан, за заботу о стариках, детях и инвалидах в ситуации краха государственной поддержки? Должны ли в это вмешиваться общественные группы? Или это роль государства? Решение здесь предложили международные агентства по развитию. В соответствии с неолиберальным ви́дением, господствовавшим в конце холодной войны, их экспертные рекомендации для России заключались в том, чтобы урезать роль государства и возложить ответственность на отдельных лиц или частные структуры. Работая совместно с международными кредитными организациями, такие агентства, как Фонд Форда, Фонд Макартура и Агентство США по международному развитию (USAID), предлагали реструктуризацию с повышением роли негосударственных субъектов. Согласно их рецептам, группы граждан и ассоциации гражданского общества (или НПО, если использовать термин из сферы устойчивого развития) должны играть все более активную роль и брать на себя обязанности разваливающегося государственного сектора. В середине 1990-х годов международные спонсорские организации стали завозить эти модели в провинцию, уезжая из Москвы и Петербурга, где они базировались до этого. Представители Британского благотворительного фонда помощи, Фонда «Евразия», Института «Открытое общество» посетили Тверь и другие провинциальные города, стремясь сотрудничать с общественными группами в рамках своих полномочий по укреплению гражданского общества. На семинарах и тренингах они предлагали молодым НПО как материальные средства – гранты и книги, так и «ноу-хау» – навыки управления, бухгалтерского учета, фандрайзинга, технологии развития организаций. Передавались также модели, наделявшие эту деятельность ценностью.

В этой главе мы сосредоточимся на одной такой модели – третьем секторе. Этот термин широко используется в русскоязычной рекламной литературе, с помощью которой международные фонды продвигают свою деятельность, и в выпускаемых ими руководствах. Хотя большинству россиян термин непонятен, он стал ключевым символом для тех, кто участвует в общественной деятельности, которую я рассматривала в своем исследовании. Вот отрывок из одной рекламной брошюры такого типа – «Благотворительность для чайников». Она написана Ольгой Алексеевой, пресс-секретарем московского офиса Британского благотворительного фонда помощи (CAF)[53], и издана Фондом на русском языке. Эта книга была хорошо известна среди неправительственных организаций в России. Впервые я наткнулась на нее у Тамары, одной из участниц «Женского света». Тамара активно работала в местных группах и ассоциациях, и у нее было много материалов в поддержку третьего сектора; книга Алексеевой попала ей в руки, когда она пришла на семинар CAF в Твери.

Для учебника эта книга покажется слишком эмоциональной. Журналисты сочтут ее слишком сухой и практичной. Раскрою секрет: я сделала так специально, чтобы вы, мои читатели, смогли понять третий сектор не только умом.

Я хотела, чтобы ваши сердца смогли почувствовать людей, которые жили и работали в нем[54].

Третий сектор – это не шпионский роман. Третий сектор, правда-правда, – не название секретной организации воинов Зимбабве, даже не часть футбольного поля.

Это мы с вами. Вот о чем эта книга. О нас. Удивились? Давайте разберемся.

Когда в магазине вам продали цветной телевизор, который через неделю забыл, что он цветной, а мастер разводит руками: «Заводской брак!» – кто вам поможет защитить ваши права как потребителя? Правильно, Общество защиты прав потребителей.

Когда вашего единственного сына с его плоскостопием и язвой забирают служить в «горячую точку», куда вам бежать сломя голову? В Комитет солдатских матерей. Там отцы и матери, такие же как вы, которым не хочется ждать милости от военкомата.

Когда ваш ребенок тяжело заболел и дома стены перестали помогать, кто первым придет на помощь? Общество родителей с детьми-инвалидами.

Это все третий сектор – некоммерческие организации, созданные людьми для решения проблем или воплощения идей или просто для того, чтобы быть вместе. Это все третий сектор [Алексеева 1996][55].

Термин «третий сектор», который восторженно описывает этот отрывок, используется для обозначения неформальных групп – ассоциаций, клубов или НПО. Название связано с ролью этого сектора в триаде, где на первом месте – государство, на втором – частный сектор бизнеса и предприятий, а на третьем – сфера гражданских инициатив[56]. Помимо этого, как следует из текста Алексеевой, для третьего сектора важно умение убеждать, направленное на превращение якобы зависимых и политически пассивных советских людей в активных граждан, экономных потребителей и защитников своих прав и интересов. Третий сектор представлял собой загадку для российских активистов, с которыми я работала в ходе исследования. Хотя идея увлекала многих, активистам не нравилось, что она меняла способ их работы. В связи с этим третий сектор – это повод переосмыслить форму и логику политического активизма, поощряемого международными агентствами по вопросам развития в период после окончания холодной войны.

В этой главе я исследую проект выстраивания третьего сектора в России, пытаясь разобраться с загадкой, которую он представляет. При этом я выхожу за пределы локальных условий жизни участниц «Женского света» и обращаюсь к более широкому контексту политической географии. Этот отчет относится к предварительной фазе нашего взаимодействия, к периоду до сотрудничества, когда я по-новому осмысливала картину неправительственных движений в Твери. В первой половине главы я исследую дискурсивное значение третьего сектора, объясняя его рост и прослеживая его происхождение. Я показываю, как третий сектор связан с концепцией гражданского общества, которая являлась краеугольным камнем демократизации. Идея третьего сектора была лозунгом восточноевропейских оппозиционеров в 1980-х годах, а в 90-х термин приобрел совершенно иное значение, потому что стал центральным элементом нового, неолиберального ви́дения развития, поощряющего неправительственные группы брать на себя функции государства. Во второй половине главы я рассматриваю значение этих сдвигов, исследуя третий сектор как этнограф. Здесь я расскажу то, что узнала о третьем секторе и его противоречиях, когда вместе с членами «Женского света» участвовала в местных собраниях общественных организаций. В главе представлены результаты наших общих размышлений и теоретических построений, сомнения и поиски в ходе нашего сотрудничества. Еще один второстепенный сюжет – это провалившийся совместный проект. Он так и не сдвинулся с мертвой точки.

Третий сектор, в том виде, в каком его создавали международные спонсоры, был далек от идеала гражданского общества, к которому стремились российские активисты. Он не дает того, что сулит. Хотелось бы, чтобы в нем раскрывались рядовые граждане. Вместо этого третий сектор обеспечивает структурную и символическую основу для воспроизводства бывших элит советского режима. Это способствует гендерному распределению власти и ресурсов и содействует формированию иерархии, порождает зависть и конкуренцию между группами. Многие локальные российские активисты, работающие в этой сфере, хорошо знают об этих проблемах, хотя подчас и формулируют их немного по-другому. Тем не менее многие по-прежнему преданы идее и стремятся найти формы взаимодействия и связи между Востоком и Западом. Я показываю, что, несмотря на свои недостатки, для местных активистов идея третьего сектора остается привлекательной. Третий сектор стал важной частью идеальной картины мира российских активистов; это площадка для споров и рефлексии (о деньгах и морали, о государстве и обществе), он сформировал представления людей о том, что возможно, допустимо и желательно. Таким образом, это богатый возможностями источник исследований по «созданию новых культурных ландшафтов и споров о них» и «появлению новых асимметричных отношений силы и власти» в эпоху преобразования постсоциалистических государств [Berdahl 2000a: 1].

От гражданского общества к третьему сектору

Из устаревшей политической теории выхватили запылившийся термин, звучавший когда-то в долгих, мутных и справедливо забытых дебатах. Появившись вновь, он внезапно с новой силой стал увлекать за собой и вдохновлять на действия.

[Gellner 1994: 5]

Кампания по продвижению третьего сектора в России имеет отношение к популяризации концепции гражданского общества, которая была основным идеологическим символом демократизации. За последние двадцать лет в результате социально-политических сдвигов в стране смысл гражданского общества существенно сместился. Я исследую здесь эти сдвиги, чтобы создать основу для понимания людей, которые, по словам Алексеевой, «живут и работают» в третьем секторе.

Обычно считается, что гражданское общество – это сфера общественного взаимодействия между семьей и государством. В бывших социалистических государствах гражданским обществом стали называть то, что не было предписано Коммунистической партией. Как эффектно пишет Геллнер, это сочетание снова вошло в обиход в 1980-х годах, когда его популяризаторами выступили интеллектуалы из Центральной Европы. Таким способом они выражали сопротивление социалистическим государствам[57]. Как заявлял Вацлав Гавел, один из главных чешских диссидентов: «Различные политические сдвиги и потрясения в коммунистическом мире имеют одну общую черту: неугасимое стремление создать подлинное гражданское общество» (цит. по: [Wedel 1998: 85]). Концепция гражданского общества занимала центральное место в проекте «антиполитики» – оппозиционного направления, которое противостояло социалистическому государству и обращалось к отдельной личности[58]. Как сказал Адам Михник, лидер польского профсоюзного движения «Солидарность», «такая программа должна указывать людям, как себя вести, а не объяснять властям, как проводить реформы. Ничто не действует на власть так, как давление снизу» (цит. по: [Garton-Ash 1990]). Хотя в обычном понимании, особенно в ретроспективе, гражданское общество воспринималось как желание соединиться с капиталистическим Западом, оно стало «третьим путем» между коммунизмом и капитализмом. Давид Ост пишет, что восточноевропейские защитники идеи гражданского общества считали его сферой широкого гражданского участия, «постоянно открытой демократии», в которой гражданская активность «основана не на государстве и не на рынке, а на самой живой и активной общественно-политической деятельности» [Ost 1990: 30–31]. Вера в гражданское общество была выражением тоски по нравственному и справедливому устройству мира, управляемому ценностями, выходящими за пределы «грязной политики», где человек способен жить по совести и «по правде». Это был призыв к формированию новой Европы, свободной от идеологических границ, разделительных линий и ограничений [Ibid.].

Но мне интересно понять, каким именно образом работала символическая идея гражданского общества. Гражданское общество было предметом разговоров и бесконечных пересудов, и это в конечном итоге послужило основой для действий в интеллектуальной, предпринимательской, филантропической и образовательной сферах во время перестройки. Хотя оппозиционеры выражали мнения лишь некоторых слоев общества, в Центральной Европе их влияние было очень велико. В самом деле, после бархатных революций оппозиционеры часто становились ключевыми консультантами, и с их помощью легко установился диалог между интеллектуалами и высокопоставленными политиками Северной Америки и Западной Европы [Wedel 1998]. В результате дебатов среди оппозиционеров концепция гражданского общества снова стала популярной у западных ученых левого и правого толков. Консервативные сторонники «тоталитарной» школы восприняли это как подтверждение своего мировоззрения, согласно которому граждане неизбежно сопротивлялись репрессивному государству, а интерес к концепции гражданского общества с правым уклоном в 1980-е годы резко возрос [Foley, Edwards 1998]. Между тем западные левые восприняли диссидентскую и оппозиционную деятельность в социалистических государствах как проявление вновь активизировавшейся левой оппозиции; и это оказалось совместимым с новыми левыми взглядами на партиципаторную демократию [Habermas 1989; Ost 1990].

Казалось, эта идея нашла свое подтверждение в демократических революциях 1989 года. Концепция гражданского общества снова вошла в моду. Гражданским обществом теперь считали триумф капитализма и крах социалистической альтернативы. В научных кругах эта концепция стала чем-то вроде обобщающего термина. По словам Селигмен, «эта идея была подхвачена на Западе, авторы как правых, так и левых направлений пользовались и часто злоупотребляли ею, чтобы узаконить свои собственные программы развития общества, она вошла в научный дискурс с несколько настораживающей мстительной силой» [Seligman 1998: 79]. Об этом свидетельствует увлечение социологов «неотоквилианством» в период после холодной войны[59]. Одним из примеров этого является влиятельная работа Роберта Патнэма о социальном капитале [Putnam 1993, 1995]. Согласно Патнэму, «социальный капитал предстает в качестве одной из ключевых характеристик организации общества в виде социальных сетей, норм обоюдности и доверия, облегчающих координацию и сотрудничество людей во взаимных интересах» [Putnam 1995: 67]. Патнэм считает социальный капитал жизненно важным компонентом здоровой и успешной демократии. Решающую роль в анализе Патнэма играют неформальные ассоциации и группы, создающие социальный капитал, который затем просачивается в более широкое общество, влияя на политическое устройство. Несмотря на то что работа Патнэма посвящена современному кризису гражданской жизни в США и других развитых индустриальных обществах, она призывает к действию во всем мире. Задавая подозрительно русский вопрос «что делать?» [Ibid.: 7][60], работа приглашала ученых исследовать явно универсальный феномен социального капитала в других культурных контекстах[61].

И в самом деле, явление стало повсеместным, и полемика не была скрытой. В 1990-е годы концепция гражданского общества (и сопутствующая ей концепция социального капитала) заняла центральное место в новом подходе к развитию, которым «двигали убеждения, сосредоточенные вокруг двух столпов – неолиберальной экономики и либерально-демократической теории» [Hulme, Edwards 1997: 4]. В контексте широкого обсуждения направлений мирового развития Халм и Эдвардс дают полезный очерк о сдвиге парадигмы за последние тридцать лет. Если в 1970-х годах господствующей идеей был «миф о государстве», предполагавший, что государство может обеспечить потребности граждан, то в 1980-х его вытеснил «миф о рынке», который утверждал, что «частный сектор может обеспечить нужды всех потребителей» [Ibid.]. Рассматриваемые нами тектонические сдвиги после окончания холодной войны породили новую формулировку: «миф о рынке плюс гражданское общество» [Ibid.][62]. В середине 1990-х годов Всемирный банк заявил о смене приоритетов, подчеркивая важность как гражданского общества, так и социального капитала[63]. Именно новая формулировка такого рода создала условия для бума НПО, или «революции общественных объединений» в глобальном масштабе [Salamon, Anheier 1997]. Именно таким образом в бывших социалистических государствах гражданское общество стало проектом, который нужно было реализовать [Sampson 2001]. Гражданское общество было «центральным элементом в западных программах помощи в Восточной Европе, тесно связанным с помощью в приватизации» [Hann, Dunn 1996: 9]. Джанин Ведель сообщает, что в период с 1990 по 1991 год Конгресс США выделил 36 миллионов долларов на поддержку «строительства демократических институтов» в Польше и других бывших коммунистических государствах. К 1995 году США обязались выделить 164 миллиона долларов на содействие развитию политических партий, независимых СМИ, управления и НПО [Wedel 1998: 85]. ЕС и частные фонды также стали перечислять средства для поддержки НПО и гражданского общества[64]. В России идея продвижения гражданского общества нашла материальное выражение в проекте по созданию из НПО третьего сектора. Я уже объясняла, что в 1990-х годах спонсорские организации оказывали большую поддержку ассоциациям и общественным группам и побуждали их верить в важность своей работы. Как выразился один американский политолог (в англоязычном журнале Surviving Together, документирующем и фиксирующем деятельность НПО в постсоциалистических странах): «новая метафора общества – трехногая табуретка, ножки которой – рыночный сектор, государственный сектор и гражданский сектор». Все три ножки должны держать равновесие. Третий сектор «должен быть игроком наравне с рынком и государством» [Rifkin 1997: 8].

Доля помощи женским группам была небольшой, но идеологически значимой. Такая помощь свидетельствует о том, какую важную роль в этой сфере играли именно женщины[65]. Однако это также указывает на некоторые гендерные перестройки постсоциалистического периода, куда международные спонсорские организации внесли свой вклад. Ученые-феминистки, писавшие о Восточной Европе и СССР, такие как Барбара Эйнхорн [Einhorn 1993], Сьюзен Гал [Gal 1997], Хилари Пилкингтон [Pilkington 1992] и Пегги Уотсон [Watson 1997], выступали против рассуждений о постсоциалистическом переходе, позиционирующем гражданское общество как открытое и нейтральное пространство. Исследовательницы указывали на то, что либерально-демократический идеал гражданского общества основывается на гендерном разделении между общественным и частным и это оттесняет женщин в частную сферу. Поэтому программы, направленные на поддержку участия женщин в гражданском обществе, обладают недостатками, так как они усиливают гендерное разделение, способствуя политической маргинализации женщин в целом.

Спонсорская поддержка привела к расцвету НПО в России. По данным недавнего отчета, в январе 2001 года было зарегистрировано более 450 000 гражданских групп [Henderson 2003: 6]. Все это похоже на историю успеха. Я же считаю, что новая версия гражданского общества сильно отличается от той, какой ее хотели видеть активисты и обещали спонсорские организации. В 1980-е годы в гражданском обществе возникли определенные надежды и идеалы эпохи после холодной войны: отсутствие границ и присоединение к Европе. Гражданское общество, к которому стремились диссиденты, было пространством прав и возможностей граждан, дискуссий и дебатов. Третий сектор далек от этого идеала. Во-первых, он выглядит совсем по-другому. Эта институциональная сфера имеет конкретных участников – НПО, которых можно пересчитать, учесть и поощрить [Sampson 1996][66]. Ее субъектами являются скорее люди, стремящиеся к развитию своей карьеры, а не политики, занятые критикой и дебатами[67]. Несмотря на народный, простоватый стиль большей части рекламной литературы и разговоров о расширении прав и возможностей, благотворительности и волонтерстве, реально существующий третий сектор представляет собой профессиональную сферу НПО, недоступную для большинства местных групп. Во-вторых, он выполняет очень специфическую работу. Диссиденты использовали концепцию гражданского общества, чтобы выразить свое оппозиционное отношение к социалистическому государству. Антигосударственная направленность тогда являлась главной.

Теперь, когда партия была проиграна (как не заметить игру слов!), а капитализм якобы восторжествовал, гражданское общество оказалось в связке с новым антигосударственным проектом – неолиберальным проектом по сокращению роли государства. Этот второй антигосударственный проект повлек за собой отчетливые и жесткие сдвиги в политике, решительное расторжение социалистического общественного договора, который, при всех его недостатках, защищал граждан на протяжении всей жизни от рождения до смерти. При государственном социализме занятость, образование, здравоохранение и уход за детьми считались неотъемлемыми правами. Все это изменилось вслед за новой формулировкой общественного договора.

В соответствии с новым представлением о развитии, у НПО есть две разные роли: (пере)обучение и оказание услуг. В соответствии с описанными мною изменениями в программах развития после холодной войны, спонсоры и политики позиционировали НПО как «волшебную пилюлю» [Fisher 1997: 442]. НПО считались тренировочной площадкой, на которой будут прививаться либерально-демократические ценности (социальный капитал и привычки к сотрудничеству, доверию и участию) и граждане будут готовиться к общественной жизни. Таким образом, в России, как и в других постсоциалистических странах, НПО были посеяны как семена демократии; они играли центральную роль в изгнании враждебного духа коммунизма[68]. Как показано в книге Алексеевой, в третьем секторе очень важным является искусство убеждать. Большое внимание уделяется новому языку, средствам массовой информации и образовательным проектам, которые стремятся объяснить и убедить, чуть ли не «обратить» российский народ, чтобы он принял добрую весть об ответственной гражданской позиции.

Переводя внимание на отдельных людей, эта модель упускает из вида, что в выстраивании общественной жизни важны более широкие социально-политические условия. Она скрывает важную перестройку структуры. В России третий сектор берет на себя больше, чем рассчитывали его глобальные сторонники и местные участники. НПО (в основном состоящие из женских групп) подталкивали к оказанию услуг. В 1980-х годах гражданское общество подразумевало независимость и автономию гражданских организаций от государства. А теперь роль НПО, якобы негосударственных субъектов, пересматривается, они становятся «партнерами» государства, заходят на его территорию и берут обязанности, от которых государство само желает избавиться.

Критики неолиберализма отмечают аналогичные тенденции во всем мире. В США, как и в России в 1990-е годы, дискурсы о гражданском обществе подводили к тому, чтобы узаконить перестройку отношений между гражданином и государством и переопределить понятие «общественной сферы». И они тоже были связаны с похожей необходимостью убеждать. Опираясь на этнографические исследования американских некоммерческих организаций, антрополог Сьюзен Хайятт описывает реструктуризацию гражданской ответственности, которая произошла по мере ликвидации государства всеобщего благосостояния. Хайятт показывает, как дискурсы о гражданском обществе работали над созданием идеи волонтера – нового типа политического субъекта, идеально подходящего для неолиберального управления. В отличие от своего предшественника, политического субъекта, которого Хайятт называет гражданином, волонтер не ждет социальных благ от государства. Вместо этого волонтер «уполномочен» брать на себя ответственность и оказывать услуги другим [Hyatt 2001a]. Эта трансформация достигается с помощью ряда технологий – стратегий индивидуального подхода, таких как «самопомощь», – которые воздействуют на человека и побуждают его вести себя определенным образом [Cruikshank 1999; Hyatt 2001a]. В исследовании, выполненном в традиции Фуко, утверждается, что неолиберализм приводит не к сокращению роли государства, а к ее неявному расширению. Гражданское общество, а также отношения и институты, которые оно поддерживает, не отделены от государства, а тесно переплетены между собой [Hyatt 2001a: 204]. Эта путаница проявляется как в новых типах субъектов политики («неолиберальный гражданин»), так и в новых институтах, которые создает неолиберальный проект, – агентствах, которые являются как государственными, так и частными, и могут получать значительные государственные субсидии [Ibid.: 207].

Идея гражданского общества явно скомпрометирована. Однако, несмотря на новый поворот в научной критике, спонсорские организации существуют, а дискурсы развития продолжают просачиваться в контексты бывших социалистических государств. Гражданское общество и третий сектор остаются ключевыми символами, с которыми должны работать активисты, поскольку сотрудничество со спонсорскими организациями означает принятие моделей и концепций, которые они продвигают. Я двигаюсь дальше в критике НПО, чтобы поставить ряд вопросов об этом процессе участия. Какой смысл женщины-активистки видят в запретах на участие в благотворительной или волонтерской деятельности в контексте массовых социальных потрясений, краха систем социальной защиты и существовавшей ранее определенности? Как в своей работе они ориентируются в этих ценностях и дискурсах, распространяющихся и конфликтующих друг с другом? Как выглядит третий сектор на местах и какие методы для расширения прав и возможностей граждан он предоставляет своим участникам? О многом можно узнать, если присмотреться к «пробелам, оговоркам и различиям в идеях, которые претендуют на то, чтобы быть одним и тем же» [Gal, Kligman 2000] в этом проекте: к гражданскому обществу и принципу добровольности.

Несмотря на фактические последствия (оправдание приватизации и сокращение государственной поддержки), я обнаружила, что идея третьего сектора продолжает быть значимой для многих моих информантов. Неформальная общественная деятельность в 1990-е годы чаще всего привлекала учителей, врачей, инженеров, женщин с высшим образованием, не принадлежавших к партии-государству, но обладавших значительным культурным капиталом при старом режиме. Привыкнув к разговорам на кухне и к дебатам периода перестройки, эти люди возлагали большие надежды на политические реформы. Но в новой, демократической России они оказались обесцененными и отрезанными от возникших источников экономического и символического капитала. Волонтерская или общественная работа была для них способом компенсации. Модель третьего сектора привлекала их тем, что утверждала эту неформальную деятельность. Согласно этой модели, общественные группы, ассоциации и клубы являются неотъемлемой частью функционирования здорового общества. Логика индивидуализма их не отталкивала. Я видела, что акцент на индивидуальных правах, обязанностях и стратегиях самопомощи в литературе третьего сектора нашел отклик у женщин-активисток, с которыми я общалась. С одной стороны, они решительно выступали против конкретных шагов, к которым приводит неолиберальная формула – сокращения мер социальной защиты и отмены прежних привилегий. С другой стороны, они приняли логику индивидуализма, поскольку она представляла собой уход от советского дискурса, который был полностью дискредитирован[69]. Более того, по сравнению с двумя другими сферами – бизнесом и политикой – третий сектор считался приличным местом. Здесь мы наблюдаем интересный культурный расклад: советское отношение к деньгам и нравственности объединяются и сочетаются с гендерной формой верности третьему сектору. Рынок и официальная политика считались не только грязным, но и мужским делом. И наоборот – в этой модели негосударственная (или некоммерческая) сфера представлялась благопристойной, нравственной и в этом смысле исключительно женской.

Загадка третьего сектора в Твери

Тамара была участницей «Женского света» и бывшим университетским преподавателем. Ей было за пятьдесят. Когда мы познакомилась, официальной работы у нее не было. Она ушла из преподавания, когда на кафедре ей перестали платить зарплату. Тамара перешла в Федеральную службу занятости и стала работать социологом-аналитиком. За два года до нашего знакомства поначалу щедрое государственное финансирование было урезано, и она потеряла эту работу. Начальник был вынужден пойти на увольнения и стал требовать от некоторых работников, чтобы они увольнялись по собственному желанию (чтобы не платить пособия по безработице). Хотя в службе работали и мужчины, и женщины, объектами для нападок были выбраны именно последние. Тамара и ее коллеги-женщины пережили это как сильный удар, как глубокий кризис. Она говорила мне, что тот момент для нее и ее сослуживиц стал первым столкновением с идеей безработицы напрямую. Она была потрясена тем, как бессердечно пренебрегают ее правами, и обижена, что ее начальник, бывший офицер, как она подчеркивала, давил на нее, чтобы она ушла сама. В память врезалось, как одну из женщин чуть не «довели до сердечного приступа» – таким сильным было давление. История Тамары отражала глубокие социальные потрясения, которые переживали в этот период она и ее коллеги. Безработица была для нее мучительной не только из-за связанных с ней финансовых проблем, но и потому, что это было посягательством на ее достоинство, на личность, на самоощущение. Ее мировоззрение также потерпело крах. Она была потрясена тем, что образованный человек с высоким социальным статусом (офицер) вел себя подобным образом. Хорошо, что у мужа был скромный, но стабильный доход и ей удавалось находить разные неофициальные подработки. Однако чувство горького разочарования не покидало ее.

Как и многие женщины с высшим образованием, оставшиеся без работы (или официально работающие, но не получающие зарплату), Тамара стала участвовать в собраниях нескольких местных объединений, включая «Женский свет». Тамара разыскала меня, как только я вступила в группу; она знала, что я интересуюсь новыми российскими кризисными центрами, и от нее я узнала, что ей тоже хочется создать такой центр. Этот план возник на основе ее личного опыта трудовой дискриминации по половому признаку и того, как она с этим справилась. Она рассказала мне, что они с коллегами по работе создали группу, оспорили несправедливое увольнение и добились некоторых успехов. Они назвали свою группу «Современница». Несмотря на то что в дальнейшем они разошлись и устроились в другие места, группа продолжала иногда встречаться. Тамара планировала зарегистрировать группу как общественную организацию. Ей хотелось конкретизировать эту деятельность и открыть центр поддержки и помощи безработным женщинам. Ее история меня взволновала и растрогала, стойкость и решимость Тамары впечатляли. Мне очень хотелось сотрудничать с ней, и я с легкостью зацепилась за новое знакомство.

В 1996 году после участия в семинаре по женскому лидерству, который проводила в Твери одна американка, профессор женских исследований и представитель Американской ассоциации университетских женщин, Тамара заинтересовалась общественной деятельностью и женским активизмом. С тех пор Тамара с энтузиазмом участвовала во всем, что касалось общественных организаций. Кроме «Женского света» она ходила на разные местные семинары и встречи. Это могли быть учредительные собрания новых местных ассоциаций и семинары по НПО, организованные городскими силами или приезжими представителями спонсорских организаций. Интересы Тамары простирались за пределы деятельности общественных групп. Ей были интересны биографии их участников. Тамара отслеживала в местной прессе благотворительную и предпринимательскую деятельность влиятельных женщин города, восхищаясь удачами и сочувствуя неудачам. Тамару сильнее, чем любую другую участницу «Женского света», интересовали новые технологии и модели третьего сектора; она была жадным читателем распространяемой фондами литературы. Я воспринимала Тамару как своего рода этнографа и теоретика третьего сектора, и, слушая ее истории, мне хотелось о многом узнать. Она была не слишком сильно завязана на отношения внутри группы, и ее привлекала я, аутсайдер. Позже я поняла, что была для нее важным собеседником: проявляя к ней интерес, я побуждала ее рассказывать.

Она сказала, что впервые узнала о третьем секторе, когда в город приехал представитель Британского благотворительного фонда. Он провел семинар в городской библиотеке. «Мы не знали, что это, – вспоминала Тамара, – а это оказался новый сектор жизни». Объясняя его связь с прежними формами организации, она сказала мне, имея в виду семинар:

Все думали, что слова «общественная работа» больше ничего не значат, потому что в былые времена за ними стояли прежде всего партия, комсомол или профсоюзная работа. И поэтому существовал сильный элемент принуждения. Такая работа мало чем отличалась от государственной службы, и в целом она была слишком формальной. Поэтому я не люблю произносить эти слова. За ними столько всего стояло, что я их для себя переформулировала. Выделила для себя новую сферу деятельности. Мне она очень интересна, в ней есть глубокий смысл, и я вижу себя новым профессионалом в этой области. Я воспринимаю это почти как обязанности. Практически это новая профессия.

В этих словах Тамары отражалось глубокое недоверие к коллективным действиям, доставшееся в наследство от советской эпохи. Как она говорила, понятие общественная работа скомпрометировано ассоциациями с советской властью. В советский период термин означал принудительную партийную деятельность. Каждый человек помимо своей работы должен был заниматься комсомольской (комсомол – это Коммунистической союз молодежи) или партийной работой. Успехи человека в этой области влияли на распределение льгот и привилегий, на профессиональную карьеру. В результате в постсоциалистический период возникло сильное недоверие как к официальной, так и к неофициальной политике и коллективному участию. Благодаря третьему сектору добровольная общественная работа по-новому реабилитировала себя в глазах Тамары.

Мы с Тамарой часто встречались. В ее квартире или в университетской библиотеке мы обсуждали развитие местных неправительственных организаций и третьего сектора. Тамара была кладезем местных новостей. Она с восторгом участвовала в повседневных событиях. В историях Тамары меня всегда поражал интенсивный процесс осмысления, который происходил и во время наших бесед. Третий сектор в ее глазах, казалось, олицетворял все хорошее, что существует в цивилизованной человеческой натуре. Однажды она удивила меня, заявив, что «Чехов был из третьего сектора». Позже, когда я брала у нее интервью, я попросила объяснить, что она имеет в виду.

Дело в характере. Он определяет, куда человек решит вложить свои силы – в бизнес, в бюрократию, в государство или в третий сектор. От чего это зависит? От старой культуры. Люди подобного склада были, наверное, и в советское время. Это не называлось третьим сектором, такой сферы жизни у нас никогда не существовало. Но это были именно те люди, которые сегодня в силу характера стали бы принадлежать к третьему сектору. Это состоявшиеся люди, ориентированные на общество и бескорыстные. Чехова можно считать ярким примером. Я думаю, что, вероятно, люди по самой своей сути могут быть в той или иной мере материалом для третьего сектора.

Она продолжила:

Я тебе говорила, что у меня есть очень интересная подруга, она работает в университете и ведет у студентов педагогическую практику в школе. В отличие от меня, она никогда не произносила слов «третий сектор», ей это совсем не интересно, потому что она слишком загружена. Но по сути, по делам, по самоотверженности – сколько она вкладывает в свою работу, и никто ей за это не платит, она делает это целиком из альтруизма, – она для меня своего рода идеал.

Тамара привносит в идею третьего сектора все, что она считает лучшими качествами русской культуры и общества. Для Тамары, как и для Ольги Алексеевой, книгу которой «Благотворительность для чайников» мне показала Тамара, третий сектор был местом встречи и совместной демонстрации лучших социальных инстинктов, направленных на изменение ситуации, местом нравственной и просвещенной деятельности граждан. Однако, в отличие от Ольги Алексеевой, которая как бы обращается к обществу в целом, Тамара по большей части выражает свое мнение о правильной роли определенного слоя общества – интеллигенции[70]. По мнению Тамары, лучшие социальные инстинкты существуют в лучшем из обществ. В ее понимании дело не в том, чтобы сплачивались обычные люди («простые люди» на языке НПО). Скорее, несколько просвещенных людей должны быть примером и вдохновлять других, это элита, действующая от имени народа[71]. Таким образом, Тамару привлекало морально-дидактическое измерение дискурса третьего сектора. Нарратив Тамары и использование ею категории «интеллигенция» служит иллюстрацией для диалога между прошлым и настоящим, характерного для постсоциалистического общества [Burawoy, Verdery 1999; Grant 1999]. В отличие от Алексеевой, Тамара не подчеркивает новизну третьего сектора. Скорее, она использует «третий сектор», чтобы утвердить перечень ценностей и установок, которые многими воспринимаются как анахронизм. Более того, особенности интерпретации, которыми Тамара наделяет понятие третьего сектора, позволяют ей нейтрализовать пугающую неопределенность настоящего. Вспоминая Чехова, она подключает вневременно́е ви́дение русской культуры, согласно которому таким людям, как она, отведена незыблемая роль.

Творческое восприятие третьего сектора помогло Тамаре придать смысл происходящим изменениям и сформулировать, как достойно идти дальше. Ее не сломил быт (повседневная жизнь) или необходимость тяжело работать для того, чтобы заработать денег. Считая себя принадлежащей третьему сектору и говоря об этом, она утверждала свой статус человека, занимающегося большими вопросами социальных реформ и пути развития России, человека, чье мнение имеет значение. Помимо этого, третий сектор был для нее реально действующим проектом. Тамара и правда проживала третий сектор; он дал ей подобие структуры, вокруг которого она выстроила свою новую жизнь и привычки. Тамара не только посещала семинары и проходила обучение, благодаря чему она надеялась приобрести знания и инструменты для основания собственной организации, но и почти ежедневно ходила к друзьям и знакомым, чтобы обсуждать третий сектор и его характерные черты. Тамара рассказывала там о группе, которую хотела создать. И главное – Тамара оказалась способна конвертировать накопленный духовный капитал в более материальную форму: в конце концов в 1999 году на основании портфолио в третьем секторе, официальной квалификации и опыта работы она была назначена директором созданного Центра женщин и семьи, получавшего финансирование от государства. Самопровозглашенная принадлежность Тамары к третьему сектору помогла ей сориентироваться в своего рода «нетворкинге» и в результате обеспечила ее работой.

Осенью 1998 года мы с Тамарой начали заниматься проектом по осмыслению третьего сектора. Тамара познакомила меня с людьми, занятыми общественной работой, которая, как думала Тамара, будет мне интересна. Мы стали посещать собрания местных общественных групп и обмениваться впечатлениями, таким образом Тамара знакомила меня с уже существующим третьим сектором. В Твери тогда появлялись властные структуры и технологии, происходила трансформация общественного движения. Мы обменивались материалами, я пользовалась библиотекой Тамары, и она показывала мне ключевые тексты по третьему сектору. Позже, когда я узнала, что получила грант на проведение исследования, я смогла компенсировать ей работу по сбору для меня газетных статей об общественных организациях и третьем секторе[72]. В свою очередь, я привозила материалы из поездок в Москву и другие города, подключив ее к некоторым источникам, поступавшим через московские НПО. Она с восторгом отнеслась к тому, что я участвую в ее проекте. Для нее я, англичанка, была представительницей третьего сектора, несмотря на все мои возражения, что я разбираюсь в нем не лучше, чем она. Поделившись со мной своими размышлениями и сообщив о деятельности известных нам обеим местных организаций, она принималась расспрашивать меня. «Таким ли должен быть третий сектор? Это ли настоящее место третьего сектора?» – спрашивала она. Хотя я не могла дать на эти вопросы удовлетворительных ответов, ее искания меня будоражили. А вдруг это и был тот самый совместный проект, о котором я мечтала?

Гуманитарный институт

Однажды в декабре 1997 года мы вместе были на семинаре в Гуманитарном институте. Об этом учреждении, выступающем в поддержку третьего сектора, я узнала вскоре после приезда в Тверь. Институт был зарегистрирован как общественная организация, однако получал финансирование от администрации города. Позже я узнала, что институт занимает просторные, удобно расположенные в центре города помещения бывшего горкома (городского комитета Коммунистической партии). Гуманитарный институт был одним из первых (и немногочисленных) учреждений в Твери, которые стали получать финансирование от Международного фонда гражданского общества. Начиная с середины 1990-х годов Институт получил несколько крупных грантов от таких спонсоров, как ТАСИС (программа ЕС технического содействия странам СНГ) и «Евразия». Целью Института было укрепление местного некоммерческого сектора. Ради этого проводились семинары для членов местных НПО и осуществлялись попытки заручиться поддержкой местной администрации. В зависимости от условий грантов, выделенных Институту, семинары могли быть одно– или двухдневными или же продолжаться в течение нескольких недель.

Мне было известно, что в городе к Институту относились неоднозначно. В основном это было связано с личностями директоров. Во главе его стояла супружеская пара, имевшая на местном уровне значительное влияние. Катя раньше была активисткой-комсомолкой (членом Коммунистического союза молодежи). Ее муж Павел возглавлял Институт марксизма-ленинизма, городской идеологический центр Коммунистической партии, отвечавший за партийную пропаганду и подготовку партийных кадров. В 1992 году «марксизм-ленинизм» в названии института мгновенно превратился в «гуманитарный». Институт быстро приватизировали и запустили множество новых проектов, близких гражданскому обществу, в том числе стали распространять материалы по третьему сектору. Исследователи подтверждают, что такие перемены типичны для многих некоммерческих начинаний. Те, кто процветал при старых социалистических режимах, легко стали заниматься бизнесом. Так же легко они стали распоряжаться заказом общества на НПО и проекты [Sampson 1996]. Эта тенденция усугублялась политикой многих фондов, которые стремились направить представителей местной и региональной административной элиты за границу для обучения. Катя закончила программу Университета Джона Хопкинса по развитию третьего сектора. Обучение продолжалось несколько месяцев, и домой Катя вернулась не только с дипломом. Она завязала множество полезных знакомств с другими профессионалами, работающими в сфере НПО, что, в свою очередь, способствовало установлению контактов на родине и получению поддержки московских фондов.

Когда в тот день я ехала в Гуманитарный институт на грохочущем троллейбусе, я поняла, что бывала здесь раньше: в том же здании находилась редакция местной газеты, где работала журналисткой одна из участниц «Женского света» – Светлана. Я неоднократно бывала у нее в редакции, я брала у нее интервью о ее работе и жизненном опыте. Несколько лет тому назад Светлана и ее муж переехали в Тверь из Азербайджана как беженцы: имея армянские корни, они спасались от армяно-азербайджанского конфликта. Они оба были журналистами. Им повезло попасть в штат местных газет. Платили мало, но на жизнь они зарабатывали и смогли закрепиться в городе. Поднявшись на второй этаж здания, я была поражена контрастом между институтом и теми нищенскими условиями, в которых работала моя подруга этажами выше. Каждый миллиметр института кричал о том, что здесь НПО: по всей видимости, недавно был ремонт, и, более того, даже так называемый евроремонт (ремонт в европейском стиле), стояла офисная мебель с большим столом для совещаний. Оборудование для провинциальных условий было поразительно хорошим: несколько компьютеров, принтеров и ксерокс (как всего этого не хватало на рабочем месте Светланы!).

Светлана познакомила меня с Катей, которая любезно встретила меня и представила ведущему семинара – Виктору. Он был консультантом по НПО из небольшого города Владимира. Катя объяснила, что Виктор был выпускником той же программы Университета Джона Хопкинса, где они научились методологии, которую используют на мастер-классах. Виктор рассказал о себе, что он историк и работает в музее Владимира. Свою работу он совмещает с консультациями по третьему сектору.

Этот семинар, предназначенный для представителей неправительственных организаций, был одним из многих, организованных при поддержке европейского гранта. Кроме меня присутствовали еще шесть человек: это были исключительно женщины, представительницы местных общественных групп. Все мы уселись вокруг большого стола для переговоров, и сессия началась. Я расслабилась, потому что формат участия был партиципаторным, знакомым мне по мастер-классам в магистратуре и в некоммерческих организациях. Каждая из нас должна была представиться. Я сказала, что являюсь антропологом, провожу исследование по женским группам и развитию гражданского общества. Марина была директором кружка книголюбов. Еще одна молодая женщина представляла организацию борьбы с алкоголизмом под названием «Трезвость». Юлия пришла от клуба защиты бездомных животных. Виктория сказала, что ведет семинары по правам человека. Юля работала дневной няней. А Тамара представилась как член своей зарождающейся женской группы «Современница».

Темой семинара было партнерство в третьем секторе. Речь шла о партнерстве внутри сектора, то есть о том, как общественные организации могут работать друг с другом и находить других союзников в СМИ, бизнесе, законодательных и других органах власти. Стиль проведения семинара был мягким и уважительным. В презентации Виктор использовал рассказ от первого лица («я»), он часто приводил примеры из собственной работы в музее Владимира. Он уговорил участниц поделиться своим опытом и идеями. Мы начали с коллективного обсуждения качеств и поведения, идеально подходящих для ведения переговоров. Вместе с Виктором, который искусно нас направлял, мы создали два списка, которые он написал маркером на доске. В список, озаглавленный «Всегда да», мы внесли: чуткость, пунктуальность, гибкость, способность внимательно слушать. В списке под заголовком «Никогда» было: опаздывать, плохо себя вести, делать предположения о ком-либо на основании национальности / семейных проблем / места проживания. Мы некоторое время поразмышляли над этим, а затем Катя предложила модель для рассмотрения – пирамиду. Это, как оказалось, было ключевым аспектом их метода. Манера проведения была типичной для западных мастер-классов: Катя объяснила нам принцип пирамиды. «Пирамида может помочь нам выбрать партнеров, – сказала она. – Если мы хотим работать, например, с городской Думой (законодательным органом), нам нужно понимать, как она работает и как принимает решения».

После перерыва на чай с печеньем сессия закончилась игрой. Виктор разбил нас на пары. Мы должны были обсудить определенные вопросы. Как выбрать партнера? Что партнеры могут нам предложить? Что мы можем предложить партнерам? Затем мы поделились своими идеями с Виктором, и он записал их маркером на доске. До этого момента женщины были уступчивыми, вежливыми, прилежными и относились друг к другу уважительно. Институт был привычным местом для некоторых из них, они посетили здесь множество семинаров; эти женщины стремились продемонстрировать владение терминологией и быстро находили примеры в соответствии с заданиями. Но в конце все начало разваливаться. Составлять обширные списки пожеланий труда не составило (деньги, компьютеры, офисные помещения), но когда дело дошло до реального взаимодействия, участницы зашли в тупик. «Мы им не нужны», – сердито пробормотала мне моя напарница Вера. Услышав столь негативное утверждение, Виктор мягко покачал головой и написал на доске красными буквами слово «имидж». «Политики должны создать себе имидж, – сказал он нам, – чтобы хорошо выглядеть в глазах общества. Вы можете предложить им возможность оказать вам поддержку»[73].

На обратном пути домой я задумалась над этим опытом. Я чувствовала, что после семинара я стала лучше понимать, зачем нужен третий сектор. Трехсекторная модель говорит, что все три сектора сосуществуют гармонично. Третий сектор, пространство гражданских инициатив, может рассчитывать на поддержку и признание со стороны двух других (власти и бизнеса). Согласно этой логике, третий сектор является хранилищем человеческих ресурсов, кладезем навыков, опыта и энергии, и поэтому государство заинтересовано опираться на него. Таким образом, участие в третьем секторе предлагает достойную роль. Субъект третьего сектора уже не находится в положении просителя, принимающего блага от патерналистского социалистического государства. Это профессионал, ведущий переговоры о заключении договора на равных условиях. Согласно модели третьего сектора, общественные группы, ассоциации и клубы являются неотъемлемой частью функционирования здорового общества. Однако насколько эта модель соответствовала реальности? Противоречия внутри Института бросались в глаза.

Идейный посыл третьего сектора был подорван тем, что его представители, те, кто получил доступ к третьему сектору и его ресурсам, принадлежали к бывшей элите, в прошлом они были участниками партийно-государственной машины. Виктор и особенно Катя получили гранты благодаря уже существовавшим связям. Случай с Гуманитарным институтом иллюстрирует как гибкость и динамизм реструктуризации элит, так и сохраняющуюся важность неформальных связей в постсоветскую эпоху. Вместо создания новых пространств для развития гражданского общества международные фонды воскресили советские элиты. Номенклатура[74] – своего рода управленческий класс, одобренный Коммунистической партией, – смогла опереться на культурный капитал и связи по блату, созданные при старой системе [Ledeneva 1998; Rivkin-Fish 2005; Wedel 1998][75]. Эти неформальные связи – будучи продуктом советской экономики с ее вечным дефицитом – не искореняются, а трансформируются с наступлением рыночных отношений [Ledeneva 1998; Rivkin-Fish 2005]. Благодаря участию в семинаре я смогла увидеть огромную социальную дистанцию между ведущими и участниками. Несмотря на партиципаторные методы, мягкий стиль ведущего и идею о расширении прав и возможностей, в представленном на семинаре третьем секторе существовало вполне определенное разделение труда – между подготовленными в США экспертами, которые занимались распространением идей, и обедневшими общественными группами (состоявшими в основном из женщин), которые были их потребителями.

Да и сама по себе идея вызывала вопросы. Как и другие технологии развития, третий сектор – это больше, чем простая техническая модель или дорожная карта для гражданского общества и методология совершенствования организационной структуры. Третий сектор – это также проект, проповедующий нравственные ценности, который стремился превратить якобы зависимых и политически пассивных советских людей в активных граждан, экономных потребителей и защитников своих прав и интересов. Понятия самопомощи и расширения прав и возможностей, заложенные в этом проекте, можно рассматривать как «технологию управления», которая является как добровольной, так и принудительной [Cruikshank 1999]. Как и другие технологии, она оказывает мощное воздействие на людей, изменяя их идеи и представления о том, что возможно, допустимо и желательно. Перенося внимание на отдельных людей, эта модель упускает из виду важность более широких социальных и политических условий в устройстве общественной жизни. В российских государственных структурах нет добросовестных чиновников, готовых сотрудничать с неправительственными группами. На местном и федеральном уровнях государство с подозрительностью относится к НПО и неохотно прислушивается к ним. Хотя концепция «партнерства», или «социального партнерства», действительно приобрела популярность в конце 1990-х годов и была воспринята на уровне органов местного самоуправления, она часто использовалась как средство для того, чтобы присвоить «негосударственную» сферу и передать ресурсы «своим» [Salmenniemi 2005]. Государство стало еще менее благосклонным с 2003 года, когда президент Владимир Путин начал высказываться в отношении НПО враждебно, и особенно это касалось тех, кто получал иностранное финансирование. Между тем благотворительностью занимались лишь немногие представители новой российской бизнес-элиты. И некоторые из них подверглись преследованиям со стороны государства[76]. Проблема с методами действий, предложенными активистам третьего сектора в 1990-х годах, заключалась в том, что в России людям некуда идти. Людей уговаривали взять на себя индивидуальную ответственность в отсутствие структур, которые, как предполагалось, существовали. Граждан просили подождать.

Что думали о Гуманитарном институте в Твери

Мои впечатления о Гуманитарном институте совпадают с общепринятым представлением о третьем секторе, созданном западными фондами. Гражданское общество третьего сектора в России не является результатом естественного развития. Это дорогостоящий проект, созданный по западному образцу. Более того, реальность сильно отличается как от чаяний активистов гражданского общества, так и от обещаний агентств-спонсоров. Это тесное пространство насквозь пронизано новыми иерархическими связями и зависимостями. В идеале, это пространство должно создавать почву для местных, простых людей, фактически же процветает небольшой круг элиты, многие члены которой в прошлом принадлежали партийно-государственной системе [Abramson 1999; Kalb 2002; Mandel 2002; Sampson 1996]. Более того, третий сектор продвигают и поддерживают фонды, и это вносит в неправительственную деятельность логику и уязвимость рынка. Чтобы выжить в мире грантов и финансирования, в мире конкуренции за скудные ресурсы, активисты НПО были вынуждены заговорить на языке предпринимательства. Между тем, большинство общественных групп оказались вообще не в теме, они могли только завидовать и мечтать об участии в НПО.

В исследовании роли международной помощи в российском женском движении Джеймс Рихтер обращает внимание на то, что многие крупные фонды, работающие в России (такие, как «Евразия» и Форда) вместо финансирования множества небольших проектов предпочитают действовать через «центры сбора данных» или координационные центры. Вдобавок контроль над средствами по гранту внутри организации часто находится в руках одного человека [Henderson 2003; Ishkanian 2003; Sampson 1996]. Такая концентрация материальных и интеллектуальных ресурсов обеспечивает идеальную возможность для построения сложной многоступенчатой иерархии, которая разочаровывает тех, кто не связан с получением сетевых благ.

Благодаря общению с представителями международных агентств я знала, что спонсоры начинают понимать сложность ситуации. К 1997 году возникло ощущение, что фонды усилили некоторые из тенденций, которые сами же стремились преодолеть. Политолог Сара Хендерсон, которая работала консультантом Фонда Форда, пока проводила там свое исследование, упоминает внутренний отчет 1994 года о помощи российскому женскому движению. Говорится, что в результате притока грантов и финансирования возникла новая иерархия, и в этой среде произошел раскол [Henderson 2003: 137][77]. Я знала, что есть спонсоры, которые советуются с российскими активистами НПО и ждут от них помощи. Я сама видела подобное в Твери. В ответ были внесены некоторые поправки. Например, Фонд Форда расширил сферу своей деятельности на разные регионы России и стал поддерживать там женские организации, имеющие менее феминистскую и не столь сильно ориентированную на Запад направленность. Тем не менее представители спонсоров были поставлены в такие условия, что работать им было сложно. Например, сотрудники Фонда Форда понимали, что сосредотачивать контроль в одних руках опасно, но при этом в Фонде было всего три сотрудника, и справиться с несколькими небольшими грантами они были не в состоянии. Представители Фонда сказали мне, что эффективнее «доверить» все одному человеку или одной главной организации, чем администрировать несколько небольших грантов[78].

Как бы мы ни пытались наладить процесс, стратегия работы с небольшим кругом доверенных лиц, безусловно, подорвала идею, которую продвигали фонды. Члены других общественных групп смотрели на Гуманитарный институт недоброжелательно и с завистью. Такое же отношение в Твери было и к другим центрам поддержки и информации по НПО, с которыми я сталкивалась за время моего исследования. Институт не вселял доверия и не создавал социальный капитал. Прежде чем отправиться туда, я навела справки. Многие мои знакомые знали Катю. Прежде чем изменить взгляды, она долгие годы была комсомолкой-активисткой. И в то же время мне говорили, что она умница и молодец, соглашаясь, что иногда от нее бывала польза. На выгоду от ее проекта для других организаций смотрели скептически. Некоторые информанты говорили, что они разочаровались в Гуманитарном институте, потому что его представители не держат своих обещаний. Они провозглашали Институт региональным центром контроля и использования ресурсов для некоммерческого сектора, но он не был по-настоящему общедоступным. Ирина, директор маленькой женской группы, рассказала мне, что ее всегда просили либо перезвонить, либо записаться на прием. Для нее это было оскорбительно, потому что нарушало не только местные нормы этикета, но и шло вразрез с заявлением Института об открытости. И когда я поговорила с Катей и ее сотрудниками, то узнала, что обучающие сессии и семинары доступны только членам официально зарегистрированных организаций и иногда на конкурсной основе. Тем самым исключалось участие заинтересованных групп и людей, которые еще не были как-то официально зарегистрированы или же не хотели этого. Говорили даже, что информация, предназначенная для местных групп, на самом деле от них скрывается. Во время моей полевой работы я не раз слышала о том, что Катя не желает делиться финансами. По слухам, как-то один из ее частых посетителей задал вопрос: «А можно как-нибудь подать заявку на грант без Екатерины Викторовны?» Вопреки идее Патнэма о том, что социальный капитал доступен многим, существовала убежденность, что социальный капитал, созданный Институтом и его деятельностью, сосредоточен в руках его руководительницы.

Отношение к новым знаниям о третьем секторе было весьма скептическим, считалось, что за ними скрывается новоиспеченная идеология корысти. Как сказал один из моих информаторов о Кате: «Говорит о благотворительности, а на самом деле заботится о себе. Это новый способ сделать карьеру и создать для себя рабочее место». Этот скептический взгляд на деятельность третьего сектора перекликался с тем, как интеллигенция воспринимала советское разделение труда, когда талантливые специалисты были вынуждены работать в рамках инструкций, составленных бюрократами и партийными работниками, которые придумывали и проводили в жизнь совершенно ненужные правила. Информанты, не связанные с третьим сектором, любили пересказывать анекдоты на тему его абсурдности. В ходе исследования я слышала много ироничных комментариев о новоявленных навыках и технологиях третьего сектора, о глянцевых сертификатах, которые выдаются участникам обучающих программ и мастер-классов, о тех, кто увлечен этими тренингами и относится к ним без иронии. Смеялись над группами, которые упоенно и без понимания провозглашали себя третьим сектором и подхватывали соответствующую терминологию, чтобы активно рекламировать себя и собственные услуги через местные газеты.

При чем тут Гуманитарный институт? С одной стороны, на его примере видно, какие сложные способы используются третьим сектором, чтобы укрепить старые связи и иерархию, и как при нем воспроизводятся прежние связи [Bruno 1997; Mandel 2002; Sampson 2001; Wedel 1998]. При нем воспроизводилось то, что Вердери назвала «социалистическим патернализмом» [Verdery 1996: 24], когда старые элиты процветают, а обычным людям остается только гадать о логике принятия решений. По словам антрополога Дафны Бердал, «взаимодействие между верхами и низами, между известным и неизвестным, между государством и его гражданами имело решающее значение для поддержания социалистической системы в Восточной Германии» [Berdahl 1999: 46]. Но моя цель не в том, чтобы осуждать Институт, и не в том, чтобы намекать, как это делали мои информанты, что в нем ничего не изменилось. Наблюдая за его работой как участница – я посещала семинары и беседовала с другими приглашенными, – я могу утверждать, что этот Центр в основном делал то, что должен был делать: распространял литературу третьего сектора и проводил семинары в той мере, в какой этого требовали грантодатели. Из бесед с сотрудниками организаций-спонсоров я узнала, что в выборе тех или иных групп, с которыми у него были официальные отношения, Институт лишь подчинялся требованиям спонсорской организации[79]. Однако местные активисты такую логику не понимали. Разногласия по поводу Гуманитарного института свидетельствуют о том, что люди видели противоречие между идеалом третьего сектора и его воплощением в социуме. Они знали, что без хорошего финансирования и связей, без материальной базы для запуска общественных инициатив и подачи заявок на гранты группа вряд ли добьется успеха. Однако местные активисты осудили посланника, а не послание. Критика третьего сектора была очень личной, активисты набросились на Катю, делая упор на материальные и нематериальные блага, которые она смогла стяжать.

Оценки Тамары были противоречивы. Она признавала, что Катя была человеком совершенно другого типа – как по темпераменту, так и по партийному происхождению. И все равно невозможно было не восхищаться ее достижениями. Тамара рассказала мне, что была на нескольких Катиных семинарах и многое на них почерпнула. «Ничего душевного», по ее словам, не было, зато она получала ценные практические советы. Например, она познакомилась с информацией о создании НПО, об управлении и привлечении финансирования. По ее мнению, Институт, зарегистрированный как некоммерческая организация, был настоящим бизнес-центром. Так считала сама Катя, и однажды она даже сказала, что «общественные организации – это тоже бизнес».

Хотя в целом Тамара не одобряла эту формулировку – ей было совершенно ясно, что третий сектор – это нечто большее, чем просто бизнес, – и она стремилась в этом участвовать. Ей очень хотелось сделать собственный женский проект – кризисный центр по борьбе с экономическим насилием и сексуальной дискриминацией на рабочем месте, – и она начала искать поддержку. Тамара показала мне еще одно практическое руководство, которое широко распространяли международные агентства: «Как создать кризисный центр для женщин». Тамара хотела, чтобы я узнала о грантах и возможностях финансирования, но я немного сомневалась. Я так и не познакомилась с женщинами из ее группы. Несмотря на мои неоднократные просьбы, Тамара объясняла мне, что женщины слишком заняты. Мне это было не совсем понятно. А к тому времени мне стало ясно, что, как и многие общественные организации, эта группа собиралась редко. Группа сложилась, когда женщины объединились в знак солидарности из-за конкретных обстоятельств потери работы. Когда-то это была группа поддержки, члены которой оказывали друг другу существенную психологическую и практическую помощь. Теперь в ней оставалось мало смысла. Я не была уверена, что гожусь для такого проекта. Однако мне очень хотелось поработать с Тамарой, и я согласилась.

Мнение Валентины

Пока в первые месяцы я на ощупь искала свой путь, Валентина была для меня важным собеседником. Она критически относилась к проекту третьего сектора. Многие активистки, с кем мне довелось общаться, считали, что гражданское общество и третий сектор – это одно и то же. В отличие от них, для Валентины это были два отчетливо разных явления. Когда Валентина начинала свою деятельность, понятие гражданского общества было для нее ключевым. Как многие активисты-первопроходцы конца 1980-х – начала 1990-х годов, она использовала это понятие, чтобы сформулировать, донести свою позицию и заявить о ней. Однажды в 1999 году я вернулась в Тверь из очередной поездки. Мы сидели и вспоминали начало «Женского света» и изменения, через которые прошла группа. И тогда Валентина показала мне учредительный акт, который она составила в 1991 году. Там она писала, что целью «Женского света» является «содействие развитию гражданского общества». Она процитировала учредительный акт и улыбнулась: «В то время никто и слов-то таких не знал». Валентина намекала на то, что с тех пор термин вошел в моду.

Как и Тамара, Валентина узнала о существовании третьего сектора, когда от его имени местные организации, такие как Гуманитарный институт, начали получать гранты и запускать обучающие программы. Хотя Валентина с интересом наблюдала за тем, как эта идея просачивается в массы, ни модель, ни идея третьего сектора не импонировали ей так, как Тамаре. Я связывала это отчасти со свойственным ученым скептицизмом по поводу новых методов НПО и спешно распечатанных дипломов и удостоверений, которые были розданы россиянам, поехавшим за границу по программам продвижения демократии. Такие «документы» для нее и для многих знакомых мне женщин были едва ли достойнее дорогих сувениров. Когда я поделилась с ней в 2004 году результатами моих раздумий, Валентина прокомментировала: в то время (в 1997 году) она не рассматривала свой активизм как «работу» или как профессиональную деятельность, за которую ей должны платить. Для нее активизм был тем, что она начинала делать после окончания рабочего дня. Валентина предпочитала использовать слова «добровольность», «энтузиазм», «любительство». Она испытывала определенный «психологический дискомфорт» от словосочетания «третий сектор», потому что оно было «коммерческим» и «техническим». Эти слова относились к сфере деятельности, участвовать в которой она была не готова. Этот комментарий в устах профессиональной активистки-феминистки относится к 2004 году. Он убедительно свидетельствует о скорости перемен и о том, какие культурные изменения произошли в секторе НПО, как поменялось отношение к деньгам, нравственному выбору и труду. То, что вызывало недоумение в 1997 году, приобрело смысл в 2004-м. В то время для меня убедительнее всего звучала веская критика, с которой Валентина обрушилась на последствия международного финансирования. Валентина чувствовала, что бюрократия, разросшаяся в третьем секторе, которую третий сектор и представлял, исключала или оттесняла в сторону людей, выполнявших ценную общественную работу. Между собой «третьим сектором» мы стали называть все тревожные изменения, происходящие в российской неправительственной сфере. Тем не менее мне стало ясно, что у каждой из нас свои причины для критики. Мой критический взгляд обусловлен тем, что мне как антропологу из Америки интересны вопросы культуры и власти. Я смотрела на нестыковки технологий, на их столкновение с местными условиями и реалиями глазами антрополога. Я замечала пренебрежительное отношение к местному опыту, часто сопровождавшее импорт западных моделей [Hann, Dunn 1996]. Для меня главным были политэкономия и противоречия модели третьего сектора, где разговоры о благотворительности и волонтерстве шли рука об руку с разгулом неолиберального капитализма. В центре всего для меня стоял парадокс: в России после краха социализма стало почти невозможно говорить о правах собственности и справедливости из-за боязни прослыть коммунистом. Валентина, будучи высокообразованным представителем интеллигенции, выступая против советского режима и за демократические проекты обновления общества, видела другие недостатки. Ее интересовало использование и применимость западных идей, и ее уверенность в потенциально положительном исходе взаимодействия Востока и Запада оставалась прежней. Критично относясь к разворачивающимся процессам, она небезосновательно критиковала грантодателей и их представителей. Подобно большинству активисток, которых я встретила за время исследования, ей гораздо проще было поверить американской или европейской организации-партнеру, чем «нашим властям»! В отличие от некоторых критично настроенных выгодоприобретателей процесса демократизации, чьи отчеты я читала, Валентина не использовала слова «колонизация» или «неоколониализм»[80]. Ее передергивало от антикапиталистической терминологии пожилых членов Компартии, которые периодически собирались у памятника Ленину в центре города. Кроме них, с плакатами против МВФ никто больше не выходил. Валентина сердилась, что в прессе часто осуждают американских финансистов. Когда я была в городе, в одной из местных газет опубликовали гневную статью против миллиардера-филантропа Джорджа Сороса. Сорос действовал через свой Институт «Открытое общество» и был одним из самых активных спонсоров на постсоциалистическом пространстве. На протяжении 1990-х годов он финансировал высшее образование, поддерживая университеты и институты и предоставляя небольшие гранты отдельным ученым[81]. Валентина была уверена, что Тверской университет держится на плаву благодаря деньгам Сороса. Она обвиняла автора статьи, тоже преподавателя университета, в лицемерии: позже выяснилось, что он сам получил один из таких индивидуальных грантов от Сороса. Для Валентины эта критика была отголосками ненавистной местечковой реакционной антизападной идеологии былых времен. Критика третьего сектора с ее стороны была полезной не сама по себе. Валентина ополчилась против непреднамеренных последствий, к которым приводило существование третьего сектора. В частности, ее беспокоило то, как модель третьего сектора и гранты легко взаимодействовали с ранее существовавшими структурами и менталитетом и укрепляли их.

Как я уже говорила, Валентина основала «Женский свет», горя желанием бросить вызов формальностям и бюрократии советской эпохи. Ее феминизм был «антиполитическим». «Женский свет» – просветительский проект, поддерживающий самореализацию и освобождение личности от психологических оков государственного социализма (где базовые материальные потребности удовлетворялись в обмен на политическую пассивность). Валентина была уверена, что третий сектор уничтожает сам дух свободы, намеренно воспроизводя или усиливая тенденции советской эпохи и элементы Советского государства. Она говорила мне, что ее тревожат результаты деятельности третьего сектора, что фонды усугубляют пассивность, которую Валентина называла «социалистическим синдромом»: ждать, что тебе что-то дадут, вместо того чтобы пойти и сделать. В ее представлении, фонды заняли нишу, которую освободило Советское государство, оккупировали место государства в структуре общества, и это оказывает влияние на психологию людей. Я попросила ее объяснить, что она имеет в виду. «При социализме, – объяснила она, – мы обращались к властям, просили и получали финансирование. А теперь ходим по фондам. То же самое, та же психология. Капитализм, социализм – без разницы». Она вздохнула: «Мы привыкли жить от съезда до съезда партии, а теперь живем от срока окончания одного гранта до подачи отчета по следующему!» Иначе говоря, Валентина считала, что третий сектор становится своеобразным тормозом для женских общественных инициатив, потому что толкает женщин использовать готовые решения. Третий сектор в глазах Валентины стал символом класса профессионалов, ревностно охраняющих новый тип знаний, где информационные потоки и процессы повышения осознанности – процессы, которые Валентина считала главными, – остановлены и не доходят до людей.

В качестве примера она вспоминала Марину, которая недолго посещала собрания «Женского света» и чьим научным руководителем была Валентина. Я познакомилась с Мариной на семинаре в Гуманитарном институте. На меня произвело большое впечатление то, как Марина описывала свою деятельность (защита прав человека). Валентина печально покачала головой, когда я рассказала ей об этом. Она знала об идеях Марины, но они, по ее сведениям, оставались теоретическими. Она сказала, что Марина

не будет ничего делать, пока не выиграет грант. Я говорила ей: тебе нужно начать, потратить время и силы, иначе и опыта не получишь, и грант не выиграешь. Но она отказывается. Я предложила ей приходить на (наши) семинары по женскому лидерству, но она так у нас и не появилась. Я предлагала, чтобы Марина подменяла Анну на ее бесплатных юридических консультациях, когда Ани не было в городе. А Марина говорила, что мы не можем, не можем что-то делать, пока не будет денег.

Мнение Валентины о том, что третий сектор действует удушающе, оказалось пророческим. Примерно в это же время мы с Тамарой собрались подавать на грант в Женский Фонд ООН, мы хотели получить финансирование для зарождающегося кризисного центра Тамары. Насилие в отношении женщин вышло на первое место в списке приоритетов, и спонсоры стремились поощрять женские группы, занимающиеся этим вопросом. Казалось, что проект Тамары по оказанию поддержки безработным женщинам соответствовал этой задаче. Я раздобыла бланки, мы бросились их заполнять, надеясь получить грант. Поскольку писать нужно было на английском языке, как носитель я взяла на себя основную работу. Я была рада, что могу продуктивно применить навыки, полученные в магистратуре. Несколько дней прошли в беготне туда-сюда по друзьям и выпытывании у них информации о существующих планах и проектах, и тут я поняла свою ошибку. У меня получился длинный и внушительный текст, и мне стало от него не по себе. Между результатом (заявкой на грант) и реальными условиями лежала пропасть. Да, у Тамары был план, была концепция, но ее группа была неосязаемой и аморфной. Кроме того, я в ней не состояла и через полгода вообще должна была уехать из Твери. Соблазн третьего сектора был велик, и мы невольно подхватили поощряемые им тревожные тенденции.

Третий сектор – это хорошая возможность для переосмысления форм и логики политического активизма, поощряемого международными агентствами по развитию в период после холодной войны. В результате спонсорской поддержки НПО размножились, и эти группы занимались самой разной деятельностью. Однако такая версия гражданского общества очень сильно отличалась от того, на что надеялись активисты и что обещали организации-спонсоры. Третий сектор должен был стать площадкой для дебатов и дискуссий. Вместо этого он стал общественным институтом для профессионалов и элиты, а большинству местных групп он был недоступен. Кроме того, последствия деятельности третьего сектора вызывали тревогу. Третий сектор активно вовлекал женские группы в странное разделение труда, в результате чего они становились ответственными за воспроизводство общества, не ставя под сомнение правильность его развития. Любопытно, что спонсорские организации перевоспитывали людей в духе новых ценностей и приветствовали их независимость, но при этом лишь укрепляли отличительные черты старой системы. Об этом говорили участники групп, в том числе Валентина [Регентова, Абубикирова 1995; Пицунова 1998]. Однако, выходя за рамки категоричных полемический суждений, склонных преподносить НПО либо как «хорошие» (это освободительное общественное движение, свидетельство «глобализации снизу»), либо как «плохие» (элитарные, окончательно скомпрометированные участием в неолиберальной реструктуризации), я показала, что хорошее и плохое в НПО переплетено и взаимозависимо. Важно добавить, что неправительственные группы и люди, которым они служат, не смогли бы выжить без иностранной помощи. Это стало особенно актуально в 2005 году, когда президент Владимир Путин начал все более воинственно выступать против НПО, особенно против тех, которые занимаются «политической» деятельностью. Более того, несмотря на недостатки, идея третьего сектора остается привлекательной для местных активистов. Третий сектор стал важной частью в системе понятий российских активистов; вокруг него ведутся споры, происходит осмысление места денег и морали, государства и общества. В следующей главе мы рассмотрим помощь в демократизации и проекты, продвигающие гражданское общество, под другим углом. Продолжая темы, изложенные в этой главе, я исследую, как российские женские группы относились к идее «НПОизации».

Глава 3

«Гендер» становится мейнстримом, а женский активизм в России обретает черты третьего сектора

Политическое не зависит ни от мнения людей о неравенстве, ни от стремления к самоорганизации, насколько бы вышеперечисленное не было важным. Политическое зависит от того, какие отличительные черты и виды деятельности считаются частью общественного по мере исторического развития гражданского общества.

[Gal 1997: 42]

Перед приездом в Тверь в 1997 году я два месяца провела в Москве. Я снова встречалась с активистками, с которыми впервые познакомилась в 1995 году, когда начинала проект по описанию женских НПО в России. Тем самым у меня была возможность изучить последствия выдачи грантов третьему сектору и финансирования женского движения. В это время я посетила большинство женских НПО в Москве и взяла интервью у их директоров и некоторых сотрудников. Эти активистки были коллегами Валентины, она была хотя бы шапочно знакома со всеми этими людьми. Многие из них участвовали в первых форумах независимого женского движения в Дубне, а в начале 1990-х годов они оказались в первых рядах тех, кто взаимодействовал со спонсорскими организациями. Фонд Форда, Фонд Макартуров и другие пришли в Россию в начале 1990-х годов и открыли представительства в Москве. Были даны новые указания о поддержке женских групп, и теперь фонды искали их. Представителям фондов было исключительно приятно знакомиться с высокообразованными, ориентированными на Запад феминистками. Сотрудничество началось.

Бо́льшую часть времени я проводила с одной женской НПО, координационным центром, расположенным в четырехэтажном доме в пригороде Москвы. Из центра Москвы поездка сюда на метро занимала около часа. Организация получила иностранную помощь одной из первых. В 1992 году после второго форума в Дубне она выиграла крупный грант от Фонда Форда. Как и Гуманитарный институт в Твери, она стала чем-то вроде центра совместных действий и учебно-методической работы, в основном для женского движения. Ее основная роль заключалась в сборе и распространении информации (о грантах, конференциях, событиях, мероприятиях других женских групп). Эта организация также поддерживала распространение женского движения в России, распределяя гранты и проводя семинары на темы женского лидерства, нетворкинга и развития НПО. Дважды в неделю я полтора часа ехала на метро, чтобы через весь город добраться из моей квартиры на севере в удобные, хорошо оборудованные офисы. Там я помогала сотрудникам переводить документы с английского на русский. Часто это были электронные бюллетени новых международных кампаний. Иногда попадались черновики заявок на гранты, которые также надо было перевести. В результате у меня сложилось хорошее представление о современном женском движении или, по крайней мере, о той его части, которая имела тесные связи с фондами и спонсорскими организациями. Хотя я и не сблизилась с этими женщинами так, как с моими подругами из Твери, отношения у нас были теплыми. Когда они узнали, что я зарабатываю себе на жизнь в Москве, преподавая английский, небольшая группа женщин наняла меня вести раз в неделю разговорный английский. Я сохранила эти связи и после переезда в Тверь, и на протяжении всей моей полевой работы довольно часто возвращалась в этот Центр. Когда стало понятно, чем я занимаюсь, женщины Центра принимали меня как представительницу «Женского света» (в шутку называя меня «провинциалкой»). Они видели во мне посланницу Валентины, просили отвезти ей в Тверь брошюры, информационные бюллетени и другие материалы, которые они публиковали. Когда стартовал наш проект Кризисного центра, они помогли нам установить контакт с нужными людьми и делились полезными советами об источниках финансирования.

Проведя некоторое время в Центре, мне удалось понять, что такое помощь и третий сектор в глазах московских активисток и как их деятельность изменилась под влиянием этих понятий. На первый взгляд, все выглядело великолепно. Безусловно, эти женщины были «активистками без границ», если процитировать ставший широко известным отчет Маргарет Кекк и Кэтрин Сиккинк [Keck, Sikkink 1998][82], успешными первооткрывательницами, живым свидетельством новых свобод и возможностей для политических действий после 1989 года. Я обнаружила, что этот успех был двойственным и что смена статуса от активисток до представительниц третьего сектора заставила женщин почувствовать себя некомфортно. Приходилось балансировать между фондами, международными НПО и родственными им группами в провинции. При всем материальном достатке многих женщин, с которыми я разговаривала, условия взаимодействия с фондами их напрягали. По логике фондов, группы просто не могли себе позволить не участвовать в крупных кампаниях. Даже если к некоторым из кампаний активистки относились скептически, они все равно привлекались в роли аналитиков, тренеров или администраторов грантов. Многие из моих собеседниц в элитных московских женских объединениях не чувствовали уверенности в себе и в своих полномочиях (не ощущали себя «активистками без границ»). Они скорее были сбиты с толку, растеряны, изо всех сил пытались освоить новый кодекс поведения и сомневались в уместности и эффективности своей деятельности. Вместо свободы от ограничений они чувствовали, что попали в ловушку зависимости и неопределенности, притом что заказчики, оказывающие им поддержку (предоставляя как материальные ресурсы, так и защиту), могли уйти в любое время[83].

Среди своих: отсутствие однозначности

В московском Центре одной из моих основных собеседниц стала Мария. Я работала с ней чаще, чем с другими, и мы подружились. Мария была ветераном активизма, она впервые включилась в женское движение в конце 1980-х годов, когда в ее институте возникла женская дискуссионная группа. Группа состояла из женщин, которые, с одной стороны, радовались грядущим реформам, а с другой – переживали из-за общественных и экономических изменений и их влияния на женщин. Мария работала в Центре с момента его основания и каждый день приезжала в Москву из соседнего провинциального города, где у нее был дом. В 1995 году она побывала на Четвертой Всемирной конференции ООН по положению женщин в Пекине, и с тех пор была активной участницей международной феминистской сети. Как представитель организации, она часто ездила за границу по приглашению разных групп, работающих над вопросами прав женщин. На работе в Москве Мария в основном занималась просеиванием различных электронных бюллетеней международных женских организаций, отбором материалов для перевода и распространения среди региональных групп. Возникающие проблемы часто ставили ее в тупик. Временами она просила меня помочь ей с переводом некоторых новых ключевых терминов (например, «устойчивое развитие», «низовой уровень»; одной из наших любимых была кампания по выдаче женщинам «паспорта человеческого достоинства»). Однажды, когда мы сидели перед ее компьютером, она повернулась ко мне и с недовольством сказала: «У меня диплом о высшем образовании, я знаю два иностранных языка. При этом я живу в двухкомнатной квартире с двумя сыновьями и свекровью, и у нас нет горячей воды. Я что, женщина из низов?» Марии казалось, что это слово, которое вызывало у нее ассоциации с деревней, с условиями стран третьего мира, не подходит для России или для ее жизни. Обычно мы потешались, находя различия между риторикой транснациональных кампаний и фондов и реалиями российской жизни. Иногда мне приходилось говорить ей, что «проектояз» не всегда понятен даже носителям английского языка. Руководящие принципы индустрии развития были известны Марии гораздо лучше, чем мне. Она делилась со мной своими взглядами на последние тенденции, особенно после своих поездок за границу на встречи международных НПО.

Хотя Мария владела проектоязом, ей была неприятна ее роль, а необходимость переводить угнетала. Работа требовала от нее расторопности в изучении терминов и понятий, их ловком подборе и использовании в заявках на получение грантов и объяснении их другим активистам на семинарах. Однако она сомневалась в том, что такие слова полезны и нужны. Разговаривая со мной, Мария стала интересоваться культурной антропологией. Она сказала, что чувствует себя антропологом, который пытается найти свой путь в этой новой для нее области. Из ее рассказов я поняла смысл тех изменений, которые произошли в женском движении за последнее десятилетие. Марии приходилось выполнять сверхурочную работу и жестко соблюдать сроки. Она несла огромную ответственность («ответственность перед обществом» по терминологии третьего сектора). При этом Мария чувствовала себя виноватой за то, что она сравнительно много получала. Марии было не по себе оттого, что между ней, ее коллегами и местными женскими группами пролегла пропасть. Она сидела в удобном, прекрасно оснащенном офисе и получала зарплату в валюте. А в это время ее коллеги в провинции и друзья в родном городе боролись с местными проблемами, и им хронически не хватало средств. Такое неравенство разрушало солидарность внутри женского движения. Однажды я задала вопрос об отношениях Марии с работниками региональных филиалов. Она задумалась и ответила: «В основном отношения хорошие. Но я зарплату получаю, а они нет. Я разрываюсь между комплексом вины и уверенностью в правильности того, что делаю».

В ходе наших бесед я слышала, как она пытается усидеть на двух стульях: активистки женского движения и сотрудницы третьего сектора. Эти роли часто конфликтовали друг с другом. Как и многие активистки, с кем мне удалось поговорить, Мария с ностальгией вспоминала начальный этап женского активизма, до того, как появились фонды и начали спонсировать деятельность активистов. Для Марии первый форум в Дубне был попыткой выйти на новый уровень солидарности среди женщин. Независимые форумы отличались эгалитарными, неиерархическими отношениями между женщинами. В то время общаться было просто, женщины хотели проводить семинары в других городах, посещать групповые собрания, «узнавать друг друга не с позиции “тренеров” или “старших сестер”, но на равных». Но это время прошло. Мария была втянута в бюрократическую и основанную на ограничениях форму активизма с присущими ему иерархическими отношениями. По сути, она сидела на распределении для третьего сектора. Две недели подряд я приезжала в офис московского Центра, и у меня была возможность продолжить разговоры на эту тему с Марией и ее сотрудницами. Мы садились попить чай с печеньем или лакомились фруктами, которые женщины привозили с дачи, и я спрашивала, что они думают об изменениях в результате сотрудничества с фондами. Женщины изо всех сил пытались осмыслить новые условия, ломали голову, чтобы понять роль третьего сектора и последствий его деятельности, чтобы постичь те часто противоречивые роли, которые играли фонды. Женщины говорили, что, хотя фонды будто бы преданы распространяемым идеям, проводимая ими политика эти идеи подрывает. Некоторых женщин расстраивало и тревожило, что повестки дня навязываются извне, из Вашингтона. Они сетовали, что такие вопросы, как насилие в семье и торговля людьми, стали «модными» независимо от того, что происходит на местах, а способность зарабатывать зависит от того, насколько ты в курсе международных тенденций.

В июне 1998 года я приехала в Москву из Твери на обучающий семинар в Центре. На него съехались примерно двадцать женщин из разных городов Российской Федерации, это были представительницы групп, входящих в общественную сеть Центра. Офис переоборудовали и обставили новыми черными офисными стульями. Мария с коллегами были ведущими семинара и обучали провинциалок технологиям организационного развития (как составлять заявки на гранты, вести финансовую и иную отчетность). Наблюдая за организаторами, я видела, что они явно заинтересованы в том, что делают, и искренне хотят поддержать новые и быстро развивающиеся группы. Тем не менее в кулуарах звучали сомнения в терминологиях и идеях, которыми руководствовались группы. Мария сказала мне: «Иногда мне кажется, что это просто экономическая игра! Мы никогда не сможем понять, какие у фондов цели и что стоит за их политикой».

А может, третий сектор и неправительственная сфера просто-напросто ерунда?! Чем это все отличается от бизнеса? Мы все притворяемся, что знаем, что такое третий сектор и куда мы идем, а вдруг это неправда?! Вдруг это просто профессионализация идеи? Все, что у нас есть, – домыслы, лозунги – как у гражданского общества! Что это? Почему все так похоже на бизнес?!

Благодаря тому, что я занималась с ними английским, у меня была возможность и в дальнейшем говорить с женщинами на эти темы. На одном из занятий мы читали работу антрополога Сьюзен Гал о гендерной природе идеи гражданского общества [Gal 1997]. Мария и ее коллеги были очарованы критическим разбором автора и решили посвятить этой теме семинар.

В ходе нашего знакомства я была свидетельницей того, как Мария меняла точку зрения. Ее по-прежнему восхищал язык гражданского общества и пленяли его перспективы. И в то же время социальная реальность ее отталкивала. Поздней весной 1998 года у меня была краткая встреча с Марией после ее поездки на совещание в Нью-Йорк. Она сказала мне, что ее впечатлил уровень сотрудничества между НПО в других странах. Особенно ей запомнилась работа африканской коалиции, которая вырабатывала стратегии борьбы со структурной перестройкой. Марии хотелось, чтобы русские НПО создавали подобные альянсы и оказывали еще большее давление на правительство. По возвращении Мария решила обсудить этот вопрос с коллегами по женскому движению, но большинство из них отреагировали на ее идеализм с изумлением. Одна женщина сказала ей:

О чем ты говоришь? Грант – это деньги, а как только человек получает деньги и становится директором проекта, он забывает о феминистских принципах! Принципы противоречат этой деятельности! Мы не можем жить идейными ценностями! Пока у меня нет денег, что бы я ни делала, меня никто не слышит. Только когда у нас есть бюджет, люди начинают нас уважать.

Женщины отвергли предложение Марии о том, что альянсы должны формироваться на основе доверия, сказав: «Доверие? Доверять чему? Мы должны быть профессионалами!» Мария задумчиво добавила: «С этой точкой зрения трудно спорить. Демократия – всего лишь лозунг! В России это слово дискредитировано, его понимают как вседозволенность, свободу делать что угодно без каких-либо обязательств и ответственности. Даже политики почти не используют это слово».

Почему Мария столкнулась с такими затруднениями? Как она попала в такую неоднозначную ситуацию? Позиция Марии типична для формы и логики политического активизма, продвигаемого по окончании холодной войны. Марии выгодна новая глобальная инфраструктура женского активизма, создаваемая с 1989 года, узлового пункта сложной архитектуры, которая связывает женские НПО с конференциями ООН и организациями-спонсорами. Противоречия, с которыми столкнулась Мария, типичны для логики этой новой формы активизма. Антрополог Аннелис Райлз охарактеризовала эту форму активизма как «сетевую политику». Сетевая политика получила распространение после конференции ООН по положению женщин 1985 года, по итогам которой были выделены средства на создание общественных сетей в рамках подготовки к встрече в Пекине. Сетевая модель была «официальной организационной формой» для параллельного форума НПО [Riles 2001: 48]. Считается, что сетевая модель (в данном случае сети женских НПО) продвигает интересы широких масс; однако в неутешительной характеристике Райлз сети «закрыты» и бесцельны. По ее мнению, сетевая активность – это «средство для достижения цели и цель сама по себе» [Ibid.: 51]. Информация и ресурсы проходят через организации или отдельных лиц, которые, по существу, пассивны и не имеют возможности влиять на содержание или направление своей работы.

Во многих отношениях Мария выглядит как полноценный член сетевой модели. Тем не менее в ключевых моментах характеристика Райлз к ней неприменима. Граждане Фиджи, работающие в женских НПО, которых исследует Райлз, похоже, заботятся о «женщинах» или «гендере» только как о бюрократических категориях, далеких от активизма и местных забот. Возможно, из-за того, что активизм российских женщин только возник и находился на более ранней стадии сетевой интеграции, Мария все еще была полна энтузиазма, и я была тому свидетелем. Она понимала, что в ее деятельности полно противоречий, и ее это тревожило. Мария все еще боролась за то, чтобы «гендер» был важен. Она делала все возможное, чтобы, используя ресурсы, предоставленные ей работой, реагировать на потребности местных групп. Мария пыталась поделиться своими критическими замечаниями с представителями фонда. Когда мы лучше узнали друг друга, она рассказала мне о документе, который она адресовала одному из представителей американского фонда. В документе поднимался ряд важных вопросов о политике этого фонда. Мария жаждала найти возможность отвлечься от работы, чтобы провести исследование и записать свои размышления. В следующем разделе я покажу, как она оказалась в этом двойственном положении. Мне кажется, что в России, в отличие от Латинской Америки или других стран мира, история сетевой интеграции – это не история кооптации широких масс. Феминизм в России всегда был формой идентификации элиты, а местное и глобальное в российских представлениях о феминизме всегда присутствовали совместно.

Гендер и Россия

Как я говорила в предыдущей главе, в дискурсе гражданского общества присутствует мнение, что при гибели социалистического государства общественные группы и потребности естественным образом возникают и заявляют о себе. Считалось, что и женские группы пойдут тем же путем. Это предположение провозглашалось в программных документах фондов и спонсорских организаций. Как написано в отчете Агентства США по международному развитию, «во многих странах голоса женщин пока не звучат так же громко, как голоса мужчин».

Тем не менее гражданское общество предлагает очень мощные средства для преодоления ограничений и поощрения равноправного сотрудничества женщин в процессе принятия решений [Henderson 2003: 91]. Только вот в России и других постсоциалистических государствах ожидания не совпали с теорией, и это вызвало сильное удивление североамериканских и западноевропейских ученых-феминисток и активисток. Лишь редкие группы активисток организовывались самостоятельно, но этот процесс не имел массового характера, и большинство смотрело на такие группы с недоверием. Напомню цитату Сьюзен Гал, которая предваряет эту главу:

Политическое не зависит ни от мнения людей о неравенстве, ни от стремления к самоорганизации, насколько бы вышеперечисленное не было важным. Политическое зависит от того, какие отличительные черты и виды деятельности считаются частью общественного по мере исторического развития гражданского общества [Gal 1997: 42].

Женские организации были массовым явлением только в середине 1990-х. Их распространение происходило по мере того, как так называемые реформы демократизации и либерализации порождали новые гендерные формы маргинализации и социальной изоляции.

У этого были исторические причины, о которых я говорила в предисловии. Отношение к «гендеру» при государственном социализме и в либеральных демократических государствах отличается. При социализме «гендер» не так сильно политизирован. Гендерная дискриминация не ощущалась. Безусловно, «гендер» был политизирован, но политизирован по-другому. Гендерные отношения были источником недовольства, но это недовольство было направлено на социалистическое государство, на его извращенную форму социальной инженерии, которая якобы кастрировала мужчин и чрезмерно эмансипировала женщин [Gray 1989].

Это несоответствие сразу бросилось мне в глаза, когда я начала свое исследование. Я обнаружила, что у моих российских друзей, не связанных с НПО, тема моей работы (активизм российских женщин) вызывала недоумение или едва скрываемое недоверие. Несмотря на перемены, которые беспокоили западных ученых-феминисток, гендерные реформы того периода (долгий декретный отпуск, законодательство, поощрявшее женщин не работать) казались им исправлением извращений коммунистической эпохи. Разговоры о женском движении и угнетении женщин отдавали риторикой советских времен, принуждением к политическому участию, системой привилегий и напоминали об официальных («искусственно навязанных») женских политических структурах.

Кто есть кто в первых женских группах? Шаг первый: феминизм эпохи диссидентов

Кто из независимых активисток был первым в таких неблагоприятных условиях? Кто приветствовал спонсорские организации, когда они появились в начале 1990-х годов? Что мотивировало этих женщин и чего они надеялись достичь? При позднем социализме «гендер» и другие термины и идеи западного феминизма стали значимыми для небольшой группы высокообразованных российских женщин из научной среды, таких, как Мария и Валентина. В результате они возглавили движение, направленное на формирование женского активизма, и сыграли решающую роль в установке связей с фондами и переносе их гендерных проектов в Россию.

Движение, позже получившее название второй волны русского феминизма, зародилось в конце 1970-х – начале 1980-х годов. Оно связано с диссидентским движением, возникшим в результате хрущевской оттепели. В это время некоторые журналистки и женщины-литераторы стали писать о своей жизни так, что это нарушало официальное представление о советской женщине. Альманах «Женщина в России», вышедший в самиздате, был первой феминистской публикацией. Его издавала Татьяна Мамонова, и он ходил в диссидентских кругах Ленинграда в 1979 году. Альманах рассказывает о случаях дискриминации в отношении женщин в политике, об абортах, ужасных условиях в роддомах и женских тюрьмах, о насилии против женщин. Эти темы в СССР официально не существовали [Marsh 1996: 286][84].

Как и прочая диссидентская литература (поэзия, художественная литература), ставившая под сомнение официальную идеологию, альманах был запрещен, его редакторов ждала тюрьма, а затем высылка на Запад. Но по мере распада государственного социализма феминизм пустил новые ростки. Снова это происходило в очень элитарных и узких кругах. В научно-исследовательских учреждениях и институтах некоторые ученые получили доступ к феминистской литературе; англоязычные издания феминистских текстов, недоступных широкой публике, можно было найти в спецхранах – закрытых архивах крупных библиотек. Некоторым молодым женщинам-ученым, в основном работавшим в престижных научных учреждениях Москвы или Санкт-Петербурга, была предоставлена свобода защищать диссертации по проблемам женщин [Posadskaia 1994: 10]. Как я уже писала, Валентина была одной из таких первопроходцев. Ее поддержал руководитель, и она два раза в неделю ездила из Твери в Москву, сидела в библиотеке и делала выписки из англоязычных изданий феминистских текстов – из «Сексуальной политики» Кейт Миллетт, «Женского сословия» Джульетты Митчелл.

Не исключено, что западным феминисткам эта картина покажется неожиданной. Феминизм не привлекал, потому что затрагивал чувство гендерной «дискриминации». Действительно, этот ранний интерес к феминизму (и способность следовать его идеям) возник в среде привилегированного меньшинства с хорошими связями, в основном живущих в Москве[85]. Актуальные вопросы феминизма и «гендера» стали известны этой небольшой и специфической группе женщин по разным причинам.

Феминизм был реальным способом связи – через литературу и личные контакты – с прогрессивной школой европейской философии и дискуссиями внутри нее. В самом деле, для многих ученых феминизм и интерес к женскому активизму представляли возможность пересмотреть роль России в европейской истории. Многим из тех ученых, с кем я общалась, был интересен дореволюционный активизм в России, особенно деятельность первых русских суфражисток, которые были заметны на международной арене и очень близко взаимодействовали с немецкими и английскими феминистками[86].

Хотя этот позднесоветский феминизм черпал вдохновение из западных феминистских текстов и концепций, он существенно отличался от американского и западноевропейского феминизма второй волны. Это был особый антиполитический проект, сфокусированный не столько на внешнем устройстве жизни, сколько на достижении человеком внутренних (психических) изменений, часто называемых «самореализацией» или «освобождением личности». Группы были сосредоточены на повышении самосознания. Они стремились к изменениям сначала внутри группы и надеялись, что этим смогут вызвать нравственные изменения в обществе. И этот феминизм был направлен не столько против мужчин или патриархата, сколько против Советского государства[87]. Например, претензии к положению женщин в обществе у составителей женского альманаха были обращены к государству (которое было виновато в экономическом дефиците, например, женских прокладок), а не к мужчинам или патриархату. В стороне оставался вопрос о том, что это государство было явно «мужским». Если они и протестовали против мужчин, то этот протест был обращен к советскому человеку – слабому, беспомощному, жалкому существу, созданному государством.

Поясню на примере. Одна моя знакомая из Санкт-Петербурга была активной участницей диссидентских кругов в конце 1970-х – начале 1980-х годов. Когда я спросила у нее об этих начальных шагах феминизма, она вспомнила, как она первый раз попыталась переводить для самиздата. Как и многие другие, кто шел против государства, она вела маргинальное, но удобное существование благодаря изъянам системы. Работая дворничихой, она целыми днями читала литературу на немецком и английском языках и занималась переводами. Во время вечеринок на правах «своего парня» она пила водку со своими коллегами-мужчинами, а в свободное время вела активную деятельность в диссидентских кругах. Она жутко переживала за качество своего первого перевода: насколько он хорош для ее товарищей? Сам перевод получил высокую оценку, а вот тема статьи была встречена насмешками. Статья была о феминизме. Меня поразило, что сама моя знакомая явно не ожидала подобной реакции. Хотя она и беспокоилась о качестве своего перевода, ей и в голову не приходило, что тематика вызовет какие-либо возражения.

Хотя в Советском Союзе эта феминистская деятельность была исключительно маргинальной, она вызвала большой ажиотаж в США и Западной Европе. Мамонова, практически никому не известная в СССР, была объявлена лидером неофициального неофеминистского движения. В 1980 году при поддержке журнала Ms. Magazine она совершила поездку по США. Мамонова установила контакты с женскими группами и прочла много лекций о положении советских женщин; восторженная аннотация Глории Стайнем на тыльной стороне обложки журнала рекламировала первую после изгнания книгу Мамоновой «Исследования российских женщин: очерки сексизма в советской культуре» [Mamonova 1988][88]. Но эти ожидания не оправдались и не могли быть реализованы. Как и другие диссидентки, эти советские феминистки были зарождающимся гражданским обществом, готовым подняться с колен и заняться гражданской деятельностью и демократией. Существовали небольшие полуподпольные кружки, которые не всегда хотели превращаться в движение. В то время как женские движения второй волны в США и Европе стремились добиться солидарности среди женщин, диссидентский, или «антиполитический», российский феминизм отрицал какую-либо форму коллективной идентичности и делал акцент на личности. Интерес к феминизму у этих ученых и писателей сочетался с явным отвращением к массовой политике. Их феминизм был крайне немобилизационным, и лишь немногие группы были по-настоящему открыты для новичков.

Шаг второй: демократизация, повторная политизация гендера и зарождение русского независимого женского движения

Демократизация – это время не открывать женскую уникальность, но создавать ее.

[Watson 1997: 28]

Следующая фаза российского женского активизма исключительно полно отражена в документах исследователей феминизма из США и Западной Европы [Bridger et al. 1996; Buckley 1992; Einhorn 1993; Kay 2000; Sperling 2000]. Она отмечена катастрофическим ухудшением положения женщин как группы и зарождением независимого женского движения в России. Здесь я излагаю свою версию этой истории, подчеркивая роль, которую играли высокообразованные, феминистски ориентированные посредники.

Исследователи постсоциализма отмечают, что реформы и демократизация в то время имели отчетливо гендерный характер [Gal, Kligman 2000; Einhorn 1993; Watson 1997]. В Советском Союзе и Восточной Европе государственно-социалистические гендерные договоренности и правила прошли несколько законодательных изменений. Михаил Сергеевич Горбачев, генеральный секретарь партии, говорил о стимулировании развития гражданского общества и расширении прав и возможностей граждан. И он же провел ряд реформ, которые способствовали уходу женщин из общественной сферы. Отныне женщинам предназначалось нести, по примечательному выражению Горбачева, «исключительно женскую миссию» домохозяйки [Pilkington 1992]. Отпуск по беременности и родам был увеличен, женщинам усложнили доступ к работе. За исключением отдельных противниц среди феминисток, эти реформы получили широкую поддержку в советском обществе, и этот консенсус не изменился и в постперестроечный период. Развал Советского Союза в 1991 году и введение неолиберальных экономических реформ ускорили процессы, связанные с гендером. Демократические и рыночные реформы с удвоенной силой ударили по женщинам. В результате структурных изменений они потеряли работу и социальное обеспечение. Более того, поскольку на женщин по-прежнему ложилась основная часть домашней работы (приготовление пищи, уборка, покупки, уход за детьми), бремя преодоления последствий этой политики (повышение цен на продукты питания, товары и услуги) в значительной степени легло на их плечи.

Рыночные реформы привели к маргинализации и обнищанию женщин как группы, но при этом феминистские идеи были встречены людьми враждебно. Некоторые ученые-феминистки были вынуждены вступить в новые и более близкие отношения с государством[89]. Поскольку женщины были исключены из общественной сферы, создавались новые федеральные и региональные комитеты и ведомства для продвижения интересов женщин как маргинальной группы населения. Когда СССР «открылся» Западу и стал членом международного сообщества, то стране пришлось взять на себя больше международных обязательств. В начале 1980-х годов СССР ратифицировал КЛДЖ – Конвенцию ООН о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин. В поздний период правления Горбачева и в начале правления Ельцина был разработан «государственный механизм улучшения положения женщин»[90]. Это означало необходимость собирать данные о положении и статусе женщин. Теперь Советскому государству требовались специалисты, которые могли бы заниматься этой работой и докладывать о ней на международных конференциях. Ученые-феминистки неожиданно оказались востребованными [Sperling 2000: 111].

На этой волне был основан Московский центр гендерных исследований. Он открылся в престижном государственном учреждении – Институте социально-экономических проблем народонаселения РАН, и его исследователи были приглашены к участию в решении вопросов государственной политики. Ученые-феминистки использовали свое положение в государственных и окологосударственных структурах, чтобы исследовать и критиковать ход демократизации. Они стали политизированными в силу описанных мной реформ, которые привели к ужасающим масштабам женской безработицы, феминизации бедности и заметному снижению политического представительства женщин в новых демократических законодательных и исполнительных структурах. Группа ЛОТОС («Лига освобождения от социальных стереотипов»), из которой вырос Московский центр гендерных исследований (МЦГИ), предложила «тщательное феминистское исследование социальных схем, внедряемых в России (социалистических, перестроечных, демократических, рыночной системы) с точки зрения их гендерных программ» [Posadskaia 1994: 2], сделав вывод о том, что перестройка была «периодом постсоциалистического патриархального ренессанса» [Ibid.: 4]. В 1989 году группа смогла опубликовать эти взгляды в санкционированной партией газете «Коммунист».

В этот момент опыт западного феминизма и концепция «гендера» стали источниками, из которых возникли новые формы капитала [Gapova 2003]. Советские чиновники стали относиться к этим ученым-феминисткам с невольным уважением: хотя это направление на родине презиралось, в международных кругах оно было сродни валюте. Однако «гендер» был чем-то бо́льшим. По мере того как последствия рыночной экономики становились ощутимее, «гендер» стал мощной моделью, с помощью которой эти женщины начали строить собственную жизнь в контексте радикальных потрясений и нового расслоения общества. Слово «гендер», вначале популяризированное благодаря работам этих московских ученых, теперь начало распространяться через проводимые ими семинары и мастер-классы. Как выразилась белорусская исследовательница-феминистка Елена Гапова, этот термин «[дал] название проблеме, он соответствовал тревогам, которые у них – или у нас, посткоммунистических женщин? – были». Он помог «организовать фактуру личного опыта» во времена крупных социальных потрясений и нового расслоения [Ibid.: 6]. В то же время другие, негородские, неэлитные женские группы начали расти по всей Российской Федерации как грибы. В основном это были группы выживания; большинство этих женских организаций не занималось структурной критикой гендерных отношений и обычно относилось к феминистским идеям с большим скептицизмом [Bridger et al. 1996]. Неявно или явно они возникли как форма протеста против направления, которое приняли политические и экономические реформы в России. К таким группам относились организации многодетных матерей, профессиональные группы, такие как ассоциация «Женщины в науке и образовании» и широко известный Комитет солдатских матерей, выступавший за прекращение дедовщины в армии и против обязательной военной службы.

В 1991 году московские активистки предприняли первую попытку объединить разрозненные женские группы, инициативы и организации. В Дубне (город недалеко от Москвы) состоялся первый Независимый женский форум. В нем участвовали около двухсот женщин, включая Валентину и других членов «Женского света», представлявших 48 организаций со всей России. Там женщины познакомились друг с другом, и это подогрело интерес к зарождавшемуся женскому движению. Основной темой форума было ухудшение социально-политического положения женщин в России, а девизом – «Демократия минус женщина – не демократия».

У независимого женского движения было много свойств феминизма времен диссидентства. Несмотря на первые предпринятые в Дубне попытки прийти к единству, группы оставались маленькими, элитарными, немобилизационными и антиинституциональными. Прослеживая историю женского движения в России, многие отмечали ссоры и раздоры, существовавшие внутри организаций и между ними. Это движение было заведомо расколотым и разделенным [Richter 1999; Sperling 2000]. Первые феминистские группировки были маргинальными, мелкими, как правило, сконцентрированными в университетских кругах. Лучше всего их можно описать как весьма свободные собрания коллег и друзей. Коммуникация и координация между ними были слабыми. Как сказала Валентина, «каждая группа пыталась интуитивно что-то делать. Реакция на происходящее была спонтанной, а не организованной». Попытки создать более формальные связи наталкивались на существенные сложности и даже на сопротивление. Анастасия Посадская, первый директор Московского центра гендерных исследований и один из координаторов форума в Дубне, сказала, что, хотя участники нашли точки соприкосновения, в тот момент большинство из них по-прежнему не хотели сотрудничать и объединяться. Вот как она охарактеризовала общий настрой: «У нас есть группа. У вас есть Центр. У вас есть группа поддержки. Мы уже нашли друг друга. Зачем нам это организовывать? Для кого?» [Racioppi, See 1997: 144].

Главное в моей истории – это то, что форумы в Дубне привлекли внимание международной общественности к зарождающемуся движению советских женщин. В первый раз западноевропейские и американские ученые-феминистки и активистки участвовали в форуме и завязали диалог с российскими женщинами. Эти связи привели к плодотворному обмену опытом и сотрудничеству между учеными и обычными людьми. Активистки стали задумываться о том, что они примыкают к международному движению. Как сказала Посадская, Дубна «была попыткой увидеть себя и наши проблемы как часть спектра проблем глобального женского общественного движения с правом иметь наш собственный голос в устройстве мирового порядка» [Posadskaia 1994: 5]. Эти связи тоже привели к институционализации движения. В это время поступили первые предложения финансовой помощи женским группам в России. По большей части они исходили от отдельных частных лиц и маленьких феминистских организаций-спонсоров.

Когда я занималась полевой работой в 1997 и 1998 годах, я говорила с женщинами, принимавшими активное участие в женском движении того периода. Ключевым словом в их воспоминаниях было «самостоятельность». Они произносили его, чтобы передать свое волнение по поводу того, что они в первый раз что-то организовывали вместе с другими женщинами, и чтобы выразить гордость принадлежности к зарождающемуся движению. Оно также звучало, когда они хотели передать ощущение личной силы, которое появилось в результате их деятельности. Одна женщина сказала: «Мы были способны так много сделать и без всякого финансирования или грантов!» Некоторые с иронией говорили о своей первоначальной «наивности» и «хаотичности» в общении между группами. А другие оглядывались на истекшее время с ностальгией и нежностью. Одновременно со всем этим зрело и недовольство. К 1992-му, году проведения второго форума в Дубне, некоторые активистки стали задумываться о последствиях связей с Западом, которые становились все более прочными. В 1992 году Фонд Форда выдал организаторам Независимого форума большой грант на открытие офиса, силами которого предполагалось координировать коммуникации между женскими организациями. Форум из свободной коалиции превратился в организационную единицу.

Шаг третий: мода на «гендер» после холодной войны

В начале 1990-х годов размер помощи российским женским группам был довольно скромным. В середине 1990-х небольшие вливания превратились в мощный денежный поток. Все крупные спонсорские организации в России, продвигавшие развитие гражданского общества, начали направлять женским группам часть своих средств. Отчасти это было связано с местными условиями: организации были в курсе гендерных перемен, о которых я писала, и обеспокоены маргинализацией и обнищанием женщин. Но, как и в случае с поддержкой гражданского общества, это изменение в направлении потока инвестиций было связано с переменами в программах глобальных агентств по развитию.

Как я объясняла во введении, в 1990-е годы «гендер» стал новым ведущим концептом индустрии развития общества. Лоббирование феминизма в ООН, начавшееся в 1970-х годах[91], крепло и набирало обороты в эпоху после холодной войны; кульминацией этого процесса стала Четвертая Всемирная конференция по положению женщин, состоявшаяся в Пекине в 1995 году. ООН дала рекомендации, которые оказали сильное влияние, хотя и не имели статус обязательных. Интересно отметить, что озабоченность «гендером» стала «модной» в повестке дня основных стейкхолдеров. «Мода» означала внимание к женщинам во всех аспектах деятельности [Buvinic 1996]. В соответствии с новыми условиями, права женщин, или, по новой терминологии, «гендерное равенство», стали важны для развития рынков и демократических преобразований. «Гендер» стал мерилом, с помощью которого поверялся уровень развития или демократический статус государств, точно так же, как это было с социальным капиталом и гражданским обществом. Как говорится в одной из статей Всемирного банка, достижение

гендерного равенства – это ключевой вопрос и самостоятельная цель развития. Нацеленность на гендерное равенство помогает странам расти, снижать уровень бедности и эффективно управлять. Таким образом, содействие гендерному равенству является важной частью стратегии развития, которая направлена на то, чтобы дать всем людям – как женщинам, так и мужчинам – возможность избавиться от бедности и улучшить свой уровень жизни [World Bank 2001: 1].

Фонды и спонсорские организации с готовностью восприняли этот новый наказ, и вскоре он стал проявляться в их политике. К 1997 году, несмотря на то что концепция защиты «прав женщин» и борьба за гендерное равенство не были в ходу в России, они являлись общим местом для сотрудников международных агентств. Покажу это на следующем примере.

Однажды в конце весны 1998 года я приехала в Москву из Твери. Мои российские друзья пригласили меня посетить выставку фотографий рядом с их домом. Выставка была совместным шотландско-русским проектом. Когда я пришла туда, я узнала, что выставку открывал представитель московского офиса Британского совета, откуда Валентина накануне получила звонок с предложением подать на грант. Я подумала, что было бы здорово заняться нетворкингом. Мы как раз пытались открыть кризисный центр и искали финансирования у спонсорских организаций. Мои друзья (знакомые одного из американских фотографов) предложили мне выпить дешевого шампанского. Им не верилось, что я решусь на поступок, и не терпелось увидеть меня в деле. После пары бокалов я набралась решимости. Я подошла к фотографу и стала рассказывать о моей работе с группой женщин и о работе, которую они выполняют. Фотографа, красиво одетого мужчину лет пятидесяти с раскатистым акцентом высшего света, сложно было заподозрить в симпатии к феминизму. К моему удивлению, он просто жаждал поговорить со мной на эту тему. Кивая мне головой, он искренне произнес: «Мы должны взять женщин на борт! Без них у нашего корабля вообще нет никакой надежды!»

Британский совет был не одинок; его политика отражала общую тенденцию действий организаций, предоставляющих помощь на двухсторонней основе. В 1990-е годы правительства США, Канады и Германии, а также ЕС направляли значительные средства российским женским группам. Агентство США по международному развитию в рамках программы «Женщины и развитие» щедро спонсировала женские группы[92]. Были активны и частные организации, такие как Фонд Форда, Фонд Макартуров и Институт «Открытое общество» Джорджа Сороса[93]. Первым начал оказывать содействие Фонд Форда; в период с 1994 по 1999 год он выдал гранты в количестве 2 миллионов долларов на укрепление и институционализацию российского женского движения [Henderson 2003: 121][94]. Спонсорская помощь значительно изменила историю женского активизма. Как и заявляют спонсорские организации, во многих отношениях это «истории успеха». Число женских организаций стало расти. Они начали сотрудничать в рамках «сетей» невиданными темпами. На примере Марии видно, что поддержка фондов также позволила российским активисткам выйти на глобальный уровень. Агентства спонсировали участие россиянок в таких мероприятиях, как Четвертая Всемирная конференция ООН по положению женщин в Пекине (1995 год). Принято считать, что эта конференция стала поворотным моментом в истории российских женских организаций. Фонд Форда и другие спонсоры дали гранты на поездку, на то, чтобы активистки смогли посетить Пекинский форум НПО, профинансировали серию подготовительных мастер-классов и семинаров, а также исследования и написание отчетов. В месяцы, предшествовавшие конференции, российские активистки были поглощены этой деятельностью.

В конце 1990-х годов в международные кампании хорошо вписался узкий круг активисток. Основное направление их деятельности было ориентировано на международные феминистские сети и необходимость соблюдать международные нормы, например, Конвенцию о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (CEDAW) в российских условиях [Sperling 2000: 220–256]. Этим активисткам удалось донести идеи гендера, равноправия, устойчивого развития до политиков. В словарь российских активисток вошла новая терминология.

Несмотря на то что поддержка фондов сплотила движение, она же усилила раскол между его составными частями. В конце 1990-х в России насчитывалось 100–200 женских НПО [Richter 1999 : 6]. Группы занимались самыми разными вопросами: от борьбы за женские права до женских профессиональных сообществ. И все же большинство групп не были связаны друг с другом или со спонсорскими организациями. Контакты с фондами были монополией небольшой элитарной группы. Поэтому движение одновременно и росло, и сужалось, а напряженность и противоречия третьего сектора сохранялись в более крупном масштабе. С подачи фондов независимое женское движение топталось вокруг ряда московских центров финансирования – Московского центра гендерных исследований, Информационного центра Независимого женского форума, где работала Мария, и Женского консорциума США – ННГ. Последние работали как координационные и информационные центры; их цель заключалась в содействии общению и обмену информацией, а также в поощрении нетворкинга в Российской Федерации. Для этого они поддерживали региональные организации, распространяя литературу и денежные средства по грантам и составляя списки рассылок по электронной почте. Они полностью зависели от финансирования, выделяемого фондами, хотя и получали минимальную поддержку от российских государственных структур. Накладные расходы, которые они несли, были высокими из-за ужасно дорогой аренды в Москве и содержания постоянного штата сотрудников.

Будучи изначально элитарным явлением, сосредоточенным в основном в университетах, в 1990-х годах «движение» еще дальше отошло от реалий жизни большинства российских женщин. Джеймс Рихтер пишет, что работа фондов привела к тому, что женское движение стало иерархичным и бюрократизированным, в нем процветали круговая порука, недоверие и скрытность. Оно становилось все дальше и дальше от обычных россиян. «Во всяком случае, помощь Запада увеличила дистанцию между российским третьим сектором и остальным обществом, создав кадры профессиональных активистов, работающих в своих собственных сетях, говорящих на своем языке и преследующих свои собственные цели» [Richter 1999: 35]. Это вызывало сильное беспокойство в рядах активисток российского женского движения, и об этом пишут некоторые исследователи [Hemment 2000; Henderson 2003; Kay 2000; Richter 1999; Sperling 2000]. Активистки с многолетним стажем Регентова и Абубикирова дают язвительную оценку этих изменений, которые они наблюдали изнутри (1995 год):

Что касается третьего сектора, включая женские организации, то здесь система фондов практически заменила прежнюю государственную систему министерств и ведомств. В функции фондов входит распределение средств. Они действуют через созданный ими же бюрократический аппарат. Именно в этом смысле можно говорить о формировании сегодня новой номенклатуры – внутри женского движения [Регентова, Абубикирова 1995: 13–14].

Со стороны выглядело так, будто активистки женского движения больше озабочены своей карьерой, чем преобразованиями. В то же время представители старой советской элиты хорошо адаптировались к этой новой среде.

«Мода на гендер», похожая во многом на мечту феминисток, имела такие же двойственные последствия, как и проект построения гражданского общества, о котором написано в предыдущей главе. В случае Марии «гендер» стал бюрократической категорией, формой экспертных знаний. Мода на гендерную проблематику знаменует собой продолжение того, что Адель Мюллер назвала «бюрократизацией феминистских знаний» в индустрии развития. Якобы предназначенный для расширения прав и возможностей российских женщин («простых женщин»), «гендер» принес пользу избранным и породил новые иерархии. Актуализация гендерной проблематики и новый акцент на «женских проблемах» действуют как форма власти, которая относится к женщинам и определенным вопросам избирательно, считая некоторые из них заслуживающими поддержки, и исключает другие [Mindry 2001]. Будучи профессиональной феминисткой, Мария получила функцию цензора. Она решала, какие навязанные извне кампании проводить и поощрять, а какие, «слишком местные», исключать [Mandel 2002]. Мода на гендерную проблематику должна была привлечь внимание спонсоров к «женским проблемам». Вместо этого все происходило наоборот. Мария и ее коллеги уже не обсуждали пути реформ, а сосредоточились на внутренних задачах. Они могли только гадать о логике грантов и финансирования, исключающей местные потребности. Гендерная проблематика должна была «расширить права и возможности» женщин, однако даже те, кто получал зарплату и пользовался существенными благами, в этих условиях чувствовал себя ограниченным, лишенным прав и возможностей. Между тем большинство женских групп и женщин, от имени которых Мария с коллегами организовывали помощь, находились в еще худшем положении. Мария болезненно переживала новое и неэффективное разделение труда: на женские группы, подталкиваемые к оказанию бесплатных услуг, возлагалась слишком большая ответственность. Она говорила о том, что женщины «измучены» своими обязанностями в новой сфере. «У меня сердце болит, когда я думаю о том, как надрываются прекрасные женщины, которые работают в третьем секторе. Эта работа так много от тебя требует, и все так неопределенно, что у всех нас рано или поздно наступает выгорание». Мария сама хотела бросить свою работу, говоря, что она несовместима с ее жизнью и требует слишком многого. Коллеги уговаривали ее не сдаваться, говорили об ответственности. «Да я не отказываюсь от ответственности, мы должны быть ответственными, но почему только мы? А как же наши семьи?»

«Женский свет» и взгляды Валентины

Занимая в 1997 году в Твери позицию наблюдателя, я слышала критику женского движения. Раньше я слышала такую же критику в адрес третьего сектора. Некоторые участницы «Женского света» были знакомы с московскими активистками. В целом отношения между ними были хорошими, но тверские активистки видели изменения, и им они не нравились, они чувствовали, что их обошли. Одна моя подруга по «Женскому свету» в насмешку называла деятельность московских феминисток тусовкой или междусобойчиком, намекая на то, что та закрыта для посторонних. Я понимала, почему они разочарованы. Для меня как для иностранки попасть на семинары и конференции было легко. Но для моих российских коллег это было непросто. Информационная рассылка не помогала (в тот момент только у Валентины была электронная почта, а у многих женщин даже не было домашнего телефона), а финансовое положение большинства не позволяло им часто ездить на автобусе в Москву, тратя три часа на дорогу. Те, кто ездил, возвращались разочарованными: женщины, которых они знали многие годы и которые одновременно с ними начинали свой путь в женском движении, превратились в профессионалов. Они овладели искусством связей с общественностью и саморекламы, они были вооружены глянцевыми визитками и без стыда и совести монополизировали внимание представителей фонда. Отношения между столицей и провинцией всегда были натянутыми. Провинциалки ворчали, что их московские коллеги никогда не появляются на работе раньше одиннадцати, получают высокие зарплаты и могут позволить себе отдых в экзотических странах[95]. А москвички, наоборот, жаловались, как тяжело заставить провинцию сделать хоть что-нибудь, как провинциалки никогда не подают отчетов вовремя и не отвечают на электронные письма.

Отношение Валентины к этим процессам было двойственным. Ее связи в кругах российского женского движения были обширными, она бывала на форумах в Дубне и на первых порах с большим увлечением сотрудничала с иностранными организациями. Она занималась чем-то вроде нетворкинга, посещая семинары по женскому лидерству, которые в начале 1990-х годов вели иностранные феминистки. Валентина работала с московскими активистками в нескольких совместных проектах с иностранными фондами (в частности, она была одной из руководительниц Первой российской летней школы по гендерным исследованиям, проведенной в Твери в 1996 году при содействии Фонда Форда)[96]. При этом Валентина сознательно не состояла в официальных организациях, бывших неотъемлемой частью этого движения. Валентина была частью сети, поскольку через нее проходил поток информации, но не стремилась закрепить свою принадлежность к ней, подавая заявки на гранты или получая зарплату как профессионал НПО.

Валентина запомнила момент, когда пришел первый крупный грант от Фонда Форда. Вместе с представителями других женских групп ее пригласили на организационное совещание в Москву. Там обсуждали грант и рассказывали, что с ним делать. Она сказала мне, что вначале она была готова сотрудничать. Ей было интересно находить общий язык с фондами, а также узнавать подходы и науку управления, которые они принесли с собой. Валентина радовалась, что получит финансирование, которое позволит поддерживать женщин и девушек ее организации. Но чем больше она видела, тем менее комфортно себя чувствовала. Она видела, как изменились бывшие коллеги, как они начинают взаимодействовать в качестве спонсоров и получателей грантов, и поняла, что ей не хочется вступать в подобные отношения. «Я поняла, что целью совещания было распределение финансирования, – сказала она, – и решила поехать домой». Она запомнила, что «одна из девушек, которая потом стала знаменитой» (по словам Валентины), задержала ее в коридоре и спросила, почему она уходит. «Я ей сказала, что у меня нет проекта для подачи заявки и я понимаю, что это все не мое. Я знаю, что работа, которую мы делаем, не требует ни денег, ни поездок в Москву. У меня нет проекта, у меня нет команды, я не готова, я не хочу этого делать!» В какой-то степени Валентина отказалась из-за того, что она жила далеко от Москвы. В университете она чувствовала себя дома и в безопасности. Хотя там не платили больших денег, под крылом университета Валентина смогла основать и развить новые инициативы (например, Вечернюю школу по гендерным исследованиям). Ей удавалось сохранять провинциальный ритм и держаться в профессии, оставив за собой преимущество критического взгляда на процессы в третьем секторе, влияющие на женское движение и превращающие провинциальное положение и обнищание в возможность для наживы.

Но помимо этого за нежеланием Валентины участвовать стояло сильное сопротивление процессам формализации. Это меня и привлекало. Как я писала в предыдущей главе, для Валентины участие и принадлежность к официальному сектору НПО представлялось ограничением, потерей свободы. По логике Валентины, если она войдет в этот мир, то откажется от свободы, сдастся в плен. Она всегда говорила о своей общественной работе как о способе сопротивляться официозу. Принадлежность к структуре означала, что тебя присвоили или скомпрометировали. Валентину беспокоили стремление к единству и логика экспансии, характерные для «сетевой» формы активизма. Валентина считала, что единение имеет смысл только в отношении отдельных вопросов. Она красноречиво рассказывала, как тенденция к централизации отрицательно сказывается на местных организациях. Когда она говорила со мной и другими об истории группы, она упомянула этап, когда «Женский свет» был «туристическим агентством». Это был период подготовки к конференции в Пекине. В это время спонсорские организации и московские НПО торопили местные группы с регистрацией и официальным оформлением, чтобы Россия была лучше представлена на предстоящем мероприятии. Предлагались гранты на поездку, чтобы помочь российским женщинам попасть в Пекин. Когда местные женщины увидели, что за женский активизм платят деньги, отношение местного населения к «Женскому свету» изменилось. Некоторые вступили в группу, потому что феминизм для них стал билетом в лучшее будущее. В дальнейшем интерес к движению и желание участвовать пропали. Валентине было стыдно, когда одна молодая женщина поехала в Германию в город-побратим Твери по приглашению активисток немецкого кризисного центра, но по возвращении домой никому ничего не рассказала и перестала участвовать в создании центра в своем городе. Валентина воспринимала это не только как пустую трату денег, но как профанацию задач феминизма.

Однажды вечером в начале декабря 1997 года я присутствовала на собрании «Женского света». Отмечался Международный день прав человека, поэтому Валентина, придававшая большое значение празднованию международных событий такого рода, начала дискуссию на тему прав человека и того, что входит в это понятие. Мы сидели в библиотеке и пили чай. Женщины вносили предложения о том, как можно улучшить ситуацию с правами человека на местном уровне. Они предложили принять закон для защиты малого бизнеса (которым часто руководили женщины). Говорили, что государство должно нести ответственность и платить заработную плату, что следует отменить налоги на благотворительность. В конце собрания Валентина предложила провести акцию – отправить новогодние поздравительные открытки новым депутатам со списком требований. Все женщины согласились: «Надо шуметь!» – сказала Юлия. Одна женщина, которую я на собраниях раньше не видела, писательница, настаивала на создании коалиции. Она считала, что «нас никто и слушать не будет, если мы напишем каждая от себя или от лица отдельных организаций». Валентина не согласилась: «Мы можем объединиться в конкретных проектах, но это будут только временные альянсы». У российской партии «За женщин России» в Твери должен был быть филиал. Валентина спросила собравшихся: «Кто-нибудь знаком с их представителем в Твери?» Знакомые были только у Тамары. Это была не организация, а страшный сон, копия структур советского образца.

В 1997 году позиция Валентины была исключительно двойственной. Она участвовала в первых обменах с иностранными коллегами, но ее беспокоило то, что происходило во имя гражданского общества и прав женщин. Я пришла к выводу, что у Валентины непростые отношения со всеми. В соответствии с тенденциями, которые я обрисовала, с ней заигрывали как фонды, так и местные элиты. Пока я была в городе, я видела, что ее часто зовут участвовать в различных грантовых программах: к ней обращался московский офис Института «Открытое общество», Фонд Форда пригласил ее стать одной из директоров летней школы по правам человека в Твери. С другой стороны, секретариат губернатора предложил ей основать новую комиссию по делам женщин и возглавить совет новой региональной комиссии по правам человека. Ранней весной 1998 года Валентину пригласили в организационный комитет Женской ассамблеи, новой зонтичной организации, основательницей которой была Любовь Шведова, представитель президента по области. В результате Валентина познакомилась с несколькими влиятельными женщинами Твери, многие из которых раньше были частью советской элиты, а теперь занимали административные должности или же занимались собственным бизнесом. Положение Валентины было почетным, но ненадежным. И в то же время, как я уже говорила, в группе все сильнее звучали предложения сделать что-то более конкретное. Валентина хотела открыть центр, но не для того, чтобы он стал абстрактной «сетью», без привязки к истокам и местным задачам. И ей было совершенно ясно, что она не хочет становиться профессионалом НПО.

В моих полевых заметках того периода отмечено немало разговоров о женском центре. Во время встреч «Женского света» и в наших беседах один на один мы обсуждали возможность получения грантов, и Валентина делилась информацией из интернета с теми, кому было интересно. Некоторые женщины считали, что Валентина растрачивает свой культурный капитал вместо того, чтобы приумножить его. По моим заметкам видно, что я сама была в замешательстве, когда пыталась найти собственное решение этих задач. Как здорово, если бы в городе был женский центр! Это же «крыша», пространство для осуществления разноплановых проектов от участниц «Женского света», деньги на поддержку их деятельности. Но кто будет управлять им и во что он превратится? В городе было множество примеров, от которых опускались руки. Женщины в администрации и новые профессионалы третьего сектора (которые были не столь заметны) вызвали к жизни бюрократические организации с вертикальной иерархической структурой. Несмотря на все разговоры о включении и поддержке «женских движений», собрания Женской ассамблеи проводились в узком кругу обеспеченных женщин, попавших туда по знакомству. Эта «зонтичная организация» оказалась лишь стартовой площадкой для политической карьеры ее основательницы. Женская ассамблея не работала в интересах местных женщин, которые внутри и вне официальной организационной деятельности занимались той самой «общественной работой», на которой так настаивала Валентина. И в первом, и во втором случаях дух организованности, стремление к открытости, отсутствие иерархии, дебаты и самореализация, – все это исчезло. И все же – полный отказ от сотрудничества тоже не был хорошим вариантом.

На нашей совместной презентации в Корнеле Валентина призналась, что это был переломный момент:

В 1997 году [когда приехала Джули] ситуация была другой. Прошло три года после последней всемирной женской конференции. Может быть, вы знаете, что нашему российскому правительству пришлось принять несколько документов той конференции, и государство очень активно организовывало всякие комитеты, женские комитеты, а наш президент издал много указов, они спускались сверху, как обычно. И я стала думать, что мало просто сопротивляться этой патриархальной модернизации, этой модернизации патриархата. Очень важно участвовать в изменениях. Но как?

Дальше Валентина сказала, что внутри группы существовала потребность в чем-то большем, в «социально важном проекте», возможно, в женском центре. К тому времени многие женщины прошли через образовательный проект Валентины. «Благодаря этой программе обучения женщины были готовы заняться чем-то другим, возможно, более конкретным, – сказала она. – Мы готовили людей в школах женского лидерства, на компьютерных курсах и так далее. Но что дальше?»

Глава 4

Глобальное гражданское общество и его цена на местном уровне: организация кризисного центра в Твери

– Надо запастись терпеньем, – ответил Лис. – Сперва сядь вон там, поодаль, на траву – вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе…

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

В начале апреля, вопреки совету Лиса, нетерпения у меня было через край. Я уже девять месяцев вела полевую работу в Твери, и меня огорчало, что я не сделала ничего партиципаторного. Мне было стыдно, что опыт подачи заявки на грант в Женский Фонд Организации Объединенных Наций (UNIFEM) был неудачным. Я чувствовала, что мое намерение сотрудничать не осуществилось. С другой стороны, все прочие аспекты моей полевой работы продвигались успешно. Собрать информацию о международной поддержке женского активизма оказалось просто. Даже слишком. За прошедшие месяцы я побывала на многих семинарах, совещаниях и конференциях в Москве и других городах. Я все глубже понимала, как все устроено. Я имею в виду приоритеты спонсоров и требования фондов. У меня был широкий круг знакомств в кругах НПО. Я съездила в другие города и познакомилась с другими группами в провинции. Я видела, что они начинали процветать, когда, часто неожиданно, получали поддержку спонсоров. Особенно меня вдохновляло увиденное в новых женских кризисных центрах, то, что именно они получали благодаря спонсорской помощи.

И несмотря на все мои усилия, это происходило как-то отдельно от моей работы с «Женским светом». Принцип партиципаторного наблюдения позволил мне собрать богатый материал. Я была уверена, что для моих друзей это ценно. Но при этом я странно себя чувствовала. Мне было очень сложно делиться с ними моими наблюдениями. Они не могли увидеть все своими глазами, потому что у них не хватало денег или времени, чтобы поехать и посмотреть на работу других, причем часто о мероприятиях в другом городе они узнавали буквально накануне. У меня была возможность все бросить и поехать, а у них были обязанности, которые держали их в Твери. В промежутках между собраниями «Женского света» активистки делали все возможное, чтобы свести концы с концами. Им приходилось вступать в сложные неформальные экономические отношения, например, обменивать детское пальто на консультацию у врача или платить овощами за медицинские услуги.

Меня снедали внутренние противоречия – внутренние противоречия включённого наблюдения, и я все больше разочаровывалась в группе. С самого начала, когда я приехала в Тверь, меня сбила с толку неформальность «Женского света», отсутствие структуры и последовательности, а также беспорядочный характер совещаний. Во многих отношениях «Женский свет» не соответствовал моим ожиданиям о том, какой должна быть «группа». Отсутствовал порядок членства, не было места для регулярных встреч, телефонов или адреса для связи. Не было четкого разделения труда. Эти же качества меня очаровали и заинтриговали. Познакомившись с историей и деятельностью группы, я поняла, что она исключительно творчески реагирует на местные условия. Но теперь, когда другие члены группы тоже хотели изменений, я снова впала в отчаяние. Как нам определиться с новыми планами? Кто будет ими заниматься и возглавит эту работу? Хотя женщины в группе не стеснялись выражать недовольство, они, как правило, подчинялись Валентине и сами не предпринимали никаких действий.

Однажды утром, после плотной работы по записи полевых наблюдений, я вышла из квартиры подышать воздухом. Я прошла по главной пешеходной улице – мимо газетных киосков, мимо лотков с овощами и «цыган» (рома), скупающих золото рядом с ювелирным магазином на главной улице, и оказалась в Доме моды. Когда-то в советское время это был единый магазин, а теперь его разделили на два отдела, очень разных по духу. На первом этаже продавались яркие платки в русском стиле, колготки и трикотаж, а наверху были витрины с заграничной, в основном немецкой, одеждой. Как и многие местные женщины, я, бывало, заходила сюда поглазеть на наряды в витринах. В этом частном магазине, как и в других, я чувствовала себя словно в музее: смотреть на экспонаты можно, но взять себе нельзя. Такой вид шопинга превратился в приятный и забавный вид отдыха. Вдруг я увидела Валентину. К моему удивлению, она была занята тем же, чем и я.

Валентина рассказала мне, что она идет с занятий со студентами факультета социальной работы. Занятие прошло прекрасно, они проговорили три часа, и от студентов было просто не оторваться. Все вместе они решили превратить занятия во что-то похожее на партиципаторный семинар, и Валентина предложила им выработать собственный план на семестр. У ее студентов был на примете один проект: они хотели открыть что-то вроде молодежного центра в Твери, используя доступные городские ресурсы, о которых им рассказала Валентина. Для этого на следующее занятие они решили пригласить представителя администрации города, ответственного по делам молодежи. Радость Валентины, ее удачное занятие привели меня в восторг. Я пригласила ее погулять со мной. Мы пошли на берег реки. Помню, как меня опьяняла свежесть апрельского воздуха, спонтанность и необычность происходящего: это было что-то новое, отход от нашей традиции встречаться на факультете, в библиотеке или в квартире у Валентины.

По дороге мы разговаривали, и я поделилась с ней своим разочарованием. Я вспоминала наши первые разговоры в 1995 году и сказала, что далеко отошла от первоначальной цели. Я рассказала Валентине о том, что разочарована опытом с UNIFEM, и о моих сомнениях по поводу группы: мне казалось, что мы ходим по кругу. Как мы могли бы формализовать нашу деятельность? На что это будет похоже? Здесь было так много недоработок и так много возможностей. Похоже, настало время взяться за то, что Валентина назвала «стратегией вовлечения» (то есть работать с местной властью). И как это все-таки сделать? Я удивилась, как быстро Валентина согласилась со мной. Мы вспомнили наши мероприятия последних месяцев и пришли к пониманию того, насколько мы сосредоточены на событиях вне группы – на открытии Женской ассамблеи, на грантах и финансировании третьего сектора. В результате мы забыли о собственных целях. И когда Валентина говорила о своих переживаниях и проблемах, я поняла, что кризис группы был также и личным кризисом Валентины. Она не справлялась с нуждами и надеждами людей вокруг. Вопреки своим намерениям (неприязнь Валентины к иерархии и отказ от роли «лидера») она столкнулась с тем, что участницы «Женского света» часто уступали ей. Кроме того, другие местные женщины обращались к ней за помощью и руководством по самым разным поводам – от просьб помочь в серьезном личном кризисе до помощи в схемах зарабатывания денег. Услышав о ее деятельности, некоторые местные женщины решили, что у Валентины есть доступ к «западным» ресурсам и она может помочь им в бизнесе! Ее домашний телефон стал неофициальным телефоном доверия, звонок на входной двери не умолкал. Когда Валентина запустила «Женский свет», она, как и многие общественные активистки, была готова, по ее словам, «справиться со всем этим». В конце 1980-х – начале 1990-х годов, когда все менялось и никакой ясности не предвиделось, делать «программное заявление» не было смысла. Четкие границы внутри группы отсутствовали, и также не было рамок, определяющих роль Валентины в группе. Эта безграничность тогда имела смысл. Теперь же Валентина была на грани истощения. В то же время она весьма неоднозначно относилась к альтернативе (стать профессионалом НПО). Оказавшись между этими двумя моделями активизма, она не знала, что делать.

Илл. 5. Женщины, торгующие на развале. Тверь. Фотография любезно предоставлена Франком Хайном

К концу нашего разговора произошло нечто важное. Мы решили провести семинар для небольшой группы самых активных женщин и запустить процесс внутригруппового исследования. Мы все горели решимостью идти дальше, но не знали как. Прежде чем думать о будущем, отдельным участницам казалось важным выяснить свою линию поведения или порядок вложения своих усилий в «Женский свет». Разговор имел преобразующее значение, поскольку он санкционировал наше сотрудничество и позволил мне более непосредственно участвовать в проектах с членами группы. Это позволяло активисткам «Женского света» просить у меня помощи, использовать или «эксплуатировать» меня (как иронизировала Валентина) в роли иностранки и аутсайдера, посылая стучаться во все двери и заигрывать с властями предержащими. В результате разговора произошла еще одна трансформация: наша дружба вышла на новый этап. Переход к активизму был неотделим от процесса «приручения», неотделим от процесса создания связей. Несмотря на нашу дружбу, я всегда немного робела перед Валентиной. Из уважения я упорно обращалась к ней на «вы». Теперь меня захватили эмоции, в разговоре родилось чувство близости, и я застенчиво спросила Валентину, могу ли я по-панибратски обращаться к ней на «ты». «Боже мой, – сказала она, – я уж думала, ты никогда до этого не дойдешь!»

В мае 1998 года мы собрались вместе на наш первый совместный семинар. Хотя мы планировали провести его в выходные на даче у Валентины, случилось так, что из-за плохой погоды мы встретились у меня в квартире. Кроме того, женщины не могли себе позволить провести два полных дня не в городе. По разным причинам семинар все откладывался, и некоторые из приглашенных женщин так и не смогли прийти. Предполагалось участие четырех женщин, с которыми у меня были самые близкие отношения: Тамара, Юлия, Валентина и Октябрина. В нашем представлении, семинар должен был быть своеобразным ретритом. Хотелось отойти от рутины, от обычной жизни, чтобы у участниц была возможность критически взглянуть на свой активизм. Я провела семинар как «конференцию-исследование», адаптировав для этого общую методологию совместных исследований [Crombie 1987; Cabana et al. 1995]. Наша дискуссия велась вокруг трех общих вопросов, которые по задумке должны были помочь группе определиться с целями и задачами деятельности: откуда мы (история группы); куда мы хотим прийти (наш идеал); как туда попасть (план действий).

К этим заявленным целям добавлялись мотивы, которые невозможно было четко сформулировать: я хотела прояснить свои отношения с Тамарой после нашего неудачного сотрудничества, донести до группы информацию о сети кризисных центров и, возможно, найти кого-то, кто продолжил бы проект по созданию кризисного центра в городе. Я понимала, что Валентина частично руководствовалась желанием освободиться от ожиданий, которые она не могла оправдать. Она знала, что некоторые участницы «Женского света» переходят от образовательных проектов (к которым лежало ее сердце) к более социально ориентированным, связанным с женским здоровьем и обучением. Валентина не могла заниматься всем сразу и по-прежнему была убеждена, что, при всех официально оформленных проектах, «Женский свет» должен оставаться независимым.

Илл. 6. На семинаре 1998 года. Октябрина и Валентина обсуждают историю «Женского света»

В ходе семинара всплыли откровения и воспоминания об истории группы. Женщины обсуждали изменения, произошедшие в группе с самых первых дней ее существования. Поначалу группа состояла из нескольких студенток Валентины. Юлия ехидно обозвала этот этап периодом «бюро путешествий». Тогда местные женщины приходили в группу, ожидая совсем другого: не из-за интереса к женским проблемам или активизму, а потому, что увидели возможность поехать на Запад. На семинаре обсуждались и другие городские события: мода на неправительственное, разрастание локальных гендерных проектов, элита из бывших членов компартии, желавших разыграть «карту женского движения». К концу того дня мы добились определенных результатов. У нас появился общий, более полный взгляд на историю группы, мы достигли общего консенсуса: женщины согласились, что пришло время как-то формализовать деятельность «Женского света» и основать женский центр. Он должен был стать, по словам Октябрины, «конкретным, социально ориентированным проектом», поддержал бы существующие проекты и позволил участницам «Женского света» разработать новые. Валентина настаивала: «нужно сохранить прежнее название – “Женский свет”. Понимаешь, наша идея связана с двумя значениями слова “свет”: “планета/мир” и “свет/отсутствие тьмы”. “Женский свет” – прежде всего просветительский проект».

В следующие несколько месяцев мы собирались еще несколько раз. Наше сотрудничество было сложным и отражало разные цели и мотивацию участниц. Мы распутывали узлы проблем и меняли структуру нашей организации. Наша исходная цель – основать женский центр – переросла в три проекта, или «направления», как их называли женщины: издательство, которое возглавила Юлия, кризисный центр для женщин – жертв сексуального и домашнего насилия под нашим с Октябриной руководством и Центр женской истории и гендерных исследований с Валентиной во главе, построенный на просветительской работе «Женского света» и Вечерней гендерной школы. Эта деятельность включала в себя создание внешних альянсов, шаги в направлении формализации и поиск поддержки как международных фондов, так и местной администрации. Наше сотрудничество позволило нам сделать эти обдуманные шаги от имени «Женского света», используя его ресурсы, приглашая к участию действующих и бывших членов группы и ссылаясь на ее богатую историю. Эти «направления» в модели, которую придумала Юлия, были похожи на «лучи солнца». Из источника – «Женского света» – лучами расходились отдельные, но взаимосвязанные и поддерживающие друг друга проекты.

В следующем разделе я более подробно расскажу об одном из этих «лучей» – о проекте по созданию в Твери кризисного центра, в котором я принимала активное участие. В этом отчете сходятся две линии моей аналитической работы: критика международных гендерных проектов и история конкретного политического проекта, в котором я участвовала вместе с активистками «Женского света». Решение о создании в городе кризисного центра предполагало, что мы становимся частью третьего сектора и участвуем в международной феминистской кампании против гендерного насилия, тем самым подтверждая «успех» моды на гендер. История нашего проекта – это история двух конкурирующих представлений о «кризисе» и двух конкурирующих ловушек на нашем пути. Это история о том, как мы приняли стратегическое решение примкнуть к международной модели в ущерб местным проблемам, и о нашей дальнейшей борьбе за то, чтобы «гендер» стал важным. Я показываю, что это решение повлекло за собой как значительные издержки, так и выгоды. Создавая кризисный центр, участницы «Женского света» отошли от своей глубоко укоренившейся приверженности независимым, неформальным видам организации, они вошли в третий сектор и стали считать себя профессионалами НПО. Они перешли к новому ви́дению политики, от работы исключительно вне государства – к работе с ним, используя международные фонды в качестве опоры.

Все пути ведут к насилию

Насилие в отношении женщин было лейтмотивом моего исследования. Вопросы гендерного насилия были частью моего собственного пути как феминистки. Я работала в кризисных центрах для жертв сексуального и домашнего насилия в Англии и США, поэтому меня интересовали российские способы решения этих проблем. С самого начала я решила работать с «Женским светом», потому что в онлайн-объявлении, на которое я когда-то обратила внимание, в перечне своих мероприятий группа указывала кризисный центр. В свою очередь, мой опыт работы в кризисных центрах стал одной из причин, почему Валентина очень хотела принять меня в группу. И хотя в 1997 году, когда я приехала заниматься полевыми исследованиями, кризисного центра не было, в группе жила идея его создания. Она возникла в начале 90-х годов, когда Валентина в первый раз поехала в Германию. Она побывала в нескольких кризисных центрах, и они произвели на нее большое впечатление. В дальнейшем некоторые активистки, с которыми она там познакомилась, предложили сделать совместный проект по запуску кризисного центра в Твери. Проект, однако, провалился. К большому огорчению Валентины, участница «Женского света», которая сперва заинтересовалась этим проектом, отказалась, а немецкие активистки сдались, когда не прошла их заявка на грант. Теперь же мое присутствие, вопросы, которые я задавала, и мой явный интерес к проекту привели к тому, что некоторые женщины снова заинтересовались этим проектом и пересмотрели свои возможности. Предыстория была долгой, интерес к теме существовал давно, и в конце концов мы занялись проблемой насилия в отношении женщин. Это произошло из-за политической значимости этой проблемы, а вовсе не потому, что она была самой важной для местных женщин. В 1997 году потенциальные спонсоры – и международные фонды, и местные российские чиновники – были убеждены, что эта проблема важна и достойна поддержки.

Гендерное насилие давно вызывало озабоченность женских движений в отдельных странах. В США и Западной Европе движение женщин, подвергающихся насилию в семье, было заметным компонентом второй волны феминизма. Первые женские кризисные центры были открыты обычными женщинами, которые смогли избавиться от насилия. Движение женщин, подвергающихся насилию в семье, вступало в бой с буржуазно-патриархальными нравами, где женщинам отводилось место только в частной жизни. Создание приютов – тайных убежищ, где женщины, ставшие жертвами домашнего насилия, могли найти временное пристанище, – было центральным элементом этих ранних кампаний. Репрессивной, патриархальной системе отношений, препятствовавшей выражению женской солидарности, были противопоставлены психологические консультации и группы поддержки. В других странах женские группы организовались вокруг местных проблем. Так, в Индии велись кампании против убийств из-за приданого, в Латинской Америке – против санкционированного государством насилия, процветавшего при авторитарных режимах.

И все же до конца 1980-х годов гендерное насилие было исключительно феминистским делом. На международном уровне на него не смотрели со всей серьезностью. В конце 1980-х годов и в начале 1990-х ситуация поменялась. Тогда, благодаря усилиям активисток международного женского движения, проблема насилия в отношении женщин приковала к себе внимание всего мира. К 1997 году насилие в отношении женщин стало не только феминистской проблемой, касавшейся женских групп, но и проблемой международного развития. В 90-е годы на конференциях ООН, используя международные организации, которые я описала в предыдущих главах, феминистские активистки выдвинули эту проблему на международный уровень. «Насилие в отношении женщин» стало «фреймингом» (если использовать язык теории социальных движений), способным объединить женщин Севера и Юга в мировом масштабе. Это был эффективный комплексный подход, охватывающий широкий спектр практик. Он привел к установлению диалога между женщинами из разных стран[97]. Успех кампании на международном уровне был во многом связан с использованием инновационного подхода, связавшего права женщин с правами человека. Впервые объединились две влиятельные группы – правозащитников и феминисток. Четвертая Всемирная конференция ООН по положению женщин в Пекине в 1995 году стала поворотным моментом. Борьба с насилием в отношении женщин стала центральной политической повесткой дня как международного женского движения, так и программ международного развития[98]. Были мобилизованы различные структуры, политики и спонсоры. После Пекина для многих крупных американских и европейских фондов насилие в отношении женщин стало приоритетным направлением финансирования. Они давали средства неправительственным организациям, которые занимались этой проблемой. Фонд Форда возглавил финансирование кампаний против насилия в отношении женщин и тем самым сыграл важную роль в определении моделей финансирования. В 1988 году крупные американские фонды предоставили 11 грантов на общую сумму 241 000 долларов, а в 1993 году было выделено 68 грантов на общую сумму 3 247 800 долларов [Keck, Sikkink 1998: 182]. К концу 1990-х борьба против насилия в отношении женщин стала своего рода «общим местом», массовой кампанией, против которой мало кто мог возразить. В 2000 году я попала на тренинг по кризисным центрам. Ведущий, мужчина из Америки, объяснял российским участникам: «[В Соединенных Штатах] мы обнаружили, что насилие в семье – это тема, которая понятна людям. Люди охотно делают пожертвования. У нас сейчас такое время, когда поддерживать подобные организации политически корректно».

От кризисного общества к кризисному центру

В середине и в конце 1990-х годов международные кампании такого рода пустили корни в России. Когда в 1997–1998 годах я проводила исследование, кампания против насилия в отношении женщин была одной из самых заметных в России. Ее поддерживали многие международные фонды, финансировавшие неправительственную деятельность женщин. Большинство основных женских организаций так или иначе участвовали в этих кампаниях[99]. В течение 1997 года я участвовала в нескольких конференциях по кризисным центрам. Я была сильно удивлена, встретив там почти всех моих московских знакомых по женскому движению, а также представителей основных международных спонсорских организаций и агентств (Фонда Форда, Института «Открытое общество», Американской ассоциации юристов, посольства Великобритании, Amnisty International). Насилие против женщин было темой многих встреч на высшем уровне: в 90-е годы и Хиллари Клинтон, и Мадлен Олбрайт посетили бывший Советский Союз и обсуждали с активистками тему гендерного насилия. Когда я проводила исследование, в России было больше тридцати кризисных центров, они предлагали женщинам, пострадавшим от сексуального и домашнего насилия, бесплатную психологическую и юридическую помощь. Они составляли единую сеть и работали в рамках хорошо спланированной национальной кампании. Международная феминистская кампания была успешной в России не только благодаря вложенным в нее значительным средствам, но и потому, что она предоставила женским группам еще один ключевой ресурс – понятную модель для организации. Активистки взяли за основу модель кризисного центра, основанную на кризисных центрах помощи жертвам изнасилования в США и Западной Европе. Четкий, простой в исполнении план действий стал для НПО чем-то вроде набора «сделай сам». При поддержке фондов было профинансировано производство удобных материалов – брошюр, плакатов и руководств, многие из которых были переведены с английского или немецкого языков. Среди них было руководство, на которое в 1996 году наткнулась Тамара. Книга называлась «Как создать кризисный центр для женщин». Она была издана под редакцией российских ученых, активисток кризисного центра Татьяны Забелиной и Евгении Исраелян при участии Центра по проблемам женщин и семьи при Институте молодежи и Центра гендерных исследований, а также при содействии посольства Канады в Москве. Как пишет один из авторов, 500 экземпляров книги были отправлены в зарождающиеся кризисные центры и женские НПО [Zabelina 1996]. Информационный центр Независимого женского движения тоже принял участие в кампании. В 1997 году был опубликован аналитический документ, в котором обсуждался законопроект о борьбе с домашним насилием[100]. Предлагаемая модель включала навыки и методы, которые можно было передавать и которым можно было научить. Такой подход позволял распространять идеи эффективнее. Техники – навыки недирективного активного слушания, кризисного консультирования – были позаимствованы из опыта западноевропейских и американских кризисных центров. Объяснение гендерного насилия предлагалось в рамках феминистской парадигмы: изнасилование рассматривалось не как половой акт, а как выражение мужского доминирования и власти. Эта концепция шла вразрез как со старыми советскими идеологическими объяснениями межличностного насилия, так и с новыми «экспертными» объяснениями, возлагающими вину на женщин, которые были «сами виноваты».

В советские времена тема сексуального или домашнего насилия обсуждалась мало, это противоречило официальной линии партии. Советская идеология утверждала, что социализм уничтожил все формы эксплуатации человека и преступности. Как и другие виды преступлений, сопровождаемых насилием, изнасилование обычно рассматривалось как аномалия. Их совершали сексуальные маньяки или обычные преступники либо с психическими отклонениями, либо с пережитками буржуазной морали [Attwood 1997: 100]. Ссылаясь на Советский энциклопедический словарь 1989 года издания, российская феминистка, ученая и активистка кризисного центра Татьяна Забелина пишет, что в словарной статье о насилии вообще не упоминается о действиях против личности, а говорится лишь о насилии в классовых и межгосударственных отношениях [Zabelina 1996: 170]. Советское законодательство, однако, было относительно строгим к случаям изнасилования. Уголовный кодекс 1922 года впервые признал изнасилование преступлением, за которое предусматривалось максимальное наказание в виде пятнадцати лет лишения свободы или даже смертной казни [Attwood 1997: 101]. Однако всем было известно, что эти законы применялись очень редко. Между тем с домашним рукоприкладством во всех формах, как правило, справлялись коллективно – в профсоюзах, партийных комитетах на рабочих местах, женсоветах [Zabelina 1996]. Эта ситуация изменилась во время перестройки, когда сексуальное насилие стало горячей темой для дискуссий. Обсуждение этой ранее табуированной темы было узаконено горбачевской политикой гласности, которая повлекла за собой отмену советской цензуры в СМИ. Гласность обнажила несчетное число проблем общества, которые скрывались и отрицались в советское время: проституция, венерические заболевания, наркомания и бандитские группировки молодежи. В период гласности стали обсуждаться ранее табуированные темы, в частности секс и сексуальность. Впервые появились откровенные публикации и передачи о сексе [Gessen 1995]. Данные о росте числа изнасилований и сексуальных преступлений вызвали большую тревогу[101]. Новая тенденция была истолкована как признак общественных и сексуальных расстройств и приписана «извращениям» гендерных ролей в советский период. Советские ученые-правоведы и криминалисты считали, что изнасилование мотивировано естественной похотью или агрессивностью мужчин, а мужчин в значительной степени провоцируют сами женщины [Attwood 1997]. Для решения проблемы предлагалось вернуться к якобы «традиционным» гендерным нормам. В некоторых случаях ученые доходили до того, что обвиняли женщин-жертв в том, что они были либо провокаторами, либо мазохистками, склонными к той или иной форме сексуального унижения. По этой логике женщины и Советское государство были в равной степени виновными.

С распадом СССР, после введения и обсуждения международных норм и стандартов, межличностное насилие стали объяснять с помощью новых дискурсов и на новых основаниях. Решающая роль в формировании общественного мнения принадлежит маленьким группам феминистски настроенных активисток. Об этом я писала в главе 3. Некоторым активисткам в этот период крайне не нравились изменения дискурса, и они осуждали подобное ви́дение женщин, считая его женоненавистническим [Posadskaia 1994; Voronina 1993; Zabelina 1996]. Опираясь на западные феминистские труды, российские ученые-феминистки дали свое объяснение росту числа изнасилований и случаев домашнего насилия и ввели в оборот парадигму насилия в отношении женщин [Khodyreva 1996; Zabelina 1996]. Они рассматривали случаи изнасилования и домашнего насилия не как сексуальные акты, а как выражение мужского желания власти и стремления доминировать. Выходом виделось обучение, учитывающее гендерную проблематику, которые изменило бы то, что аналитики называли мифами и стереотипами о женской пассивности и мужской похотливости, являвшимися основой насилия. В начале 90-х годов активистки из Москвы и Санкт-Петербурга открыли первые в России женские кризисные центры. Это случилось, когда зарубежные феминистки показали своим российским коллегам, что это в принципе возможно. Первый Центр борьбы против домашнего насилия, «Ассоциация Нет НАсилию», или «АННА», был основан в Москве в 1993 году. В интервью Марина Писклакова, директор Центра, объясняла, что она узнала о проблеме домашнего насилия благодаря работе журналисткой в советском женском журнале «Работница». Но пока коллега из Московского центра гендерных исследований не познакомила ее с западной феминистской литературой по этому вопросу, она не считала домашнее насилие проблемой большой социальной значимости. Позже, посетив Швецию, она побывала в кризисном центре [Richter 2000: 18][102]. Переключившись на эту «новую» проблему и поняв ее важность для общества, Писклакова с коллегами начали проводить исследования и заниматься информационной поддержкой. В первый раз о проблеме гендерного насилия было открыто заявлено в публичном пространстве [Писклакова, Синельников 2000][103]. Четвертая Всемирная конференция ООН по положению женщин в Пекине 1995 года свидетельствовала об активизации работы в этом направлении[104]. Российские активистки посетили форум НПО и вернулись в Россию, вдохновленные пекинской платформой действий, где насилию в отношении женщин уделялось большое внимание. Конечно же, прежние взгляды еще доминировали, но и новые подходы становились все популярнее.

В 1995–1998 годах, когда я вела мое исследование, меня потрясло, насколько идея кризисного центра витала в воздухе. Подобно понятиям гражданского общества и третьего сектора, эта концепция была популярна среди провинциальных женских ассоциаций и групп. Я встречала много женщин (они не посещали тренинги и не были знакомы с международной моделью), имевших намерение создать такое учреждение. Они описывали свою работу (не связанную с сексуальным или домашним насилием) как «что-то вроде кризисного центра». В дальнейшем словосочетание «кризисный центр» вошло в лексикон представителей органов власти и работников социальных учреждений. Под давлением описанных мной тенденций мировой политики после холодной войны российское правительство теперь имело обязательства подумать о защите женщин. Местным чиновникам было поручено принять меры по решению женских проблем, включая недавно поставленную проблему домашнего насилия[105]. Официальная поддержка кризисного центра в Твери, хотя бы на словах, была. Валентина начала это понимать.

Это произвело на меня впечатление. То, что эти кампании были такими влиятельными, знаменовало успех международного феминизма и гендерной проблематики. Российские кризисные центры привлекли внимание общественности к проблеме, существование которой раньше отрицалось. Впервые женщинам, пострадавшим от сексуального и домашнего насилия, были предоставлены специализированные услуги. Но повторяю: хотя кризисные центры выполняли явно ценную работу, я видела, что российские кампании по борьбе с насилием в отношении женщин были спорной территорией и что работа сети кризисных центров находилась далеко в стороне от жизни большинства людей. На семинарах и конференциях, а также в отдельных кризисных центрах я использовала метод включённого наблюдения и натыкалась на серьезные и тревожные несоответствия. Во-первых, международная кампания и ее понимание на местах сильно отличались. Большинство россиян не признавали формулировки «насилие в отношении женщин» или «домашнее насилие». Активисты кризисного центра в одном из провинциальных городов сообщили мне, что выдают посетителям анкеты о сексуальном насилии, но те их не заполняют. Респонденты жаловались, что вопросы им не понятны. Хотя конфликтов в частной жизни в России предостаточно, и я ни на секунду не преуменьшаю их значения, ни мужчины, ни женщины не рассматривают их как гендерную проблему, проблему между мужчинами и женщинами. Предлагаемые решения (телефоны доверия, консультирование, приюты, судебные разбирательства) не убедительны. Исторически сложилось так, что советские люди боялись признавать наличие проблем в семье, поскольку это могло привести к нежелательной проверке со стороны государства.

Сексуальное насилие, по логике кампаний против насилия, представляется неизбежным результатом гендерного антагонизма, который является универсальным свойством патриархальных обществ. Кампании по борьбе с насилием в отношении женщин, объявленные новой универсальной, поистине общемировой проблемой, имеют западные либерально-демократические корни. Они исходят из того, что женщины экономически зависят от мужчин и застряли в сфере частной жизни. Движение женщин, подвергшихся насилию в семье, предполагало существование нуклеарной семьи и дома как автономной единицы. Это представление не было верным в отношении советских женщин, которых социалистическое государство заставляло работать и которым гарантировало формальное равенство. В концепции кризисных центров также по умолчанию предполагается, что существуют буржуазные имущественные отношения. Однако в Советском Союзе собственность была национализирована, а идеологии частной собственности, которая создавала бы у советских граждан иллюзию неприкосновенности быта, не существовало. Многие граждане России до сих пор живут в печально известных коммуналках с общей кухней и санузлом. Более того, немногие супружеские пары автономны и живут как нуклеарные семьи. Хронический дефицит жилья означает, что многие живут с другими членами семьи, с бабушками и дедушками, с родственниками мужа и жены, с братьями и сестрами. По всем этим причинам за бытовым конфликтом чаще всего стояла напряженность в семье из-за прав на жилплощадь, межличностных ссор или алкоголизма. Хотя с появлением свободного рынка модели меняются – при этом недавнее исследование сети кризисных центров указывает на высокую распространенность гендерного насилия среди новых русских, – нехватка жилья остается хронической проблемой. Это помогает понять, почему приюты для женщин в России не прижились. Я встречала многих активистов кризисных центров, которые стремились создать приюты. Они жаловались, что это невозможно из-за местных условий. Во-первых, местные власти с трудом выделяют помещения. Во-вторых, неясно, куда переселять женщин после того, как их приняли в приют. Если в Западной Европе и США приют является временным убежищем, прибежищем для женщин и их семей до момента, когда они встанут на ноги, то в России людям буквально некуда переехать.

В частных беседах многие российские активисты, участвовавшие в кампаниях, признавались, что не считают гендерное насилие самой острой проблемой, с которой сталкиваются российские женщины. В свете серьезных социально-экономических потрясений, таких как упадок системы бесплатного здравоохранения, развал государственных детских садов и резкое снижение уровня жизни, было странно, что проблеме уделяется приоритетное внимание и что в нее вкладывается так много ресурсов. Меня поразило, что многие из тех, кто занимался идеологической работой кампаний против насилия (организацией конференций, изданием материалов), даже были настроены против них. Одна из моих подруг, Ирина, которая работала в организации, поддерживающей кампании против насилия, вытаращила глаза, узнав, что мы с группой работаем над созданием кризисного центра. «Кризисные центры, кризисные центры! Только о них и думаете. Может, вы не знаете, что существуют и хорошие российские семьи? В Америке это действительно серьезная проблема, но в России все по-другому».

Я критично смотрела на ситуацию, и моего внутреннего антрополога тревожили такие результаты. С одной стороны, меня искренне беспокоила проблема сексуального и домашнего насилия, и я считала работу кризисных центров чрезвычайно важной, а с другой – меня пугал и культурный империализм кампаний, развернутых в России, их слепота к местному знанию и особенностям [Hemment 2004a]. Реакция Ирины свидетельствует о том, что женщины-активистки часто чувствовали, что их не слышат. Как и в случае с другими инициативами по демократизации, кампании против гендерного насилия проходили в атмосфере триумфа либерализма, когда постсоветская Россия представлялась чистым листом, а проекты рассматривались как процесс перевоспитания [Wedel 1998]. Иринины слова свидетельствуют о том, какую горечь испытывают постсоветские граждане, которых считают «менее развитыми». Там, где «гендер», – маркер развития, несоответствие международным стандартам является признаком гендерного примитивизма. Более того, я начала замечать, какие тревожные дискурсивные последствия имеет формирование информационного фона о насилии в отношении женщин. В результате вне фокуса внимания оказывались не только местные особенности происходящих событий, но и другие вопросы социальной справедливости. Материальные факторы угнетения женщин оставались в тени. Во время конференций и семинаров я заметила, что, когда российские активисты пытаются расширить понятие «насилия», включить в него другие вопросы, например, экономическое насилие или насилие со стороны организационных структур, представители спонсоров решительно отказываются эти темы обсуждать. Так, многие североамериканские и западноевропейские феминистки отвергли рассмотрение экономических факторов (например, кризис жизненного пространства, безработица) либо как пережитки коммунизма, либо как рационализацию насилия, совершаемого мужчинами. Эти идеи могли бы дополнить кампании, но этого не произошло. Сотрудники североамериканских и западноевропейских фондов явно выступали за права женщин; однако общие принципы и всепроникающая атмосфера триумфа либерализма (согласно которому дискредитировалось все советское) не позволяла им прислушаться к местным реалиям жизни женщин. В рамках кампаний невозможно было указать на экономические проблемы и структурное насилие. Таким образом, я видела, что кампании способствовали процессу неолиберальной реструктуризации, который я описала в предыдущих главах.

Информационный фон, используемый международными кампаниями, имеет идеологические последствия. Скрывается структурно-эндемический характер насилия в отношении женщин в либерально-демократических капиталистических режимах. Дело не в том, что либерально-демократическое «гражданское» общество не склонно к насилию, а в том, что система разрешает существование (и при случае способствует появлению) услуг, которые заняты устранением жестокости. Превращение «гендера» и насилия в маркер уровня развития скрывает тот факт, что и консультанты кризисных центров, и их клиентки очень хорошо знают, что все формы насилия, включая гендерное насилие, усиливаются в результате структурной перестройки того самого либерального проекта, который должен был вывести Россию на уровень цивилизованного мира.

По мере того как я изучала уместность навыков и технологий, предлагаемых в ходе кампаний, я все больше понимала, что последствия их вселяют тревогу. В контексте сильных экономических потрясений методы недирективного активного слушания в кризисных центрах служили для того, чтобы люди отучались использовать структурные факторы и начинали брать на себя ответственность. Это уменьшало вероятность возникновения политического протеста против экономической политики. Эти стратегии можно считать образцовыми «технологиями принятия гражданской позиции»; их функция та же – принудительная, дисциплинарная, – что и в модели третьего сектора, которую я рассматривала в главе 2 [Cruikshank 1999; Hyatt 2001a]. Техники недирективного активного слушания требуют, чтобы человек, позвонивший по телефону доверия, сам находил решение проблемы. Кризисные центры предоставляют информацию и консультации (по юридическим вопросам и социальным услугам), но стремятся «расширить возможности» клиентов, помогая им участвовать в защите своих прав и принимать собственные решения. В России та же самая формула приобретает новые оттенки, наиболее явным из которых является постсоветский проект перевоспитания. В то время как большинство центров предлагает бесплатные юридические консультации, их основной посыл часто состоит в том, чего не следует ожидать от государства. Директор одного центра сказала мне: «Первый вопрос, который они мне всегда задают, – что сделает для меня (для женщины, которая пережила рукоприкладство) государство, если я разведусь? Я объясняю, что у них мало реальных шансов получить помощь». В группах поддержки переживших насилие эта активистка работала над тем, чтобы информировать женщин об этих материальных и политических проблемах, чтобы они осознали, что государство не собирается им помогать и что единственный путь вперед – помочь себе самим. «Некоторые женщины говорят, что не думают, что им нужно работать или помогать самим себе, это мужская обязанность. Я работаю с ними над этими иллюзиями». Подобно кампании «гражданского общества», информационный проект «насилие в отношении женщин» преуспел в кругах, занимающихся вопросами развития, благодаря своему всеобъемлющему характеру. Проблема заключалась в том, что проект снова лишился своего исходного предназначения – в данном случае в кампаниях за социальную справедливость забыли о корнях проекта.

В процессе проведения этнографического исследования я поняла опасность этих сложных и противоречивых результатов кампании. После собраний и конференций меня одолевали мысли, и я ломала над ними голову. Но какой же прок от всей этой критики? Я понимала, почему активисты бросились участвовать в кампаниях. Каковы бы ни были их опасения, они не могли позволить себе роскошь отстраненности. Продолжая исследование и становясь более чуткой к тому, что происходило вокруг меня, я стала смотреть на мир иначе. Во-первых, упорство в рассуждениях о кризисных центрах было не просто результатом продавливания проектов фондами сверху вниз. Концепция кризисного центра получала поддержку на местах. Только причины этого отличались от тех, которые предполагались международными кампаниями. Здесь ключевым словом было не насилие, а кризис[106]. В 90-е годы все российское общество воспринималось как находящееся в кризисе – и на то были веские причины. Кроме ощущения социального и экономического упадка российский кризис также воспринимался как психическое состояние. В моих полевых заметках, сделанных во время конференций и семинаров по кризисным центрам, отмечено, что докладчики – нередко это были врачи или социальные работники – часто использовали термин «кризис» и говорили о «невротизации» общества[107].

Кроме того, я пришла к выводу, что эта альтернативная, более широкая концепция кризисного центра повлияла на их деятельность (как и на идею кризисного центра, которую поддержала моя подруга Тамара). Хотя международная помощь имела мощное влияние на новые виды деятельности в неправительственной сфере, определяющей была не она. Вольно или невольно активисты изменили формулу международной модели. Когда я разговаривала с ними и ездила в разные центры, я видела, что российские активистки смогли эффективно использовать международные ресурсы так, чтобы те подошли для задач местного уровня. В период с 1995 по 1997 год, перед исследовательским проектом в Твери, я побывала в кризисных центрах в Санкт-Петербурге и нескольких других городах. Благодаря этим визитам у меня сложилось свое мнение о кампании против насилия, впечатления отличались от увиденного в Москве. Несмотря на то что официально они принимали модель кризисного центра (часто они называли ее «международным стандартом»), многие из этих центров имели гораздо более широкие программы, отвечающие локальным потребностям. Как сказал мне за чашкой кофе директор одного кризисного центра в провинции: «Мы ходим на московские семинары, мастер-классы и конференции, но наши планы все еще составляются в зависимости от местных проблем». Поскольку эти центры впервые поднимали вопрос о насилии в отношении женщин, то звонивших по этому поводу было немного. Все консультанты, с которыми я разговаривала, подтвердили, что, когда они только открылись, на горячую линию звонили самые разные люди. Звонили не только женщины, но и мужчины, и, что поразительно, много пенсионеров – в общем, тех, кто чувствовал, что оказался на обочине, чье положение было уязвимо. Мне рассказывали, что люди звонили, чтобы поговорить о разных проблемах – о безработице, невыплате зарплаты, одиночестве, алкоголизме, о гибели сыновей в армии, а также о домашнем или сексуальном насилии. Как выразился один петербургский активист: «Мы переживаем сильную неразбериху, старая система сломана, но непонятно, что в результате получается. Люди потеряны, у них большой спрос на информацию. Они не знают, о чем спросить, с кем поговорить, как назвать свои проблемы». Центры отреагировали на это по-разному; в одних разговаривали со всеми, кто позвонил, в других – исключительно с женщинами, ставшими жертвами насилия. Один центр в Сергиевом Посаде на несколько лет отказался от работы только с женщинами, потому что местные жители не понимали такой специализации.

Консультанты во всех центрах, где я побывала, сообщили мне, что женщины, которые звонили, чтобы поговорить о гендерном насилии, часто связывали его с рядом других материальных проблем, таких как безработица, обнищание и нехватка жилплощади. В ответ на это консультанты стали смотреть на женщин в более широком социальном контексте, особенно в семье. Активистки провинциальных городов, центры которых зачастую оказывали услуги только для женщин, пришли к выводу, что в слишком узкой специализации смысла нет. Они были уверены в том, что невозможно отделить проблему домашнего или сексуального насилия от других проблем, с которыми сталкиваются женщины. В целом я узнала, что консультанты уделяют первоочередное внимание материальным проблемам клиентов. В одном центре в Санкт-Петербурге группы поддержки переживших насилие были сосредоточены на практических шагах, которые женщины могли бы предпринять. Иногда это приводило к тому, что члены женской группы начинали вместе заниматься бизнесом.

В апреле 1998 года я приехала в Псков. Я хотела посетить кризисный центр, с основательницей которого познакомилась на семинаре в Москве. Я узнала, что история этой группа совсем не похожа на историю «Женского света». Эти женщины были солидарны и имели общую цель благодаря семейным связям, а не феминизму или университетским знакомствам. Кризисный центр был проектом Независимого социального женского центра, женской группы, основанной и управляемой Викторией В. и двумя ее дочерями (одна по образованию была социальным работником). Центр опирался на связи и культурный капитал Виктории, бывшего члена Коммунистической партии, которая работала в административных структурах советской эпохи до своего избрания в городскую думу в 1994 году. Виктория стала участником российского женского движения в середине 90-х после поездки в США. Там, во время месячной обучающей программы по управлению НПО, финансируемой USAID, она познакомилась с некоторыми активистками российского женского движения, которые убедили ее принять в нем участие. Это был поворотный момент. Вдохновленная тем, что она узнала о гражданском обществе и потенциале неправительственных групп, Виктория оставила предвыборную борьбу и основала собственную женскую общественную организацию.

В 1998 году, когда я приехала, Центр отмечал свое трехлетие. Это был впечатляющий проект под управлением женщин. Семь человек в постоянном штате, 31 волонтер. Поддержка шла за счет города и международных грантов. В Центре было несколько проектов: группа женского здоровья, проект юридической помощи, пресс-служба, группа поддержки пожилых женщин и кризисный центр. Особенно динамичным мне показался кризисный центр, которым руководила дочь Виктории Юлия. Местные женщины находились в диалоге с активистками по всей России, кризисный центр обеспечивал финансирование всего проекта. Он не только предоставлял услуги женщинам в кризисной ситуации и увеличил осведомленность о проблеме домашнего и сексуального насилия в городе, но и давал местным женщинам работу, возможность стать волонтерами и получить ценный опыт работы, который готовил их для рынка труда. В Тверь я вернулась в восторге от этого провинциального центра, казавшегося идеальным образцом для подражания. Жизненная энергия и динамизм волонтеров и сотрудников, которых я встретила, впечатляли, вдохновляло их чувство солидарности и общей цели. Мне казалось, что, хотя они, безусловно, вели какую-то важную работу с проблемой домашнего и сексуального насилия, эта проблема была второстепенной по отношению к основной работе Центра. Она была больше связана с обобщенным пониманием «кризиса». Как и «Женский свет», псковский Центр выступал своего рода мастерской или центром поддержки для местных женщин, которые, как и мои подруги по «Женскому свету», оказались в новой демократической России обделенными и обесцененными. Как и «Женский свет», псковский Центр был важен как для женщин-сотрудников и волонтеров, так и для их клиентов-посетителей. Действительно, грань между клиентом и волонтером часто была размытой. Юлия рассказала мне, что некоторые бывшие клиенты вернулись, чтобы бесплатно консультировать на горячей линии или заниматься офисной работой. По ее мнению, они возвращались главным образом для общения (поддержания социальных связей, личных контактов), их воодушевляли и вдохновляли атмосфера и динамизм этого женского коллектива. Очевидно, что в рамках сети кризисных центров и кампаний по борьбе с насилием были возможности для инноваций на местах.

Разработка стратегии помощи в Твери

Когда мы с Валентиной поделились друг с другом информацией, полученной каждой из нас за последние месяцы, мы поняли, что кризисный центр – наиболее вероятный способ осуществить мечту об открытии женского центра в Твери. У меня возникло четкое ощущение, что происходит зарождение новой сети. Я поняла, что для сети настал момент экспансии и поиска новых сообщников для основания Российской ассоциации кризисных центров. Несколько международных агентств предлагали помощь в этом процессе в виде стартовых средств новым центрам. В московских кризисных центрах на деньги фондов проводились тренинги. Обучали не только кризисному консультированию и навыкам недирективного слушания (обязательные навыки для работы в кризисных центрах), но и созданию доверительных отношений, развитию НПО и связям с общественностью. Тем временем Валентина поняла, что в Твери ситуация созрела. Работая в комиссиях в администрации города и на Женской ассамблее, она узнала, что отчасти по обязанности, отчасти из личных соображений некоторые местные чиновники стремились поддержать кризисный центр. Из-за предстоящих выборов момент оказался особенно удачным. Мэр города готовился к переизбранию и стремился заручиться поддержкой женщин Твери. Хотя просьбы Валентины о поддержке женского центра остались без внимания, разговоры о кризисном центре привлекли внимание влиятельных лиц.

Октябрина

За недели и месяцы до нашего первого семинара Октябрина[108] стала моим основным собеседником. Я поделилась с ней моими открытиями. Я питала надежды, что ей будет интересно работать со мной в проекте кризисного центра. Как я писала, Октябрина была новенькой в группе, и у нее был большой потенциал. Она с энтузиазмом прошла через «коридор» «Женского света» и теперь искала собственную нишу для деятельности. Мы с Октябриной симпатизировали друг другу как женщины примерно одного возраста, и к тому же мы обе в Твери были приезжими. Когда Октябрина говорила о себе, она любила подчеркивать, что ее жизненный путь складывался просто и без претензий. Она была не из «университетских», как Валентина и многие другие члены группы. Мама Октябрины работала в библиотеке, а отец был инженером, потом получил на заводе травму и стал инвалидом. Из рассказов Октябрины о родителях становилось понятно, что у них не было большого культурного багажа, но они свято верили в государственный социализм и его обещания. Они хорошо воспитали свою дочь: Октябрина была правдивой и честной, хорошей комсомолкой с хорошо развитым чувством справедливости. Поэтому первое столкновение с несправедливостью и лицемерием советской системы оказалось для нее сильным ударом. Это произошло, когда Октябрина подавала документы на престижное педагогическое отделение местного университета. Она ждала в коридоре в очереди на собеседование и случайно услышала разговоры преподавателей и родителей абитуриентов, из которых отчетливо было понятно, что у них есть блат. Октябрине пришлось усиленно заниматься, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам, а для сыновей и дочерей партийных деятелей и чиновников двери были открыты. В результате Октябрина забрала из университета свое заявление, сказав родителям, что не может стать учителем, потому что не хочет рассказывать детям истории об СССР, которые, как она теперь знала, были неправдой (истории о том, что это лучшая и справедливейшая страна в мире). Октябрина решила пойти в медицину, потому что для нее это было чем-то настоящим и недвусмысленным: «Медицина реальна. Когда я вижу проблему, я хочу что-то сделать, чтобы эту проблему решить». Так идеалистически она выразила присущее российским врачам чувство социальной ответственности. Важно отметить, что положение медиков в СССР было не таким, как в США или Западной Европе. Врачам платили немного, в советские времена их зарплата была меньше, чем у многих работников физического труда. Это так и поныне. В результате лицо медицины стало женским, среди терапевтов женщин было большинство. Кроме того, хотя медики пользовались большим уважением в обществе – и имели возможность зарабатывать неофициально, потому что их услуги были востребованы, – врачи не обладали таким авторитетом, как на Западе. Партийно-государственное устройство не позволяло врачам, как и другим специалистам, иметь частную практику [Rivkin-Fish 2005: 23–28][109].

Октябрина всегда поражала меня своей жизненной энергией, оптимизмом и щедростью. Она приютила меня под своим крылом, потому что я только приехала в город, и пригласила приходить на разные мероприятия. Вместе с ней и с ее семьей я побывала на школьном вечере у ее дочери, в театре, на пикниках. Когда мы познакомились получше, она стала больше рассказывать мне о своей жизни. Она была настолько спокойна и обладала такой твердостью характера, что я была буквально застигнута врасплох, когда узнала, какие события привели ее в Тверь. Она и ее муж перебрались из Сибири, потому что жить там стало невозможно. В институте, где они с мужем работали, им полгода не платили зарплату, и они решили все продать и переехать в Тверь, где жили родители мужа. Продав хорошую двухкомнатную квартиру, в которую они когда-то въехали как молодожены, они положили полученные деньги в «ТверьУниверсалБанк», а затем вылетели в Москву. Когда через несколько недель они попытались получить свои средства в Твери, они выяснили, что банк обанкротился и все их сбережения исчезли. Через три года они оставили всякую надежду на компенсацию и жили в тесной и ветхой однокомнатной квартире, которую снимали на окраине города. Даже медицина подвела. В суровых постсоциалистических условиях Октябрина изо всех сил пыталась найти профессиональную нишу; это был немалый подвиг для человека без покровителей и связей. Она немного поработала в частной клинике, но роль обслуги богатых посетителей ее быстро разочаровала. Она даже успела испытать свои силы в «коммерции», как она это называла. Октябрина продавала диетические добавки, которые хлынули на российский рынок в начале 1990-х. Однако через несколько недель ей стало противно, и она уволилась. Не было смысла продавать товар, который Октябрина считала несправедливо дорогим и ненужным. Разочаровавшись в своих попытках заработать деньги, она решила уйти в профессию. Она сказала мне, что если она не может зарабатывать много денег, то нужно заняться чем-то, что ее интересует. Она прошла курсы по двум видам нетрадиционной медицины – акупунктуре и гирудотерапии, или лечению пиявками, и начала работать в местной больнице[110]. Эти направления становились все более популярными в России, однако заработки Октябрины были скудными.

Октябрина узнала о существовании «Женского света» из статьи в газете. Деятельность и философия группы привлекли ее. Октябрина быстро завязала дружбу с некоторыми другими членами группы. Она побывала на лекциях Валентины и на нескольких сессиях вечерней школы. Она узнала там об истории женского активизма, о международном женском движении и о том, что она называла «гендерным подходом», который она целиком и полностью одобряла. В понимании Октябрины это означало, что мужчины и женщины не должны быть ограничены полом и что гендер – это социальная конструкция. Было ясно, что участие в группе привело к изменениям в представлениях Октябрины о собственной жизни. Отношения со своим мужем Октябрина ретроспективно определяла как партнерские, как «партнерство равных». Поженившись, они переехали в Сибирь, и вскоре после этого у них родилась дочь. Родня была далеко, и они не могли рассчитывать на привычную в России поддержку бабушек и дедушек. В этих условиях они научились работать вместе. Октябрина с гордостью рассказала мне, что они вместе с мужем ходили по магазинам и занимались домашними делами, а муж помогал воспитывать дочь и любил готовить. Октябрина была полна решимости стать образцом для своей одиннадцатилетней дочери.

Когда я познакомилась с Октябриной, она искала нишу, место, куда бы могла вложить свои немалые силы и которое позволило бы ей быть независимой. «Тяжелой работы я не боюсь, – сказала она мне, – для меня главное быть преданной делу». Она мечтала о том, чтобы свести воедино то, что она называла своим хобби (вопросы женского здоровья, женское движение) и своей карьерой. Октябрину привлекала идея создания кризисного центра, потому что она больше всего соответствовала «конкретному социальному проекту», в котором она мечтала участвовать. Ее собственная экономическая уязвимость означала, что она понимала, как тяжело было женщинам в Твери, и хотела сделать что-то практическое, чтобы удовлетворить их нужды. Кроме того, ее врачебная практика была тесно связана с вопросами благополучия и здоровья женщин, и с проблемой домашнего насилия она была знакома не понаслышке. Она замечала синяки под одеждой многих своих пациенток. «Было очевидно, что некоторых мужья били, но поговорить с ними об этом было невозможно», – сказала она.

На собраниях и семинарах мы обсуждали все эти возможности. В результате мы стали смотреть на кризисный центр как на идеальный зонтичный проект. Центр был способом усилить и организационно оформить некоторые из наиболее социально ориентированных программ «Женского света». Кризисный центр мог бы стать потенциальным фундаментом, на котором стали бы выстраиваться уже существующие проекты и разрабатываться новые. В наших беседах мы тщательно проработали ви́дение и план будущего кризисного центра и поняли, на что он должен быть похож. В конце концов мы определились – и моя роль была здесь решающей, – что для того, чтобы быть жизнеспособными, мы должны принять «международную модель» насилия в отношении женщин и сосредоточиться на сексуальном и домашнем насилии. Это означало, что нужно было временно отказаться от более широкой концепции всеобщего экономического насилия, которую поддерживали некоторые женщины (включая Тамару). На практике женщины надеялись, что смогут решить эти более широкие проблемы, и рассматривали кризисный центр как своего рода диагностический инструмент. Как выразилась Октябрина: «Мы еще не знаем, является ли насилие в семье самой важной проблемой, с которой сталкиваются женщины». Прочитав книгу «Как создать кризисный центр для женщин», Октябрина сказала, что с большим уважением относится к модели кризисного центра, но и вопросов к ней у нее много: «Сейчас семьдесят процентов всех проблем в Твери имеют материальную подоплеку. Я не уверена, что кризисные центры могут решить их». Кризисный центр был задуман как пилотный проект, благодаря которому мы могли бы больше узнать о реальных и насущных потребностях женщин, и как новая площадка, на которой можно было бы продолжить воспитательную и просветительскую работу «Женского света»: «Когда женщины приходят за помощью и консультацией по реальным жизненным проблемам, мы можем рассказать им об их правах. Это уже не абстракция, а что-то реальное».

Наш проект и «эксплуатация западных интеллектуальных ресурсов»

С конца мая 1998 года мы с Октябриной под руководством Валентины приступили к подготовительному проекту по созданию кризисного центра. Было понятно, что нам понадобится поддержка местной администрации. Кризисному центру требовались постоянные помещения и телефон, а эту материальную базу могли предоставить только городские власти. В то же время нам очевидно нужны были спонсоры. Мы хотели попасть на обучение и получить ноу-хау и материальные ресурсы (компьютеры, ксерокс). Нам необходимо было многого добиться за те два месяца, что оставались до моего возвращения в Соединенные Штаты, и мы хотели провести это время с пользой. Благодаря семинарам по исследованиям совместных действий мы смогли объединить наши силы, представить и усовершенствовать проект и пригласить в него других участниц. Мы смогли распознать и определить наши индивидуальные и коллективные возможности и понять, как мы разделим между собой труд и будем использовать ресурсы. Моя задача, как я объясняла в предыдущих главах, состояла в том, чтобы поддерживать связи и с местными властями, и с представителями фондов. Предполагалось, что я, используя мое иностранное происхождение, получу к ним доступ и смогу расположить их к себе.

За недели до нашего первого семинара и после него Валентина отправляла меня «взять интервью» и пообщаться с некоторыми членами городской администрации, которые, как она знала, благосклонно относились к проекту кризисного центра и были связаны с выделением ресурсов неправительственным группам. Валентина предложила мне говорить, что раньше я была консультантом по кризисным ситуациям, а сейчас исследователь, пишу книгу и интересуюсь положением женщин в администрации. «Для западного посетителя их двери откроются, – сказала она мне, – для меня – нет». Конечно же, она была права. Несколько дней Валентина дозванивалась Ирине Михайловой, директору Государственного агентства социальной защиты населения. От Михайловой последовало приглашение встретиться и выступить с докладом на предстоящей конференции о семье и государстве. Выяснилось, что она недавно вернулась из поездки в Германию, где впервые побывала в кризисном центре. В восторге от увиденного, она пригласила меня рассказать о моем опыте работы в кризисных центрах США. Валентина была счастлива, так как знала, что на конференцию приедут некоторые ключевые фигуры областной и городской администрации. Мы тщательно подготовили мое выступление, подчеркнув в нем мои связи как с «Женским светом», так и с международными фондами, и мою готовность сотрудничать с местными властями для создания кризисного центра. Я выступила с докладом перед аудиторией, в которой присутствовали заместитель губернатора области и представитель президента Любовь Петровна Шведова. В Твери эта женщина была влиятельной фигурой, и я надеялась установить с ней контакт.

Во время моего доклада Шведова сидела в президиуме и, казалось, внимательно слушала. Однако она и сопровождающие ее лица таинственным образом пропали во время обеденного перерыва, и я не смогла их разыскать. Несмотря на все мои усилия, я их потеряла – институтская столовая, где я наивно надеялась найти Шведову, была пуста, и она, казалось, исчезла. Я решила, что провалила задание; однако не все было потеряно. В начале дневного заседания ко мне сквозь толпу протиснулся пожилой мужчина – помощник Шведовой – и протянул ее тесненную золотом визитку. «Любовь Петровна ждет вашего звонка», – сказал он[111]. Я позвонила, и в конечном итоге мы получили поддержку Женской ассамблеи. Шведова распорядилась, чтобы с нами работали два ее подчиненных из администрации, и пообещала воздействовать на мэра, чтобы он предоставил нам бесплатное помещение под офис.

Тем временем мы с Октябриной начали встраиваться в сеть кризисных центров. Я поняла, что если я сведу ее с некоторыми из основных игроков, то это будет одним из самых ценных подарков с моей стороны. Чем больше я узнавала о третьем секторе и женских НПО, спонсируемых фондами, тем больше я понимала, насколько важны знакомства. Чтобы добиться успеха, Октябрина должна была влиться в эту тусовку. По иронии судьбы я, иностранка, была в состоянии помочь ей. Будучи прагматиком, Октябрина понимала, что ей нужно многому научиться, прежде чем она сможет продолжить дело. Она составила список приоритетов: посещать кризисные центры, присутствовать на консультациях, общаться с персоналом и волонтерами. В мае и июне мы несколько раз ездили в Москву в кризисный центр «АННА». Благодаря обширным связям и знакомствам своей основательницы этот Центр стал ключевым звеном, координирующим обмен информацией между фондами и другими кризисными центрами, там проходили конференции и учебные программы для провинциальных центров. На конференции по кризисным центрам я представила наш тверской проект. Нас пригласили приехать и пообещали по возможности включать в будущие обучающие программы.

Сотрудники центра «АННА» приняли нас радушно. Как я уже сказала, запуск нашего проекта совпал с моментом расширения сети НПО, поэтому новичкам, особенно из провинции, были рады. Спонсорам поднадоели Москва и Санкт-Петербург, и в результате возникла новая тенденция поддерживать провинциальные группы. Заместитель директора Ирина рассказала нам о работе «АННА» и сети в целом, сказав, что работа ведется по западной модели, но она адаптирована к российским условиям («Зачем изобретать велосипед?» – как выразилась Ирина). Она рассказала нам, что по телефону доверия и на индивидуальных консультациях сотрудники Центра и волонтеры проводят бесплатные и конфиденциальные юридические и психологические консультации с женщинами, пострадавшими от сексуального или домашнего насилия. Некоторые центры организовали группы поддержки для жертв насилия. Ирина сообщила нам, что (в идеале) консультанты проходят тренинг длительностью 80 часов, который проводят сотрудники самых опытных центров, им помогают феминистские психологи, ученые и юристы. Участников обучают навыкам недирективного слушания, кризисного консультирования и профилактики самоубийств, им читают феминистские лекции о мифах и стереотипах об изнасилованиях и домашнем насилии. Большинство кризисных центров вели и просветительскую работу, которую Ирина назвала ликбезом, иронически ссылаясь на советскую аббревиатуру «ликвидация [политической] безграмотности». Она пояснила, что сотрудники центра «АННА» проводили семинары и тренинги не только для региональных кризисных центров, но и в полиции, для юристов и врачей в разных городах Российской Федерации.

Когда мы посещали разные центры, Октябрина оценивала своих новых коллег и соратников по продвижению кризисных центров. На нее произвел большое впечатление профессионализм многих женщин, с которыми она столкнулась, и объем работы, которую они выполняли. «Это по-настоящему новый вид обществоведения», – сказала она, когда мы выходили из офиса «АННА». Ей было ясно, что эти (бесплатные) услуги заполняют лакуну и раньше подобного не существовало. На Октябрину произвела впечатление феминистская парадигма кампаний, их «гендерный подход» как основа для понимания домашнего и сексуального насилия, где не считалось, что виновата сама женщина-жертва. Это согласовывалось с гендерным подходом, который Октябрина видела в «Женском свете» и который оказался таким мощным инструментом для осмысления ее собственной жизни. Она была очень впечатлена уровнем поддержки, которую кампании смогли предложить активистам. В июне мы ездили в Псков на официальную стажировку или тренинг, организованный Тверской женской ассамблеей, и я познакомила Октябрину с Викторией и ее коллегами. Женщины часами беседовали на кухне об особенностях работы провинциальных неправительственных организаций (об искусстве сотрудничества с местными властями, о том, как привлечь волонтеров, о политэкономии грантов и финансирования). При этом женщины делились историями из личной и профессиональной жизни, советовались друг с другом (Виктория обращалась к Октябрине как к врачу, консультировалась с ней по поводу своих заболеваний, а Октябрина с восхищением слушала истории Виктории о жизни властей – как она была городским депутатом, на что похожи структуры власти изнутри, как приходилось сражаться там за свои интересы). Поразительно, насколько у этих двух женщин различались прошлое и жизненный путь. Теперь в женском движении они были вместе.

В ходе этих поездок мы многое узнали о работе кризисных центров и о нетворкинге. По мере того как мы становились увереннее в проекте, мы стали лучше себя позиционировать. В общении с новыми знакомыми Октябрина говорила о «Женском свете» с растущим чувством причастности и личного вклада. Она с гордостью рассказывала об истории группы и ее образовательных проектах. Во время подготовки к проекту окрепли наша дружба и чувство причастности к «Женскому свету». И по мере того как мы оттачивали навыки нетворкинга, произошел тонкий сдвиг в наших отношениях друг с другом, наши роли изменились. Я была организатором этих встреч и знакомила ее с разными людьми. Мне удавалось войти в нужный круг людей, но Октябрина вступала с ними в разные виды отношений и устанавливала более прочные связи. Хотя российские активисты, с которыми я познакомилась во время моих исследований, относились ко мне тепло и я получила статус «своей» из-за моей тесной связи с «Женским светом», я все еще оставалась аутсайдером, иностранкой, исследовательницей, которая, как считалось, в первую очередь занята своими собственными целями. Октябрина была с этими активистами на передовой; я должна была уехать, а она оставалась. Я заметила, что активисты, с которыми я ее познакомила, говорили с ней по-другому, делились с ней другой, более глубокой информацией. Они рассказывали истории из личной жизни, говорили о семейных проблемах, а также о политической экономии грантов и финансирования.

Нам было очень весело в этом вихре деятельности. «Такое ощущение, что мы в фильме, который снимает неизвестный режиссер!» – воскликнула как-то Октябрина, выходя из офиса «АННА», где ей пообещали включить ее в следующую программу обучения консультированию. «Сюжет мы не выбираем, но двери продолжают для нас открываться – и пока они открываются, мы будем продолжать пробиваться!» Для меня кульминацией нашего захватывающего двухмесячного подготовительного проекта стала поездка в московский офис Американской ассоциации юристов, которая ознаменовала первую встречу Октябрины с представителями иностранных агентств[112]. Я была знакома с Кристен, молодой американкой, которая в одиночку работала там «гендерным экспертом». Несмотря на существование программы по гендеру, в Ассоциации гендерные вопросы не были основным видом деятельности. Я поняла, что многие из коллег Кристен считали ее работу второстепенной по сравнению с их более широким кругом обязанностей. Тем не менее Кристен тратила маленький бюджет на неустанную работу с сетью кризисных центров, помогая российским юристам работать с кризисными центрами и поддерживать женщин, пострадавших от сексуального и домашнего насилия. Я позвонила Кристен в мае, зная, что она скоро уезжает из России, и спросила, можем ли мы зайти к ней. Она с готовностью согласилась, пригласив нас на свою прощальную вечеринку. Когда мы пришли, то обнаружили в офисе полный беспорядок. Это была типичная для Америки корпоративная вечеринка, где большинство участников не отрываются от своей работы. Кристен пригласила нас немного посидеть с двумя новичками – ее преемницей Дайан, юристом и давним активистом женского движения из Нью-Мексико, и коллегой Дайан, юристом-правозащитником из Техаса. Они были в России впервые и выглядели подавленными и растерянными. Во всяком случае, они были рады отвлечься на нас. Воодушевленные присутствием Октябрины – Кристен представила ее как директора нового проекта кризисного центра в провинциальной Твери, – они предложили ей рассказать им о себе и проекте. Разговор шел через их переводчика. Неожиданно для себя мы оказались в центре внимания. Я отошла в сторону, и Октябрина красноречиво принялась рассказывать о «Женском свете», о прекрасной «школе», которую она прошла, и о том, что благодаря группе у нас есть готовый отряд «хорошо приспособленных» и феминистски ориентированных потенциальных волонтеров. Через два часа, когда мы стояли у лифта, а в ушах звенели приглашения на семинары и предложения финансовой поддержки, мы смотрели друг на друга круглыми глазами. «Похоже на кино!» – сказала Октябрина, качая головой. «Да, – ответила я, – и ты в главной роли провинциалки!»

Американская ассоциация юристов оказалась для нас отличным источником поддержки. Дайан, используя партизанскую тактику, которую она отточила во время работы в США в движении женщин, переживших побои, умело обходила бюрократические препоны и добивалась увеличения бюджета. Она помогла нам договориться о скромном гранте, который позволил Октябрине купить оргтехнику и компьютер; позже Дайан купила подержанную мебель в закрывающемся американском офисе, сказав Октябрине, что мебель перейдет ей, если она сможет добраться до Москвы и забрать ее. Между тем нас включили в следующий учебный курс кризисного центра, организованный «АННА».

Эта помощь иностранных агентств имела решающее значение в Твери, где мы смогли использовать ее в качестве козыря в наших переговорах с властями. Очевидно, что поддержка Американской ассоциации юристов и приобретение офисной мебели и оргтехники зависели от наличия офисных помещений. Теперь это стало насущной задачей. Однажды июльским утром я отправилась в здание областной администрации, чтобы проверить, как продвигается наш проект. После того как мы обменялись любезностями, Шведова взяла трубку и набрала номер мэра. «Валентин Павлович, – начала она, – как вы знаете, Женское собрание к вам неравнодушно. Прошу вас принять Джули Хеммент и Октябрину Черемовскую и помочь им в проекте кризисного центра. Нужно найти для них офисное помещение». За десять дней до моего отъезда в США мы с Валентиной и Октябриной побывали на встрече с мэром. Мы вышли из кабинета мэра, заручившись его обещанием выделить бесплатное офисное помещение и деньги на зарплаты двух с половиной штатных единиц.

Так мы приступили к этой новой «стратегии участия», как назвала ее Валентина. Наш совместный партиципаторный проект привел нас к тому, чего я с самого начала совсем не ожидала и не желала. Создав кризисный центр в городе, мы стали третьим сектором НПО. Решение взяться за этот проект стало значительным шагом вперед для группы и ее участников. Проект ознаменовал собой переход от перестроечных антиполитических высказываний об общественной активности и активизме к формулировкам, выдвинутым международными агентствами; это был шаг от общественного движения к третьему сектору НПО. Для членов группы, особенно для Валентины, проект также сулил глубокие личные перемены, требующие душевных затрат. Он ознаменовал переход от прочно укоренившейся приверженности Валентины принципам добровольности и энтузиазма к новому ви́дению себя как профессионала НПО. Он означал переход к новому ви́дению политики, от решительной работы вне государства к работе с ним при опоре на фонды и поддержку международных агентств. От отказа использовать свои интеллектуальные ресурсы и связи в женском движении Валентина переходила к взвешенному, стратегическому их использованию. Во многих отношениях стратегия была очень рискованная, но ставки были высоки, и, как выразилась Валентина в июле 2004 года, когда мы вместе читали первые наброски для этой книги и вспоминали прошлое, «нельзя стоять на месте – как КПСС (Коммунистическая партия Советского Союза)». И мы пошли дальше с широко открытыми глазами.

Кризисный центр «Гортензия» (названный по предложению Валентины в честь Гортензии, благородной женщины Древнего Рима, выступавшей против войны) был создан осенью 1998 года под руководством Октябрины. Штат состоял из группы заинтересованных женщин, которых Октябрина собрала, чтобы начать работу на общественных началах. Валентина, Шведова и я были назначены в совет директоров. Мы добились значительных успехов; мы заключили важные политические союзы с обеими группами влиятельных лиц, которые имеют решающее значение для успеха НПО, – представителями власти (местной администрации) и представителями международных фондов. Мэрия обещала нам бесплатные офисные помещения, телефон и зарплаты для штатных сотрудников. Американская ассоциация юристов и Московский координационный центр «АННА» пообещали выделить небольшие гранты на оборудование и обучение.

Это была история успеха: общественная группа выиграла в информационно-финансовую игру [Keck, Sikkink 1998], оказывая давление на местные власти, чтобы те признали необходимость группы для общества. Группа сделала успешную заявку на участие в тендере. То есть дошла до конечной точки дискурса гражданского общества, предполагающего, что дальше «все они жили долго и счастливо», как в сказке. С точки зрения Патнэма, группа-ячейка начнет генерировать социальный капитал, который воспринимается как общее благо. По такой логике на этом история должна закончиться. Я могла бы похвастаться «успешным» результатом совместного проекта и остановиться; однако мои обязательства перед подругами не позволили мне принять это удобное решение. Результаты, как и следовало ожидать, оказались противоречивыми. Я уехала из Твери в августе 1998 года. Октябрине пришлось в одиночку проходить через определенно менее захватывающий и более сложный опыт и становиться профессиональной активисткой международного уровня. Я пыталась как можно тщательнее следить за проектом во время коротких возвращений в Россию (летом 1999 года, зимой 1999 года, летом 2001 года и в последний раз летом 2004 года) и во время наших встреч в Соединенных Штатах. Следя за проектом, я наблюдала, как у Октябрины менялось представление о себе, когда она изо всех сил пыталась справиться с этим переходом, налаживая отношения с двумя группами наших спонсоров – местными властями и международными фондами, – и когда она работала над тем, чтобы гендер стал важным.

Глава 5

История о двух проектах

…если ты меня приручишь, моя жизнь словно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища. И потом – смотри! Видишь, вон там, в полях, зреет пшеница? Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные поля ни о чем мне не говорят. И это грустно! Но у тебя золотые волосы. И как чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне тебя. И я полюблю шелест колосьев на ветру…

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

Моя жизнь снова расходилась с предсказаниями Лиса. На этом этапе наших отношений у процесса приручения была гораздо более сложная динамика, и солнце озаряло нас лишь время от времени. Если на предыдущем этапе нам казалось, что можно легко и незаметно пройти через создание структуры, то теперь наше сотрудничество приобрело совсем иной импульс. В этой главе я опишу два проекта «Женского света»: кризисный центр и Центр женской истории и гендерных исследований. Мой рассказ охватывает период с 1998 года, когда закончилась бо́льшая часть моей полевой работы, до 2004 года. Переход к профессиональной работе в НПО не был гладким и однозначным как для Валентины, так и для Октябрины. Оба проекта пошли разными путями, и судьба их была разной. Запуск одного проекта (Центр женской истории и гендерных исследований) произошел относительно легко. Стартап второго проекта (кризисного центра) оказался заковыристым и напряженным. Делая зарисовки развития проектов, я прослеживаю переменчивую историю моего собственного участия в них. Если изначально мне прочили очень активную роль помимо моих полевых исследований – роль соискателя грантов, представителя, – то затем, когда центром притяжения стали для меня США, мне пришлось сбавить обороты. Здесь я то включалась, то выпадала из политических «разговоров» [Gibson-Graham 1994: 220], которые мы когда-то начали вместе. Я изо всех сил старалась не отставать. Мне кажется, из-за того, что степень моего участия в проектах изменилась, мне стало сложнее рассказывать, и я в который раз стала задумываться об этичности описания [Fine et al. 2003]. Предлагаю вниманию читателя отчет о моих собственных подвигах не из желания поговорить о них. Я хочу внести свой вклад в обсуждение последствий выхода из проекта: выхода из полевой работы и выхода из отношений, сложившихся в ходе проекта. Хотя эта тема относительно мало исследована, она волнует феминистскую антропологию [Behar 1996; Berdahl 2000b; Enslin 1994].

Приводя рассказ о двух проектах, я решила сосредоточиться на двух темах. Во-первых, я обращаю внимание на сдвиги и изменения в политической экономии грантов и финансирования. Наш опыт свидетельствует о том, что не все спонсоры и не все финансируемые ими кампании одинаковы. Во-вторых, я размышляю на тему неформальных знакомств и сохраняющейся важности этого фактора в постсоветское время. Убежденные сторонники идей гражданского общества и надежд на третий сектор в России сталкиваются с вереницей сложных препятствий: бедностью, бюрократической волокитой, отсутствием прозрачности, четких правил и законов, а также с сохранением системы протекций советских времен. Каждый переживает это по-своему, и это зависит в основном от того, где он находится, и от тех культурных ресурсов, которыми он может воспользоваться. Переход к деятельности в формализованных структурах затрагивает в том числе и культурные процессы. Важную роль, помимо прочего, в этом играют культурный капитал, связи, доступ к информации, ресурсам и нужным людям, а также способность развивать и улучшать отношения с этими людьми. Хотелось бы подчеркнуть, что такие неформальные связи важны не только для постсоветских людей, но и для западных европейцев и американцев, работающих в спонсорских организациях. Возникает второстепенный сюжет о важности личных знакомств между спонсорами и получателями спонсорской помощи, между российскими активистами и представителями иностранных агентств.

Лето 1998 года: проекты стартуют, а я собираюсь уезжать

Получить финансирование на стартап нам оказалось легко, но если мы хотели продолжать, нам нужно было больше денег. Проекты были разными и нуждались в разном. И если тверской Центр женской истории и гендерных исследований пользовался базовой инфраструктурой и поддержкой университета (помещения и заработная плата преподавателям), то кризисный центр оказался в совсем других условиях. Поразительно, но у Октябрины зарплаты не было. Она отказалась занять одну из предложенных оплачиваемых должностей отчасти из-за того, что не подошла (должность была для «специалистов по социальной работе»), отчасти потому, что, по ее мнению, при занятии должности, спонсируемой городскими властями, возникла бы угроза ее независимости. Пока Валентина занималась поиском материалов и ресурсов (книг и денег на проведение конференций), мы с Октябриной сосредоточились на обеспечении текущих расходов кризисного центра. Тем летом мы подали несколько заявок на гранты для поддержки обоих проектов. Даже в конце 90-х многие фонды требовали оформления заявок на английском, поэтому я взяла на себя задачу по их написанию. От Центра женской истории и гендерных исследований мы с Валентиной подали пару заявок в Институт «Открытое общество»[113]. Мы начали работать над потенциальными ресурсами для поддержки кризисного центра. Благодаря участию в конференциях по кризисным центрам мне было известно, что кризисные центры активно поддерживаются разными посольствами. В связи с этим я решила попробовать обратиться в «мое собственное»[114] посольство Великобритании. В это же время мы готовили заявку на новый грант «Открытого общества», занятого организацией и финансированием обмена между активистами кризисных центров бывшего Советского Союза. Программа гостевого обмена Института «Открытое общество» предлагала модель обучения, которая нам особенно подходила. Мы очень радовались, что нашли грант, целенаправленно поддерживавший новичков в сети кризисных центров. Наш проект мы назвали «Кризисный центр для женщин – Женский свет». Мы плотно засели за работу. Опять же, заявка должна была быть написана на английском языке, поэтому я взяла на себя основную часть работы, связавшись с одной из московских сотрудниц программы. Она была моим другом и давно участвовала в женском движении. Я познакомилась с ней, когда занималась исследовательской работой в Москве.

Несмотря на весь наш скепсис и недоверие к организациям-спонсорам, я не могу не признаться, что это было головокружительное и приятное время. Работа по написанию заявок на гранты облегчала мои муки совести, что я оставляю проекты и моих подруг в такое ответственное время. Я надеялась, что и в США продолжу работать в этой новой роли. Мы были настроены оптимистично и надеялись, что финансирование поможет нам добиться поставленных целей. Валентина надеялась стать свободнее от других проектов, чтобы сосредоточиться на самой важной для нее образовательной работе. Октябрине проект сулил новый мир и новое будущее: она могла бы реализовать себя в Твери и заняться социально ориентированным проектом, о котором так давно мечтала. Было весело погружаться в это новое искусство создания проектов. На этом этапе мы были уверены, что делаем их на наших условиях. Мы были командой с глубоким чувством общей истории и с общей целью, в какой-то степени возникшей в результате дискуссий на наших семинарах. Созданные нами нарративы подчеркивали долгую историю существования «Женского света» и его работу, а гранты, которые мы для этого тратили, были небольшими, конкретными и целенаправленными. Мы были уверены, что рулим процессом, находясь в поиске поддержки для проектов, которые мы определили таким образом, чтобы не ставить под угрозу нашу целостность или независимость.

Мы вместе учились работать с властями предержащими. У нас появились союзники, помогавшие нам в переговорах по обоим проектам. Ольга Михайловна и Людмила Павловна были чиновницами среднего звена, работавшими на двух наших покровителей в местной администрации. Ольга Михайловна была сотрудником мэрии, а Людмила Павловна работала в областной администрации при Шведовой, полпреде президента в области. Хотя их и назначили работать с нами, они не ограничивали себя рамками обязательной работы и относились к нам с теплотой и сочувствием. Обе женщины были готовы решать социальные проблемы. Они недавно заинтересовались женским движением (теперь оно удостоилось интереса местных женщин-предпринимателей и чиновников в Женской ассамблее), и, что интересно, обе недавно приехали в Тверь[115]. Наш рассказ о «Женском cвете» убедил их в том, что оба проекта нуждаются в поддержке[116].

В разгар этих хлопот у Валентины начались совсем другие отношения с международными фондами. Накопленный ею культурный капитал и репутация, приобретенная благодаря работе с фондами, обернулись рядом приглашений, о которых я упоминала в третьей главе. Весной 1998 года к Валентине обратилась Мэри Маколи, глава московского представительства Фонда Форда, и предложила ей провести в стенах университета летнюю школу по правам человека. А в июле, незадолго до моего отъезда, случилось нечто более существенное: Валентине пришло приглашение подать заявку на получение индивидуального гранта для поддержки ее работы по созданию Центра женской истории и гендерных исследований при Тверском государственном университете. Такие гранты, гарантировавшие приличную стипендию и деньги на поездки, были редкими и очень ценились[117]. Предложение свидетельствовало как об особом положении Валентины, так и об изменениях в Фонде Форда. Благодаря семинарам и конференциям, которые Валентина организовывала и в которых участвовала, она зарекомендовала себя не только как серьезную и преданную делу феминистку и ученого, но и как хорошего менеджера. В сообществе спонсоров в это время происходил процесс осмысления и переоценки. Я подозреваю, что дистанция в отношении грантов и финансирования, которой Валентина принципиально придерживалась, также сыграла свою роль[118].

Мне довелось в это время увидеться с Мэри Маколи в Фонде Форда. Она попросила меня отвезти Валентине материалы для заявки. Когда я вернулась в Тверь, Валентина, используя полученные материалы, засела за заполнение официальной заявки. Поскольку документ должен был быть на английском, я помогала Валентине писать черновик. Вместе мы придумали, что для продвижения проекта нужна серия консультационных встреч с учеными-феминистками из Буффало (штат Нью-Йорк), из Нью-Йорка и из Итаки (штат Нью-Йорк), с которыми Валентина была знакома. Именно благодаря этому индивидуальному гранту Валентина смогла приехать ко мне в Корнельский университет на совместную презентацию, где она процитировала «Маленького принца».

В августе 1998 года я уехала из Твери в США, получив от Корнельского университета стипендию для написания диссертации. Хотя развитие проектов внушало оптимизм, мне было невыносимо тяжело уезжать. Когда я размышляла над последствиями перехода из участниц в аналитики по причине мировых политико-экономических изменений, я снова была вынуждена обратить внимание на перемены, происходившие с моими подругами. Через несколько дней после моего отъезда произошел обвал российской экономики. Инвесторы принялись спасаться толпами. Волосы поднимались дыбом, когда, приехав в Англию, я читала сводки о разорении, об убытках, понесенных людьми, когда они потеряли все свои сбережения. Либеральное ликование, типичное для прессы 1990-х годов, сменилось более мрачными тонами. Произошла переоценка: что пошло не так? Кто потерял Россию?[119] Я ужасно переживала за моих подруг и за нашу новую стратегию. Останется ли финансовая помощь? Что, если в момент, когда наши проекты начали реализовываться, международные агентства покинут Россию?

Декабрь 1998 года: Россия после кризиса

Я вернулась в «Россию после кризиса» в декабре 1998 года. Я попала в новую, более уязвимую ситуацию. Уверенность моих друзей-активистов в Москве пошатнулась, они боялись за свой статус: не уйдут ли из России все международные фонды по примеру многих иностранных инвесторов? Но в Твери тревога ощущалась не так сильно. Хотя все открыто говорили о кризисе, на него смотрели будто бы со стороны. У моих друзей никогда не было доходов, и это оберегало их и от экономического спада. Подруги по «Женскому свету» говорили о кризисе с некоторой иронией. Они переживали по поводу новых, более реальных трудностей.

Валентина была занята подготовительной работой по Центру женской истории и гендерных исследований (она вела переговоры с администрацией университета и готовилась к поездке в США). Октябрина обсуждала свою собственную должность. Она оказалась в ловушке между двух господ – международных фондов и местных властей. В каждом случае и нормы взаимодействия, и ожидания были очень разными. Октябрине приходилось многое узнавать и учиться работать с обеими сторонами.

Октябрина училась работать с властью в большей степени, чем Валентина, чей «институт-партнер» (университет) ей уже был знаком. Несмотря на союзников в администрации, борьба с инстанциями была тяжелой. Когда Октябрина рассказывала мне о нелегкой борьбе на новом пути, я вспоминала мою подругу-активистку Марию, которой пришлось адаптироваться к миру проектов и НПО (глава 3). Мы обе ожидали, что переход к НПО потребует некоторого обучения. В конце концов, это была новомодная профессия и форма деятельности. Для Октябрины, однако, было новостью, что знакомство с властями само по себе является образовательным проектом. По словам Октябрины, у власти свои «правила игры», и тем, кто не вырос в этих кругах, сложно их постичь и проникнуть в эту сферу. В отличие от литературы по третьему сектору, эти знания не рассылались в красивой упаковке.

Я попросила Октябрину пояснить, о чем она говорит. У меня за чаем в номере университетского общежития Октябрина поведала о многомесячном беге с препятствиями. Чтобы проект был признан «реально существующим», чтобы получить уже обещанные поддержку и финансирование, ей пришлось использовать множество бюрократических ходов. Мэрия потребовала от Октябрины несколько официальных писем, в которых излагались ее требования (офисное помещение, телефон). Затем ей пришлось обратиться в Комитет по муниципальному имуществу и подать заявку на конкретные помещения. С самого начала мэрия предложила такие формы сотрудничества, на которые Октябрина пойти не могла (мэрия хотела, чтобы организация Октябрины была зарегистрирована не как общественная организация, а как форма «некоммерческого партнерства»; смысл этого не регулируемого законом наименования понятен не был). Люди, с которыми Октябрина консультировалась, давали ей противоречивые советы, и она не знала, что делать. Когда в конце концов она приняла правильное решение (ее коллеги из московского кризисного центра настаивали, чтобы она основывала именно общественную организацию), то столкнулась с бюрократическими препонами. Процесс официальной регистрации был настоящим бегом с препятствиями. Морщась от отвращения, Октябрина объясняла, что до регистрации она должна собрать сложные юридические документы: свидетельство о регистрации юридического лица, письмо от директора здания, подтверждающее, что у Октябрины есть разрешение использовать помещения, документ с подписью, удостоверяющий личности основателей Центра. Октябрина запуталась в сложной паутине физических и психологических препятствий на пути к этим, казалось бы, простым задачам. Сперва директор здания была в больнице, и целый месяц Октябрина не могла получить нужную подпись. Кроме того, она испытывала сложности с написанием официальных писем, ей не было понятно, что в них писать, а необходимыми бюрократическими навыками она не обладала. Наконец, у Октябрины не было ни компьютера, ни печатной машинки, ей приходилось обращаться к друзьям. Когда она, наконец, подала документы, началась изнурительная волокита в органах регистрации: в документах несколько раз находили недочеты, и несколько раз их возвращали на исправление. Иногда ей помогала Людмила Павловна, наша союзница в команде Шведовой. Она звонила в органы регистрации. «Понимаешь, – сказала Октябрина, – им нужно, чтобы кто-то позвонил и вмешался». Эта тактика сработала, но тем самым только подчеркнула статус Октябрины: она была чужаком без связей. В итоге Октябрина подала документы в начале декабря и рассчитывала получить регистрацию в январе. Она сказала мне, что кошмар не закончился – дальше следовало открыть счет в банке и зарегистрироваться в налоговой инспекции. Заведомо было ясно, что эти сложные бюрократические процедуры повлекут за собой некоторые финансовые обязательства, поскольку открытие банковского счета требовало денег.

Я была потрясена количеством официальных препятствий и поразилась стойкости Октябрины. Она должна была решить все эти задачи, чтобы реализовать право на получение того, что ей было обещано. Информация не была прозрачной, правил и законов с подсказками или веб-сайта с подробным описанием всех шагов и объяснением формата заявлений не существовало. И несмотря на поддержку самого мэра, рядовые чиновники постоянно напоминали Октябрине, что она некомпетентна и неполноценна. Ей даже завуалированно намекали, что Центр у нее могут отобрать.

Дело затянулось, и это было не только болезненно, но и чревато последствиями. Отношения с другими нашими благотворителями почти расстроились. Из-за того что оформление документов заняло так много времени, мы могли упустить грант Сороса по гостевому обмену. Когда в декабре я позвонила из Твери моей московской знакомой в представительстве Сороса, она довольно жестко сказала мне: «Если организации в реальности нет, то заявка на грант недействительна». Такой резкий ответ лишний раз свидетельствовал о том, что в Москве ничего не знают о ситуации в провинции, о тяжелой борьбе, в которой участвовала Октябрина. В очередной раз было понятно, какая пропасть существует между Москвой и другими городами.

Между тем, пока Октябрина боролась за существование Центра на бумаге, его «реальная» работа продолжалась. В августе Октябрина с Юлией, бывшей ученицей Валентины, побывали на недельном тренинге в Москве, посвященном организации телефона доверия. Тренинг проводила «АННА». По следам тренинга Октябрина собрала группу заинтересованных женщин-волонтеров, готовых приступить к работе. Некоторые были студентками, но большинство из них были знакомыми Октябрины по работе в больнице. Используя знания, полученные в Москве, Октябрина проводила свои семинары. На них она обучала навыкам активного слушания и кризисного консультирования или делилась информацией, связанной с «мифами» и «предрассудками» о домашнем и сексуальном насилии. Сначала слушатели собирались один раз в неделю в тесном рабочем кабинете, который Октябрина занимала вместе с другим врачом больницы. Затем они встречались в темном, неотапливаемом, пустом помещении, которое им выделила мэрия, и с энтузиазмом обсуждали насущные вопросы. Как и Октябрина, эти женщины искали свою нишу, они хотели найти значимые, социально ориентированные формы занятости. В проекте их привлекли его новизна, ориентация на женщин и сама Октябрина. Перед ее энтузиазмом и целеустремленностью устоять было невозможно.

В отличие от сложностей в отношениях с властью, Октябрина относительно легко договорилась с новыми коллегами по сети кризисных центров. Она высоко ценила людей, с которыми сталкивалась по работе, у нее были хорошие рабочие отношения с представителями спонсоров. Прямое сотрудничество, о котором мы договорились, шло хорошо. Осенью представитель Американской ассоциации юристов приезжал в Тверь и проводил семинары. Октябрина высоко оценила тренинг «АННА», в котором участвовала, а также следующие поездки и тренинги, которые центр «АННА» проводил в Твери. И все же Октябрину раздражала неопределенность отношений между спонсорами и получателями средств, в числе которых она сама оказалась. Октябрина критически относилась к общей логике и принимаемым решениям. В ноябре она участвовала в совместной американо-российской конференции по борьбе с домашним насилием, проходящей в Москве. Мадлен Олбрайт по факсу приветствовала делегатов и желала им успехов в борьбе. Однако это громкое событие разочаровало Октябрину; с российской стороны сотрудников кризисных центров и волонтеров было значительно меньше, чем представителей власти – от Министерства внутренних дел, региональных социальных служб и Министерства образования. Впечатления Октябрины напомнили мне критику проектов гражданского общества антрополога Дона Калба, который называл их «праздничным банкетом» для элиты [Kalb 2002]. Октябрина сказала мне, что конференция мало что дала, а щедрые расходы показались кошмарным расточительством: «Они могли бы пустить эти деньги на создание и содержание регионального кризисного центра!» Октябрине было не по себе из-за всей этой борьбы и толкотни у кормушки финансирования. Москвичи захватили все, что могли, они набрасывались на иностранцев, раздавая визитки направо и налево. Октябрина пожаловалась: «Я поняла, как важно говорить на [английском] языке – я бы так не растерялась и смогла бы наладить контакт с этими людьми».

Илл. 7. Участницы «Женского света» и коллеги по университету в квартире Валентины. Зима 1998 года

Это был болезненный этап в развитии кризисного центра. Действительно, из-за организационных моментов и правил игры, установленных и фондами, и местными властями, положение Октябрины по отношению к обеим значимым группам поддержки было ненадежным. Октябрину задевала ревность местных жителей, которые подозрительно спрашивали ее: «Как ты попала к мэру?» Теперь, когда организация Центра была на виду и отражена в документах, Октябрина боялась, что кто-то другой может прийти и сместить ее. Она придумала хитрый способ защиты: использовать меня как щит против неуместных поползновений присвоить Центр. Ссылаясь на меня и нашу дружбу, она говорила: «Джули этого не поддержала бы!» Тем самым она изящно намекала, что проект и поддержка иностранных организаций завязаны на ее собственное участие в проекте.

Лето 1999 года: развал

Когда через полгода я в следующий раз вернулась в Тверь, ситуация была очень неопределенной. Мне казалось, что начался развал, судьба кризисного центра казалась неясной, а противоречия в стремлении создать профессиональную НПО в неоднозначных условиях провинции были почти непреодолимыми. То, что переживала Октябрина, совсем не напоминало легкость начальных стадий проекта; «невидимый управляющий», похоже, собрал чемоданы и отправился домой. Противоречивость моей собственной роли в проекте ощущалась остро. По моим полевым заметкам видна моя неуверенность в решении разных задач. Я должна была поспеть за всем, что произошло за время моего отсутствия, осмыслить происходящие процессы и поддержать мою подругу и партнера Октябрину.

С одной стороны, я узнала о больших успехах: Центр работал каждый день, в постоянном штате было пять сотрудников, четверо из которых получали зарплаты, и несколько волонтеров (многие из них были студентками Валентины). Шесть женщин прошли обучающую программу по кризисному консультированию в центре «АННА». Деньги грантов от ABA/CEELI и «Открытого общества» дошли, и в Центре появилась скромная мебель: стулья, пара столов, полки с буклетами и брошюрами Российского женского движения (бюллетени Московского независимого женского форума, несколько экземпляров газеты «Вы и мы») и материалами кризисного центра. На стенах висели плакаты, в том числе постеры кампании «Скажи “нет” домашнему насилию», стояла гортензия в цветочном горшке. Центр был оснащен компьютером, принтером, копировальной машиной, телевизором, видеопроигрывателем и видеокамерой. Это была типичная провинциальная НПО. Тем не менее Октябрина и ее коллеги не могли делать бо́льшую часть из того, что считали своей работой. Они столкнулись с некоторыми серьезными организационными противоречиями и ограничениями.

Во-первых, несмотря на распоряжение мэра, телефона не было. На самом деле, во всем здании имелся только один городской телефон. Чтобы позвонить, сотрудники кризисного центра должны были спускаться вниз и ждать в длинной очереди. В таких условиях о входящих звонках речи идти не могло[120]. Таким образом, запустить телефон доверия оказалось невозможно. Октябрина рассматривала это обстоятельство как основной камень преткновения, для нее помещения без телефона доверия казались почти бесполезными. На тренингах женщин специально обучали навыкам телефонных консультаций, а с очными консультациями они справлялись менее успешно.

Профессиональный психолог мог бы проводить группы и консультировать индивидуально. Октябрине хотелось бы нанять такого специалиста, но уровень официальной заработной платы для этой должности, утвержденной специально для поддержки социальных работников, был самым низким («копеечным»): всего 330 рублей. Привлечь опытных специалистов за такие деньги не представлялось возможным. Точно так же Октябрине не удалось взять на себя юридическую сторону проекта кризисного центра, потому что она не могла позволить себе нанять профессионального юриста. Пока у них не появился телефон, Октябрина не видела смысла в широкой рекламе Центра, и соответственно в нем было относительно немного клиентов. Многие из них узнали о существовании таких услуг благодаря сарафанному радио, так как были знакомы с кем-то из сотрудников или волонтеров или случайно зашли в офис. Не имея возможности делать то, что она считала настоящим призванием Центра, отрезанная от работы, которую она была готова выполнять, Октябрина импровизировала, решив вместо этого сосредоточиться на образовательном аспекте кампании против гендерного насилия. Октябрина с коллегами выступали с информационными лекциями о домашнем и сексуальном насилии в школах, университетах и на местных заводах. Но у них опускались руки, потому что им не давали выполнять работу, которую они считали наиболее важной.

Следующая серьезная проблема заключалась в структурных противоречиях, связанных со статусом Центра. Хотя Центр был зарегистрирован как независимая неправительственная организация (общественная организация) и во главе его стояла Октябрина, штатные должности в нем выделялись администрацией городского агентства по социальной защите. Сотрудники Октябрины были служащими агентства[121]. Это привело к определенным сложностям. Несмотря на формальную самостоятельность, Октябрина зависела от этого агентства. В самом деле, от нее требовалось подавать директору агентства ежемесячные отчеты о деятельности Центра. Эта работа была не только обременительной и времязатратной, но и бессмысленной. В силу иной системы ценностей директор агентства не понимал, какую работу ведет кризисный центр. Позже, когда я снова приехала в Тверь в 2004 году после закрытия кризисного центра, Октябрина показала мне плотные стопки документов, которые она хранила у себя дома в буфете: те самые отчеты, которые требовали от нее местные власти и которые по закону она обязана была хранить в течение десяти лет. Кроме того, у агентства существовали требования к графику работы оплачиваемых сотрудников: они должны были два полных дня в неделю находиться в агентстве и работать на телефоне. Октябрина объяснила мне, что они не могут вести там кризисное консультирование, потому что телефон, к которому у них имелся доступ, являлся контактным. То есть это был некий единый номер, по которому люди звонили, чтобы записаться на прием. Вокруг всегда толпились люди, никакого уединения не было. Требования директора агентства социальной защиты не только мешали ее сотрудникам сосредоточиться на работе кризисного центра, но и подрывали статус самой Октябрины. Ее положение было двусмысленным, четких полномочий она не имела. Эти противоречия привели к стычкам с руководством агентства социальной защиты. Октябрина была расстроена и считала, что директор ведет себя самоуверенно и предъявляет необоснованные требования к ее сотрудникам. Директор считала ее «неблагодарной» и думала, что она плохо справляется со своей работой. Поскольку директор не понимала, чем занята Октябрина, то и увидеть результаты этой работы она не могла. Директор подозревала, что помещения пустуют и никакая работа в них не осуществляется. Поэтому время от времени она посылала в кризисный центр своих проверяющих.

Эти напряженные отношения стали для меня очевидными, когда я общалась с Октябриной и ее сотрудниками в рамках моего первого семинара в этом кризисном центре. Две сотрудницы, Ира и Ольга, только что вернулись из агентства социальной защиты. Директор обращалась с ними оскорбительно. Они разрывались между указаниями Октябрины, директора кризисного центра, и часто противоположными требованиями их собственной директрисы. Это был неудобный разговор, и мне стало жаль Октябрину. Директор такого проекта сталкивался со многими парадоксами. Во-первых, учреждение-партнер – агентство социальной защиты – имело совсем другие цели и историю, работа кризисного центра не была ему понятна. Во-вторых, в отличие от Центра гендерных исследований, который опирался на уже сложившуюся форму сотрудничества, перед Октябриной стояла задача создать среди своих сотрудников ощущение единства и общности. Сотрудники Центра не являлись членами «Женского света»; у них не было ни «гендерного подхода», ни чувства привязанности к группе и ее истории. В этих условиях трудно было организовать четкое разделение труда. Октябрина сражалась на новой территории, ситуация была стрессовой. В результате она брала на себя бо́льшую часть работы и была откровенно перегружена и истощена.

В то лето мы не слишком много говорили о содержании работы (кампании против гендерного насилия). Просматривая мои записи и заметки того времени, я вижу, до какой степени меня волновали вопросы организации. Кризисный центр являлся профессиональным НПО и нуждался в четком разделении труда, ясных целях и приоритетах. Но условия работы Октябрины шли вразрез с профессионализмом, который требовался от работника НПО. Она вкладывала все свое время и энергию в кризисный центр в ущерб собственному материальному достатку. Октябрина посвящала кризисному центру полный рабочий день и не получала за это зарплаты. Поэтому времени на работу гирудотерапевта (и возможности заработать) у нее не оставалось. Так получилось, что новая должность способствовала потере ее профессионализма и квалификации. Октябрина сказала, что если в следующем году не сдаст дополнительные медицинские экзамены, то ее лишат права заниматься медицинской практикой. Она была недовольна своим положением в новом для нее и противоречивом мире НПО и остро осознавала свое маргинальное положение в Центре. Следуя логике, описанной во главе 2, многие крупные международные агентства предпочитали концентрировать свои средства в координационных центрах, которые обычно находились в Москве или Санкт-Петербурге. Это означало, что провинциальным центрам оставались только небольшие гранты[122]. Были и перекосы. В отличие от столичных центров, где накладные расходы оплачивались, а компенсации московским консультантам были относительно высокие, спонсоры не давали провинциальным центрам средств на покрытие текущих расходов (аренды, заработной платы). Хотя Октябрина с уважением относилась к конкретным людям, она возражала против логики распределения средств: «Все основано на знакомствах, – с горечью говорила она, – они назначают на эти должности людей, которым доверяют, и поддерживают их. Что касается волонтерства – ну, в наших обстоятельствах оно просто не имеет смысла». В модели кризисного центра, которую она выбрала, поверив международным кампаниям, четких указаний не было; «комплект НПО» оказался ущербным.

Ее работа в качестве директора кризисного центра была под угрозой из-за ее личной кризисной ситуации. Летом 1999 года параллельно разворачивалась история экономической уязвимости самой Октябрины. Как я уже писала, ее семья потеряла все свои сбережения вскоре после приезда в Тверь в 1996 году из-за банкротства банка, где они эти сбережения хранили. Семья рассчитывала купить жилье, но вместо этого была вынуждена снимать маленькую однокомнатную квартиру. В дальнейшем они надеялись получить квартиру от работы мужа, но пока им приходилось выкручиваться самостоятельно[123]. Весной того года срок аренды закончился, и хозяин съемной квартиры отказался продлевать его. Муж и дочь Октябрины переехали обратно к родителям мужа в домик за городом, где помимо них находилась и семья сестры мужа. Октябрине нужно было жить как можно ближе к городу, поэтому она нашла временное пристанище в общежитии. Она говорила мне, что в общежитии было грязно, неприятно и небезопасно. Среди соседей был алкоголик, и она не позволяла дочери приходить туда. Октябрине необходимо было снова быстро съезжать, и она в отчаянии пыталась найти постоянный дом для себя и своей семьи. Она вела борьбу не только за крышу над головой, но и за собственный законный статус. Если ее муж был официально зарегистрирован в загородном доме родителей, то Октябрина не имела вообще никакой регистрации. А без прописки она была уязвима, они была «никем», по ее собственным словам, и прав у нее не было[124]. Хочу еще раз подчеркнуть, что этот вопрос можно было решить, используя связи. Противоречия советской системы наиболее остро проявлялись в вопросах прописки и жилой площади. После распада СССР миграция населения была колоссальной, несмотря на требования иметь место постоянной регистрации. Те, кто могли, использовали знакомства по блату, привычно обходили официальные ограничения и контроль и получали либо жилплощадь от государства, либо возможность выгодно купить землю или недвижимость. Октябрина недавно приехала в Тверь, и у нее не было ни знакомых в партийно-государственных учреждениях, ни каких-либо связей вообще. Более того, использование блатных знакомств требует не только особой формы культурного багажа, но и некоторой предрасположенности [Ledeneva 1998: 113–117][125]. Новая должность Октябрины как директора кризисного центра поставила ее в близкое к властям положение. Октябрина могла бы использовать эти новые отношения в своих интересах. Но она отказалась от этой идеи. Позже, во время моего приезда в 2004 году, я поделилась с Октябриной аналитической частью этой главы, и она подтвердила, что сделала такой выбор сознательно. Она рассказала, что через пару лет существования проекта в каком-то разговоре мэр спросил ее о том, где она живет. Отвечать она отказалась. «Я не собиралась говорить ему, что я живу в коммуналке! Я сказала, что разговариваю с ним как общественное лицо и ему не нужно знать о моих личных проблемах». Октябрина с улыбкой призналась, что мэр был поражен. «Вы какая-то несовременная, Октябрина Евгеньевна!» – сказал он. Отказ Октябрины ставить на первое место собственные интересы, безусловно, требует объяснения. За ним не стояло какого-либо упрямства в решимости оставаться материально бедной. Это также не было связано с убеждениями, что ей не должны оказывать поддержку. На самом деле, она – и остальные участницы «Женского света» – чувствовали, что город должен поддержать ее в благодарность за те услуги, которые она оказывала. Тем не менее просить о такой поддержке было совсем другим делом. Не желая вступать в неофициальные стратегические взаимодействия с властями, Октябрина отказывалась использовать «правила игры», как она говорила. Если бы она начала эту игру, то это означало бы что-то вроде нравственного компромисса, на который она не хотела или не была способна пойти. Использование этих крепнущих связей было бы неуместным; это противоречило бы как ее собственным ценностям, так и ценностям «Женского света». Однако, несмотря на эти нюансы, благодаря незащищенности у Октябрины появлялись дополнительные преимущества при взаимодействиях и переговорах с влиятельными лицами. Люди, от которых зависело будущее кризисного центра, были теми же людьми, которые распределяли жилье. Октябрина это прекрасно понимала. Когда Октябрина обивала пороги ради кризисного центра, она не могла не думать о своем личном вопросе.

Моим друзьям по «Женскому свету» эти трудности были хорошо известны, и на меня обрушился шквал новостей. Все сильно переживали за Октябрину. Они чувствовали опасность и начинали все больше тревожиться за кризисный центр. Валентина услышала о недовольстве некоторых наших благодетелей из Женского собрания и их готовности присвоить себе все заслуги и найти виноватого. Валентина знала, что Октябрина испытывает трудности в отношениях с местными властями, и очень сочувствовала ей. Валентина годами сталкивалась с подобными проблемами – с непониманием и враждебностью по отношению к ее работе и с высокомерием чиновников. Однажды, когда мы втроем сидели у Валентины на кухне и пили чай, Валентина умоляла Октябрину не принимать ничего близко к сердцу, «просто поставь экран между тобой и работой – не обращай внимания, не принимай на свой счет». Следующий случай показывает, что это не так-то легко было сделать.

Телефон

Наиболее насущной проблемой, которую Октябрина хотела решить, был телефон. Она говорила, что без телефона помещения практически бесполезны, и жалела, что согласилась на них. Эта парадоксальная ситуация поглощала ее целиком. Октябрина писала одно письмо за другим, обивала пороги всех кабинетов, но дело не сдвигалось с мертвой точки. В который раз ей пообещали то, на что она имела все права, однако в реальности ничего не происходило. Она сказала мне, что у нее остались деньги от гранта Американской ассоциации юристов, из которых можно было бы заплатить за установку телефона, но ей не дают точного ответа о стоимости установки, отправляют из кабинета в кабинет, и в каждом из них называют разную цену. Кроме этого, Октябрина боялась тратить деньги на установку телефона, поскольку мэр гарантировал, что за предоставленные помещения с них не будут брать арендную плату только до начала следующего года. А что, если их попросят его освободить?

Когда я осознала важность этой задачи, я решила потратить на нее силы. Мы вместе обсудили, что нужно сделать. Октябрина консультировалась на местном уровне, а я обратилась к моим московским знакомым по НПО. Одна из них, живущая в Москве адвокат из США, плотно работала с кризисными центрами в рамках проекта «Женщины и закон» и могла нам помочь. У Габби был давний опыт работы с российской администрацией, и она дала мудрый совет, как решить проблему. Октябрина пообещает заплатить (400 долларов) за установку телефона, если нам дадут юридическую гарантию, что мы не потеряем предоставленные помещения[126].

В одно прекрасное утро в июле 1999 года мы с Октябриной пришли к Ольге Михайловне, помощнице мэра, нашему верному стороннику в проекте кризисного центра, и рассказали ей о предложенном Габби решении. Ольга Михайловна объяснила нам, что больше от городской администрации ничего уже не зависит – письмо отправлено и уже попало в руки директору Дома быта, того самого здания, где находился кризисный центр. Эта женщина теперь – ключевая фигура, и только она может дать такую гарантию. Когда мы узнали, что нынешняя директор когда-то училась вместе с Валентиной, мы позвали Валентину на эти непростые переговоры[127].

Через несколько дней Валентина, Ольга Михайловна и я встретились в кризисном центре, чтобы увидеться с директором. Все вчетвером мы сели пить чай с печеньем, болтали, шутили и расспрашивали директора о ее жизни. Она не производила впечатление человека, с которым можно найти общий язык, вид у нее был строгий и неприступный. Но пока мы объясняли нашу нелегкую ситуацию, она начала смягчаться. Может ли она помочь нам? Оказалось, что есть сложности, которые мы недопоняли: да, аренда была сроком на один год, но платить за прокладку нового кабеля (как мы думали) нам не нужно. В здании имелись три свободные точки доступа для подключения телефона – две из них принадлежали фирме, которая выехала из здания, а третья числилась за женщиной, которая тоже выехала, не заплатив. Если бы мы смогли договориться с одним из бывших арендаторов и получить их официальный отказ, мы могли бы погасить их долги и взять телефонную линию себе. Когда директор ушла, Валентина и Ольга с улыбкой переглянулись. Они мягко начали выговаривать Октябрине и учить ее использовать другую стратегию: «Ты видела, как она сначала на нас среагировала? И как потом все поменялось, как она стала мягче разговаривать? Тебе нужно прийти к ней, быть дипломатичной, заставить ее чувствовать, что она тоже участвует в общем деле». Ольга Михайловна убеждала Октябрину считаться с мнением директора: «Ты приди к ней как к своей маме, расскажи все подробности, скажи, что делаешь, дай ей поучаствовать, спроси совета, пригласи ее куда-нибудь». Валентина охотно кивала и вносила дополнительные предложения – мы могли бы сформировать политсовет кризисного центра и пригласить в него директора и кого-то из руководителей агентства социальной защиты; мы могли бы пригласить их на встречу с московскими преподавателями, когда те приедут, так они почувствуют себя участниками общего дела.

Я наблюдала за развитием хореографии этого изощренного культурного действа. Для обеих было очевидно, что необходимо сделать и в чем состояла неправота Октябрины. Конечно, во внимание не принимались болезненные системные противоречия, с которыми сталкивалась Октябрина, добавлявшие напряженности в эти встречи. Как и раньше, она отказывалась играть по правилам и соблюдать общественный договор советских времен: «Ты начальник – я дурак». Получатель щедрого государственного финансирования должен быть зависимым и благодарным. Но Октябрина была гордой и независимой. Из-за этих черт характера она когда-то отозвала заявление о поступлении на педагогическое отделение. И в дальнейшем, когда мы в первый раз встретились, из-за этих личных качеств Октябрины я не сразу поняла серьезность ее материального положения. И сейчас ей тоже было тяжело поступить иначе.

Открывая кризисный центр, Октябрина осваивала «новую профессию» распиаренного третьего сектора. Я писала об этом в главе 2. Такой шаг обернулся для нее не свободой, а новыми ограничениями. Многие из ее трудностей были связаны с тем, что она изо всех сил пыталась изменить свои привычки и использовать новые инструменты. Не нашлось уверенности в себе, в своем поведении. А еще не было понимания новой профессии. Что сработало для Кати, комсомолки со связями, а ныне директора Гуманитарного института, у Октябрины получилась не так гладко. При отсутствии устоявшихся общественных и номенклатурных связей местные чиновники, с которыми столкнулась Октябрина, видели в ней не смелого первооткрывателя важного нового сектора, а дельца, поэтому и отношение к ней было насмешливым и высокомерным. В самом деле, это стало для меня очевидным, когда через десять минут директор вернулась с обещанным нам документом. Смягчившись во время нашего разговора, она стала спокойнее и откровеннее. Мимоходом она призналась, что у нее проблемы со здоровьем. Это была сфера компетенций Октябрины, и она выступила в более привычной для нее профессиональной роли врача. В этой роли Октябрина расслабилась, ее поведение изменилось. Успокаивающим, профессиональным тоном Октябрина задала директору ряд вопросов, усадила ее рядом, потерла руки и начала работать с точками для снятия напряжения. Октябрина дала несколько рекомендаций, и женщины благополучно расстались. Меня поразила легкость, с которой случился этот контакт, и изменения, которые произошли в результате у обеих женщин. В ходе общения директор Дома быта смягчилась, и Октябрина превратилась в ее глазах из навязчивой просительницы в человека, заслуживающего ее внимания и человеческого отношения.

Летом 1999 года я почувствовала, что моих компетенций недостаточно. Мы начинали вместе, а теперь моя соратница и друг Октябрина вступила в схватку с проблемами и процессами, которые не были мне понятны, и я не особо могла ей помочь. Как иностранка, я еще могла свести Октябрину с другими иностранцами (представителями фондов), а здесь, на месте, какой от меня прок? Мое «западное происхождение» оказывалось полезным, когда надо было попасть на прием к местным властям. А сейчас оно перестало быть валютой, так как приходилось решать вопросы совсем другого масштаба. Меня одолевал вопрос, что же мне делать. Мне было совершенно ясно – пока у Октябрины не будет своего дома, заниматься Центром бесполезно. И пока я вела семинары в кризисном центре, я ходила вместе с ней смотреть квартиры и вести переговоры с агентствами недвижимости.

Целью моих семинаров было знакомство с сотрудниками кризисного центра и возникающими у них проблемами. Я стремилась поделиться с ними силами и придумать, как мне продолжать сотрудничество. Однако мне было гораздо сложнее, чем в прошлом году. Основное отличие заключалось вот в чем: если семинары 1998 года органически вырастали из длившегося месяцами общения, то в этом году я была залетным консультантом и пыталась вести дискуссию с группой людей, которых не знала. Я больше не являлась членом группы, не находилась в курсе всех дел и пыталась собрать воедино все, что случилось за последние двенадцать месяцев. И еще: моя роль не была четкой. Октябрина тепло приветствовала меня как соучредителя, исторически все было понятно. Но кем я стала теперь? Консультантом? Подругой? Этнографом? Или просто проходящим мимо доброжелателем? Благодаря семинарам я смогла увидеть некоторые стоявшие перед группой проблемы. Но что-то сделать, чтобы решить их, я не могла, это выходило за пределы моих компетенций. Решения располагались за рамками как исследований совместных действий, так и антропологии, я остро ощущала противоречивость моего положения. Мне не хватало навыков практического участника совместного проекта (навыков ведущей, умений в организационном развитии), но даже если бы они у меня имелись, эффективно использовать их было бы невозможно. До этого я была слишком погружена в проект и близко общалась с некоторыми из основных игроков. Приручение означало, что я категорично принимала сторону моих подруг и относилась ко всему с явным пристрастием. На семинарах я выяснила, что в первые месяцы существования проекта гендерное насилие было вынесено далеко на периферию. Первые клиентки, которые обратились в Центр, либо имели то или иное личное знакомство с его сотрудниками, либо были случайными посетителями. Эти женщины не говорили о насилии в семье. Зато они обсуждали множество других, по большей части материальных, проблем. Когда я поинтересовалась о планах на ближайшее будущее, Октябрина и другие сотрудницы и волонтеры заговорили о запуске в Центре разных других проектов, которые соответствовали потребностям тверских женщин. Среди прочего говорилось о клубе трудотерапии: мыслилось, что он поможет местным женщинам вместе заняться бизнесом и просчитывать экономические стратегии. Предлагались общественный клуб, семинары по косметологии и женскому здоровью. Решения были оригинальными и напоминали о работе некоторых других центров, которые я посещала.

Однажды вечером мы вышли из кризисного центра и решили прогуляться к Волге. Вечер был прекрасным; было прохладнее, чем днем, по набережной гуляли молодые семьи и парочки. На прогулке я попыталась выяснить, какие чувства Октябрина испытывает по поводу кризисного центра. Я сказала ей, что она не похожа на человека, который получает от этого занятия радость или удовольствие, и что я боюсь, как бы оно не стало ей в тягость. Оглядываясь в прошлое, я вспоминаю, как говорила ей, что не стоит продолжать проект из чувства ответственности или дружеских чувств ко мне. Октябрина уверяла, что проект много ей дает, она была уверена, что это важная работа. На самом деле, проект помог ей пережить действительно трудные для нее времена, и она с восторгом думала о возможностях. Октябрина знала, что ей предстоит со многим бороться: она сказала мне, что хочет освоить навыки управления, и пожаловалась, что до сих пор не знает английского[128]. Октябрина устала, ей было трудно сосредоточиться, когда дел было так много. Октябрина так много сделала, чтобы я, иностранка, чувствовала себя в Твери как дома. А сама она ощущала себя чужой и в медицине, и в новой для нее сфере женских НПО. И все равно она по-прежнему была полна решимости. Октябрина была уверена, что заставит проект работать.

Центр женской истории и гендерных исследований

Тем временем Центр женской истории и гендерных исследований продолжал идти совсем другим путем. Вокруг Валентины складывалась внушительная команда. В ней была Юлия (администратор) и три аспирантки Валентины, которые преподавали в Вечерней школе. Валентина с гордостью сказала мне, что в работе Центра участвуют четыре «семейные пары». Ее собственный муж уже давно занимался компьютерным обеспечением. А теперь еще и мужья трех ее младших коллег были включены в самые разные виды деятельности. Когда я приехала, они как раз недавно закончили тяжелую работу по регистрации Центра[129]. Эта задача являлась трудоемкой, но ее гораздо проще было решить сообща. Более того, они только что узнали, что есть крупный грант Фонда Форда, на который они могли бы существовать в течение двух лет. Центр Валентины был одним из трех центров женской истории и гендерных исследований в России, которые Фонд собирался финансировать в рамках программы «Знания, творчество, свобода». И снова Валентина получила из Фонда Форда приглашение подать заявку. Ей позвонили под впечатлением от того, что Валентина сделала на средства индивидуального гранта, включая Вечернюю школу, которую они называли ее школой. Две недели тому назад Мэри Маколи приезжала на дачу к Валентине, чтобы обсудить детали. Она уходила с должности директора московского офиса Фонда и хотела убедиться, что все в порядке. Валентина была счастлива. Грант покрывал текущие расходы, зарплаты и материалы и позволял ей платить за работу обедневшему университетскому коллективу сотрудников. Валентина планировала поделиться своей зарплатой с администратором офиса[130].

Одним солнечным днем в середине июля 1998 года мы с Октябриной приехали к Валентине на дачу, чтобы вместе с ее командой молодых специалистов провести праздничный «семинар». Мы говорили, строили планы, купались в ближайшей речке, ели импровизированный обед и играли. День удался: было что праздновать в беззаботной и спокойной компании. Все это представляло собой что-то естественное и прочное – это были простые товарищеские отношения между женщинами. Конечно, за ними стоял университет и отношения, которые сформировались благодаря ему. Привязанность женщин друг к другу возникла из структурных отношений, в которых они учились и росли. Для этих молодых женщин, как и для многих женщин в городе, Валентина была бывшим преподавателем и любимым наставником.

Благодаря помощи Фонда Форда и других спонсоров Валентине удалось искусно наладить отношения на своей кафедре и с администрацией университета. Через Центр женской истории и гендерных исследований она могла поддержать обедневших университетских коллег, не забывая о своих целях по обеспечению гендерного образования[131]. При этом она пыталась использовать эти навыки и связи для поддержки Октябрины и кризисного центра.

Тем летом мы втроем собрались вместе и попытались придумать, как соединить оба проекта и сделать так, чтобы они поддерживали друг друга. К Валентине недавно обратилась еще одна спонсорская организация – Британский совет. Представительница Британского совета приехала в Тверь после того, как узнала о Вечерней школе гендерных исследований от коллеги из другого фонда. Представительнице очень понравилось то, что она увидела в Вечерней школе, она была в восторге от проекта кризисного центра. Она-то и предложила, чтобы Валентина попросила грант для поддержки двух проектов одновременно. Мы вместе набросали заявку (я написала ее по-английски), в которой мы подчеркнули связь между двумя недавно образованными неправительственными организациями, конкретизировав необходимость обеспечения поддержки и ресурсов для кризисного центра. Мы заявили о цели «создать солидную волонтерскую базу с опытом работы в области гендерного образования и подготовить кадры женщин-лидеров, способных передать полученные ими навыки другим женщинам в Твери и близлежащих регионах». Для этого мы предлагали, чтобы преподаватели Центра женской истории и гендерных исследований провели серию занятий по гендерному просвещению и женскому лидерству, а затем можно было организовать семинары под руководством активистов британских кризисных центров[132].

Мы надеялись, что сможем расширить проект, и сперва обсудили, что будем его расширять для покрытия текущих расходов кризисного центра. К сожалению, этого не произошло, и главным образом потому, что Британский совет настаивал на том, чтобы Валентина оставалась директором проекта. Валентина сказала мне, что, несмотря на ее неоднократные просьбы, чтобы представители Британского совета сами поговорили с директором кризисного центра Октябриной, они хотели иметь дело только с Валентиной. Валентина понимала, что в этом решении есть смысл, но она была откровенно разочарована. Валентина всегда стремилась сосредоточиться на чем-то одном, ограничить свою деятельность, уйти от попыток заниматься всем подряд вместо работы, которую она любила больше всего и для которой лучше всего годилась. Когда ее вынуждали быть ключевым звеном, Валентина не хотела брать на себя такую роль. По иронии судьбы, несмотря на проповедь прозрачности, фонды все так же держались за связи и знакомства, вплоть до того, что отказывались доверять тем, за кого ручались проверенные ими грантополучатели.

2000–2003 годы: встречи в разных местах

В 1999–2000 годах я была занята поисками места на рынке труда, писала диссертацию, и мне не удалось снова побывать в Твери ни на зимних, ни на летних каникулах. Валентина писала мне по электронной почте, из ее писем я узнавала хорошие новости о кризисном центре. Октябрина выиграла небольшой грант на 4000 долларов от АЙРЕКСа (Американского совета по международным исследованиям и обменам) на помощь в работе Центра. Она потратила эти деньги на покупку второго компьютера и пригласила профессиональных психологов и юристов проводить консультации в Центре. В августе 1999 года, через десять месяцев после открытия кризисного центра, наконец был установлен телефон. На это пошли деньги Международного женского клуба, которые нашла для нас наша американская подруга-адвокат. В результате Центр запустил телефон доверия. Центр теперь работал в будни с 9:00 до 18:00. Осенью 1999 года было создано несколько групп поддержки. Тем временем Октябрина каждый месяц ездила в Москву на семинары по правовым аспектам домашнего насилия, проводимые Американской ассоциацией адвокатов. Стресс и неувязки стартапа остались в прошлом, Октябрина достигла некоторого равновесия, и проект набирал обороты.

Мы с Октябриной увиделись в Бостоне в марте 2000 года. Она приехала на обучающую программу по приглашению американской неправительственной организации «Проект “Гармония”»[133]. Она приехала в составе группы из пятнадцати мужчин и женщин – юристов, полицейских, врачей и активистов НПО из разных городов. В США они приехали в рамках специальной программы для профессионалов, которые работают с проблемами домашнего и сексуального насилия[134]. В конце их двухнедельного визита я присоединилась к ним. Я была очень рада встретиться с Октябриной в США (прежде она приезжала сюда всего один раз, в рамках молниеносного тура, организованного Библиотекой Конгресса, но тогда нам не удалось встретиться). Теперь мы поменялись ролями: я была чужой для ее группы, я спала в номере гостиницы, где Октябрина жила с еще одной женщиной-юристом. Меня радушно позвали поучаствовать в семинарах на правах подруги Октябрины по проекту. Программа была откровенно хорошей. Ее вели два спикера, бегло говорящих по-русски. Семинары проходили гладко и динамично, и с российской стороны удалось собрать хорошую команду профессионалов. Октябрине тренинг нравился, он был, по ее словам, исключительно хорошо продуман, она многое узнала от коллег, которых считала яркими и интересными людьми.

По окончании семинара Октябрина и я вышли из гостиницы, чтобы прогуляться в Бостонском ботаническом саду. На прогулке Октябрина делилась со мной последними новостями. Как она изменилась! В ее голосе звучал потрясающий оптимизм. Октябрина рассказала, что подала вторую заявку в АЙРЕКС, и в этот раз она запросила 9000 долларов. Она показала мне фотографии последних мероприятий, и я заметила на них незнакомые лица, это были новые профессионалы, которых ей удалось заполучить, – психологи и юристы. Они каждую неделю проводили встречи в кризисном центре. Кроме того, у них работало несколько студентов психфака, которых к ней отправила Валентина. Связи с университетом были существенным плюсом: приходившие студенты представляли собой умных, энергичных и «хорошо заточенных» на проблемы гендерного насилия людей, потому что они прошли обучение в Центре женской истории и гендерных исследований.

Октябрина сказала, что после установки телефона клиентская база изменилась. Теперь в месяц к ним поступало 50–70 звонков. Звонили женщины, которые узнали о Центре из объявлений. В самом деле, по подсчетам сотрудников Центра, с июня 1999 года по октябрь 2000 года в Центр поступило 759 звонков, 160 из которых были связаны с домашним насилием. Кроме того, они провели 397 очных консультаций (129 из которых относились к компетенциям юристов и психологов). Образовательно-просветительский аспект работы Центра, который, по мнению Октябрины, заслуживал наибольшего вложения сил, действительно набрал обороты. Октябрина сказала: «Нам нужно заниматься профилактикой, так важно передать наши идеи молодым». Для этого было проведено 36 тренингов со студентами университета и в среднеобразовательных школах, читались лекции для представительниц местного женского бизнеса, в женских консультациях и в школах. Кроме того, Центр провел пять круглых столов в женских консультациях, высших учебных заведениях и в отделениях милиции. Уделялось внимание связям с общественностью, активному взаимодействию со средствами массовой информации, которые освещали работу Центра и привлекали внимание к проблемам[135].

Октябрина излучала растущую уверенность как в отношении собственной должности, так и в отношении значимости нарратива кризисного центра. Я попросила ее рассказать мне, с какими проблемами приходят посетители. Многие приходили обсудить проблемы в отношениях с людьми, с которыми они жили: проблемы алкоголизма или ссор из-за жилплощади после развода. Я спросила, сколько из них сталкиваются с домашним насилием. Подумав, Октябрина сказала, что в каждом случае есть «элемент домашнего насилия». Понимание этого явления, однако, было довольно расплывчатым. Одна женщина рассказала о проблемах с матерью, другая – о сложностях в общении с сестрой. Остальные говорили о проблемах с мужьями. Октябрина была удивлена, что женщины готовы прийти и говорить о своих проблемах, как бы они их ни обозначали. Не меньше удивления вызывало у нее то, что люди говорили о домашнем насилии. «Эта проблема и правда существует», – сказала Октябрина.

Мне было ясно, что работа, проводимая в Центре, включает проблематику гендерного насилия и выходит за ее рамки. Октябрина делала часть важной работы, которую и намеревалась делать: это была работа по диагностике, выявлению основных проблем местных женщин. Центр перестраивал и корректировал свою работу в зависимости от этих проблем и приносил существенную пользу женщинам Твери.

Меня также поразило, как по-новому Октябрина рассказывала о двух типах благотворителей. Она начинала работать с местными представителями власти. Раньше она дистанцировалась от них и чувствовала себя чужой. Теперь же Октябрина сообщила, что стала официально сотрудничать с Гуманитарным институтом, на который вначале смотрела с известной долей скептицизма. Она сказала: «Катя делает доброе дело. Она знает, что происходит. У них так много источников финансирования, что почему бы не сотрудничать с ними?» Недавно она провела круглый стол по вопросам насилия в семье, куда пригласила высокопоставленных лиц города и региональной администрации. Октябрина готовилась к следующему шагу: она хотела попасть в кабинет губернатора. «Здорово сотрудничать с администрацией города, но дальше нужно работать на региональном уровне. Вот где ресурсы». Я оторвалась от записей, которые торопливо делала, и улыбнулась ей: «Да, детка, ты проделала долгий путь!» Мы рассмеялись.

В последний вечер пребывания в Бостоне группу пригласил к себе домой один из лидеров проекта, бывший начальник полиции. Назову его Томом. Он привез нас к себе на минивэне. Дом был большим, с открытой планировкой, в симпатичном новом районе с потрясающим видом на окружающие холмы. К нам вышла приветливо улыбающаяся жена Тома. Она провела нас по дому и с гордостью показала шторы, которые подобрала для каждой комнаты. Довольно шумная российская группа вдруг почувствовала себя неловко в этом богатом и чужом пригородном доме. Максим, тридцатилетний юрист, признался, что испытывает культурный шок. Мужчины и женщины робко примостились на кремового цвета диванах, нерешительно принимая от хозяев напитки и закуски. Некоторые вынули фотоаппараты и стали фотографировать друг друга. Было заметно, что им неуютно, и хозяевам стало не по себе. Том бросился ко мне, чтобы я объяснила группе, что это изобилие заработано тяжелым трудом, что они только-только переехали в этот просторный дом и, чтобы его построить, пришлось упорно поработать. Я перевела его слова, но мне было совершенно ясно, что для этих юристов, врачей, милиционеров подобные объяснения непонятны. Эти состоявшиеся, высококвалифицированные специалисты своим трудом никогда не смогли бы достичь такой материальной стабильности и комфорта. Момент был неловким. До этого я наблюдала, как Максим и его товарищи общаются с американской принимающей стороной как с равными. А теперь они внезапно почувствовали себя чужими, их унижала эта роскошная обстановка, которая была так похожа на Америку, знакомую им по мыльным операм. Участвуя в проекте и кампаниях, они получили кредит доверия, а здесь все пошло наперекос. Несмотря на все усилия Тома и его жены (которые пытались восстановить доверие, рассказывая о своей работе, о том, как много общего у «сильных» женщин в Америке и в России), чувство неловкости не проходило. Но помимо этой неловкой ситуации меня беспокоило еще кое-что. Она обнажила культурный проект, сопровождающий идею демократизации. Под эгидой кампании по борьбе с насилием над женщинами продавалось еще кое-что. Поездка была организована во имя прав женщин и борьбы с насилием в отношении женщин. Этот проект принадлежал радикальному женскому движению. Однако исходно в нем не содержалось критики патриархата и буржуазной семьи. Он был частью чего-то другого. Подобно вечеринкам компании Tupperware, которые Дафна Бердал описывает в своем этнографическом исследовании воссоединенной Германии, здесь тоже продавался недостижимый идеал общества потребления [Berdahl 1999: 196–197].

Я увиделась с Валентиной осенью 2000 года, когда она приехала в США. Мне удалось использовать нужные рычаги в моем университете и пригласить ее туда. Неделю она была у нас в Нортгемптоне (штат Массачусетс)[136]. Мы снова сделали совместный доклад на моей новой кафедре, подхватив темы нашей презентации в Корнеле. Пока мы бродили по кофейням и книжным магазинам Нортгемптона, Валентина рассказала мне новости о проектах. Октябрина, Юлия и еще одна женщина собирались в Англию по программе обмена Британского совета. Центр гендерных исследований укреплял свои позиции в университете и продолжал получать поддержку от грантодателей[137].

Моя следующая поездка в Тверь была короткой. В июне 2001 года я прилетела на две недели. Я находилась на поздних сроках беременности, и мне предстоял второй год преподавания в Университете Массачусетса. Я понимала, что в практическом смысле толка от меня не много, и приехала просто повидаться с подругами.

Кризисный центр стал крепче, в нем были хорошие кадры. Они многое делали, и Октябрина казалась гораздо более уверенной в себе и в своих отношениях с властями. Кризисный центр недавно получил второй грант от АЙРЕКСа. Это позволяло продолжать деятельность и обеспечивало небольшое вознаграждение сотрудников и волонтеров. В заявке Октябрины на грант «Новый бутон на цветке гортензии» предлагалось проводить обучающие семинары для группы женщин в Мамулино, промышленном микрорайоне Твери. Там планировалось открыть филиал кризисного центра[138]. Кризисный центр выглядел окрепшим: теперь он был оснащен двумя компьютерами, ксероксом и офисной мебелью хорошего качества, полученной в дар от Американской ассоциации адвокатов. В связи с этими улучшениями сил тоже было много. Вдобавок к проектам, предложенным Фондом, в Центре проводились разнообразные творческие мероприятия – арт-терапия, группы поддержки, занятия по самообороне. Чувство солидарности и общности было впечатляющим.

Ситуация с жильем у Октябрины тоже стала гораздо лучше. В 1999 году ей удалось купить комнату в коммунальной квартире неподалеку от центра Твери. Пусть квартира была далеко не идеальной, но другие жители коммуналки оказались спокойными и, как правило, в квартире даже не появлялись. Одна комната принадлежала молодому человеку, который жил у родителей; женщина из еще одной комнаты появлялась редко[139]. Октябрина и ее муж питали надежду выкупить одну из этих комнат. В то же время они пытались получить жилье через работу мужа. За ужином Октябрина говорила, как много в ее жизни нестыковок: она – директор кризисного центра, а живет в одной комнате без телефона. Могла ли она считать себя представителем среднего класса, когда их с мужем совокупный доход был ниже официального уровня бедности?[140] Она рассказала мне, как бывает неловко, когда откровенно богатые клиенты приходят за бесплатными услугами. «Появляется хорошо одетая женщина с мобильным телефоном и просит о помощи, а я предлагаю ей бесплатные консультации. И как я должна себя чувствовать?»

Илл. 8. Сотрудники и спонсоры кризисного центра «Гортензия». Зима 1998 года

Тем не менее она выглядела увереннее. Более того, я узнала, что она баллотируется в городскую думу. Октябрина улыбнулась, когда я вытаращила на нее глаза, и с гордостью показала мне свои предвыборные плакаты. Баллотироваться ей предложила одна из участниц Женской ассамблеи. Хотя Октябрина на выборах не прошла, она гордилась, что сделала попытку. Октябрина сказала мне, что ей понравилось и она будет пробовать снова.

Юлия, наша коллега из кризисного центра в Пскове, приехала на пару дней к нам в Тверь. Оба центра поддерживали тесные связи. Октябрина организовала семинар, чтобы представить нас обеих – Лену и меня – своим сотрудникам. Женщинам было любопытно узнать от Юлии о псковском Центре. Особенно их интересовало, как Центр создал свою собственную независимую экономическую базу. Используя связи в городской администрации, мама Юлии, которая была директором Центра, открыла швейную мастерскую.

Несмотря на все различия между двумя центрами, их объединяли профессионализм и преданность борьбе с разнообразными формами гендерного насилия. Общими были и способы, с помощью которых они осмысляли противоречивую сферу политики НПО. Женщины неоднократно заговаривали о проводимой фондами политике, соглашаясь, что кое в чем ситуация становилась тяжелее. Снова продвигать партнерство между государственным и негосударственным секторами казалось нереалистичным. Во-первых, такое партнерство не учитывало очень разные цели и идеологические взгляды в каждом из секторов. Во-вторых, сложности обеспечения местных системных источников поддержки также не принимались во внимание. Несколько женщин видели в новом интересе к социальному партнерству со стороны местных властей лишь коварный способ вытеснить независимые группы. Как сказала психолог Света: «Мы озвучили эту проблему, а теперь нас отодвигают в сторону».

Юлия, Октябрина и я подвели итоги этому обсуждению позже, встретившись в парке. Я сказала подругам, что хотела бы написать письмо и обратиться к властям и представителям НПО, и попросила их еще поговорить на эти темы.

В ходе нашей беседы стало ясно, что обе женщины недовольны, их сбивала с толку политика фондов, и им казалось, что представители фондов не слышат их. Они чувствовали, что выполняют полезную работу, но были разочарованы тем, что бюрократическая волокита отнимает так много времени. Обе с гримасами отвращения рассказывали мне о кошмарном отчете: агентства требовали от них ведения трудоемкой бухгалтерии. Более того, они не чувствовали себя свободно. Гранты давали разрешение только на определенные виды деятельности, контролируя все, вплоть до тематики тренингов. Что-то могли не позволить. Октябрина рассказала мне, что ей очень понравились занятия по самообороне, на которых она побывала в псковском Центре, но ей не разрешили проводить их в Твери, АЙРЕКС не поддержал эту идею. Юлия рассказала, что к ней в Центр недавно приезжали эксперты Фонда, и было абсолютно ясно, что их не интересует содержательная сторона деятельности Центра. «Им просто нужны красивые цифры, а что я думаю о нашей работе, их не беспокоит». Кроме того, возникали опасения, что спонсоры перестанут давать деньги на тему насилия. Юлия сказала, что новой темой стала торговля людьми. Октябрина кивнула: «Мы что, хамелеоны, чтобы угождать фондам? Даже если ты не хочешь этим заниматься [торговлей людьми], тебе никуда не деться!» Женщины начали ощущать, что работа, на которую их толкнули, бесполезна. Они выявили проблему, которую обе считали реальной и важной, прекрасно понимая, что она связана с множеством других проблем. Как и в других кризисных центрах, с которыми я имела дело, оказалось, что посетители приходят, чтобы обсудить самые разные вопросы. Хотя из рассказов посетителей часто удавалось косвенно узнать о домашнем насилии (или «вскрыть» его) (это могло быть словесное или психологическое насилие, экономическое давление или реальное физическое рукоприкладство со стороны супругов или родственников-мужчин), посетительницы Центра чаще всего жаловались на материальные проблемы, с которыми сталкивались они сами или их семьи. Работа с женщинами в кризисных центрах выявила проблемы, решить которые центры были бессильны: безработица, невыплаты зарплат, отсутствие жилплощади. «Все, что мы можем предложить, – это психологическая поддержка. Главных вопросов это не решает, – посетовала Октябрина. – Мы не можем решить материальные проблемы». Юлия была согласна: «Всеобщее внимание к решению женских проблем должно быть делом правительства! Жилье, милиция, закон – слишком уж много лежит на наших плечах!»

Понятно, что два проекта «Женского света» развивались довольно разными путями. Они задумывались вместе, чтобы усиливать друг друга, и сотрудничество между ними было максимальным. Студенты Валентины работали волонтерами-стажерами в кризисном центре, они получали ценный опыт, работая на компьютерах, с приходящими людьми, на консультациях. Некоторые из них написали дипломные работы о домашнем насилии, для Твери и для Центра эти исследования несли общественную пользу. Октябрина и ее коллеги время от времени читали лекции о домашнем насилии в Центре женской истории и гендерных исследований, а некоторые из консультантов Центра впоследствии поступили в аспирантуру университета, чтобы на основе своей прикладной работы написать диссертацию. Однако, как мы видели, из-за профессионализации эти два проекта в конечном итоге еще больше отдалились друг от друга. Какие выводы можно сделать, сравнивая их?

Во-первых, мы можем видеть, как широк и разнообразен мир профессиональных НПО. К концу моей истории Октябрина и Валентина стали профессионалами в сфере НПО, но занимали совершенно разные места в структуре, о которой я написала. Соответственно, они сталкивались с различными аспектами гендерных проектов. Во-вторых, по истории этих проектов понятно, что не все спонсоры одинаковы. То же самое можно сказать и о кампаниях, которые они поддерживают.

С одной стороны, Октябрина исключительно выиграла. Очевидно, что принадлежность к сети кризисных центров придала ей чувства достоинства, гордости и целеустремленности. Она сама признавала это. Кроме того, сеть давала эмоциональную и психологическую поддержку. Октябрина сохраняла тесные дружеские связи с коллегами из других кризисных центров. Она также могла ездить, посещать тренинги в России (Москве, Пскове и других городах страны), в других странах – союзниках бывшего СССР (например, Монголии), время от времени выезжать за рубеж (Лондон, Бостон, Италия). Часто Октябрина язвительно отзывалась о международных организациях – спонсорах. В одну из моих последних поездок в Тверь летом 2004 года мы сидели в кафе и говорили о том, как мне сложно описать наш совместный проект. Когда я сказала, что я использую «Маленького принца» как своеобразный талисман или лейтмотив всей книги, Октябрина улыбнулась и без промедления произнесла ту же саму фразу, которую Валентина вспомнила на нашей презентации в Корнеле: «Мы ответственны за тех, кого приручили». Немного помолчав, она насмешливо добавила: «Фонды забыли об этом! Если они хотят изменить мир, им придется изменить свою политику!» Такие слова – обращенные к этнографу – не мешали ей признавать положительные стороны спонсорской поддержки и плюсы, которые она получила, взаимодействуя с фондами. Принадлежность к кризисному центру давала значительный культурный капитал. Несмотря на тяжелую борьбу, Октябрине удалось сделать так, чтобы ее деятельность была полезной на местном уровне. По ее истории мы видели, что она прошла большой путь: из уязвимого чужака она превратилась в известного в Твери человека и даже баллотировалась на выборах в городской совет. (Когда Валентина прочла эту главу, она сказала, что у Октябрины появился «политический вес».) И все же, когда я наблюдала за ней, меня поражало, насколько далеко от нее были так называемые легкие деньги НПО. Средства, предоставленные международными агентствами, были скромными и давались на ограниченный срок. Это не позволяло сосредоточиться исключительно на работе кризисного центра. Как мы видели, фонды отдавали предпочтение расширению сети, а не укреплению и увеличению уже имеющихся центров. Спонсоры быстро выдавали стартовый капитал молодым и растущим кризисным центрам, а дальше поддерживать их не могли. При таком распределении средств Октябрина находилась в невыгодном положении. Провинциальное расположение Центра изначально помогло Октябрине привлечь внимание представителей спонсоров, но этот же фактор мешал ей встать на ноги. Даже в разгар кампаний денежная помощь направлялась в московские организации, которые действовали как центральные узлы распределения, а провинциальные центры получали финансирование только под конкретные проекты (ограниченные по продолжительности учебные занятия и семинары), а не на текущие расходы или выплату зарплат. Из-за такой нестабильности работа, которую Октябрина обязалась делать, прерывалась. В 2001 году уверенность Октябрины в важности выполняемой работы только росла («мы реально необходимы!»), но она осознавала, что ей удается решать проблемы лишь поверхностно. У Октябрины было много идей, она хотела расширить свою деятельность, но сделать это ей не давали.

В нашей стратегии участия мы пришли к решению устроить тщательно срежиссированный танец с обеими группами влиятельных лиц – с властью и с фондами. Наша цель состояла в том, чтобы использовать поддержку международного фонда в качестве опоры, средства убеждения, чтобы завоевать доверие и поддержку в городе. Безусловно, обещания поддержки со стороны международных агентств помогли на ранних стадиях проекта кризисного центра; однако это привело нас только к тому, что мы ввязались в дело. Одно дело вступить в стратегические партнерские отношения с местными властями. Другое – что эти отношения нам нужно было поддерживать. Как мы видели, официальное признание и поддержка кризисного центра не означали взаимопонимания. Октябрине пришлось провести большую разъяснительную работу, бороться с непониманием бюрократов и чиновников среднего и низшего звена как по отношению к НПО в целом, так и конкретно по отношению к кризисным центрам. В отличие от Валентины или Кати (из Гуманитарного института), у Октябрины не было ни авторитетных помощников, ни связей, чтобы противостоять враждебности, которую вызывала ее работа. А когда ей наконец удалось достичь некой стабильности и равновесия, международные спонсорские организации исчезли.

Я уже говорила о том, что нам казалось выгодным сделать ставку на кампании против гендерного насилия. В 1998 году эту проблематику поддерживали большинство спонсоров, продвигавших права женщин в России, да и не только они (посольства, кризисные центры городов-побратимов, приезжие иностранные активисты вроде меня). Но такая многообещающая поддержка в конце концов оказалась ненадежной. Рамки «насилия против женщин», очень успешные на мировом уровне, оказались модной прихотью, зависящей от политических течений в государствах-спонсорах. К 2001 году поддержка этой проблематики пошла на спад. Масштабы помощи от Агентства международного развития США (которая шла через АЙРЕКС) в 2001 году существенно сократились в связи с изменением приоритетов в политике США. Как отметили Октябрина и ее коллега Юлия, фонды стали переключаться с кампаний против гендерного насилия на в целом более широкую кампанию против торговли женщинами и девочками в регионе[141]. Вслед за этим с большой неохотой многие кризисные центры поменяли свои приоритеты. Как Октябрина и Юлия, все понимали, что эта проблема выходила за рамки компетенций кризисных центров. По мнению многих исследователей, это изменение приоритетов можно рассматривать как сдвиг в сторону охраны Европы-крепости и первого мира [Berman 2003; Sassen 2002]. И в самом деле, дрейф в эту сторону продолжался. В 2004 году я узнала, что бывших сотрудников кризисных центров призывают освоить новое направление, стратегию, которая идеально отражает дух времени после 11 сентября: «реабилитацию жертв терроризма», проводить консультации с жертвами террористической атаки в сентябре 2004 года в Беслане. Важность этой деятельности самой по себе нельзя недооценивать, но сильный дрейф в эту сторону и странная метаморфоза проблемы говорят о слабости всеобъемлющей стратегии и должны бы заставить феминисток задуматься. Когда международные фонды отказались спонсировать проблему гендерного насилия, они бросили в беде смелых и готовых к риску людей. В конце концов, история Октябрины подтверждает существование ситуации, описанной моей подругой Марией. Мария говорила, что на игроках на периферии женского движения, на людях, занятых оказанием услуг, лежит «слишком большая ответственность» и они «измучены». Октябрину не отпускали с беговой дорожки, она занималась вопросами выживания организации и все время должна была догадываться о намерениях фондов. Это мешало ей сосредоточиться на содержании работы.

А Валентина? В этой главе я говорила, что она тоже боролась с центробежными тенденциями сетевой политики. Поначалу Валентина решила официально оформить свою работу с намерением ограничить круг деятельности и сконцентрироваться на чем-то одном. А в результате ее снова заставили занять ключевую позицию, против которой она была настроена. Валентина не хотела быть «профессионалом НПО» – сидеть у фондов на распределении и быть поставщиком проектов, – но в конце концов она оказалась втянутой в эту игру. Несмотря на ее попытки делегировать полномочия и вовлечь младших коллег в проекты и планы, ей мешали представители фонда (в этой главе я уже говорила о теме доверия, но не в том смысле, в каком его понимает Патнэм. Доверие не стало счастливым побочным продуктом деятельности объединений. Можно сказать, что оно было в дефиците). Однако, как мы видели, эти негативные тенденции нивелировались рядом факторов. Во-первых, в отличие от Октябрины, которая была во всех отношениях новичком, Валентина сосредоточилась на прежней деятельности и опиралась на уже существующие связи. Центр гендерных исследований и женской истории обеспечивал преемственность прежних интересов Валентины и регламентировал работу, которую она давно вела как в официальном, так и в неформальном кругу (через «Женский свет», Вечернюю школу гендерных исследований и преподавание в университете). Во-вторых, находиться в университете было выгодно. Как я уже говорила в предыдущих главах, университет долгое время служил «крышей», под защитой которой Валентина могла проводить общественные проекты. Наконец это стало реальным. Триумвират «фонд – университет – НПО» обеспечивал очень успешное партнерство, и Валентина умело договорилась об отношениях внутри триумвирата. В качестве образовательного проекта работа Центра женской истории и гендерных исследований соответствовала долгосрочным целям Фонда Форда в регионе. Сила и постоянство поддержки Фонда Форда (и других агентств) снискали Валентине уважение в университете и позволили ей преодолеть любые подозрения о содержании ее деятельности[142]. Действительно, между агентствами возник интересный симбиоз; Валентина смогла использовать поддержку не только для развития своего зарождающегося Центра, но и для помощи своему обедневшему университетскому коллективу. Взамен университет оказывал «соответствующую поддержку» в виде инфраструктуры (помещения) и кадров (сотрудников). Во время моей последней поездки в Тверь в июле 2005 года Валентина рассказала мне вот какую историю. Во время организованной ею конференции по гендерным исследованиям один из финских делегатов сказал, что ему приятно наблюдать толерантное отношение университета к ее Центру женской истории и гендерных исследований. В ответ на это ректор университета встал и заявил: «Это не толерантность, это любовь!»[143]

Можно сказать, что переезд в стены университета сузил кругозор Валентины и сферы ее деятельности. Центр женской истории и гендерных исследований – однозначно профессиональная структура, учреждение университетского феминизма. Не происходила ли таким образом деполитизация общественного активизма, о которой говорят некоторые авторы? [Messer-Davidow 2002]. При поддержке фондов были выделены средства на разработку учебных программ, на гендерный пересмотр учебников, конференции, библиотеки и, в последнее время, на публикацию научных работ. Но в то же время это позволило Валентине продолжить общественную работу[144]. Во-первых, она смогла использовать средства для деятельности Вечерней школы гендерных исследований. Школа была бесплатной, со свободным доступом для всех. Преподаватели и волонтеры проводили занятия на добровольной основе, продолжая тем самым воспитательно-просветительскую работу «Женского света»[145]. Школа не была узко «университетским» проектом; она проводила семинары по правам человека и домашнему насилию и обсуждала, например, распространение в городе международных брачных агентств. Во-вторых, Валентина продолжала поощрять своих учеников к участию в важных общественных проектах (например, к стажировке в кризисном центре).

Мне пора заканчивать. Дальнейшая история обоих проектов «Женского света» богата своими открытиями. Приоритеты спонсоров продолжали меняться, и оба проекта становились уязвимыми. В период с 2001 по 2005 год Центр женской истории и гендерных исследований продолжал процветать при поддержке Фонда Форда; однако эта поддержка прекратилась в декабре 2005 года, и неизвестно, что будет дальше. Кризисный центр закрылся в декабре 2003 года. Внезапно умер мэр города, и проект потерял важного союзника на местном уровне. Это событие сделало организацию Октябрины уязвимой. Октябрине не удалось защитить Центр от нападок врагов и городского Законодательного Собрания, требовавшего арендную плату. Между тем, как мы уже поняли, «щита» международной поддержки было недостаточно. В лучшие времена Октябрине удавалось получать скромное и нерегулярное финансирование от фондов, а начиная с 2001 года спонсоры, как я уже писала, стали перенаправлять свои средства на новую горячую тему торговли людьми в целях сексуальной эксплуатации. История двух наших проектов раскрывает секрет третьего сектора: фонды служат своего рода невидимой и ненадежной Четвертой опорой. Эта опора поддерживает модель третьего сектора, но живет своей собственной жизнью.

Заключение

В эпоху холодной войны возникали амбициозные проекты глобального переустройства. В 1991 году, сразу после распада СССР, жители как первого, так и второго мира заразились идеализмом и наивно верили в возможность достижения всеобщей гармонии на Земле. Атмосфера надежд снова позволила ввести в оборот и сделать интервенции, направленные на развитие, общепринятыми. В новом мире возник аппарат международного активизма, опирающийся на конференции ООН, Америку и западноевропейские страны. 1990-е стали десятилетием возникновения амбициозных инициатив по развитию, которые на этот раз вышли за пределы Африки, Юго-Восточной Азии и Южной Америки и проникли на доселе нетронутую территорию – в страны бывшего СССР и Восточного блока. Экспорт универсальных стратегий и стандартизированных подходов затронул весь земной шар. Некоторые подобные методики были взяты из прогрессивного движения борьбы за социальную справедливость – за права человека, за решение вопросов гендера, за равноправие. Казалось, «народ» (или так называемое гражданское общество) победил правительства. В 1990-е на сцену вышли НПО – жизненно необходимая «соединительная ткань» демократии [Wedel 1994: 323][146]. Агентства по развитию оказывали им содействие [Fisher 1997].

Однако эти интервенции, осуществляемые по всему миру в так называемую постидеологическую эпоху, на деле несли в себе определенную идеологическую направленность. Крушение социалистической альтернативы привело к потере прогрессивного взгляда на справедливый миропорядок [Fraser 1997a]. Эта утрата надежд привела к возникновению нового неолиберального взгляда на развитие общества, «Нового мирового порядка» [Robinson 1993]. Такое мироустройство было основано «на двух столпах – неолиберальной экономике и либерально-демократической теории». В рамках этого подхода планировалась реструктуризация экономики и выстраивание отношений между государством и обществом по неолиберальным лекалам, согласно которым гражданское общество сильнó, а государство отступает на второй план. Левые активисты и эксперты уже восприняли концепцию гражданского общества в качестве противовеса как власти правительств, так и порочным практикам свободного рынка. Однако свежеиспеченный вариант понимания гражданского общества касался создания новых рынков. Такие взгляды быстро распространились в политических кругах США. Новый рецепт развития особенно жестко применяли в России и других странах бывшего СССР, что привело к плачевным результатам – «шоковая терапия», которую рекомендовали советники МВФ и международные банковские организации, привела к уменьшению госсектора, разрушению системы социальной защиты граждан и к резкому падению уровня здравоохранения. Людей бросили на произвол судьбы: безработица, гиперинфляция, рост цен на медицину и отсутствие подушки безопасности – вот лишь малая часть проблем.

Рассматриваемые в данной книге гендерные интервенции были помещены в новый контекст. Мейнстримизация гендера стала победой профеминистских женских движений, кульминацией десятилетий борьбы за то, чтобы женщина оказалась в фокусе внимания проектов по развитию. Но гендерные проекты, возникшие вследствие этой борьбы, были скомпрометированы своей тесной связью с тревожной политэкономией, и доверие к таким начинаниям было утрачено. В России проекты, связанные с гендером, оказывались в странной, зачастую сомнительной компании. Женские права и гендерное равенство продвигались на фоне урезания социального обеспечения, возникшего из-за структурных перемен.

Вследствие таких сложных и проблематичных последствий мнение исследователей изменилось – если в начале 1990-х они поддерживали активные интервенции, то в конце десятилетия стало модным критиковать «демократизацию». Появились новые и основательные исследования, в рамках которых на НПО обрушился шквал критики. Антропологи исследовали опасности бездумного импорта и применения таких «западных концепций», как гражданское общество, в страны бывшего Восточного блока. Выявлялись глубинные противоречия и расхождения во взглядах [Creed, Wedel 1997; Gal 1997; Hann, Dunn 1996; Ottaway, Carothers 2000; Sampson 1996; Wedel 1998]. В недавних исследованиях звучала резкая критика инфраструктуры международного феминизма. Отрицательно оценивалась запутанность и невозможность отделить структуру от неолиберальной повестки дня, достигшей своего апогея после окончания холодной войны. Некоторые отвергают концепцию гражданского общества как преимущественно риторический прием для проповеди демократии [Comaroff, Comaroff2001; Hardt, Negri 2000; Mandel 2002], прием, который одновременно рационализирует политику структурной перестройки и способствует сокращению государственного социального обеспечения [Alvarez et al. 1998; Foley, Edwards 1996]. Альварес, Дагнино и Эскобар описывают новые сервисноориентированные НПО, используя аббревиатуру АМСА (аппараты и методы социальной адаптации). Они называют такие НПО временными полумерами, безнадежно скомпрометированными той ролью, которую они играют в заполнении пробелов свободного рынка [Alvarez et al. 1998: 22]. Другие изображали НПО как средство продвижения интересов элиты, а не расширения прав и возможностей широких слоев населения, характеризуя тех, кто работает в этом секторе, как «компрадорскую буржуазию» [Sampson 2002: 299], транснационально ориентированную элиту, у которой больше общего друг с другом, чем с местным населением или социальными движениями, из которых они вышли [Feldman 1997; Kamat 2001; Mandel 2002; Richter 1999; Sampson 1996].

Некоторые пошли еще дальше и прямо называли НПО лакеями империализма, пособниками и помощниками мирового империализма [Hardt, Negri 2000; Roy 2004].

Ученые-феминистки стали критически относится к мнимым успехам международного фемактивизма в эпоху после окончания холодной войны. В рамках такого подхода транснациональный активизм отделялся от социальных движений, активизм стал «средством для достижения цели и целью сам по себе» [Riles 2001: 49]. Феминизм и его концепции, которые получили широкое распространение в конце холодной войны, были поставлены под сомнение из-за их схожести с империалистическими и корпоративными идеалами [Gapova 2004; Mohanty 2003; Snitow 1999]. С этой точки зрения мейнстримизация гендера и так называемая НПОизация – это синонимы деполитизации и демобилизации феминизма и женских движений [Alvarez 1998; Lang 1997; Paley 2001].

Критика международной помощи, выделяемой на демократизацию, присутствовала и в моей работе. В своей книге я уделила немало места оценке тревожащих последствий глобальных интервенций. Я рассказала о трех основных экспортируемых продуктах: третьем секторе, гражданском обществе и о концепции «насилия против женщин». Я показала, что третий сектор не оправдывает возложенные на него надежды. Вместо процветания для низового уровня в третьем секторе происходит символическое и структурное воспроизводство ранее существовавших элит эпохи СССР. Такое положение дел способствует гендерно обусловленному распределению власти и ресурсов и потворствует появлению иерархий, в которых процветает зависть и межгрупповая конкуренция. Кроме того, в соответствии с логикой неолиберализма происходит перекладывание ответственности с государства на местные неправительственные группы. В отсутствие постоянной государственной поддержки группам приходится сталкиваться со все новыми и новыми проблемами. В главе 4 говорилось, что феминистски ориентированное определение «насилия в отношении женщин», применяемое в России, непреднамеренно отвлекает внимание от других вопросов социальной справедливости, от иных сил, угнетающих женщин. Здесь необходимо участие полиции и государства, поскольку речь идет о торговле людьми и терроризме. Это тревожный результат для движения, которое намерено бросить вызов глобальному неравенству, способствующему маргинализации женщин. Критика имеет решающее значение, особенно в связи с тем, что Соединенные Штаты запускают новые проекты в Ираке и на Ближнем Востоке во имя демократизации и прав человека/женщин. В эти неспокойные времена как никогда важно продолжать задавать вопросы о спонсируемых США и Европой проектах «финансирования добродетели» [Ottaway, Carothers 2000]. И все же я настаиваю на том, что этого недостаточно. Во многих отношениях критика – это самое простое. У нее всегда находится своя целевая аудитория. Но подобный подход вызывает вопросы по целому ряду пунктов.

Во-первых, такая критика может лишь усилить консервативные позиции, выражающиеся в том, что демократия и ее ценности (гражданское общество, права человека вообще и женщин в частности) являются инородными элементами, неестественными для россиян или жителей других стран второго и третьего мира. В последнее время подобный подход стал весьма популярным в России. Администрация Путина противопоставила себя независимым НПО, налагая санкции на те организации, которые Кремль считает политическими. Особенно негативно власть в России относится к НПО, получающим иностранное финансирование. Подобное отношение возникло после «оранжевой революции» 2004 года в Украине[147]. Критики указывали на то, что «нам» следует остановить финансирование подобных проектов, бросив очень храбрых и готовых пойти на риск людей на произвол судьбы. Безусловно, с конца 1990-х, когда я закончила основную часть исследования, объем международной спонсорской помощи снизился. Соответственно, сошло на нет и финансирование женских и иных НПО, отчасти из-за перемен во взглядах на меры безопасности после 11 сентября, а отчасти из-за того, что правительство США возглавили республиканцы. Тем временем в Америке консервативные организации и аналитические центры ведут войну против НПО, обзывая их порождениями «глобализованных новых левых», призванными «извратить демократию» [Evans, Evans 2003][148]. Короче говоря – аргументация критиков НПО совпала с доводами антидемократических групп, выступающих против концепции прав человека, и привела к уменьшению потока инвестиций в правозащитные проекты. Туда ли свернули прогрессивные, увлеченные критикой ученые?

Во-вторых, подобная критика международной поддержки может ограничить потенциал спонсорской организации в глобальном контексте. Из обзора некоторых важных и влиятельных критических подходов становится очевидно, что в их рамках активизм считается бессодержательным и состоящим из символических жестов. Такие подходы заставляют невольно усомниться в возможности независимой самоорганизации. Мне кажется, что это несправедливо по отношению к тем, кто работает в НПО. Многие из них хорошо знакомы с этими проблемами и пытаются решить их в рамках активизма. Подобный негативизм ограничивает динамизм и взаимодействие, происходящее на всех уровнях «политики нетворкинга». Я уже говорила о том, как мои друзья стали профессиональными активистами, и о том, что этот путь был тернист и полон противоречий. Но даже они не могут себе позволить стать пуристами. Критика в контексте политики чрезвычайно важна – но как быть с активистами – работниками НПО, которые работают не покладая рук, не получая ни денег, ни иного вознаграждения?

Последний из недостатков, который беспокоил меня на всех этапах моей работы, заключался в том, что научная критика международного финансирования нерефлексивна и не учитывает наши собственные проблемы как ученых в рамках данных процессов. Как исследователь женского активизма я также являюсь и «чадом», и сторонником мейнстримизации гендера. Одни и те же спонсорские организации поддерживают и мою работу, и мою критику. В чем же тогда заключается моя ответственность? Как признание этого факта влияет на данные, которые я представляю, и на мой репрезентативный выбор?

Эта книга написана в новую эру научного подхода к критике НПО. Новизна подхода заключается в теоретизации международных (глобальных) интервенций. Такая критика рефлексивна, то есть внимательно рассматривает недостатки моделей экспорта и признаёт, что мы также являемся участниками переходного процесса. Эта критика направлена на практическое исправление ошибок[149]. Резкий переход от героизации к демонизации НПО размыл границу между НПОизацией как процессом и НПО как организациями и их сотрудниками. Многие из них хорошо знакомы с этими проблемами и пытаются решить их в рамках активизма[150]. Мой вклад заключался в поддержке мнения о необходимости критики международной помощи конструктивным политическим проектам. В этой книге я по-своему ответила на имеющиеся вопросы. Я попыталась разработать более коммуникативный подход к исследованиям, используя методику партиципаторного участия. Наш общий проект с активистками группы «Женский свет» сблизил нас. Вместе мы каждый день сталкивались с острыми противоречиями глобальной политэкономии. Наши отношения и мое участие в работе группы заставили меня по-другому взглянуть на глобальные гендерные интервенции.

Давайте, во-первых, рассмотрим одно из главных обвинений, выдвинутых против НПО: деполитизация сопротивления. Компрометирует ли российских женщин-активисток их участие в глобальных гендерных интервенциях? История женского активизма в постсоветскую эпоху коренным образом отличается от активизма в других странах. В Латинской Америке, Юго-Восточной Азии и в других южных странах НПОизация означала кооптацию уже существующих народных движений и «демобилизацию» социальных движений [Kamat 2001; Paley 2001; Roy 2004]. В России и других странах бывшего СССР мы видим другую историю. Социальный активизм появился здесь недавно и еще не успел укорениться. В советское время независимые социальные движения были запрещены. Расцвет активности различных групп, который я назвала «общественным движением», произошел благодаря интеллектуалам и не имел поддержки в широких слоях населения. Феминизм в России всегда был маркером принадлежности к элите общества. Местное и глобальное в российском феминизме всегда дополняли друг друга. Такие женщины, как Валентина или Мария, моя московская коллега, были посредницами и первооткрывательницами, они налаживали контакт с международными активистами и представителями благотворительных фондов. Я рассказала, что в период позднего социализма для небольшой группы высокообразованных женщин феминизм и «гендер» стали способами критиковать власть и отношения. Эти концепции также помогали им строить связи с симулякром Европы. По мере того как мы наблюдали последствия демократических прорыночных реформ, активизм и концепция «гендера» стала обретать иную цель – помощи женщинам в понимании резких экономических и социальных перемен – следствий рыночных реформ. «Гендер» помог Октябрине, Валентине и другим активисткам «Женского света» понять прошлое и разработать динамично меняющиеся проекты, нацеленные на личностные и общественные изменения. Они занимались общественной работой (активизмом) не только для того, чтобы служить другим. Активизм стал для женщин стратегией выработки и интеграции самоидентификации ответственных перед обществом личностей. По мере появления в женском активизме и в концепции гендера материальных ресурсов – грантов и финансирования – природа их занятий, конечно же, изменилась. Такие перемены привели их в другое измерение, они стали заниматься иными вещами. Женщины не знали, что и думать об НПОизации и профессионализации женского движения. Они чувствовали потребность в активном участии. Во-вторых, давайте вспомним дискуссию об НПО как об элитарном клубе. Недавняя критика НПО и гражданского общества указывает на обогащение и коррумпированность местных элит [Feldman 1997; Kamat 2001; Mandel 2002; Richter 1999; Sampson 1996]. Да, прежние элиты действительно наживались на третьем секторе, новом измерении НПО, порожденном фондами-спонсорами. Я не могу не рассказать (как и в случае с Гуманитарным институтом) об этом важнейшем этапе развития постсоциалистического общества. Этот этап значим, поскольку он помогает понять, что третий сектор так же подвержен коррупции. Однако ситуация более сложна, и в данной сфере существуют и другие модели взаимодействия. Одной из целей написания данной книги было подчеркнуть хрупкость и нестабильность позиций активисток. На примере кризисного центра в Твери я показала двойственность принадлежности к НПОизированному гражданскому обществу. Участие в негосударственном секторе может рассматриваться как способ карьерного роста. Но называть их деятельность «элитарной» – означает выбрасывать огромный пласт смыслов. Условия участия довольно ограничены; агентства-спонсоры подталкивают группы к определенным видам деятельности; активисты тратят бо́льшую часть своего времени на самих себя (получение грантов, изучение политики спонсоров, поиск ресурсов). Все это, безусловно, приносит бонусы на местном уровне, но сфера НПО не обеспечивает гарантии занятости; работники НПО часто никак социально не защищены. Если у них нет действительно хороших связей в бывших партийных или государственных кругах, они действуют независимо от государства и часто живут бедно, как, например, Октябрина. Они не имеют права на получение государственных пособий, таких как пенсии, и они могут потерять профессиональную квалификацию[151]. Работа НПО зачастую тяжела и не приносит прибыли, сотрудниц обеспечивают супруги, дети, члены семьи и друзья. Интересно отметить, что у значительной части женщин-активисток, с которыми я познакомилась в Твери (особенно у молодого поколения), мужья поддерживали их – Валентина с гордостью отметила, что в ее Центре гендерных исследований были четыре супружеские пары (где мужья, включая ее собственного, обеспечивали компьютерную, техническую, а также материальную поддержку за счет собственных доходов). Партнерские отношения, налаженные с местными влиятельными лицами, чрезвычайно хрупки и часто зависят от символического присутствия влиятельных аутсайдеров. Активистки знают о нестабильности своего положения и живут в постоянном страхе того, что спонсоры дистанцируются или откажутся от того или иного проекта.

Наш совместный проект и два проекта «Женского света», за которыми я следила, показывают и хрупкость негосударственной сферы в России, и противоречия в модели третьего сектора, позиционирующего такую деятельность как ядро волшебной пилюли демократии. В рамках нашего совместного проекта мы играли по правилам третьего сектора. Перед городскими властями мы говорили о себе как об общественной группе, готовой оказывать социальную поддержку в областях, где государство уже опустило руки. Такой подход сработал. Несмотря на все свои недостатки, модель третьего сектора и ее финансирование заставили местных политиков и чиновников обратить внимание на независимые общественные группы. Мы работали как с международными фондами, так и с местными властями, используя международную помощь как козырь для торга и как опору. Однако различные судьбы двух проектов «Женского света» подчеркивают грань, о которой рекламные брошюры третьего сектора предпочитают умалчивать, – что без международного финансирования третий сектор нежизнеспособен.

И наконец, каких же перемен добились мы с подругами? История развития «Женского света» подтверждает критику третьего сектора и политики нетворкинга или опровергает ее? Принесла ли наша «стратегия вовлечения» пользу или вред? Получили ли мы доказательства кооптации или навык ведения профессиональных переговоров? Основной, простой вопрос, на который необходимо ответить, звучит следующим образом – можно ли достичь самоидентификации и заниматься важными локальными проектами в нестабильном мире НПО? Зачем задавать эти вопросы? И может ли тот, кто был сильно вовлечен в подобные проекты (к примеру, я), дать ответы? И еще один насущный вопрос – принесла ли я больше вреда или пользы?

На эти вопросы ответить непросто. Действительно, как бывшая участница, а иногда и вдохновительница проектов, я могу ответить на них лишь частично. Мы стали связаны, несли друг за друга ответственность и приручали друг друга, что делает ситуацию еще более сложной. Мои отношения с членами группы и мои обязанности перед ними влияют на то, как я пишу, что я рассказываю и как я теоретизирую. Здесь я отступаю от этого, возможно, неразрешимого вопроса, чтобы поразмыслить о ситуации с другой точки зрения. Моя задача была двоякой: изучить, что на деле испытывают люди, вовлеченные в НПО, и поучаствовать с ними в местном политическом проекте. Такие активистки, как Мария, Валентина, Тамара и Октябрина, занимающие различные позиции в структуре глобального активизма, сталкиваются с гендерными вмешательствами с широко открытыми глазами. Мы видим, что оптимизм и страстная вовлеченность перемежаются усталостью и циничными высказываниями, но при этом женщины сохраняют приверженность своей работе. Можем ли мы отмахнуться от их успехов и представлений о расширении прав и возможностей как от ложного осознания, как от еще одного свидетельства успеха дисциплинирующих технологий и «производства неолиберальных граждан» [Hyatt 2001b]?[152] Эти обстоятельства и окружение ставят под сомнение знакомые категории. Как утверждают Гринхаус, Мерц и Уоррен, «этнография политической нестабильности заставляет нас вместе с нашими субъектами переосмыслить многие ключевые идеи, включая наши представления о свободе воли» [Greenhouse et al. 2002: 357]. Эта книга отказывается от дихотомии успеха/неудачи. Я не ограничиваюсь критикой. В отличие от ученых из НПО и гражданского общества, которые не видят возможности действовать в этой области, я предпочитаю не терять надежды.

Наблюдая за этими группами, их участниками и их меняющимися идентичностями, я осознала, что, несмотря на их опасения, НПОизация не затмила их деятельность. Активистки смогли творчески использовать ресурсы для поддержки ряда уже существующих проектов. Хотя на это в значительной степени влияет политика и цели спонсорских организаций, сформулированные в Женеве и Вашингтоне, работа активисток не зависит от желаний спонсоров и не определяется ими. Благодаря кризисному центру и Центру женской истории и гендерных исследований Валентина, Октябрина и их коллеги смогли продолжить работу «Женского света». Решение об официальном оформлении имело множество последствий. Кризисный центр действовал как своего рода Центр поддержки для местных женщин; он обеспечивал чувство общности (общение). В рамках этого Центра происходила подготовка женщин, которые были добровольцами или работали там. В Центре можно было встретить как студентов, так и недавних выпускников, а также женщин постарше, многие из которых впервые познакомились с компьютерами и интернетом. Центр женской истории и гендерных исследований продолжает действовать как своего рода зонтичный проект, в рамках которого процветают различные инициативы. Под крышей университета и на спонсорские средства Центр поддерживает ряд неправительственных, добровольных проектов и мероприятий. Действительно, во время подготовки книги к печати я узнала, что Октябрина и Валентина работают над возрождением кризисного центра при Центре женской истории и гендерных исследований и открыли горячую линию. Женский активизм продолжает оставаться важнейшим проектом взаимодействия как с международными фондами, так и с экономическими и социальными программами российского правительства.

Когда я встретилась с Валентиной и ее коллегами из Центра гендерных исследований в июне 2004 года, я услышала, как они иронично называют свою деятельность и себя – они стали «гендеристами». Насколько я понимаю, этот термин, который по-русски звучит еще более комично, чем по-английски, признаёт парадокс глобального обмена и положение моих подруг в нем. В то же время он напоминает о пылкой приверженности былых борцов за прогресс и революционные преобразования. Активистки явно считали себя идущими по стопам других социальных реформаторов, таких как декабристы (группа офицеров русской армии, возглавивших восстание против царя в 1825 году) и суфражистки. Такой подход свидетельствует об их осознании «гендера как гранта» – вспомним ироничные слова Октябрины – и знаменует признание его символической и рыночной ценности.

Я рассказала вам неоднозначные, сложные, но воодушевляющие истории.

Кто кого приручил?

Так Маленький принц приручил Лиса. И вот настал час прощанья.

– Я буду плакать о тебе, – вздохнул Лис.

– Ты сам виноват, – сказал Маленький принц. – Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно, ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил…

– Да, конечно, – сказал Лис.

– Но ты будешь плакать!

– Да, конечно.

– Значит, тебе от этого плохо.

– Нет, – возразил Лис, – мне хорошо. Вспомни, что я говорил про золотые колосья.

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

А как насчет второй части моего проекта – моих собственных попыток достичь более демократичных и диалогичных форм гендерной интервенции? Этот проект принес больше пользы или вреда? Публикация моей книги говорит скорее в пользу этого проекта, но что получили активистки «Женского света»? Кто в конце концов кого одомашнивал и приручал и с какими результатами?

Говоря об этом, я вынуждена вернуться к метафоре и отношениях, о которых я говорила в первой главе, – к замечанию о приручении и дружбе Лиса и Маленького принца. Приручение – глубокая метафора для размышлений об отношениях в поле. Во-первых, как сказала Валентина, «Маленький принц» – это история об отношениях между двумя крайне разными созданиями, которые в конце концов принимают друг друга. Во-вторых, эта метафора о взаимности отношений. Вопросы, которые я задала ранее, подразумевают жесткие роли и ригидные иерархии, которые опровергаются и «Маленьким принцем», и опытом моих этнографических исследований. Существует значительная разница между «давать» и «брать». Лис берется обучать Маленького принца, который временами кажется мне антропологом – невежественным, наивным, требовательным. Принц спускается со своей планеты и хочет наладить связи и получить ответы. Он понимает, что все не так просто. Уроки, которые Принц получает от Лиса, связаны с человеческими отношениями. Лис подталкивает Маленького принца к размышлениям о своем доме, маленькой планете, с которой он пришел, и об отношениях с Розой, которую он вырастил. Приручение также подразумевает взаимную ответственность. Наконец, как показывают отношения между Лисом и Маленьким принцем, приручение – это принятие необходимости отпустить и неизбежности ухода. Лису и Маленькому принцу в конце концов пришлось расстаться. Кто-то может спросить – что получил Лис в этой ситуации? Но Лис, в контексте своего воспитания Маленького принца, настаивает на том, что он действительно получил что-то ценное. Хотя его новый друг ушел, у Лиса остались теплые воспоминания о нем. Память об их дружбе живет в пшеничных полях вокруг – когда Лис видит их, ему вспоминается цвет волос Маленького принца. Здесь мир наполняется новым смыслом благодаря отношениям и привязанности.

Исследование партиципаторных действий принимает риски вовлечения и отбрасывает старомодное правило антропологической этики «не навреди», чтобы принять риск и возможность предательства [Fals-Borda, Rahman 1991: 23][153]. Несмотря на то что некоторые сторонники исследований совместных действий склонны считать этот подход абсолютной истиной, он не может решить социальные проблемы, и в особенности справиться с глобальным неравенством, которое было основополагающим в моей работе с «Женским светом». Противоречия этого проекта сохраняются. Получив статус временного члена «Женского света», я сохранила свои привилегии британского гражданства, иммиграционного статуса США и возможностей трудоустройства, которые все это мне дает. Выгоды, которые я получила благодаря участию в этом проекте, более существенны, более надежны и в целом их больше, чем те, которые получили мои друзья. Это противоречие временами было наиболее болезненным и очевидным. Например, когда в 1998 году я уехала писать диссертацию за несколько дней до того, как финансовый пузырь лопнул и российская экономика рухнула. Октябрина и ее коллеги остались бороться с трудным переходом к профессионализации НПО; или когда Октябрина оказалась временно бездомной на ранних стадиях развития проекта кризисного центра. Тем не менее исследование партиципаторных действий предлагает способ справиться с этими противоречиями, поскольку такой подход признаёт основанный на власти характер исследовательских отношений и принимает этические последствия. Из моей истории понятно, что наше исследование с самого начала не было по-настоящему коллективным. Мне потребовалось десять месяцев, чтобы завоевать доверие активисток. Однако же исследование по принципу партиципаторного участия (который иногда называют «методикой», «стилем» или «философией» [Fals-Borda, Rahman 1991: 16]) дало нам фундамент для продуктивной дискуссии о власти. Размышления о сотрудничестве помогли мне сформулировать цели и составить план действий. После бесед с Валентиной о методах партиципаторного участия она пригласила меня в свою группу. Эта философия привела меня к поиску своего места в жизни и к необходимости пройти своеобразный период ученичества. Данная методика помогла мне найти точку опоры для изучения и взаимодействия. Вы уже знаете, что все это произошло, когда наша группа стояла на распутье, не в состоянии выбрать, по какой дороге пойти. Со временем наши отношения окрепли и мы стали доверять друг другу. Я стала участвовать в обсуждениях и планировании. Постепенно на основе наших межличностных отношений и в атмосфере взаимного доверия развивалась новая «частная, и при этом общая идентичность, направленная вовне» [Gibson-Graham 1994: 218]. Она и стала основой коллаборативного исследовательского проекта.

Методика, которую я называю «исследование по методу партиципаторного участия», а мои друзья – «нашими семинарами», направила нас на путь взаимообмена знаниями. По словам Валентины и Октябрины, это был проект по самообразованию. Он изменил нас всех. Вместе мы прошли путь (на краткий миг объединенные в этот временный, спонтанно образованный альянс) от критической позиции группы аутсайдеров до взаимодействия с международными агентствами, которых мы ранее опасались. Мы решили работать в полной противоречий среде и участвовать в дискурсе в попытке достигнуть общих целей и заниматься совместными проектами, стремясь сделать гендер значимой темой. Было ли это решение верным? Удалось ли нам достичь желаемого? На эти вопросы ответа у меня нет. Мне удалось избежать «пагубной самонадеянности при достижении цели», подхода, доминирующего в аналитике общественных наук [Mertz 2002: 362], потому что такой анализ никогда не заканчивается. Такой подход – это «этнография неопределенности» [Greenhouse et al. 2002], а наш путь – это история небольших и неоднозначных достижений, таких же крохотных, как и «цвет пшеницы» у Лиса. Мы все – двойственные инсайдеры, платящие каждый свою цену и получающие свои преимущества. Как Лис и Маленький принц – Октябрина, Валентина и я – продолжаем продумывать проекты в различных областях.

Я вернулась в Тверь

И Маленький принц возвратился к Лису.

– Прощай… – сказал он.

– Прощай, – сказал Лис. – Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

Я вернулась в Тверь в июне 2004 года после трех долгих лет. Я оставила Массачусетс, к которому крепко привязалась, чтобы подумать о новых видах связей и сотрудничества с участницами «Женского света». Уверенная в своих силах, я собиралась предложить новый проект сотрудничества между двумя университетами, исследовать и продвигать перспективы применения коллективного обучения в России.

И снова Валентина первой пришла мне на помощь. Она встретила меня на вокзале, и мы отправились на пешую экскурсию по городу. Валентина показала мне новые здания – несколько помпезных торговых центров, казино и ночных клубов и недавно отреставрированный фасад «ТверьУниверсалБанка», где теперь располагались большой роскошный супермаркет и множество маленьких бутиков и магазинчиков. «Это Лас-Вегас на окраинах Москвы», – вздохнула она. Валентина рассказала мне о том, что, в отличие от коммерции, находящейся в своем расцвете, некоммерческая сфера (третий сектор) переживала упадок. Политический климат изменился. Власти стали все хуже относиться к общественному активизму, а новый губернатор, недавно назначенный Путиным, не жаловал НПО. Кризисный центр был не единственной жертвой нового политического курса. Гуманитарный институт закрылся из-за повышения арендной платы городскими властями, а областной Комитет по правам человека (Валентина была там одной из основательниц, а участница «Женского света» Виктория уже много лет являлась его директором) ликвидировали. Переживая не лучшие времена из-за надвигающегося окончания финансирования, Центр женской истории и гендерных исследований, основанный Валентиной, был тихой гаванью. Валентина с гордостью говорила о том, что ей удалось отстоять, – о трех помещениях, предоставленных ей университетом после основания Центра, о книгах, ксероксе и компьютерах, подаренных благотворительным фондом.

Как и всегда, у Валентины было множество проектов, как спонсируемых, так и добровольческих, которые олицетворяли ее стремление к объединению теории и практики. Она говорила, что если у проекта нет поддержки в обществе, то он обречен. Под эгидой Центра женской истории и гендерных исследований она подталкивала своих студентов к участию в общественных исследовательских проектах, задавая неудобные вопросы администрации города. Валентина постоянно разрабатывала системы семинаров по гендерным стереотипам для журналистов и учителей. Она писала понятные, доступные статьи по женским и гендерным исследованиям в «Феминист-Пресс». Валентина отправляла туда сборники докладов, учебные пособия и рассказы о местной истории. Один из ее проектов назывался «День Победы глазами женщин»[154]. Целью Валентины было сделать эти публикации доступными для местных читателей. «На самом деле, напечатать материалы можно задешево», – говорила она. Валентина сотрудничала с местной издательницей, у которой были низкие цены, а иногда проекты можно было распечатать по себестоимости материалов. Сама Валентина распространяла их не только среди союзниц по женскому движению, но и среди случайных знакомых. На пути к офису местной газеты, где мы должны были дать интервью, она остановилась на одной из улочек у недавно открытого бутика. Это был секонд-хенд, где продавалась импортная одежда из Дании. Валентина с радостью поздравила продавщицу – учительницу на пенсии – с открытием успешного бизнеса и с тем, что она сделала дорогую одежду доступной. Когда мы выходили из магазина, она дала продавщице свою новую статью.

В последующие дни мы часто встречались у Валентины дома и обсуждали эти новые проекты. Я показывала ей рукопись своей книги. Как и раньше, мы сидели на кухне и пили чай. Несмотря на участие спонсоров в совместных проектах, ее квартира мало изменилась. Валентина и ее соседи по-прежнему ждали давно обещанный капитальный ремонт, подведение горячей воды и замену труб. Валентина читала написанное мной о ее пути за последнее десятилетие, кивала и иногда вставляла ремарки. Валентина согласилась с тем, что стала профессионалкой, но ей все так же было интересно то, что она называла термином «репутационная» работа (или работой на репутацию). Активистки «Женского света» больше не собирались вместе, этот проект ушел на второй план, его затмили другие проекты Валентины и ее коллег. Но Валентина продолжала участвовать в добровольной общественной работе, развивая иные проекты, к примеру, Вечернюю школу гендерных исследований, с использованием материальной поддержки фондов. «Благотворительные организации платят хорошо, что позволяет нам продолжать занятия в нашей Вечерней школе – отчасти профессиональной, а отчасти – добровольной, – объясняла она. – Этот проект похож на мост, объединяющий профессиональную и добровольную общественную работу».

Валентина не жалела об окончании работы «Женского света».

Сейчас в группе уже нет смысла, – говорила Валентина, – люди не будут приходить, если мы будем встречаться раз или два в неделю, как раньше, у них слишком много дел. Кроме того, в наше время существует множество различных площадок для взаимодействия и самовыражения. Они коренным образом отличаются от тех, что были всего несколько лет назад. Сейчас существуют различные ТВ-шоу, журналисты постоянно интервьюируют людей на улицах. Мне это может не нравиться, но такова жизнь.

Валентина улыбнулась и повторила свою мысль: «Важно, чтобы организация была гибкой и менялась с течением времени, иначе она нежизнеспособна и умрет, как умерла КПСС (Коммунистическая партия Советского Союза)».

Раньше Валентина была перегружена работой, а теперь она могла сосредоточиться на узком круге занятий и развивать те проекты, которые были наиболее ей интересны, – ее собственная преподавательская деятельность и передача знаний, воспитание нового поколения женщин-ученых и активисток, которое придет ей на смену. Она взращивала следующее поколение, предоставляя им широкий спектр возможностей – от приглашений на семинары до возможности отвезти бумаги в Москву или в другие города. Валентина говорила мне, что мечтает о создании своего собственного фонда для поддержки молодых женщин-ученых. «В этом смысле я стала профессионалкой, но идея “Женского света” живет. Дух организации поддерживает и вдохновляет нас в текущих проектах».

Наш новый проект направлен на изучение этих общественных инициатив, осуществляемых при поддержке университетского, негосударственного и организационного сотрудничества. Мы приступаем к новому совместному проекту. Вовлекая студентов в общественные проекты, мы будем исследовать моду на поощрение добровольческих инициатив и на «служение» среди молодежи, на связь этих явлений с сокращением расходов в структурах социального обеспечения. Мы участвуем в подобных проектах, выступая с различных позиций, и пытаемся преодолеть пропасть между преподаванием и полевыми исследованиями, теорией и практикой.

Тем летом мы также встретились с Октябриной. Я рассказала ей о моей книге и новом проекте, а она посвятила меня в драму закрытия кризисного центра.

Пока Октябрина готовила рыбу из местного магазинчика нам на ужин, а ее дочь нарезала салат, я листала фотоальбомы, которые положила передо мной Октябрина. В них находилась подборка фотографий, любовно собранная после закрытия кризисного центра. С улыбкой я смотрела на фотографии нашего подготовительного проекта 1998 года – на нашу первую поездку в Псков, на летний семинар на даче Валентины и на путешествия Октябрины за границу – в Лондон, Рим и Монголию. Октябрина относилась ко всему философски – ее на удивление мало опечалили события, которые, по крайней мере временно, отдалили ее от исполнения собственной мечты и отбросили на несколько лет назад. Она, конечно же, была рада освободиться от лишних забот. Как и раньше, она зарабатывала на жизнь гирудотерапией в арендованном кабинете местной больницы. Я не понимала, как она могла выживать на свою крохотную зарплату. Октябрина и ее муж все еще жили в коммуналке, но уже в двух комнатах. Им удалось выкупить вторую комнату у молодого человека, у которого они раньше ее снимали. Такое расширение жизненного пространства позволило им развернуться, расставить свои вещи так, как им было удобно. Октябрина и ее муж обустроили и перекрасили общие помещения – кухню и ванную. На подоконниках они поставили цветы, и квартира стала выглядеть светлее, чище и уютнее. Они надеялись однажды выкупить и третью комнату. Несмотря на сложную жизненную ситуацию, она рассказывала не о потерях, а о своих достижениях и планах. Октябрина утверждала, что ее группа была на пороге великих свершений. Губернатор хотел расширить спектр услуг Центра. Когда дума (городское правительство) начала требовать арендную плату, мэр помог Октябрине решить эту проблему, временно переместив Центр в помещения детского сада. А сам искал более подходящее постоянное помещение. Октябрина подружилась с ним, а мэр узнал, что она не только просительница, но и целительница. У мэра было заболевание сердца, и Октябрина ставила ему пиявки в последние месяцы его жизни. Между ними возникло чувство глубокого взаимного уважения. После смерти мэра кризисный центр потерял поддержку местных властей. До самого закрытия Октябрина пыталась воплотить свое ви́дение и отвергала требования местных спонсоров поднять плату за консультации. Один политик даже предложил Октябрине открыть службу секса по телефону для поддержки горячей линии помощи пострадавшим от домашнего и сексуального насилия! Октябрина не потеряла надежды на повторное открытие кризисного центра. И действительно, они с Валентиной обсуждали временное решение о восстановлении горячей линии в Центре женской истории и гендерных исследований, но Октябрина настаивала на том, что в следующий раз сделает все по-другому и превратит этот проект в «многофункциональный центр», который мог бы заниматься более широкими вопросами женского здоровья и психологии.

За неделю мы с Октябриной посетили ряд мероприятий. Мы сходили на несколько встреч группы «Открытый мир», неформального сообщества, созданного выпускниками американской НПО-программы, в рамках которой российские госслужащие учились в США. Среди прошедших эту программу были член городского парламента, журналист и бывший директор «Открытого института» Сороса. Они собирались каждую неделю в компьютерном классе университета, ели сладости, пили коньяк и размышляли о будущих проектах. За день до моего отъезда из Твери Октябрина и я пошли в гости к ее бывшей коллеге по кризисному центру Юлии. Она была волонтеркой в Центре, пока училась на юриста. Мне кажется, что Октябрина предложила мне пойти в гости к Юлии отчасти для того, чтобы убедить меня в том, что их работа не была напрасной, а отчасти для того, чтобы дать мне поддержку в новом коллаборативном проекте, который я разрабатывала. Юлия и Октябрина много говорили о той пользе, которую принес кризисный центр и их работа, об опыте взаимодействия в «женском коллективе». «Этот проект помог нам найти свой путь и место в жизни, дал нам стимул стать независимыми и почувствовать уважение к себе. Это был проект самообразования».

Эпилог

Что нового произошло в упомянутых в книге проектах и организациях

Джули Хеммент, Валентина Успенская

Амхерст и Тверь, октябрь 2021 года

Некоторые организации, описанные в этой книге, все еще существуют, хотя на их работу, безусловно, повлияла пандемия COVID-19. Российская сеть кризисных центров оказалась одной из наиболее устойчивых независимых женских организаций эпохи 90-х. В нулевые некоторые кризисные центры официально зарегистрировались как НПО. Центры российских гендерных исследований постигла печальная участь. Большинство закрылось, когда иностранные организации покинули Россию, или же их вынудили закрыться после принятого в 2012 году закона об иностранных агентах.

Судьба тверских организаций сложилась по-разному. Несмотря на то что тверской кризисный центр так и не открылся, Центр женской истории и гендерных исследований при Тверском государственном университете все еще работает. Своим существованием он во многом обязан вышеописанной «стратегии вовлечения» Валентины. Ее харизма, преданность делу и организаторские способности, о которых говорилось в книге, сыграли огромную роль в становлении женских организаций. Ее Центр терпят, а иногда и активно поддерживают в университете. На данный момент он продолжает работу. Направление деятельности Центра изменилось. С 2006 года Валентина не запрашивала финансирования ни от иностранных фондов, ни от российского государства.

В ее Центре работают на добровольческой основе коллеги и студенты Валентины, а также она сама. Организация практически не имеет финансирования, постоянных сотрудников и бюджета, ее ресурсы минимальны. Но участники Центра полны энтузиазма. Они работают в университетском кабинете, где размещена большая библиотека англо– и русскоязычной литературы по феминизму, гендерным исследованиям и женской истории. Там находятся книги, подаренные зарубежными учеными-феминистками, такими как Энн Снитоу, Флоренс Хоу, Барбара Энджел и т. д. Там есть большое количество методических и учебных материалов, архив «90-е в “Женском свете”». Это позволяет центру быть «оазисом» творческой мысли (по выражению одного из студентов).

Недавно Центр женской истории и гендерных исследований отпраздновал свое двадцатилетие. В апреле 2019 года была организована студенческая конференция, которую посетили местные и московские ученые-феминистки. Как я убедилась на этом замечательном и трогательном мероприятии, тверская организация остается одним из редких демократических феминистских пространств, где проходят живые критические дискуссии. В конференции участвовали студенты из других городов, которые с радостью воспользовались возможностью присутствовать на феминистическом мероприятии. В нем участвовали и представители «Женского света» – в том числе Октябрина, сохранившая связь с Центром. Как и ранее, она занимается скрытыми проблемами домашнего насилия и поддерживает связь с коллегами в кризисных центрах. Также Октябрина сталкивается с этой проблемой, когда работает врачом. Ей понравились презентации студентов и их проекты. Аналогично некоторые проекты «Женского света», такие как Вечерняя школа гендерных исследований, продолжают работу силами новых поколений учеников Валентины.

Тем временем наше сотрудничество продолжилось на межуниверситетском уровне. В 2006 году мы с Валентиной организовали в Центре семинары по обучению методам социальных проектов. Эти занятия, на которых присутствовали некоторые из ее коллег и бывших студентов, стали отличными площадками для взаимного обучения. То, что началось как обсуждение педагогических вопросов – как мы можем интегрировать метод «обучение через исследование»? почему это важно для студентов? – быстро превратилось в научно-исследовательскую работу. В 2012 году мы завершили наш второй большой исследовательский проект, посвященный молодежному активизму[155]. Он отчасти мотивирован теми же самыми феминистскими целями – желанием работать совместно, проводить исследование на основе жизни в сообществе, поддерживать исследовательские отношения, – но его также стимулирует геополитика. Наши обсуждения молодежной политики и волонтерского движения молодежи начались в 2004-м, во времена ухудшающихся отношений между Россией и Соединенными Штатами, в контексте того, что некоторые назвали «новой холодной войной». Наш проект сознательно стремится изменить этот контекст. Мы остаемся преданными возможностям и потенциалу международного сотрудничества и важности развивающихся отношений, несмотря на различия. Результатом этого проекта стало несколько публикаций, как на английском, так и на русском языках. С целью увеличения числа публикаций на русском, в 2014–2019 годах мы проводили ежегодные скайп-конференции. Эти оживленные мероприятия объединяли студентов Массачусетского университета в Амхерсте и Тверского государственного университета и позволяли им участвовать в дискуссии.

А сейчас я обращусь к интервью с главной героиней этой книги – Валентиной Успенской.

Оглядываясь назад и смотря в будущее. Диалог с Валентиной Успенской (или Что бы сказал Лис?)

Джули: Валентина, ты читала черновики моей книги на различных стадиях ее написания, но это все же мой взгляд на события, со всеми его недостатками. Интересно – а что волнует именно тебя? В чем ценность этих событий, какие выводы из них можно сделать?

Валентина: Кто-то хорошо заметил: «Культурный антрополог – это историк современности». Я восприняла твою книгу как летопись женской деятельности, порожденную идеями преобразования повседневной жизни и демократической трансформации российского общества на началах гендерного равенства. Мне кажется, документирование истории женского активизма того времени может дать «чувство направления», породить новые идеи (идеи трансформации феминизма в том числе), которые могут «связать прошлое и будущее без навязывания прошлого будущему» (вспоминаю книгу историка-социалистки-феминистки Шейлы Роуботэм «Прошлое впереди нас»[156]).

Твоя книга – это антропологический и феминистический рассказ о 90-х с точки зрения женщин. Твоя книга для меня – это еще ценный вклад в проект создания феминистской памяти (Feminist Memory Project), в историю женщин. Память – это инструмент символической силы, но женщины редко участвовали в этих процедурах создания памяти о себе и своем творчестве. Недемократические режимы, признающие гендерную иерархию, опираются не только на сексизм большинства мужчин, но также – на беспамятство и недальновидность многих женщин. Мы получили большинство формальных прав даром из рук своих прапрабабушек, но мы начинаем стремительно терять это. Амнезия по поводу того, что женщины думали, говорили, писали и делали для человечества, – обычная социальная болезнь, но неплохо лечится проектами, подобными твоему…;))

История – это не только про «вчера». Когда мы запоминаем что-то, речь идет и о сегодняшнем, и о завтрашнем дне. А то, как мы представляем себя в сегодняшнем мире, связано с тем, как мы составляем наши личные и коллективные воспоминания, и, скорей всего, повлияет на то, как мы будем себя чувствовать и действовать завтра. Как и что мы выбираем для запоминания? Феминистки уделяют пристальное внимание изучению того, что оставляется в памяти – и каким образом, и кем… Феминистские книги, библиотеки и архивы, феминистские исследовательские центры, феминистские музеи и историки феминизма – все они крайне важны для современных вызовов патриархату.

Джули: В конце книги я вспоминаю твою историю и отмечаю, что ты двигалась в сторону «профессионализации» НПО. Твой подход, конечно же, изменился, так как изменилось окружение. С середины нулевых годов ты работала в основном в университетской среде, а не в «гражданской». А в университете нет триумвирата «фонд – университет – НПО». Не могла бы ты рассказать нам об этом?

Валентина: Для меня университет – это очаг гражданского общества; исток культуры, вне которой бессмысленно, на мой взгляд, думать о политике гендерного равенства. То есть я рассматриваю наш центр в университете как важный ресурс гендерного гражданского просвещения. Наверное, такой «сдвиг» был связан также с моим ощущением «конца истории» гражданского общества снизу? Или стремлением к иным формам деятельности? Нет, скорей всего, приверженностью идее университета и верой в студентов как проводников новых идей и практик в повседневной жизни.

Джули: Как тебе кажется, почему твой центр выжил, в то время как многие другие организации прекратили свою деятельность?

Валентина: Во-первых, потому что мы часть университетской структуры. Я приняла решение быть частью университета в 1999 году. В то время мне казалось важным вовлечь вуз в нашу деятельность. Я назвала такой подход «стратегией вовлечения». Она направлена на усиление самодостаточности Центра женской истории и гендерных исследований. С помощью этой стратегии мы вовлекали представителей университета в нашу работу. Такой подход доказал свою эффективность. В начале нулевых годов многие организации и независимые кризисные центры стали закрываться. Не помню, как мне пришла в голову мысль о необходимости стать частью университета. Думаю, что она возникла из-за моей привязанности к моему университету и вузам в целом. А также потому, что я видела, как работают другие центры гендерных исследований – как они собирают вместе интересных людей!

Джули: В своей книге я отмечаю твое нежелание регистрировать «Женский свет» как общественную организацию, отчасти из-за неохоты профессионализовать, или «НПОизировать» активизм. Но в таком подходе были и стратегические преимущества. Недавно я прочитала интересный анализ финской ученой Инны Перхентупы, которая определяет отказ от официальной регистрации как отличительную тактику российских феминистских активисток прошлого и настоящего[157]. В то время было еще неизвестно, как изменится политический климат, но такая стратегия оказалась эффективной. Любой активизм становится будто бы невидимым, незаметным, недостаточным для того, чтобы люди говорили о нем громко и открыто…

Валентина: Именно. Невидимый и негромкий активизм. Такой подход и позволяет нам работать. Но все же шаг за шагом мы добиваемся своих целей. Еще одна причина, по которой мы продолжаем работать, – интерес студентов к теме феминизма. Их искреннее любопытство к истории эмансипации женщин и гендерным вопросам и готовность участвовать в проектах – вот подлинное волонтерство! Из-за этого даже администрация университета думает, что центр по гендерным исследованиям приносит прибыль. Но есть и другая причина – политизация гендерных вопросов, исходящая от власти, стимулирует и усиливает интерес. Мне кажется, что новая волна интереса к феминизму возникает в ответ на реакцию властей, на то, как государство политизирует гендер, к примеру, декриминализуя насилие в отношении женщин[158]. Также для университета важно участие в международных проектах. А в наш центр приезжает так много иностранцев! Думаю, что администрация университета знает об этом. Они отмечают иностранных посетителей, и, возможно, из-за этого они еще не закрыли наш центр. Не знаю. Но это похоже на все, что происходит сейчас в нашей стране – мы не знаем, что будет дальше. Но мы все еще живы, и мы все еще смеемся! [Смеется.]

Я разделяю мнение тех моих коллег социологов и политологов, которые полагают, что гендерные исследования, исследования по женской истории будут одним из наиболее обещающих и важных направлений, потому что антипатриархальный потенциал ГИС в контексте нынешних авторитарных тенденций способен помочь демократической оппозиции авторитаризму.

Джули: Спасибо за ответ. Я тоже на это надеюсь! Отличным примером стало возрождение Вечерней школы гендерных исследований. Она была ранним проектом «Женского света», возникшим в ответ на неспокойные времена – впервые женщины столкнулись с безработицей, они не были уверены в том, что смогут обеспечить себя. Происходила переоценка ценностей, личности и своего прошлого. Школа существовала в 1997–2007 годах и постепенно прекратила свою деятельность. Но, к моему удивлению, она снова открылась в 2018 году, по запросу студентов. Узнав об этом проекте, группа твоих учеников попросила тебя снова открыть школу. Можешь рассказать об этом – об истории вечерней школы и как твои студенты изменили ее?

Валентина: Хорошо. Вечерняя школа, открытая в 1997 году, стала вторым шагом женского движения, как и кризисный центр. Она стала нашим ответом на вопрос о том, как улучшить нашу жизнь. Повышая образованность женщин. В рамках школы велись различные курсы, включая лекции по «ликвидации экономической безграмотности», юриспруденции, правам человека, и прежде всего – по истории. Создавая школу, мы удовлетворяли спрос на системный подход и создание пространства для мнений экспертов. У нас преподавали ученые и эксперты, в том числе профессора и докторанты из других университетов, к примеру, Ирина Юкина, Анна Темкина и Елена Здравомыслова из Санкт-Петербурга, Наталья Римашевская и Надежда Ажгихина из Москвы, Ольга Шнырова из Иванова. Приезжали к нам и из-за границы: нас часто посещали Изабель Маркус и Шейна Пен. Мы были уверены, что гендерное образование в контексте трансформации российского общества будет полезно, чтобы помочь женщинам преодолеть гендерные предубеждения и архаичные стереотипы. Мы надеялись, что гендерное просвещение может стать важной частью гражданского воспитания и хорошим средством подготовки женщин к политической карьере – мы регулярно проводили семинары на тему женского лидерства. Как показали наши опросы выпускниц школы, женщины считали, что их участие в наших программах гендерного образования в значительной степени помогло им справиться с кризисами и стрессовыми ситуациями и преодолеть их. Например, одна молодая женщина потеряла работу в результате сексуальных домогательств. Она «вспомнила уроки в нашей школе», подала иск о своем незаконном увольнении и выиграла суд. Другая женщина, инженер-программист, оказавшись без работы, пришла в вечернюю школу и вскоре стала преподавателем нашей программы для женщин «Я не боюсь компьютеров».

Джули: Вечерняя школа работала постоянно в период между 1997 и 2007 годами. Но недавно она снова открылась, верно?

Валентина: Да, четыре года назад одна из моих учениц и ее друзья спросили меня о нашей вечерней школе и о том, можем ли мы снова ее открыть. Я согласилась, но с условием, что они возьмут инициативу на себя. Меня впечатлили результаты их работы. Они назвали школу #Fem_school2018 и организовали занятия на тему женского гражданского лидерства. Новая команда переделала школу под себя, привнеся в занятия элементы театра и искусства – например, они провели одно занятие по ведению блогов и графическому дизайну. Весной 2019 года эта группа организовала своего рода учебную группу по теме феминизма, чтобы поделиться своими знаниями с другими студентами. Семинар назвали «Феминизм: от идеи прав женщин к политике гендерного равенства». Они провели несколько собраний, пригласив прийти других студентов. К ним пришли с разных факультетов университета, включая журналистский, исторический, юридический, социологический, политический, географический, психологический, а также из Технического института. Моя магистрантка Наталья Белякова была «управляющей». Она проделала потрясающую работу, я искренне восхищаюсь и ею, и реакцией других студентов. Для них это стало отличной возможностью получить профобразование. Апофеозом стала наша ежегодная студенческая конференция в апреле. Там и возникла идея организовать юбилейную конференцию в честь двадцатилетия организации [в 2019 году].

Джули: Некоторые говорят о разрыве между поколениями в российском феминистском сообществе, имея в виду, что молодые активистки-феминистки, по-видимому, мало знают (и, скорее всего, не интересуются) своих предшественниц 1990-х годов[159]. Но это не относится к твоему центру. Ты и твои студенты (как женщины, так и мужчины) очень заинтересованы в признании и изучении гендерной политики и женской активности 90-х годов. На юбилейной конференции несколько студенческих презентаций были посвящены активизму российских женщин 1990-х годов. Когда мы поехали в центр во второй половине дня для участия в студенческих занятиях, я увидела, что студенты украсили помещение старыми газетными вырезками о «Женском свете», твоей работе и первых годах существования центра. Они показали мне прекрасные фотоальбомы, посвященные тем годам. Какая замечательная дань уважения! Можешь рассказать об этом поподробнее?

Валентина: Тема организации женщин в девяностые действительно важна. Я собираю материалы обо всем, что мы делали в то время. Это было не просто время бандитов; мы, феминистки, тоже в это время устраивали пакости (хулиганили)! Наши студенты знают о политических реформах того периода; они читали об этом на занятиях, которые посещают вместе с моими коллегами по политологии – у нас здесь хорошая команда и они очень прогрессивные люди. Несколько учащихся проводят исследования на эту тему. Моя студентка Наталья Белякова написала магистерскую диссертацию на тему «Траектория российского женского активизма в конце XX и начале XXI века». Другие исследовали гражданскую активность 1990-х годов.

Джули: Возможно, речь идет не столь об отсутствии интереса, сколько о недостатке осведомленности?

Валентина: Да. Одна студентка сообщила, что многие ее друзья считают, что феминизм – это новое молодежное явление или субкультура двадцать первого века и что «взрослых феминисток» не существует![160] Поскольку центры гендерных исследований закрываются, эта история и исследования недоступны молодым людям. Мои студенты очень интересуются этим периодом – отчасти потому, что это элемент их политологического образования. Они хотят узнать о нашем опыте работы в городе. Но в целом наблюдается рост интереса к женской истории и гендерным исследованиям, потому что эта тема и материалы актуальна для них. Я заметила, что моим ученикам очень нравятся работы Бетти Фридан «Женская мистика» и Симоны де Бовуар. Де Бовуар великолепно рассказывает о проблемах женщин, а полемика Бетти Фридан очень актуальна в наши дни. Идеал женственности – домохозяйка 1950-х годов – появляется в России сегодня, пятьдесят лет спустя, после советского периода! Внезапно девушки в России получают то же, что и женщины в США и Англии после Второй мировой войны, а именно послание: «Девочки, идите домой и делайте свою домашнюю работу!» Недавно женщина-депутат [выборное должностное лицо] объявила, что к двадцати годам девушки должны иметь троих детей, а затем получать образование. Что девушки должны рожать как можно раньше! Я думаю, молодые женщины понимают это – они не глупы. Возможно, они понимают это не сознательно, но интуитивно они чувствуют, что эта тенденция опасна. Я очень беспокоюсь об этом набирающем популярность антифеминистском течении. Мы должны бороться с ним. У меня есть только одно оружие – просвещение. Именно этим и занимался «Женский свет»! Я думаю, что многое из нашего опыта 1990-х годов сейчас тоже может пригодиться – я имею в виду работу по образованию и просвещению (просветительскую работу).

Джули: Каковы, по твоему мнению, перспективы будущего центра? В каких направлениях он будет развиваться в будущем и какую роль может сыграть следующее поколение? Успех твоей работы во многом является результатом твоего харизматичного лидерства и уникальных личных связей…

Валентина: Хороший вопрос. Сложно ответить. Но мне кажется, что феминизм и феминистские образовательные проекты будущего могут принимать разные формы. На самом деле, я недавно обсуждала этот вопрос со своими студентами. Мы дискутировали о роли Интернета и потенциале цифрового активизма, а также о текущих проблемах – укреплении патерналистской и патриархальной власти, а также враждебности интернет-дискуссий по отношению к женщинам. Они отметили, что традиционные гендерные нормы и стереотипы, сексизм и даже агрессия переносятся в виртуальный мир. В то же время, однако, они отметили, что новая волна феминистской активности проявляется в Интернете: ведутся оживленные дискуссии о правах женщин, дискриминации и равенстве, а разнообразные феминистские сообщества процветают в социальных сетях уже несколько лет. Они согласились с выводами Ольги Ворониной о том, что цифровая активность обладает большим потенциалом, но пока слишком рано говорить о том, как она будет развиваться[161]. Некоторые из них делают все возможное, чтобы выполнить эту работу! Одна студентка, участвовавшая в нашей вечерней школе, заметила, что многие молодые блогеры пишут и говорят о феминизме, не зная о более ранних движениях и об их истории. Она завела блог о феминизме и женском активизме, чтобы противостоять этому недостатку осведомленности. Когда я услышала выступление Ольги Ворониной на нашей конференции о неопределенности момента, я вспомнила о книге Энн Снитоу «Феминизм неопределенности»[162]. Она приняла «неопределенность» как символ того, что феминизм всегда развивается, но не знает, чем он может стать. Ее послание было обнадеживающим. Теперь мы видим, с какими ужасными опасностями мы сталкиваемся в XXI веке. Соглашаясь с Энн и слушая своих студентов, я считаю, что феминизм должен постоянно «менять форму» и реагировать на новые условия и ожидания[163]. Как феминизм может способствовать созданию культуры мира? Что касается будущих перспектив нашего центра – мои новые ученики подготовят нашу следующую конференцию по этой феминистской теме. На мой взгляд, развитию культуры мира может способствовать политика гендерного равенства и феминистская внешняя политика, бросающая вызов нашей патриархальной культуре.

Джули: Когда я перечитываю книгу, я восхищаюсь ощущением возможности, которым дышат эти страницы. Наш проект действительно изменил меня! Конечно, это было связано с юностью и жизненным этапом – мы встретились друг с другом на решающем этапе моей жизни. Но это также связано с энергией того момента. Время было напряженное и волнующее. Мы обе были увлечены проектом. Судьба свела нас с удивительными женщинами в рамках феминистского сотрудничества «Восток-Запад». Я думаю об Энн Снитоу и о роли, которую она сыграла. Она (через NEWWW) поощряла «Женский свет». И она также горячо поддерживала выход этой книги, была ее рецензентом. Сейчас о таких связях остается только мечтать. Русско-американские отношения сильно ухудшились, а в средствах массовой информации так много шума и т. д. Но это все еще возможно. И тем более важно продолжать нашу работу! Как ты сейчас относишься к тому времени?

Валентина: Оно было очень важным! Но мы не можем сдаваться, и мы должны продолжать создавать и поддерживать наши связи. На самом деле, мы никогда не останавливались! Наше дальнейшее сотрудничество было также важно – мы продолжали встречаться в UMass и во время наших скайп-конференций. Мы продолжали сотрудничать с финскими учеными[164], принимать исследователей из США и Франции в нашем Центре (в период 2015–2019 годов). Как говорит Лис, «вы всегда в ответе за тех, кого приручили». От этого нельзя так просто отказаться!

Джули: Согласна! И мы смогли столько всего сделать для наших студентов. Отличительная черта эпохи праворадикального популизма и мира постправды – всеобщий цинизм. Но по-прежнему существует огромный интерес к такому обмену, личные связи все еще в цене. Наши скайп-конференции и совместные исследовательские проекты были такими значимыми! Вместе мы видим силу гражданской дипломатии на низовом уровне, наблюдаем влияние личных связей.

Что бы сказал Лис?

Джули: Последний вопрос. Я хотела бы поделиться кое–чем забавным, что я обнаружила, работая над получением авторских прав на это издание, – что «Маленький принц» стал общественным достоянием в 2015 году. [Европейский] срок действия авторских прав, принадлежащих наследникам Сент-Экзюпери, истек в 50-ю годовщину смерти автора. Это похоже на «подарок сердцу» (и, возможно, Лис был в этом замешан!). Я восприняла это как еще один знак того, что мою книгу нужно перевести на русский! Итак, мой последний вопрос к вам – шутливый: как думаешь, что можно извлечь из уроков Лиса в 2021 году? Что бы он посоветовал нам сейчас?

Валентина: Оглядываясь назад, могу сказать, что «Маленький принц» – 80 страниц волшебства, разошедшиеся тиражом более 140 миллионов экземпляров по всему миру, – был полон уроков, которые подготовили меня к взрослой жизни. Перечитывая книгу сейчас, я думаю о том, какую добрую память оставил феминизм в России. Я чувствую, что ты очень точно записала нашу историю. Но какие уроки Лиса пригодятся сегодня феминизму? И мне, и многим другим – как феминисткам? Оказавшейся не в самой дружественной к феминизму и гендерному равенству атмосфере, которая сейчас царит во всем мире. Мой феминизм… мне нравится твой вопрос – что бы сказал Лис? Интересно поразмышлять о том, чему Лис может научить феминисток! Хотя у него всего лишь эпизодическая роль, Лис – очень важный персонаж в этой книге. Он преподает принцу уроки, которые затем принц рассказывает рассказчику-пилоту (и, следовательно, нам, читателям). Взаимное обучение, сотрудничество. Отношения.

Мой сегодняшний феминизм – без иллюзий, например, о том, что вхождение все большего числа женщин во власть изменит институты власти к лучшему (как учил Лис, «взрослые сбивают с толку и проводят слишком много времени, занимаясь числами, правилами»). Феминизм сегодня для меня – это, прежде всего, настойчивая, терпеливая работа по созданию культуры мира, по созданию условий для сочетания работы и заботы для женщин и мужчин, а значит – создания связей и отношений. Лис сказал бы, что отношения делают жизнь достойной жизни. Под словом «приручить» Лис подразумевал «подружиться» или «установить отношения». Звучит как процесс, требующий огромного количества времени и терпения, не так ли? Что ж, по мнению Лиса, в этом и суть. Построение отношений и глубоких связей с людьми – тяжелая, последовательная работа, и Лис замечает: понимаешь только то, что приручаешь… отношения делают жизнь достойной жизни.

Сегодня у нас есть технологии, мы хотим, чтобы ответ был быстрым, мы легко расстраиваемся, если не получаем быстрого ответа. Люди могут легко покупать мобильные телефоны, телевизоры, быстро передвигаться, легко подключаться к Интернету, легко голосовать, можно даже покупать лайки. Можно купить страницу в интернете и поделиться своим контентом за валюту. Но нельзя купить значимые и справедливые гендерные отношения. Необходимо время… воспитание… терпение… Нужно действовать, создавать их.

Что сказал бы Лис в связи с неудачей процесса демократизации, в котором так активно участвовали многие женщины-феминистки в 90-е годы? «Что делает пустыню красивой, так это то, что где-то в ней прячется колодец».

Сент-Экзюпери был пилотом, который однажды застрял в пустыне, что вдохновило его на написание этой сцены. Подобно тому, как в пустыне скрывается колодец, дающий жизнь (потерпевшим аварию пилотам), есть благословение в каждой неудаче и невзгодах, с которыми мы сталкиваемся. Если мы научимся видеть сердцем, мы найдем колодец или нечто очень важное, что «не увидеть глазами», учит нас Лис.

Джули: Большое спасибо! И за то, что ты напомнила мне биографию Сент-Экзюпери. Она отзывается во мне. Возможно, мы (феминистки) похожи на «потерпевших крушение пилотов» в наше суматошное время международных антигендерных движений и правого популизма! Мы в затруднительном положении, но мы должны помнить, что надежда жива и что из этой ситуации можно найти выход. И это мы должны видеть сердцем…

Валентина: Да. Феминизм как движение друг другу навстречу, так я тоже его видела в 90-е. Лис и Маленький принц подружились и «создали отношения» потому, что у Маленького принца не было предрассудков и стереотипного отношения к «не таким». Он не считал Лиса лживым, хитрым и т. д.

Экофеминизм – еще один урок от Маленького принца:

– Есть такое твёрдое правило, – сказал мне Маленький принц. – Встал поутру, умылся, привел себя в порядок – и сразу же приведи в порядок свою планету.

После того, как Лис приручен (они с Маленьким принцем «привязались» друг к другу), принцу приходит пора уходить, и Лис вот-вот заплачет. Это беспокоит Маленького принца, и он готов признать, что приручение вряд ли принесло пользу. Но Лис говорит, что золотая пшеница будет напоминать ему о пшеничного цвета волосах принца, которые сделают пшеничные поля источником счастья для Лиса. До тех пор, пока его не приручили, пшеничные поля для него ничего не значили. Таким образом, по мнению Лиса, именно наши отношения делают мир вокруг нас значимым.

Библиография

Айвазова 1998 – Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия. Очерки политической теории и истории. Документальные материалы РИК Русанова. М., 1998.

Алексеева 1996 – Алексеева О. Третий сектор или благотворительность «для чайников». BBCMPM. М., 1996.

Клименкова 1996 – Клименкова Т. А. Женщина как феномен культуры. Взгляд из России. М.: Преображение, 1996.

Козлова 2000 – Козлова Н. Н. Женотделы в контексте эмансипаторского проекта большевиков. На материалах Тверской губернии // Женские и гендерные исследования в Тверском государственном университете. URL: http://tvergenderstudies.ru/docs/bk04ar10.rtf (в настоящее время ресурс недоступен).

Кулик 1997 – Кулик В. Женщины и революционные события 1917 года // Успенская В. И., Дмитриева Л.Н., Кулик В. Н. Женщины в социальной истории России: сборник научных трудов. Тверской гос. ун-т, 1997. С. 23–27.

Либоракина, Сидоренкова 2004 – Либоракина М. И., Сидоренкова Т. А. Нет насилию в семье. Общественная экспертиза законопроекта «Об основах социально-правовой защиты от насилия в семье» // Гендерная экспертиза и законодательная политика / под ред. Е. В. Изотовой, Е. В. Кочкиной, Е. В. Машковой. М.: Аванти плюс, 2004. С. 548–565.

Писклакова, Синельников 2000 – Марина Писклакова, Андрей Синельников. Насилие и социальные изменения. Теория. Практика. Исследования. АННА, 2000.

Пицунова 1998 – Пицунова О. Общественное движение или третий сектор? // Бюллетень Московского ИСАР, 1998.

Регентова, Абубикирова 1995 – Марина Регентова, Наталья Абубикирова. Без названия. М., 2005. Неопубликованная рукопись.

Успенская 2000 – Успенская В. И. Суфражизм в конце XIX – начале XX века // Женские и гендерные исследования в Тверском государственном университете. Тверь: Компания «Фолиум», 2000. С. 141–149.

Успенская 2002 – Женщины. История. Общество: Сборник научных статей // под ред. В. И. Успенской. Тверь.: Тверское областное книжно-журнальное издательство, 2002.

Успенская 2003 – Успенская В. Радикальный проект женской эмансипации Александры Коллонтай // Александра Коллонтай: Теория женской эмансипации в контексте российской гендерной политики:

Материалы международной научной конференции. Тверь, 11 марта 2002 г. / ред. В. И. Успенская. Тверь: Золотая буква, 2003. С. 11–28.

Успенская и др. 1997 – Успенская В. И., Дмитриева Л. Н., Кулик В. Н. Женщины в социальной истории России: Сборник научных трудов. Тверской гос. ун-т, 1997.

Фукуяма 2015 – Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: АСТ, 2015.

Хасбулатова 1994 – Хасбулатова О. А. Опыт и традиции женского движения в России (1860–1917). Иваново: Иван. гос. ун-т, 1994.

Abramson 1999 – Abramson David. A Critical Look at NGOs and Civil Society as Means to an End in Uzbekistan // Human Organization. 1999. Vol. 58, № 3. P. 240–250.

Abu-Lughod 1991 – Abu-Lughod Lila. Writing against Culture // Recapturing Anthropology: Working in the Present / ed. by R. G. Fox. Sante Fe:

American School of Research Press, 1991. P. 154–163.

Alcoff1994 – AlcoffLinda. The Problem of Speaking for Others // Feminist Nightmares: Women At Odds / ed. by S. Weisser and J. Fleischner. New York: New York University Press, 1994. P. 285–309.

Alekseeva 1996 – Alekseeva Ol’ga. Sharing Salt Strengthens Society // Surviving Together. 1996, Winter. P. 3–4.

Alvarez 1998 – Alvarez Sonia E. Latin American Feminisms “Go Global”: Trends of the 1990s and Challenges for the New Millennium // Alvarez Sonia E., Evelina Dagnino, and Arturo Escobar, eds. Cultures of Politics, Politics of Cultures: Re-visioning Latin American Social Movements. Boulder, Colo.: Westview Press, 1998. P. 293–324.

Alvarez et al. 1998 – Alvarez Sonia E., Evelina Dagnino, and Arturo Escobar, eds. Cultures of Politics, Politics of Cultures: Re-visioning Latin American Social Movements. Boulder, Colo.: Westview Press, 1998.

Anheier et al. 2001 – Anheier Helmut, Marlies Glasius, and Mary Kaldor. Introducing Global Civil Society // Global Civil Society / ed. by H. Anheier, M. Glasius, and M. Kaldor. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 3–22.

Asad 1973 – Asad Talal. Anthropology and the Colonial Encounter. London: Ithaca Press, 1973.

Attwood 1997 – Attwood, Lynne. “She Was Asking for It”: Rape and Domestic Violence against Women // Post-Soviet Women: From the Baltic to Central Asia / ed. by M. Buckley. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1997.

Balzer 1992 – Balzer Marjorie Mandelstam, ed. Russian Traditional Culture: Religion, Gender and Customary Law. Armonk, N.Y.: M.E. Sharpe, 1992.

Behar 1993 – Behar Ruth. Translated Woman: Crossing the Border with Esperanza’s Story. Boston: Beacon Press, 1993.

Behar 1996 – Behar Ruth. The Vulnerable Observer. Boston: Beacon Press, 1996.

bell hooks 1981 – Bell hooks. Ain’t I a Woman: Black Women and Feminism. Boston: South End Press, 1981.

Berdahl 1999 – Berdahl Daphne. Where the World Ended: Reunification and Identity in the German Borderland. Berkeley: University of California Press, 1999.

Berdahl 2000a – Berdahl Daphne. Introduction: An Anthropology of Postsocialism // Altering States: Ethnographies of Transition in Eastern Europe and the Former Soviet Union / ed. by D. Berdahl, M. Bunzl, and M. Lampland. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2000. P. 1–13.

Berdahl 2000b – Berdahl Daphne. Mixed Devotions: Religion, Friendship, and Fieldwork in Postsocialist Eastern Germany // Dudwick Nora, and Hermine G. De Soto. Fieldwork Dilemmas: Anthropologists in Postsocialist States. Madison: University of Wisconsin Press, 2000. P. 172–194.

Berman 2003 – Berman Jacqueline. (Un)Popular Strangers and Crises (Un)Bounded: Discourses of Sex-Trafifcking, European Immigration, and National Security under Global Duress // European Journal of International Relations. 2003. Vol. 9, № 1. P. 37–86.

Blair 1997 – Blair Harry. Donors, Democratisation and Civil Society: Relating Theory to Practice // Hulme D. and M. Edwards, eds. NGOs, States and Donors: Too Close for Comfort? New York: St. Martin’s Press, in association with Save the Children, 1997. P. 23–43.

Borofsky 2000 – Borofsky Robert. Public Anthropology: Where To? What Next? // Anthropology News. 2000. Vol. 45, № 5. P. 9–10.

Boserup 1970 – Boserup Ester. Women’s Role in Economic Development. London: Allen and Unwin, 1970.

Bridger et al. 1996 – Bridger Susan, Rebecca Kay, and Kathryn Pinnick. No More Heroines? Russia, Women and the Market. London: Routledge, 1996.

Bruno 1997 – Bruno Marta. Playing the Co-operation Game // Surviving Post-Socialism: Local Strategies and Regional Responses in Eastern Europe / ed. by S. Bridger and F. Pine. London: Routledge, 1997. P. 170–187.

Buckley 1992 – Buckley Mary, ed. Perestroika and Soviet Women. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Bunch 1990 – Bunch Charlotte. Women’s Rights as Human Rights: Toward a Re-vision of Human Rights // Human Rights Quarterly. 1990. Vol. 12. P. 486–498.

Burawoy, Verdery 1999 – Burawoy Michael, and Katherine Verdery. Introduction // Uncertain Transition: Ethnographies of Change in the Postsocialist World / ed. by M. Burawoy and K. Verdery. Lanham, Md.: Rowman & Littlefield, 1999. P. 1–17.

Buvinic 1996 – Buvinic Mayra. Investing in Women: Progress and Prospects for the World Bank. Washington, D.C.: Overseas Development Council and International Center for Research on Women, 1996.

Cabana et al. 1995 – Cabana Steven, Fred Emery, and Merrelyn Emery. The Search for Effective Strategic Planning Is Over // Journal for Quality and Participation. 1995, July/August. P. 10–19.

Caldwell 2002 – Caldwell Melissa. The Taste of Nationalism: Food Politics in Postsocialist Moscow // Ethnos. 2002. Vol. 67, № 3. P. 295–319.

Chambers 1997 – Chambers Robert. Whose Reality Counts? Putting the First Last. London, U.K.: Intermediate Technology Publications, 1997.

Chuikina 1996 – Chuikina Sonya. The Role of Women Dissidents in Creating the Milieu // Rotkirch A. and E. Haavio-Mannila, eds. Women’s Voices in Russia Today. Aldershot: Dartmouth, 1996. P. 189–204.

Clifford 1988 – Clifford James. On Ethnographic Authority // The Predicament of Culture / ed. by J. Clifford. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1988. P. 21–54.

Clifford, Marcus 1986 – Clifford James, and George Marcus. Writing Culture: The Poetics and Politics of Ethnography. Berkeley: University of California Press, 1986.

Colapinto 2005 – Colapinto John. Bloodsuckers: How the Leech Made a Comeback // The New Yorker. 2005, July 25. P. 72.

Comaroff, Comaroff2001 – ComaroffJean, and John Comaroff. Millennial Capitalism: First Thoughts on a Second Coming // Millennial Capitalism and the Culture of Neoliberalism / ed. by J. Comaroffand J. Comaroff. Durham, N.C., and London: Duke University Press, 2001. P. 1–56.

Cook 1993 – Cook Linda. The Soviet Social Contract and Why It Failed: Welfare Policy and Workers’ Politics from Brezhnev to Yeltsin. Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1993.

Cooke, Kothari 2001 – Cooke Bill, and Uma Kothari. Participation: The New Tyranny? London, New York: Zed Books, 2001.

Crapanzano 1980 – Crapanzano Vincent. Tuhami: Portrait of a Moroccan. Chicago, London: University of Chicago Press, 1980.

Creed 1995 – Creed Gerald. An Old Song in a New Voice: Decollectivization in Bulgaria // East European Communities: The Struggle for Balance in Turbulent Times / ed. by D. Kideckelpp. Boulder, Colo.: Westview Press, 1995. P. 25–45.

Crombie 1987 – Crombie, Alistair. The Nature and Types of Search Conference // International Journal of Lifelong Education. 1987. Vol. 4, № 1. P. 3–33.

Creed, Wedel 1997 – Creed G. and Wedel J. Second thoughts from the second world: interpreting aid in post-communist Eastern Europe // Human Organization. 1997. Vol. 56, № 3. P. 253–264.

Cruikshank 1999 – Cruikshank Barbara. The Will to Empower: Democratic Citizens and Other Subjects. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1999.

De Soto 2000 – De Soto Hermine G. Crossing Western Boundaries: How East Berlin Women Observed Women Researchers from the West after Socialism, 1991–1992 // Dudwick Nora, and Hermine G. De Soto. Fieldwork Dilemmas: Anthropologists in Postsocialist States. Madison: University of Wisconsin Press, 2000. P. 73–99.

Dorsey 1997 – Dorsey Ellen. The Global Women’s Movement: Articulating a New Vision of Global Governance // The Politics of Global Governance: International Organizations in an Interdependent World / ed. by P. F. Diehl. Boulder, Colo.: Lynne Rienner Publishers, 1997. P. 335–358.

Drakulic 1987 – Drakulic Slavenka. How We Survived Communism and Even Laughed. London: Vintage, 1987.

Dudwick, De Soto 2000a – Dudwick Nora, and Hermine G. De Soto. Fieldwork Dilemmas: Anthropologists in Postsocialist States. Madison:

University of Wisconsin Press, 2000.

Dudwick, De Soto 2000b – Dudwick Nora, and Hermine G. De Soto. Introduction // Dudwick Nora, and Hermine G. De Soto. Fieldwork Dilemmas:

Anthropologists in Postsocialist States. Madison: University of Wisconsin Press, 2000. P. 3–8.

Edmondson 1984 – Edmondson Linda. Feminism in Russia, 1900–1917. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1984.

Einhorn 1993 – Einhorn Barbara. Cinderella Goes to Market: Citizenship, Gender and Women’s Movements in East Central Europe. London: Verso, 1993.

Enslin 1994 – Enslin Elizabeth. Beyond Writing: Feminist Practice and the Limitations of Ethnography // Current Anthropology. 1994. Vol. 9, № 4. P. 537–568.

Escobar 1995 – Escobar Arturo. Encountering Development: The Making and Unmaking of the Third World. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1995.

Escobar 1998 – Escobar Arturo. Introduction: The Cultural and the Political in Latin American Social Movements // Alvarez Sonia E., Evelina Dagnino, and Arturo Escobar, eds. Cultures of Politics, Politics of Cultures: Re-visioning Latin American Social Movements. Boulder, Colo.: Westview Press, 1998. P. 1–25.

Evans, Evans 2003 – Evans Peter and Helen Evans. NGOs: The New World Order. June 20, 2003. URL: http://www.americandaily.com/article/2094 (дата ознакомления: 28.04.2006).

Fals-Borda, Rahman 1991 – Fals-Borda O., and Muhammad Anisur Rahman, eds. Action and Knowledge: Breaking the Monopoly with Participatory Action Research. New York: Apex, 1991.

Farmer 2003 – Farmer Paul. Pathologies of Power. Berkeley: University of California Press, 2003.

Feldman 1997 – Feldman Shelley. NGOs and Civil Society: (Un)stated Contradictions // ANNALS, AAPSS. Vol. 554. 1997, November. P. 46–65.

Ferguson 1990 – Ferguson James. The Anti-Politics Machine: “Development”, Depoliticization and Bureaucratic Power in Lesotho. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Fernandes, Tandon 1981 – Fernandes Walter and Rajesh Tandon, eds. Participatory Research and Evaluation: Experiments in Research as a Process of Liberation. New Delhi: Indian Social Institute, 1981.

Fine et al. 2003 – Fine Michelle, Lois Weis, Susan Weseen, and Loonmun Wong. For Whom? Qualitative Research, Representations, and Social Responsibilities // The Landscape of Qualitative Research / ed. by N. K. Denzin and Y. Lincoln. Thousand Oaks, Calif.: Sage Publications Ltd, 2003. P. 107–131.

Fish 1995 – Fish M. Steven. Democracy from Scratch. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1995.

Fisher 1997 – Fisher William. “Doing Good?” The Politics and Anti-Politics of NGO Practices // Annual Reviews in Anthropology. 1997. Vol. 26. P. 439–464.

Foley, Edwards 1996 – Foley Michael and Bob Edwards. The Paradox of Civil Society // Journal of Democracy. 1996. Vol. 7, № 3. P. 38–52.

Foley, Edwards 1997 – Foley Michael and Bob Edwards, eds. Social Capital, Civil Society and Contemporary Democracy. Special issue // American Behavioral Scientist. March/April 1997. Vol. 40, № 5.

Foley, Edwards 1998 – Foley Michael and Bob Edwards. Social Capital and Civil Society Beyond Putnam // American Behavioral Scientist. Vol. 42, № 1. P. 124–139.

Fraser 1997 – Fraser Nancy, ed. Justice Interruptus: Critical Reflections on the “Post-Socialist” Condition. New York and London: Routledge, 1997.

Freire 1970 – Freire Paolo. The Pedagogy of the Oppressed / trans. by M. B. Ramos. New York: Herder, 1970.

Funk, Mueller 1993 – Funk Nanette and Magda Mueller, eds. Gender Politics and Post-Communism: Reflections from Eastern Europe and the Former Soviet Union. London: Routledge, 1993.

Gal 1997 – Gal Susan. Feminism and Civil Society // Scott J., C. Kaplan, and D. Keates, eds. Transitions, Environments, Translations. New York: Routledge, 1997. P. 30–45.

Gal, Kligman 2000 – Gal Susan and Gail Kligman. The Politics of Gender after Socialism. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2000.

Gapova 2003 – Gapova Elena. Writing Women’s and Gender History in Countries in Transition. Toronto: Paper presented at the annual meeting of the American Association for the Advancement of Slavic Studies.

Gapova 2004 – Gapova Elena. Conceptualizing Gender, Nation and Class in Post-Soviet Belarus // Kuehnast K., and C. Nechemias, eds. Post-Soviet Women Encountering Transition: Nation Building, Economic Survival, and Civic Activism, Washington, D.C.: Woodrow Wilson Center Press, 2004. P. 85–102.

Garton-Ash 1990 – Garton-Ash Timothy. The Uses of Adversity: Essays on the Fate of Central Europe. New York: Vintage Books, 1990.

Geertz 1983 – Geertz Clifford. Local Knowledge. New York: Basic Books, 1983.

Gellner 1994 – Gellner Ernest. Conditions of Liberty: Civil Society and Its Rivals. New York: Allen Lane/Penguin Press, 1994.

Gessen 1995 – Gessen Masha. Sex in the Media and the Birth of the Sex Media in Russia // Postcommunism and the Body Politic / ed. by E. E. Berry. New York and London: New York University Press, 1995. P. 197–228.

Gessen 1997 – Gessen Masha. Dead Again: The Russian Intelligentsia after Communism. London: Verso, 1997.

Gibson-Graham 1994 – Gibson-Graham J. K. “Stuffed If I Know!”: Reflections on Post-Modern Feminist Social Research // Gender, Place and Culture. 1994. Vol. 1, № 2. P. 205–223.

Goldman 1991 – Goldman Wendy. Working-Class Womenand the “Withering Away” of the Family: Popular Responses to Family Policy // Russia in the Era of NEP / ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinowitch, and R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 2001. P. 125–143.

Goode, Maskovsky 2001 – Goode Judith and JeffMaskovsky. New Poverty Studies: The Ethnography of Power, Politics, and Impoverished People in the United States. New York: New York University Press, 2001.

Grant 1999 – Grant Bruce. Return of the Repressed: Conversations with Three Russian Entrepreneurs // Paranoia within Reason / ed. by G. Marcus. Chicago: Chicago University Press, 1999. P. 241–268.

Gray 1989 – Gray Francine du Plessix. Soviet Women Walking the Tightrope. New York: Doubleday, 1989.

Greenhouse et al. 2002 – Greenhouse Carol, Elizabeth Mertz, and Kay Warren. Ethnography in Unstable Places: Everyday Lives in Contexts of Dramatic Political Change. Durham, N.C., and London: Duke University Press, 2002.

Greenwood et al. 1992 – Greenwood Davydd, and Jose Luis Gonzalez Santos et al. Industrial Democracy as Process: Participatory Action Research in the Fagor Cooperative Group of Mondragon. Assen: Van Gorcum, 1992.

Greenwood, Levin 1998 – Greenwood Davydd and Morten Levin. Introduction to Action Research. London: Sage Publications Ltd, 1998.

Grewal, Kaplan 1994 – Grewal Inderpal, and Caren Kaplan, eds. Scattered Hegemonies: Postmodernity and Transnational Feminist Practice. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994.

Habermas 1989 – Habermas Jurgen. The Structural Transformation of the Public Sphere. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1989.

Habermas 1990 – Habermas Jurgen. What Does Socialism Mean Today? The Rectifying Revolution and the Need for New Thinking on the Left// New LeftReview. 1990. Vol. 183. P. 3–21.

Hackenberg, Hackenberg 2004 – Hackenberg Robert A. and Beverly H. Hackenberg. Notes Toward a New Future: Applied Anthropology in Century XXI // Human Organization. 2004. Vol. 63, № 4. P. 385–399.

Hann 2002 – Hann Chris, ed. Postsocialism: Ideas, Ideologies and Local Practices in Eurasia. London: Routledge, 2002.

Hann, Dunn 1996 – Hann Chris and Elizabeth Dunn, eds. Civil Society: Challenging Western Models. London and New York: Routledge, 1996.

Haraway 1991 – Haraway Donna. Simians, Cyborgs and Women: The Reinvention of Nature. New York and London: Routledge, 1991.

Hardt, Negri 2000 – Hardt Michael and Antonio Negri. Empire. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2000.

Harrison 1991 – Harrison Faye. Decolonizing Anthropology: Moving Further Toward an Anthropology for Liberation. Washington, D.C.: Association of Black Anthropologists, 1991.

Havelkova 1993 – Havelkova Hana. “Patriarchy” in Czech Society // Hypatia. 1993. Vol. 8, № 4. P. 90–96.

Hemment 2000 – Hemment Julie. Gender, NGOs and the Third Sector in Russia: An Ethnography of Russian Civil Society. Ph.D. dissertation, Department of Anthropology, Cornell University, Ithaca, N.Y., 2000.

Hemment 2004a – Hemment Julie. Global Civil Society and the Local Costs of Belonging: Defining “Violence Against Women” in Russia // Signs:

Journal of Women in Culture and Society. 2004. Vol. 29, № 3. P. 815–840.

Hemment 2004b – Hemment Julie. Strategizing Gender and Development: Action Research and Ethnographic Responsibility in the Russian Provinces // Post-Soviet Women Encountering Transition: Nation Building, Economic Survival, and Civic Activism / ed. by K. Kuehnast and C. Nechemias. Washington, D.C.: Woodrow Wilson Center Press, 2004.

Henderson 2003 – Henderson Sarah L. Building Democracy in Contemporary Russia: Western Support for Grassroots Organizations. Ithaca, N.Y., and London: Cornell University Press, 2003.

Hojdestrand 2003 – Hojdestrand Tova. The Soviet-Russian production of homelessness. Propiska, housing, privatisation. AntroBase, 2003. URL: http://www.anthrobase.com/Txt/H/Hoejdestrand_T_01.htm (дата обращения: 23.12.2022).

Hulme, Edwards 1997 – Hulme D. and M. Edwards, eds. NGOs, States and Donors: Too Close for Comfort? New York: St. Martin’s Press, in association with Save the Children, 1997.

Human Rights Watch Report 1997 – Human Rights Watch Report. Russia. Too Little, Too Late: State Responses to Violence Against Women 1997. New York: Human Rights Watch, 1997.

Humphrey 1983 – Humphrey Caroline. Karl Marx Collective: Economy, Society and Religion on a Siberian Collective Farm. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Humphrey, Mandel 2002 – Humphrey Caroline, and Ruth Mandel. The Market in Everyday Life: Ethnographies of Postsocialism // Markets and Moralities: Ethnographies of Postsocialism / ed. by C. Humphrey and R. Mandel. Oxford: Berg, 2002. P. 1–16.

Hyatt 2001a – Hyatt Susan Brin. From Citizen to Volunteer: Neoliberal Goverance and the Erasure of Poverty // New Poverty Studies: The Ethnography of Power, Politics, and Impoverished People in the United States / ed. by J. Maskovsky and J. Goode. New York: New York University Press, 2001.

Hyatt 2001b – Hyatt Susan Brin. “Service Learning,” Applied Anthropology and the Production of Neoliberal Citizens // Anthropology in Action. 2001. Vol. 8, № 1. P. 6–13.

Hyatt, Lyon-Callo 2003 – Hyatt Susan Brin and Vincent Lyon-Callo. Introduction: Anthropology and Political Engagement // Urban Anthropology. 2003. Vol. 32, № 2. P. 133–146.

Hymes 1972 – Hymes Dell. Reinventing Anthropology. New York: Pantheon Books, 1972.

Ishkanian 2003 – Ishkanian, Armine. Importing Civil Society? The Emergence of Armenia’s NGO Sector and the Impact of Western Aid on Its Development // Armenian Forum. 2003. Vol. 3, № 1. P. 7–36.

James 1997 – James Estelle. Whither the Third Sector? Yesterday, Today and Tomorrow // Voluntas. 1997. Vol. 8, № 1. P. 1–10.

Johnson 2004 – Johnson Janet Elise. Sisterhood versus the “Moral” Russian State: The Postcommunist Politics of Rape // Kuehnast K., and C. Nechemias, eds. Post-Soviet Women Encountering Transition: Nation Building, Economic Survival, and Civic Activism, Washington, D.C.: Woodrow Wilson Center Press, 2004. P. 217–238.

Jordan 2003 – Jordan Steven. Who Stole my Methodology? Co-opting PAR // Globalisation, Societies and Education. 2003. Vol. 1, № 2. P. 185–200.

Kalb 2002 – Kalb Don. Afterward: Globalism and Postsocialist Prospects // Hann Chris, ed. Postsocialism: Ideas, Ideologies and Local Practices in Eurasia. London: Routledge, 2002. P. 317–334.

Kamat 2001 – Kamat Sangeeta. The Privatization of Public Interest: NGO Discourse in a Neoliberal Context. Paper presented at 100th Annual Meeting of the American Anthropological Association, 2001, November 28 – December 2, in Washington, D.C.

Kardam 1991 – Kardam Nuket. Bringing Women in: Women’s Issues in International Development Programs. Boulder, Colo.: Lynne Rienner Publishers, 1991.

Kay 2000 – Kay Rebecca. Russian Women and Their Organizations: Gender, Discrimination and Grassroots Organizations, 1991–1996. Basingstoke: Macmillan, 2000.

Keck, Sikkink 1998 – Keck Margaret E., and Kathryn Sikkink. Activists beyond Borders: Advocacy Networks in International Politics. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1998.

Khodyreva 1996 – Khodyreva Natalia. Sexism and Sexual Abuse in Russia // Women in a Violent World: Feminist Analyses and Resistance across “Europe” / ed. by C. Corrin. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1996.

Kuehnast, Nechemias 2004 – Kuehnast K., and C. Nechemias, eds. Post-Soviet Women Encountering Transition: Nation Building, Economic Survival, and Civic Activism, Washington, D.C.: Woodrow Wilson Center Press, 2004.

Kurti 1997 – Kurti Lazlo. Globalization and the Discourse of Otherness in the “New” Eastern and Central Europe // The Politics of Multiculturalism in the New Europe: Racism, Identity and Community / ed. by T. Modood and P. Werbner. London, New York: Zed Books, 1997. P. 29–53.

Kurti 2004 – Kurti Lazlo. The Convergence of Applied, Practicing, and Public Anthropology in the 21st Century // Human Organization. 2004. Vol. 63, № 4. P. 431–443.

Lamphere 2003 – Lamphere Louise. The Perils and Prospects for an Engaged Anthropology. A View from the United States // Social Anthropology. 2003. Vol. 11, № 2. P. 153–168.

Lane 1981 – Lane Christel. The Rites of Rulers: Ritual in Industrial Society – the Soviet Case. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Lang 1997 – Lang Sabine. The NGOization of Feminism // Scott J., C. Kaplan, and D. Keates, eds. Transitions, Environments, Translations. New York: Routledge, 1997. P. 101–120.

Ledeneva 1998 – Ledeneva Alena V. Russia’s Economy of Favours. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Lyon-Callo, Hyatt 2003 – Lyon-Callo Vincent, and Susan Brin Hyatt. The Neoliberal State and the Depoliticization of Poverty: Activist Anthropology and “Ethnography from Below” // Urban Anthropology. 2003. Vol. 32, № 2. P. 175–204.

Mamonova 1980 – Mamonova Tatyana. Women and Russia: First Feminist Samizdat. London: Sheba Feminist Publishers, 1980.

Mamonova 1988 – Mamonova Tatyana. Russian Women’s Studies: Essays on Sexism in Soviet Culture. Oxford, New York: Pergamon Press, 1988.

Mandel 2002 – Mandel Ruth. Seeding Civil Society // Hann Chris, ed. Postsocialism: Ideas, Ideologies and Local Practices in Eurasia. London: Routledge, 2002. P. 279–296.

Marsh 1996 – Marsh Rosalind. Anastasiia Posadskaia, the Dubna Forum and the Independent Women’s Movement in Russia // Women in Russia and Ukraine / ed. by R. Marsh. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 286–297.

Mascia-Lees et al. 1989 – Mascia-Lees Frances E., Patricia Sharpe, and Colleen Ballerino Cohen. The Postmodernist Turn in Anthropology: Cautions from a Feminist Perspective // Signs. Vol. 15, № 1. P. 7–33.

McAuley 1992 – McAuley Mary. Soviet Politics 1917–1991. New York: Oxford University Press, 1992.

McAuley 2001 – McAuley Mary. The Big Chill: Civil Society in Russia in a New Political Season // Ford Foundation Report. Winter 2001. P. 3. URL: http://www.civilsoc.org/resource/ffw2001.htm (дата обращения: 28.04.2006).

McIntyre 2000 – McIntyre Alice. Inner City Kids: Adolescents Confront Life and Violence in an Urban Community. New York: New York University Press, 2000.

Mertz 2002 – Mertz Elizabeth. The Perfidy of Gaze and the Pain of Uncertainty: Anthropological Theory and the Search for Closure // Greenhouse Carol, Elizabeth Mertz, and Kay Warren. Ethnography in Unstable Places: Everyday Lives in Contexts of Dramatic Political Change. Durham, N.C., and London: Duke University Press, 2002. P. 355–378.

Messer-Davidow 2002 – Messer-Davidow Ellen. Disciplining Feminism: From Social Activism to Academic Discourse. Durham, N.C., and London: Duke University Press, 2002.

Mindry 2001 – Mindry Deborah. «Nongovernmental organizations», «grassroots», and the politics of virtue. Signs: journal of women in culture and Society. 2001. № 26(4). P. 1187-1211.

Mohanty 1991 – Mohanty Chandra. Under Western Eyes // Third World Women and the Politics of Feminism / ed. by C. Mohanty, A. Russo, and L. Torres. Bloomington: Indiana University Press, 1991. P. 51–80.

Mohanty 2003 – Mohanty Chandra. Feminists Without Borders: Decolonizing Theory, Practicing Solidarity. Durham, N.C., and London: Duke University Press, 2003.

Moore1988 – Moore Henrietta. Feminism and Anthropology. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1988.

Moraga, Anzaldua 1983 – Moraga Cherrie and Gloria Anzaldua. This Bridge Called My Back: Writings by Radical Women of Color. New York: Kitchen Table, Women of Color Press, 1983.

Obeyesekere1992 – Obeyesekere Gananath. The Apotheosis of Captain Cook: European Mythmaking in the Pacific. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1992.

Ost 1990 – Ost David. Solidarity and the Politics of Anti-politics: Opposition and Reform in Poland since 1968. Philadelphia: Temple University Press, 1990.

Ottaway, Carothers 2000 – Ottaway Marina and Thomas Carothers. Funding Virtue: Civil Society Aid and Democracy Promotion. Washington, D.C.: Carnegie Endowment for International Peace, 2000.

Palazchenko 1999 – Palazchenko Pavel. US and USSR: What Went Wrong and What is Right? Presentation to the Cornell Peace Studies Program. October 14, 1999.

Paley 2001 – Paley Julia. Marketing Democracy: Power and Social Movements in Post-Dictatorship Chile. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 2001.

Phillips 2000 – Phillips Sarah Drue. NGOs in Ukraine: The Making of a “Women’s Sphere” // Anthropology of East Europe Review. 2000. Vol. 18, № 2. P. 23–29.

Pilkington 1992 – Pilkington Hilary. Whose Space Is It Anyway? Youth, Gender and Civil Society in the Soviet Union // Women in the Face of Change / ed. by S. Rai, H. Pilkington, and A. Phizacklea. London: Routledge, 1992. P. 105–129.

Posadskaia 1994 – Posadskaia Anastasiia, ed. Women in Russia: A New Era in Russia’s Feminisms. London: Verso, 1994.

Putnam 1993 – Putnam Robert. Making Democracy Work: Civic Conditions in Modern Italy. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1993.

Putnam 1995 – Putnam Robert. Bowling Alone: America’s Declining Social Capital // Journal of Democracy. 1995. Vol. 6, № 1. P. 65–78.

Racioppi, See 1997 – Racioppi Linda and Katherine O’Sullivan See. Women’s Activism in Contemporary Russia. Philadelphia: Temple University Press, 1997.

Richter 1999 – Richter James. Citizens or Professionals? Evaluating western assistance to Russian women’s organizations: report to the Carnegie Corporation. Unpublished manuscript.

Richter 2000 – Richter James. Power, Principles and the Russian Campaign Against Domestic Violence, or How Taking Agency Seriously Changes the Constructivist Picture. Неопубликованная рукопись.

Richter 2002 – Richter James. Evaluating Western Assistance to Russian Women’s Organizations // The Power and Limits of NGOs: A Critical Look at Building Democracy in Eastern Europe and Eurasia / ed. by Sarah E. Mendelson and John K. Glenn. New York: Columbia University Press, 2002. P. 54–90.

Richter 2004 – Richter James. Governmentality, Foreign Aid, and Russian NGOs. Неопубликованная рукопись.

Ries 1997 – Ries Nancy. Russian Talk: Culture and Conversation during Perestroika. Ithaca, N.Y., and London: Cornell University Press, 1997.

Rifkin 1997 – Rifkin Jeremy. The Information Age and Civil Society // Surviving Together. Summer 1997. P. 7–10.

Riles 2001 – Riles Annelise. The Network Inside Out. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2001.

Riles 2005 – Riles Annelise. Women’s Health in Post-Soviet Russia: The Politics of Intervention. Bloomington: Indiana University Press, 2005.

Rivkin-Fish 2004 – Rivkin-Fish, Michele. Gender and Democracy: Strategies for Engagement and Dialogue on Women’s Issues after Socialism in St. Petersburg // Kuehnast K., and C. Nechemias, eds. Post-Soviet Women Encountering Transition: Nation Building, Economic Survival, and Civic Activism, Washington, D.C.: Woodrow Wilson Center Press, 2004. P. 288–312.

Rivkin-Fish 2005 – Rivkin-Fish, Michele. Women’s Health in Post-Soviet Russia: The Politics of Intervention. Bloomington: Indiana University Press. 2005.

Robinson 1993 – Robinson M. Governance, Democracy and Conditionality: NGOs and the New Policy Agenda // Governance, Democracy and Conditionality: What Role for NGOs? / ed. by A. Clayton. Oxford: INTRAC, 1993. P. 35–52.

Rosaldo 1989 – Rosaldo, Renato. Culture and Truth: The Remaking of Social Analysis. Boston: Beacon Press, 1989.

Rose 1994 – Rose R. Rethinking Civil Society: Postcommunism and the Problem of Trust // Journal of Democracy. 1994. V. 5. I. 3. P. 18–30.

Rotkirch, Haavio-Mannila 1996 – Rotkirch A. and E. Haavio-Mannila, eds. Women’s Voices in Russia Today. Aldershot: Dartmouth, 1996.

Roy 2004 – Roy Arundhati. Public Power in the Age of Empire. Presentation made in San Francisco on August 10, 2004. URL: http://www.democracynow.org/static/Arundhati Trans. shtml (дата ознакомления: 28.04.2006).

Sachs 1994 – Sachs Jeffrey. Toward Glasnost in the IMF // Challenge. 1994. Vol. 47, № 3. P. 4–11.

Saint-Exupéry 1943 – Saint-Exupéry Antoine de. The Little Prince. London: Harcourt, 1943.

Salamon, Anheier 1997 – Salamon Lester and Helmut Anheier. Defining the Nonprofit Sector: A Crossnational analysis. Manchester: Manchester University Press, 1997.

Salmenniemi 2005 – Salmenniemi Suvi. Civic Activity – Feminine Activity? Gender, Civil Society and Citizenship in Post-Soviet Russia // Sociology. 2005. Vol. 39, № 4. P. 735–753.

Sampson 1996 – Sampson Steven. The Social Life of Projects: Importing Civil Society to Albania // Hann C., Dunn E., eds. Civil Society: Challenging Western Models. London and New York: Routledge, 1996. P. 121–142.

Sampson 2001 – Sampson Steven. Supporting Civil Society through the Strengthening of Local NGOs. Baku, Azerbaijan: Conference on the Role of NGOs: From Refuge to Durable Solutions in the Caucasus, 2001.

Sampson 2002 – Sampson Steven. Beyond Transition: Rethinking Elite Configurations in the Balkans // Hann Chris, ed. Postsocialism: Ideas, Ideologies and Local Practices in Eurasia. London: Routledge, 2002. P. 297–316.

Sanday 2003 – Sanday Peggy Reeves. Public Interest Anthropology: A Model for Engaged Social Science. Paper presented at the SAR Workshop, Chicago. University of Pennsylvania. URL: http://www.sas.upenn.edu/~psanday/SARdiscussion%20paper.65.html (дата обращения: 09.05.2006).

Sassen 2002 – Sassen Saskia. Globalization and the Illegal Trafifcking in Women. Paper presented at the University of Massachusetts, Amherst. 2002.

Scheper-Hughes 1995 – Scheper-Hughes Nancy. The Primacy of the Ethical: Propositions for a Militant Anthropology // Current Anthropology. 1995. Vol. 36, № 3. P. 409–420.

Scott et al. 1997 – Scott J., C. Kaplan, and D. Keates, eds. Transitions, Environments, Translations. New York: Routledge, 1997.

Seligman 1998 – Seligman Adam. Between Public and Private: Towards a Sociology of Civil Society // Democratic Civility: The History and Cross-Cultural Possibility of a Modern Political Ideal / ed. by R. Hefner. New Brunswick, N.J.: Transaction Publishers, 1998. P. 79–111.

Shostak 1983 – Shostak Marjorie. Nisa, the Life and Words of a Kung Woman. New York: Vintage Books, 1983.

Silverman 2000 – Silverman Carol. Researcher, Advocate, Friend: An American Fieldworker among Balkan Roma, 1980–1996 // Dudwick Nora, and Hermine G. De Soto. Fieldwork Dilemmas: Anthropologists in Postsocialist States. Madison: University of Wisconsin Press, 2000. P. 195–217.

Snitow 1999 – Snitow Ann. Cautionary Tales // Proceedings of the 93rd Annual Meetings of the American Society of International Law. Washington, D.C., 1999. P. 35–42.

Soros 2000 – Soros George. Who Lost Russia? // New York Review of Books. 2000, April 13. P. 10–16.

Sperling 2000 – Sperling Valerie. Organizing Women in Contemporary Russia: Engendering Transition. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Spivak 1988 – Spivak Gayatri Chakravorty. Can the Subaltern Speak? // Marxism and the Interpretation of Culture / ed. by C. Nelson and L. Grossberg. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 1988. P. 271–316.

Stacey 1988 – Stacey Judith. Can There Be a Feminist Ethnography? // Women’s Studies International Forum. 1998. Vol. 11, № 1. P. 21–27.

Stites 1978 – Stites Richard. The Women’s Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism and Bolshevism 1860–1930. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1978.

Susser 1996 – Susser Ida. The Construction of Poverty and Homelessness in U.S. Cities // Annual Review of Anthropology. 1996. Vol. 25. P. 411–435.

Tayler 2001 – Tayler Jeffrey. Russia Is Finished // The Atlantic Monthly. 2001. Vol. 287, № 5. P. 35–52.

Trondman, Willis 2000 – Trondman Mats and Paul Willis. Manifesto for Ethnography // Ethnography. 2000. Vol. 1, № 1. P. 5–16.

Verdery 1996 – Verdery Katherine. What Was Socialism, and What Comes Next? Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1996.

Voronina 1993 – Voronina Olga. Soviet Patriarchy: Past and Present // Hypatia. 1993. Vol. 8, № 4. P. 97–111.

Watson 1993 – Watson Peggy. Eastern Europe’s Silent Revolution: Gender // Sociology. 1993. Vol. 27, № 3. P. 471–487.

Watson 1997 – Watson Peggy. Civil Society and the Politics of Difference in Eastern Europe // Scott J., C. Kaplan, and D. Keates, eds. Transitions, Environments, Translations. New York: Routledge, 1997. P. 21–29.

Wedel 1998 – Wedel Janine. Collision and Collusion: The Strange Case of Western Aid to Eastern Europe 1989–1998. New York: St. Martin’s Press, 1998.

Whyte, Whyte 1991 – Whyte W. F. and K. K. Whyte. Making Mondragon: The Growth and Dynamics of the Worker Cooperative Complex. Ithaca, N.Y.: ILR, 1991.

Wolf 1982 – Wolf Eric. Europe and the People Without History. Berkeley: University of California Press, 1982.

World Bank 2001 – World Bank Engendering Development: Through Gender Equality in Rights, Resources and Voice. New York: Oxford University Press, 2001.

Zabelina 1996 – Zabelina Tat’iana. Sexual Violence Towards Women // Gender, Generation and Identity in Contemporary Russia / ed. by H. Pilkington. London and New York: Routledge, 1996. P. 169–186.

Zelikova 1996 – Zelikova Julia. Women’s Participation in Charity // Rotkirch A. and E. Haavio-Mannila, eds. Women’s Voices in Russia Today. Aldershot: Dartmouth, 1996. P. 248–254.

Примечания

1

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц / пер. с франц. Норы Галь. М.: Эксмо, 2011. (Здесь и далее переводы цитат из «Маленького принца» приводятся по этому изданию. – Примеч. пер.)

2

Политолог Гульназ Шарафутдинова говорит о таком подходе и его влиянии в своей недавней аналитической статье «Борьба России за смысл 1990-х годов и ключи к власти Кремля» (аналитическая статья ПОНАРС, 2019 год. URL: http://www.ponarseurasia.org/memo/russias-struggle-over-meaning-1990s-andkeys-kremlin-power (дата обращения: 25.07.2019)).

3

С разрешения участниц «Женского света» в этом издании я использую настоящие имена тех коллег, с кем мне удалось связаться и посоветоваться. За исключением некоторых имен представителей фондов, все прочие имена изменены в соответствии с правилами научного этикета.

4

Модель третьего сектора пришла в Россию благодаря деятельности фондов и организаций, продвигающих работу неправительственных ассоциаций в постсоветских государствах. Термин относится к области неформальных групп – ассоциаций, клубов или НПО. Название происходит из места таких групп в триаде, где первое место отведено государству, второе – частному бизнесу и предприятиям, а третье – пространству гражданских инициатив. В главе 2 я говорю о том, что цель третьего сектора – убеждать; это один из тех проектов, которые стремились превратить якобы зависимых и политически пассивных советских людей в активных граждан, экономных потребителей и защитников своих прав и интересов.

5

Anthropological Quarterly. Vol. 77, № 2. P. 215–241.

6

Перестройка (от «перестраивать») – период реформ, инициированный генеральным секретарем КПСС М. С. Горбачевым в 1986 году и продолжавшийся до распада СССР в 1991 году.

7

Сюда входили экологические объединения, женские группы (в том числе и небольшое количество женских групп, считавших себя феминистскими). М. Стивен Фиш отмечает, что 1989 год стал переломным. Общая вовлеченность населения в политику резко возросла перед первыми в истории СССР почти демократическими и всенародными выборами в Совет народных депутатов СССР в 1989 году [Fish 1995: 35].

8

Хотя я признаю, что термин «Запад» сомнителен и несет в себе обезличивающее содержание, я временами использую его, и вот по какой причине. Этот термин широко использовался в литературе по развитию в эпоху после холодной войны. Так, например, обмены между новообразованными независимыми государствами Восточной Европы и бывшим СССР, с одной стороны, и США и Западной Европой, с другой, назывались обменом между «Востоком и Западом». В этой книге «Запад» означает капитализм и либеральную демократию, а Восток – государственный социализм. Во-вторых, мои российские собеседники часто воспринимали «Запад» как этическую категорию. К примеру, меня часто называли «западным человеком». Этот термин отражает живую реальность и устойчивость идеологии холодной войны после ее окончания.

9

Венди Голдман анализирует дебаты вокруг Кодекса законов о браке, семье и опеке РСФСР 1926 года. Показано, насколько женщины, принадлежавшие к рабочему классу, разделились по этому вопросу. Возникли новые проблемы, к которым привела такая «эмансипация»: безответственность мужчин, брошенные семьи [Goldman 1991: 125–143]. Наталья Козлова рассматривает сложный путь женской «эмансипации» на примере анализа документов Тверской области. Сопротивление проекту было сильным, и недовольство проявляли не только деревенские мужчины, но и члены комитетов Коммунистической партии [Козлова 2000: 86–93].

10

Женские организации советской эпохи были официальными структурами, создаваемыми под надзором Коммунистической партии. Управление женсоветами было вертикальным и централизованным. Женсоветы были обязаны «объединять всех советских женщин в интересах построения коммунизма» [Racioppi, See 1997: 6].

11

Совокупность мер, которыми руководствовались международные финансовые институты в своих отношениях с Россией в ранний постсоциалистический период, известна как Вашингтонский консенсус. Гарвардский экономист Джеффри Сакс был одним из главных архитекторов этой политики. В более поздних статьях Джеффри Сакс дистанцировался от нее и раскритиковал международные агентства, такие как МВФ, за их неспособность полноценно помочь России в первые годы реформ.

12

Валери Сперлинг подробно рассматривает этот процесс, объясняя, как выдача кредитов от международных кредитно-финансовых организаций зависела от отделения промышленности от сферы социального обеспечения. Согласно этой логике, если завод получал международные кредиты, он должен был передать свою социальную сферу (в том числе детские сады) городу. Поскольку в это время городские бюджеты сильно сокращались, это означало, что большинство объектов социальной сферы вообще закрывалось [Sperling 2000: 227].

13

Среди этих российских ученых – Светлана Айвазова [Айвазова 1998], Ольга Хасбулатова [Хасбулатова 1994] и собственно Валентина [Успенская 2000, 2003]. Кроме нового исторического анализа в их задачу входило ввести в российский оборот забытые феминистские тексты дореволюционного периода. В книгу С. Айвазовой «Русские женщины в лабиринте равноправия» входит несколько таких текстов: труды Первого Всероссийского женского съезда 1908 года, статьи из дореволюционных женских журналов, предисловие к русскому изданию книги Дж. Ст. Милля «Подчиненность женщины», первое издание которой в России вышло в 1869 году.

14

Валентина Успенская пишет, что термин «равноправки» был наиболее распространенным. Термин «феминизм» в России конца XIX – начала XX века использовался для обозначения «стремления женщин из образованных (чаще всего, буржуазных) слоев общества самостоятельно и организованно добиваться признания своих прав в обществе» [Успенская 2000: 141].

15

Об этом свидетельствует устав, принятый Всероссийским союзом за равноправие женщин. Союз был образован в 1905 году и объединял широкий круг радикально настроенных женщин. В уставе говорилось, что борьба за права женщин «неразрывно связана с политической борьбой за освобождение России». Цит. по: [Edmondson 1984: 39]. Более подробное описание сложных отношений между социализмом и феминизмом см. в [Edmondson 1984; Stites 1978].

16

Фрейзер использует этот термин, чтобы обозначить доминирующие политические настроения в эпоху после холодной войны, характеризующиеся сдвигом в «грамматике политических притязаний». Особенно это касается правосудия. Фрейзер показывает, как в 1990-е годы в контексте возникновения экономического либерализма стремление к признанию Западом (в том числе «культурного» признания) побеждает логику перераспределения благ (и вопросов социальной и экономической справедливости) [Fraser 1997: 2].

17

Политолог Жаклин Берман исследует некоторые из новых гуманитарных кампаний за женские права, проводимых после холодной войны. В своем анализе Берман показывает, как глобальные дискурсы торговли людьми, которые привлекают внимание к уязвимости восточноевропейских женщин перед сексуальной эксплуатацией, на самом деле работают на усиление запретительных мер и проводят расистскую политику.

18

В контексте дискуссии о конкретных этических проблемах исследовательской работы в бывших социалистических государствах Эрмина де Сото подхватывает призыв феминистки-исследовательницы Сандры Хардинг к «политике солидарности» с нашими информантами [De Soto 2000: 93]. В недавно вышедшей книге Мишель Ривкин-Фиш исследует проблемы, связанные с внедрением антропологических идей в мероприятия по расширению прав и возможностей женщин и демократии в области здравоохранения [Rivkin-Fish 2004]. См. также [Hemment 2004b].

19

Во время мероприятий 1990-х годов многие антропологи, работавшие в постсоциалистических государствах, были втянуты в «прикладные» формы работы. Они работали консультантами, оценщиками, переводчиками. Некоторые пришли к выводу, что такое сближение между культурной и прикладной работой является верным направлением для дисциплины в целом [Hackenberg, Hackenberg 2004; Lamphere 2003].

20

К 90-м годам «совместные действия» для международных спонсорских организаций стали таким же мейнстримом, как и «гендер». Многие критики уже указывали на то, что чаще всего «совместные действия», которые международные спонсоры предлагают местным группам, несвободны, так как ограничены неолиберальной повесткой дня. См. [Jordan 2003; Paley 2001].

21

Примечательным исключением из этого тренда является книга под редакцией Эрмин Де Сото и Норы Дадвик. Авторы исследуют специфические проблемы проведения полевых исследований в контексте постсоциалистических государств и приводят веские доводы в пользу рефлексивности. Обсуждаются сложности ведения переговоров о взаимоотношениях в полевых условиях, и подчеркивается, что исследователи должны постоянно позиционировать себя как в личном, так и в профессиональном плане [De Soto, Dudwick 2000].

22

Антрополог Рут Бехар много писала об этическом и нравственном выборе во время полевой работы этнографа. По ее мнению, методы работы часто являются способом защиты: они позволяют «снизить тревогу и эффективно действовать» в ситуациях, «когда мы чувствуем себя причастными к структурам власти или не можем избавить другого человека от страданий, или не знаем, следует ли действовать или наблюдать» [Behar 1996: 6]. Рут Бехар выступает против того, что она описывает как «смещение», которое лежит в основе профессиональной антропологии, в пользу уязвимости самого исследователя и его текстов [Ibid.: 1–33].

23

Доклад был сделан 1 февраля 1999 года. Он назывался «Экспериментальное исследование и активизм в российских женских сообществах: взгляды на политику обмена между Востоком и Западом». Благодаря помощи Фонда Форда Валентина смогла прилететь в США. В 1998 году Валентина выиграла индивидуальный грант; на его средства она стала участницей нескольких программ по женским исследованиям в США. Это было частью подготовительного этапа к запуску ее собственного Центра женской истории и гендерных исследований в Тверском государственном университете.

24

То же самое можно сказать и о проекте по реструктуризации и трансформации высших учебных заведений и преподавания общественных дисциплин в бывших социалистических государствах. Специальный выпуск англо-венгерского журнала Replika посвящен теме реструктуризации высшего образования и преподавания общественных наук по западному образцу. Авторы задаются вопросом «колонизация или освобождение?». В середине и в конце 1990-х годов я была свидетелем многих полемичных дискуссий в интернете по поводу этого проекта по пересмотру образовательных программ.

25

[Drakulic 1987] и [Havelkova 1993] одними из первых выступили с критикой в печати. Особенно резкой и содержательной была критика хорватской журналистки Славенки Дракулич. Ее короткие эссе, опубликованные на английском языке в США (сначала в журнале Ms. Magazine, а затем изданные отдельными книгами), указывали на то, что западные феминистки рассматривают женщин как объект и слепо не замечают собственного привилегированного положения.

26

Разделение труда ученых сильно зависело от ситуации холодной войны [Wolf 1982: 3–23]. По традиции антропологи изучали третий мир и аборигенов. Так называемый второй мир Восточного блока был достоянием «более тяжеловесных» общественных наук – социологии и политологии. Кроме того, до реформ середины и конца 1980-х годов было крайне сложно попасть в социалистические государства, чтобы провести там этнографическое исследование. Первооткрыватели Марджори Мандельштам Балзер [Balzer 1992], Кэролайн Хамфри [Humphrey 1983], Кристел Лейн [Lane 1981] были исключением.

27

Антропологи имеют склонность смотреть на себя как на защитников незападных народов. Под флагом принципа культурного релятивизма, который стал центральным понятием антропологии, они отстаивали незападные ценности и культурные нормы.

28

Здесь нет ничего нового. В последние десятилетия в среде культурной антропологии раздавались постоянные (хотя и маргинальные) призывы к более социально вовлеченной работе. Можно вспомнить Делла Хаймса и его «новое изобретение» антропологии [Hymes 1972] или призыв Фэй Харрисон «деколонизировать» антропологию [Harrison 1991]. Однако в дисциплине по-прежнему существует раскол между «теоретиками» и «практиками» [Sanday 2003]. В последнее время тот же призыв слышится в устах сторонников «общественной» [Borofsky 2000], «общественно заинтересованной» [Sanday 2003], «ангажированной» [Lamphere 2003] и «активистской» [Lyon-Callo, Hyatt 2003] антропологии.

29

Фрейре П. Педагогика угнетенных. М.: Азбука-Аттикус, 2018. – Примеч. пер.

30

Существует много схожих по звучанию разновидностей этого методологического подхода (полевики говорят об исследовании совместных действий, исследовании действиями, науке о действиях, совместной оценке). За этими обозначениями стоят различные идеологические установки и источники возникновения термина. В дискуссиях об исследованиях действиями обычно проводится различие между «южным» и «северным» исследованием совместных действий. Вкратце, «южный» подход уходит корнями в социально-политическую критику угнетения на глобальном Юге и марксистскую теорию и работу Паоло Фрейре [Freire 1970] о критической грамотности взрослых. Он направлен как на индивидуальное развитие, так и (чаще) на радикальные социальные изменения [Fals-Borda, Rahman 1991]. «Северные» подходы связаны с промышленным Севером и с контекстом организационных изменений.

31

Исследование совместных действий антрополога Дэвидда Гринвуда, проведенное в управляемых рабочими промышленных кооперативах Мондрагона, является примером использования принципа PAR для достижения демократических изменений в организациях [Greenwood et al. 1992]. Антрополог Джулия Палей освоила фрейрианские методы обучения грамотности, работая с коллегами в чилийской группе женского здоровья Llareta для жителей трущоб. Эта группа использовала критическую грамотность как инструмент расширения прав и возможностей участников в борьбе с системами угнетения. По предложению группы Палей изучала эти методы и вела семинар по истории [Paley 2001]. Некоторые ученые-феминистки также увидели перспективы исследования совместных действий и переработали эти методы для достижения своих собственных целей. Патриция Магуайр одна из первых освоила методологию PAR для феминистских задач и модернизировала ее до «феминистского исследования совместных действий», работая с женщинами, пережившими насилие, и затем – на местном уровне в Институте Гэллапа в Нью-Мехико. Дж. К. Гибсон-Грэм работала с женами австралийских шахтеров, обобщив принципы «феминистского постструктуралистского исследования участия» [Gibson-Graham 1994]. Для Гибсон-Грэм была неприемлема модель освобождения, предполагающая сложившиеся способы самоидентификации, единый фронт угнетения и уже выработанные цели. Ее проект исследования совместных действий был проектом «дискурсивной дестабилизации». Женщины участвовали в серии политических бесед, в ходе которых они прорабатывали альтернативные возможности личности и находили места силы. Еще один пример феминистского исследования совместных действий см. в [McIntyre 2000].

32

См., например, [Buckley 1992; Posadskaia 1994].

33

Для женских групп, не попавших под гранты и финансирование, NEWW предложил другой вид участия: им выделялись небольшие гранты на покупку компьютеров. Проект NEWWOn-Line получал финансирование от разных американских спонсоров, в том числе от Фондов Макартуров и Форда. Проект объединил тридцать пять участников Восточной Европы и ННГ и был направлен на улучшение коммуникации и на содействие совместным проектам женских организаций. В 1994 году NEWW получил один из первых двух грантов Фонда Форда, выданных на развитие этого региона.

34

Некоторые из таких коннотаций были мне известны по собственному опыту западной феминистки – мужененавистничество, признание лесбиянства (к которому в обществе толерантности не было). Но в этом антифеминизме были и другие, уникальные коннотации, связанные с наследием государственного коммунизма. Феминизм был дискредитирован большевиками и советскими лидерами, его считали западной буржуазной потребностью. По иронии судьбы феминизм и понятие женского движения вызывали в памяти женский активизм советских времен, навязанный правящей партией.

35

Речь идет о спорах вокруг практической «колонизации» в работах западных исследователей феминизма и новом этапе в науке, который рассматривал эти споры как отправную точку развития. Я лучше всего помню обсуждение книги под редакцией Фанк и Мюллер, в которой собрана критика женщин-ученых из Соединенных Штатов, Западной Европы и бывших социалистических государств [Funk, Mueller 1993].

36

В советские времена ярлык «международный» или «космополитический» сильно подрывал репутацию. В 1990-е годы он по-прежнему использовался как мощное средство дисциплинарного воздействия.

37

В это время поездки за границу были под пристальным контролем властей. Первое приглашение Валентины было отклонено городской администрацией. Немецкие знакомые сообщили Валентине, что ее имя включено в список участников делегации из Твери, но затем из списка оно таинственным образом исчезло. Валентина смогла отправиться в поездку только после того, как ее знакомые отправили ей отдельное, индивидуальное приглашение от имени мэра города.

38

На первом форуме в Дубне побывало около 200 женщин, которые представляли 48 организаций со всей России. Женщины смогли встретиться друг с другом. Возник интерес к новому женскому движению. Основной темой стало ухудшение общественно-политического положения женщин в России. Был выдвинут лозунг: «Демократия минус женщина – не демократия».

39

Это было в преддверии предстоящих парламентских выборов в 1995 году, когда первая партия женщин «Женщины России» выдвинула своих кандидатов. Информацию об этом и о других женских избирательных блоках, сформировавшихся в 90-е годы, см. в [Sperling 2000].

40

Я рассказываю об этом разговоре, потому что он иллюстрирует то, как культурные представления о труде, торговле и нравственности определяют реакцию людей на постсоциалистические изменения. Новые модели, связанные с профессиональными НПО, привносят рыночную логику в деятельность, которую Валентина раньше выполняла на добровольной основе. Подробное обсуждение этих тем см. в [Humphrey, Mandel 2002; Rivkin-Fish 2004].

41

Валентина или ее университетские коллеги часто читали лекции по женской истории. Пару раз Валентина организовывала неофициальные презентации книг, чтобы поздравить авторов – коллег-женщин, чья работа была связана с женской историей или феминизмом.

42

По моему опыту, несмотря на все свои заявления, по-настоящему открытыми в России были только несколько неправительственных групп. Большинство из них представляли собой собрания друзей или родственников. Они рекламировали свою деятельность только среди НПО, московских фондов и собственных знакомых. Другие исследователи подтверждают мое наблюдение [Ishkanian 2003; Kay 2000; Sperling 2000].

43

С появлением нового и прибыльного рынка женщин постсоциалистических стран были созданы тысячи международных брачных агентств и бюро знакомств. Международные и региональные феминистские группы и ученые с ужасом наблюдали за этим явлением, считая его формой торговли женщинами [Global Survival Network 1997]. Большинство людей из Твери, с которыми я разговаривала, относились к этому смиренно и прагматично. Они считали, что хотя бы таким способом, но агентства могут дать женщинам шанс на лучшую жизнь. Время от времени я слышала, как люди жалели бедных наивных американских мужчин, которые, возможно, искренне верили, что их русские невесты действительно любят их. У Валентины и некоторых других участниц группы было более феминистское представление об этих услугах, они в гораздо большей степени были озабочены благополучием женщин и, соответственно, были требовательнее к мужчинам.

44

Это сравнение не слишком притянуто за уши. По крайней мере, одна из молодых женщин группы пошла именно по этому пути.

45

У Валентины одной из первых в городе появился доступ к интернету (он был предоставлен ей НПО «Сеть женщин Востока и Запада» с штаб-квартирой в Вашингтоне). Тем самым Валентина могла рассказать местным женщинам о возможностях, о которых она узнавала в сети. Например, она сообщила им о программах Института «Открытое общество», которые были предназначены для молодежи бывшего Советского Союза и других бывших социалистических государств и помогали в получении высшего образования.

46

В 1997 году заведующий кафедрой университета получал в рублевом эквиваленте меньше 50 долларов в месяц. В дальнейшем уровень заработной платы резко упал во время экономических кризисов. Для повышения дохода люди были вынуждены искать другие работы (иногда занимаясь куплей-продажей на рынках, репетиторством, журналистикой) или участвовать в неформальных системах обмена.

47

Поначалу я жила в университетском общежитии для иностранных студентов, а затем стала снимать однокомнатную квартиру.

48

В этнографическом исследовании о воссоединении Германии Дафна Бердал красноречиво пишет о сильной культурной девальвации, которую пережили восточные немцы в постсоциалистический период. Идеология, ценности и прошлые жизненные решения были дискредитированы. Женщины особым образом испытали эту ситуацию на себе [Berdahl 1999].

49

При включённом наблюдении требуется погружение в «обычную жизнь» (в те банальные и само собой разумеющиеся занятия, которые ни местные жители, ни большинство социологов не сочтут достойными внимания). В идеале, типичный включённый наблюдатель намеренно открывается опыту и взаимодействиям, которые зависят от того, где он находится. В соответствии с традициями интерпретативизма (а по нему, как по компасу, ориентируется большинство антропологов), задача состоит в том, чтобы осмыслить и представить «точку зрения туземца» [Geertz 1983].

50

В то время как традиционное обществознание предполагает, что право и умение планировать и проводить исследования принадлежат эксперту-исследователю, исследование совместных действий пересматривает этот подход. Исследование считается совместной работой стороннего исследователя и сообщества, при котором члены сообщества вовлечены в дизайн исследования. В идеале, общественная группа приглашает исследователя поработать с ними над проектом, отвечающим местным потребностям [Greenwood, Levin 1998].

51

Я обнаружила, что к 1997 году былое очарование импортными товарами исчезло. Многие подозрительно относились к заграничным продуктам, особенно к мясным, потому что из-за содержания добавок их качество считалось существенно ниже, чем у отечественных товаров. При этом люди часто были вынуждены покупать именно импортное, так как местные ритейлеры постоянно взвинчивали цены на российские товары. В статье Мелиссы Колдуэлл обсуждаются связанные с этим явления [Caldwell 2002].

52

В советские времена здравоохранение и уход за детьми были бесплатными. Ресурсов, выделенных на эти сферы, не хватало, качество услуг не было удовлетворительным, но они являлись важной частью общественного договора [Cook 1993].

53

В своей книге О. П. Алексеева говорит о том, что много времени провела в Англии и десять лет проработала волонтером в разных «благотворительных» проектах в России. Я воспринимаю О. П. Алексееву как одну из сторонниц и пропагандистов третьего сектора. При этом ее взгляды со временем изменились. При всех похвалах третьему сектору в более поздней статье, опубликованной в Surviving Together, О. П. Алексеева скорее предостерегает, говоря о разных подходах к благотворительности и социальной ответственности в США и России [Alekseeva 1996].

54

Первый абзац цитаты в русском источнике (книга О. П. Алексеевой) отсутствует, остальная часть цитаты приводится по книге Алексеевой. – Примеч. пер.

55

«Чайниками», как объясняет О. П. Алексеева, ласково называют тех, у кого руки растут немного не оттуда. Здесь используется для перевода популярной англоязычной серии «Для чайников».

56

Исследования «третьего», или «волонтерского», сектора появились только в начале 1980-х годов. Но в качестве перспективы развития эти представления стали в некотором смысле доминирующими для международных спонсорских организаций, которые работали в постсоциалистических условиях [Foley, Edwards 1997]. Важными центрами, занимающимися исследованиями третьего сектора, являются Йельская программа правительски-организованных неправительственных организаций (PONPO), проект сравнительного изучения некоммерческого сектора Университета Джона Хопкинса, Международное общество исследований третьего сектора при Университете Джона Хопкинса и ARNOVA (Ассоциация исследований некоммерческих организаций и волонтерства).

57

Вслед за Гартоном-Эшем в качестве иллюстрации дебатов о гражданском обществе я ссылаюсь здесь на работы Вацлава Гавела, Адама Михника и Дьёрдя Конрада. Нельзя сказать, чтобы взгляды авторов совпадали, но они во многом согласны и ведут диалог друг с другом. См. обсуждение в [Garton-Ash 1990; Gellner 1994; Ost 1990].

58

Как говорит Гартон-Эш, такая позиция характеризуется убеждением, что «нравственные изменения могут привести к кажущемуся несоизмеримым политическому результату, что сознание к конечном счете определяет бытие и что ключи к будущему лежат не во внешних, объективных условиях государств – политических, военных, экономических или технологических, – а во внутренних условиях субъективного мира отдельных людей» [Garton-Ash 1990: 193].

59

Это явление описано в [Foley, Edwards 1996, 1998]. Обсуждению работы де Токвиля и ее сохраняющейся актуальности был посвящен специальный выпуск «U.S. Journal of Democracy». Этот журнал посвящен анализу и документальным свидетельствам прогресса демократизации и развития гражданского общества. Редакционное введение заканчивается следующим утверждением: «На пороге нового тысячелетия можно с небольшим преувеличением сказать, что мы все теперь токвилианцы!» [Foley, Edwards 1998: 9].

60

Название романа Н. Г. Чернышевского. Написанный в XIX веке, роман «Что делать?» вдохновлял поколения русских революционеров. Статья с таким названием есть также у Ленина.

61

Ответом на это приглашение был поток эмпирических исследований, приводящих в основном данные опросов [Foley, Edwards 1997].

62

Интересно, что и в модели Патнэма, и в «Новой программе» государство экзогенно. Таким образом, формулировка гражданского общества 1990-х странным образом перекликается с оппозиционной идеей гражданского общества 1980-х, которая тоже отрицала важность государства. Однако, как мы увидим, реальная ситуация запутаннее, чем предполагают эти модели.

63

Если в начале 1990-х годов Всемирный банк не интересовался НПО и развитием, то в конце 1990-х в нем был создан целый отдел, посвященный этому направлению [James 1997]. В середине и конце 1990-х годов Всемирный банк стал основным спонсором исследований отношений либеральной экономики и демократии [Blair 1997].

64

В недавнем исследовании Сары Хендерсон о помощи Запада гражданскому обществу в России показаны направления финансирования: в 2000 году Институт «Открытое общество» Джорджа Сороса (Россия) направил более 56 миллионов долларов в НПО, университеты и другие общественные организации; с 1993 по 2001 год Фонд «Евразия» выделил некоммерческому сектору почти 38 миллионов долларов; с 1991 по 1998 год Фонд Макартура утвердил гранты на сумму более 17 миллионов долларов для поддержки гражданских инициатив в бывшем Советском Союзе [Henderson 2003: 7].

65

Недавние исследования подтверждают, что женщины преобладают не в официальной политике или на выборах, а в неправительственной сфере. См., например, [Ishkanian 2003; Phillips 2000; Sperling 2000; Zelikova 1996].

66

Сам Патнэм, обсуждая объединения, создающие социальный капитал, исключил некоммерческие организации из третьего сектора [Putnam 1995]. Я предполагаю, что на его работу ссылались те, кто занимался продвижением третьего сектора.

67

Поразительно похожая точка зрения приводится в статье Ольги Пицуновой, эколога-активистки из Саратова. В интервью о состоянии современного экологического движения в России она уничижительно отзывается о третьем секторе. Ольга Пицунова считает, что зарождающийся третий сектор резко отличается от «общественного движения». Вот как она его описывает: «Эти группы не являются общественными по своей сути: эти “революционеры” представляют собой слишком узкие кружки, они слишком далеки от народа» [Пицунова 1998: 24].

68

Вот как написал один пропагандист в Journal of Democracy: «Создание гражданского общества похоже на возделывание сада. Этот проект не выполнить за одну ночь, высаживая институты на чужой почве, делая заграничные прививки или на бумаге создавая множество организаций, которые реальны не более, чем растения из пластика. Этот процесс можно осуществить, только терпеливо взращивая институты на почве, которую на протяжении поколений коммунизм засеивал недоверием» [Rose 1994: 29]. По мысли исследователя, деятельность объединений порождает социальный капитал и привычку к сотрудничеству, доверию и участию. В то время как социальный капитал принадлежит отдельным людям, его и связанное с ним доверие можно экстраполировать на правительство. Это можно сделать потому, что все формы социального капитала взаимосвязаны. «Члены объединений гораздо чаще, чем нечлены, участвуют в политике, проводят время с соседями, доверяют обществу и т. д.» [Putnam 1995: 73].

69

Мишель Ривкин-Фиш исследует эту динамику. В книге о российских больницах середины 1990-х говорится о том, что либеральный дискурс глубоко повлиял на субъективное восприятие врачей и пациентов. В контексте острого кризиса общественной системы здравоохранения и обостренного чувства дезинтеграции общества врачи были сосредоточены на индивидуальных изменениях, а не на структурных проблемах общества, видя свою роль в нравственном воспитании мужчин и женщин для развития у них чувства собственного достоинства [Rivkin-Fish 2005].

70

Много копий сломано по поводу определения интеллигенции, очень спорной категории советского периода. Я не утверждаю, что интеллигенция представляет собой единую, однородную группу. Я использую этот термин, скорее, как эмическое понятие. В этом контексте я называю интеллигенцией тех, кто идентифицировал себя со старой культурной элитой, в отличие от элиты советской (номенклатуры). В 1990-х годах этот термин редко использовался в качестве самоназвания, но он часто звучал в разговорах, когда люди с высшим образованием размышляли о своих личных потерях и изменениях, произошедших за последнее десятилетие.

71

Говорить или морализировать от имени народа – привычный стилистический прием российской и восточноевропейской культурной элиты.

72

Когда я получила первые гранты на полевые исследования (первые шесть месяцев финансирования не было), я смогла предложить скромную оплату тем, кто помогал мне, выполняя техническую работу, – например, расшифровывал интервью и подбирал статьи по моей теме. Хотя это было интересно нам обеим, нужно это было в первую очередь мне.

73

Стоит сказать, что слово «имидж» – калька перевода с английского, заменившая в русском языке слово «образ». С 1990-х годов слово было в ходу. Например, появилась новая должность имиджмейкера.

74

Система номенклатуры, появившаяся после большевистской революции, позволила Коммунистической партии контролировать руководителей общественных институтов, их назначение на должности и продвижение по службе [McAuley 1992: 29]. На номенклатуру смотрели как на бюрократическую элиту с особыми привилегиями. С распадом социалистического государства в 1990 году система была официально отменена; однако бо́льшая часть номенклатуры не рассталась со своими привилегиями – она либо сохранила свои позиции, либо использовала свое влияние для обеспечения новых выгодных позиций в постсоветский период (как в этом примере). Сравнительные исследования показывают, что в России система оказалась более долговечной, чем в других постсоциалистических государствах.

75

Слово «блат» описывает систему неформальных знакомств и личных связей, используемых для получения товаров и услуг в Советской России. В комплексном исследовании этой общественной практики Алена Валерьевна Леденева описывает блат как обмен возможностями доступа во время дефицита [Ledeneva 1998: 37]. Такая система была тесно связана с Советским государством, поскольку оно было ее соучастником. Блат изменился по форме и содержанию в постсоветский период, когда его частично вытеснили рыночные отношения. Им пользовались не только элиты, которые хотели получить доступ к выгодным возможностям, но и малоимущие, для которых он являлся механизмом выживания [Ibid.: 175–214]. Анализируя взаимодействие между пациентами и поставщиками медицинских услуг в больницах Санкт-Петербурга, Мишель Ривкин-Фиш показывает, что неформальные связи сохранялись, хотя и претерпели изменения [Rivkin-Fish 2005: 152–178].

76

Михаил Ходорковский, президент нефтяной компании-гиганта «ЮКОС» и основатель одного из первых российских благотворительных фондов, был арестован в 2003 году за уклонение от уплаты налогов. Бытует мнение, что его арест был политически мотивирован: тем самым можно было прекратить спонсирование им нежелательных НПО.

77

Неопубликованный отчет «Рекомендации по предоставлению грантов» был написан Колетт Шульман в Нью-Йорке сентябре 1994 года. В отчете отмечалось, что женское движение «крайне политизировано и связано с конкретными личностями». Рекомендовалось распределять средства, а не концентрировать их.

78

Вопрос о том, в какой степени лица, работающие в таких структурах, имеют право выбора или могут «что-то изменить», активно исследуется в литературе по содействию демократии. Некоторые аналитики, придерживаясь подхода Фуко, показали, как проекты развития в постсоциалистических государствах и в так называемых развивающихся странах сдерживаются логикой государственного управления. Следуя этой логике, человек уходит от системных общественных проблем (бедность, роль государства) и сосредотачивается на технических вопросах [Escobar 1995; Ferguson 1990; Rivkin-Fish 2005]. Логика, в которую встроены проекты, сильно ограничивает возможность их изменить.

79

По условиям гранта у Гуманитарного института должны были быть официальные «партнерские организации», с которыми Институт сотрудничал и которые имел право поддерживать.

80

В июне 2004 года я показала Валентине эту аналитическую часть моей книги. Она согласилась с моими выводами и добавила, что дело не в ее идеализации Запада или откровенно «прокапиталистической» позиции, а в том, что через фонды и спонсорские организации она познакомилась с очень хорошими людьми. Валентина видела, что они искренне хотят посодействовать ее работе. А еще Валентина сказала, что большинство знакомых ей представителей фондов резко критиковали политическую экономию, в рамках которой они работали, и были настроены против капитализма.

81

В 1992 году Джордж Сорос учредил Международный научный фонд. Выделенная Фондом сумма в 140 миллионов долларов в виде небольших годовых грантов и грантов на поездки для отдельных ученых в бывшем Советском Союзе позволяла им оставаться в России и продолжать свою научную деятельность [Soros 2000: 10–16]. Деньги Сороса также поддерживали на плаву многие исследовательские учреждения. Тверской государственный университет – один из тридцати двух провинциальных вузов, получивших финансирование от Фонда Сороса на создание компьютерных центров. В Твери средства гранта пошли на оплату сервера и сотни компьютеров, в результате чего все студенты получили доступ к электронной почте.

82

Эти авторы оптимистично оценивают возможности политического активизма после 1989 года. Они говорят о международном женском движении как об одном из наиболее успешных игроков на новом поле межгосударственных общественных движений, или TAN (транснациональных правозащитных сетей). Активисты TAN являются «моральными», или «общественными», предпринимателями, которые выступают умелыми посредниками между международными и локальными действующими лицами [Keck, Sikkink 1998: 165–198].

83

За время моего исследования было несколько «острых» моментов, когда активисты боялись, что поддерживающие их работу фонды могут скоро уйти. Первый раз это случилось весной 1998 года, когда в первом чтении был принят проект закона о налогообложении. В проекте содержалось положение о налогообложении всех некоммерческих организаций как извлекающих прибыль (это означало, что НПО должны были бы платить налог на оказываемые ими бесплатные услуги). Второй раз это случилось во время экономического кризиса августа 1998 года, когда в результате обвала банковской системы в России все банковские счета были заморожены. Большинство фондов тогда остались, хотя осенью 1998 года из России ушли многие зарубежные компании. Настоящие сокращения бюджета произошли позже – в 2001 году.

84

Альманах был переведен на английский язык и опубликован под названием «Woman and Russia: First Feminist Samizdat» в издательстве Sheba Feminist Publishers, Лондон [Mamonova 1980].

85

Подводя итоги и размышляя о своем участии в женском движении на его раннем этапе, белорусская исследовательница-феминистка Елена Гапова уточняет, что это за «привилегированное» меньшинство. По ее словам, для того чтобы получить доступ к феминистским текстам в 80-х годах, нужно было жить в Москве или Ленинграде, окончить престижный факультет общественных наук, работать в элитном аналитическом центре и, как правило, быть членом Коммунистической партии, «ибо только преданным коммунистам можно было доверить борьбу с тем, к чему может привести отравление буржуазными теориями» [Gapova 2003: 5].

86

Некоторые из них позже писали на эту тему, см., например, [Кулик 1997; Успенская и др. 1997].

87

Интересно, что российская ученая-феминистка Светлана Айвазова тоже обращает на это внимание, характеризуя дореволюционное женское движение в России. Она доказывает, что в России феминизм никогда не был признаком «войны полов». Более того, он был «прежде всего движением за освобождение человека, женщины или мужчины» [Айвазова 1998: 49]. Светлана Айвазова утверждает, что культура патриархата угнетала и мужчин, и женщин, она мешала взрослым мужчинам быть независимыми и самостоятельными.

88

Вот комментарий Глории Стайнем: «Слишком долго коммунистические или капиталистические, светские или религиозные патриархи в каждой стране держали русских и американских женщин отдельно друг от друга. Теперь Татьяна Мамонова перекинула между нами мост понимания. Благодаря ей мы видим, что у каждой из нас больше общего друг с другом, чем с правителями наших стран».

89

Во время реформ 1980-х годов главных критиков государственного социализма из интеллигенции (инакомыслящих и оппозиционеров) позвали вступить в новые отношения с государством. Помощник Горбачева Павел Палажченко назвал эти отношения «браком по расчету» [Palazchenko 1999]. Представителей радикальной интеллигенции в Москве и Ленинграде пригласили присоединиться к реформаторам из партийной номенклатуры в качестве консультантов по вопросам экономической и социальной политики.

90

Сюда входили ряд комитетов и комиссий, судьба которых зависела от политической обстановки. В 1990-х годах главными были Комиссия по вопросам женщин, семьи и демографии при Президенте Российской Федерации, созданная в 1992 году, и Департамент проблем семьи, женщин и детей Минсоцзащиты России, созданный в 1992 году [Sperling 2000].

91

Актуализация гендерной проблематики началась еще до окончания холодной войны, но в 90-е годы уже начавшийся взлет достиг своего пикового значения. В 1970-х годах возникла программа WID («Женщины в развитии»). В парадигме развития эпохи холодной войны женщинам не было места, или же они занимали маргинальное положение. Новая инициатива, возглавляемая активистками [Boserup 1970], была направлена на то, чтобы женщины играли более важную роль в вопросах развития. Программа была разработана так, чтобы быть понятной экономистам (утверждалось, что улучшение положения женщин дает хороший экономический эффект). Она имела большой успех. В 1970-е годы феминистски ориентированные «политические предприниматели» показали программу WID спонсорским организациям [Kardam 1991], и к 1980-м годам в кругах, занятых развитием, она фактически стала доминирующей. В это время программа WID проникла в систему ООН. Там деятельность по ней стала нарастать в начале 1970-х годов, и в результате в 1975 году в Найроби была проведена Всемирная конференция по положению женщин, а затем период с 1975 по 1985 год был провозглашен Десятилетием женщины ООН. К 1985 году «международное женское движение окрепло, и программа WID была принята» [Buvinic 1996].

92

Фонд АЙРЕКС получил финансирование от правительства США для реализации программы «Региональная инициатива по расширению прав и возможностей женщин», направленной на решение проблемы торговли женщинами. У Вестминстерского фонда (финансируемого британским правительством) есть программа, посвященная женщинам и участию женщин в политической жизни. CIDA (Канадское агентство международного развития) имеет пакет программ по гендерному равенству для России. Правительство Германии также принимало участие в этой деятельности [Henderson 2003].

93

В 1997 году Институт «Открытое общество» запустил «Женскую программу» для решения различных проблем, включая насилие в отношении женщин. До закрытия Фонда Сороса в России в 2001 году в нем работали две российские активистки со стажем.

94

В Фонде Форда было четыре основных направления поддержки женских групп: информирование, коммуникации и создание сетей; разработка учебных программ по гендерным исследованиям; домашнее насилие; предоставление широкой социальной поддержки. Основная часть этих средств (в 1994–1999 годах был потрачен 1 миллион долларов) была направлена организациям, которые способствовали обмену информацией, поддержке коммуникации и налаживанию связей между женскими группами [Henderson 2003: 121].

95

Разрыв между московскими и провинциальными зарплатами в 1990-е был разительным. За год до экономического кризиса в августе 1998 года среднемесячная зарплата в Москве составляла около 400 долларов, а в Твери – 50. Заработная плата сотрудников фондов обычно была выше средней. Не менее важным обстоятельством было то, что заработная плата в фонде выплачивалась регулярно. Как я объясняла в предыдущих главах, у большинства знакомых мне женщин и мужчин в провинции зарплата была очень нерегулярной, часто ее не выплачивали или задерживали.

96

Школа получила гранты по программе Фонда Форда на разработку учебных программ по гендерным исследованиям в России. Московский центр гендерных исследований получил крупную сумму на координирование действий по этой программе.

97

Здесь я опираюсь на известную работу Кекк и Сиккинк [Keck, Sikkink 1998] о развитии «транснациональных правозащитных сетей» (TAN), сетей активистов, которые объединяются и действуют, невзирая на границы между странами. Авторы работы показывают, что в ходе кампаний по борьбе с насилием в отношении женщин в эволюции этих сетей произошел значительный сдвиг. До этого существовало глубокое разделение между активистками Севера и Юга, и они не могли выработать общую повестку дня. Феминистки Севера (или «первого мира») были озабочены вопросами гендерной дискриминации и равенства. Женщин Юга (или «третьего мира») больше волновали вопросы социальной справедливости и развития, которые, хотя и по-разному, затрагивали как мужчин, так и женщин.

98

Конвенция ООН о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (CEDAW), принятая в 1979 году и вступившая в силу в 1981 году, не говорит о насилии, изнасиловании, жестоком обращении или побоях. Однако к середине 1995 года насилие в отношении женщин стало «общим местом» женского движения и движения за права человека [Keck, Sikkink 1998]. В 1993 году активистки-феминистки впервые подняли этот вопрос на международный уровень во время Венской конференции ООН по правам человека. Выдвижение ими стратегий в этой сфере совпало с обеспокоенностью международного сообщества системным насилием во время войны в Боснии. Активистки были услышаны. В 1994 году Комиссия ООН по правам человека назначила первого специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин, а изнасилование во время войны было признано Гаагским трибуналом преступлением против человечности.

99

Конгресс США выделил миллион долларов на поддержку программ по борьбе с насилием в отношении женщин в России. Как я уже говорила, значительные средства давал Фонд Форда. Ассоциация американских адвокатов оказывала техническую и финансовую поддержку отдельным кризисным центрам. В конце девяностых в московском офисе Ассоциации регулярно проводились семинары по юридическим вопросам, связанным с насилием, в которых участвовали московские и региональные группы. У американского НПО «Женщины, право и развитие» был офис в Москве, который занимался юридической поддержкой и обучением юристов. Некоторые посольства оказывали финансовую поддержку конкретным кризисным центрам.

100

В бюллетене собраны результаты обширной общественной экспертизы (социального опроса) законопроекта. Был проведен опрос широкого круга лиц, в том числе сотрудников кризисных центров, женщин – жертв насилия, медицинских работников и студентов. Опрос ставил целью собрать данные о масштабах проблемы и мнения об эффективности существующих мер [Либоракина, Сидоренкова 2004].

101

В отчете Humans Rights Watch приводится следующая статистика МВД России: в 1991 году было зарегистрировано или зафиксировано 14 073 случаев изнасилования; в 1995 году – 12 515 случаев; в 1996 году – 10 888 случаев [Human Rights Watch Report 1997: 7].

102

«АННА» – первый российский центр, занимающийся насилием в семье. Первый Центр для жертв изнасилований и преступлений сексуального характера («Сестры») открылся в Москве в 1994 году. Как я писала, оба центра получали хорошую поддержку от образовательных учреждений, где преподавали феминистки. Офис «АННА» находился в том же здании, что и Московский центр гендерных исследований (который был основан свекровью М. П. Писклаковой, академиком Натальей Михайловной Римашевской). «Сестер» поддерживал Центр женщин, семьи и гендерных исследований при Московском институте молодежи.

103

В сборнике «Насилие и социальные изменения», изданном под редакцией центра «АННА» при поддержке программы ТАСИС Европейского союза и австрийского фонда «КАРИТАС», представлены как теоретические рассуждения о социальных причинах домашнего насилия, так и практические выводы сотрудников и работников кризисных центров.

104

В 1994 году несколько кризисных центров объединились в первую Ассоциацию кризисных центров России [Zabelina 1996: 181]. Ассоциация стремилась улучшить координацию деятельности кризисных центров и проводила кампании по всей стране перед конференцией в Пекине. Активисты из одиннадцати кризисных центров вместе провели исследование масштабов и характера насилия в отношении женщин в России и подготовили отчет, который был представлен на форуме НПО: «Российская ассоциация кризисных центров для женщин: исследовательский, образовательный и правовой проект. Отчет для неправительственного форума Четвертой Всемирной конференции ООН по положению женщин» [1995].

105

В 1996 году, в ответ на рекомендации пекинской конференции 1995 года, указом президента России местные органы власти были призваны принять меры в отношении женщин, ставших жертвами сексуального и домашнего насилия. Когда я занималась исследованием, активисты кризисного центра участвовали в работе президентских и парламентских комитетов и комиссий, а также работали над новым законопроектом о насилии в семье. Однако эти инициативы имели лишь ограниченный успех. Были подготовлено около сорока черновых вариантов законопроекта, но в 1998 году Государственная Дума его отклонила.

106

Эта картина относится в основном к середине – концу 1990-х годов. В период массовых общественных потрясений работники кризисных центров, как и другие социальные работники (государственных и негосударственных структур), оказались на передовой и решали все социальные проблемы, с которыми к ним обращались. Со временем, по мере становления различных структур (негосударственных и государственных организаций), укрепления государственной власти и улучшения положения людей, кризисные центры смогли специализироваться на более узких задачах – на домашнем и сексуальном насилии. Мне кажется, что быстрее всего это произошло в Москве.

107

Другие антропологи периода постсоциализма также отмечают, что слова о распаде и кризисе постоянно звучали в разговорах россиян. См., например, [Ries 1997: 42–51]. Мишель Ривкин-Фиш показывает, что кризис государственной системы здравоохранения 1990-х воспринимался и как духовный кризис российского народа [Rivkin-Fish 2005].

108

Имя Октябрина – производное от слова «октябрь»: имеется в виду большевистская революция 1917 года. Если считать по юлианскому календарю, то революция произошла в октябре. Октябрина объяснила мне, что родители решили так ее назвать, потому что она родилась 7 ноября (это день Октябрьской революции по новому стилю).

109

Мишель Ривкин-Фиш с исключительными подробностями описывает сложности правовых отношений врачей в постсоветский период. Статус врача был подорван Cоветским государством, поэтому у них не было экономических прав, и они были депрофессионализированы [Rivkin-Fish 2005: 25]. Несмотря на отсутствие экономических прав, они выступали агентами дискредитированного социалистического государства. Как экспрессивно пишет исследователь, государственные лицензии врачей были «справками без харизмы» [Ibid.: 141].

110

Лечение пиявками возвращается не только в Россию, но и в Западную Европу и США. Статья в New Yorker подробно описывает возрождение метода и его связь с передовыми медицинскими подходами в пластической и восстановительной хирургии [Colapinto 2005: 72].

111

Хотя организация Шведовой, Женская ассамблея, не имела бюджета или административных полномочий, ее влияние было значительным. Кроме того, Шведовой мы были нужны. Как мне объяснила Валентина, Шведова начала заниматься женским движением, чтобы заручиться поддержкой в городе. Ее положение, хотя и влиятельное, не было надежным в преддверии предстоящих президентских выборов. Женская ассамблея была попыткой создать опору в неправительственной сфере. Шведова внимательно относилась к неправительственным инициативам, так как хотела, чтобы ее воспринимали как сторонницу общественных интересов.

112

Я имею в виду проект ABA-CEELI – Правовую инициативу Центральной и Восточной Европы Американской ассоциации юристов и ее программу по гендерным вопросам. В рамках этого проекта американские специалисты помогали российским юристам научиться работать с кризисными центрами.

113

На один грант от «Открытого общества» можно было провести конференцию, на другой – купить книги для создания библиотеки по женским и гендерным исследованиям. Вторую заявку согласовали.

114

Мы втроем сели, написали текст об истории нашей работы и запросили 10 000 долларов. Эта попытка не увенчалась успехом.

115

Они тоже недавно оказались в Твери, но, в отличие от Октябрины, у них были статус и положение в рамках советской системы покровительства. Город для обеих был новым, но из-за того, что раньше они работали в партийно-государственных структурах, члены местной администрации приняли их как «своих».

116

В июле 1998 года у нас с Октябриной было несколько аудиенций с Людмилой Павловной. Мы приходили договариваться о начальной стадии муниципальной помощи. Людмила Павловна консультировала нас и помогла организовать учебную поездку в кризисный центр в Пскове, выдав авансом деньги, обещанные нам Женским собранием. Людмила Павловна договорилась с местным отделением Комитета солдатских матерей, чтобы они одолжили нам деньги до утверждения бюджета. Ольга Михайловна организовала все наши встречи с мэром и инструктировала нас, когда мы готовились к ним. Благодаря ей у нас было представление о работе городской администрации.

117

Это вполне соответствовало логике Фонда Форда, у которого был уникальный статус и другой, продуманный, подход к финансированию. Однако это также было связано с уважительными отношениями между Мэри Маколи (уважаемым британским политологом, специалистом по России) и Валентиной. Они познакомились в Твери в 1996 году во время первой летней школы гендерных исследований, которую спонсировал Фонд Форда и где Валентина была соорганизатором.

118

Неудачи начала и середины 1990-х годов привели к переоценке ценностей в сообществе организаций-спонсоров, и к 1998 году вдумчивые представители фондов уже прекрасно знали о проблемах спонсорской поддержки.

119

Сразу после кризиса и в последующие годы произошла резкая смена нарратива. Торжество либерализма сменилось разговорами о том, что Россия «потеряна» и является «провальным проектом». Особенно яркий пример этой тенденции см. в [Tayler 2001].

120

Мобильные телефоны начали появляться в провинции немного позже. К 2004 году они были в России повсюду.

121

Когда мэр решил поддержать проект, он отдал распоряжение городскому отделу социальной защиты населения, требуя, чтобы они нам помогали. В свою очередь, отдел социальной защиты уполномочил городской Центр социальной защиты предоставить нам штатные единицы.

122

Бо́льшая часть средств пошла в московский кризисный центр «АННА», который распределял средства и проводил тренинги. В 1999 году центр «АННА» получил средства от Фонда Форда для запуска программы малых грантов для поддержки небольшой сети кризисных центров в Сибири [Henderson 2003: 126]. Центр «АННА» провел серию мероприятий на конкурсной основе, куда были приглашены отдельные кризисные центры. Например, были организованы семинары под названием «Работа с полицией», финансируемые TASIS (Европейский союз) и австрийской организацией CARITAS. Центр также проводил тренинги для других специалистов – например, для медицинского персонала в 2002 году.

123

Жилье выделяло Советское государство, а затем – его правопреемник. Жилплощадь распределялась в соответствии с так называемыми санитарными нормами по 9 м^2 на человека. Однако это с большим трудом завоеванное право было теоретическим. Целому поколению, а иногда и нескольким поколениям, приходилось пережидать, пока государство предоставит семье квартиры. Распределяли жилплощадь через работу. На работе мужа семье Октябрины давно обещали жилье, но очередь на жилье была длинной.

124

Прописка (вид на жительство) была средством демографического контроля со стороны Cоветского государства. Сталин ввел прописку в 1932 году для ограничения массовой миграции в города. Прописка действует и сегодня. Она является предварительным условием для получения большинства гражданских прав и социальных льгот, таких как официальное трудоустройство, медицинская страховка, пособие по безработице, право голосовать и баллотироваться на выборах [Hojdestrand 2003: 2]. Выделение государственного жилья без регистрации также невозможно, и это усугубляло проблемы Октябрины. У Октябрины 12 лет не было регистрации, пока она не решила этот вопрос.

125

Леденева описывает типы реакций людей на существование блата. От восхищения фигурой блатмейстера – непревзойденного мастера блата, выступающего в роли брокера или посредника в социальных сетях, – до осуждения блата и отказа им пользоваться. Хотя я не считаю Октябрину активным правдолюбом – по Леденевой, это самая крайняя точка шкалы негативного отношения к блату, – этот случай помогает нам понять позицию Октябрины, не редкую среди женщин, с которыми я познакомилась в ходе исследования. Как полагает Леденева, противодействие блату также подразумевает борьбу против социалистического государства и его системы распределения [Ledeneva 1998: 11].

126

Габби удалось получить доступ в эти фонды через Международный женский клуб, московскую организацию экспатов, имевшую Фонд неотложной помощи кризисным центрам. Габби также пообещала пригласить Октябрину на тренинги и помочь в дальнейшем с подачей заявок на гранты АЙРЕКСа.

127

Валентина вела занятия по гендерным исследованиям для городской администрации.

128

Она начала ходить на занятия с Юлией, нашей подругой по «Женскому свету». Юлия была учителем английского языка и бесплатно давала уроки некоторым активисткам.

129

Центр женской истории и гендерных исследований был зарегистрирован в июне 1999 года как некоммерческая негосударственная женская организация. В декабре 1999 года Центр стал также частью Тверского государственного университета и проводил научно-образовательную работу в области женских и гендерных проблем» (URL: http://www.tvergenderstudies.ru/ ab00000e.html; в настоящий момент ресурс недоступен).

130

В то время фонды выделяли на зарплаты в провинции примерно по 400 долларов в месяц. Несмотря на то что эта сумма намного превышала официальную университетскую зарплату (эквивалентную 100 долларам), выдавалась надежно и стабильно, тем не менее по местным меркам эти деньги не были большими.

131

Центр гендерных исследований был подразделением на кафедре Валентины. Поступающие ресурсы способствовали развитию кафедры. Студенты и преподаватели кафедры могли пользоваться книгами по гендерным исследованиям, полученным за счет грантов; в конференциях могли участвовать все желающие; фонды, которые обеспечивали администратора Центра, финансировали и кафедру Валентины.

132

Английские активисты приехали в Тверь весной 2000 года. Они провели семинары по домашнему насилию, в которых участвовали сотрудники и волонтеры кризисного центра, социальные работники и психологи Твери (включая персонал городской администрации). Октябрина, Лена и один из волонтеров кризисного центра в ноябре 2000 года поехали в Лондон на встречу с британскими активистками. Они побывали во многих кризисных центрах и женских группах и бегло познакомились с британской системой уголовного правосудия, и в том числе посетили суд Олд-Бейли.

133

Октябрину выбрали сотрудники Ассоциации кризисных центров, которая к этому времени действовала как своего рода координационный центр. Ассоциация направляла средства и распределяла обучающие поездки, следуя логике, описанной мной в главе 2. Из Твери была только Октябрина.

134

Программа называлась «Работа с правоохранительными органами». Организация «Проект “Гармония”» была основана в Вермонте в 1985 году. Она организовала одни из первых молодежных обменов между США и СССР. В 1990-е годы организация выросла, пользуясь плодами новых программ финансирования в соответствии с Законом США о поддержке свободы, и запустила серию программ по гражданскому воспитанию и продвижению демократии. «Общественное партнерство по борьбе с домашним насилием» – одна из таких программ.

135

По данным кризисного центра, с августа 1999 по октябрь 2000 года было написано 24 статьи о кризисном центре и проблеме домашнего насилия. Кроме того, сотрудники работали с местными телеканалами и участвовали в четырех других программах.

136

Валентина провела около шести недель в Кентском государственном университете по направлению ректора Тверского университета. Валентина выступала своего рода посланницей университета в деле запуска новой программы университетского обмена. Я пригласила ее ко мне в Массачусетский университет с двумя докладами – она выступила на семинаре факультета славистики Пятого колледжа и на моем факультете (на кафедре, где я работала антропологом-активистом).

137

В 2001 году администрация университета выделила Центру одну оплачиваемую должность. Валентина, будучи директором, разделила ставку между собой и администратором Центра. В 2000 году Валентина выиграла грант «Открытого общества» на конференцию по включению гендерных и женских исследований в учебную программу и на работу по гендерному пересмотру учебников по социальным и гуманитарным наукам. Институт «Открытое общество» также поддержал издание публикации «Женщины, история, общество» – двухтомного сборника статей российских ученых по гендерным исследованиям [Успенская 2002]. В то же время Министерство образования Российской Федерации выделило небольшой грант в поддержку гендерного пересмотра учебников – на редактирование учебников и распространение их на семинарах.

138

Очевидно, что план по расширению деятельности был разработан для удовлетворения требований спонсоров. Октябрина сказала мне, что она бы предпочла иметь возможность не распыляться, а укрепить текущую деятельность.

139

Таковы были реалии распределения жилплощади.

140

В проекте АЙРЕКСа, который продолжался девять месяцев, Октябрина получала эквивалент 60 долларов в месяц.

141

Несколько других исследователей, писавших о кампаниях против насилия в отношении женщин в России, тоже отмечают этот сдвиг в приоритетах спонсорской помощи. См. [Ishkanian 2003; Johnson 2004: 234].

142

В 2004 г. Центр выиграл третий грант в размере 74 000 долларов США на «интеграцию гендерных исследований в основную университетскую программу и открытие отделения издательства “Феминист-Пресс” в России». Я должна добавить, что «Феминист-Пресс» является официальным филиалом Feminist Press at the City University of New York. Валентина встретилась с Флоренс Хоу, основательницей издательства, во время одной из своих поездок в США и договорилась с ней. Feminist Press – Russia – единственный филиал.

143

Конференция, состоявшаяся в сентябре 2004 года, носила название «Гендер по-русски».

144

Фонд Форда отличается от обычных спонсоров особым подходом к поддерживаемым организациям. Как частный фонд, по словам Мэри Маколи, он «занимается долгосрочной перспективой»; он ставит перед собой долгосрочные цели и предпочитает работать в рамках долгосрочных партнерских отношений, предоставляя получателям грантов значительную автономию и оказывая существенную поддержку. Безусловно, Валентина обладала высокой степенью автономии в своих решениях по содержанию работы; именно она предлагала свои идеи Фонду Форда, а не наоборот. Кроме того, ей была предоставлена значительная свобода в ведении бухгалтерии, и это позволило ей вести дело творчески.

145

Когда в июне 2004 года мы обсуждали рукопись этой книги, Валентина объяснила, что ее студенты работают волонтерами, а школа по-прежнему бесплатна для всех желающих, но, когда есть возможность, она платит гонорары преподавателям. Валентина и некоторые из ее коллег выражали готовность продолжать дело и без спонсоров, но, по словам Валентины, «мне было стыдно просить этого от других [молодых]».

146

Цит. по: [Hann, Dunn 1996: 1].

147

Так называемая «оранжевая революция» – это серия акций протеста и демонстраций в Украине в 2004–2005 годах в ответ на обвинения в коррупции и запугивании избирателей во время президентских выборов. Демонстрации, в основном молодежные, привели ко второму туру голосования, в котором кандидат от оппозиции Виктор Ющенко победил Виктора Януковича. Поддержка связанных с «оранжевой революцией» НПО, предоставленная правительством США, вызвала большие споры в России. Российские политические лидеры предприняли шаги, чтобы подобные процессы не могли происходить на родине. На встрече с правозащитниками 20 июля 2005 года президент В. В. Путин заявил, что не потерпит использования иностранного капитала для финансирования политической деятельности НПО. Осенью 2005 года Государственная Дума России начала рассмотрение законопроекта, обязывающего все НПО пройти перерегистрацию в преддверии предстоящих всеобщих выборов.

148

Одним из примеров является NGOWatch, совместный проект, запущенный в 2003 году Американским институтом предпринимательства и Обществом федералистов. NGOWatch занимаются в основном НПО, которые ведут правозащитную деятельность во имя «либеральных» целей. Обсуждение см. в «The Public Eye».

149

Помимо прочих, я отношу к таким работам исследования Стивена Сэмпсона, Мишель Ривкин-Фиш и Дэвида Абрамсона.

150

Арундати Рой признает это в своем резком осуждении процесса НПОизации [Roy 2004].

151

Профессиональная квалификация автоматически повышается по мере службы в государственных структурах. Кроме того, государственные предприятия отправляют сотрудников на курсы повышения квалификации и дополнительные экзамены и выделяют на это средства. Работникам негосударственной сферы, выполняющим аналогичную работу, в такой поддержке отказывают.

152

Сьюзен Брин Хайятт также пытается решить эту дилемму и задается вопросом о последствиях критики неолиберализма для науки и научной практики. Критикуя новую моду на обучение общественно полезной деятельности (CSL) в кампусах американских университетов, Хайятт в то же время предлагает CSL в качестве основы для проектов совместного участия и критики. См. также [Lyon-Callo, Hyatt 2003].

153

В книге «Action and Knowledge: Breaking the Monopoly with Participatory Action Research» под редакцией Фальс-Борда и Рахман говорится, что «у исследования совместных действий будет больше шансов выдержать испытание временем только в том случае, если людям скажут, что этот метод может их обмануть и что обман невозможен, только если люди будут сознательными и бдительными» [Fals-Borda, Rahman 1991: 23].

154

В книгу вошли письма, фотографии и интервью с местными женщинами-ветеранами и женщинами, пережившими войну.

155

См.: Джули Хеммент, «Молодежная политика в путинской России: производство патриотов и предпринимателей» [Hemment 2015 – Hemment Julie. Youth Politics in Putin’s Russia: Producing Patriots and Entrepreneurs. Indiana University Press, 2015]. Работа была опубликована в сборнике под редакцией Валентины Успенской «Молодежные организации, добровольчество и реструктуризация программ социальной помощи в России» (Тверь: Feminist Press, 2010).

156

Rowbotham S. The Past Is Before Us: Feminism in Action Since the 1960s. HarperCollins, 1989.

157

Inna Perheentupa. Feminist Politics in Neoconservative Russia. PhD diss., University of Turku, 2019.

158

Противоречивый закон, принятый в 2017 году, частично декриминализует домашнее насилие. Согласно этому закону «умеренное» семейное насилие становится административным, а не уголовным правонарушением. Авторы закона утверждали, что хотят «усилить семейные ценности».

159

Ольга Воронина говорила об этом во время своей презентации на конференции в Твери в 2019 году. См. также: Sperling Valerie. Sex, Politics and Putin: Political Legitimacy in Russia. Oxford: Oxford University Press, 2014.

160

Интервью с Натальей Беляковой, апрель 2019 года.

161

Воронина О. А. Гендерная культура в России: традиции и новации. М.: ИФ РАН, 2018.

162

Snitow Ann. The Feminism of Uncertainty: A Gender Diary. Durham, NC: Duke University Press, 2015.

163

Ibid. P. 330.

164

Коллективная монография «Women and Transformation in Russia» (Routledge, 2014) – как пример нашего международного сотрудничества.

Content

Джули Хеммент
Расширение прав и возможностей женщин в России. Активизм, спонсоры и НПО

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

Благодарности

Введение Гендерные интервенции

Опасности и ловушки

Где феминисты, нет коммунистов? Гендер и Россия

Окончание холодной войны: демократизация и НПО

Стратегия достижения гендерного равенства и гражданское общество

Что делать? За пределами критики

Тверь и «Женский свет»

Совместное написание

Глава 1 В мутной воде: совместный проект в Твери

Конец холодной войны и новые возможности сотрудничества для феминисток

Культура и власть

Найти группу: предварительное исследование в 1995 году

Валентина и «Женский свет»

Обратно в Тверь, 1997 год

Переход на новый уровень: история «приручения». Как из аутсайдера с Запада я превратилась в партнера и подругу

Задача исследования

Причастность, привязанность и приручение

Глава 2 Сомнения в демократизации: гражданское общество, международная помощь и загадка третьего сектора

От гражданского общества к третьему сектору

Загадка третьего сектора в Твери

Гуманитарный институт

Что думали о Гуманитарном институте в Твери

Мнение Валентины

Глава 3 «Гендер» становится мейнстримом, а женский активизм в России обретает черты третьего сектора

Среди своих: отсутствие однозначности

Гендер и Россия

Кто есть кто в первых женских группах? Шаг первый: феминизм эпохи диссидентов

Шаг второй: демократизация, повторная политизация гендера и зарождение русского независимого женского движения

Шаг третий: мода на «гендер» после холодной войны

«Женский свет» и взгляды Валентины

Глава 4 Глобальное гражданское общество и его цена на местном уровне: организация кризисного центра в Твери

Все пути ведут к насилию

От кризисного общества к кризисному центру

Разработка стратегии помощи в Твери

Октябрина

Наш проект и «эксплуатация западных интеллектуальных ресурсов»

Глава 5 История о двух проектах

Лето 1998 года: проекты стартуют, а я собираюсь уезжать

Декабрь 1998 года: Россия после кризиса

Лето 1999 года: развал

Телефон

Центр женской истории и гендерных исследований

2000–2003 годы: встречи в разных местах

Заключение

Кто кого приручил?

Я вернулась в Тверь

Эпилог Что нового произошло в упомянутых в книге проектах и организациях Джули Хеммент, Валентина Успенская

Оглядываясь назад и смотря в будущее. Диалог с Валентиной Успенской (или Что бы сказал Лис?)

Библиография

Примечания