Александра Шалашова

Камни поют

Редактор Мария Головей

Издатель Павел Подкосов

Главный редактор Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта Мария Ведюшкина

Художественное оформление и макет Юрий Буга

Корректоры Анастасия Никульшина, Юлия Сысоева

Компьютерная верстка Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Шалашова, 2024

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Посвящается А. Л.

2000

Снилось, что сошел с ума, долго ходил по какому-то помещению, швырял предметы, плакал, рыдал в голос – люди, знакомые люди отворачивались, стыдились меня. Потом извинялся почему-то перед мамой – все удивляются, что я помню ее лицо, почему за тридцать лет не истаяло, не исчезло, но оно становится только отчетливее, приобретает мои некрасивые, но определенные черты – она стояла мрачная, и я понимал, что дело не в извинениях, хотя, конечно, можно попросить прощения, – а в том, что я сошел с ума навсегда и неясно, как теперь быть со мной: запереть дома, как чудовище, как больное животное, которому к людям нельзя? Или отпустить, чтобы разнес к черту мир, который не нравился и ей, который ее тоже довел? Ведь так и не узнал, почему она прыгнула.

Потом понял, что во сне она была не мертвая, как будто и не было балкона никогда.

Пять лет не приближался к лагерю, поляне, Кадошскому маяку, ручью нашему, но однажды не выдержал, возвращаясь домой откуда-то, – нарочно сошел на остановку раньше и скользнул взглядом вдоль ручья: конечно, они там.

Ребята, низко наклоняясь, поднимают камешки со дна ручья, сначала сами придирчиво рассматривают, проверяя что-то, а потом несут ему.

Он стоит по колено в воде – не холодно? Раньше нельзя было переохлаждаться. Берет в ладони принесенные детьми камни. Потом ударяет камешки один о другой – выходит музыка.

Он и мне показывал.

Можно несколько октав выложить, говорит он, и вот так бьешь слегка, тихонечко – получается нота.

Не слегка, блин, вовсе даже не слегка, что ты говоришь такое – некоторые камни нужно бить резко, горько, потому что иначе они не зазвучат, они капризные; а некоторые – нежные, с ними нужно ласково, тонкими женскими пальчиками: поглаживаешь больше, не бьешь.

Ну?

Почему ты им не скажешь?

Или все забыл, все забыл без меня?

ВОВСЕ ДАЖЕ НЕ СЛЕГКА, ДА?

НАОТМАШЬ.

ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

Меня слушают камни, начинают мелодию.

Ручей струится.

Музыка бежит.

Камни поют.

– Видите, – с удовольствием говорит Лис, – нас и прохожий остановился послушать.

Прохожий?

Но ведь нет никого, мало кто решится от дороги выйти к ручью, или –

Или это я прохожий, незнакомый прохожий?

Оглянись, незнакомый прохожий.

Ты видишь, что у меня тоже отросла короткая бородка – как и у тебя в лучшее, прошедшее время, потому что в нашу последнюю встречу ты был гладко выбритым, даже с заметными ранками от неосторожного лезвия, что все больше выдавало того, кто редко бреется: руки не привыкли к упругим, плотным движениям.

В твоих волосах теперь больше седого, чем рыжего, – седина и раньше была, я просто не думал, что так –

Но прохожий не пойдет своей дорогой, я много всего передумал, пока камни слушал. Ну, ударь еще раз. Сделай так, чтобы горные отроги откликнулись звоном, малым квартсекстаккордом.

– О, так это знакомые лица, – скучным, неинтересным голосом говорит он. – Ребята, поздоровайтесь с дядей.

Хором, нестройно: здравствуйте, здравствуйте.

Привет, отзываюсь хрипло – не серебряный колокольчик, посадил сильно со своими интернатскими, про хламидомонаду рассказывая. Не понимаю, отчего смеются.

Понимаю, почему смеются.

– Какими судьбами здесь?

– Да вот. – И ненавижу себя за неуверенный голос, за грязноватые джинсы, за мятую рубашку с коротким рукавом, а ведь должен был принцем появиться, красавцем, доктором наук, знаменитым певцом, а кто на самом деле? кем спустился от остановки? жалким, жалким.

И всегда только жалость вызывал – у Наташи, у него, у Маши, у Дани, у Айтугана, у семьи Бялых, у Марии Семеновны, у дочки даже, у Женьки, хотя ей-то, ей-то что?

– Проходил мимо, решил зайти? Да? – спокойно продолжает Лис.

У него изменилось лицо – набрякли мешки под глазами, будто не спал долго-долго, кожа загорела неровно, нос облупился, на щеках выступили коричневые веснушки, которые только у стариков бывают. Но на старика не сделался похожим, нет-нет.

Но только что спасло, что понравилось, что зацепило – он все еще с ними сам, один, хотя и не так рассказывает, как раньше, а все равно в воде стоит, все равно детишки вокруг – веночком.

– Да. Можно сказать – соскучился.

И всю злость, и всю радость, и всю зазвеневшую новую весну – в глаза, в улыбку. Странно, что узнал вообще, что не стал дальше как о прохожем говорить.

– Тогда – добро пожаловать. Иди за мной.

– Я помню дорогу.

– Нет, не помнишь, мы тут всё немного поменяли… Иди давай.

Лагерь сделался немноголюдным, каким-то непривычно тихим. Палатки стоят, костров не видно.

– В этом году запретили разводить, только спиртовки. Спиртовки есть, всё есть. Ребят меньше, да. Мне почти пятьдесят лет, Лешка.

Лешк.

Лешк.

Ле

Ударило в сердце, разорвалось, болью отозвалось, вспыхнуло и погасло.

Нет

Нет

Только не снова

Только не свет в глаза

Почему воздух холодный и теплый, сразу холодный и теплый, словно его подают по двум тоненьким проводкам прямо в горло?

Теперь холодный, один холодный остался

Нет

Лешка.

Лешка.

Алексей.

Просыпайся, хватит.

Это кто?

Это меня?

* * *

Маша, милая,

прости, что это перед самым Новым годом происходит, но ведь ты, я уверен, и без меня выслушаешь то, что хочет сказать Генеральный секретарь, а он хочет сказать совершенно привычные, повторяющиеся каждый год вещи, а потом заиграет песня – вот тут на самом деле неясно какая, потому что «Надежда – мой компас земной» не прошла проверку цензорского комитета, и мы никогда не поймем почему. Потому что там о доме поется? Да, верно, о доме, и я бы так хотел, чтобы для нас, чтобы и у нас был дом; но никогда не было.

Прости, что не было.

Прости, что не было ничегошеньки, ни дома, ни сада, ни –

чего я там еще хотел, сына?

Какая глупость, зачем мне сын, я бы с ним не справился, не смог придумать никаких мужских общих правильных дел вроде рыбалки, обыкновеннейшего похода с палатками – и это я-то, который должен бы знать все о таких походах, – но только больше плакал бы, не ходил.

Дома не было.

хотя есть и квартира, и даже было такое, где чувствовал себя –

тебя очень любил, раньше тебя любил, но знаешь как хотелось любить и дальше. Думаю, что дело в препаратах, думал, что дело в препаратах, но на самом деле мне давно отменили аминазин, поэтому нельзя во всем винить его. Утешали, что после отмены пройдет. И женская эта грудь наметившаяся уйдет, и полнота. Ничего не ушло, уходить не собирается. Но сейчас не об этом, хотя, конечно, страшно жирный сделался, на меня неприятно смотреть. Не говори, что ничего, что ничего не замечала, привыкла. Невозможно не заметить. Джинсы треснули под коленками – это как?

Футболка задралась на животе, обнажив багрово-синюшные растяжки, – это как?

Тебе никак, то есть делаешь вид, что все равно, что не брезгуешь.

А я брезгую собой.

Но что я хотел бы на самом деле сказать – но то, что люблю, все равно выношу в начало, в самую первую строчку. Но дело все в том, что я люблю не только тебя. Звучит невероятно глупо. Как будто у меня есть другая женщина, как будто это вообще возможно. В моем случае нет, совсем, не из-за физической немощи. Может быть, из-за него, из-за Алексея Георгиевича. Ты просила меня забыть о нем, и я клялся, что забыл, но только я проклятый лгун был.

Когда мы познакомились? Мне было четырнадцать лет. Мама выпрыгнула из окна, когда мне было шесть. Только не думай, пожалуйста, что это у нас семейное, потому что я – по своим, особым обстоятельствам. И не из-за него, нет, конечно.

Мне было четырнадцать лет, потом почти сразу исполнилось пятнадцать, так незаметно прошло время. Ему – тридцать. Так вот, Маша: я любил его, дорогая Маша, что еще могу сказать?

Я любил его, и мне было четырнадцать лет. Он был мой учитель. Я его помню, а ты не знаешь, что такое помнить, – ты даже имена своих родителей все время забываешь, потому что они забытые, о них написано только в одном особом документе. Я случайно узнал, что такой документ существует, – не узнал даже, а вычислил, потому что он непременно должен существовать, реестр забытых, потому что как иначе вести учет?

Ничего особенного в том документе нет, только имя, год и место рождения – если, допустим, сын или дочь забытого захочет что-то сделать такое, для чего потребуются имена родителей. Вряд ли это важно сейчас, конечно. Мало где требуются имена. И я всегда радовался – счастье еще, что к Маше, как к дочери забытых, не применялись никакие санкции, мы просто жили, просто поженились. Раньше, говорят, высылали, запрещали жить в столицах. Давно это было, а сейчас время стало милосерднее, справедливее.

Маша забыла, Маша не помнит свое отчество, а я почему-то – помню всегда, значит ли это, что на меня эта новая машина, этот Читатель, не действует?

И зачем пишу про реестр, разве это по-настоящему важно?

Отодвигаю записку на край стола. Думал – действительно записка будет, а выходит письмо, длинное, жалостливое.

Когда проявился диабет – подумал, что все на этом, что привычная жизнь закончилась. Но потом врач объяснила – все хорошо у тебя, мужик, живи дальше. Диета. Физические нагрузки. Клетчатка. Избегать чрезмерной инсоляции – пришлось в словаре искать слово, но только не было смысла: это когда я в последний раз загорал, смешно. На Лыткаринский карьер ездил, это если из недавнего вспоминать. Маше на даче помогал. О, ежевика, кисловато-колючая ягода, плотно спаянные с мякотью косточки, что так неприятно чувствуются на языке, – сколько обрывал соседскую, запущенную и разросшуюся, тянущуюся сквозь забор, а своей не завел. У нас только смородина, а я ненавижу ее запах. Пережил, думал, что и остальное переживу. Маше хотелось приезжать каждые выходные, оставаться с ночевкой, а это значит – везти много еды, макароны, подсолнечное масло в пластиковых бутылках, «Золотая семечка», ох уж эта «Золотая семечка», сковородки, стаканы, матрасы, дачную одежду, которой столько накопилось, что ящики шкафа не закрываются нормально, приходится силой, а обратно никакой силы не хватает. Видел уже, как сидим среди пенсионеров и немолодых женщин, сидим на влажном дерматине, которым обиты лавочки в электричках, и сильно пахнет гарью – горят торфяники в Шатуре, горят, сколько помню себя.

И запах смородины.

Он и сейчас вспыхивает, хотя открыта форточка, а там зима, конец скучного темного года без вкуса и запаха. Раньше что-то чувствовалось – деревянные лопаты дворников, убирающих снег, реагент на льду, какой-то особый колючий воздух, сухой горячий ветер метрополитена, такой разный: плотный и неприятно сухой в дверях, холодный, пронизывающий или никакой – в туннелях. Сейчас чувствовать перестал, хоть полностью высунься, хоть склонись над балконными перилами. Почему мы не можем застеклить балкон, говорила Маша, посмотри – мы же одни как не знаю кто живем, как раньше, как неблагополучные какие. Нельзя, говорил и повторял терпеливо всякий раз, потому что иначе как я буду курить, облокачиваясь на перила? Никак не выйдет. Стеклянный колпак ведь какой-то выйдет, колбочка, реторта.

И не делал, оправдывался.

Денег тоже не было, конечно. Сколько стоит сейчас застеклить балкон?

Остекление балконов под ключ балконы и лоджии без металлоконструкций в Москве по выгодной цене недорогое остекление балконов балконы с утеплением и отделкой –

И вот дальше никогда не шел, останавливался.

С утеплением и отделкой –

Что сделалось так тепло, так покойно, что представить себе не мог.

Но только чтобы закрыться, самому заключить себя в стекло, в пластик – о, ежевика, твой колючий вкус, если снова придется ехать на дачу с Машей, вообще ничего делать больше не буду, в дом не войду, не наполню ведра и лейки водой, а только пойду по тропинке вдоль соседнего заброшенного участка, стану срывать с кустов, пробовать, разгрызать, чтобы к своей смородине не возвращаться. Она еще красноватая, незрелая, не так сильно пахнет, но когда начнет –

Хорошо, не сейчас. Сейчас она под снегом стоит, все под снегом, и я –

Опираюсь на рассохшиеся перила. Они для того нужны. Сильно, сильнее. Если усилить нажатие, выступит кровь – в самый раз рука на ржавой шляпке гвоздя лежит.

Еще больнее, еще сильнее.

Еще.

Звук – тырр-ррры, такой звук, никакой не звон, который сам отключил, остался только тырр-рры, от которого и приятно, но только не теперь.

Леша я буду через пятнадцать минут

Маша теперь пишет когда – это потому, что врач просил не оставлять надолго, но что такое надолго? Чтобы я видел какой-то обозримый период времени, чтобы понимал. С той поры и началось Леша я буду через два часа десять минут Леша я буду через сорок пять минут через полчаса буду Леша через три минуты поднимаюсь бегу

Маша не поднимается, конечно, – на девятый далеко бы пришлось. Да и лифт, кажется, едет не три минуты, а много дольше. Но никогда не капризничал, не возмущался, даже если она опаздывала. Не все так плохо, да и боль поддерживает, помогает. Я же не ребенок, ну. Я могу сам, могу сам за себя.

Если захочу, то смогу даже и вниз не смотреть.

Леш, может быть, ты будешь курить в квартире?

Пятнадцать лет было нельзя, двадцать лет было нельзя – у нас чистые, розовато-белые обои, не как у моих курящих приятелей. Чистота. Я выхожу в подъезд, выхожу на балкон. Не стану курить дома только поэтому. И сама не знаешь, что предлагаешь, Маш, – так любишь, чтобы было красиво, пылесосом проходишься каждый день, через день. И тогда скоро аккуратно дала мне тряпку – разрезанную на несколько частей мою некогда белую футболку, не иначе как тоже врач велел. Должно быть занятие, трудотерапия, не знаю.

И я мыл пол, и мыл балкон.

Через пятнадцать – значит, осталось десять.

Маша будет через десять минут.

И я мыл пол.

И пахло смородиной.

Зимой вечно невыносимо пахнет смородиной. Смердит смородиной. Смеркается.

У меня осталось десять минут до Маши, потому что она зайдет с полными пакетами из продуктового – сделала все, чтобы они полными были, вот только я ничего; будет предлагать глазированные сырки и сладкий малиновый йогурт, хотя за последние два года я сильно, безобразно поправился. Раз взвесился у соседки смеха ради – сто пять килограммов, а раньше восемьдесят было, а в двадцать лет, может, и семьдесят, тогда не взвешивался, не было привычки. Может, из-за этого веса Маша и уговорила показаться терапевту, потом эндокринологу. И обнаружилось. Потому что диабет – подлый такой, коварный: болеешь, не замечаешь, а он тихонечко подтачивает, подтачивает изнутри, разъедает глаза, сосуды. Я так себе представляю. И то – я высокий, крепкий, спокойный, а в кого превратился?

Ну что же ты, а.

Крепкий.

Наверное, так легче будет – если вначале свеситься вниз, да, сильно-сильно, вот так.

Кружится голова. Может быть, и зря не застеклили – сейчас бы оставил записку, что хочу окна помыть; вот бы и вышло. Мыл, наклонился неловко. Тут движения одного достаточно, в самый раз будет.

Никогда не мыл окон, разве только смотрел, как мама –

Как мама мыла раму, и чем закончилось?

Нелепо. Никто не пишет в записке, что собирается мыть окна, Маша сразу поймет. А Женька, может быть, даже и не приедет. В трубку посочувствует. И ей подружки скажут – у тебя умер отец, так рано, ну надо же, несчастный случай, грустно-то как. И ни слезинки.

Может быть, неправильно представляю.

И когда я тушу свою переваливаю через перила балкона, понимаю, что совсем не задержусь, не повисну на руках, что так мне и надо, – в квартиру заходит Маша и пакет шелестит в ее руках.

Я не могу писать, продолжаю проговаривать про себя то, что могло быть продолжением записки, и это не простипростипрости:

Надеюсь, что будет не слишком грустно, потому что каждому понятно – и врачу, и всем, что я никогда не буду прежним Лешей, а останусь только бессмысленной тушей, не способной ни к музыке, ни к путешествиям.

Маш, Алексей Георгиевич не должен был от нас уезжать. Это же и его дом был.

Как же я его не защитил? Я ведь всегда был сильнее – а теперь почему-то нет. И если ты нашла это, если прочитала, то знай, что я уже –

Но вообще-то об этом сложно, невероятно сложно, поэтому лучше просто ответь сейчас на вопрос, даже если я не услышу, даже если в мои разбившиеся, закатившиеся глаза заглянет фельдшер скорой помощи, но ты все равно скажи: правда же, что это не я виноват?

Правда?

Правда, говорит Маша и плачет надо мной.

1979

Лешка, там к тебе дядька пришел, сказали, выкрикнули с завистью.

– Не х тебе, – поправляет Наташка, нянечка, – не тока ж к Лиешке пришли, а и ко всем. Он-то завсехда говорит, что ко всем.

– Да ну его. Видать же, что этот, как его, бля, дядечка-то только Леху любит. Сладкое таскает, как девке.

– Какое еще вам бля, вот я воспитателю расскажусь, – ворчит Наташка, но никто не верит, не расскажется, не из таких.

Пацаны переглядываются, ржут, Наташка вздыхает: чехо ржете, охлоеды, сами над собою, да? А дядьку ждал, думал, заберет, каждую субботу думал, что заберет. И с каждой неделей пацаны все меньше смеялись, все меньше завидовали, даже сочувствовали немного по-своему, понимая, что уже никогда.

Кто тебя заберет, Лешка-Лысый, кто? Ты ж гонорейный, вот ты кто.

Вот ты хто, хотя Наташа не дразнила, утешала даже.

Гонорейным стал из-за этих прыщиков возле рта и на руках, но только они получаются, высыпают как – если нервничаю, если не сплю, а смотрю над собой в темноту и всякое представляю, если драться нужно, а если бы о маме хоть чуть-чуть подумал, хоть секундочку, то обсыпало бы всего как пить дать, живого места бы не было, весь в этой проклятой парше, в гонорее. Это Мишка придумал, что гонорея, он говорил – гонерея, это с его губ такое слово первым сорвалось. Срывались и похуже. У нас у всех были худшие слова.

И ведь только в тринадцать лет гонерея вылезла, раньше не было, гладкая кожа – так, может, чирей какой изредка. Наташка тайком из дома какое-то вонючее масло приносит, говорит, надо на ночь втирать, да не просто так, а с молитвой, – но только ж не помогает ни хрена. Может быть, оттого, что я все время стесняюсь и забываю про молитву? Коль бы чиста казанская медь, толь бы чист был раб Божий Алексий. Сойди свороба и чесота, вся байняя нечисть окаянная, вереда вся. Аминь.

Простая вроде молитва, а не запомнишь – и отчего-то непременно нужно было странно коверкать имя, переставлять ударение, иначе не подействует. Если аминь не скажешь – тоже.

Так-то бы мог, ну если надо. Просто все никак не могу спросить – надо ли непременно вслух? Потому что если вслух, то не выйдет. Нас в спальне шестнадцать парней, и если ты что-то такое забормочешь – с койки скинут, по сопатке врежут, мочой обольют. У нас было, они могут. Не со мной, с другим пареньком, новеньким, что помладше. Но только после того случая я не стал бояться, а решил, что буду делать. Вот что: встану и начну бить, махать руками, сжатыми кулаками, все равно кого, просто кого достану, такой злой буду, как маленькое животное. Однажды видел по телевизору мелкого коричневого зверька, что дерется с яростью и отчаянием, – не запомнил только, как он называется, что-то вроде медведя, но с вытянутой крысиной мордой. И вот решил, что тоже буду таким зверьком, а остальные чувствовали, не подходили.

В мае в интернат пришли люди из Дома пионеров, рассказывали про кружки, кукольный театр, танцы, авиамоделирование. Они прямо с куклами заявились, такими размалеванными и смешными, но хорошими, а ребята поскучали над ними, попереглядывались, пальчиками потыкали, одну даже сломали. Вот директриса выла! А они, эти, из Дома пионеров которые, ничего, стерпели.

Картинки показывали, приглашали. Те, кому четырнадцать уже исполнилось, могли и сами ходить на кружки, вот и решили звать. Воспитатели встали за нами, руки на груди сложили, а больше никого не было, ни учителей, ни нянечки, ни повара, – поэтому Наташка, например, не сразу увидела тогда Алексея Георгиевича, поэтому долго повторяла, что он, может, меня заберет. Она думала, что он взрослый, а он – взрослый, конечно, но неправильный взрослый.

Он сказал, что тоже не знает, как называется зверек, но мы можем попробовать найти.

Я инструктор по туризму, сказал он воспитателям.

Будем ходить по долам, по горам.

Как же не знаешь, как называется зверек? Раз инструктор по туризму. Непременно должен знать. Но я не обиделся, задумался. Может, самому нужно узнать. Может, судьба мне найти такого юркого злого зверька.

А вот тот человек, который про этих животных рассказывает и знает, – кажется, уже всех нашел, даже дальневосточного журавля. Вот он стоит, а за ним кто-то поднимается, что-то происходит, шелестит сухая трава. И голос его вкрадчивый, парни ржут, а мне нравится. Так вот, когда Алексей Георгиевич впервые пришел, он мне на этого из передачи похожим показался. Не лицом, не голосом. Другим, неуловимым.

Подмигнул нам, а показалось – мне. По долам, по горам. Разве отпустят? А потом началось: Лиешка, тут к тебе дядька пришел, давай вылезай. И не сообразил ведь сразу, что он тоже – Леша, раз Алексей Георгиевич; наверное, потому, что на самом деле не Леша никакой, его так никогда не звали, а сам не представлялся. Только в первый раз, среди всех стоя в большой комнате перед выключенным телевизором и диванами, на которых расселись мы, – и потом, много лет спустя, когда я стал видеть это Алексей Георгиевич везде – в газетах, в интервью, рассказах каких-то смутно знакомых людей, что сами не присутствовали, но теперь-то имели мнение и выражали его. Упоминания, обещания в глаза лезли, кололи.

– Ждешь дядьку-то? Он, ховор’ят, и на ынстурменте играть может. На хитаре, што ль? Ну так пущай играет, тебя это, мож, развеселит. А то ходишь смурной.

Говорит Наташка. Остальные отсмеялись, отстали.

– Нет, а чего? Не знаю.

– Ничего не знаете, что за народ такой? Бехи, встречай.

– Да ну его.

– Что – да ну? Человек х тиебе ведь пришел, не к кому. Остальные-то сами в этот, как его, в Дом-то пионеров ходют, просто на карты смотреть там, не знаю, костры разжигать учиться. А он к тиебе сам. Когда заберет-то? А?

– Наташ, он не может никого забрать.

– Это почему?

– Не знаю. Но он же не… не папа. Не чей-нибудь папа.

Были мужчины здесь, о которых можно сказать: вот папа пришел, он уже папа, может быть папой. А про тридцатилетнего Лиса, пусть он и старше выглядит, пусть у него борода каштаново-рыжая, – разве скажешь?

– Ние знаю. Так ты будь с ним поласковее, посмиешнее. Знаешь, сейчас-то ребят полно-полниехонько, так што неласковых нихто не возьмиет. Не делай рожу больно-то мрачной, за книжками не прячься, успеешь еще начитаться. Ты и в спальню книги тащишь, я уж видела. Давай, давай, не прячься.

И Наташка шутливо, но сильно так, ухватисто забирает книжку, это «Дети капитана Гранта», от которой все не оторвусь. Но сейчас будет Лис, и нужно быть посмешнее. Лис любит смеяться.

У Лиса рыжеватые волнистые волосы, такие длинные, каких никогда не видел, и потому еще народ смеется – как, такие длинные, да как может быть? Он мужик или баба вообще? Ха-ха. Но ведь на самом деле дураку понятно, что мужик. Взрослый мужик, у него, может, сын как я. Ну ладно, может, немного младше, может, он совсем маленький ребенок. Вдруг становится стыдно об этом думать.

Он потом объяснит, к чему длинные волосы.

Ты знаешь, кто такой Иэн Гиллан, спросит он. Я не знал, конечно, откуда, – но ведь никто не знал, и вообще Лису тоже неоткуда.

Мне приснился человек в длинной светлой рубахе, с длинными темными волосами, он стоял на сцене и пел. То есть наверняка это была сцена – пустое темное пространство, в котором видно только его.

И о чем же он пел, спрошу я.

Он пел о том, что, мол, я хочу сказать только одно: Господи, если есть какой-то способ сделать так, чтобы мне не принимать такие страшные страдания, то найди, пожалуйста, этот способ, ведь я так не хочу умирать. Я горю в огне, я уже не такой, как был вначале, я уже не так уверен. Но если, Господи, все-таки нет такого способа и я все-таки должен умереть, то объясни, почему это должно быть так больно и страшно, можно ли тогда хотя бы сделать так, чтобы не было так больно?

Но если ты не можешь ответить ни на один вопрос, то хотя бы убей меня сейчас, пока я не передумал.

А как же ты узнал, как зовут этого человека?

А я сразу понял, когда увидел. Мне снится человек по имени Иэн Гиллан, не знаю, кто он и откуда, даже не все слова песни понимаю – только приблизительный, произвольный смысл.

И после того сна понял, что у меня тоже будут длинные волосы, а коротко стричься должны только военные и государственные служащие, а если ты вольный человек, если ты обращаешься вот так к богу – то должно быть именно так.

Но вот появляется Лис, и, сам не знаю почему, несусь навстречу и вижу перед собой бело-синий эмалевый значок инструктор туризма – раньше не мог разглядеть, а теперь вижу, что там узкий двуцветный пропеллер. Ледник и пропеллер, небо. Путешествуйте по горам Кавказа. Все видел в Доме пионеров, но только за́пах – там пахло бумагой, старыми картами, крепкой заваркой, одеколоном, а тут – только Лисом, его рубашкой, его рассказами и разговорами.

– Ну что? Как оно?

Вечно встречал вопросами, на которые – ну что ответишь? Спал, ел, дрался, дулся, ничего не делал. Книжку читал. У Лиса-то жизнь, другая, веселая жизнь.

– Слушай, Лешк, а я тебя ведь отпросил на сегодня у начальницы твоей. Пойдешь гулять?

Захотелось крикнуть – да, да, конечно, почему ты спрашиваешь, иду гулять, могу прямо вот так побежать, в коротких форменных штанах, что мы в помещении здесь носим, но что-то заставило отстраниться, помолчать.

А отстранившись, спросить:

– Лис, мы одни пойдем?

– Нет, ну зачем – одни, одним не так весело будет, другим же тоже… интересно. Все пацаны пойдут, которые в секцию записаны. За город поедем. На автобусе.

– На автобусе… У меня денег нет на автобус.

– У меня есть.

– Ну я не знаю…

Лис сдвигает брови, невероятная его, золотая и радостная улыбка меркнет:

– Лешк, ты что, не хочешь гулять? Смотри, погода какая – скоро ведь не будет. Золотая осень, красота. Речку пойдем смотреть, к морю спустимся, я дикий пляж знаю, где ни местных, ни туристов… Я, может, что-то о растениях расскажу, ты ж, небось, яблоню от груши не отличаешь? Вот и будем смотреть.

Как же – яблоню от груши… Яблоки-то все едят, зачем ерунду говорить? И груши видел: они гниют под ногами, быстро становятся несъедобными, каким-то белесо-муравьиным месивом. Но не спорю.

Хочу гулять, но как сказать, не знаю. С кем поедем – неужели вот с этими? Они затаились, когда Лис пришел, все-таки сторонятся взрослого, прямо как Наташка, но она не из страха, а потому, что любит меня сильно: не хочет мешать, она скромная, Наташка.

Хочу, опускаю глаза – может, поймет? Но ведь стыдно только будет, если поймет. Подумает, что я только о себе думаю, что я как все, а человек не должен быть таким, а должен – хорошим товарищем, сильным и смелым. И эти, которые в секции, – они товарищи, я должен их любить. Может быть, и не именно любить, но точно обязан быть хорошим товарищем. Поэтому говорю – нет, Лис, что ты, Лис, конечно, пойду.

– Подождешь, пока переоденусь?

– Переоденешься, а что… А, ну да. Надо будет тебе приличную туристическую амуницию справить, а то как Гаврош бегаешь. Иди, я тут подожду.

– Бегаю – как что? Как кто?..

– Не знаешь, кто такой Гаврош? Ну ничего, я потом когда-нибудь расскажу. Поспеши.

Но только он, кажется, так и не рассказал никогда, а я сам узнал, когда прочитал Гюго. Но вообще-то я не был тогда похож на этого самого Гавроша – он смелый был, и одежда рваная была оттого, что на улице спал, а у меня чистенькая, неприметная, такая у всех парней была.

И я спешу. И после слов не то чтобы теплее становится, а просто думаю, что он же не скажет всем, что нужно амуницию покупать, это только для меня слова? И дело не в том, что хочет купить, у него самого денег нет, ну разве только на автобус, а потому что посмотрел, увидел, что для долгих прогулок у меня не очень подходящий вид, обратил внимание.

Я тогда куда угодно пойду, буду слушать про растения, про температуру воды в горной реке, про методы очистки воды, про все-все.

Натягиваю длинные штаны, рубашку поверх майки– соко́лки – кто его знает, почему соко́лки, а только так старшие пацаны говорили, а мы подхватили. Теплее одеваться смысла нет, и в этом-то заживо спекусь, но только ведь Наташа увидит, что мимо нее без ничего бегу, заругается. Как так – без ничего, голышом, что ли? Смешно. Но только она говорит без ништо, и никто не смеется.

Стоило бы носки другие поискать, без дырок, но не ищу – Лис ждет. Бегу вприпрыжку, а он не один – стоит напротив Сонечка, маленькая, беленькая. И тут снова зло взяло: вообще Сонечка хорошая, нормальная девочка, она не шлялась ни с кем, не расковыривала прыщи, не воровала у воспитательниц карандаши для губ, вообще ничего такого не делала, просто сидела день-деньской на крылечке нашего корпуса или на качелях синих, скрипучих, не читала, не писала, не рисовала, только улыбалась странненько, отуманенно.

– Ого, уже собрался? – Лис кивает. – Молодец. Тут Соня с нами хочет идти. Не знаю, милая, ты же не в секции, отпустят ли? Я, конечно, попрошу…

Ты попросишь, думаю, конечно, тебе отдадут, кому она нужна; все рассчитывали, что Соню заберут быстро, потому как такая хорошенькая, беленькая, тихая, любит цветы поливать – вечно лужа на подоконнике стоит, вниз стекает, – но отчего-то не брали. Потому что, если с ней заговоришь, поздороваешься просто – не услышишь ответа. Она не реагирует, моргает, редко-редко что-нибудь сама скажет, может, о еде что или об игрушках. Она из этих, ну, зэпээр. Тринадцать лет, а до сих пор в третьем классе. Никому плохого не делала, ничего, сама за собой следит, чистая, носит в ладошках цвет шиповника, какие-то листья, ягоды, что удается найти, но люди, видно, не хотят такую. И только Лис со всем вниманием к ней, трепетно рассматривает ерунду всякую, что она во дворе на тропинках подбирает. Ой, что это у тебя? Ты знаешь, что это был такой жук, у которого… Да ты не бойся. Он мертвый, жук. Видишь? Но даже и тогда Сонечка не завизжит, не бросит жука с ладони на пол. Станет приглядываться, словно проверяя: точно ли мертвый?

Точно, точно.

Лис не обманет.

Он-то видел множество мертвых жуков на тропинках.

– Да берите ее с собой, Алексей Георгиевич, – вмешивается Наташка, – берите, берите, никого не спрашивайте. Она только с вами гуляет, с другими боится выходить.

– Но, Наташ, мы же далеко поедем… С пацанами, большими уже. Куда с девочкой? Нет, я с ней потом с радостью погуляю, но сейчас даже не знаю вот…

Соня с места не двинулась, не заплакала, не обиделась. Точно окаменевшее лицо у нее.

– Да ладно, Лис… то есть Алексей Георгиевич, – сам не ожидал от себя, говорю тихо, сдавленно, – давайте возьмем. Она вправду с нами никуда не выходит, за лето не загорела вон даже. А так Соня спокойная, неприятного ничего не будет. Я… то есть я буду присматривать, если хотите.

И тут Лис так посмотрел, что я понял – он хотел, чтобы я так сказал, он доволен, счастлив просто.

Конечно, спросил у директрисы, и мы ждали вдвоем, пока он спрашивал, даже пацаны потеряли интерес и пошли на обед, а я не смог пойти обедать, потому что неприлично, когда с минуты на минуту может вернуться человек, да и он все время в городе покупал какие-то вкусные вещи: сочники с творогом в кулинарии, жареные пирожки с мясом, маленькие груши, лимонад. А после обеда, к которому привык и что даже противно есть иногда, это все не покажется таким здоровским, когда вкус во рту от разваренных макарон, хлебных котлет, косточек из компота. А когда младше был, все любил. Все ел, даже пшеничный хлеб, который сейчас и вовсе возле тарелок оставить можно; только не оставляю. В прошлом интернате за такое по рукам били, за любое: хлеб просто на стол положишь, не на тарелку, – бац по рукам. Раскрошишь слишком – по рукам. До синяков, до крови. То есть за разное били, тут как-то поспокойнее. Хотя и злые мужики-воспитатели есть, то есть не злые, а…

– Ну… – Он возвращается, улыбается нам с Соней. – Все хорошо, можем идти. Но вот что придумал, чтобы не так скучно, – бежим? А? Вот кто быстрее до остановки?

И сам первым припустился к выходу, не очень быстро: чтобы мы сумели догнать.

Стоим на остановке, а тут долго ждать – сажусь на бордюр, штаны в пыли испачкал, а Лис не посмотрел осуждающе: он первый, кому все равно, кто понимает, что я вовсе не вымажусь непоправимо, а если и пятна будут, отстираю сам под краном, зря, что ли, хозяйственное мыло на раковине лежит? Руки как-то не сразу привык мыть, что их мыть – в лесу, возле реки? А в интернате орут: мол, руки, мыло, чума, холера, дизентерия, а ну марш отмываться, чучело такое. Хотя ни разу ничего такого, ни разу. Разве что животы болели. Поэтому он не на меня смотрит, Лис, а на Соню, хотя это я должен смотреть, раз вызвался.

– Сонь, а ты знаешь, какое это дерево? – вдруг говорит Лис.

Показывает на сосну, господи, всякий дурак знает сосну, только не Сонечка. Она качает головой, улыбается. И ведь эта сосна видна отовсюду, из каждого окна, выходящего не во внутренний дворик, а сюда, на улицу.

А к забору вывезли Алену, я совсем забыл про Алену, подумал: блин, мало мне Сони, так тут еще и она. Но если не покажемся, если не покажусь сам – она не заметит. Плохо видит, да и голова часто запрокинута – нянечки говорят, что, если мы видим такое, нужно поправить, повернуть голову, а то Алена собственной слюной подавиться может, захлебнуться и умереть. Но она вечно запрокидывает, так что если бы могла захлебнуться, то уже давно. Мы помогаем, понятно. Но кто-то стоит просто так, даже когда она явно хрипит, возится. Боятся, ну то есть говорят, что боятся, на самом деле – брезгуют. У нее слюна по подбородку течет, и не капельками, а струей, а ее только Наташа и вытирает.

Вот так говорю, но отчего-то не противно. И никогда не было противно смотреть на человеческие лица, на всякие несчастья тела.

На самом деле Алене много лет, она должна не здесь находиться, а во взрослом приюте для таких людей, то есть если есть такое место для взрослых людей.

Ее прячут.

Мы прячем.

То есть у нас прячут, мы не можем ничего, не знаем.

Когда я впервые увидел Алену, было утро. Вышел из корпуса после зарядки, осмотрелся испуганно, вроде не было никого, а как хотелось забиться хоть на веранду, хоть куда-нибудь. Дождь накрапывал. Это был мой второй день в новом интернате.

Забиться бы.

Не разговаривать.

Не смотреть.

Коляска стояла под козырьком над входом, но капли все равно попадали на теплое коричневое одеяло, которым были укрыты ее ноги. Смотрел и смотрел, как дождь растекался, пропитывал понемногу, но если так дальше продолжится, то почти наверняка вымокнет, будет холодным и тяжелым, неприятным. Решил вначале, что в коляске сидит маленький ребенок, девочка лет восьми. Только смутили короткие толстые руки возле лица – никогда не видел, чтобы так прижимали, так держали.

Не знаю, почему не испугался.

У нее взрослое длинное и большое лицо, детское тело, потому и замер, когда увидел, но поздно: она заметила, но не приподняла головы, одними глазами посмотрела.

– Привет, – сказал.

– Привет.

У нее странный глухой голос, потом узнал – не потому, что простудилась, а всегда такой.

– Ты отсюда?

– Да.

– Я тоже теперь.

– Нравится?

– Да так, нормально. – Я пожал плечами. – Булочки вкусные вчера давали с маком. Поджаристые.

– А ты не ел такие раньше?

– Да нет. Там-то… там-то только хлеб был обычный.

(Потом Лис скажет: я тебя увидел очень худым, прозрачным, слишком маленьким для четырнадцати лет, потому пожалел. То есть не пожалел, конечно, а решил присмотреться повнимательнее. Поэтому про еду много спрашивал – а это, а это ты ешь? А пирожки? С чем больше любишь, с картошкой или с рисом и яйцом? Потом приносил много раз, всех в группе нашей кормил, я думал, его мама пекла или что-то вроде этого. Оказалось, в кулинарии покупал, но так только вкуснее – нет грустного, гнетущего, душу тянущего домашнего запаха, какой, бывало, чувствовался во всем, что приносила по праздникам Наташа. Воспитатели сквозь пальцы смотрели, хотя вообще-то не положено. Она приносила торты из печенья с вареной сгущенкой, взрослых тоже угощала. Почему-то они отказывались, отходили смущенно, хотя торты были очень вкусными, мы до крошечки с блюда подбирали.)

– Почему ты тут одна?

– А с кем надо?

– Не знаю… ну, с девочками. Девочки же все время вместе. Вместе ходят. В уборную там, всюду. С уроков отпрашиваются. А в каком ты классе?

Алена промолчала, повела бровями: потом я узнаю, что это у нее боль означает и нужно позвать кого-нибудь, чтобы сделали укол. Вслух она про боль тогда не говорила, и не заговорит никогда.

– Это что, секрет какой?

Снова зажмурилась.

Ладно, я решил, девочки иногда странные бывают, да и коляска эта, и руки, и ноги, и волосы, и…

– Хотел спросить, что с тобой случилось? Ты такая всегда была?

– Всегда, всегда была. Еще вопросы есть?

– Да. Сколько тебе лет?

– Двадцать семь.

В тот день, когда Лис пришел и позвал на прогулку к морю, мне уже пятнадцать исполнилось, а тогда было четырнадцать.

И я упал, нет, нет, не упал, просто отшатнулся. Она с нами жила, совершенно точно, ее наши же нянечки на улицу вывозили. А тут – взрослая, с ума сойти, двадцатисемилетняя. Почему? Не поверил, покачал головой.

– Хорош гнать, – сказал откровенно, – тебе, наверное, тринадцать. Или четырнадцать. Четырнадцать, да? Говори.

Аленка промолчала, я немного обиделся – потом, потом узнаю, что она быстро устает от разговоров, может даже начать плакать.

– Леш, – окликает Лис, – о чем задумался? Мы автобус пропустили.

Моргаю, поднимаюсь с бордюра, что, взаправду пропустили?

Прости.

– Нет, ну ладно, шучу я, если бы автобус подошел, мы бы тебя растолкали, правда, Сонь?

Она кивает.

Никому и никогда, только Лису.

Ты знаешь, что ты волшебник?

Она ведь не слышит, когда обращаются, – даже когда приходит специальный педагог, который умеет учить таких детей, раскладывает перед ней предметы, пирамидки, кубики всякие, просит: Соня, возьми, пожалуйста, красное кольцо; Соня, возьми с ковра что-нибудь круглое. И она берет, но только как хочется самой, не круглое и не квадратное, а случайное. И даже тогда педагог ее почему-то не ругает, а снова и снова терпеливо повторяет – возьми с пола красное кольцо, Соня. Красное. Нет, красное. Потом педагог перестал приходить, а воспитатели с ней не занимались совсем. Про уроки не знаю, что ей в третьем классе делать? Надеюсь, они хотя бы не слишком ржут над ней.

Я иногда думаю: вдруг Соня просто не понимает, что такое красное? Хочет взять, хочет быть хорошей, полезной, правильной – но просто ей все равно, все одинаково? Ведь всматривается же она в землю, различает почки, косточки, насекомых, а они гораздо меньше и сложнее красного кольца, она наверняка скоро и сосну запомнит, и можжевельник, если Лис захочет? И уж точно отличит яблоню от груши? Может быть, ей просто неинтересно сидеть на ковре с педагогом и искать предметы?

Даже не знаю, если честно, как это она учится в третьем классе.

Я в третьем классе…

– Леш, ну ты снова задумался. А теперь на самом деле автобус едет, готовься. Знакомую увидел? Эту девочку?

– Да, знакомую. Ее зовут Алена.

– Алена. – Лис как-то странно смотрит на меня. – Хотел бы, чтобы мы ее с собой взяли?

– Ну а как, – я рассуждаю, рассудительно говорю, – на мне Соня, а ты должен будешь следить за всеми. Мы будем учиться разводить костры?

– Да, да. Конечно.

Он как-то растерянно заговорил, все оглядываясь на коляску Алены.

– Слушай, если ты думаешь, что мы на самом деле должны ее взять, тогда…

– Ну автобус подъезжает же, мы не успеем, – обрываю, хотя и невежливо, нельзя со взрослыми.

Но это же Лис. Он все-все понимает: даже когда я страшно невежливый, когда говорю мерзкие слова.

И сам первым двигаюсь к дороге, проследив, чтобы Соня тоже шла. В автобусе сажаю ее сразу, но перед тем, как дверь закрывается, успеваю в последний раз оглянуться на Алену – она что-то беззвучно кричит. То есть, наверное, и на самом деле кричит, но уже глуховато, через воздух и закрытую дверь шевелит губами:

– Гонорейный, – слышу.

Эй ты, гонорейный.

Она от обиды, а на самом деле никогда не слышал от Аленки обидного.

И я поднимаю руку, прикрываю рот, губы, чтобы никому больше не было видно. Там прыщики, говорю. Гонерейные отвратительные прыщики.

– Ты что такой надутый едешь? Сейчас в Дом заедем, возьмем амуницию, спички. А то куда без спичек. Хотел сразу взять, но не знал, отпустят ли вас…

(Как будто когда-то не отпускали. Директриса молится на Лиса – ха, директриса молится на Лиса, смешно получилось. На самом деле он хочет нас, как это, к самостоятельности приучить, чтобы на себя рассчитывали, на свое мужество. Но потом, через несколько минут, он уже сочувственно посмотрел – будто тоже разобрал немой крик гонорейный и не знает, как утешить.)

Гонорейный, гонерейный – это какой?

Это плохой.

* * *

Когда Маша заходит, начинаю плакать. Не вижу ее, а только думаю: ведь можно было что-то придумать, дурак, слюнтяй, дверь изнутри подпереть, забаррикадировать, не знаю. Маша может очень быстро открыть, и все равно, чем я тут занимаюсь. Одно время полюбил себя ласкать, ну, просто от тоски, вроде как после этого чуть легче становилось, так Маша вернулась неожиданно с работы, тихо открыла и вошла. И увидела.

Не стыдила, глаза отвела.

Потом сама извинялась – мол, что ж это она, надо было хоть звонком предупредить, хоть стуком, и она все понимает, что и врач говорит, что нормальное, обычное дело, а потом я и по-настоящему захочу, с женщиной, то есть с женой. Но я никогда не захочу по-настоящему, мы оба знаем.

Однажды Маша разделась при мне – и раньше раздевалась, до всего, а потом стала вести себя как с ребенком, с пациентом. Стала спать в другой комнате, переодевалась только там или в ванной, не расхаживала по квартире голышом. И вот несколько месяцев назад, кажется, решила, что стоит попробовать, – не вовсе же у меня атрофировалось, может, мы сумеем вернуть частные супружеские отношения. Она стояла возле письменного стола и вдруг стянула футболку через голову, осталась в черных жестких джинсах и белом большом лифчике, таком плотном, с огромными чашечками – из тех, что женщины продают у метро, я-то всегда думал, что там старухи какие покупают, но оказалось, что и она. Она расстегнула лифчик, и вот уже заскользил взглядом по сморщенным коричневым соскам, темным воспаленным пупырышкам, редким темным волоскам. Раньше не видел.

Она застыла с поднятыми руками, чего ты? – спросил, хотел спросить. А потом увидел, что у нее по всему телу, по всей бледной неплотной коже черные родинки, похожие на льняное семя, и они облепили ее всю.

Дернулся, заметила. Опустила руки. Что, сказала, совсем никак теперь? Тебе противно? Мне – было – стало – оказалось – противно, невероятно противно, до тошноты. Но как притворился, как виртуозно сделал вид, что ничего не происходит, смутился, опустил глаза.

А всё родинки – так и ждешь, что они по коже побегут, перекинутся на меня.

Так противно, настаивала она. Слезы под глазами собрались, хотя я не помню, чтобы она плакала раньше. Помню, впрочем, ее глаза, когда после обморока очнулся, просто проснулся в больнице, но не словно после сна, они другие стали. Странно, но я совсем не хотел, чтобы кто-то еще так ощущал, даже она, потому что никто не имел права. Она могла только сочувственно смотреть на меня, в мою сторону, брать за руку. Не подходить, не досаждать бытовыми заботами, не заговаривать первой, ожидая, когда сам. Потому что только мое горе неподдельно.

Но тогда, когда я смотрел на родинки Маши, она заплакала. Сразу же надела футболку обратно, убежала на кухню. А у меня перед глазами стояли – черные точки, белая кожа, красноватые следы от лифчика, глубоко вдавленные в тело.

Удивительным образом все в голове проносится, когда она заходит, и сам плачу, вспоминая.

Противно?

Раньше не было противно – и из-за чего тут чувствовать отвращение, из-за родинок? Видел в больнице уродливые растяжки на животах мужчин, ноги, мокрые от подтекающих мочеприемников, – ничего, не брезговал.

Лешка.

И пакеты падают на пол.

Лешка.

Я не перебросил тело через перила, нет. Наклонился только, а теперь не успею, да и нехорошо на глазах.

– Ну что ты, – причитает Маша. – Что, что я тебе сделала?

Ничего не сделала, оставь меня.

Оставь меня.

Молоко растекается, течет по полу, заливает ее черные заношенные ботинки, и почему-то один вид их потертых мысков приводит в гнев – ну ты как специально вырядилась, чтобы быть жалкой, некрасивой. Как будто это я виноват, что не можешь купить себе ботинки, сходить в парикмахерскую, накрасить губы, что столько за мной смотришь, что о себе забыла.

Как за ребенком.

А я не ребенок, я не хочу, чтобы смотрели.

Не хочу, чтобы молоко текло.

Может быть, так:

Лешенька, что случилось? (А тогда я пришел к ней, сидящей на кухне, встал на колени рядом, прошептал: ну ладно тебе, ладно, неужели же так виноват, что не можешь перестать плакать? А Маша натягивала на подбородок хлопчатобумажную футболку и все повторяла: жалко, что ты не остался в больнице, жалко, я бы могла оставить, признать, я вытащила тебя, я. Я знаю, что ты. Но только что мне от этого, неужели непременно должен с тобой спать? А что, если я не могу? Нужно было спросить у доктора, почему ты не можешь, потому что действие препаратов – я знаю, знаю, что оно давно кончилось. Но как объяснить, что ты давно не та женщина, да и была той лишь какое-то маленькое, определенное время? Когда в первый раз спал – радовался, второй – радовался. На третий охрип. Не знаю, Маш, не знаю. Не так уж я и виноват.)

Но тогда помирились как-то, забыли. Теперь:

– Господи, Леша, что ты делаешь?

Сползаю обратно, дышу тяжело, трогаю пальцами ног старые балконные доски. Отчего-то гладкие, хотя ни разу не делал ремонт, не подновлял краску, ничего такого. Видимо, за прошедшее время дерево приспособилось к моим босым ногам.

– Ничего не делаю, видишь же.

– Я же писала, писала, что приду через десять…

– Через десять минут, да, видел.

– Ты что, не мог подождать? Что ты тут устроил? Зачем?

– Давай молоко вытрем.

Маша не спохватывается, не смотрит вниз, хотя раньше бы – о господи боже мой, что же я такая неуклюжая, сейчас тряпку возьму, сейчас-сейчас. А сейчас точно забыла, что в мире существуют тряпки.

– С волосами что?

Вдруг замечаю, хотя должен был увидеть давно (давно – сколько: две минуты? одну? а раньше, когда был настоящим, здоровым мужчиной, не заметил бы совсем).

– В парикмахерской была. – И проводит руками по голой шее, поворачивается, показывается.

Это все хорошо, а что же с молоком?..

И странно, что ей на самом деле идет, – никогда не носила длинных волос, а заплетала тоненькую косичку, хвостик, распускала редко, не считала волосы важной частью себя. Мы с ней на слете каком-то познакомились, конечно, и раньше я помнил на каком. Костер помнил, кан, гитару, ощущение дерева, лака под руками. Тогда ее за пацана принял, тыкал, как-то шутил смешно, неприлично. Потом понял, все краснел – не привык с женщинами, не имел права так легко, так беззаботно. Но она простила, она поняла, потому что и сама осознавала, что неженственная, так пусть лучше и обращаются как с неженственной, как со своей, чем придумывают черт знает что, притворяются, делают вид, что она царевна какая, тонкая, красивая. Не тонкая, нет. Красивая? Была когда-то, когда еще балкон – когда я – когда можно было курить на балконе.

Нет.

Не на слете, какой слет, она никогда не была на них, вообще туризмом не интересовалась – из другой семьи, музыкальная девочка с тонкими пальчиками, а мы познакомились…

Что с памятью творится.

Словно лужица тьмы поднялась с пола и накрыла, когда не ждал.

А нужно думать, тренировать себя даже во тьме – но только как можно это делать, когда в ней нет и меня тоже, когда сам по себе исчезаю?

Сейчас стряхиваю, хочу стать собой.

Делаю два шага к жене.

Потом решаюсь, иду в ванную и беру с края ведра замызганную половую тряпку, быстро стираю с пола молоко и растекшуюся грязь.

Ничего, все еще будет, будет, будет, быстро говорила Маша и гладила по голове, и мои руки наконец-то почувствовали молоко.

Погоди, говорю, тряпку прополощу.

Она трясется, не может выговорить.

– Что? Ну что?

– Ты, – говорит, – впервые после обморока того ты взял что-то в руки, сам, сам захотел убраться. Я до этого всегда делала, а ты просто смотрел. Понимаю, что тяжело, но…

Все чувствую, когда полощу тряпку, – руки, волокна, пылинки, хорошо так сделалось.

Хочу заставить себя сказать: как же тебе хорошо с короткой стрижкой, какая тонкая и красивая шея, девичья голова – не могу, а под ногти краска и грязь с перил балкона забилась и болит.

– Ты прости, что я так долго поднималась, – вдруг снова заговаривает она, – просто на лестнице кто-то был, кто-то стоял, а я его никогда не видела раньше, испугалась. Не могла решиться подняться, потому что в новостях рассказывают разное…

– А потом что – ушел он?

– Нет, квартиру своим ключом открыл. Триста одиннадцатую.

– Триста одиннадцатую? Странно, там же жили эти, как их… Ну, семья, девочки еще в очках с такими толстыми…

– Да нет, без очков они ходили, что ты придумываешь? И не девочки, а, кажется, одна девочка, очков не помню, взрослая уже, но она же так редко появлялась, странно, что ты вообще на нее внимание обратил. Там был хозяин, Павел… Павел Михайлович, если я не ошибаюсь, хотя с именами так сложно в последнее время, почти не вспоминаются. Старая стала.

Улыбается кривовато, незаметно, думает, что поправлю, но только зачем поправлять, если и сам так чувствую, но только мне жаловаться нельзя, и так уже всем надоел, вычерпал-исчерпал терпение, да и про это точно нельзя – должен быть сильным, должен быть смелым, но только сегодня совсем перестал.

И Маша видела.

– Ну так этот, на площадке, не был на него похож?

– Не был, ни капельки.

Павел Михайлович.

Я его отлично помню – значит, он не совсем забытый, может быть, хоть в этом могу помочь. Что помню? А то, что мы встречались во дворе, когда он шел со своей старенькой смешной таксой с сединой на морде; и что он никогда не тянул слишком за поводок, понукая, а просто шел спокойно, вежливо дожидался последнего медленного уже ее движения. Поэтому и помню. Хорошо бы, чтобы этот мужчина, которого Маша сейчас встретила, все же не Павлом оказался, – он, по видимости, хороший человек, не заслуживший такой судьбы. Хочу думать, что он просто с таксой уехал в маленький южный город. Иногда думаю – а каково становиться забытым, что человек сам в этот момент чувствует, страшно ли, больно?.. Наверняка больно. Все болит внутри, когда ни у кого улыбки узнавания не возникает. Даже у библиотекарши, к которой ты всю начальную школу плакать бегал, и уж она-то могла бы точно запомнить твое лицо, пусть даже и залитое слезами, с распухшим носом.

Иногда таксу выводили девочки, да, две девочки в очках с толстыми линзами, я совершенно точно помню.

Я молчу долго, потом все-таки бормочу, словно пытаюсь оставить за собой слово, – и все-таки я помню девочек, помнюпомнюпомню.

1979

Мы едем к Кадошскому маяку. От Туапсе до него два километра, рассказывает Лис, вы были? Но мы не были, а я так и нигде не был.

– Неужели вас не возили?

Мотаю головой.

– Странно.

Нормально, кто нас поведет? Наташа? Так ей только есть время за едой следить, за уборкой. Чтобы на занятия ходили, не поубивали друг друга. Какой еще маяк?

– Я даже наверх поднимался, просил смотрителя… – продолжает рассказывать Лис: – Он ничего мужик, только молчаливый, понятно, от одиночества. Говорить разучился. Я бы и вас привел, только… Предупредить, наверное, надо бы. Вы поняли.

Мы поняли.

Я, Конунг, Митя и Соня – все прекрасно поняли. Да, и Соня поняла, я уверен. Конунга с Митей мы уже в Доме пионеров встретили, прихватили. А больше никого нет – начался учебный год, родители, верно, за учебники после лагерей и дач засадили. А нам и хорошо – меньше людей, меньше боится Соня. Хотя она сегодня прямо спокойная, пусть в автобусе немного волновалась, все на меня оглядывалась. Почувствовала, что я после крика Алены и сам расплакаться был готов?

(А потом я понял другое – что никакого смотрителя нет, что Лис просто выдумал для красоты, для легенды. В самом деле, зачем смотритель? Маяком-то никто не пользуется давно, травы у входа поднялись.)

– А вот скажите, народ. – Он оглядывается, ветер треплет его длинные рыжевато-каштановые волосы. – Можно ли здесь, на этом берегу, на дневку расположиться? А на привал?

Мы оглядываемся: мыс, поросший лесом, внизу дикий пляж, один только мужик в плавках стоит, на нас пялится.

– Смысла, наверное, нет, – осторожно говорит Конунг, у него волосы – точно шлем, густые, нечесаные, а голос зычный, низкий для пацана, вот так его Лис и прозвал, а почему точно, не знаю, забыл, кто такие конунги, – без питьевой воды.

– Мы же не искали. И потом – немного-то воды с собой тащим.

Мы набрали в Доме, да, не забыли, хотя мне в последнее время редко хочется пить. По фляжке на брата, но еду, конечно, не приготовишь, поэтому всегда нужно искать ручеек, речку, источник. Или еще есть специальные опреснители морской воды, но трудно достать. Еще в одной книжке написано, будто бы можно пропускать воду через плоть рыбы, тогда морская вода станет пресной. Так Лис говорит: это уж точно байки, мы не дурачки какие, понимаем. А если палатку ставить, то верхний слой дерна снимать, выкладывать плоскими камнями, чтобы нигде перекоса не было. Что еще помню из его рассказов? Все помню, потому что каждое слово нарочно запоминал.

– Ага, понятно, а ты, Лешк, что скажешь?

Что-то затеплелось внутри: Лис ко мне обращается, Конунг ответил неправильно, поспешно или как-то еще, а Митя не ответил совсем; рассматривал белый маяк, подступы к нему. На море не смотрел, привык к морю. Это я головой верчу – легкая веселая вода, маяк, склон, поросший невысокими деревьями.

Но только плохо, что я не знаю.

Не знаю, почему здесь нельзя останавливаться, – точно ведь нельзя, но надо понять почему. Почему? Холодно, жарко, море близко? Маяк ночью светит слишком ярко, будет проникать через ткань палатки и мешать спать? Ах, нет, он же не –

Но да что мы, нежные какие, ведь спать будем крепко-крепко, из пушки не разбудить? Нет, дело должно быть не в том, а –

– Может быть, тут прилив? Может быть, нас просто затопит?

Лис не отвечает, но Митя и Конунг – местные, туапсинские – не ржут, значит, не ерунду сказал, хотя про приливы и отливы плохо понимаю. Неужели они есть на самом деле?

– Ну что, искупаемся? – вдруг бодро оборачивается Лис, чуть подпрыгивает, вылезая, вылетая из кожи.

Пацаны бросаются радостно, а я застываю.

– Что? – Смотрит недоуменно, а пальцы уже на пуговицах рубашки. – Что такое, не хочешь? Но море еще теплое, местные чуть ли не до ноября…

– Не в том дело.

Соня. Разве ты не понимаешь? Ты же инструктор, преподаватель, взрослый, должен понимать. Соня, она же девчонка. Она сюда без купальных вещичек поехала. И вообще. Ты плохо понимаешь про Соню?

Но Лис понимает с полувзгляда, опускает руки.

– Ладно, пожалуй, я не буду купаться, что-то горло побаливает. А ты иди, Лешк. А мы с Софией пока тут походим, поглядим, как к маяку удобнее подняться будет.

– Иди с пацанами, я схожу с Соней к маяку.

Он щурится, не верит. Все время думаю, что он скоро наденет очки, – может быть, и уже носит, когда пишет или читает. Пока не видел, но и вообще редко видимся в спокойной обстановке, в помещении.

– Ты точно уверен?

– Ну да. Я искупаюсь как-нибудь потом, не особо люблю, а Соня… Ну, я же сказал, что буду за ней присматривать. Не волнуйся, силы хватит ее за собой по склону подтянуть, если что.

– Но ты обещаешь идти как учил? И падать лицом к горе, если вдруг придется падать?

– Да с чего… Ладно, обещаю. Обещаю.

Он колеблется, поэтому добавляю – иди лучше вниз, пока они без тебя не утонули. Тогда только он вспоминает, что не только за нас, интернатских, отвечает, а вот и за этих, домашних, что после этого за родительский стол сядут, станут есть загустевшую солянку, но почти не завидую. А они уже одежду скидывают, по гальке, ругаясь, прыгают, сейчас пойдут плескаться. И ничего, что они, может, еще лучше Лиса плавают (обещаю себе, что посмотрю с холма).

Лис кивает и идет к ним, прыгает по камням, на ходу расстегивая рубашку.

Он иногда говорит: мол, хорошо бы придумать такую новую семью, не объединение и не кружок, где такие, как я, как Соня и Алена, как все дети, что растут в семьях, но кому чего-то не хватает (не понимаю чего, у меня нет такого слова), – могли чувствовать себя хорошо, сплоченно. Но не потому, что будет объединять какой-то кружок, Дом, – ведь не все хотят именно заниматься туризмом, есть же девочки, например, которым это не надо, да и мальчики, больше любящие книжки читать и что-то делать руками; нужно придумать другое.

Что, я спрашивал, что можно придумать?

Родные братья с сестрами ссорятся.

Родители бросают.

Родители бросают (не хочу думать, хотя в ту пору практически забыл, иногда только, после бессонной слезной ночи перед рассветом, в самое томительное и мерзкое время).

Что ты придумываешь?

Дело же не в том, что в такой новой семье у всех будут длинные волосы. Мне вот никогда в жизни их в интернате не разрешат. Но разве в этом дело?..

Это я про себя думал, конечно, чтобы не обидеть Лиса. Ведь в нем и хорошее было, вернее – в нем все было хорошо, кроме вот этой странной, непонятной и непрактичной идеи. Есть Дом пионеров, чего еще?

И тогда, глядя, как он торопится вслед Мите и Конунгу, ловко перепрыгивает через ямы и скользкие корни на тропинке, я подумал – ничего у тебя не выйдет.

Соня вдруг подходит, стеснительно садится рядом, трогает за руку, не спрашиваю ни о чем.

Я выйду за тебя замуж, вдруг говорит она, и я забываю, что она нездорова, и стыдно слушать, так только маленькие девочки взрослым мужикам говорят, отцовым друзьям, а лет в тринадцать забывают, иногда и раньше.

Зачем тебе за меня замуж, говорю, вон Лис есть, он гораздо лучше меня.

Соня упрямо качает головой, держится крепче – ногти у нее отросли, хотя и не положено в интернате, девчонки вечно отращивают хоть немножечко, пока Наташа, ворча, не выдаст им на пять минут тупые маникюрные ножницы. И за пять минут нужно остричь коротко-коротко, потому что в следующий раз ножницы дадут неизвестно когда, а если кто из воспитателей с длинными увидит – могут и прибить. На самом деле. Вообще Наташка – она нормальная, она бы хоть каждый день ножницы давала, но за этим смотрят те, другие. Иногда вот о чем думаю: им на самом деле нравится, когда находится что-то, за что можно прибить.

Да и на Наташу орать станут: что они у тебя как проститутки ходят, не положены длинные волосы, длинные ногти, светлые глаза. У меня как раз светлые.

(Почему?)

Осторожнее, хочу сказать, потому что ногти ее, кажется, сейчас оставят кровавые лунки на руке, но жалею, да и стыдно говорить девочке, что больно делает. Терплю.

– Так я выйду за тебя замуж? – повторяет она.

Рука уже красным набухла, пульсирует. Господи, как же ей удалось так ногти отрастить – руки от воспитательниц прятала, что ли?

Да, да, хорошо, хорошо. Ты выйдешь за меня замуж, только давай сначала вырастем и дождемся ребят из моря, мы же не можем пожениться, пока они в море, правда?

Думает Соня, притихла. Мало говорит, глупое говорит, вот и сейчас все слова, что знала, произнесла.

* * *

– Ну и что, она вышла за тебя замуж?

Улыбается Маша, Маша, моя жена.

Нет, она разлюбила меня, когда мы выпустились из интерната. Не знаю, наверное, все-таки и на самом деле стала чьей-то женой – сейчас она такая взрослая женщина с детскими глазами, не хочу о ней.

– Да кто же знает, с какими она там глазами, – или видел потом?

– Да ну, с чего бы? Просто представляю.

Сидим на лавочке во внутреннем дворе больницы имени Ганнушкина, смотрим, подняв подбородки, в стену с эркером в белых фальшколоннах. Нам так легче, потому что Маша боится смотреть. МашаМашаМаша а ты не знаешь что в этом эркере и я не знаю потому что это наверняка какой-нибудь административный корпус а я лежал в другом но и там были высокие потолки.

Сегодня впервые разрешили выйти, а в самом начале и жену не пускали.

Странно – она меня, что называется, сдала, но саму же и не пускали.

Себя гнобила.

Женька ее гнобила.

Говорила – мам, ну ты чего себя как дура ведешь, я понимаю, что вы из-за меня все это время вместе были (хоть это и неправда), но сейчас я выросла, что ты мучаешься? Да, да, я говорю так про отца, да, понимаю, что это плохо, – но у него же окончательно поехала крыша. И одно дело, когда он по настоящей болезни в больнице лежал, а теперь – господи, он же в психушке, он же психопат, откуда нам знать, что он выкинет в следующий раз?

И прости меня, но вам лучше бы развестись. Так на самом деле будет спокойнее всем. Может быть, жалко только квартиру делить, но я думаю, что удастся разменяться на двухкомнатную и комнату, ну, где-то подальше, подумаешь, ничего. Но зато мы будем в безопасности. И я, конечно, буду с ним общаться, я люблю папу, я и раньше любила папу, но…

Ты же вдова при живом муже, мам. Не обижайся, так все думают.

Я, конечно, не слышал, чтобы Женя так говорила, но иногда ночью представлял.

Будто бы дочь говорила – они у него в больнице душу заберут, сделают нечеловеком. У них там такие таблетки есть, что ничего не остается от человека. Это почти правда, и я видел таких, в которых не осталось, – но самому чуть-чуть повезло, совсем сильными не пичкали.

Думал, что молодежь ни в какую душу не верит, а только в победу коммунизма, но в них в последнее время что-то такое появилось странное, чего не было в нас (иногда думаю, что Лис хотел именно этого, но не могу сформулировать).

Нам больше нравилось на юге, но лет десять назад Лис решил, что ему нужно жить в Москве. В Москве, как это, только и жизнь. А то, что всю жизнь в Туапсе, что я всю жизнь в Туапсе, да и Маша тоже с тех пор, как приехала ко мне и больше не уезжала, – ничего, фигня. Квартиру велел продать, чтобы нас больше ничего не связывало с городом. Маша не хотела, конечно, да и Женька маленькая была, куда?

То есть она хотела – но нам троим, без него.

Я не мог без него.

Но я очень настаивал, а однажды даже заплакал. Она согласилась.

Зеленые стены гладкие-гладкие от недавнего косметического ремонта, вот красиво нам сделали, не наглядишься. Я-то нагляделся, когда получше сделалось: выпускали только курящих, а я тогда уже какое-то время не курил из-за диабета. Тут стал снова, чтобы в ряды курящих попасть, выходить вместе, смотреть на стены, на небо, застывший воздух. Улица называется Потешная, но над этим уже отсмеялись. Не смеялся только, когда в первую же ночь подгузники велели надеть. Вы что же, спросил, совсем, я же хожу, что, до сортира не дойду? А они: нет, ночью шляться нечего, закроем палату. Не надел, до утра просидел на койке, мучился. Потом-то они посмотрели, конечно, в карте, что диабет, что мне чаще нужно, а терпеть совсем нельзя. Снова положили подгузники. Но что-то случилось после того, хотя и хорошо, что сумел выдержать, – некоторые вообще не заморачивались таким. Видел, как один мужик отливал в уголок, просто под подоконник. А другие лежали с тяжелыми лицами – по-настоящему свет не выключают, все время что-то светится под потолком, капает.

Но Маше такого не расскажу.

– Как Женька? – Перевожу взгляд с зеленого на ее лицо, тоже болезненно-зеленоватое, совсем московское и нездоровое теперь, с беловатыми лепестками отцветшего загара.

– Ничего. Звонила. Говорила…

– Ладно, что тут скажешь.

– Говорила, что приедет, – упрямо продолжает Маша.

– Ну пусть приезжает, если заняться нечем.

– Ну что ты такое говоришь, как так нечем? Она беспокоится. Отец есть отец.

– Отец-то отец, – зачем-то повторяю. Слюна на подбородке, не вытираю, пусть буду слюнявый, мерзкий. – А я тебе никогда не рассказывал, что случилось с матерью?

– С чьей матерью? – оторопело.

– Ты нарочно? Я бы не стал рассказывать о чужой матери.

– Думала, что ты просто не помнишь. За столько-то лет – и ни разу.

– Я и не помнил. Просто сейчас отчего-то в голову пришло.

И это чтобы не крикнуть – прости, прости меня, исправился, потому не оставляй в темной комнате с раздавленными на полу абрикосами и гниющей яблочной кожурой, горящими светлячками и спрятанными в тумбочках таблетками, а потом приходит Наташа, ой, какая Наташа, приходит незнакомая женщина с грубыми руками и открывает верхний ящик, сдвигает всякий мусор и бумаги в сторону, видит таблетки и говорит: а вот ты сейчас выпьешь все разом, выпьешь прямо такими, изломанными и в мусоре.

И ты пьешь.

И я говорю.

1970

На экране Марис Лиепа, его странно жесткое, удивительное лицо, не похожее на привычные его фотографии. Откуда знаю по фотографиям? Это мама, все мама. Дело в гриме, в линиях, нарисованных шрамах. Она любила его: не только его, заклеивала стены (Джульетта, Майя Плисецкая, летит на черном сплошном фоне – буквально, не имея под собой опоры, к свету летит) газетными вырезками, но на почетном месте всегда был только он. Почему ей так нравился, что в альбоме – ни одной моей детской фотографии, ни одного рисунка, а только это красивое и чужое лицо?

Марис Лиепа.

Мам, это кого показывают, что это? Кто это – знал, конечно, выучил имя, которое на улице нельзя услышать. Это танцор, он из Латвии, когда-то объяснила мама. Люблю его больше всего на свете.

Странно любить этого дядю, этого мужчину, неужели самый близкий нам?

Сегодня «Спартаку» дали Ленинскую премию, говорит мама. Она не поднимается из кресла, и мне хочется теребить ее – за руки, за лицо, трогать волосы.

Не понимаю про Ленинскую премию, хочу, чтобы мама встала.

И она встала, и вдруг подошла к открытой двери балкона, открытой из-за весны – было необычно тепло в апреле, да-да, необычно тепло.

Точно помню, что балконная дверь была открыта.

Мама вышла на балкон, постояла немного, сильно наклонившись вниз. Я подумал, что у нее что-то с животом, что тошнит, – один раз уже было такое, приезжали врачи, долго трогали и мяли ее живот, а потом увезли, только ее, меня, конечно, оставили в опустевшей квартире. Мама сквозь боль соврала, что ко мне сейчас бабушка с другого этажа спустится, она уже знает, но никто не спустился. Бабушки у нас не было, и никого не было, а на скорой не знали, да и времени у них не было подумать. Они уехали, и я несколько дней проторчал дома один, не выходил на улицу: в суматохе сборов мама прихватила два комплекта ключей, и потому дверь никак нельзя было запереть снаружи. А я видел по телевизору: ни в коем случае нельзя оставлять дверь открытой, потому что залезут и всю квартиру вынесут.

Не знаю, как можно вынести квартиру, она же плотно и крепко в доме стоит, в одном ей предназначенном месте, ее нельзя вытащить, только сжечь, испепелить полностью – однажды видел и такое: гладкие черные потеки по балкону, и это означало, что квартира выгорела, что там живут погорельцы. Что жили. Не знаю, сумеют ли они когда-нибудь выйти снова на этот страшный заметный балкон, на который просмотрел половину детства.

Так и решил про себя, когда маму увозили в больницу, – только бы не посмотреть на черный балкон, только бы, потому что иначе испугаюсь и буду плакать, изрыдаюсь весь до ее появления, буду красный и мокрый, с грязными противными дорожками по лицу. И она заметит, и скажет – надо же, а я-то думала, что ты такой взрослый самостоятельный мальчик, несколько часов не мог дома один побыть, какой стыд.

Мама, но это же балкон – мог бы попытаться объяснить я; не мог.

Но тогда через два дня мама вернулась, бледная, и ей можно было есть только картофельное и овощное пюре, потому и я стал из солидарности, мы вместе варили картошку, толкли ее в кастрюле, заправляли двумя ложками растительного масла. Мама ела до странности неохотно, повторяя – нельзя же картошку, нельзя. А почему нельзя, если в больнице сказали? Ее нельзя было другим, ее собственным, изобретенным для себя.

Но только теперь она просто стояла на балконе, с животом все хорошо было. Мам, я говорю, тебе плохо, мам?

Она не отвечает.

А потом исчезает, и «Спартак» исчезает, и красивое жесткое лицо Мариса Лиепы исчезает.

А потом появляется интернат, и сушеный чернослив под подушкой, и кровь на наволочке, а потом приходит Сонечка, сквозь ее лицо проникают лучи. Она засовывает палец в рот и смотрит не мигая.

* * *

Значит, ты поэтому никогда не смотришь балет?

Нет.

Нет.

Просто не могу наблюдать долго, голова кружится. Поэтому. Ну как бы я представляю, вспоминаю, все время думаю – почему это она не ела картошку, ну вот что в ней такого плохого? Мне только давала, а мне не нравилось есть одному – как же это, когда сидишь как дурачок, вилкой ковыряешься, а на тебя только смотрят.

1980

– Через полтора года выйдешь из интерната. Что делать будешь? – спрашивает Лис.

Теряюсь, отмалчиваюсь, а только перед ним отмолчишься разве?

– Не знаю. Ничего. Не думал об этом.

Но он не обманется моим ничего, знаю.

Мы сидим под Кадошским маяком, рядом – Конунг, Митя, Даня, Голый, Остап, Айтуган. И Сонечка. И Влада с Королевой, эти из самого первого набора секции, они остались, когда другим не понравилось: Лис не любил рассказывать про своих самых первых учеников, потому не странно, что только эти девушки пришли. Эти-то, может, и не спят – взрослые. Но не подслушивают, а Лиса слушают – у нас так принято. Быстро сложилось это у нас, даже не заметил. Просто про интернат противно думать так, когда у нас больше разговоров происходит даже и с Наташкой той же, иногда с Аленкой, чем с одноклассниками или с теми, с кем спальню делим. Что там, в спальне. Разное было. Бывает. Поверить не могу, что через полтора года это закончится: не из-за того, что обижают как-то, я свое место уже давно отстоял. Вот когда: когда Аленка все про себя рассказала, дождь закончился, а мы пошли в группу. Там впервые и захотели отпиздить, а только не на такого напали. В прошлом интернате пальцы на спор в дверь совали, а другой закрывал медленно – кто дольше не заорет, тот мужик.

Я был мужик.

Наверное, по-настоящему сложилось в тот день, когда Лис настоял на том, чтобы привезти сюда Алену.

1980

Ее кресло поставили в тени сосен, только чтобы голову не напекло, только чтобы голову, просила перед тем Наташка, и Лис, кажется, сделал для этого все: сложил из «Правды» панамку, он умеет складывать такие замечательные панамки, что не как у всех выходят, нарочитые и дурацкие, а нормальные, чтобы не стыдно надеть; вот он и нахлобучил Аленке такую, немного великоватую, но она не может поправить. Тогда я сажусь перед ней на корточки, оглядываюсь на солнце:

– Слышишь, Лен, тебе нормально вообще? Может, вперед сдвинуть?

Но Аленка странная: широко раскрыла глаза, приоткрыла рот, точно кошка, – жарко ей?

– Эй, принести водички?

– А в автобусе было жарко, – вдруг неотчетливо говорит.

Панамка из газеты практически закрыла ей глаза.

Вообще не слышно, ну Лен, ну попробуй еще раз – сетую, склоняясь к ней, – о, или вот так: лучше будет?

И я беру ее панамку за краешек, надевая одновременно на нас обоих, – Лис сделал огромный, просто огромный головной убор, так что можно накрыть всех ребят из экспедиции, не только нас, – и чувствую, как ее пушащиеся на висках волосы щекочут мои щеки, у нее странно пахнут волосы – не неприятно, нет, но каким-то слежавшимся мягким запахом, и ясно почему. Наташка моет ей волосы так часто, как может, но только может не всегда: такие длинные, густые, тут целая история выходит. Нас-то все коротко стригут, а с Аленкой такое не выйдет: не знаю даже, что с ней будет, если кто-то чужой притронется к ее косе. Не хочу представлять.

Но только мне можно, мне каким-то удивительным образом можно.

Ну что с тобой, говорю, продолжая укрывать наши головы одной панамкой, расскажешь, что там с автобусом? И вообще…

Пахнет раскаленной типографской краской, желтоватой бумагой, солнце выжигает черные дыры в словах О достижениях трудящихся РСФСР к концу десятой пятилетки, а я не слышу близкое море, мне так хочется ее понять, уразуметь, что же она бормочет, отворачиваясь от всех, о чем шепчет Наташке и плачет, и плачет, и плачет, все никак не может перестать: от этого уже и щеки прозрачные стали, а все не выплакала.

Я прижимаюсь теснее и вижу.

У автобуса неудобная первая ступенька – высоко от земли, и стоит автобус из-за малолюдности и отдаленности района недолго. Я десять, двадцать раз пожалела, что согласилась – то есть как согласилась: хм, сказала, ну давайте попробуем, интересно, что у вас там за море, что за маяк. Конечно, видела море, хоть отсюда и не разглядишь. Мной занимались, то есть реабилитацией занимались, а это бассейн, если живешь где-то далеко, а здесь больше море. Тренер держит тебя, ласкает рукой подобравшийся нечувствующий живот, а ты пытаешься двигать руками и ногами, загребать, но ничего не получается, вернее, даже не так – ты не знаешь, получается ли.

Мне кажется, что в детстве получалось. Тренера звали Алик, он молодой был, гладкий, подвижный. Мои ноги задвигались, руки – почувствовали. Русалочка, он говорил, ты моя русалочка. И я старалась, подбирала живот еще больше, чтобы не выглядеть неуклюжей, размазней. Видела, как он занимается и с обычными девочками, – думаю, что их животы настоящие, сами они хорошие, плотные. Мама возила на занятия к Алику, и с каждым днем я становилась живее, а один раз даже вышла на улицу и гуляла целый час только с костылями. Дома делала шажочки без них. Мама молилась Николаю Чудотворцу, Брижит Бардо, главврачу детской городской больницы, благодарила весь свет, оставляла возле икон полные коробки шоколадных конфет, баночки меда, связки чурчхелы, выясняя, что больше сработает.

А однажды мы пришли на занятие раньше на полчаса, и я услышала, как Алик говорит незнакомой смуглой девочке: ты моя русалочка. Она плыла сама, занималась с дощечкой. А потом вылезла – гладкая, высокая, четырнадцатилетняя, совершенно не русалочка: волосы выбились из-под купальной шапочки, прилипли к щекам черными водорослями (когда обычная, умеющая рисовать девочка злится на своих принцесс, она рисует им шариковой ручкой каракули поперек лиц, перечеркивает).

Может быть, все было бы не так, будь она как я.

Даже имя запомнила – Жанна, Жанка. Жаба. Какая из тебя русалочка?

Какая из меня русалочка?

Да, да. Из меня. Мед потек из баночки перед иконой, а баночка треснула.

С того дня я больше не гуляла на костылях.

И вообще не гуляла, потому что располнела, ноги и руки стали непропорциональными, ватными, слоновьими, маме стало тяжело спускать коляску в нашем подъезде без лифта – все понимаю, не виню. На балкон вначале вывозила, потом перестала – зима, промозгло, слякотно, плохо дверь открытой держать долго, а если закрыть, то может быть как в тот раз.

В тот раз она меня забыла.

Забыла и забыла, но – плюс пять или плюс семь, не помню точно, сбилось шерстяное одеяло. А у меня терморегуляция не очень, врачи говорили – из-за повреждения мозга в родах, как будто всего остального мало.

Странно как.

Очнулась в больнице – сама не своя, двигаться тяжело, хочется спать и выспаться навсегда, но отчего-то нельзя, тормошит персонал, не дает скинуть одеяло, хотя как будто бы и жарко внутри сделалось.

Мама плакала где-то далеко.

Аленушка, что –

Н-ничего, сказала я, видимо, получилось.

Получилось переохлаждение, а потом еще что-то произошло из-за маминой усталости, потом к нам долго ходили какие-то тетки, потом меня у мамы забрали.

Забавно, что в интернате я ждала не ее, а Алика.

А за маму даже немного обрадовалась: теперь никто не станет ругать, что тяжеленную коляску вниз не таскаешь, что кормишь неправильно, что в беременность тяжести поднимала, вообще от алкаша родила, потому и ребенок такой получился.

Я.

Я. Я.

Ребенок.

Отдохни, мамочка. Скоро придет Алик и совсем заберет, извинится за все, что сделал, а я прощу, непременно прощу.

Но он не приходил: наверняка потому, что не знал, где я, никто не сказал. Я даже просила первое время Наташку писать письма, ну, записки – где говорю обо всем, даю адрес, прошу прийти, забрать, украсть, как-то вызволить. Не то чтобы невыносимо в интернате, нет. Нет.

Просто здесь-то я окончательно перестану быть русалочкой, потому что уехала далеко от моря, сколько – минут сорок ехать, полчаса? А пока не ездила даже.

Тут и бассейна нет, хотя должен быть – возле второго корпуса, говорят, есть неглубокая чаша, выложенная растрескавшейся голубой плиткой, так что когда-то был, в нем купались другие, ранние воспитанники. Бывший бассейн, не наш.

Ничего, никакой воды, только в санитарном блоке, где сажают голой в ванну, елозят губкой. Та же самая Наташа и елозит. Елозит легко, ласково – или это ничего не чувствует тело? Маминых рук не помню, может быть, она и не мыла вот так под душем никогда.

Я спрашиваю – ну что, отправила ты письма?

Отправила, говорит Наташа.

Вот обманщица, говорю, как же ты могла отправить, когда я не сказала адреса? Куда отправила-то, а? Или, сразу исправляюсь, может, ты его знаешь, Алика? Вообще-то легко найти, если знаешь.

Уж очень хотелось, чтобы нашла.

Милая, ну пока-то не ко времени, бормочет Наташа, а губка в руках ее юрк-юрк, ерзает, срезает жесткие засохшие болячки на плечах, локтях, все, знаешь, как-то недосуг, а потом – брошу в почтовый ящик, што уж там. Только напомни, забывать стала.

И я напоминала.

Я напоминала.

Напоминала.

Алик, не бросай меня, не покидай. Я снова буду твоей русалочкой, я совсем не обиделась. Ты ведь просто так сказал ей, со мной перепутав, правда? Ведь у этой Жанки по случайности красивое и смуглое тело, но быстро перестанет быть таким: нападет какая-нибудь болезнь, автокатастрофа случится – и все, все на этом. Знаю, что нехорошо такое желать, но я вовсе и не желаю, а просто говорю.

Но мой гибкий серебристый хвост –

Вот же он, ровно там, где начинается инвалидное кресло.

Когда мы с тобой уплывем, уйдем? Я жду только твоего слова.

Я буду долго ждать.

Не было бы спастического компонента – разодрала бы себе к черту кожу, но пальцы не сжались, не позволили вредить себе.

Наташа обещала в следующий раз, непременно в следующий, но из-за проклятого своего склероза забывала, а я не могла доверять никому другому.

Десять лет она несла мою записку.

Через десять лет я перестала напоминать, так что они, наверное, все решили, что я наконец-то успокоилась, забыла. Заказали мне по какой-то квоте новое кресло, с хорошим подголовником, а в старое я уже не больно-то и вмещалась. Но в новом, кажется, совсем исчез гибкий русалочий хвост – в этом новом ему просто негде быть.

Легкое кресло, могли возить даже девчонки, только я сама тяжелая, так и не вернулась к тому животу, к тем ногам и рукам.

Удивилась, когда он подошел ко мне – не сам, не первый, а рассказал Лешка, прямо показал на меня. Хотела зажмуриться, наверняка будут ругаться за то, что я про гонорейного орала, но они ни словом не обмолвились. Гонорейный и гонорейный, ладно. Я-то, в отличие от этих мелких, спросила у Наташи, что такое гонорея, почему Лешу таким дразнят. Типун тебе, нет у его никакой г’анареи, стыдная это болезнь, у взрослых бывает. Наш-то Лешка? Тьфу. Не называйте так парня, не тревожьте. Эти придурочные говорят – г’анерея, ха. Хоть бы соображали маленько, ну.

Детишки.

А вообще-то странно, что я раньше не знала, – мне-то положено, я не ребенок, но Наташа даже не удивилась, продолжая принимать меня за мелкую, за наивную. Мы продолжали поддразнивать Лешку, хоть и стыдная болезнь – не мы придумали, понятно, а большие парни, – из-за прыщиков, как оказалось.

Привет, он сказал, Алена, и я впервые захотела поднять голову и посмотреть на него, но тогда могла только попросить, чтобы мне подняли голову, отрегулировали подголовник, а все по привычке думаю – захотела. Захотела и захотела, не подняла.

Он совершенно, ну совершенно ничем не напоминал Алика. Короткая рыжая щетина, почти бородка – сколько потом ни смотрела, он так и не смог отрастить ее по-настоящему – отросшие рыжеватые волнистые волосы. Алик коротко стригся, по-спортивному.

– Алена, ты бы хотела поехать с нами? На маяк?

Посмотрела на него, на этого не то воспитателя, не то учителя, не то приезжего музыканта, что какую-то замшелую муть на гитаре вечно бренчит, – на брюки, тонкую голубую рубашку, жилет. Это ты – мне предлагаешь? И как же я?

– Как я поеду?

И плаксивые нотки звучат, самой неприятно, тревожно. И не хочется, чтобы это только для смеха оказалось, потому что зачем еще звать? Чтобы там дразнить? Чтобы там смотреть брезгливо?

Наверное, только Лешка-то из всех и не смотрел никогда брезгливо, а я ему все равно – гонорейный, да. Такая плохая, отвратительная, поэтому брать никуда нельзя.

– Ален, мы разберемся. Поможем, если что, скажи – ты согласна?

Я, конечно, была согласна.

И он повез меня, и его руки были крепче, сильнее, чем когда-то у Алика, хотя и не касались меня, моего тела. Напрягла руку, когда он дотронулся, затем расслабила. И рука успокоилась, сделалась мягкая: сразу же, впервые смогла телу приказать, чего до этого много лет не случалось, спастическое оставило на несколько часов.

Я открываю глаза – солнце стоит не так, как раньше, сильно ушло вправо. Долго просидели. Аленка дышит глубоко, словно бы уснула, и хорошо. Я пытаюсь встать – и почти падаю, русалочий хвост мешает? Трогаю голые ноги: нет, никакой чешуи, ничего похожего. Ноги затекли, слишком долго просидел.

Шорох: вот и ребята возвращаются, вот и Лис возвращается.

– Ну что, – шепчет он, – уснула? О чем вы говорили так долго?

– О том, что ты ей нравишься. – Я наконец-то выпрямляюсь и медленно-медленно спускаюсь к морю, впервые по доброй воле оставляя его с кем-то.

И все-таки приятно, что она думала не только о нем и тренере Алике, но хоть немного и обо мне, хотя это все равно. Не хотела бы дразнить гонорейным – не дразнила бы, тут никто не может заставить.

Хоть и заставил себя не обижаться, но все равно – саднит где-то, будто случайная ранка на коленке, к которой забыл приложить какие-нибудь целебные Наташкины травы: она в колобашках хранит нарочно на такой случай, да, так и говорит – в колобашке, откуда и взяла слово.

Пусть я скорее забуду гонорейного и другие ее тайны.

Оглядываюсь – купаемся мы голышом, без ничего, но я даже за время общих спален и общих душевых не смог привыкнуть, что все пялятся на бледное, самое такое, чего не стоит никому показывать. Мама никогда меня не водила в общественную баню, никогда не позволяла не одеваться к завтраку, я чуть ли не в белой рубашечке за столом сидел, а когда в тот, прежний, интернат попал – сразу велели раздеться, одежду на дезинфекцию забрали, а самому велели вымыться жесткой мочалкой и куском хозяйственного мыла. Голый стоял, заброшенный.

Но здесь, здесь – другое.

И я сбрасываю одежду и вхожу в воду, мелькает только мысль – а можем ли мы помочь Аленке как-нибудь искупаться, что, если ее на руках можно в воду занести?

Но это только Лис может, нужно будет ему сказать.

– Ау, – вдруг слышу сквозь волны, – не пугайся только. Я здесь.

Здесь?.. Я щурюсь на начинающийся закат – ничего себе, уже вечер, а мы ведь до полудня приехали, как же может быть?.. Но Аленке длинное снилось, не хотел прерывать.

Может быть, я как раз и не хочу, чтобы кто-то был здесь. Одежда валяется на берегу, ее уже и плохо видно в сумерках.

Я встаю на ноги, стараясь не скользить на склизких камушках.

Лис сидит на большом камне, раскуривает трубку – еле слышно чертыхается, не занимается никак.

Я выпрямляюсь, борюсь с желанием прикрыть обнаженное:

– Слушай, а как же Аленка? Она что там, одна? Она проснулась?

– С ней Влада и Конунг. Да и Даня тоже не даст пропасть в случае чего, он мальчик внимательный.

– Ну… Я хотел искупаться.

– Купайся, конечно. Ты же не думал, что я отпущу кого-то из детей вот так, без присмотра?

– Кажется, мне уже достаточно лет.

– Безусловно, – кивает, – но ты не привык к морю, я даже пока не понимаю, насколько хорошо ты плаваешь.

– Нормально плаваю, я что, совсем дурачок?

Он пожимает плечами, продолжая раскуривать трубку.

Уже и плавать не хочется, на закате быстро становится холодно, но из упрямства не вылезаю из воды: хочется, чтобы он увидел. А когда выхожу, уже почти темно, а Лис давно докурил трубку.

Не вытираясь, натягиваю одежду – не очень хорошо, но все равно.

– Вот видишь, – задиристо, – не утонул. А почему ты говоришь, что Даня – такой уж внимательный мальчик? Мне вообще так не показалось.

– А вот увидишь. – Он поднимается с камня, оглядывает меня. – Так нельзя. О чем мы говорили?..

– Мы ни о чем не говорили.

– А, ты просто не слышал, был где-то наверху, когда мы у моря…

– Вообще-то я был с Аленкой! Как мы и договаривались.

– Ладно, хорошо… Мы говорили о том, что ни в коем случае нельзя надевать сандалии на мокрые ноги. Мы вообще много о чем говорили, а расскажи-ка мне, Лешк, что ты вообще знаешь о первой помощи на воде? А?

Стою, как дурак, напротив, это что – экзамен, допрос? Про сандалии я, конечно, не слышал, но ведь были разговоры и раньше.

Говорю:

– Паралич дыхательного центра наступает через четыре-шесть минут после погружения под воду, а сердечная деятельность может сохраняться до пятнадцати минут. Это подойдет?..

– Хорошо. Ну и что из этого следует?

– Что все мероприятия первой помощи должны выполняться очень быстро.

Он вздыхает, отворачивается.

Ладно. Ладно, Лешк.

1980

Но потом все же договариваем – нормальными, добрыми друг к другу.

– Не знаю, чего бы хотел. Я бы хотел как ты.

– Что – как я?

– Не знаю. С детьми возиться.

– Разве я вожусь с детьми? Мне казалось, что мы здесь занимаемся чем-то поинтереснее, не просто возимся с детьми. Да и вы не дети. Многие.

– С нами. Не со мной то есть, а с остальными, с мелкими.

– Ты тоже когда-то был мелким. Сейчас уже нет.

Вовсе не хотел отзываться пренебрежительно, у нас не терпят такого, поэтому говорю спокойно: да, конечно, Лис, я не имел в виду плохого, я просто хотел сказать, что рад бы очутиться на твоем месте, уметь разжигать костры, знать особенности дневок и ночевок, обладать навыками обеззараживания воды, поиска тропинок, самообороны. Хотел бы так разбираться в травах, ягодах. У тебя что ни спроси – все знаешь, можжевельник и тис, дрок и волчье лыко. А я раньше не верил ни в какое волчье лыко – ну, выдумка такая, в сказках только и встречается, а ты показал.

И не от любых ядовитых ягод умрешь, если съешь, а после некоторых растений нужно непременно руки мыть, иначе можно потереть глаз и заработать серьезное раздражение.

Это черешня.

Это дикая фисташка.

(Черешню знал, конечно, не такой уж дурачок.)

Вдруг Лис подносит руки к вискам, кривится: это его головные боли. Мы все знаем, что у него часто болит голова, и тогда лучше не подходить, не говорить. Но иногда он держится, превозмогает – так говорит сам.

Потом я пойму, что он чуть-чуть притворялся в этом плане, изображал. Потом.

– Пойдем к костру.

Мне хочется спросить – как же твоя голова? Но спрашивать нельзя. Разозлится только.

Мы идем к костру.

Это черника.

Это чертополох. Черника, конечно, не растет у нас, это он за нее какую-то другую ягоду принимал и придумывал, чтобы нас не расстроить. Это он ее из каких-то северных лесов принес.

А наш виноград не ест, не любит. Даже однажды, когда целое ведро для нас у какого-то старичка купил, – не попробовал даже, никто внимания не обратил. Только я.

Садимся у костра так: Алена, Лис, я, Соня, Конунг, Голый, Даня. Остап с Айтуганом где-то ходят, плещутся. Надо бы их позвать, чтобы все были, чтобы Лис не волновался, но для этого нужно сказать, привлечь к себе внимание, а Лиса перебивать не хочется никому.

И мне.

Гляди, Алена как счастлива, гляди – мог бы ответить. Вот я и хочу такое, хочу так делать, но только не знаю, как называется такая профессия, да и как Алик ее становиться не хочу, ну вроде как если бы назвал кого-то русалочкой, то так бы навсегда и остался.

Даня подходит к Аленке – она проснулась, попыталась поднять голову, но, конечно же, как и раньше, вышло плохо. И Даня придержал ее голову – мне показалось: неумело, больно.

– Эй, – говорю, – друг, мне кажется, что ты что-то делаешь не так.

– Да ну? – Он ощетинивается. – Ты у нас что, медбрат? Может, покажешь, как нужно правильно? Да ты свалил от нее плескаться, тебя, наверное, час не было.

– Да, покажу, а ты как думаешь? Ты хватаешь ее, как… блин, не знаю, как какого-то дохлого голубя.

– Ну подойди, покажи. Что, слабо?

– Даня, Лешка. – Лис переводит взгляд с меня на него. – Это что еще за ерунда происходит? У нас вон картошка почти испеклась, а вы собачитесь. Запомните, что ваши ссоры только выгодны им – партии, ее членам, даже Дому пионеров немножко. Я же вам рассказывал. Пока вы будете ссориться, у нас никогда не получится создать другое – другое общество, в котором уже вы будете решать. Не они, не эти старики.

Приумолкли, не поняли, о чем он вообще?

– А вообще, Дань, ну сам посуди – что ему теперь, и не окунуться, раз все время с девочкой? Что же делать было. А ты, Леша, скажи – спасибо тебе за помощь, Данил, но только дальше с Аленой я буду справляться сам. Ясно?

Ясно.

Ничего не ясно.

Даня плюет себе под ноги, поднимается и бежит вниз.

Я дергаюсь, но Лис качает головой: никуда не денется, вернется.

Все переглядываются: и Влада, и Королева, и мальчишки.

– Ну что с ним такое. – Конунг придвигается ближе к костру, проверяет картошку. – Что-то разнервничался пацан.

– Ничего страшного. И прошу вас всех не заострять на этом внимания, когда Даня вернется.

– Конечно. И все-таки – почему так? Ты можешь объяснить? – слышу свой голос.

– Могу. – Но не смотрит на меня, будто и я виноват. – Мальчику хочется быть кому-то полезным, нужным. У тебя есть Алена, ты о ней заботишься. Конунг вон заботится о костре. Я забочусь о вас. А ему совсем не о ком.

И я сначала не понимаю, а потом понимаю, откладываю для Дани несколько картофелин, накрываю крышечкой кружку с чаем – в кане нельзя оставлять, иначе налет будет, не отмоем. Но время идет, разговоры идут – а Даня не возвращается.

Вижу, что Лис вынимает фонарик из рюкзака.

– Ты зачем?..

– Ну что значит – зачем?.. Пойду этого дурачка поищу. Думаю, что ничего страшного, что он где-нибудь внизу на берегу сидит, но всему же есть предел.

– Можно с тобой?

Он включает и выключает фонарь, проверяя.

– А тут не хочешь остаться? Вон Соня твоя совсем загрустила.

– Блин, ну я же не могу – со всеми!.. И с Аленкой, и с… Так же нельзя. Я этому даже никогда не учился.

– Хочешь научиться?

– Что?

– Хочешь, говорю, научиться?

– Ну да. Разумеется.

– Тогда держи. – И он выключает фонарь, протягивает мне.

– Что, почему?.. А ты?

– Я останусь с ребятами. Все-таки неправильно будет, если я пойду за одним, а остальных брошу. А ты, если умеешь пользоваться фонариком и скакать по этим скалам, – ступай, приведи Даню.

– Да он со мной не пойдет никогда в жизни.

– Сделай так, чтобы пошел. В конце концов, это ведь ты ему резко ответил, правда? Мог не отвечать. Иди.

Я, видимо, самый нелюбимый, самый презираемый здесь – но не подумал ли и Даня так? Его грубо оборвали, а парни еще и ухмылялись, только стеснялись при педагоге в полный голос ржать, а так бы с радостью.

И я, самый нелюбимый, включаю фонарь.

Море лежит внизу, невидимое в темноте, пахнет остывающей землей, немного – костром, но этот запах быстро пропадает, точно море смывает.

Даня, где ты?

Зову, вначале шепотом, потом – громче, громче.

Мне не страшно, совсем не страшно, фонариком вырисовываю причудливые линии-завитки в темноте, кажется: если с особым нажимом провести линию, то след останется надолго, его приметят и другие глаза, не мои.

Даня?

Он сидит почти у самой воды, обхватив руками колени. Плечи острые, ссутулился весь.

– Ну чего тебе еще?

– Вставай, пойдем к остальным. Я должен тебя привести.

– А если я не пойду – заставишь?

Никогда и никого не заставлял, вообще не чувствовал силу в руках. Он не двигается, тогда подхожу, тормошу за плечо, мол, не придуривайся, хватит, но Даня резко дергается, вырывается.

Ах вот как?..

Я с силой хватаю его за плечи и вздергиваю наверх, только камешки брызнули, фонарь неудобно и наверняка больно упирается ему в руку, рвется, но не может. Вдруг оказывается, что я гораздо выше.

Дань.

Прекрати.

Перестань сейчас же.

Ведь мы еще можем прекратить.

Мы сейчас вернемся к Лису и ребятам, говорю, сейчас оба пойдем. Он стоит ссутулившись – вот сейчас нападет, бросится; но нужно тогда, чтобы я моргнул, дал слабину, сдался.

И я единожды в жизни не сдаюсь, не моргаю, пока по глазам не начинают течь горячие горькие слезы, от которых становится нестерпимо, но только моргать нельзя: если моргнуть, Даня бросится.

Так долго-долго длится, а потом он отводит взгляд.

– Мы оба сейчас пойдем к Лису, – повторяю разборчиво, медленно, точно ребенку говорю.

Даня не кивает, но слышит. И мы идем.

И Лис смотрит на меня так, как будто… Не знаю, как будто я прав, и я так счастлив от этого.

* * *

Ну конечно, Маша горько губы поджимает, отворачивается, всякое ведь бывает, иногда думаешь-думаешь – и передумываешь, тогда никто не виноват. А кто такой Айтуган? Ты его упоминаешь несколько раз, но совсем не рассказываешь.

– Я просто к чему – ты теперь понимаешь, почему так с Даней произошло? Может быть, я тебе еще что-то о нем рассказывал?

– Ну так, говорил. Про него не очень интересно.

Не знаю, мне было бы интересно. Но никогда не пойдешь и не догадаешься, что будет другому человеку.

Мы выходим из метро, она поддерживает под руку, потому что отменили аминазин, а другой препарат только завтра покупать пойдем. Болит голова, чувствую, как поднимается температура и словно ветер шелестит в голове, не смолкает. Кажется – хуже стало, хотя знаю, что не так. После трех месяцев лечения – нет, не могло стать, они на самом деле лечили, никаких ужасных вещей не делали, ну, кроме того раза с подгузниками для взрослых, но это, как оказалось, от пациента зависит. Ведешь себя прилично, не скандалишь – пускают в туалет, в курилку, много куда.

Когда первый раз что-то такое произошло странное, меня осмотрели на комиссии, решили оставить в стационаре. Маша приезжала, сначала раз в неделю, потом – раз в две недели. Не обижался, заржавел.

Все же лучше стало, с Машей. Только мы тот день не разбираем, когда она вызвала милицию, а они – скорую. Приехали психиатр и санитар, сразу все поняли, еще по рассказам.

– Ну хорошо. Маша, Маша. Как будто я виноват.

– У тебя жар, что ли? Заболел?

– Вряд ли.

– Почему? Холодно, да и в палате у вас вечно мороз, я уж носки шерстяные приготовилась везти…

– Не рада, что выписали?

– Нет, почему. – Она смущается, поэтому мы спотыкаемся. – Я рада. Я квартиру убрала.

– И у него в комнате – тоже?

Не знаю, что думать. Хочется и не хочется видеть его комнату, поэтому не запрещал, не просил. Уберет, подумал, – хорошо, не стану плакать, вообще ничего чувствовать не буду, даже без феназепама и аминазина. А нет – поплачу вволю, потом можно будет пожалеть, обнять. Раньше бы сказал – и приготовить любимые пирожки с покупными творожными сырками внутри, так давно не пробовал, что отвык от вкуса. Это удобно, потому что не нужно отдельно смешивать творог с яйцом и сахаром, размачивать в кипятке изюм. Прикидывать – не много ли сахара добавил, потому что в нем, в покупном сырке без глазури, всегда достаточно сладости.

И намного дешевле выходит, кстати. Маша приносила в больницу, не приняли, сказали – скоропортящееся нельзя. Сами вы скоропортящееся. Теперь о них только и думаю.

Пирожки с сырками.

Кто первым придумал, неужели не я?

А испечет она, если буду хорошо себя вести?

Обещаю, что буду, буду лучше всех в мире.

Только пусть скорее почувствую запах пирожков, такой давний и привычный, но теперь думаю, что нет, не я их готовить первым начал и, конечно, не Маша, она и рецепта не знала такого, для нее, девочки из хорошей семьи, правильной, собранной и сплоченной, это, наверное, какая-то совсем экзотика, вроде ленивых ватрушек на черством хлебе, а вот кто первым –

1980

Но все-таки меня одного домой позвал, только меня – не Даню, не Голого. Впрочем, про Даню понятно после того случая, но ведь мог бы из жалости?.. Мог, конечно. Но все равно – меня. Даже Соню не заставил с собой взять. Наташа сказала – все, он же тебя, считай, усыновил, почему же дыкменты не хочет оформить, вот чего ждет человек? Пока тебе восемнадцать стукнет? Тогда уж это без разницы будет, ты парень башкастый, и в ынститут поступишь небось, да и на што взрослому отец? Что думает? На что рассчитывает?

Ну она не так сказала, по-своему, как Наташа.

Но он ни на что не рассчитывает, это же Лис. Но Наташа не так уж неправа, когда говорит, что взрослым родители не нужны: вот у самого Лиса точно нет родителей, и от этого всем хорошо – не оглядывается, не отпрашивается, а внимание все только нам, пацанам. Или взрослый и без того не должен отпрашиваться?

Не знаю. Тяжело думать, мысли леденеют и соскальзывают тяжелыми камешками в воду – а вдруг ему и подумать неприятно о том, чтобы усыновить, вдруг он так, ну, дружит?

А тут вдруг говорит:

– Пойдешь, Лешк, ко мне?

– Насовсем? – глупо спрашиваю.

Странная улыбка, неловкая.

Ох ты, я же не хотел, чтобы так. Быстро исправляюсь:

– То есть с ночевкой, я хотел сказать – с ночевкой. Вообще нельзя же, наверное.

Его лицо быстро снова становится гладким, спокойным, размеренной – речь, он кивает ласково, понимающе:

– Да, милый, с ночевкой пока не получится, да у меня и негде – ты же знаешь… Я ведь снимаю комнату, там хорошая бабушка-хозяйка, она готовит всякое вкусное, вообще добрая душа. Но совсем-то ей на шею садиться не хочется, чтобы еще с пацаном приходить. Не в обиду тебе, понимаешь? Я никогда не стремился, ну, знаешь, иметь квартиру, никогда не работал на такой работе, где могут дать. Я хочу только сочинять, исследовать берега, вами вон заниматься, делать что-то настоящее, понимаешь? Ты меня спрашивал, почему я ношу длинные волосы. Дело не только в Гиллане, конечно, хотя теперь ты знаешь, что это был за человек. За длинными волосами надо ухаживать. Надо, чтобы была вода, много воды, мыло, а лучше – какой-нибудь хороший желтковый шампунь. Надо, чтобы у тебя было время и расческа. Следовательно, ты не можешь жить в казарме, ты не можешь быть военным. Ты хочешь петь свои песни, а тебя заставляют петь «И вновь продолжается бой»? А ты, может, не хочешь, чтобы бой продолжался, а хочешь спокойствия и мира для всех. Хочешь, чтобы дети обычными детскими делами занимались, но чтобы их никто не запирал в квартирах, не заставлял зубрить никому не нужные параграфы учебников, не заставлял делать прививки от болезней, побежденных десятилетия назад.

Но партия говорит – нет, постой-ка, ты что думаешь, что ты такой необыкновенный, что все позволено? Нет, дорогой, мы призовем тебя к порядку. Давай будешь работать в Доме пионеров, воспитывать, так сказать, молодежь. Воспитаешь неправильно – мы тебя за это накажем.

Не научишь их ходить строем – накажем.

Пропустят что-нибудь из национального прививочного календаря – не возьмем в садик, не положим в больницу. Хотя положа руку на сердце – не нужны никакие садики и больницы. Нужны только земля и вода, горы нужны, небо.

А они думают, что эта земля всегда общая была, ничья. Это не так.

– А чья она была, Лис?

Но он не рассказывает, а теперь думаю – он просто не смог выдумать название племени, какого-нибудь древнего племени, на чьем языке здесь текут реки и звенят водопады. Жалко, что не выдумал, мне и тогда веры не хватало.

Киваю жарко, часто, как-то будто соглашаюсь сразу со всем, с каждым словом – да-да, конечно, ты и не должен иметь квартиру, ты должен спать в своем кабинете в Доме пионеров, в гостевой комнате в интернате, в палатке, в забросанной опавшей штукатуркой и стеклом комнатке на маяке, без укрытия, возле моря, а тут такие нежности получаются перед хозяйкой, перед обычной взрослой женщиной, не имеющей никакого отношения к нашим планам, к нашему путешествию.

Мол, можно мальчик здесь переночует?

И это постельное белье нужно просить. Так не должно быть.

Я понимаю.

Я же ничего не имел в виду такого.

Негде так негде, я и не хотел.

– Но просто в гости, – он подмигивает, – просто в гости-то никто не запретит прийти.

Бегу за Лисом, он показывает: вот улица, вот тут под горку, тут переулочек, не пропусти, дверь металлическая, потом еще одна дверь. Только зачем запоминать, если один ни разу не приду? Это маленький дом, разделенный на несколько квартир, его, то есть не его, – на первом этаже. Пахнет непривычно, смутным старушечьим запахом, сладким молоком.

Мы захватили творожные сырки, сразу штук шесть, чтобы нам, двоим мужчинам, хватило, он все время подчеркивал, что мы мужчины, что мы должны греть тушенку и не снимать ложкой то жирное, бело-желтоватое и мерзкое. Потом всегда, всю жизнь, когда мы с ним были в походах, в каких-то вылазках, тайком выкидывал, старался, чтобы он не смотрел. А я просто не мог положить в кашу это склизкое, даже смотреть не мог. Зарывал среди деревьев, хоронил.

Нас встречает пожилая женщина, почти бабушка, поднимается навстречу, а Лис ей сразу – сырки. Она улыбается, кивает: молодец какой, тесто как раз поднялось.

Пожилая женщина жарит пирожки в сковородке, потом садится с нами. Сидим, а она вежливо предлагает: вы, наверное, хотите телевизор посмотреть. Мальчик так точно хочет.

Не хочу никакого телевизора, но ее разговоры тоже слушать не хочется. Все расспрашивает: чем кормят в интернате, общаюсь ли с девочками, приняли ли в пионеры. А меня, может, давным-давно приняли, и это же ясно, что же – не видит? А вот Лис как будто не видит. И чтобы он слышал – не хочу, все это женские, неправильные разговоры. Никогда не говорили об этом, но знаю, что пионеры – не одна семья, у них свои, частные, собственные семьи. Я так отличаюсь от Дани, от Айтугана, я никогда на них походить не буду.

– Пошли в мою комнату, Лешк?

Киваю.

– А пирожков еще с собой возьмите, прямо в комнату, – заполошилась она, бабушка Надя, просто Надя – так представилась, но вообще бабушка, конечно, хотя так и нельзя называть, невежливо. – Видишь, Алексей, на сей раз напекла много.

– Да вы сами поешьте, тетя Надя.

– Да уж наелась. – Она кокетливо кладет руки на талию, расправляя старушечье, совсем длинное, цветастое платье. – Это вам, мальчикам, нужно много питания, мне уже не так.

– Да какой я… – Лис отмахивается, делает знак: мол, чашки помой, приберись здесь. – Какой я мальчик, это только вот он, а у меня борода – вон, видите? Теть Надь, ну мы пошли?

– Да-да, идите, да что же ты мальчика гоняешь, я сама…

Но я все равно успеваю вымыть две чашки – свою и его.

Его комната – прямоугольником, узкая, длинная, точно одну нормальную на две разделили, одну половинку выкинув. У стеночки разложенный диван, отчего до другой стены близко-близко, узенькое никчемное пространство, пройти тяжело, только мне, мальчишке, и возможно. А он как же – высокий такой? Но Лис почти сразу показывает как: шагает прямо по смятому постельному белью, с которым, видно, давно так обходятся.

На подоконнике лежит опасная бритва с крапинками ржавчины, грязно-белое полотенце, помазок, медное ведерко – знаю, что для мыльного раствора, – ножницы, пластиковый гребешок с отломанными зубчиками. Двух не хватало, помню, что двух.

– Забирайся на диван, тут занозы на полу. Бабушка эта, Надя, до меня сюда только изредка туристов заселяла, ну, небрезгливых, которые в основном на пляже сидят, им только бы помыться и поспать часов пять. Ну или если кто хочет после гор отдохнуть. Я ей сразу сказал – я тоже турист, мне тоже только передохнуть. С детишками вон работаю, тебя ей привел – как доказательство.

Сам мне подмигивает, протягивает чашку с красными цветами.

– Это ее чашка, фарфоровая, представляешь? Она вначале запирала, а теперь – ну да ты сам видел, ласковая. Вечно мне в комнате целый сервиз оставляет, не знаю уж зачем. Я уж и то думаю – не позвать ли ее с собой, когда поеду?

И вот когда он сказал:

поеду

поеду

ПОЕДУ

Когда?

Я перестал слышать остальное, сел на пахнущую мужским и приятным постель, прижался к стене, чувствуя, как разлохмаченные бумажные обои, бывшие, видимо, некогда наклеенными на краску, больно колются даже сквозь синий школьный пиджак. Он с седьмого класса у меня, коротковат, но почти не выцвел, все такой же глубокий цвет, надоевший. Если нужно будет, еще несколько лет в таком прохожу, но только мне шестнадцать почти, я, вообще говоря, не ребенок, зря Лис всего бабе Наде наговорил.

ПОЕДУ

Сразу защипало глаза, отвернулся, стал терпеть и тереть, думаю, что не подумает ничего такого, а если скажет – вот, грязь, наверное, попала, где тут можно промыть? И будет повод спуститься вниз, к колонке – побуду, подумаю.

ПОЕДУ

– Куда поедешь?

Не выдерживаю.

Лис садится на диван, отворачивается, наклоняется, достает какую-то книжку, у него, оказывается, за изголовьем их много, приятно пахнут кожей, пылью, кипяченым молоком.

– Читал? – И показывает обложку.

Киваю, хотя вначале не хочу, никак не могу забыть, отделаться.

– Ну и какой у тебя любимый герой здесь?

– Ну этот, который… у которого… Олег Кошевой.

– Понятно.

– А что, у тебя – другой?

– Да не знаю даже, мне уже поздно любимого героя иметь. Ну вот как думаешь – имели они возможность не заниматься тем, чем занимались? Могли, может быть, бежать, дети же совсем были, кто бы осудил?

– Ну не знаю… Могли, наверное. Но не хотели.

– Вот, правильно. Они знали, как надо, поэтому мы о них читаем, плачем… Вот ты плакал?

Я не плакал, мало над чем плачу, я бесчувственный, я только над собакой, над животными, над – но только все равно киваю, говорю, что плакал, потому что не могу разочаровать, показать, какой на самом деле.

И даже бабе Наде не посочувствовал, что одна живет, что разговаривает с нами, а могла бы со своими детьми, с сыновьями, что ставит на его стол идиотские фарфоровые чашки, хотя Лис только из своих пьет. И он потом уверит, что я таким родился, но с этим можно бороться, нужно смотреть и слушать, нужно делать разное и тогда даже смогу понять, почему мама –

– Так плакал или нет?

– Плакал… Прямо на уроке литературы плакал.

– Вот видишь. А кто-то еще в вашем классе плакал?

(Что он с остальными делать будет, зачем ему? Но, может, похвалит за то, что есть другие, ведь так радовался из-за Аленки, хотя в целом сам позвал, я только показал, что есть жалкая, странная, несчастная девочка, которую нельзя жалеть и рассказывать о морском, о русалочьем.)

– Да, я видел… как один мальчик. И еще одна девочка, – прибавляю на всякий случай, потому что кто поверит, что только мальчик?

Да и девочку придумать можно легко, тогда как всех мальчиков из моего класса Лис знает, попросил рассказать еще давно. Даже список попросил написать, но я не все правильно сделал – некоторые фамилии так и не смог запомнить, они сложные и смешные, а готовый, учительский список не решился стащить.

Один раз видел, что Лис достал этот мой неправильный список из серединки блокнота, где сложенным в два раза хранил, стал читать, водить карандашом по именам.

Кого искал, о ком думал?

Раскаялся, что рассказал.

Ну зачем ему Миша Нестеров, Вова Приходько? Зачем Валюха Панкратов, Алик Негодный (хорошо, это я ему фамилию придумал, потому что настоящую забыл, но Алик и вправду был совершенно негодный ребенок, просто невозможный)? Ребенок, ха. Этот ребенок-то и мог больнее всех по сопатке съездить, мокрым и грязным полотенцем ударить, подножку поставить, огрызок от яблока за шиворот засунуть.

Может, последнего и не делал, а это в старом интернате было. Про того себя плохо помню.

– А кто именно? – поворачивается заинтересованно.

Чай свой на подлокотник поставил: остыл, пар не поднимается.

– Ты их не знаешь.

Вздыхает.

– Все же жаль, что ты не хочешь помочь.

– Да я с радостью – я всем!..

Но он перебивает:

– Я уезжаю, потому что вам со мной неинтересно. Вы уже думаете о поступлении, о взрослой жизни. Ты выйдешь из интерната, государство выделит квартиру. И ты с радостью ее от государства возьмешь. Или на двоих с кем, здесь, в Туапсе. Поступишь в институт, забудешь меня. И Даня тоже, и Влад. Может быть, только Аленка не забудет, она единственная ласковая девочка… Жалко только, что все время меня чужим именем называет, каким-то Аликом.

Что?

Никогда не слышал, чтобы Аликом, – она-то все ясно видит, соображает, кто перед ней. Разве только в какое-то тайное, только их время, когда не смотрю. Часто на них не смотрю: думаю, что так уступаю девочке, и хвалю себя.

– Ты что же, про Алика не знаешь?

– Представь себе.

Рассказываю, сам напряженный внутри. Мог бы не рассказывать. Раз мы тебе неинтересны. Можешь ехать в свою Москву, скатертью дорога.

– А, ну раз так… Я не знал. И что, она своего инструктора до сих пор помнит? Вот верное девичье сердце, всем бы такое. Так вот, я уезжаю, но хочу попрощаться. Скоро у меня появится машина, и мы сможем совершить настоящее путешествие. Покатаемся с ребятами, и я уеду. Это как знак будет. Что молчишь?

– Можно будет сесть с тобой на переднее сиденье?

Не потому сказал, что так уж хотел на переднее. Сказал.

Лис улыбается: широко, светло – конечно, о чем речь, ты же всегда моим первым был.

* * *

Но понимаешь, Маш, продолжаю рассказывать я уже дома, машина у него только через год появилась, а он не мог уехать, не выполнив обещания. Через год, когда помогал в новую комнату, которую мне выделили, перебираться, перевозить вещи, сказал – ну все, можно прощаться. А я уже и перестал думать, что на самом деле, может, только пугал, может, ничего не последует за словами, уже тогда было понятно, что любит разговаривать, нет, разговариватьразговариватьразговаривать. Он со мной математикой занимался, физикой – поступать в этом году, я не знал, что выбрать, а потом оказалось, что сиротская льгота была…

Хотел кем-то стать.

Комната новая похожа была на ту, что Лис у тети Нади снимал, – вытянутая, неудобная, поначалу не понравилась совсем, но дареному коню… Знаешь, даже фотография сохранилась, может быть, ты и видела. Вот мы в новой комнате – я, Даня, Лис, а вот его ты не знаешь, и его…

– Неужели ты?

– Да, я сижу на корточках, смешной такой, длинноногий.

– Алексей Георгиевич всегда носил очки?

– Нет. В тот год, кажется, впервые надел, а вначале долго жаловался, что белые мухи перед глазами.

– Тебе шестнадцать здесь?

– Да, исполнилось зимой.

– Расскажи, пожалуйста, об аварии, – просит Маша.

– Могу, если хочешь. Хотя и неохота вспоминать. Но пожалуйста.

– А кто был за рулем – он?

– Не знаю, не помню.

– Это как?

Вот и милиционер все повторял – это как, как можно ничего не помнить, ты что же, дурачок у нас? Как-то так говорил.

Ну хорошо, я был за рулем, я. Довольна? Потом извинюсь, потом объясню, что не имел в виду ничего плохого, а сейчас нужно снова быстро проговорить, пока –

1981

Пока мы стоим на склоне, мы в зеленом уазике, сидим втроем на переднем сиденье: я, Лис, Конунг, хотя вначале он пообещал, что вдвоем будем. И не вспомнился бы тот разговор, но Лис первым заговорил: мол, только не обижайся, но у Конунга сейчас сложное время, переходный возраст, брыкливо-бодливые тринадцать, помнишь, что и сам был таким. А я в тринадцать только осваивался в интернате, ходил тихий, боялся, как бы пацаны старшие не наваляли, потому что и первый день дался тяжело. Сидел в спальне на своей койке, не ложился – днем нельзя, а только сидел, обхватив голову руками. Тогда меня еще брили целиком, а при поступлении в обязательном порядке, потому как не хотели, чтобы я им педикулез притащил. Поэтому голова шершавая и липкая, чужая. Так и сидел.

А Конунг все выпендривается, внимание привлекает.

Он и махача-то никогда настоящего не видел в тринадцать лет.

– Откуда у тебя она? – И Конунг гладит руль, кивает на кресла, обитые мягкой серой тканью.

На одном уже проплешина – Лис курил, рука дернулась.

– Это Дому выделили, а я пока у них единственный водитель, – усмехается, – но скоро заменят.

– Тебя нельзя заменить, – говорит Конунг, Лис улыбается: спокойно, довольно, того и ждал. Когда от меня – не верит, что искренне, сомневается.

Мы стоим на склоне, справа обрыв, рыхлая каменистая земля, чахлые деревца, маленькие сосны, никогда не мог запомнить их названий. Лис говорил, что это значит, что на самом деле я северный человек – не могу с лету запомнить слова чужого языка, названия трав и плодов, потому что все здесь чужое. Да как же чужое, когда мы жили с мамой в городе – в городе –

– Ничего, вы привыкнете, перестанете ездить на маяк. Зачем маяк? Вон Лешка большие успехи в биологии делает, скоро очки начнет носить… На конференции станет ездить. Зачем ему маяк и это вот? – кивает назад, там его гитара в чехле лежит.

Чувствую, как что-то схлопывается, всхлипывает в груди.

Кажется, что это как у Аленки, когда ее Алик русалкой другую девчонку назвал. То есть не так, конечно, я же не девка, чтобы сопли развешивать, перетерплю. А все равно болит. А ведь когда Лису историю эту выдал, не понял, что вообще именно выдал, хотя никакого права не имел.

Но только ведь и он наверняка ни хрена не понял. Что, кто, какая русалка, какой холод, какие руки, какое сбившееся одеяло?

– Леш, ну чего ты нос повесил? Возрадуйся, юноша. Сейчас возьмем инструменты, приберемся здесь немного после туристов, а то невозможно же. А потом поедем к ребятам.

У нас уже было это «к ребятам» – в лагерь, который мы достроили в прошлом году, когда Лис впервые заговорил об отъезде. Кажется, он хотел уехать для того, чтобы я с ним прощался каждый день все горячее и сердечнее.

Но теперь кажется, что на самом деле.

Зачем между нами Конунг?

Он вовсе не плакал над «Молодой гвардией».

А хочешь, я докажу тебе, как люблю?

Проговорил-прошептал.

– Хочешь?

– Ну что ты, Лешк, – зашептал примирительно, переглянувшись – ведь заметил, сразу обратил внимание – с Конунгом, – я и так знаю, доказывать не нужно. Лучшее доказательство – твои честные глаза, такие открытые. Ну что, поедем в лагерь? Там нас народ заждался, темнеет.

– Нет, ну ты хочешь?

Как зацепился за слова, не могу бросить.

Растерянный взгляд Конунга, потом хитрый – брось, Леша-Лешенька, как ты докажешь?

А хочешь, я –

Он нам все о машине рассказал, все показал. Как нажимать, куда жать – даже проехаться дал; да я бы и без него смог. Нам в интернат-то всегда разные припасы привозят, а водитель постоянный, дядя Толя, хороший и добрый мужик: иногда показывал пацанам постарше, как, ну, с машиной управляться. Только всегда тихонечко, чтобы воспитатели не засекли – хотя мне кажется, что все они прекрасно видели и что-то понимали, не хотели мешать. Ногой дотянулся.

ТЫ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ, КАК Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ?

КАК Я ТЕБЯ

ЛЮБЛЮ

УРРРРР

РРРРЫ

ТРОНУЛАСЬ И ПОЕХАЛА РРРЫ ЛЕШКА УБЕРИСЬ В СТОРОНУ ДАВАЙ ОСТАНОВИ НЕМЕДЛЕННО УБЕРИ РУКУ ТВОЮ Ж МАТЬ

Никогда так не говорил, не выражался грубо, даже когда искорка, вылетевшая из костра, выстрелила –

РРРРЫ

Загрохотали вниз, закрыли глаза. Ударило что-то прямо в лицо, загорелось под глазами, рассекло бровь, а под веки стало затекать холодное, плохое, неприятное.

Крики утихли, только некоторое время слышалось, как камешки сыплются из-под колес.

Справа темнота, и мы въехали в темноту.

Оглохли в темноте, а слепнуть было не надо, потому что –

В кузове на момент аварии находились: несовершеннолетние Нестеров М., Приходько В., Александров Д., Хайруллин А., а также Ольшанская С., являющаяся инвалидом детства, в кабине же находились: несовершеннолетние Солнцев А., мальчик-подросток с неустановленным именем, а также их преподаватель, руководитель секции туризма при туапсинском Доме пионеров Савинков Алексей

Алоизий?

Алоисий?

* * *

Это тогда впервые прозвучало – Алоизий, глупо, понимаю, но просто предполагаю, что милиционеры не смогли сразу разобрать его паутинчатый, хитрый почерк, поэтому и прочитали сперва разное.

– Но, милый мой, они бы точно не предположили, что там Алоизий, а не Алексей, тут уже ты точно сочиняешь.

– Да что я буду сочинять, ты специально, что ли? Вообще ничего не буду говорить.

Прибрался в коридоре, повесил тряпку на ведро.

– А я знаю, откуда этот «Алоисий» взялся, – вдруг говорит Маша, хотя этого не может быть: не может она знать ничего такого, что не было открыто мне, – нет, точно знаю. Помнишь, у Женьки, когда она маленькая была, лет, может, в пять, была такая книжка? Про Лиса Алоисия? Там так было:

Алоисий Добрый Лис

На качелях вверх и вниз…

Он качался вверх и вниз…

Дальше забыла. Наверное, он раскачивается на качелях, а к нему подходит маленькая девочка и просит дать покачаться. Он не хочет ее пускать, потому что сам вроде как только начал, но он же Добрый Лис, поэтому тормозит хвостом и слезает и сам же потом качает девочку.

Помнишь?

– Совсем не помню. Кажется, ты это только что сама и сочинила, не бывает в книжках такой ерунды. И потом – Лисом-то его звали до того, как Женька родилась. А может, еще и до моего рождения.

– Да, да, конечно! Но просто мы же смеялись – Лис, вот тебе имя в книжке дали, даже похоже немножко на Алексея. Он не обижался, иногда в официальных учреждениях так и представлялся. Вот лица у всех были!.. В паспорте-то другое.

– То есть ты думаешь, что милиционер, составивший протокол, тоже читал детскую книжку? Да? А потом подумал такой: может быть, мне взять имя для подозреваемого из стишка, это же будет мило и забавно? Так?

– Ничего я не думаю, просто пытаюсь помочь тебе вспомнить, я же вижу, как мучаешься.

– Почему ты сдала меня в больницу?..

Маша отворачивается.

– Ну а как. Как иначе-то? После первой попытки суицида. А мы ведь знали, что будет вторая, и вот… Как ты хотел? Я не могла смотреть… Не могла дальше видеть.

И понимаю, что не она виновата, но все равно хочу уши заткнуть – какое право она имеет вмешиваться в мою историю, рассказывать за меня? Но снова обещаю. Я обещал, что больше такого не будет никогда.

Сели пить чай, а сегодня Маша впервые разрешает кофе – как утешение за то, что не покончил с собой, что обещал измениться, успокоиться. Раньше настаивала: мол, тонизирует нервную систему, спать не будешь, а за бессонницей последует приступ, нет, не надо. Выпей лучше чай. А я чай терпеть не могу, потому что Лис учил чай в кане делать так –

А что такое кан, впервые лет пятнадцать назад спросила Маша, а я ответил – это такой котелок, и удивился даже, что как мы прожили вместе столько лет, да и Лис был сколько, правда, она в его комнату особо не заходила, но никогда раньше не спрашивала. Даже когда мы говорили – пенка, не удивлялась, хотя наверняка себе что-то не то представляла, может быть, непрозрачную белую пенку на капучино.

1979

Можешь не мыть, он же из-под чая, вода в реке явно более грязная, чем кипяченая. Вытряхни заварку просто, да, вот сюда, в ямку, потом забросаем землей, все сгниет себе спокойно, станет почвой. Поленья пошевели немного, ага, вот так. Значит, засыпаешь чай, можешь еще травок каких, чабреца, например, немного, если есть. Не пробовал? Не беда, сейчас сам кипяток будет всем лесом пахнуть. Да не бойся соринок, иголок, ничего, только настой крепче, нажористее, чего смеешься? От чая тоже можно сытым ходить, смотря какой чай. Теперь довести до кипения, снять с крюка, оставить настаиваться. От самого запаха и проснешься, и уснешь – он тебя ловит, чувствует. Усталому поможет отдохнуть, расслабиться, вот, чувствуешь, как судорога в ноге уходит? Он даже сердце может лечить.

Что с сердцем?

А это врожденное, недостаточность.

Я в любой момент могу умереть, поэтому всегда ношу вот эту черную книжечку в кармане – там я пишу всякие записки, ну, о важных мне людях.

Там и о тебе сейчас есть.

– А можно мне посмотреть?

– Прочитаешь, если умру. Нет, сейчас нельзя. И потом, эти записочки ведь не остаются неизменными, я меняюсь, приходят какие-то новые мысли, люди тоже меняются.

Смотри только не изменись, Лешк, ты мне только таким нравишься, безгрешным, глупым. Ладно, ладно, естественные науки тебе хорошо даются, кто ж спорит. Если изменишься – мигом другое напишу. Не дуйся. Ты же не знаешь, что на самом деле о тебе люди думают? Вот и обо мне не знаешь.

Потом все смотрел на карман его рубашки, но никогда черного блокнота не замечал, не выкладывал Лис его и на стол перед собой, не хранил в квартире на книжной полке. Бог знает, может, где-то в другом месте хранил, но даже когда к нам пришли и стали обыскивать его комнату, вытряхивать все, заглядывать в книги, нашаривать швы в рубашках, разрывать землю в комнатных цветах – и то не нашли ничего. Только земля в ладонях и осталась, обрывки белых ниток.

А потом дрожал, боялся, ловил взгляды, от мельчайшего непонимания не спал – а вдруг Лис сейчас добавляет обо мне плохие, злые слова в свой черный блокнот (с чего я вообще взял, что он должен быть непременно черным?).

Лис, а ты написал сегодня обо мне?

Нет

Нет

Нет

Алоисий Добрый Лис

На качелях вверх и вниз…

Добрый Лис никогда не напишет обо мне ничего плохого.

* * *

– И ты проснулся в больнице?

Упорно возвращаемся к разговору об аварии, я-то думал, что все. Рассказывал Маше несколько раз, она, как и я, до последней мелочи помнит, но понимает, когда нужно просто проговорить, ничего не утаивая.

– Да, проснулся в больнице, в реанимации, там трое ребят лежали, уж бог их знает с чем. Один вроде как тонул.

– Как ты понял, что тонул?

– Так он же сам рассказал. Тонул, страшно было, вытащили какие-то ребята, на берегу в себя не пришел, лежал мертвым, что уж тут говорить. Скорая откачала. Повезло. Ну и потом сюда – под наблюдение. Вообще не знаю, что с ним потом стало, говорят, что из-за гипоксии мозг никогда не начнет функционировать по-прежнему.

– У тебя было много травм?

– Не помню. Вот у Лиса много – тридцать шесть переломов!

– Прямо-таки и тридцать шесть.

– Тридцать шесть, не веришь?

– Просто странно, что такая точная цифра, считал ли он, например, трещины, зачем рассказал ребенку, который тоже пострадал, – чтобы напугать?

– Хотел, чтобы мы над собой не плакали, – потому что ему-то гораздо хуже пришлось, ему руль чуть грудь не проткнул. Сердце. Если честно, то он потом маленьким рассказал, что у него до сих пор в сердце обломок того руля. Мол, в больнице хотели вытащить, а потом взвесили – и решили оставить.

– Леша, но ведь такого не может быть, какой еще кусок руля? Он бы умер сразу. Ты же биолог, ты знаешь, ну, как у человека все внутри устроено, как можно верить в такую ерунду? Когда даже я понимаю…

– Какая разница. Тогда-то не был биологом. Кусок пластика в сердце. Не знаю, он говорил, что каждую секунду может умереть, но пока еще нельзя. Потому что он все еще не уехал в Москву, не отпустил нас, не вырастил.

– Как он собирался вас растить – из Москвы?

– Ждал, что поедем за ним. Ждал, как оказалось, моего шестнадцатилетия.

– Но ведь тебе уже было шестнадцать.

– Ну вот он тем летом и хотел, никто не думал ведь про аварию. Ведь это я виноват.

– Ни в чем ты не виноват, – вздыхает. Не в первый раз думает, что я юный был, невинный, не желающий никому смерти.

Но только как же – я ведь на газ нажал, отлично это помню, не мог видеть, как он с Конунгом переглядывался, ну, как будто у них общая тайна есть, как будто бы они вместе хотят в Москву уехать. Оглядываюсь назад, об этом думаю – Лис столько говорил о Конунге, жалел его, рассказывал, как нелегко переживать переходный возраст. Как будто у меня не переходный был!.. Как будто мне жизнь легко давалась. Почему нельзя было пожалеть меня, а не только это – возьми фонарик, ступай приведи Даню, не говори никому жестоких и обидных слов, защищай слабых, заботься о девочках. А Конунга я возьму с собой в Москву, потому что ему это нужно. Он не будет жить в квартире, предоставленной государством, он больше похож на меня. Он даже на гитаре научился сразу играть, а у тебя такое корявое барре – сколько раз можно повторять, что не нужно так зажимать руку?

И дальше, дальше не останавливалась мысль.

Поэтому и взбесило страшно. Хотел, чтобы все провалилось.

Чтобы мы все провалились к чертям собачьим.

– И за что ты этого Конунга так ненавидел? – осторожно спрашивает Маша. – Что он сделал плохого лично тебе – просто был? Другое дело – Даня. Тут я понимаю. А тот?

Ну хорошо, я скажу. Все расскажу, и оставим это.

Понимаешь, он такой высокий был, с густыми волосами, пусть и не всегда аккуратно причесанными, но это все равно. У него не было гонереи и, в общем, если прыщики какие и были, то все равно это обычные подростковые прыщи, ничего страшного, в остальном же – гладкое, нормальное, человеческое лицо.

И я думал.

Да, черт возьми, именно так и думал.

Что он Конунга возьмет с собой в Москву, а я буду дальше по праздникам есть те пирожки, что Наташка приносит. Я любил Наташу и ее пирожки, вовсе не в том дело…

– Теперь понимаю. – Маша касается плеча, гладит легонько. – Но вы не провалились ни к каким чертям. Ты здесь. А дальше – тебе больно было? Что ты увидел, когда очнулся?

Про руль в груди Лис больше не вспоминал – понял ли, что лишнего наговорил, или просто решил не пугать совсем, не заставлять представлять – не знаю.

1981

Милиционер садится на кровать, у милиционера усы, у милиционера лицо.

Чье лицо у милиционера?

Какое такое лицо у милиционера?

Какие такие усы у милиционера?

Взгляд моргает, дергается.

– Что это вы, – говорю, – надели такое, почему – такое?

Он теряется, он молодой, неизвестно для чего мрачным, надменным прикинулся.

– Здравствуйте, то есть здравствуй. – Напускает строгий вид, поправляет халат поверх формы. – Надеюсь, ты уже хорошо себя чувствуешь и сможешь ответить на несколько вопросов.

– Это Конунг может ответить, он ближе сидел.

– Ближе к чему?

– Не к чему, а к кому… К…

И замираю. У милиционера в руках – книжка в черной обложке, привстаю (больно? больно, не знаю, не чувствую, хочу посмотреть), тянусь, выбиваю, не хотел, думал, не заберу, не выпустит так легко из рук, но он от растерянности не удержал.

– Ты что творишь?

Блокнот шлепается на пол, раскрывается в воздухе, застывает страницами вниз.

– А откуда у вас этот блокнот? Когда забрали? Разве можно было забирать?

– В смысле – откуда? Ты что делаешь вообще, ты хоть знаешь…

Он торопится, наклоняется, подбирает и отряхивает от пыли – автоматическим движением, тут нет пыли, санитарка хорошая, утром возилась, стыдно стало, что лежу, дернулся – ну, вам, может, воду в ведре сменить, глядите, черная сделалась, потому как тут топтались некоторые, а теперь думаю – ведь не иначе милиционер и приходил, а я спал, будить не решился; так она расчувствовалась, забормотала: лежи, хороший, тебя вон только из интенсивной перевели, а ты скачешь. Ты в туалет вчера впервые встал.

И так она мне Наташу напомнила, что подумал – может, и зря в прошлом году так отдалился от них, перестал приходить ночевать, но Лис сказал: если совсем перестанешь, они пожалуются, и тогда все это закончится, ты же еще шестнадцатилетний.

– Это разве не Алексея Георгиевича блокнот?

– Алексея Георгиевича? А, пострадавшего воспитателя. Это вряд ли, я его еще не видел, вот после тебя пойду. Но вообще-то ты руками лучше не лезь…

– А вы можете у него спросить, ну, не терял ли он блокнота, потому что там записаны разные важные вещи, поэтому он очень расстроится, если кто-то блокнот нашел и не сказал…

Милиционер ждет, не говорит, не спрашивает.

– Может быть, там совсем секретные вещи записаны, – сдаюсь, выдыхаю.

– Да это у меня совсем секретные вещи записаны. – Милиционер не выдерживает. – И это тебе нельзя смотреть.

– Там о нас?

– Нет, почему о вас? Может, я тут списки покупок пишу, ерунду всякую. Короче, парень, ты меня не сбивай.

– Вы можете ему сказать, что я, ну, не хотел, я не думал, что машина… – перебиваю, что-то внутри не дает лежать и слушать, хочется и голову от подушки оторвать, только она тяжелая, давит что-то над бровями, воздух плотный, негнущийся.

– Что-то ты красный весь, друг, – он прерывает, – пойду медсестру позову, потом тогда поговорим. Приду.

Приходят, смотрят, мерят температуру – тридцать девять почти, смешно, а я не почувствовал, только скучно и больно, когда капельницу ставят. Голова тяжелеет совсем.

Я не думал, что так упадем, – ведь упали.

Конунг. Он улыбался так противно. Конунг ведь, правит всеми. Всеми. Царит. Конунг.

Подождите, окликаю милиционера, пока совсем в лихорадочном мареве не растворился, – я вам что-то важное хотел сказать.

О, все-таки хотел, а что? Оборачивается, а у него ничье лицо.

– Знаете, а ведь это Миша нажал на газ, я точно помню.

– Какой Миша?

– Ну, Миша, фамилия… вот не помню фамилию, мы его Конунгом звали, а фамилию не помню, но вообще он скажет, он разговорчивый очень, только вы его не ругайте.

– Ты о парне, который рядом с тобой сидел?

– Ну да, да – Миша! Потому что он был ближе, а я совсем не мог бы дотянуться, вот так!

– Тебе что, не сказали?

– Что не сказали?

Но он качает головой, ничьим лицом – белым лицом, и наступает высокая температура, и приходит медсестра, успокаивает ну вот сейчас мы тебе укольчик сделаем, полегчает, глядишь, и уснешь, Леша, ведь тебя Лешей зовут? нет, думаю, и чего это ради Наташка не Лиешкой зовет что случилось с ее любимым Наташкиным голосом которым ругает и песенки поет и страшно ругается себе под нос когда думает что никто не слышит например когда брызги от тряпки разлетелись в стороны или чашка упала или какой-нибудь очередной придурок в интернате испортил дорогую и хорошую вещь хотя она в этом не виновата а все равно чувствует себя не так как-то не так

Вот и хороший мальчик, не испугался боли.

Она кладет в кювету ампулу и шприц – звяк, звяк.

Я вообще ничего не почувствовал, ничего не почувствовал. Милиционера нет – и не хотел бы, чтобы он видел, как мне делают укол.

Что не сказали?

Что не сказали-то?

И поверил ли он вообще, что это Миша на газ нажал, – я ведь так сказал, да? Нажал?

Это он. Это он.

Миша. Конунг то есть. Что не так с ним?

Можно было догадаться, при мне его ни разу не называли по имени, думали, что не вспомню, с кем сидел рядом.

Получается, что Конунг единственным был, кто не смог себя в больнице назвать, поэтому долго неизвестным юношей значился, а потом, в легендах Отряда, новые и маленькие так и называли – Неизвестный Юноша, и только мы с Лисом знали, что он Конунг, что это его имя, самое настоящее, честнее того, что в свидетельстве о рождении, потому что и в том, что именно Миша, я тоже не был уверен.

* * *

– Я так и не поняла, кто где сидел. Ты разве не вместе с Лисом был?

– Я не помню. Вроде вместе.

– То есть как так? Не помнишь, кто нажал на газ?

– В больнице думал, что я, но просто хотел на Конунга вину спихнуть. А потом, когда понял, что не на кого больше спихивать… В самом деле, если я сидел возле правого окна, то никак, совсем никак не мог бы дотянуться.

А если сидел посередине – то вполне, но только забыл.

Мы поссорились тогда или нет? Соприкасались локтями? Могло ли так получиться, что следом за Лисом в машину забрался Конунг, а я уже потом – из внимания их не выпускал, наблюдательным был, ревнивым, я бы не дал, плечом отпихнул.

Или замешкался, остался на склоне?

– Они бы выяснили, милиционеры, ну ты чего? И шестнадцать лет – уже ответственный, тебя бы посадили, и все, если бы такое было. Так что нет, точно не ты, а тот мертвый мальчик, Конунг, Неопознанный Юноша, да? Странно звучит, грустно.

Ведь он мертвый, выходит, да? О чем же шла речь?

– Да. Милиционер потом сказал, хотя и не велено было. Но я прилично себя вел, не орал, ничего такого. Мерзкий был. Обрадовался немного, представляешь, да? Человек погиб, почти ребенок – а я обрадовался. Почему меня в этом не обвинили? Почему только Лиса?

– Послушай, ну ему дали всего пять лет колонии-поселения. Преступное легкомыслие, так, что ли? Ну вроде как он не должен был подростка за руль пускать. А виноват все равно твой Конунг, но Конунг погиб. Все же гладко вышло, так что ж ты в этом копаешься?

Я же тебе все рассказывал, все-все рассказывал.

– Все не так уж гладко, Маш. Ты же слышала – это я оговорил Конунга, я. Это я на газ нажал. Довольна теперь? Я убийца.

– Хорошо, допустим, если ты так хочешь себя называть, но давай по порядку. Ты не помнишь сам, что виноват в этой злосчастной, несправедливой истории. Конечно, мальчика очень жалко, тринадцать лет, подумать только… Но и ты.

– А я сказал – это он, смотрите все, это он. И милиционер, который вначале смотрел спокойно и сочувственно, вдруг отвернулся брезгливо.

Скоро она перестанет слышать, но у меня много всего осталось.

1981

Теперь мы с тобой вдвоем остались, замерло, остановилось на губах, когда он вышел в больничный дворик. Получилось так, что его раньше выписали, а мне все голову рентгеном просвечивали, говорили – затемнение небольшое, может, в нейрохирургию надо везти, в Краснодар, а так-то кто его знает, что за затемнение. Лис в другом крыле лежал, во взрослом.

Встретились внизу, у лестницы, где клумбы каскадом, а в них – зелень, длинные густые папоротники, не помню названий. Рядом курит мужик, выставив ногу в гипсе, опирается на балюстраду, не придерживает костыли – кажется, упадут сейчас, как поднимет? Подхожу, поправляю, он не благодарит, не замечает.

От резкого движения начинается шум в голове: все-таки просто затемнение, ничего странного, хотя не повезли ни в Краснодар, ни в Сочи, сказали – будем наблюдать, приходи раз в полгода.

Лис потом скажет, что вовсе незачем раз в полгода просвечивать башку, ну что они намереваются там обнаружить? И я не стану ходить, а в голове навсегда останется. Потом.

Теперь смотрю на солнце, на клумбы, на него.

Лис бодрый, совсем хороший, распахивает рубашку, показывается: вот тут зашивали, еще вот тут, тут кости не до конца срослись, а тут ребро может легкое порвать в любой момент, но ничего, ха, держимся. Он с палочкой вышел – и не расставался с ней много лет.

Думал, что сейчас мы на могилу Конунга пойдем, но пошли к тете Наде: он сказал, что нужно отдохнуть, а то ведь не мылись сколько в этой больнице. Ему сказали – голову две недели не мочить, но как раз прошло две недели.

– Подождешь, пока в ванную схожу? Это в конце коридора, недолго.

– Да, конечно. – И сажусь на диван, а Лис уходит.

Появляется тетя Надя, глаза у нее странные, испуганные.

– Что, говорит, у тебя глаза черные? Ведь были же белесые, белесоватые такие.

Подхожу к трельяжу, в больнице было как-то некогда смотреть. Да, и в самом деле, были светлые, еще в боковом зеркале, когда ради смеха посмотрел, – были светлые, глупые, готовые к любой ерунде.

– Это ты три недели лежал, да? Месяц почти, бедный мальчик. Как себя чувствуешь? В интернат не вернешься? Навещали тебя ребята?

– Навещали. Пацаны приходили, даже Соню привели. Не помню, кто-то еще. Вернусь, конечно, а куда мне?

– Не знаю. Ну, здесь остаться, с Лешей. К поступлению готовиться, он ведь тебя готовит?

– Да.

– Ну вот. А так могу я усыновить, ну, чтобы официальная бумажка была.

Я замер, онемел, почувствовал затемнение внутри. Нет, не те слова, это что – она ВСЕРЬЕЗ ПРЕДЛАГАЕТ, вот сейчас, когда я синий, сизый, темноглазый после больницы; чем ей давний, прошедший, красивый мальчик не угодил?

– А вы серьезно можете, вы не…

Хочу сказать – а вы не старая, вам дадут вообще, но запоздало вспомнил из разговоров с Лисом, что женщинам нельзя про такое: расплачутся, потом слов не найдешь утешать, даже если вправду сказал, очевидное. Вот тетя Надя, ей лет шестьдесят, нет? и чем же буду виноват? все равно буду. Поэтому – а вам можно? а вам за это ничего не будет?

– Ну, не пожалеете?

– О чем жалеть? Жить вы с Лешей будете, у него в комнате места хватит, раскладушку поставим, раздвинем все, как надо будет. Паренек ты уважительный, видно по тебе, что курить не будешь, ночами скакать не станешь. А с ребятами из интерната общайся, никто не запретит, пусть приходят, только чтобы бедлама не устраивали, но по тебе вижу, что с такими и не дружишь.

Не нужны никакие ребята.

А что нужно?

Вот сейчас остаться, сидеть. Раньше и разговоров не было, раньше старался не мешать, замирал в уголочке, чуть что – по вздоху, по взгляду посуду кидался мыть, со стола убирать.

У нее ласковые руки, глаза.

Лис заходит в комнату – с красной шеей, с распаренной кожей под расстегнутой чистой рубашкой. Вижу желтоватые следы от синяков, воспаления над швами, отвожу глаза. Палочку он еще заранее к стенке прислонил, в душ без нее пошел – потому и долго, и больно.

Это все –

Это все кто –

Это не я ли –

Ну, вам, наверное, поговорить нужно, тетя Надя поднимается тактично, выходит.

Я не знаю, о чем говорить.

Лис садится на кровать осторожно, плавно, боком, не как раньше: швыряя себя не глядя, небрежно.

– Тебе больно? – страдальчески, сквозь зубы спрашиваю.

– Нет.

Хотя хмурится еле заметно.

– Не ври, я вижу, что больно.

– И что с того? Переживу. И раньше было больно, терпел. Я в детстве выпал из окна, к бабочке потянулся, и еще дольше лежал в больнице. Выкарабкался.

– Правда?

(Почему мама не выкарабкалась? Она что, тоже потянулась за бабочкой? Может быть, она сначала тоже долго лежала, а я не помню. Тогда очень понравилось, как он это сказал, а теперь думаю – ну зачем, зачем? Он же знал про маму, он мое личное дело читал, зачем было врать? У него до всего, до аварии, здоровое бодрое тело было, гибкое, и ни разу, ни разу ничего подобного не упоминал.)

Да.

И вот теперь на выдохе нужно сказать, что:

что

что

И вот теперь на втором выдохе нужно сказать –

Хорошо, пусть будет третий, разрешу себе, ведь ничего страшного не произойдет, если скажу не сразу. А потом вспомнил милиционера – о, этот милиционер, он спасет меня, сейчас я найду, что именно следует сказать!

– А к тебе приходил милиционер?

– Приходил, и не один.

– Ну такой… усатый?

– Вроде был. Знаешь, я не особенно хорошо помню.

– Ну вот этот, с усами… Он был и у меня, я кое-что передать просил.

– Не помню, Лешк. У меня что-то вроде провалов в памяти случилось, знаешь, даже больно. Давай посидим просто.

– И он не сказал тебе, что я просил передать? Ну, странно… Он же обещал.

Почему – от презрения, что я Конунга сдал? Ведь как посмотрел перед тем, как уйти, как навсегда выйти из моей палаты, где я от температуры задыхался, а утонувший мальчик бессмысленно водил пальцем по штукатурке, вырисовывая какие-то фигуры или слова ойнемогуойзаберитекакстрашноздесьвотвырастувстануиубегу

Лешк.

Но я не утонувший мальчик. Я не разбившийся Неизвестный Юноша.

Я все еще здесь.

– Лешк, я ведь на самом деле говорю. Перестань. Ты, может быть, ее сын теперь будешь, тети Нади. Ты здесь останешься. Что уж говорить.

И больше имя Конунга не называлось. Он думал, что я от стыда с ума сойду, пожалел. Наверняка в тот день у него совсем не болела голова, мог бы слушать и слышать. Но испугался, что я тоже утонувшим мальчиком стану.

И он садится на диван рядом – пахнет туалетным сладким мылом, он всегда им пах: жасмин, женский жасмин, который я потом только на Маше почувствовал, удивился.

Это что за хрень на тебе, смеюсь, ты откуда взял? Не мог, что ли, обычным хозяйственным или дегтярным, которое всегда там на полочке лежало? Нет, отвечает Лис смехом, дегтярное куда-то запропастилось, не иначе как тетя Надя выкинула из-за вони, она вечно возмущалась, что мы с тобой какой-то гадостью моемся, а положила свое, смешное такое, дурацкое, в беленькой аккуратной обертке.

* * *

– Быстро ты обо мне стал говорить. Только я никогда не пахла жасмином, гадость, по-моему.

– Нет, ты подожди, я сейчас –

– Вот, это разве не то мыло? Упаковка бумажная, беленькая.

– Нет, это детское, оно без запаха. Еще с маленьких времен Женьки научилась покупать. Так кто там у тебя жасмином пах?

– Да так, одна наша, туапсинская, ничего особенного.

1988

Она наша, туапсинская, но встретились в Москве. Наверное, подняла голову, меня увидела, поняла по коже, по глазам. Сел рядом на лавочку в вагоне метро где-то на кольцевой – все пытались вспомнить, между какими станциями, кажется, после «Парка культуры», потому что куда еще мог пойти в последний день?

Всматривались.

Всмотрелись.

Вышли вместе.

– Вы какой-то хмурый.

Она маленькая, Машка, Мышка: у нас бы точно прозвали, но я не хотел о нас, об Отряде.

– Что случилось?

А вчера Башлачев из окна прыгнул, но не хотел ей говорить: такая маленькая, хорошенькая, пусть не знает. Потом все-таки сказал.

– Но он, наверное, старенький уже был.

Другой бы подумал – ну надо же, дурочка, не знает ничего, но я даже как-то умилился, рассказал. Она хлопала ресницами, жалела Сашу, но, кажется, не верила полностью. Зачем такому молодому прыгать, падать?

* * *

Маша беспокойно оглядывается, на окна смотрит – но мы занавесили еще раньше из-за некоторых вещей, вроде как психиатр посоветовал: мне не смотреть пока вот так из окна на небо, на кустарники, на асфальт. Но она боится имени, а я нет.

– Можно потише про него?

– А что такое? Тогда, кажется, его песни еще никто не запрещал, это же в девяносто первом случилось?

– Да, после путча.

– Ты знаешь, почему он прыгнул?

– Леш, тебя слишком занимает эта тема. Все неправильно. Ты должен больше думать о жизни, успокаиваться…

– Моя мама тоже должна успокоиться? Так ты знаешь почему?

Ведь рассказывал ей о маме.

Множество раз.

Тысячи.

Как можно так не слышать, совершенно ничего не слышать? И ведь не виновата – вон голову опустила, а слишком короткая челка даже не закрывает глаза. И никогда не скажу, что не нравится такая челка. Вернее, даже не не нравится, а просто не могу заставить себя как-то к ней отнестись, а раньше бы возненавидел.

И я помню о ненависти.

Лучше ненависть, чем вот это обрюзглое, тупое равнодушие. Не разозлился даже, про Башлачева тише заговорил.

– Ну хорошо, скажи мне. Скажи, раз так хочешь.

– Ему просто надоело, что они бесконечно приходили, рылись в его черновиках. В книгах. Представляешь, как это – ты что-то делаешь, пишешь, но тебя ни на секунду одного не оставляют?

– По-твоему, вас тоже постоянно контролировали? Лиса? Отряд?

– Да. Да. Я тогда думал, что это просто случайные люди возле лагеря появлялись, может, туристы какие, я сейчас думаю –

– Тише. Об этом-то точно не стоит.

– Как хочешь. Раз так боишься.

– У меня ребенок. Вообще-то и у тебя.

Чуть было не спрашиваю – какой ребенок, ты чего?.. Одергиваю себя, заставляю себя почувствовать нестерпимый стыд. Но Женя словно и не была никогда ребенком. Маша чувствует, меняет тему.

– Но странно, что ты до сих пор помнишь какую-то девушку, которую встретил в метро. А помнишь день, когда мы впервые встретились?

– Помню.

– Наверняка помнишь гораздо хуже. Для тебя случайные встречи с теми, с кем никогда больше, – важнее, значимее.

Хоть это и тридцать лет назад было. Ты что же, мне сейчас об этом хочешь сказать? Когда мы давно уже друг другу не принадлежим – как жена и муж, как те, кем когда-то сделались?

– Ну подожди, ну пожалуйста, Маш. Я же ничего плохого. Я только Сашу вспомнить хотел. Только тогда у нас о нем нельзя было говорить, его песни не нравились Лису, разудалые слишком, лишенные тонкости.

– Ведь ровесником Жени погиб, правда? – Она сдается, соглашается.

Правда. Кажется. Я никак не могу посчитать, не складываются цифры, не укладываются даты, даже простое – сколько вот Маше лет? Кажется, она на первом курсе училась, когда мы познакомились, но то когда было, а сейчас? Сорок пять? Сорок шесть?

Отжил я свой век, да не так, как человек

– только это ему и нравилось, кажется.

Пойду в монастырь, там буду я жить.

Он и на суде так сказал – кабы бог простил, а женщины в зале закричали, заорали, бросились, милиция едва сдержала. Нельзя же про бога, ну. То есть можно, но самим по себе, частным порядком, а не где-то в государственных учреждениях, при всех. Даже и думать сейчас такое небезопасно, но я верю, что мои мысли за последнее время хорошо привыкли становиться беззвучными, так что можно немножко подумать. Бросали что-то в него, я разглядел – окровавленные платки, многих даже вывели потом, но никаких штрафов не назначили.

Почему окровавленные платки, зачем они бросали окровавленные платки?

Какие-то родственницы Конунга? Я все время напоминаю себе, что он-то не интернатский был, что он просто ходил к Лису в Дом пионеров на секцию и что встретились мы впервые именно там.

Даже одну запомнил – черное, старое лицо, с несколькими полосками-морщинами, а держит себя так, будто ее дочь, – да ведь там девочек почти и не было, и девочки никогда не могли пожаловаться на плохое отношение. Ко всем одинаково, мы – товарищи, мы – Отряд, с нами не могло ничего плохого произойти.

Его и верно обвинили всего-навсего в причинении смерти по неосторожности, но срок по этой статье как раз тогда увеличили до пяти лет. Мы думали, что будем его навещать, но вышло иначе.

– Господи, Леша. – Маша качает головой. – Какие еще окровавленные платки, все-то тебе мерещится.

Ладно.

Ладно.

Дальше.

1988

С маленькой попрощался, побежал на телеграф, междугородный звонок заказывать, обещал. Ровно в девять он будет ждать меня на переговорном пункте, только не опоздать бы. И ведь почти опоздал – с маленькой обменялись адресами, посмеялись, что оба адреса в Туапсе, а мы-то поначалу как дурачки, как чужие, не признали друг друга. Она еще расспрашивать стала, мол, в какую школу ходил, потому как школ не так много и странно, что не встречались раньше. Я еще про Дом пионеров сдуру сболтнул – мол, ходил, а много ли ходил? Только поначалу, пока мы окончательно не обосновались возле Кадошского маяка, сделали такой лагерь, чтобы ветром не сдувало, чтобы для зимы подходил. Честно говоря, до сих пор не знаю, как Лис получил на такое разрешение, все-таки стройка, земля, дети. А тогда не задумался.

Ну так что, ты в какую школу ходил, повторила маленькая.

Не ответил.

Может быть, и не напишем никогда друг другу, так что рассказывать? Стыдно. Про школу стыдно, а про Отряд все и так знают. Ну, из тех, кто в городе и в районе, а скоро узнают и в столицах, так он обещал.

Туапсе на связи, будете говорить?

И, оборачиваясь к маленькой, – подожди меня, хорошо? Пять минут, ладно? И она кивнула, отошла к окнам.

Прости, Маш.

Да, да, конечно.

Тороплюсь.

Телефон-автомат

Города Союза

– Алло, это я.

В трубке дыхание, узнаю.

– Привет, Лешк.

У Наташи был – Лиешка. У Лиса – укороченное это, нелепое Лешк. Умерла Наташа в прошлом году. На похоронах столько людей было, не представить, все плакали, человек сто, наверное. Или двести. Все никак не мог заставить себя обернуться, рассмотреть всех, черт, никак не могу поверить. Кто теперь моет Аленку прямо в инвалидном кресле, кто утешает?

Я бы Аленку к нам забрал, но Лис сказал…

Лис сказал –

– Ты слушаешь? Лешк?

– Да, да, конечно.

– Распустились, ничего не сделаешь с ними, ночью сидят, дымят. Прежние были нормальные ребята, слушались, с этими – ничего. И угадай, что поют?

– Башлачева.

– Ба, и он туда же. Да что вы в нем нашли такого, а? Ведь безвкусица, совершенно неприличная безвкусица. У него и голоса нет, только хрип какой-то, тембр… Ну, выкрики. Хронический алкоголизм. И поют ведь, да. Зачастую – еще хуже, чем он пел, если это вообще возможно. Короче, я прошу тебя приехать и приструнить их.

– Мне нужно запретить им петь?

– Ты меня слушаешь вообще? Я с ними один, совсем один, Данил уехал.

– Как это – уехал?

Мы давно договорились, что никогда не уедем вдвоем: я уезжаю, Даня – остается. И наоборот. И сейчас, перед сессией, когда я сказал: побудь, последи, а он мне обещал… Странно, очень странно.

С тех пор как несовершеннолетний (а сейчас, конечно, давно совершеннолетний) Александров Д. оказался с нами в машине, лежал в больнице, как и я, мы не то что подружились – привыкли друг к другу, да. Поверили, решили про себя, что мы – воины Отряда, первые воины, приближенные, ну, много всего про себя решили. Что будем до последнего охранять и Лиса, и маленьких этих. До последней капли крови. Всякие такие глупости.

– И вот насчет Дани я тоже хотел с тобой поговорить.

– Да? Но ему, наверное, срочно куда-то понадобилось, может, к отцу?

– Отец его в городе.

– Да? Ну не знаю…

– Зато я знаю, не хочу по телефону. Приедешь, расскажу. Ты сегодня в одиннадцать вечера выезжаешь?

– Да, но…

Вспомнил Мышку. Да-да, прости, вспомнил. Она же ждет. Подумал, что могли бы встретиться еще раз, не знаю, на каток сходить. У меня с собой китайский голубой термос, можно попросить кипятка в буфете Казанского вокзала, бросить щепотку заварки. И сейчас бросаю беглый взгляд вниз, на вещи: виднеется яркий розовый пион, там внутри что-то плещется на дне. А я бы ее хотел угостить чем-то хорошим, вкусным, кофе или какао «Золотой ярлык». Не знаю, отчего столько думаю.

Мышка и Мышка, ничего такого.

Да.

Но когда я вышел из переговорной – ее уже не было, хотя говорил я не очень долго: ручаюсь, что и пяти минут не прошло.

Как же она поняла, что я все равно не смог бы остаться, гулять и весело падать на катке, все равно бы только и думал о поезде, о Дане, о Башлачеве, о странных интонациях в голосе Лиса, непривычных.

И так смешно – ведь в тот же день мы встретились с тобой. Ты спрашивала, помню ли день, – а как могу не помнить, если это был тот же день? Тогда все началось, тогда во мне наметилось.

* * *

И что, неужели тебе эта Мышка так уж понравилась?

1988

Лис встречает на остановке, с привычной уже палочкой. Сидит, а когда встает, я ему эту палочку подаю. Привычно. Ко многим вещам пришлось привыкнуть.

– Не замерз меня ждать? Автобус что-то тащился совсем уж.

– Нет, теплынь, ветер только. Не хотел, чтобы ты сразу пришел в лагерь. Давай пройдемся.

– Давай, только я…

Показываю и сумку с вещами, и гитару за спиной, и сетку в руках с гостинцами – конечно, не мог не привезти из Москвы.

– Мы недолго, вот тут по улочке.

На улочке немноголюдно, еще не все встали – а в лагере мы вечно ни свет ни заря поднимались, особенно маленькими, ну, лет пять назад. Сейчас-то, конечно, ко мне как ко взрослому и почти руководителю требования помягче. Но все равно.

– Может быть, пойдем в штаб?

Штаб – это та самая комната, которую мне после выхода из интерната дали. Штабом не сразу сделалась, сначала я даже не жил: необустроенная, неуютная. Потом Лис стал говорить – мол, грех здоровым мужикам, женщину, тетю Надю то есть, обременять, ведь она практически ничего не берет с нас, а готовит, стирает даже иногда. Тогда стали искать мебель, диван, матрасы, тумбочки, посуду, что-то воспитатели подарили, а Наташа принесла настоящий фарфоровый сервиз. Эх, Наташа. Чего, мол, он в серванте стоит, а вам с отцом, может, и послужит еще.

С отцом.

И ведь знала же, что Лиса я бы ни за что не назвал так, он и старше только на пятнадцать лет! Какой отец, смех один. Тут что-то иное.

– В штаб сейчас нельзя, говорю же. Надо, чтобы никто не услышал. У нас проблемы, Лешк.

– Да я уж понял. Ты жаловался на ребят, которые песни поют, но дело явно не в них, ясно. Слушай, мне тяжело с этим всем добром ходить, давай вон в пирожковую зайдем, я поставлю хоть на пол. Подслушивать там никто не станет, если по стакану кофе возьмем, там и за прилавком-то вечно никого.

Хмурится, но кивает, идем медленно: он из-за палочки, я из-за сумок, к гитаре-то за спиной привык давно. Вначале его «Кремону» носил, даже правое плечо сейчас заметно выше левого, потому как мне ремень длинноват был, вот и сутулился – откровенно говоря, он мог бы сказать: мол, что ж ты кривым ходишь, давай ремень отрегулирую; не сказал, точно не видел. Свою сейчас ношу правильно и ровно, но спина запомнила другое.

В пирожковой «Елена» пахнет средством для мытья пола, каким-то дезинфектантом, салатом с майонезом, кофейным напитком – наверное, Елена недавно засыпала субстрат в кастрюлю.

– Нам, пожалуйста, два кофе с молоком. – Улыбаюсь, ставлю вещи в уголок, рядом с высоким укромным столиком и другим столиком – пониже, для грязных подносов.

Двадцать копеек с вас, говорит Елена.

Пробую – горячее, ничего не чувствую больше, а в штабе лежит баночка натурального, индийского: кто-то из детей принес. В сетке у меня Фенимор Купер и хорошие рыбные консервы, но сейчас не стану доставать. Все ему.

Еще Дане книжка, но Даня уехал.

Даня.

Он же о Дане хотел поговорить.

Лис тоже делает глоток кофе, не морщится, но начинает с другого, словно издалека.

– Помнишь Ваню, Ваню Бялого? У него еще такие маленькие… – вдруг спрашивает он, тяжело облокачиваясь на стол.

От стола-то и пахнет дезинфицирующим средством, тряпками.

– Помню Ваню, да. А что такое? С ним что-то не так?

– Он, видимо, написал что-то родителям, не знаю что. И теперь они приехали, вернее, приедут сегодня утром, часа через два-три будут здесь, хотят, видите ли, поговорить с руководством. Я сказал, что мы можем встретиться в штабе, адрес дал, все честь честью.

– А в чем проблема? Ну, хотят. Угостишь их чаем, покажешь альбомы, награды. Расскажешь, как сейчас важно для детей жить на природе, вдали от городов, заниматься восстановлением природоохранных зон, чистить побережье от мусора, вести просветительскую работу среди туристов, не владеющих знаниями о пожарной безопасности, и… – задыхаюсь от произнесенного, тысячу раз произнесенного ранее. – Да что это я. О музыке расскажи, как ребята охотно слушают, сами сочиняют, играют на музыкальных инструментах. Какие они дружные и веселые, ловкие. Как помогают товарищам. В чем проблема-то? Зачем меня было так срочно вызывать? Я бы мог еще в Москве на день-другой задержаться, я там встретил…

* * *

– Кого, эту Мышку?

– Нет, Маш, это уже о тебе; правда, о тебе говорил.

– Не очень верю, извини. Попробовал бы ты тогда так сказать.

– Ну хорошо, ладно. Может быть, про встретил и не говорил. Может быть. У меня ведь был обратный билет, так что зря все.

– А признайся честно – ты ее хотел? Ну, хотел с ней потом пойти – пошел бы, если бы дождалась? Вот пяти минуточек не хватило, а. Как же могло быть.

– Хотел бы. Ну что, что? Или я не человек?

1988

Лис качает головой, разматывает шарф – вижу красную шею под ним, так случается, когда очень сильно нервничает. Вдруг понимаю, что всего два раза видел его в таком состоянии: когда в кабине уазика сидели и он кричал; и когда тете Наде сказали, что она не может меня усыновить. Вне себя был, гнев, страх. Всё.

– Понимаешь, Лешк, у них там дядя – подполковник МВД, нарочно узнавал, на самом деле подполковник. Они без него, конечно, приедут, но будут на связи, все расскажут, что увидят, если что-то покажется подозрительным…

– Но что увидят-то? Что?

– Ты же знаешь, что меня ненавидят взрослые люди.

– Это неправда.

Неправда.

– Директриса моего интерната тебя обожала, Наташа, Аленка…

– Да, но это женщины. А мужчины ненавидят, потому что ненавидят слабых, они как волки. Бросятся, загрызут. Они через два часа будут в штабе, Бялые. Олег Евгеньевич Бялый, отец Вани. И мать – забыл, как зовут. Как-то на иностранный манер, Анжелика, что ли.

* * *

– Анжелика Бялая, серьезно?

– Фамилия мужа. Ты дальше слушай.

1988

Молчит долго, кладет шарф на столик, складывает аккуратно, словно мы долго сидеть собираемся, а у нас только минут двадцать. Потому что если эти, Бялые, будут на квартире через два часа, то нужно прийти заранее, подготовиться, а мне так еще и душ принять, чтобы не пахнуть поездом, колючим одеялом, перестоявшим чаем с частыми хлопьями накипи и железистым привкусом. Может, им это важно, только о чем говорить?

– А с Ваней ты разговаривал?

– Нет, они за ним какую-то родственницу прислали, что здесь живет.

– И ты отдал?

– А что было еще делать?

Резко ставит на столик стакан, коричневато-прозрачная жидкость течет по стенкам.

– Что за родственница, можно их сейчас найти? Просто ведь нужно понимать, что именно он написал родителям. Ваня, Ваня… Он ведь у нас месяца два только, да? В Нижнем лагере, в Верхний мы его никогда не поднимали?

– Даня.

– Что – Даня?

– Он после этого сбежал.

– После чего?

– Ну, я же не сразу тебе пошел звонить.

– Интересно.

– Да. – Слышу, как у него клокочет в горле, хочет рявкнуть, но заглушает в себе, как и всегда делал. – Ну, тебе явно не понравилось бы, выдерни я тебя из Москвы раньше времени. Ты говоришь, что познакомился с кем-то, – может, я тебе семью создать мешаю?

– Господи, ну какую семью, что ты говоришь такое?

Прости. Прости.

– Поэтому я вначале попросил Даню помочь мне с этим разобраться, это вообще довольно логично – он первый помощник мне здесь, нет, после тебя, конечно, но ты то на сессии в Москве, то еще где-то…

Это сейчас бы я непременно сказал, что я и так в Отряде столько времени был, неужели не могу отлучиться? Но тогда смутился и снова подумал о Дане.

– Он сказал, что я должен разобраться с этими людьми сам, что это, мол, произведет хорошее впечатление. Хорошее впечатление, понимаешь, да? То есть он хотел где-то в уголке отсидеться, а мне предложил защищать нас – в одиночку. Как тебе это нравится?

Замер, ожидая ответа. Нужно было подтвердить, наброситься на Даню, сказать, что он вечно убегает, как вот тогда на утесе много лет назад, когда с нами еще и Аленка была, и Соня; но отчего-то не решаюсь.

– Может быть, Даня не понял всей опасности. Решил, что это просто какие-то бюрократические сложности, которые ты быстро решишь.

– Нет. Нет, Лешк. Я зашел на следующий день в его комнату – а там вещи все разбросаны, точно он быстро и нервно куда-то собирался. Документы взял. И еще… думал не говорить, но ладно, тебе скажу: он забрал из моего стола свой комсомольский билет.

– Я даже не знал, что он был членом комсомола. И потом, почему его билет хранился у тебя в столе?

– Ты много спрашиваешь, Лешк. Правда, очень много. А у меня так болит голова…

Знаю я, знаю, ничего не говори; но он касается кончиками пальцев висков, больно растирает кожу – так, чтобы остались красные следы, чтобы я видел и сочувствовал. Но через несколько минут успокаивается, опускает руки – ни одна таблетка так быстро не подействовала бы, а он и не принимает никогда таблетки.

– Ладно. Слушай, раз они точно явятся – надо идти, чтобы хоть какой-то временной запас был.

– Ты разве меня не слушал?

Обиженно говорит, водит пальцем по столу. Слушал, понял давно.

– Я могу с ними сам поговорить, – наконец озвучиваю то, что он хочет услышать, хотя, конечно, не считаю себя вправе и вообще, – потому что тебе сейчас нужно быть с детьми, там твоя ответственность.

Лис словно бы выдыхает, чувствую – успокаивается немного, затихает бьющееся внутри.

– Но ты помнишь Ваню? – зачем-то уточняет.

– Ну да, помню. Помню, не переживай.

– И ты готов сам решить этот вопрос?

– Да, да, конечно, сейчас только кофе допью.

– В квартире есть хороший, – тихо выдыхает Лис, – я не трогал, тебе оставил: знаю, что любишь. Бросай это.

И так тепло сделалось – подумал обо мне, оставил, хотя и сам кофе любит. Но ведь и я не просто полюбил – в интернате кофе не давали, уже у него увидел – как он засыпает в турку щепоточками, а пахнет сначала шоколадно-ярко, умопомрачительно, когда пробуешь – горько, невыносимо, язык обжигаешь, не понимая, зачем люди мучаются. Но пробовал и привык, приучил себя, хотелось во всем превратиться, переделаться.

Поднимаюсь, он поднимается.

– Не буду провожать, в лагерь пойду. А то они… могут заметить. Ну как с вокзала пойдут. Мало ли.

Киваю, доходим до остановки снова, потеплело, заморосило, белая вывеска «Елена» посветлела, истаяла из памяти. Он хотел уже попрощаться, но я окликнул, заставил остановиться.

– А что мне им сказать?

– Ну то есть как – ты же всегда знаешь, что сказать.

И Лис отвернулся, пошел по дороге: знаю, что скоро свернет на тропку, а там уже и Нижний лагерь, что маленькие живут, новенькие. Ваня Бялый тоже там жил – обычный десятилетний гибкий паренек, больше всех подтянуться мог, но совсем не гордился, даже смущался, опускал голову, когда хвалили, ставили в пример. Лис всегда говорил – нужно знать, на кого следует равняться. И всегда находился какой-нибудь светловолосый, симпатичный, лучший игрок в пионербол или шахматы – сам Лис, кстати, никогда не играл, только любил смотреть, как сидят другие и долго и неправильно думают, без настоящих часов и других приспособлений, потом-то я увидел, как правильно.

А я знаю, что сказать.

Я тоже мог утешить Аленку, заговорить до смеха.

Его зовут Олег Евгеньевич.

Ее – Анжелика.

Их родственник – подполковник МВД. Нам хватит.

Ваня, Ваня… как бегал, как носился, как смущался. Сам тоненький. Думаю, думаю – где-то такое видел, встречались.

Смущался.

Смущенный.

Маму зовут Анжелика.

И какая Анжелика назовет единственного сына Иваном?

Какая? Значит:

а) Ваня – не ее сын, а от первого брака у Олега Евгеньевича;

б) Анжелика хотела назвать по-другому, но муж сказал – нечего выдумывать, выпендриваться, а вот Иван – хорошее имя, сильное;

в) фильм про Анжелику вышел в 1964 году, поэтому Анжелике нашей не может быть больше двадцати четырех лет, что, кажется, только подкрепляет первое предположение.

Итак, Анжелика – молодая мачеха, поженились они недавно, может быть, еще даже и не поженились, потому что иначе чего ради ей нестись с мужем проверять россказни пасынка? Хочет показаться нужной, нежной, внимательной. Разговаривать не будет, сядет в кресло, станет разглядывать вещи – китайскую циновку с драконом, веер, саблю в ножнах, которую все хочу прикрепить на стену и забываю, мужские неприбранные вещи.

Надо бежать, полтора часа осталось, а еще прибираться – Лис хоть и моет за собой чашки и всякую мелочь, но никогда не держал тряпки в руках: всё дети и женщины. И я.

Мне легко.

Прошел коридором, достал ключ – мы договорились всегда держать комнату запертой, хотя жильцы маленькой комнаты практически не появлялись: когда мне два места на выбор предложили, я сразу понял, что другие жильцы не приходят, потому выбрал именно эту комнату.

Порядок, вытерта пыль, книги на местах. Ждал, значит.

Меня?

Их?

Поставил рюкзак, гитару, вытащил консервы, умыл лицо – остался час.

Анжелика Анжеликой, а Олег Евгеньевич?

Самому лет сорок, живет с двадцатичетырехлетней. Возможно, захотел быть у нее первым, познакомился, когда она была на последнем курсе педа. Хочет отвечать за всех, контролировать – и, возможно, на самом деле посчитал бы Лиса врагом, конкурентом – за мужественное обветренное лицо. Бородка еще эта. Ухаживает за ней старательно, даже в лагере, в палатке. Сам видел, как подстригал маникюрными ножницами на камешке возле моря, глядя в осколок зеркала. Думал, что никто не видит, что все думают, будто он и родился аккуратным, отглаженным.

Так, Олег Евгеньевич.

Просто большой Ванечка?

Таким станет Ванечка, когда не сможет подтягиваться больше всех – а он скоро не сможет, это вообще ни у кого не длится всегда. У меня, наверное, прекратилось, когда из больницы вышел, в шестнадцать лет.

Даня.

Не нравится во всей этой истории Даня, хотя и утешал, и говорил. Даня бы в жизни нас не бросил, не оставил лагерь, когда меня нет. Лис не крикнул вслед, конечно, – и можешь не возвращаться, но теперь это точно подразумевается.

И можешь не возвращаться.

Когда-то ждал таких слов, надеялся, боялся. Когда в Москву поступил, на биофак – ждал. Он думал, что я ни за что не поеду так далеко, тем более – господи, Лешк, ну какая тебе биология? Какими эволюционными приспособлениями к наземной среде обзавелись пресмыкающиеся, серьезно? Ты же яблоню от груши не отличаешь, черешню от фисташки.

Если в пятнадцать это еще не было обидным, то в восемнадцать – стало больно, да.

Стук в дверь. Неотчетливый, потом тверже, громче.

Мгновенно гляжу на себя в зеркало – светлая рубашка (чужая), приличные брюки. Провожу ладонью по лицу, стряхивая иссохшие корочки с мелких порезов – вечером в поезде додумался побриться, а вода чуть теплая была, какая-то суховатая и неприятная, чужая, вот теперь и встречай гостей с такой рожей, сам виноват. А Лис даже не сказал ничего, хотя сидел вплотную, когда возле столика в «Елене» стояли.

Извините, говорю, не сразу услышал, а звонок сломан.

Звонка никогда не было, мы сразу решили – и отлично. Нечего тут трезвонить.

Они не отвечают, заходят вдвоем: мужчина и женщина, Олег Евгеньевич и Анжелика.

Она очень полная, ей по меньшей мере лет сорок. Волосы с проседью убраны назад, но, видимо, растрепались под шапкой – смешно наэлектризовались, а она и не видит.

Он не сказал.

Он на нее не смотрел, хотя третий этаж, можно было, было время.

Не смотрел.

Занят мыслями своими?

Ей сорок лет, потому можно больше не смотреть?

На ней длинное платье в мелкий горох, ворот сколот белой камеей – у одной из воспитательниц в интернате была такая штука, оттуда и знаю слово, из литературы еще, конечно, но Лис не очень любит, когда я говорю из литературы: всегда нужно называть книгу, писателя.

Они заходят, не здороваются, осматриваются, я следом, накидываю пиджак, висевший на вешалке, как же мог забыть, что человек в пиджаке всегда лучше выглядит.

– Вы что, магнитофон слушали? Не докричаться, – неприязненно говорит мужчина, заметив мой «Протон-401».

Нужно что-то сделать, как-то переломить. Пожимаю плечами, нажимаю на кнопку – играет медленная песня «Арии».

– Выключите, пожалуйста, – хмурится мужчина.

Я упрямо жду слов. Они не садятся, вроде как брезгуют садиться. Я так хочу, чтобы после проигрыша начались слова, – но он тягуче-медленный, красивый, но… Ага, вот, начинается. Не дышу даже, чтобы они точно все расслышали.

Вдаль мчались стаи зимних птиц…

Дым гнал их прочь быстрей лисиц.

Дым плыл над всей землей.

Лютый сброд закатил пир горой.

Где тот воин, что крикнет им: «Стой!»

– Извините, я думал, что вам понравится.

– Не понимаю всей этой новой музыки. Грязь какая-то, слов не поймешь. Или он их так плохо выговаривает? А вы, собственно, кто, молодой человек? Где этот, ну этот ваш, с которым мы говорили по телефону?

– Алексей Георгиевич, к сожалению, не может отлучиться из лагеря, там множество дел, требующих его личного внимания, а я…

– Да, бля… – Он взрывается, поворачивается к спутнице. – Личного внимания, а. Хорошо. Жанна, пошли отсюда, едем в этот дебильный лагерь.

Жанна.

– Я – его заместитель. Я его первый заместитель.

Стараюсь выговорить медленно, весомо.

Они переглядываются, он сглатывает, отворачивается от меня.

– Значит, если вы заместитель, – смотрит на мои ботинки, – то в курсе всей ситуации?

– Безусловно.

– Хорошо, тогда рассказывайте.

– Во-первых, я бы хотел предложить вам сесть.

– Мы постоим. Я член партии с двадцатилетним стажем, жена – тоже, практически. Рассказывайте. Рассказывайте, пока не пришли это с вами решать на другом уровне.

– Может быть, ваша жена хотела бы присесть.

И смотрю ему в глаза. Глаза болят от бессонницы, и все время кажется, что они презирают меня – за плохую кожу с ранками после бритья, вчера заклеивал маленькими кусочками газетных полей, за грязные ботинки, которые надел снова, едва услышав настойчивый стук в дверь.

– Хорошо, мы сядем. Но вы, кажется, не боитесь?

– Я не сделал ничего плохого.

– А правду говорят, что… – Он выдержал паузу. – Правду?

* * *

– Какую правду говорят?

– Маш, если неинтересно про этих Бялых слушать, так я могу…

– Может быть, тебе самому интереснее про Мышку? Так рассказывай.

– Слушай, ну что пристала? Видел один раз, разговаривал один раз, в метро.

– И зовут как меня.

– Да.

– Тебе не кажется, что это странно? Две Маши в один день.

Да, если когда-нибудь решу записывать мемуары, так и назову – «Две Маши в один день». Но Маша наверняка скажет, что это дурацкое название. Или спросит – а может, тебе и Анжелика эта, то есть Жанна, понравилась, иначе почему сесть предложил? Да так настойчиво.

– Хорошо, но тогда мне придется и про тебя рассказать, чтобы по-честному было.

– Что ж сложного? На улице, возле телеграфа…

– Нет, прямо там. Пожалуйста, дай мне. Пожалуйста.

1988

На телеграфе девушка стояла возле моей переговорной, едва дождалась, пока выйду.

Только другая девушка, не Мышка, – выше гораздо, статная такая, в шубке из искусственного меха,

Извините, сказал, когда задел плечом.

Но вообще нечего тут стоять, не опоздаешь же, в самом деле. Только разговор закончил. И вдруг ударило глухо в сердце – подслушивала? Посмотрел пристальнее – она язык показала, прошептала что-то неслышно, одними губами.

Го-но-рей-ный, послышалось, го-но-рей-ный.

Дальше погасло.

* * *

– Леш, что, с ума сошел? И слова тогда такого не знала, и уж тем более не стала бы незнакомому симпатичному парню…

– Симпатичному? Ты серьезно посчитала меня тогда симпатичным? Странно слышать, но ладно. Кстати, только сейчас подумал – а кому ты тогда звонить собиралась?

– Не помню… Ну что же эти, Бялые? Что ты ответил, как объяснил?

– Они начали спрашивать, мол, правда ли, что Лис запрещает или, по крайней мере, советует не вступать в партию, проповедует ограничение контактов с государством, не разрешает делать прививки и разучивает с ними песни, которые запрещены в Союзе.

– Это серьезные обвинения. Даже не знаю, как…

– Сам не понимаю.

1988

Олег Евгеньевич сел на стул через двадцать минут.

Жанна села на диван через двадцать пять минут.

Я говорил про теплые отношения, про любовь, про тактильное. Они не знали такого слова, но лица разгладились, успокоились.

Я, говорил, остался без матери в шесть лет.

И посмотрел на Жанну, которую в первую же минуту перестал называть про себя Анжеликой.

Я остался без матери в шесть лет, ну, в интернат в родном городе отправили. Там пробыл четыре года. Это был маленький интернат, персонала не хватало, ну и расформировывали потихоньку – кого-то в семьи пристроили, ну а я уже большой был, кто возьмет? И хлипкий, замкнутый. Направили сюда. Я даже поверить не мог радости, пока ехали – думал, что будем в море каждый день купаться, но привозили буквально пару раз в месяц, и то когда со сменой воспитателей везло. Потому что они ведь, ну, нас за свои деньги везли, даже лимонад могли купить.

Радости… Радости-то настоящей так и не научился. Даже через четыре года. Даже через десять лет.

И знаете, меня там никто никогда не касался. А так иногда хотелось, чтобы – просто, по-матерински, по-настоящему… Но кому нужен пацан с вечными корками возле рта, сыростью под носом, подстриженный коротко и некрасиво?

Помолчал, выждал.

Про Наташу не сказал.

И кем бы я был, если б сказал?

Про гонорейного тоже не говорил, и в этой легенде простые корочки возле рта были, а не мерзкие, болючие прыщи, за которые все –

Олег Евгеньевич неуютно ерзает, осматривается:

– Ну нам очень жалко, что вы переживали такое в детстве, но как связано…

Качаю головой, делаю вид, что ищу носовой платок. Вон и Жанна уже носом хлюпает.

– Так связано, что, когда в моей жизни появился Алексей Георгиевич, все изменилось. Мы стали плавать, ходить по земле, есть виноград, и это была настоящая жизнь, он немного научил играть на гитаре, а сейчас играю прилично, в компаниях не стыдно…

– А вы в армии служили, Алексей? – перебивает Олег Евгеньевич.

После аварии не было мне, конечно, никакой армии, только про аварию никому не рассказываем.

Врожденный порок сердца, говорю, неоперабельный. Обычно с таким не доживают до сорока.

Ты еще скажи – до тридцати пяти, шепчет голос, нашептывает, вроде как с пленки остановившейся аудиокассеты, но «Протон» выключен, нарочно посмотрел, а голос на тенорок Лиса похож, его протяжные, выверенные интонации. Скажи – до тридцати, чтобы эти пожалели. Как они пожалеют, дурная твоя башка, если собственного ребенка не пожалели, выдернули из лагеря к престарелой родственнице, у которой пахнет не стертой с полок пылью, трехдневной солянкой из холодильника, водой, натекшей с туфель в прихожей. И вот это – из-за любви?

Не надейся.

Надо по-другому разговаривать, но не умеешь.

Но невозможно было представить, что при Лисе кто-то из нас уйдет в армию. Он все сделает, чтобы этого не произошло.

– Надо же. – Жанна качает головой. – А я подумала: и чего вы такой худой?

– Хватит, – сконфуженно шепчет мужчина, – Жанна, ну ты что говоришь.

– А что такого? Подумала и подумала, ничего же плохого.

– Поэтому мы решили придумать такое место, где всем детям достанется много любви. И мы не предлагаем никакой альтернативы пионерии, конечно, – мы помогаем девочкам и мальчикам, которые, ну, не как все, лучше адаптироваться к этому миру. Жить в таком месте, где их будут любить. Мы же просто подразделение Дома пионеров, такой лагерь, если хотите…

И вот тут мне пригодилась Аленка.

– Знаете, – вдохновенно продолжаю, – вот у нас была девочка с ДЦП, ей были противопоказаны обычные ребячьи развлечения, то есть она просто не могла… Но Алексей Георгиевич занимался с ней, прямо держал в воздухе, чтобы она могла побыть в вертикальном положении. А она тяжелая была, плотная. Вот так.

Красиво.

Я красиво вышел на эту фразу, правда? Стоило бы записать на кассету поверх «Героя асфальта» и включить Лису, тем более что ему и эта группа не очень понравилась. Это что у него, классический вокал такой? Только и сказал. По-моему, совсем не похоже на классический вокал. Но ведь красиво звучит, разве нет? И наплевать, у кого там какой вокал. Все равно что в лицо слишком пристально всматриваться – оно тебе уже понравилось, а ты все равно думаешь: точно ли кожа такая гладкая и белая, ровный ли нос, не слишком ли заметна вот эта маленькая, непокойная, уж слишком вырисовывающаяся теперь горбинка?

Не держал он никогда Аленку на руках. Это и невозможно было, и даже опасно – тогда нужен был кто-то, кто еще ее голову придерживал, но я не упомянул: рассчитывал на картинку, на эффект, на жалость рассчитывал.

Вот они уже и переглядываются, садятся спокойнее, раскованнее.

– Так что я и любым проверяющим объясню, что никто детей не обижает, никто не прививает им ничего идеологически сомнительного, ну они же вечно про идеологически сомнительное говорят. Просто интернатских много, они хотят сердечного общения, они до внимания взрослых голодные, а домашним детям – странно, непривычно, ну, они же и дома довольно видят любви. Я и комнату политпросвещения покажу, и библиотеку с соответствующей литературой. У нас же все это есть.

У нас ничего подобного в жизни не было, Лис бы просто выкинул.

Жанна беспокойно ерзает.

Хочет, конечно, чтобы все неправдой оказалось, уже вижу. Хочет уйти, утащить мужа. Неужели переборол? Не радуйся, не радуйся, рано. Еще немного. Пока они не вышли из квартиры. Не подтвердили, что никакой другой проверки не будет.

Бялые улыбаются тоже.

– А когда милиция придет? А то мне тоже скоро в лагерь ехать надо, нехорошо Алексея Георгиевича одного бросать, на нем одном все пацаны…

– Да что, – машет рукой отец Вани, – не вызывали мы никого, сами хотели сперва узнать. Узнали, а Ванька… ну ты его и неженкой вырастила, получается. Не может сам минутку подумать, поставить себя на место детдомовцев.

Он встает, стряхивает с рук невидимое, не смотрит на жену.

Ванька, Ванька. А он никакой не неженка вовсе – как подтягивался, а! Но теперь его никто не ждет обратно. Даже не представляю, как бы мог появиться.

Мы не злопамятные, нет.

Просто –

Бялые уходят, извиняются даже, что не разулись. Но у меня тут нечего разуваться; да и Лис никогда.

Через двадцать минут заходится в плаче телефон в коридоре – вздрагиваю, не привык, только полгода назад провели. Не хочу брать трубку, хочу наконец-то позавтракать, разогреть тушенку, отрезать хлеба. Иногда ловлю себя на том, что скучаю по интернатским завтракам – каша, яйцо, масло на белом хлебе; иногда без масла.

Телефон все звонит.

Ну что, господи, что вам еще от меня?

Да, алло, кто это?

Там голос Лиса, бесцветный, далекий.

– Они ушли?

– Да.

– И что?

– Ничего.

– Лешк, не зли меня. Что – ничего?

– Они никого не вызвали, никакой милиции с собой не привели, никакой проверки не обещали вызвать. Все хорошо.

– Да? А Ваня?

– Не знаю, наверное, его вернут в лагерь, если захочет. Вообще об этом не говорили.

– Нет, Ваню в лагерь… Не надо. О чем же вы говорили тогда?

– О любви.

– Ну-ну. Когда успокоишься и будешь способен к нормальному диалогу – позвони тете Наде, я здесь.

– Ты же в лагерь шел?

– Ну да, а вдруг туда нагрянут? Мало ли, что они сказали, что проверки не будет. Я велел Айтугану некоторые бумаги сжечь, на всякий случай. То есть что говорю – этот самый случай очень скоро будет. Ты вообще соображаешь, что говоришь? В любой момент могут, я прямо не верю, что это все так просто закончится.

– А там кто остался?

– Айтуган. Я же говорю.

– И все?

– Про Даню ты знаешь.

Блин.

– Слушай…

Айтуган – мрачный, его не очень любят дети, не обращаются. Нельзя было на него одного оставлять весь Верхний лагерь. В Нижнем свои старшие, особо не знаю их даже.

– Ты слышал, что я сказал.

– Да. Но не понимаю, что ты делаешь у тети Нади. Она что, плохо себя чувствует?

– Перезвони. Позже.

И короткие гудки, разбитая больная голова. Где-то должен быть аспирин, он же все время рассовывает по углам, точно лисица, – всегда должен быть, всегда, даже в гостинице, в поезде, ночью. Нашел в комоде, белые нетронутые упаковки, аккуратно сложенные друг на друга. Запил водой из-под крана, потом стал варить кофе в маленькой кастрюльке – турку Лис так и не достал, хотя обещал, ну ничего, главное, что сама баночка почти полная.

Допиваю кофе и перезваниваю, ах черт, конечно же, перезваниваю, куда бы я делся. Здравствуйте, тетя Надя, да, вернулся, нет, не очень холодно, не замерз в пальто, конечно, рад; а позовите Алексея Георгиевича, пожалуйста. Никуда он не мог уйти, он в своей комнате ждет звонка. Постучите, скажите. Пожалуйста.

– Нет там его, Лешка. Не заперто, и не в ванную ушел, нет, он всегда, если в ванную, полотенце со стула берет, а тут все на месте, верхней одежды нет. Может, к вам в лагерь поехал?

– Не мог, тетя Надя, он сейчас совершенно не мог поехать в лагерь.

– Может, к тебе пошел?

– Вряд ли.

– Ну Лешка, ну он же взрослый человек – может, я не знаю, хлеба понадобилось купить, сигарет? Я же не слежу, пусть ходит. А вернется – уверена, что скоро вернется, – так и скажу, что ты звонил, он скоренько и перезвонит.

Да, тетя Надя, да, скажите. До свидания.

Повесил трубку, вкус кофе горько растекся по языку, не стек глубоко, остался снаружи где-то.

Бежать, искать, метаться по холодному городу, отворачиваться от ветра – а может, и нарочно идти лицом, – чтобы наказать себя, почувствовав, что такое?

Заставляю себя остаться, замереть, открыть окно. Через час ты позвонишь снова, говорю себе вслух, через час ты перезвонишь и спросишь тетю Надю, вернулся ли он. И она скажет – да, вот буквально пять минут назад вошел, руки моет. Сейчас возьмет трубку.

И тогда ты выдохнешь.

Тогда уйдет горький привкус. Тогда можно будет сварить еще кофе – немного, щепотку, не перебарщивая, понимая, как он достался и что больше не достанется, – снова ощутить вкус.

Замечаю, что так и не убрал от порога гитару, – они видели, ничего не сказали, хотя из-за нее явно не будешь больше доверять человеку, и не помогут белая рубашка, пиджак, второпях выскобленные бритвой щеки.

Полчаса я разбираю вещи – в стирку и нет. Самому негде стирать, разве что-то маленькое в тазике, а чтобы замочить, оттереть как следует – нет. Потому ношу к тете Наде или в прачечную. Хочется чаще, но стыдно, неловко. А от Лиса никогда не пахло – может быть, потому, что тетя Надя ему стирает тоже, но только ему не надо ничего тащить через полгорода.

Полчаса я разбираю вещи.

Десять минут смотрю в окно, запрещая себе думать, что он просто придет и появится под окнами – не войдет в подъезд, остановится, осмотрится. Но никто не приходит, только какая-то девчонка с собакой вышла, не отсюда, не из нашего дома.

Десять минут.

Десять минут.

Бегу к телефону – да, да, я, скажите… Нет, не приходил. Да что ты волнуешься, Лешка. Глупый, глупый ты человек. Сейчас и я разволнуюсь, а в моем ли возрасте… Что-то и сердце встряхнулось. Все, хватит тебе. Сходи водички попей.

И глотаю глупую теплую воду из чайника: вспомнил, что водой из-под крана можно только таблетки запить, если ничего больше нет, а все время пить нельзя. В интернате были такие истории – потом в боксах лежали, маялись животом. Одного так и вовсе в инфекционку отвезли. Теплая вода немного смывает, разжижает застрявший вкус кофе, но не меняет совсем.

А если таблетки – Лис говорил – ничего не произойдет страшного. Выходит, что крайняя необходимость оправдывает: сейчас – крайняя.

Еще полчаса собираюсь и выхожу на улицу.

Начинается дождь, падает на сухие клумбы.

И конечно, его не оказывается в лагере, Айтуган мрачный, говорит – нет, не знаю, не приходил, утром еще собрал вещи, документы. Сказал – мол, встречусь еще с Лешкой, попрощаюсь, на остановку пойду, дождусь его там. Думал, ты знаешь. Выходит, что не дождался, не попрощались?

– Выходит. Так что же, он с вещами был? Не было вещей. Я бы заметил.

– Ну слушай, ты же знаешь старину Лиса, положил аккуратненько, можно сказать, заныкал – и не видно ничего, не найти по следам. – Айтуган слабо улыбается, но резануло заныкал – это другое слово, не его, не лисье.

И вот теперь чуть понятнее, почему мы с Айтуганом не дружили особенно, так, переглядывались: а просто он все это время думал о Лисе не так.

– Так ты говоришь – документы забрал? Зачем?

– Думал, может, билет на поезд покупать? Или еще куда надо. Может быть, опять проверка какая. Думал, ты знаешь.

– Я ничего не знаю, я приехал утром. Он не говорил ничего. Блин, как же так не говорил? И где были вещи – под столом? Как же это я не смотрел.

– Ну хорошо, зачем так кричать? Детей напугаешь.

Оглядываюсь: и верно, не одни.

Документы забрал? Что же, и он тоже документы забрал?

А с кем он поехал? Может быть, с тем, кого буквально несколько часов назад обвинил в предательстве? И никому не скажешь, не спросишь. Айтуган не поймет, скажет только, нахмурившись: может быть, и поехали куда вместе по срочным делам, скоро вернутся, а тебе какое дело?

Ведь он же оставлял инструкцию на такой случай, неужели не помнишь?

Он?

Инструкцию?

Не хочу никаких инструкций, хочу, чтобы он вернулся, сегодня, сейчас –

– Тише, я же говорил про детей. – Он так спокойно говорит, чтобы меня отрезвить, одернуть. Дети, здесь дети. Вот мы ради чего.

* * *

– Каких детей? Разве вы среди детей стояли, у вас не было, ну, домика вожатых?

– Мы не называли себя вожатыми, какие мы… Он считал, что мы вообще никого не ведем, а просто вместе, наравне.

– Так и заблудиться можно. Ты нашел его?

– Нашел, да. Через полгода.

1988

И я бы продолжал любить его – и удивляюсь, что не сошел с ума тогда, январским промозглым днем, было, наверное, плюс шесть градусов, по ощущениям, – бил ветер сквозь кожу, доставал до сердца. Сейчас я в тоненькой ветровке могу пойти, и это будет весна. И свихнуться должен был тогда – когда обежал всю улицу Фрунзе, всю улицу Горького, потом спустился к причалам, засмотрелся на корабли, замерз еще сильнее, поднялся в город, где долго-долго ходил по улицам, заглядывая во дворы, проверяя магазины и парикмахерские, где взрослые незнакомые мужчины сидели в черных замусоленных накидках, оставляющих голыми только черно-седые головы и странно узкие кисти рук, как будто они не на стройках работают, не на маяках, а где-то в хорошем, легком и непривычном месте.

Его нигде не было, и нигде не было меня.

Вскоре пошел мелкий острый снег – кажется, впервые за много-много лет метеонаблюдений.

Он не растаял к вечеру, никогда больше не таял.

1988

Загорается надпись Елена, она меньше стала, неотчетливее.

С начала июня тридцать четыре градуса, тридцать пять, а в воздухе влажность, дышать тяжело. Сплю на полу, на тоненьком тюфяке, а вообще стараюсь в палатке – она шикарная, двухместная, мне там свободно, хорошо. Не закрываю полог, не трогаю молнию, не ходят чужие, раз одного парня поймали на воровстве – что-то свои сделали, даже и не знаю. Но это еще при Лисе, а теперь не смотрел, забот хватало.

Айтуган остался, спасибо, взял на себя всю хозяйственную часть, общался с Домом пионеров, с родителями – все-таки мы не перешли на полное самообеспечение, детям в чай сахар нужно добавлять всегда.

А я – ну, не знаю, тогда собрал всех на Большой поляне и сказал как есть: что не знаю, когда вернется Алексей Георгиевич, но мы будем ждать и готовиться к его возвращению. Предупредил, что это может произойти нескоро – через несколько месяцев, год, через несколько лет, много лет, за это время многие успеют вырасти и уйти из Отряда. Так вот, сказал я, нужно сделать так, чтобы Алексей Георгиевич, вернувшись, не нашел нас в том же состоянии. Мы должны измениться, сделаться лучше. И мы, взрослые, тоже, нас тоже касается. Потому что он ведь изначально все придумал так, чтобы это касалось всех, чтобы мы никогда не останавливались.

Я так им объяснил – для этого.

И Айтугану объяснил, когда пришел в себя. Сказал, мол, прости за первую странную реакцию – просто не сразу догадался, а все ведь очевидно было. Что очевидно?

Что я должен уметь справляться один.

Но ты же не один.

Да, Айтуган, да, я не хотел тебя обидеть. Конечно, твою роль здесь сложно переоценить.

Да, я все понимаю. Ты наконец-то стал по-настоящему первым, этого и хотел?

Нет, вообще не этого. Но пришлось сделать вид.

Говорил, а сам еще не придумал – что делать-то?

Но они поверили, покивали. И стали ждать Лиса.

Тридцать четыре градуса, тридцать пять.

Что будет, если доползет до тридцати семи? Тогда кожа навсегда забудет тот январский пронизывающий ветер.

Тоже выдыхаю горячий воздух.

Мне квас, пожалуйста.

Та, что за стойкой, кивает. За спиной должен быть наш столик, пустой – слишком близко к тумбочке с грязными подносами, неприятно. Даже туристы больше сидят на крыльце, на детской площадке рядом, никто не хочет оставаться летом во влажном помещении с двумя окнами, где пахнет капустой и холодной заваркой. И вентилятора, конечно, нет.

Он сидит в углу, на скамейке, за новым низким столиком.

Поставили давно, а я не заметил, хотя захожу часто, приезжая из города в лагерь, – остаток зимы проездил, весну, лето и еще, кажется, зиму, не совсем четко помню. И уже нужно готовиться к новой зиме, а он здесь.

Изменился, но сразу узнал.

Бороду сбрил, сделался моложе, легче. Кажется, похудел, только черное появилось под глазами, точно не спал неделю, а ведь должен был отдохнуть от нас.

Он пьет тот же кофейный напиток, что мы пили тогда. Еще на блюдце половинка глазированного коржика, шоколадная конфета без фантика, крошки, много крошек, горка сахара. Все рассмотрел, когда подходил на ватных ногах.

– Привет, Лешк. Не стой.

Он кивает на стул, задвинутый под столик; я, рук не ощущая, вытаскиваю, сажусь, начинаю теребить волосы – этот жест появился тогда, зимой, поэтому Лис удивленно смотрит, качает головой:

– Ну вот это еще что такое? Прекращай. Выглядит так, точно у тебя педикулез. Ребяток-то осматриваете, в баню ходите? Не должно быть ничего такого. Давай. Возьми себя в руки.

Осматриваем. Ходим.

Автоматически отвечаю.

Беру в руки.

Мы и на самом деле соблюдаем «санитарные дни», но только не ездим, мы свою баню построили, так гордились. Еще думал: первое, о чем Лису расскажу, если – когда? – встретимся: знаешь, а мы ведь баню построили, родители ребяток помогли. И знаешь, чьи родители были первыми? Бялые, те самые. Олег Евгеньевич и Анжелика, то есть Жанна.

Если помнишь, конечно.

И он скажет – да, помню. Ты знаешь, а ведь они мне угрожали. Потом, после вашего разговора. Я не хотел говорить. Они прислали людей, каких-то мордоворотов, и я подумал, что они могут явиться в лагерь, к детям, потому что при детях не буду сопротивляться, сразу дам себя увезти – куда угодно, на что угодно, на муки, на растерзание. Поэтому намекнул им, Бялым, что собираюсь ехать в Москву. Кажется, не поверили, поэтому пришлось на самом деле уехать. И в Москве искали, под наблюдением были почта и телеграф, поэтому даже не рискнул сунуться, чтобы оповестить вас. Слишком опасно. Пять раз писал письма и рвал, затем сжигал на газовой конфорке клочки, пепел кидал в раковину.

В тех письмах говорил, что ужасно соскучился по вам, по Отряду и детям, по Дане и Айтугану, по Кадошскому маяку и смотрителю маяка, но больше всего – по тебе, Лешк, но знаю, что ты самый сильный, ты не испугался и не сломался, продолжил наше дело, а я и не ждал другого.

Ты извини только.

И в письмах говорил, и теперь.

То есть это как будто Шерлок Холмс Ватсону – простите, мой друг, но я не погиб в Рейхенбахском ущелье. Не помню, извинился ли он на самом деле: всегда во время чтения пропускал такие детали, несущественные и неважные, следил за сюжетом, но только оказалось –

Думал, что так скажет.

Должен был сказать.

– А если осматриваете, тогда что чешешься?

– Не знаю. Тогда началось. С января.

– А что было в январе?

– А ты, бля, не помнишь?

Оборачиваются туристы, оборачивается Елена с синими веками, подрагивает рука Лиса поверх стакана с остывающей кофейной бурдой.

– Не ори.

Я не ору. Бля, я нисколечко не ору.

Бля.

– Прекрати, тебя сейчас Елена отсюда вышвырнет и будет права. Вон туристы на подоконниках сидят, у них дети маленькие, нечего им такое слушать.

Дети, говоришь? Маленькие, да?

АХ, МАЛЕНЬКИЕ

ДЕТИ, КОНЕЧНО

МЫ ЖЕ ВСЕГДА ДУМАЕМ О ДЕТЯХ

В ЭТОМ ВСЯ ЖИЗНЬ

БЛЯ

Периферическим зрением вижу, как чей-то отец поднимается с подоконника, раздраженно косится в нашу сторону, расправляет на груди белую льняную рубашку. Потом берет сидящего ребенка, девочку в светлом сарафанчике, несет в сторону, к дороге. Наверное, хотели посидеть после моря, переждать полуденный зной, но тут, как оказалось, пьяные сидят, совершенно, совершенно не умеют себя вести, никого не стесняются, ругаются на всю закусочную.

СКАЖИ, А ОБ ЭТОЙ ДЕВОЧКЕ ТЫ ТОЖЕ ПОДУМАЛ?

Лис разворачивается – резко, всем телом – и, опрокидывая стаканчик с кофе и заливая все на свете сладко пахнущей, липкой жижей, бьет меня по лицу, несильно, но ослепляюще.

Пахнет кофе.

Жжет скулу.

Отпечаток остается – и, если посмотреть в зеркала, заметна печать, яркая, розовая, как больное мешающее лишайное пятно: наблюдал и такие, в интернате и в Отряде изредка, только в Отряде Лис, конечно, очень быстро брал это все под контроль, лечил пятнышки разноцветного лишая тоннами мази, что ему знакомая из больницы порекомендовала.

А вот в интернате пацаны часто забивали на мазь, и вот –

Кофе растекается по столу, капает вниз, на пол, забрызгивая мои светлые плетеные сандалии и шлепанцы Лиса. И почему-то неприятно удивляет: раньше он следил за собой, носил льняные костюмы и летние ботинки – и меня научил, – а теперь что-то сделалось, что –

Но только ведь ему жарко, плюс тридцать четыре, тридцать пять –

Кофе капает, и уже летит Елена с вонючей тряпкой, ругается на нас, велит встать, наскоро протирает: вначале столик, потом под ним, бросает тряпку на ведро.

– Надеюсь, ты этой тряпочкой потом не будешь больше никакие поверхности тереть, – говорит Лис.

– Тебя забыла спросить, – громко, но не зло, – ты своего пацана давай где-нибудь не прилюдно воспитывай. Взял моду.

– Ну прости, – улыбается, улыбается, улыбается, – мы больше не будем.

– Мне двадцать четыре года, – так, чтобы и она услышала, но, больше не замечая нас, уходит за стойку.

Мне двадцать четыре года.

– Ну и что? Вот что ты этим хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что не должен был так расстраиваться после твоего ухода.

– Иди в зеркало посмотрись, – вдруг говорит он, – а я еще у Леночки бурды попрошу. Вот все изменилось, пока меня не было, а кофе прежний. Мерзость. Но делать нечего.

И я иду – не в туалет даже, тут нет нормального, – а в закуток с капающим краном и кусочком зеркала. Ага, вон он почему это: выступило немного крови под носом, намочил руку, стряхнул капельки. Выступают снова, опять убрал. Так стоял долго, пока не прекратилось.

Возвращаюсь, а Лис с новым стаканом сидит. И только сейчас заметил, что он достает из-под стола маленькую бутылочку коньяка и подливает тихонечко в стакан, а тот мерзкий запах не был только запахом кофе.

К переносице притронуться больно.

М-да, на кого и похож только.

– А ты алкаш, – кидаю в лицо, как старый лист, как смятую газету.

Как старый лист,

как смятую газету.

Раньше бы не решился, не подумал даже.

– Давай-давай, отведи душу, – не смотрит, – ты говори, не стесняйся, все равно мы уже всех распугали. Ну? Алкаш, кто еще?

Мне вдруг хочется остаться одному, вернуться в квартиру, лечь на балконе, куда еще в начале лета вынес матрас, маленький столик, купленный по случаю в комиссионке.

– Ну ладно, я пойду, – скучно говорю. Вдруг сделалось скучно.

– Куда?

– А что, мне обязательно нужно на это смотреть? Ты и сам с собой неплохо справляешься, тебе с собой интереснее.

– Если ты перестанешь орать матом и вести себя как черт знает кто, я могу попробовать объяснить.

Вот сейчас.

Сейчас он скажет.

Хочу, чтобы сказал.

Не хочу, чтобы говорил.

Все началось с Ванечки Бялого. Пожалуй, нужно о нем. Только не знаю…

– Может быть, мы просто пойдем в более тихое место? Ты ведь все еще в штабе живешь?

– Да. – Отворачиваюсь.

– Так пойдем, что же мы?

Он уже и забыл, что это штаб в моей квартире, не наоборот. Впрочем, я никогда ее и не считал по-настоящему своей.

И, когда мы уже заходим, стоим на пороге, я оборачиваюсь и говорю, в первый раз глядя ему в глаза, а не куда-то в пол, – вот, Алексей Георгиевич, познакомьтесь, пожалуйста, это Маша.

И ты поднимаешь глаза от книги.

* * *

– Не думаю, что на самом деле читала.

– Да и что могла бы читать в той квартире?

– Был Стивенсон, но никогда не любила приключения. Наверное, я жарила гренки с сахаром и молоком, и чад стоял над плитой, поднимался на кухне к потолку, уплывал в коридор.

– С чего бы тебе жарить гренки, ведь мы же не утром пришли, а в разгар дня? Пока посидели в «Елене», пока дошли – тоже не ближний свет. А гренки утренняя еда.

– Так особо ничего не было в холодильнике, а я увидела с балкона, что ты не один возвращаешься, с гостем. Нашла половинку батона, развела сухое молоко, ты помнишь вкус сухого молока? Когда попадается комочек, хочется разгрызть – и такое приятное, странное ощущение, когда получается. И невкусно, и своего добился. Удивительно.

Но я все-таки не уверен, но ладно, пусть.

Как ты смогла развести водой сухое молоко, нарезать хлеб, окунуть в молоко, зажечь газовую плиту, на которую вечно одной спички не хватало, разогреть масло, пока мы шли через двор? И ведь нас недолго было видно, несколько секунд, а потом в подъезд сразу зашли, не стояли, не курили, ничего такого. От горячего воздуха хотелось уже спрятаться, в квартире всегда чуть прохладнее, да я хотел оказаться на своем, привычном месте, которое, правда, и на самом деле не может быть полностью моим, когда приходит Лис.

Но хорошо, пусть. Пусть так.

Ты жарила белые гренки на чугунной сковородке.

1988

Ты вытираешь руки полотенцем, оборачиваешься к нам – вкусно и горячо пахнет маслом, темнеющей корочкой.

Познакомьтесь, пожалуйста, повторяю, Алексей Георгиевич, это Маша, моя жена.

– Здравствуйте. – Лис мгновенно склоняется к твоей руке, обаятельно улыбается, помнишь, как он умел?.. – Очень рад.

– И я. – Ты растеряна, но быстро собираешься, успокаиваешься, потом спохватываешься: – Ой, да что же это такое, подгорает, отвлеклась.

– Мы пока в комнату пойдем, – говорю; и это напоминает день, когда мы впервые заявились к тете Наде.

Я, к слову, вначале с ней не разговаривал, несколько месяцев, наверное, хотя она звонила, а однажды даже пришла сюда, встала под крышу от дождя. Стала говорить в таком роде: надо в милицию заявление писать, украли, убили, даже могилки не останется, чтобы погоревать вволю. Хотел припомнить, как в первый день звонил каждые полчаса, просил, чуть ли не плакал – говорил, ну ладно, поиграли и хватит, скажите, куда он ушел, возвращался ли, ведь не мог же не предупредить; в конце концов, вы его квартирная хозяйка, ручаюсь, что миссис Хадсон все бы знала на вашем месте, – и что вы мне сказали? Но ни тогда, ни через полгода я не смог узнать, продолжал ли он, например, платить за квартиру.

А ведь там и некоторые мои вещи оставались, не стал забирать.

Они и сейчас там.

* * *

Даже сейчас.

1988

Потом, когда понял, что Лис может и не вернуться никогда, пришел, извинился. Пусть, сказал, не будет могилки, но мы будем его там помнить, у моря.

Лис садится на кровать.

Скромно, настороженно.

– Да, – спохватываюсь, помня о больных ногах, – усаживайся, как будет удобно, хочешь, кресло пододвину? Тут, наверное, не очень без опоры для спины?

– Ничего, терплю.

– Слушай, а где твоя палочка? Ты же без нее пришел.

– Я лучше себя чувствую. Хожу к одному остеопату – он клятвенно обещал, что без палочки смогу, вначале просто больно было. Теперь ничего, хожу. Дай бог, чтобы всегда так было.

– Да. Ну и хорошо. Так о чем ты хотел рассказать?

– Думал, что ты вначале сам.

– Сам. Все сам, да.

– Перестань. Самому же перед женой будет неловко.

– Не будет, Машенька – замечательная, она меня спасла, вытащила из всей этой гадости, мути…

* * *

– Ладно, прекрати.

– Я вот думаю, может, нам рыбу на ужин приготовить? В морозилке минтай лежит, если его разморозиться в воду положить, то как раз успеем. Ты к восьми ведь проголодаешься уже?

– Не очень праздничное блюдо, как мне кажется.

– Ну и что. И красная рыба есть, копченая, к приходу Женьки достанем.

1988

– Красивая девушка.

– Хватит.

– Нет, серьезно.

– Но я не это хочу услышать. Давай быстрее, а то она сейчас чай принесет, все остальное, гренки, яйца.

Он молчит, гладит клетчатый мягкий плед: Маша постелила, преобразила все, выкрасила полы не коричневой надоевшей краской, а откуда-то достала немного бледно-голубой. Правда, как мне кажется, не очень подходящей, зато редкой. Сразу сказал – это берлога, настоящая берлога, люди испугаются. Какие люди, Маша не спросила. Вообще не хотел бы, чтобы сюда приходили люди.

И слово штаб забылось, а в Отряд стал ездить как на работу, так и объяснил: работа, но Маша не особо препятствовала, понимала. Даже несколько раз спрашивала – как там твои дети? Я сразу сказал, что у нас не будет никаких. Промолчала, поняла, а потом –

– Я вернулся, Лешк, разве ты не рад?

– Я даже не понимаю, насовсем ли. И что хочешь делать дальше? Просто прийти в Отряд?

– А что, хочешь сказать, что ребята меня забыли?

– Нет. Не хочу.

– Ну вот. Я как раз давно и мечтал, чтобы они все время к нам возвращались, а некоторые даже постоянно жили.

– Не в том дело.

– А в чем?

– Ну, они рассказывают друг другу. Своего рода легенду, да.

– Какую легенду?

– Ну, что когда-то у нас был Вождь, он был отважен и прекрасен, но случилось так, что враги его заставили уехать из Отряда. Они выследили и напали – и он, не желая подвергать лагерь опасности, отправился странствовать. И сейчас его можно встретить в любом облике – нищего, бродяги, потому что изменил облик, расстался со своим прекрасным и благородным. Он обязательно вернется, только мы его не узнаем. Но только…

Он делает резкое движение, словно бы хочет подняться с кровати, даже чуть-чуть страшно – отвык от него, отвык от реакций, да и они, кажется, изменились сами по себе:

– Но только ты не все рассказываешь, правда ведь? Есть еще легенда о человеке, что узнает Вождя в любом облике. Ему было даровано особое зрение, потому что он Избранник. И тогда они вместе с Вождем вернутся к своему народу и будут мудро и справедливо править сто двадцать лет.

Ну что, как тебе история?

Чувствую, как слезы подступают, – зачем ты так со мной?

Только не сейчас, пожалуйста. Кровь выступит, а я решу, что слезы, – он будет смотреть, будет презирать. А так давно кровь выступает, просто не говорил никому. А однажды Женька заметила случайно, когда я из ванной выходил и не успел вытереть, и спросила: папочка, у тебя вишенки в глазах?

Да, милая, вишенки; да.

Но справляюсь теперь, кажется, ничего.

– Отличная история. Только что я тебе сделал?

– А разве я сказал плохое? Может быть, ты действительно Избранник.

Хватит.

Хватитхватитхватит

Лучше бы ты не возвращался.

Лучше бы –

* * *

– А эту твою историю на самом деле в Отряде полгода рассказывали?

– А почему ты думаешь, что прошло полгода?

– Ну, сказал же – я встретил его через полгода, что еще думать?

– Можно подумать, что с восемьдесят восьмого по девяносто третий что-то так уж глобально изменилось. Ну да, вроде как стали запрещать песни этих музыкантов, ну, из Ленинградского рок-клуба. Помнишь, я тебе о смерти Башлачева рассказывал?

Маша оглядывается, прикладывает палец к губам.

– Ладно, прекрати, мы же дома, тут некому подслушивать.

– Ты знаешь, а говорят…

– Говорят, да. Но мы же не петь его собираемся, а просто имя упомянули – имя-то никто у человека не отнимет, правильно? Так вот, после его смерти ведь цензоры знатно в его бумагах покопались, нашли там все на свете, крамолу, короче. Как ветра осенние подметали плаху… Они подумали, что это про нас, и это на самом деле было про нас.

– Леша, прекрати!

Она почти кричит.

Ладно, все, я перестану. Уже перестал.

Я просто хотел сказать, что в целом нет никакой разницы – полгода он отсутствовал или пять лет. Ну да, Женька подросла. Ну да, наши войска вывели из Афганистана. Но на этом все.

Но он, Лис, хотя никогда особо и не любил эти песни, все равно как-то сник и расстроился. Не понимаю. Вот ты не любишь, не играешь, не поешь, считаешь его, ну, поверхностным, что ли, а потом, когда больше и нельзя петь, – ты странно тоскуешь, становишься мрачным, не ешь и не пьешь целыми днями. Что-то думаешь себе, подходишь к пианино.

Замечаю, что Маша все еще объяснения ждет.

– Да, я сказал, что встретил его через полгода. Но мне это показалось. Знаешь, раз, в метро, когда снова в Москву приезжал… Но та наша встреча в закусочной «Елена», которую я описывал, произошла спустя пять лет. Мы успели познакомиться и пожениться, родилась Женька… А он все не приходил. Поэтому мне так хотелось, чтобы прошло всего полгода. Запутал тебя? Знаешь, как было спустя полгода? На «Киевской», он просто шел по переходу мне навстречу. Но пока я гадал, он это или нет, он прошел мимо, не обернулся. И я не окликнул. До сих пор думаю – а что, если на самом деле был он?

– Странно, что не спросил, когда все-таки встретились.

– Ага, спросил бы – нет, что ты, разве я мог быть в Москве? Да еще и не откликнуться. Нет, ты наверняка обознался, Лешк.

Но знаешь, он с палочкой был, тот человек, с бородкой, а лица толком не разглядел. Может, и на самом деле обознался, потому-то к нам он вернулся уже совсем новым. Может, он сразу ее сбрил, когда ушел, и к этому остеопату записался. Что он вообще делает, остеопат?

1993

Но я успокаиваю дыхание, быстро трогаю кончиками пальцев щеки – нет, никакой крови, значит, можно говорить. И Лис не останавливается, он многое должен мне сказать.

– Я так и не понял, рад ты или нет.

– Конечно, рад, просто не знаю, как теперь со всем этим… – И киваю на обстановку, на новый книжный шкаф, что привезли, на старенькое пианино, что Маше отдали в детской музыкальной школе, потому что там новые инструменты закупили, а старые еще толком не отслужили срок.

А ей играть нужно, тренироваться, она концертмейстером на полставки устроилась. Если будет получаться – возьмут на полную, тогда, конечно, мы будем гораздо реже видеться. Ну ничего, переживем. Я тоже должен больше работать, найти наконец нормальную работу – Дом пионеров перестал за Отряд платить, что-то у них случилось. Хотя это и так копейки были, конечно, но все же.

– Ну и где ты работаешь?

– Пока нигде.

– Ага. В Отряде, значит? По-прежнему? А я-то думал, что никакого Отряда нет.

– Ты не мог так думать. О нас сюжет на телевидении был, в газетах много раз писали. Мол, вот какие инициативные, образцовый туристический кружок. То есть я говорил много раз, что мы не туристический кружок, но им как-то до фени это. А так вообще обращают внимание, ты не мог не знать.

– Я был далеко… – Смотрит в сторону, глаза туманятся. – Слушай, Лешк, ты не против, если я немного вздремну? Вот здесь, на краешке. Надеюсь, не очень стесню. Я не спал двое суток и, откровенно говоря, толком не соображаю.

– Конечно, – становлюсь заботливым, нервным, – конечно, сейчас тебе Маша постелет, и не на краешке, ты не волнуйся, мы в другую комнату пойдем, теперь у меня – у нас – обе комнаты, тебе никто не будет мешать. Может быть, вначале все-таки поешь? Сейчас –

– Да нет, я правда –

Но дожидается Машу, ложится по-человечески, раздевается. Зачем-то не ухожу в этот момент, а он вдруг поднимает голову, наполовину расстегнув светлую мятую рубашку с застывшим темным под мышками, и говорит:

– Что-то ты в талии раздался, прости. Такой тоненький был всегда, даже странно. Маша не разлюбит?

– Не должна, – холодно, собранно.

– Нет, правда, такой был оловянный солдатик, высокий, легкий. И ведь тебе сколько лет – двадцать восемь всего только?

– Двадцать девять.

– Ну это все равно. Двадцать девять лет, что же дальше-то будет?

Хотел огрызнуться – мол, на себя посмотри, похож на бомжа, пахнет от одежды, от тела, и тем неприятнее, что не попросился в ванную, даже руки не помыл после вокзала, после всего, какой же ты Лис после этого, но как-то даже пожалел, промолчал.

– Посмотрим, что будет. Спи.

И я выхожу в коридор, дверь прикрываю плотно: в комнате светло, но знаю, что он умеет спать со светом. И с шумом, звуком.

И когда плачут совсем рядом.

– Это и есть твой учитель? – спрашивает Маша.

– Давай гренки полотенцем накроем, поест, когда проснется. И хорошо бы еще что-то посущественнее сварить, не знаю… Он вроде раньше любил суп с вермишелью, такой, знаешь, совсем простой, на искусственном курином бульоне.

– На каком еще – искусственном? – смеется, прыскает, в глазах солнечно-солнечно. – Нет такого, я точно знаю… Леш, а поехали купаться? Всю неделю в комнате с белым потолком просидела, хотя и музыка звучала. Тяжело. Поехали?

– Слушай, – отвожу глаза, помню, что отвожу, отвожу, отвожу, – я не могу его вот так здесь оставить.

– А что произойдет? Ну, поспит человек, проснется, а мы записку напишем, мол, еда на плите, яйца в холодильнике, чай в чайнике заваренный есть, но вообще можно и новый… Поест, отдохнет, а там мы и вернемся, не целый же день.

– Нет. Понимаешь…

Сам не понимаю.

– Вдруг он опять уйдет?

– Куда?

– Не знаю. Но вот представляешь: я возвращаюсь, а тут никого. Я не смогу снова как тогда, в январе. Не смогу бегать по причалам. Ты знаешь, я тогда очень сильно простудился, воспаление легких было. Побежал в пиджаке, а там еще и снег пошел, мелкий такой, мокрый. Он летел в море, ложился на застывшие волны. И, кажется, они его держали, волны, снег не таял, волны были холоднее снега. Может такое быть?

Маша пожимает плечами.

– Ничего, если поедешь одна?

– Поеду, конечно. Что уж там. Слушай, а ты сможешь Женьку из садика забрать?

– Смогу, конечно. А что? Разве не вернешься до вечера?

– Вернусь, но мне нужно будет разобрать несколько произведений к отчетному концерту. Понимаешь, они там, в музыкалке, предложили мне сольно сыграть. А то все аккомпанируешь детям, и это хорошо и нужно, но…

– Это же отлично. Ты не говорила.

– Хочу искупаться и работать, работать. До ночи буду сидеть, пока соседи в стенки стучаться не начнут. Хорошо все-таки, что Женька спит как маленький медвежонок – не слышит, знай сопит себе, – смеется.

И хочу обрадоваться, и надо было обрадоваться, но не могу.

И она едет одна, а я жду в комнате пробуждения Лиса. Не читаю, не пытаюсь, не отвлекаюсь от себя, своих ощущений.

Вернулся.

Сколько представлял? Его слова, мои слова?

Потом и этого становится мало, захожу тихонечко – он не проснулся, отвернулся к стенке. Сажусь в кресло, наблюдаю, чтобы точно ничего не упустить.

* * *

На самом деле я не боялся, что он уйдет. Он едва на ногах стоял, сам пришел ко мне, свернулся, как кот. Знал, что накормят, снова полюбят. А просто представил, что все увидят мое другое, изменившееся, изменившее мне тело на пляже, – затошнило. Пузо отвисшее, толстые, раздавшиеся ляжки. Как он сказал – раздавшиеся? Да, кажется, так.

– Ну уж. Ты вовсе не такой уж и толстый. То есть тогда не был, я бы обратила внимание, а ты разве слышал – от меня?

– От тебя – нет. Но ты же хорошая, добрая девочка, разве скажешь? Я хотел дать тебе время вечером, побольше времени, не грузить ничем. Помню, как ты радовалась, когда мы наконец-то смогли привезти на квартиру старенькую расстроенную «Лирику».

– «Лирику» разве? Мне казалось, что это была «Заря».

– «Лирика». Точно помню. Аккуратная золотистая надпись, Л с завитком.

– Не знаю, это ведь я играла, не ты. Как запомнил надпись?

Он проснулся в половине четвертого.

1993

Он просыпается около четырех, не вскакивает сразу, лежит в постели тихо, прислушивается. Подаю голос, чтобы не пугать: здесь, я здесь, все хорошо.

– Лешк? Напугал меня. Я подумал, что кто-то…

– Ну кому еще здесь сидеть? Стерегу вот тебя, чтобы не утащили. – Улыбаюсь, успокаиваю улыбкой: как животное.

– Типун тебе на язык, – вздрагивает, передергивается, – однажды уже утащили. Солнечно здесь, прямо хоть раздевайся и загорай. Отвык я загорать-то.

– Да, окна на юг, жарковато. Даже под простыней вечно мокрый, как мышь.

– А, ты о том… – Он приподнимается, спускает ноги с дивана. – Да, помыться бы не мешало, конечно. Можно у вас? Или в баню идти?

– У нас же тут собственная ванная комната, ты не помнишь?

Молчит, потом медленно кивает:

– Вот сейчас вспомнил. Как-то, знаешь, такие вещи не очень держатся в памяти.

Это же был твой штаб, твое место. Что же тебе в таком случае вообще остается вспоминать?

– Отвык.

– Ну! У тети Нади-то мы вечно в конец коридора бегали, а там плесенью пахнет, соседка трусы сушит. Мерзость же, если вдуматься.

– Плесень – не страшно…

Он встает, отвожу глаза.

– Ты чего?

Не знаю. Не хотел быть невежливым.

– Не думаю, что в моем старом теле что-то новым покажется.

– Ты хочешь, чтобы я сказал: да ну, какое же оно старое? Говорю, доволен?

– Какой-то ты злой сегодня, Леша. Мне сорок четыре года.

– Ну так что ж. Телу необязательно непременно быть старым в сорок четыре года.

– Говорят, нужно смотреть на родителей. Мой отец долго не старел, все никак не мог. А потом, ближе к шестидесяти уже, – как отрезало, изменился. Телевизор даже стал смотреть, в трамвае ругаться.

– Я не знал, что у тебя был отец.

– Ну а как же. У всякого человека был отец.

– А лет пятнадцать назад у тебя не было.

И смотрю, и не хочу смотреть, чтобы не объяснял. Это что же – захотел своим показаться, несчастным, особенным? Но он бы мне и так понравился, без жалости, без разговоров. И понимаю, что мало знаю о нем, хотя должен бы – о, столько общего, радость, музыка. Оказалось, даже про родителей не все правда.

– Не обижайся.

– Я не обижаюсь. Слушай, Маша там еду приготовила, но все остыло, конечно. Давай лучше макароны с тушенкой сделаю? Если еще любишь.

– А как же. Вот только все же помоюсь сначала.

– Черт, да, извини, я совсем забыл. Вот полотенце, чистая рубашка. Твоя.

– Ого, сохранилась.

– Да. Иди, я пока воду поставлю.

На кухне недолго ищу кастрюлю, забываю посмотреть на часы, хотя нужно было – Маша еще не пришла, хотя раньше не любила проводить жаркие полуденные часы на пляже, всегда возвращалась до двенадцати, до одиннадцати. Я должен был подумать, что и она может пропасть.

Что непременно всегда кто-то пропадет, а я буду без кого-то – без Маши или Лиса, одинаково невыносимо.

Одинаково?

Она же мать твоей дочери, как можно сравнивать вообще?

Скоро слышу из комнаты – кто-то играет, кажется, Дебюсси, но только нет Маши.

Возвращаюсь, все равно вода еще не закипела, так хоть послушать. Но он почему-то смущается, опускает крышку, хотя раньше никого не стеснялся, бренчал на гитаре, пел глуховатым дрожащим голосом. Сегодня, ручаюсь, его голос дрожит еще сильнее.

– Надо же, какая «Лирика» у вас. – И он гладит дерево, лак, частокол светлых и темных полос. – Хорошее, живое дерево.

– Ты Дебюсси играл?

– Да, «Лунный свет», начало самое, дальше пока как-то не продвинулся, – хохочет, – так что не взыщи, продолжением не порадую.

– Я же ничего не говорю. Маша тоже это играет.

– О, значит, она мне кое-что объяснить сможет, – радуется.

На самом уже чистая рубашка аккуратно застегнута, кончики волос подсохли, сделались рыжеватыми, почти прежними. Только заметил, что в его волосах полным-полно седины.

– Ну да, а как ты хотел, – замечает мой взгляд, – это еще после аварии началось. Ну да тридцать шесть переломов, что ж ты хочешь.

– Слушай, – после неловкого молчания, – там, наверное, уже вода закипела. Ты приходи на кухню, как будешь готов. Все-таки мне немного неловко, что еды до сих пор нет.

Он гладит крышку пианино. Думаю, что снова откроет, когда я уйду.

* * *

Чай остыл в чашке, осел неприятным привкусом на внутренней стороне щек.

– На секунду, прости.

Маша кивает, но иду не в туалет, в комнату, потому что забыл про записку – как бы не оказалась у Женьки в руках, если она, конечно, придет. Да и жене незачем читать, раз все закончилось, – может, я сейчас вслух больше рассказал, чем мог написать. Но записку все равно не выкидываю – складываю аккуратно, укладываю спать в листья, в желтоватые листья старого блокнота, куда записал уже много разного.

1993

Вода закипает в кастрюле.

1994

Вода закипает в кастрюле.

1995

И еще много лет вода закипает в кастрюле, не может ни на что решиться.

1995

– Ты сможешь Женьку из садика забрать?

Останавливаюсь на пороге, сумку придерживаю.

Маша останавливается в проеме дверей на кухню. На ней сиреневый костюм с золотыми пуговками, сшили в ателье ко дню рождения, она только на праздники и надевает.

– А что такое?

– Мне нужно потренироваться в костюме играть, юбка узковата, боюсь, мешать будет.

– У тебя разве концерт?

– Выпускной в школе, я играю. Так сможешь?

– Слушай, у нас новый заезд сегодня, я думал ночевать в Отряде остаться. Может, Марию Семеновну попросим?

– Не знаю, стыдно уже просить…

– Да ладно, что стыдного, сейчас позвоню, спрошу. Она же все равно дома, вдова, что сделаешь, хотя и нестарая. Ей с ребенком хоть веселее будет.

– Не знаю, это же наш ребенок, это мы должны.

– Ну если оба не можем, что теперь делать, повеситься?

* * *

– Леша. Перестань.

– Хорошо.

И я перестаю сразу.

1995

– У меня ведь тоже есть свои планы, какая-то занятость. Или ты думаешь, что если сама играешь, искусство там, музыка, а я «веселые старты» провожу – то я вроде как несерьезным занят? Что теперь, ничем не заниматься больше? К нам человек тридцать приедет, все новые ребята, почти все – интернатские, с ними нужно осторожно, они вообще к такой жизни не привыкли. Старшие помогут, конечно, но… Словом, я должен обязательно. Слушай, а хочешь вообще так: сейчас Марию Семеновну попросим, ты свой выпускной отыграешь, а завтра утром возьмешь Женьку и к нам приедешь? А? Я буду рад.

Ты ведь не была.

– Не была. И не очень хочу, если честно.

– Почему? Если это из-за того раза, то нельзя быть такой злопамятной.

– Ну да. Вы так засиделись тогда с Алексеем Георгиевичем, что Женя осталась одна в группе, одна в саду. Я возвращаюсь часов, наверное, в девять, в десятом, спрашиваю тебя – а где ребенок? А ты и забыл про него. Как такое могло быть?

Я ведь тоже думала, Леш, о том, почему Алексей Георгиевич тебя оставил. И вот что думаю – может быть, дело в том, что ты сам виноват?

Ставлю сумку на пол, почти бросаю.

Маша.

– Непременно сейчас нужно начинать, да? Когда у меня время, а еще добираться.

И она такая несчастная стоит, в нарядном нелепом костюме, когда непременно нужно тапочки носить, чтобы занозу не вогнать в кожу, на осколок не наступить. До приезда Лиса раз в неделю подметали, а теперь как-то вовсе перестали, друг на друга надеемся.

И ты знаешь, ее ведь воспитательница к себе домой забрала, не оставила со сторожем. Сказала, что звонила нам раз десять, но никто не ответил.

* * *

– Зачем ты сказала про «виноват»? Разве присутствовала, могла знать?

– Я очень разозлилась. Подумала – ну почему, в конце концов, наша с тобой жизнь так зависит от твоего бывшего учителя, почему его слово для тебя столько значит? А про ребенка ты не помнишь. А между тем Алексей Георгиевич, возможно, и хотел этого для тебя – чтобы ты перестал бесконечно за него цепляться и стал заниматься своей жизнью. И дал на это не полгода, а целых пять лет.

– Думаешь, я себя не корил? Не корю? Женька в группе, одна-одинешенька… Я ужасно виноват перед вами. Но что мне делать? Что?

– Ох. Не думаю, что нужно переживать, Женька наверняка ничего не помнит.

И потом, у каждого из нас в детстве была какая-нибудь дурацкая ситуация – когда папа забывал в коляске возле магазина, когда теряли родителей в самом магазине, где-то между хлебным и молочным отделами, напротив касс: когда стоишь, и все смотрят, и никто не смотрит, даже продавщица с голубыми глазами и фиолетовыми веками, розовой помадой и в синем переднике, которая могла бы закричать – смотрите, смотрите, кажется, потерялась, девочка потерялась, видел кто-нибудь ее родителей? Но продавщица не говорит, она берет руками маленький незажаристый, почти сырой внутри, нарезной батон и кладет на чистый серый бумажный лист перед покупателем, а ты все еще один.

– Со мной никогда не было ничего такого.

– Постой, а в январе?

– В каком январе? А, тогда. Ну хорошо, пускай тогда. Только никого не было, кто мог бы смотреть или не смотреть. Я только Айтугану рассказал потом, и то в общих чертах.

А Лис говорил – я бесчувственный, бесчувственно говорил.

Леша. Он не говорил ничего подобного, ты придумываешь. Сочиняешь все.

Маша.

– Скажи честно – я правда бесчувственно говорил? Хотел бы сказать, что нет, что точно нет, но, знаешь, в тот момент я на самом деле ничего не чувствовал. Вот ничегошеньки, только что-то мокрое, холодное, мерзкое, будто вспороли живот и напихали тряпок, будто я стал животным, пушистый мертвый зверь из Музея природы. Но ведь ты заставила меня вычеркнуть его из жизни, когда всплыла отчего-то снова эта история с уазиком, когда ему дали срок за преступную небрежность, повлекшую за собой… вот это все.

Ты была в Музее природы?

– И я снова виновата?

– Маш. Ты была в Музее природы? Я же простое совсем спросил.

– Если ты имеешь в виду Дарвиновский, то мы давным-давно туда Женю водили, не помнишь разве? А потом она сказала, что была с классом, хорошо помнит все залы. Но только нам и втроем интересно было.

– Нет, не Дарвиновский, а обычный провинциальный музей, краеведческий, наверное, да, краеведческий, где стоят все эти лисы со стеклянными глазами, тусклым мехом, где вечно бегут зайцы, а лапы у них вывернуты неестественно, по-настоящему никуда бы не убежали. И не убежали. Интересно, их специально убивают, чтобы отнести в музей, или это несчастье, несчастный случай?

Так вот, мне казалось, что это я такой мертвый несчастный заяц с тряпками и ватой внутри, вывернутыми лапами, деревянным каркасом вместо костей – ты ведь знаешь, как делают такой? То есть все, что наблюдают посетители, уже давно не настоящее. Ни глаза, ни даже нос влажный: не влажный, трогать нельзя, запрещено трогать экспонаты. Но если и потрогаешь, нос будет сухим, совершенно неживым.

Ты знаешь, что из Белки и Стрелки тоже чучела сделали? По мне, так лучше как Чайка и Лисичка – огонь, запах дыма, а потом и нет тебя. Чем дерево и бумагу всю жизнь чувствовать, разве нет?

– Ты все перепутал, они не там.

– Я знаю, но просто так всегда было Лисичку жалко, а у Белки и Стрелки вроде как все получилось – нет, ничего не вышло хорошего, когда вот так стоять остаешься.

– Мне вовсе не показалось, что в твоих словах не хватало чувства. По-моему, ты был искренним и убедительным.

Нет.

Я был зайцем с тряпками внутри.

Мне полагалось высказаться, защитить его. Пускай он, оправдываясь, и сказал, что это наверняка нажали дети, потому что они всегда боролись за лидерство, за внимание, и что он, как человек с педагогическим образованием, конечно, мог и должен был это предвидеть.

Ну и ладно, что он так сказал. Ведь не мне же дали пять лет, а нужно слабого, виноватого защищать.

1995

К вечеру пошел дождь, и эти новенькие бестолково носятся по поляне – хочется взять в охапку и распихать по палаткам, но нельзя: надо приучить, что ничего под дождем оставлять нельзя, а обувь нужно под внешний полог поставить, чтобы не намокла.

Вот и носятся.

Хорошо носятся, черти.

Вон один, полуголый, глупый, зато в шапке с помпоном – и кто же его шапкой летом снарядил, интересно знать? Не иначе как сам взял из вещей, когда собирался по списку, никто не подсказал. Ты что же, дурачок, мозги вскипят, если так делать будешь. Но он носится под дождем, маяча голой спиной и грязновато-красным полотенцем на бедрах, наверняка не успел плавки на штаны переодеть, а мы с самого начала запретили голышом по поляне шляться. Это внизу, у моря. Тут у нас вроде как город, самый дорогой приморский ресторан. И они верят, хотя некоторые и смеются – какой же тут ресторан, когда мелкие дежурство по кухне опять завалили, кашу пересолив так, что есть больно? Мелкие переглядывались, виноватились.

А кашу все равно съели, хоть и морщились. Лис велел потом воды больше пить.

– Эй, – вспоминаю, – Тоха, давай-ка в палатку, все уже, хватит. Простудишься.

– Да я не… – перекрикивает шум дождя, – я просто вещь одну потерял здесь, на поляне.

– Потом найдешь.

– Я не могу потом, потом… Потом ребята набегут, и тогда уже не найдешь.

Но меня побаивается, останавливается. У меня лицо мокрое, мокрые плечи, вытираю глаза, а то не видно. Мы одни на опустевшей поляне, все попрятались. Нижний лагерь – в палатки, Верхний – в бытовки, а то и в домики. Вообще в домике только Лис постоянно жил, Айтуган и я. Даня еще раньше, но где он теперь, Даня.

– Ну хорошо, – начинаю терять терпение, – а что это за вещь? Давай быстро вместе найдем, а то мне тоже не больно-то нравится тут стоять.

– Это… ой, – сквозь громовой раскат, – вот гудит-то, страшно. Гремит.

– Да, не по себе. Но ведь вы наверняка учили в школе про электричество – значит, знаешь, что здесь, не на самой высоте, мы в безопасности. Да и маяк недалеко, на нем есть громоотвод. Да он и сам – огромный громоотвод, если так посмотреть. Не бойся.

– Да я это… не боюсь.

Но мальчик стоит, не уходит.

– Ладно, давай говори, что уж там.

– Никому не скажете?

Мальчик первого года, меня видел мало, не думает пока, что это мне могут рассказать.

– У меня там нож.

Нож?

Нож.

– Ладно, иди в палатку.

И он бежит, поднимает брызги. Иду, нагибаясь за каждым размокшим в жидкой грязи предметом. Вот кружка, а вот просто трава, остальное прибрали; все-таки многому успели научить. Через секунду опять вижу Тоху – несется, в руках что-то. Гляжу – а это коричневый непромокаемый плащ, мой плащ, как на заборе повесил, так и поленился возвращаться, а потом и вовсе забыл.

– Я же сказал – в палатку иди!.. – чуть повышаю голос.

– Вот вам… чтобы не промокнули…

– Не промокли.

Что?

– Не промокли. Спасибо, Антон, – и, напуская строгость: – Я кому сказал – иди в палатку!

– Да, но я чтобы… чтобы вы не заболели.

– Я никогда не болею.

Раскат грома, верхушки деревьев колеблются, сомневаются.

– Как это?

– А вот так. У меня такая способность – даже если ноги промочу, даже если вокруг все шмыгают носом. Если с каким-нибудь ребенком в поликлинику приду и буду целый день сидеть среди больных.

– Шутите, – моргает недоверчиво.

Разворачиваю плащ, набрасываю на плечи мальчика.

– Тебе нужнее.

– А там все равно… все мокрое.

– Но ничего, даже самое мокрое может сделаться еще более мокрым, – стараюсь неловко пошутить, но он не верит, разглядывает исподлобья.

Тогда делаю страшное, самое смешное лицо, Тоха прыскает и исчезает, унося на себе коричневый плащ. Может, он догадается переодеться в палатке, и тогда плащ и на самом деле спасет до вечера.

* * *

– Никогда не простужаешься, серьезно? Да ты же сам рассказывал, что…

– Ну да, да, лежал с пневмонией, я хорошо помню. Но это потому, что бегал под дождем, довел себя до осложнений. Но вообще сам не знаю, почему сказал. Захотелось, чтобы он удивился, Тоха. Просто он забавный такой стоял с этим коричневым плащом, милый.

И ведь никто его не учил таким быть – из моего же интерната приехал, там все обычные, я точно знаю.

1995

Вскоре нахожу нож – складной нож с голубой потрескавшейся рукояткой, изогнутым лезвием. Пробую ногтем: не слишком острый, но банку тушенки, например, открыть можно. Вообще мы запретили ножи приносить на Поляну, совсем. Но как же, как же, как же можно открывать пресловутые банки, вообще жить в походных условиях, становиться мужчинами – без ножей? Потому что с самого начала решили, что технические, функциональные и некрасивые ножи всегда будут у костровых, у дежурных, но и все на этом. А замечательные, качественные, острые складные ножи мы будем – ну, не то чтобы дарить, а отмечать ими особые заслуги.

Кто-то собрал рекордное количество мусора на берегу – дарим, хлопаем по плечу. Носи как отличие, как погоны, хотя мы бы не стали такие сравнения использовать.

Помог другу в воде – не знаю, у кого-то ногу свело, знаю, так бывает.

Добровольно нес вахту несколько ночей подряд, подменил заболевшего или уставшего.

Получается так, что рано или поздно любой получит нож, поэтому мы с Лисом и стараемся, чтобы ножи были одинаковыми, хорошими, но очень простыми: потому что дело не в цене, а в жесте, в достоинстве. Это мы их так учили, чтобы поняли. А этот, с голубой ручкой, – не отсюда, вообще не отсюда. И слишком старый, чтобы быть подаренным ребенку. Ну, значит, контрабандой приволокли.

Так я, сжимая нож в руке и без памяти не пряча за спину, предстаю перед Лисом – зашел в командирский домик, наклонился, чтобы разуться, нож и выпал.

Лис на лавочке сидит перед открытой дверью, дышит дождем.

– Ты что это по лагерю с холодным оружием разгуливаешь?

– Это разве оружие? Так, зубочистка.

– Дай посмотреть, пожалуйста, – спокойно просит, даю, конечно. – Это не наша вещь.

Конечно, не наша. Блин.

– А откуда у тебя?

Завожусь, но стараюсь успокоиться – дверь-то открыта, кто угодно услышать может, а в комнате Айтуган сидит, еще кто-то, девочки суетятся.

– Откуда бы ни была – наверное, это не так важно. Сейчас уберу подальше, чтобы ребята не нашли.

– Нет, ты погоди. Почему ты считаешь, что тебе позволено больше? Почему думаешь, что лучше остальных? Только потому, что живешь в этом домике, не в палатке?

– Может быть, ты прекратишь меня воспитывать? – Голос понижаю, впрочем, и не хочу, чтобы слышали. – Мне тридцать один год.

– Ну так что ж, что тридцать один. Можно до старости своего ума не нажить.

– Как ты?

Не знаю как.

Обижать не хотел, вырвалось.

Встаю перед открытой дверью: дождь стеной, не выбежать, вдруг ужасно хочется просто не дышать с ним одним воздухом, сырым и ароматным, полным привычного одеколона, хлопчатобумажной ткани, кофейного напитка, – столько раз говорил, что теперь можно пить хороший кофе, не индийский даже, а по-настоящему качественный, даже специально зерна привозил, только ему, сам не трогал. Но они лежали, сырели, портились, ждали меня. Потом открывал пачку, видел, что скоро кофе окончательно станет серым, безвкусным, никаким, – и молол на маленькой ручной мельнице, пил. Все еще чувствовал.

Много всего чувствовал.

– Если не скажешь, откуда этот нож, нам придется это как-то публично обсудить, собрать совет. Ну, как мы обычно поступаем. Потому что если я на это сквозь пальцы смотреть буду, то выйдет, что не ко всем одинаково справедлив, а мы этого с тобой никогда не хотели. Помнишь? Когда к маяку шли и я сказал…

И ты сказал, что хочешь создать такое безопасное и хорошее место для детей и молодых людей, где будешь учить всему сам, в дела которого не будет вмешиваться государство, родители, бабушки и дедушки, где не услышишь строгих нотаций, не увидишь бессмысленной муштры и жестокости, оскорблений, таких, кажется, привычных. Где все вместе будут любить природу и учиться мужеству.

– И? Ты видишь в этом что-то плохое?

Вытягиваю руку и подставляю ладонь под дождь. Вода обрушивается на линии, нервюры ладоней, заливает линию жизни и другие линии – никогда не мог запомнить названий, хотя были в Отряде интересующиеся. Редкие девочки постарше, конечно, все предлагали погадать, милые, милые.

– Я чувствую только то, что мне жутко стало здесь. С тех пор, как ты вернулся. Я не учусь никакому мужеству, вообще не знаю, что такое мужество.

Не страшно под пулями мертвыми лечь, всегда думал так: под пулями (какими?) мертвыми, то есть что это к пулям определение, а не к нам, мертвым.

– Предполагается, что ты давно научился. В тридцать-то один год.

– Ты первый начал. Предполагалось. Но, видимо, нет. И почему ты все время о возрасте?

Думаю о мертвых пулях. Выдыхаю и выхожу под дождь.

Вверху цветет гроза, распускаются огненные цветы среди деревьев.

– Леша, ты чего?

Голос Лиса доносится сквозь дождь.

– Возвращайся, заболеешь, пневмония будет. Снова. Ну?

– Я не хочу.

– Чего не хочешь – в тепле посидеть, пока дождь не закончится? Ну что ты как маленький, ей-богу, обижаешься на все. Хочешь, сейчас дверь закроем, поговорим? И Айтуган, и ребята, думаю, с радостью дадут нам поговорить, если, конечно, есть о чем. Ты обиделся? Расстроился?

Нет.

Он не вышел ко мне под дождь, конечно, – это я должен был нырнуть обратно, вытереться, сесть рядом, успокоиться. Но не хотелось успокаиваться, хотелось что-то сделать яркое, резкое, о чем буду вспоминать.

* * *

– И тогда ты заболел – как тогда, в январе?

– Нет, конечно. На этот раз нет, все спокойно прошло. И разве болеют пневмонией из-за теплого летнего дождя? Я просто хотел сказать – он потом никогда не упоминал про Антоху, про нож. Значит, не нашел, не устраивал никаких разбирательств.

– А что, на самом деле могли устроить? Ну, порицание коллектива, поруки, всякое такое?

– Вообще нет. Он всегда сам разбирался с такими вещами, один. Даже не знаю, почему я тогда поверил, все принял за чистую монету и ушел.

– Ушел?

1995

Я не вернулся из дождя.

Обогнул домик вожатых, спустился по склону в Нижний лагерь – там тихо и нет ребят сейчас, не выходят, вода поднимает грязь, пропитывает растения, все эти красивые маленькие сосны, кавказские липы, спускается к ивам, потом вода стекает в воду.

В Нижнем лагере все пугливо выглядывают из палаток, а кто-то, неизвестный мне мальчик, даже, наверное, юноша, потому как довольно высокого роста, миловидный, стройный, с растрепанными мокрыми волосами, – танцует, раскинув руки. Кто-то хлопает издалека, но не решается присоединиться.

Останавливаюсь, а в ушах слова Лиса потухают –

– Да потухните вы наконец, вас слушать больно. Лучше буду смотреть на того, что танцует.

Танцует.

Тан –

А почему Лис не танцует – ты не в курсе случайно? А?

Все ты в курсе, потому что сам виноват, кто за рулем был, кто нажал на газ? И плевать, что было тебе тогда всего-навсего четырнадцать –

* * *

– Пятнадцать.

1995

– плевать, потому что разве можно танцевать, когда все болит, когда криво зажили кости, зазмеились темные бугристые шрамы во вмятинах от нитки и во время дождя ты не чувствуешь себя легким?

Я извинялся.

В пятнадцать лет, хотя тогда не мог, конечно, сказать это достаточно искренне, а он все разговор переводил, не мог слушать, как я заикаюсь.

В двадцать лет, когда приехал в Отряд на летние каникулы почти уже отвыкшим от прежней жизни, с иудиной печатью, приступом мигрени, горевшей где-то за глазницами, и он впервые представил меня собравшимся на поляне ребятам, добавив – а это Алексей, мой лучший ученик. Тогда я встал, развернулся лицом к нему и сказал простипростипростипрости, и так долго говорил простипростипростипрости, он не подошел и не прервал.

Потом тоже что-то говорил, но той степени откровенности, как тогда, на поляне, достичь не мог. Тогда решил, что пусть остается, не катится дальше.

Неизвестный юноша, танцующий под дождем, замирает и оборачивается – смотрит на мои окостеневшие мокрые руки, растопыренные пальцы: будто что-то схватить хотел, но выскользнуло.

Он меня не помнит; эти, из Нижнего лагеря, – только приехали, еще не было ни посвящения, ни знакомства, потому улыбается.

Но что-то происходит со мной, когда вижу, всматриваюсь в лицо – кажется отдаленно похожим на кого-то, поворотом головы ли, линией рта, улыбкой. Но ведь когда долго не можешь узнать, терзаешься, неприятное чувство в груди рябит – а так мне сразу спокойно становится, так спокойно; будто что-то важное совершилось, завершилось.

Сейчас тоже попросит никому не говорить.

Аплодисменты.

Откуда им быть, если все кругом – дождь?

И дождь прекращается.

Дождь прекращается, когда юноша оборачивается ко мне.

Волосы его прямые, немного вьются от дождя, но густые, пушистые. И веснушки-точечки по всему лицу, на носу. Не слишком он взрослый? Обычно отправляют ребят лет десяти-одиннадцати, потому что дальше уже не так охотно едут, упрямятся. Не те, кто давно здесь, конечно. Они не упрямятся. Лис как-то воспитывает, меняет.

Мы меняем.

Привет, говорит юноша. Голос. Что с его голосом? Он спокойный, высокий и мелодичный, но почему слышу в нем другое – какое-то прошлое, пусть и мое, но которое слишком измучило?

– Привет.

Привет, хочу сказать, ты что, тоже потерял свой нож? Все ножи я не найду, даже если буду очень стараться, если тут каждую травинку пошевелю, под каждую деревяшку загляну. Зачем вы тащите сюда оружие? С кем собираетесь воевать?

– А ты тут главный? Да?

– Нет.

– Нет? А я видел, как ты сверху спускаешься, вот и решил.

– По-твоему, любой, кто спускается сверху, – главный? Может быть, я вообще турист. Заблудился.

– Ну нет, ты не турист.

– Почему?

– У тебя нет вещей. Ты не в плавках.

И смеется.

Дождь закругляется, падает ровными капельками, не больно уже.

– Ну вот еще. – И смеюсь.

За плавки бы прилетело и раньше, и теперь.

– Не хочу быть никаким главным.

– И правильно. – Юноша останавливается, обхватывает себя за плечи. – У меня вон мама какая-то главная, так она дома не появляется.

Мама?

Он что, не интернатский? Думал, что теперь тут все… И загорается: он не может быть интернатским, с такими-то волосами.

А папы нет, значит.

– А папа, – он добавляет, – папа не главный, но тоже возвращается чертовски поздно. А потом какие-то родственники сказали: поезжай-ка ты, милый, в лагерь. Я им радостно: ну что ты, бабуль, я для лагеря слишком взрослый, ничего не выйдет. А потом кто-то сказал – вот есть такой лагерь, куда до окончания школы можно, он, что называется, негосударственный. Бабушка говорит, что раньше такого и представить было нельзя. Правда ведь?

– Правда.

Тогда объясняю себе и длинные волосы его, и крутые «варенки» – впрочем, белые полосы практически не видны из-за дождя, все слилось. Отвороты на джинсах в грязи, но он не переживает, даже не смотрит вниз.

– И как, нравится?

– Конечно. Думаешь, если человек носится под дождем – то ему может хоть что-то не нравиться?

– Может быть, человек пытается это перебороть. Может быть, он пытается расшевелить себя. Может, он что-нибудь выпил, хотя алкоголь и запрещен.

– Неужели запрещен? А я думал, что мы пить целыми днями будем.

Дождь заканчивается.

– Куда ты сейчас идешь?

– Я… я иду забирать дочь из детского сада.

Говорю и только догадываюсь: да, я на самом деле иду забирать дочь из детского сада, ничего не придумал. В его глазах ничего не зажигается, он кивает – нужно и нужно, иди, раз так. Хочется сказать хотя бы ему, что никогда не вернусь.

– А у тебя дочь как – маленькая, большая?

– Маленькая. Ну раз в детский сад ходит, сам подумай. Но вообще большая, потому что она…

– А меня отец, – перебивает юноша, – каждые полгода замерял у косяка на кухне, знаешь, прямо по краске карандашом проводил, чтобы замечать, сильно ли вырос. И все не заканчивается, понимаешь? До сих пор расту.

– И что, отец перестал это отмечать?

– Нет, не перестал. С чего ты взял?

Действительно – с чего?..

– Он меня еще и хвалит за то, что вырос.

– А ругается за что-нибудь? – вырывается у меня.

– Конечно. Еще как. Ну, если я вдруг какими-нибудь несамостоятельным и безответственным оказываюсь, вот за что. Но это редко бывает. Так-то у нас все хорошо. Только иногда… – Он замирает, морщит лоб.

– Что – иногда? Может быть, чем-то нужно помочь?

– Ну, тут нечем помочь. Они даже в Москву меня возили, на консультацию. К профессору психиатрии, представляешь? Но только он не нашел никакой болезни, сказал, мол, возрастное, пройдет. Но только что-то не проходит.

– Что не проходит?

– Мне снятся ветки.

– Что?..

– Ветки. Снится, что меня – как бы это выразиться – убивают ветки. Они тянутся в распахнутое окно, это маленькое окно, так что это не квартира, не дом, – и хлещут по лицу до крови, потом их становится больше и больше, они закрывают все, залепляют глаза, нос. Быстро становится нечем дышать, и только чувствуешь, как кровь течет.

– Из глаз, как слезы? – вырывается у меня.

– Нет, почему из глаз?.. Просто из ран на лице. Просыпаюсь с криком. И это не каждую ночь повторяется, конечно, но три-четыре раза в неделю случается. Сердце стучит, понятно. А мама боится – а ну как это какая-нибудь страшная психическая болезнь?

– Нет, это не болезнь…

– А что? – Он сдвигает брови, слушает.

– Ох, прости – что я могу сказать, я ведь не врач. Только знаешь, хочу одно посоветовать – не рассказывай об этом Алексею Георгиевичу, хорошо? Он будет слишком сильно переживать, а сны такие наверняка действительно от возраста происходят, гормоны разные, ты слушай врачей. Пройдет.

Не пройдет.

Ветки, ха.

Ветки.

Господи, что же мне делать?

Прощаюсь коротко, мол, извини, скоро темнеть начнет, дочка испугается, а дочь моя боится темноты. Бегу, пока нет дождя, запрыгиваю в автобус.

И только потом, когда перестаю видеть, осознаю, кого он мне напоминает – не внешне, а скорее спокойными и властными немного нотками в голосе, а вообще и внешне немного: густыми длинными волосами, пусть и не укладывающимися, как у Конунга, в своеобразный шлем.

Как у Конунга.

Я бы не хотел встретить мертвого – в дождь, на Поляне. Но говорят, что мертвые не приходят в дождь.

Ветки захлестнули, завязали глаза.

Господи, как же страшно. Если он расскажет Лису…

Нет, не должен. Или мне сделать так, чтобы его больше не было в лагере, этого Неизвестного Юноши, мертвеца, приходящего в дождь?

Ведь Лис не выдержит, если узнает про ветки, и мне-то не по себе.

Не знаю, что делать.

Я должен защитить Лиса.

Стучусь к Марии Семеновне – перед выходом из дома все-таки зашел, попросил, мол, так и так, жена играет сегодня, я работаю, совсем никак, ну никак, заберите ребенка, пожалуйста.

Она одетая уже, руками всплескивает:

– Ох, Лешенька, откуда вы? Я уже выходить собиралась…

– Простите, простите, зря потревожили только! Я смог отпроситься, так что сейчас сам за Женькой сбегаю.

– Ладно, я сейчас с вами выйду, за хлебом. Лешенька, мне вообще совсем не сложно, но знаете, она иногда спрашивает, когда придет папа, скоро ли заберет. И хотя у меня в квартире разное есть, но ее возрасту мало что подходит – даже детских книг нет. Пыталась читать Тургенева, знаете, Перед раскрытым окном красивого дома… но, кажется, ей было скучновато, и, знаете, боюсь, что Женечка такой невнимательной станет, не способной вчитаться, разглядеть…

– Да вы не беспокойтесь так, пожалуйста. Она, наверное, сама себя может занять – какими-нибудь кубиками, я не знаю…

– Ох, Леша, какими кубиками?

Не продолжила, и странным показалось, но попрощались возле хлебной палатки. Не темнело, только сумерки повисли где-то внизу, над морем, зажглись оранжево-алой каемочкой.

Помню, как наблюдали закаты с Кадошского маяка, причем любили не просто смотреть, а называть цвета, оттенки, играли в художников, хотя я уже тогда знал, что хочу стать биологом. Я хочу изучать ветки.

* * *

– Биологом?

Да ты дочери ничего про мелких встречающихся животных рассказать не можешь.

Она однажды спросила, линяют ли ежи.

Набормотал что-то, конечно, но с нормальным ответом не нашелся.

Линяют ли ежи?

Линяют, но не так, как кошки, иначе бы все леса были в сброшенных иголках. Наверное, у них сменяются не все иглы – а, скажем, одна из трех. Не знаю. Но можно узнать.

Так и не выяснил.

А еще однажды, переключая каналы, случайно набрел на ту самую передачу, что в детстве смотрел, – ну, там еще было про маленького отчаянного зверька, который всех может победить. И хотя я потом узнал на биофаке, как назывался зверек, могу вспомнить классификацию млекопитающие-звери-плацентарные-хищные-собакообразные, но все равно приятно было бы снова услышать от этого словно нестареющего человека. Позвал Женьку – мол, смотри, его зовут Николай Николаевич, и он любил животных, когда тебя еще не было. А Женька послушала-послушала и скривилась – мол, пап, так тягомотно рассказывает, невозможно же слушать.

И из комнаты вышла.

А я один остался, прибавил звук, окунулся в него.

1995

До свидания, Мария Семеновна.

Я успеваю забрать Женьку из садика и только там думаю, когда мы идем по раскаленным плитам между высохшими розовыми кустами, – господи, она же в подготовительной группе, ей на следующий год в школу идти.

– Жень, давай посчитаем вслух? Да? Ты ведь умеешь?

И дочка смотрит как на дурачка.

Не считает, не слушается. Милая, я понимаю, что ты вряд ли меня сейчас поймешь. Понимаешь, я сейчас встретил кое-кого.

Дочь кивает невнимательно, ей все равно, но не обращаю внимания, я должен хоть кому-нибудь –

* * *

– И зачем ты стал ребенку о таком говорить? О мертвом, серьезно?

И как объяснить, что не о мертвом хотел рассказать, а просто ведь – устами младенца глаголет, я бы так хотел, чтобы и мне что-то такое сказали. Изрекли. Предрекли. Истину. Потому что чем дольше думал про ветки, тем страшнее, невыносимее становилось. Не знаю, может быть, она сказала бы – иди на то самое место, где произошла авария, извинись перед духом этого мальчика. Или что-то в таком роде. Сходи в церковь. Расскажи все Лису, и будь что будет. Все равно.

– Ты мог бы спросить у меня. Простого, обычного совета, не какого-то прозрения.

И ты бы сказала…

Да, я представляю, что бы она сказала. Прекрати туда ездить. Ведь Алексей Георгиевич вернулся, зачем ты? Может быть, не так резко. Но вот это зачем ты наверняка бы как-то присутствовало в разговоре, а я бы не выдержал.

– А я хотел прозрения.

– Понятно. А что странного в том, что Женька умела считать? Она и на фортепиано уже немного играла, просто ты не видел.

– Не ожидал просто. Может быть, хотел ее сам научить хоть чему-нибудь, а вышло так, что не смог.

– Ладно тебе, ведь потом-то, потом…

Кто-то звонит в домофон, почему кто-то? Ведь это только она могла быть.

– Разве она сегодня хотела приехать?

– Не собиралась. Но я попросила.

– Не надо было, зачем…

– То есть не совсем попросила, рассказала, как у нас. Может, зря. Но ведь так и так на праздники приехать собиралась. И она от своего отдохнет немного.

– Может быть, у них все хорошо. Ты просто смотришь на нас и думаешь, что у всех так. Он хороший парень, уверен, что…

– Да хороший, хороший, но только не напугай ее, пожалуйста. То есть не рассказывай про записку, про это все…

– Откуда ты знаешь про записку?

– Видела, как ты что-то разорвал на клочки и выбросил в унитаз. Предполагаю, что это была записка. Не хотела бы я ее прочитать.

Там не было ничего особенного. Так, болтовня. И жалостливая болтовня. Маша идет открывать.

И входит Женька – раскрасневшаяся от московского мороза, возбужденная, но заметно, что постаралась успокоиться на лестнице и площадке, перевести дыхание, потому что неуместно больно-то радоваться, она поняла. В конце концов, что ей Маша сказала?

Папа пытался покончить с собой, приезжай скорее?

Нет, так не могла сказать, пожалела бы – меня, ее.

Она сказала: у папы снова неважно со здоровьем, приезжай.

А я точно нужна, будто бы ответила Женька, хотя не слышал, конечно, у папы часто какие-то проблемы, но вроде пока все разрешалось благополучно? Сейчас, по пробкам, долго добираться буду, ты видела, что творится? Город стоит, все красными огнями горит.

Точно нужна, Жень.

Ага. Ну хорошо. Но только часа через три-четыре приеду, не раньше.

Ничего. Мы пока просто вдвоем посидим, поговорим.

И мы говорим.

1995

– Я встретил такого мальчика, которого, кажется, знал раньше. Когда мы оба были маленькие.

Женька кивает. Не говорит, что мальчик тот вырос и сделался большим дяденькой, потому что иначе и быть не может.

– Но, понимаешь, так получилось, что когда-то этот мальчик погиб, а я это видел – я сам чуть не погиб, может быть, ты от кого-нибудь потом услышишь эту историю. Но он погиб, а сегодня я встретил его снова. Прошло много лет. И я не знаю, что теперь с этим делать, Жень. Вот что бы ты сделала на моем месте?

Дочка долго молчит, снимает сандалии сама – просто не смог сделать ни движения, чтобы помочь, хотя и понимаю, что ей неудобно и неловко, что пока кто-то должен помогать.

– А у тебя опять вишенки в глазах были?

Что? А, кровь.

– Нет, милая. Вишенок не было. Вишенки прошли.

А когда началось вообще? В январе восемьдесят восьмого, когда ушел Лис?

– Ну, если у тебя не было вишенок… Значит, ты не расстроился, не испугался?

Нет, не расстроился, совершенно точно – не испугался. Даже рад был ему, такому красивому и смешному среди дождя. И волосы намокшие, и рассказ про отца, который измеряет рост, делая отметочки простым карандашом… Нет, не испугался.

– Нет, милая, – медленно говорю, – мне совсем хорошо.

Вода закипает в кастрюле, выплескивается на плиту.

Ой, а мы ведь должны были что-то приготовить – заговорились.

– Вот мы сейчас маме пельмени сварим, да? Можно было бы и что-то другое, более сложное и вкусное, но я, кажется, ничего не умею. А ты что-нибудь умеешь?

Женька кивает удивленно.

– Да? А что?

– Я суп умею, с буковками.

– С какими буковками? А, из пакетика?

Кивает.

– И кто это тебя такому научил? Мария Семеновна?

– Нет, у Мариички Семеночки мы пирожки едим, с капустой, и другой суп – тоже с капустой, но другой. Там мясо, я его не люблю, но все равно ем, чтобы Мариичка Семеночка не обижалась.

– Щи, наверное.

– Ага, точно. А из пакета мы с мамой все время готовим, когда тебя нет.

– И как, вам нормально?

– Да. Вкусно. Давай такой суп сварим?

– Ой, милая, да мы с ребятами все время такой делаем. Может быть, что-то другое?

– Тогда пельмени. Мы их тоже с мамой делаем, они в среднем ящике морозилки лежат.

– Спасибо, Женя. А ты мне поможешь сварить?

– А что там помогать – бросай в воду.

– Может быть, какая-то хитрость есть, которой я не знаю?

– Нет.

И я не знаю, как получилась такая серьезная и грустная девочка, когда даже я в детстве не был ни грустным, ни серьезным. И на секунду – признаюсьпризнаюсьпризнаюсь, такого не должно никогда в голове звучать, но прозвучало – захотелось вернуться в лагерь, к Тохе, к новым ребятам, взрослым мальчикам, которых понимаю, к Айтугану, даже к Неизвестному Юноше – не буду его даже про себя Конунгом называть, слишком страшно оговориться.

Даже?

Действительно, ты даже перед самим собой, в собственных воспоминаниях притворяешься, чего же можно ожидать, какого откровенного разговора?

Подожди, подожди, я обязательно смогу, просто сложно вот так, сразу.

Только к Лису не хочу возвращаться, а к остальным – с радостью.

Это как вообще?

Почему с дочерью раз в жизни побыть не хочешь? И она тебя спасла, объяснила все про вишенки. Пока их нет – все в порядке. Но они появляются ровно в то время, когда со мной Лис. Когда он что-то делает.

Так варим пельмени, я и она, плачем, забываем засечь время и оставляем их в кастрюле, достаем слипшимися, невкусными.

В окончательной темноте приходит уставшая Маша в концертном костюме, пропахшем духами, старым деревом и по́том. Она почему-то никогда не переодевается в музыкалке в нарядное, а просто сразу выходит из дома в том, в чем надо быть, никаких туфелек сменных с собой не берет.

Но если там негде переодеться, а только в маленьком, узеньком, открытом туалете? Ты хоть представляешь, каково это – стоять на грязном полу в капроновых чулках, пытаясь влезть в юбку или платье? Отвратительное ощущение. Поэтому и одеваюсь дома, сразу. И почему нет?

Я не знаю. Но она пахнет пылью, струнами, детскими телами, сборниками «Старинные русские романсы», желтовато-черными, с шершавыми неприятными страницами, за которые цепляются пальцы, растрескавшиеся от холодной воды. У нее привычка – мыть руки холодной водой, хотя почти всегда есть горячая. Вот в интернате часто не было, поэтому приходилось, – и мне такое пренебрежение, невнимание к хорошему кажется удивительным.

– О, вы вернулись, – говорит она, – а я-то к Марии Семеновне захожу сразу, испугалась даже, когда Женьку не увидела. Думаю, неужели не забрала? Да нет, не может быть такого. А где тогда?..

– Я успел, да.

– Ты же ночевать хотел остаться?

– Передумал. Переодевайся скорее, мы тут тебе пельмени сварили.

– Обожаю пельмени.

И Маша уходит в комнату, плачет, потом очень долго сидит в ванной, переодевается, смывает косметику, пельмени успевают остыть, и я даже начинаю думать о том, чтобы разогреть в духовке, может быть, майонезом еще полить. Но майонеза нет. Пока думаю, несколько секунд смотрю в темный угол между плитой и окном – и мне начинает казаться, что там стоит кто-то знакомый, высокий и тоненький, с длинными, чуть вьющимися от дождя волосами.

Откуда ты здесь? Ты должен был остаться на Поляне. Ты должен был вернуться в палатку.

Я так велел, хотя я и не из начальства.

Я никогда не хотел быть из начальства.

Но уходи, исчезни, не пугай Машу. Женя – та, возможно, и не испугается; не знаю почему, но отчего-то так думается про нее.

Давай так – если ты исчезнешь, я перестану.

Идет? Если ты исчезнешь, если ты простишь меня, Я НАВСЕГДА ПЕРЕСТАНУ ЭТО ДЕЛАТЬ Я ПЕРЕСТАНУ ЕЗДИТЬ НА ПОЛЯНУ ГОВОРИТЬ С ЛИСОМ НО ТОЛЬКО НЕ СМОТРИ НА МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕ ЗАГОВАРИВАЙ

Блин, почему у нас вечно нет майонеза?

Даже в домике вожатых, в маленьком портативном холодильнике всегда, потому как Лис любил.

Лис любил.

ТАК МЫ ДОГОВОРИЛИСЬ?

ДА?

ДА?

Мне кажется, что меня он тоже любил, но когда-то давно, может быть, в той машине до того момента, как в Москву напоказ засобирался, – ведь никуда на самом деле не хотел, а хотел навечно с нами остаться, хотел раздавать ножи, коричневые плащи, учить готовить чай и суп на костре, играть на гитаре, разбираться в лекарственных травах, вступать в единоборства и выходить победителем.

Какие единоборства?

Умел ли он вообще драться?

Ты не придумываешь?

Он же из осколочков собранный был, из кусочков. Он раньше без палочки и стоять не мог, не то что драться учить.

Почему никто не мог купить майонез?

Кто, в доме только я и Маша.

И призрак Неизвестного Юноши.

И мы садимся втроем – вчетвером, – и девочки мои едят неторопливо. Я обещаю, что не пойду туда больше, говорю тебе, когда дочка отправляется спать в маленькую комнату, теперь почти не пахнущую им. Им – уверил себя, что теперь даже по имени не стану называть, не буду осквернять кисею наших аккуратных занавесок, выкрашенного чистого пола – недавно стали по-новому следить за квартирой, когда он окончательно переехал в Верхний лагерь, – деревянных стульев, особого высокого стульчика для Жени, которым уже не пользуемся, потому как она выросла, вообще рослая для своих лет, даже я обратил внимание, когда из садика забирал, – на самом деле выше остальных детей, прямо-таки вылитая первоклассница.

Вылитая первоклассница.

А ты кто вылитый, ты кто –

Обещаю, что не пойду туда больше, в лагерь. Не буду больше в Отряде работать, даже если это на самом деле будет работа, а не как теперь. Потому и майонеза нет.

Теперь будет.

Я что-нибудь сделаю, придумаю – и я хочу, чтобы это призрак у окна услышал, то, что себе говорю.

– Ты же педагог, – вдруг говорит Маша, – как и я, хотя я на самом деле и музыкант. Вот и устройся – не знаю, устройся в школу.

– Не хочу в школу. Я даже не знаю, как там все устроено, я же сам в обычную школу почти не ходил. До третьего класса только, а потом – психолог, диспансер. Потом интернат.

– Ну в интернате, надо полагать, вы учились?

– Конечно. Еще как.

– Может быть, ты в интернат и пойдешь работать?

В голове многое – как я пойду, когда умерла Наташа? Когда там больше нет Софии и Алены?

Про Софию и на самом деле ничего не знаю, она больше с нами не ездила, в Отряд, конечно же, не вступила, а перевели ее во взрослый ПНД, где она, может быть, и до сих пор живет – может быть, мне навестить стоило, но я сволочь такая: не хочу видеть ее на фоне болезненно худых людей со странными лицами и острыми коленками, я же не выдержу; а с Аленой вот что: явилась однажды проверка, спросили – а-а-а что это у вас тут взрослый человек живет, на каких правах? И увезли Аленку. А она привыкла к новой нянечке, как раньше к Наташке, привыкла, что ее на кресле мягкой губкой моют, привыкла, что все знают про ее Алика и русалочку и никогда не расспрашивают, когда она, заходясь в рыданиях ночью, твердит его имя.

Я, конечно, этого не видел, уже с Лисом был. Он рассказал, а я спросил – что же, давай найдем ее? Не могли увезти из города, ну, пусть даже по области куда-то определили, найдем. А он сказал – милый, ну отпусти ее, хорошо? Ты не можешь думать про всех. Вот представь – у тебя маленький ребенок, потом целый класс детей в школе, потом к тебе ходят на кружки, ты за них тоже вроде бы отвечаешь, а потом тебе говорят – ну возьми еще одну девочку, что тебе стоит?

И ты берешь, должен был ответить я, потому как что же такое получится, если не возьмешь? Вот я, допустим, появился первым, тебе тогда было двадцать девять, наверное, лет – и что же, у меня какие-то привилегии просто потому, что был первым? Нет, ты там и другим должен, иначе и ко мне незачем было подходить.

И ты берешь, – господи, почему же я так не ответил?

Как бы хотелось справедливости для всех, для всех хорошего.

Какой дурак, господи. Ну какой дурак.

Хорошо, договорились, вдруг говорит Неизвестный Юноша, на которого я уже почти научился не обращать внимания. И он исчезает, а я немой и ничей остаюсь.

1995

Наташа умерла восемь лет назад, с тех пор не был в интернате. Тогда руководство организовало что-то вроде поминок в большой комнате, в которой мы раньше учились, – поставили стол, чай налили. Сидели, вспоминали неловко, потом я ушел, многие тоже ушли, младшие остались. Кажется, младшие ее любили не меньше, чем мы когда-то.

И вот снова, только не из-за смерти.

Ничего особенного не хочу, просто на работу устроиться.

Да, я на самом деле хочу здесь работать.

Да, был выпускником интерната. Да, учился в Москве. Так получилось. Не остался, почему не остался… Не знаю, в общаге кто оставит? Вот и вернулся. Да, хорошо, что так.

Женат.

Есть дочка шести лет.

У преемницы директрисы нашей длинные острые ногти, не накрашенные лаком, просто белые, и она ими безостановочно все трогает: мой диплом, трудовую. Неприятно смотреть, но взгляда от ногтей не отвожу.

– Алексей, ваше имя хорошо известно в городе… – Неожиданный, немотивированный поворот.

– Да? Ну и что?

Никогда бы не подумал, обычно жил, на автобусе ездил. Один раз вытащил какого-то парня из воды, откачал, когда он наглотался. Один раз нашел незаржавевший нательный крест, шинельную пуговицу и стеклянную пробку от одеколона. А больше ничего не нашли, все растворила, забрала себе наша влажная горячая земля.

Странно только – крестик вправду как новый был, только лежал уж очень глубоко, вместе с остальным, так что никаких сомнений не возникло. А он сказал – а ты, оказывается, мистик, Алешка.

И это Алешка так резануло сердце, отозвалось звоном. О чем это я говорил? И разве я – Алешка, всегда ведь было по-другому?

Но я обещал себе больше не думать об этом, иначе вернусь домой – и будет ждать возле окна Неизвестный Юноша, и лицо его будет исцарапано острыми ветками так, что не видно глаз.

Он и сказать-то ничего не сможет, только посмотрит этими не-существующими глазами. Мол, почему мой рост перестали отмечать засечками-зарубочками, может быть, я перестал расти?

Задыхаюсь. Нет-нет, мы же договорились. Я держу слово.

Ни о чем, молчал, ждал, пока женщина с ногтями продолжит.

– Все знают, что вы не последний человек в этом лагере, который придумал Алексей Георгиевич, и мы гордимся, что такое у нас в области, буквально под боком, и что наши выпускники делают такое. Но, знаете, люди говорят разное. Знаете, лет пять назад один мальчик, Ваня… Ваня Бялый, так, кажется, его фамилия была… О нем писали в газетах, но почему-то вдруг перестали. Помните?

– Помню.

Должен бы Жанну и Олега Бялых, а помню почему-то все равно Ваню. Он подтягивался отлично, быстро, красиво так.

– Так вот, этот мальчик упоминал и вас.

– Да ну? Вы знаете, я с ним мало общался.

– Понимаю. Писали, что Алексей Георгиевич критически оценивает деятельность ВЛКСМ, всячески иронически комментируя, запрещает своим ученикам носить короткие волосы и делать прививки.

– Господи, какая ерунда.

– Согласна, мальчик впечатлительный, ему могло и показаться.

– Не в том дело. Если об этом все знают со слов мальчика, то это точно не может быть правдой. Это не слова ребенка, не слова подростка. И потом – если вы думаете, что так было на самом деле, то как нас оставили в покое? Не пришли, хм, не знаю, органы и не разогнали?

– Стойте. – Она поднимает руки, отгораживается ногтями. – Я же ничего не утверждаю, просто спрашиваю.

– А я прошу не спрашивать, а подумать.

Я же Алексей Солнцев, блин. Я же умею разговаривать – кажется, я ему за этим и нужен был, поэтому и понравился. Ну что же – и теперь настало время говорить.

– Хорошо. Хорошо, Алексей. Я с вами согласна. Когда вы планируете выйти на работу?

– Как можно скорее.

– Хорошо, Алексей. Еще один важный вопрос. Тут в документах написано – беспартийный, сочувствующий. Но вы же понимаете, что при прочих равных мы предпочитаем брать на работу идеологически, так сказать, близких людей. Что для вас лично значит – сочувствующий? Или ничего не значит?

Блин. Вот ведь пристала. Ведь это формальное – никто никому не сочувствует, во мне вообще нет жалости, а Лис их ненавидел, хотя и работал в Доме пионеров. Пионеров, блин. Если так посмотреть, то мы все были пионерами, даже когда были в Отряде, на мысе, на берегу, на маяке, мы вообще никак не поменялись, что бы он там ни говорил.

Но во мне нет жалости, берегусь от нее.

– Для вас это так важно?

– Странный вопрос, Алексей. Вы прекрасно понимаете, что сейчас такое время, когда это не может не быть важным.

– Я ровно отношусь к партии, – сквозь зубы говорю, потому что надонадонадо сказать, без этого не возьмут учителем, без этого не смогу на глаза Маше с Женей показаться, а так хочу, чтобы они на меня смотрели, чтобы простили; чтобы я их простил. – К сожалению, я не удостоился чести быть принятым в полноправные члены партии, однако всегда относился с симпатией к господствующей идеологии, а также и к пролетариату. Кажется, мой отец был строителем.

– Ясно. – Она отводит глаза. – Ясно, оставим это. Нам достаточно.

(А в глазах читается: Алексей, передо мной лежит ваше личное дело – вы не знали своего отца, почти не помните матери.) Но она молчит.

Хочу сказать – спасибо вам, но слово замирает на губах, точно растительное масло, не слизнуть, не выплюнуть, ничего не сделаешь с ним, остается только терпеть: глупая женская помада, к которой и прикасаться неприятно. Маша редко красится, но, господи, я ведь иногда и не поэтому не хочу прикасаться.

Да, я знаю, мне кажется –

Прости, прости, прости за то, что это слышишь, за то, что это читаешь.

– Я же не обществоведение собираюсь вести и не историю. Какая тут идеологическая подоплека может быть? В биогенном круговороте?

– В чем?

– Ладно, простите, это неважно. Я хотел сказать – ведь никакие концепции в современной науке не поменяются, если я вдруг стану партийным.

И по тому, как дрогнуло, изменилось ее лицо, понял – не то. Все не то, замолчи, Лешк, пока еще не нужно лгать о своей позиции, пока об этом никто не просит; достаточно просто не обличать, не критиковать. Пока достаточно молчания.

Да и есть она у меня, эта позиция?

Так, какие-то остатки памяти, разговоров.

И что-то еще важное хотел спроситьсказать.

– Мы со следующей недели оформим. Пока разузнаете, что и как, с ребятами познакомитесь. У нас же тут, как вы понимаете, нет такой привязки к новому учебному году, мы всегда с детьми, только учителя приходят, да и то много внеурочки всякой, остаются. Не то чтобы она так хорошо оплачивалась, но…

– Я понимаю.

– Да, конечно. Извините.

И она теряется, опускает руки, хотя про Ваню могла больше вспомнить – и что мы гимны заставляем петь, и в ритуалах участвовать. Вообще не уверен, что Лис знает слово ритуал.

Тьфу, снова произнес.

Ну ладно, про себя хотя бы, хотя, черт возьми, последние дни и годы все на свете произношу про себя.

– Да, – замираю на пороге перед тем, как уйти, – а вы можете посмотреть для меня в документах кое-что важное? Понимаю, что такая информация не разглашается, но вдруг… Ведь и я с вами был очень откровенен.

Она соглашается сразу же, без раздумий, спокойно и привычно, потому ли, что я – известный в городе человек? (Значит ли, значит, что они всё знают и показывают пальцем: погляди, вот он ведет дочку в садик, вот он курит на балконе, вот разговаривает с соседкой, Марией Семеновной?)

– Посмотрите, что случилось с одной из бывших воспитанниц. Ее звали Алена, фамилии, к сожалению, не помню. Но она очень приметная – с ДЦП, что ли, на коляске всегда сидела, голову держала плохо. Мы ее вначале брали на маяк, но потом отчего-то стала плакать, наверное, скучно с нами, мальчиками… Но только это было четырнадцать лет назад, не знаю, сохранилось ли в документах?

– Сохранилось – что?

– Ну, куда ее отправили. В какой приют для взрослых, или как это называется… Понимаю, плохо, что не знаю фамилии.

– Не вспоминайте, я знаю, о ком вы говорите. Я пришла сюда работать в восемьдесят седьмом, летом. Там была женщина по имени Наташа, такая веселая женщина… Может быть, вы ее тоже помните?

Наташку, волнуюсь, господи, ну конечно, это же… Я только ее и любил.

* * *

– На самом деле только ее?

– Не придирайся, пожалуйста. Я еще много кого любил, а перед директрисой молчал, перед всеми молчал. А про Наташку что молчать – ее все любили, все до последнего взрослого раздолбая, по которому уже колония плачет.

1995

– Она к ней ездила на автобусе, представьте себе, два часа в одну сторону. Очень уж привыкла девочка. Взрослая девочка, но ничего, пускай. Но она и года не прожила в приюте, а вообще говорили, что это еще долго.

К сожалению.

Дать вам платок?

– Нет, все хорошо.

(А на самом деле – просто боюсь вишенок из глаз, которые могут испортить ей платок. Потом не отстирается ведь.)

Возвращаясь домой, в безлюдное и пустое, первым делом тихонечко на кухню захожу, смотрю в посветлевший угол между плитой и окном – нет, никого, а может, он потому и Конунг был, что умел держать слово вождя?

* * *

– А ты уверен вообще, что эта директриса правду сказала?

– А зачем ей врать?

– Чтобы посмотреть, как ты плачешь. Какой будешь с детьми. Вот для чего.

– Перед детьми нельзя плакать, ты что, что же тогда им делать, если учитель плачет? Можно подумать, ты там в своей музыкалке всегда слезами заливаешься. Хотя мне было над чем. Над всеми этими историями – как мама одного мальчика задушила, не совсем, не до смерти, а он живой остался и попал к нам? Но потом, знаешь, ночью просыпался и смотрел на дверь – а ну как придет мама? Кто бы не плакал?

Маша молчит, потом поднимает глаза:

– Слушай, а ты на самом деле его видел?

– Кого?

– Ну, юношу. И он вот так стоял на нашей той кухоньке, в которой я яичницу жарила, сухое печенье для Женьки в молоке размачивала?

– А зачем мне врать?

– Не знаю, Леш… Но если все это было с тобой еще тогда… То я не знаю. Может быть –

– Хочешь сказать, что ты в таком случае развелась бы со мной тогда? Не жила бы с больным?

Жду, что скажет – нет, конечно, как можешь такое; молчит.

Кажется, Женька пришла.

Вошла, остановилась в прихожей перед зеркалом, зачем-то долго разглядывая себя, а я понял почему – готовилась не потеряться, не растеряться перед встречей со мной.

1995

До начала занятий слишком много времени, потому решил – поеду, поеду сейчас, нужно успокоить себя тем, что Аленка и вправду умерла, что ни в чем не нуждается, не живет в каком-то богом забытом месте без нормального кресла, без пеленок, которые ей персонал в нашем интернате на свои деньги покупал. Сажусь в электричку, долго ехать – до самого Горячего Ключа, да, кажется, нужно именно это место.

А как же, помню, говорит сторож, была такая девочка, очень ласковая. Была, да. А кладбище тут одно, автобус ходит, четвертый номер. Еще там храм стали строить, Троицы Живоначальной, пожертвования собирают. Ты, часом, не хочешь пожертвовать?

Хочу.

Ага. В часовенке ящик стоит, положи. Там женщина приберет, потому как ящик только для вида – в ящике не оставляют, а то народ разный ходит.

Может быть, вы еще помните номер участка?

Какого такого участка? А, на кладбище-то… А там справа от входа, увидишь. Там место не очень, так нам и выделили. Не первая девочка эта померла, господи, прости.

И он крестится.

И в ящик я кладу много – все, что с собой взял. Это от стыда отдал – ведь она давно умерла, давно, а я только спохватился, ничего не почувствовал, когда.

* * *

– А потом тебе позвонили. Когда это было, зимой?

– В ноябре. Это я еще помню. Сказали, чтобы готовился к обыску. Что Лиса заберут прямо из квартиры. И что я успел сказать ему? Чтобы собирался, теплые, не знаю, вещи какие взял, носки, белье. А ты в каком-то ужасе стояла, даже не помогала нам.

– Ну знаешь ли. Если бы его пришли арестовывать по той статье, то нам бы всем досталось, а у нас вообще-то ребенок маленький.

Господи, как же меня нестерпимо бесит, невероятно раздражает то, что она говорит только о ребенке, да еще и не называя имени. У нас Женька была, а не какой-то там ребенок. Она знала про вишенки, про ветки.

Он сидел на диване, а я от растерянности снова включил магнитофон – будто снова приехали Бялые и мне нужно отвлечь их внимание, а самому успокоиться. Но только теперь играла не «Ария», потому что Лис бы только разозлился.

Играли…

Вот черт, не помню, ну надо же.

1995

Милиционеры заходят вдвоем, им не вполне интересно. Один только вслушивается в музыку – наверное, пытается понять, не запрещенная ли песня играет, но я не дурачок, не стал бы ставить ничего опасного. Вообще-то этим не милиционеры должны заниматься, а особая коллегия цензоров, но определять наскоро их тоже обучили.

Он пару минут точно вслушивался, младший.

А старший сразу подошел к Лису, представился – мы не услышали – и сказал что-то типа такого: собирайтесь, у подъезда вас ждет машина. Не вы арестованы или вы должны проследовать с нами. Ждет себе и ждет машина, как будто он какой-нибудь профессор и его сейчас повезут на научную конференцию.

Когда Лису предъявили обвинение, мы долго не могли понять и поверить – откуда это вообще взялось? И я уже почти забыл об аварии, и Конунга давно похоронили, и даже переломы самого Лиса зажили и почти не напоминали о себе (то есть иногда напоминали – когда он хотел).

– Куда вы его повезете? – Я подхожу, преграждаю дорогу, прекрасно понимаю, что если они захотят, то просто отшвырнут и обойдут.

– А вы родственник? – равнодушно говорит старший.

– Нет, я…

– Мы не рассказываем тем, кто не родственники. Давайте, Алексей Георгиевич, берите сумочку. Вот так.

Они не прикасаются ни к нему, ни к его вещам.

Я напишу, успевает сказать Лис, а потом все заканчивается. Дальше мы видимся только на суде.

Ну а кто я? Кто, собственно, я?

* * *

Женька ведь должна уже зайти, сколько можно в зеркало смотреться. Ну же. И она заходит, и у нее на губах – зажатая дрожащая улыбка. Маша видит не сразу, спиной к дверям сидит, поэтому договаривает:

– Но, Леш, прости меня – ведь после того ареста ты не сдался, не стал плакать, убиваться?

Пять лет без него.

– Снова – пять лет, хотя я уже решил, что проживу всю жизнь один. С тобой, то есть, конечно же, – с тобой, прости. Совсем не то хотел сказать. Прости, говорю же. Здравствуй, Жень. Видишь, тут твой старый папка что-то расчувствовался, вспоминает всю свою жизнь. Но тебе, наверное, скучно будет слушать?

Моя дочь чуть кривит губы, и это значит – ну зачем я сюда приехала, ты опять за свое? Но я за свое, потому что моего немного осталось, вот, например, такое писал в дневнике:

2000

Снилось, что сошел с ума, долго ходил по какому-то помещению, швырял предметы, плакал, рыдал в голос – люди, знакомые люди отворачивались, стыдились меня.

А потом камни пели.

Потом камни рыдали.

Стонали человеческими голосами.

Я не знал, что ты вышел из тюрьмы, все твержу и твержу, иначе бы пришел раньше.

Странно, что ты не сумел отмерить пять лет, Лешк. На самом деле странно. И как изменилось его лицо, и как изменились его волосы. Они гораздо короче, и ясно, что в колонии их пришлось остричь, что наверняка было больно и унизительно.

Ничего, он заправляет за ухо короткую выбившуюся прядку, отрастут.

И вот когда на прядку посмотрел –

Тогда зазвенело –

Тогда –

Тогда показалось на секундочку, что среди мальчишек, стоящих по колено в холодной воде, был и Призрак –

* * *

– Пап, ну ты нас и напугал.

Льется в горло сладкий чай, кашляю – капельки брызжут на стол, на рубашку, всюду. По давней привычке оглядываюсь – нет, в эту квартиру он не приходил никогда, если и мог, то это только в прошлом; но из прошлого вроде выбрался сейчас.

– Ты в обморок упал, мы посмотрели – сахар низкий, ты что же не следишь? Ты понимаешь, как это опасно? Еще немного – и мы бы просто вызвали скорую, все. Ты что, не помнишь, чем в прошлый раз обернулось?

Леша.

– Ты помнишь? Ты чуть не умер. Упал в обморок, лежал три дня. Мы уж думали, всё – диабетическая кома, но ты очнулся.

У Маши лицо как у Лиса тогда – в темных веснушках, видеть это неприятно, закрываю глаза.

– Нет-нет, не отключайся, пап, говори с нами, проснись. Расскажи, что еще происходило в том лагере, ну, тринадцать, что ли, лет назад? На самом ли деле все это так важно?

– Жень, прекрати, это жестоко, отцу и так тяжело приходится…

– Да? А мне не тяжело? – Женя обижается, точно давно случая ждала. – Сначала с нами жил этот… бородатый. У меня одноклассницы спрашивают – а что никогда домой не приглашаешь, вот мы на дни рождения всегда зовем, а ты нет, почему это? И вообще у тебя дома не были ни разу, странно же, правда? Мы вот вдруг задумались. А задумываться нечего было, я же из-за него не звала – он мне что, дед, родственник? Нет. И целый день какие-то звуки из его комнаты – музыка, плач. Кого тут позовешь? И со мной не разговаривал, точно я не дочь хозяев квартиры, а сама – бедная родственница.

Сладкий чай складывается в кристаллы, неприятно царапает язык.

– Ты что, на самом деле так думала, Жень? Вот все это время?

Даже когда у меня начался диабет – думала? Поверить не могу. И он спокойно себя вел, помогал по хозяйству, коммуналку оплачивал, так что неправда, неправда… И у нас трехкомнатная квартира – что же, нельзя было подружек привести? Ни разу не говорила, не упоминала.

– И когда – когда ты в больнице был? Так нельзя. И маленькая была.

Маша отодвигается от нас, зажимает рот рукой – господи, зачем позвала дочь, она же только хуже сделает, разбередит. Но по мне – так ничего, пускай бередит.

Затылок болит – кажется, все-таки ударился об пол, но точно знаю, что они меня подхватили; как и выдержали такую тушу только.

2000

– Лешка.

Надо мной деревянные своды, незнакомые. Со мной знакомый голос. Я обещал с тобой не разговаривать. Я обещал вернуться к семье, ко всем делам. Я взрослый человек, я работаю с детьми, я учитель.

– Хорошо, что ты не вымахал в этакого здорового мужика, а то я бы не дотащил. Помню, лет пять-то назад ничего был, в теле, а? Голенастый такой, я уж подумал – неужели Лешка-то мой превратился в такого плотного, ну, знаешь, как в книжке какой-то писали: этот плотный? Но нет, далеко. Ты ешь нормально? Мясо, белок? Железо?

– Не знаю. Наверное, нормально. В одной столовке с детьми.

– Да, мне говорили, что ты теперь в интернате…

– Ты считаешь, что это плохо?

– Никак не считаю. Садись, если можешь, только потихонечку. Детишки тебе чай травяной принесли, но я помню, что ты любишь кофе. Вот.

И другой на вкус, не напоминает тот молочно-мерзкий, ячменный, желудевый – хотя я уже забыл тот, смыло с языка.

– Садись, говорю.

Выпрямляюсь на узком топчане, куда положили, бережно отнесли. Лис сидит на стуле напротив, держит кружку. Он босой, штанины закатаны: они мокрые, кругом цепочки влажных следов. Выходит, что я свалился, а он подхватил, тащил.

Ему пятьдесят почти, сам сказал, точно я мог забыть. Мог бы. И надо было забыть, но только ничего не сделаешь – помню, что он на пятнадцать лет старше, поэтому на каждый день рождения прибавлял год и ему. Точного дня не помню, хотя раньше старался, даже себе записки писал, отмечал в календарях, блокнотах.

Третье или четвертое мая?

Не буду спрашивать.

– Если бы я вымахал в здорового мужика, то не падал бы в обморок, наверное.

– Всякое бывает. Сходи кровь сдай на всякий случай, мало ли. В глазах не двоится? Голова не кружится?

– Нет, только слабость небольшая.

– Не вставай.

За вес я просто взялся. Решил, что буду есть в столовке вместе с детьми, а дома – ничего. Вот так. И ушли мои бока, слабость появилась. Плевать.

Кофе вкусный, до конца допиваю.

Слышим стук, оборачиваемся: стоит пацан, маленький, щупленький, девятилетний, серьезный, даже смешно смотреть: мрачные глаза, неулыбающиеся ресницы.

– Да, милый, что такое?

Манера у него такая, манера, ко всем – милый.

Но Лешк

Это мое.

Это как русалочка, надо же понимать.

– Ребята спрашивают, что с камешками делать? Высушить?

– Нет, сушить ни в коем случае нельзя, звук не тот будет… А знаете – отнесите обратно в ручей, а? Точно пойманных рыбок отпустить – хорошо ведь.

Мальчишка мнется.

– Ты чего?

– Да просто… поймали же. Рыбок. То есть камни.

– И что?

– Так ведь это… мертвые они. Нельзя рыбок потом выпустить.

– А ведь ребенок прав, – говорю с топчана, все еще не рассчитывая когда-либо подняться.

– Давай мы потом мертвых и живых обсудим, хорошо? Камни не могут быть мертвыми, милый. Отнесите.

И мальчишка мнется еще недолго, потом неуверенно кивает и оставляет нас одних.

– Я думал, что ты вернешься в лагерь. Ну, переждешь где-то дождь, может на остановке. И вернешься.

Я смотрю в сторону.

Я –

– Но ты не вернулся.

Ты тоже не вернулся, хотел сказать. Но слабость в руках не дала, что-то еще не позволило.

– Но ты недаром пришел на голоса камней.

– В каком смысле – не зря? Говорю же, что шел просто так, от нечего делать. Ладно, не совсем просто так, но все-таки никто не звал. Господи, да ты что – в эзотерику ударился? Голоса камней, господи. Господи.

– Ах да, ты же у нас ученый человек, с естественно-научным подходом, совсем забыл… Ты у нас в такие вещи не веришь, но ладно, ладно, не заставляю.

– Думал, что ты поймешь, что я жду в Отряде. Ну, что я не буду больше в твою квартиру возвращаться, это же будет неправильно. Да и поссорились мы тогда сильно, когда ты сбежал под дождь, – помнишь? Но я ведь сказал же – напишу. И я писал. Лешк, ты что, не получал писем?

Гляжу в пол, вот сейчас стыдно нестерпимо, что сказать – что их не отправляли из колонии, потому что ведь еще нужно иметь право на переписку, да и мы не родственники, чтобы о таком праве в принципе шла речь? Но только знаю, что одно-два письма в год отправлять можно было точно, но Маша и Женя вынимали их из почтового ящика и сжигали, не читая.

Не читая, точно ли не читая?

Иногда мне хочется их прочитать. Не поплакать, а просто прочитать.

* * *

– Может быть, вы все-таки расскажете, что там было?

Маша мнется, потом качает головой.

– Да, весело мы празднуем, – встревает Женя. – Пап, я вообще-то на праздник приехала, а ты про письма. Я бенгальские огни достала, знаешь, какую очередь отстояла? И это еще профсоюз записывал, так просто и не достать. Может быть, выйдем на балкон, зажжем?

– Не стоит, соседи. – Маша оглядывается опасливо. – Соседи увидят, подумают, что мы задаемся, демонстрируем. Ты лучше у себя там зажги, у вас вроде как совсем другие люди живут, ну, с достатком, лучше поймут. А мы тихонечко побудем, потом поедем, как планировали, хорошо? Вон и снежок заметался, закружился.

И как бы вышел сейчас на балкон, снова посмотрел на обнажившиеся неровные доски пола, перила? Маша не хотела, чтобы Женя видела мое лицо, потому – давайте праздновать. Новый год через два дня, я не умер, снег пошел над деревьями и мертвой травой.

2000

– Я получал письма, но знаешь, все как-то… Думал, что ты вот-вот выйдешь, не знаю, положено ли сейчас условно-досрочное за хорошее поведение, ты же наверняка очень активно проявлялся – и в самодеятельности, и вообще.

Он перебивает:

– А если получал – то сделал так, как я просил?

– А что ты просил – извини, я просто…

Он опускает голову, грустный становится, и вижу близко его голову – замечаю, что на макушке волосы отросли неравномерно и неровно, почти не закрывают шрамы. Неужели это еще старые, с тех времен?

Протягиваю руку, не касаясь, – господи, что это у тебя?

Он не обращает внимания, изучая свое на полу, где теплые медовые доски: выровняли, покрасили, пять лет прошло, даже аккуратнее стало.

Лешк, если бы ты читал мои письма, то знал бы, что меня освободили через два года. Все это время я был здесь, думал – появишься, нет? Ведь можно было уже в какой-то момент и перестать обижаться, мы не в детском саду, вон сколько тебе лет, сам же говорил. И потом, разве я страданием не искупил вину, то, что сделал с вами, что спровоцировал тебя на такой дурацкий поступок?

На какой еще поступок?..

Лешк. Ну ты это можешь жене рассказывать – не знаю, не помню, был в аффекте, смотрел в другую сторону. Но ты был юркий, стройный такой, с длинными ногами – только ты мог дотянуться до педали. Конунг точно не мог. Да и мне это, знаешь, как-то ни к чему было.

Что ты этим хочешь сказать? Что все правильно сказал на суде, прилюдно обвинив меня? Меня? Я должен был сам-сам-сам как ты не понимаешь это я должен был сказать я что я во всем виноват освободите его дорогие граждане все люди Советского Союза я говорю перед вами говорю что сам сам виноват что берите меня а его не берите

Но его взяли

И он правильно сказал, что нужно меня

Но то, что сказал не я, – теперь лежит грузом, страшным грузом, иссушает глаза и рот.

– Ну и потом, какая самодеятельность? Ты искренне считаешь, что я стал бы с ними сотрудничать?

А зачем тебе тогда нужна была гитара, начинаю говорить и сразу же жалею.

– М-да, гитара. Так и играл два года на дровах.

– Лис…

– Да ладно, что уж там. Я понимаю, что у тебя свои интересы, семья и определенные обязанности.

– Я не хочу, чтобы у меня были определенные обязанности.

Он кивает, наконец-то поднимает голову: под глазами такое черное налилось, нездоровое, он что, не спит вообще?..

– Но ты же не спрашивал меня, жениться тебе или нет, заводить ли детей или в этом нет смысла в такое время, что вначале нужно как-то мир прибрать, изменить? Тогда получай свое и не жалуйся. Да, кстати, я когда сюда вернулся и понял, что страшно пахну тюрягой, и это несмотря на душ на вокзале, – вспомнил про баню, которую ты тут с ребятишками в мое отсутствие соорудил. И знаешь, прямо чудо какое-то – пропал запах, как не было. Это ты специально так придумал?

Да, я придумал так, потому что знал, что многие из нас окажутся в тюрьмах.

Ладно, не знал.

Но теперь вижу, что так вполне может быть.

– Кстати, а как поживает Маша? – вдруг спрашивает он.

Маша. Почему – Маша? Почему – сейчас?

– Маша хочет переехать в Москву, – медленно говорю, – ей надоело жить возле моря. И знаешь, кроме шуток: она все время боится, что к нам снова придет полиция, как это было пять лет назад.

– Дай угадаю, – перебивает, – все вещи мои, пластинки, блокноты – она собрала и выбросила, так? И не в ближайшую мусорку, а подальше отнесла. Или вообще сожгла.

– Сожгла.

– Хорошо. Любой умеющий читать между строк обречен иметь в доме ружье – так, что ли?

– Не слышал такой песни, чья она?

Не знаю, он снова долго молчит:

– Мне снова стали сниться чьи-то чужие слова; я даже не уверен, что это когда-либо было или будет написано. Мне тоже нужно в Москву. А когда мы переедем, Лешк?..

* * *

Осуждаешь, что сожгла? Но как могла иначе, когда боялась, ведь твой Алексей Георгиевич ничегошеньки не знал – и как к нам ходили, снова слушали кассеты и пластинки, потом даже забрали некоторые для дополнительной проверки и не отдали, а мы потом долго думали, что бы это могло значить. Придут ли еще, постучат? Башлачева-то, конечно, мы в доме давно не держали, но ведь список тех, кого больше нельзя слушать, пополнялся каждый день. Они даже устали вот так по одной записи вылавливать и стали придумывать всякие новые, технические способы.

То есть вот идет человек по городу, а кто знает, что у него в голове вертится, какая песенка, какое стихотворение.

Нельзя ли сделать так, чтобы она в принципе не вертелась – даже если он когда-то в детстве услышал?

Вот они и стали думать.

Не знаю, что из этого выйдет, надеюсь, что ничего.

2000

– А может быть, ты хочешь посмотреть Верхний лагерь? Тут мы доделали кое-что, построили еще несколько гостевых домиков. Кстати, в одном из них ты вполне можешь сегодня переночевать – или даже остаться на какое-то время, как захочешь. Посмотришь, как мы дружим теперь, чем занимаемся. Голова не кружится больше? Может быть, хочешь о чем-то спросить…

– Да.

– Да.

– Эти два года… Кто был за старшего на Поляне? Айтуган?

– Айтуган, конечно. И Даня.

– Кто?.. И он сейчас здесь?

– Конечно, где же ему быть?

– Ты говорил, что никогда его не простишь. Он предал тебя и нас, сбежал, когда приехали Бялые, когда нагрянули проверяющие, хотя они и обещали, что никто не придет.

– Ну, что касается проверок – ведь тогда ты был недостаточно убедительным, верно? Вот и нагрянули.

– Бля… И это я? И ЭТО ТЫ МНЕ ГОВОРИШЬ?

– Тихо, тихо, а то снова упадешь. Вот так. Спокойно.

И он вдруг наклоняется и гладит меня по голове – не помню, чтобы такое даже в детстве было, в моем начавшемся в четырнадцать лет детстве. У него теплая рука, она электризует волосы, лохматит, успокаивает.

Поэтому Аленка и хотела быть с Аликом, а потом хотела быть с Лисом. Из-за вот этих рук, несуетливых, почти нечеловеческих.

– Ну Лешк, Лешк, глупый ты. Он же тоже наш, как я мог бы его оставить? Он пришел, ну, не на колени встал, конечно, но близко. Каялся очень, переживал, хотя ничего такого плохого и не сделал – молодой же был, и ты был молодой, и смотритель Кадошского маяка был жив.

А я вот думаю, что не было никакого смотрителя. Иначе почему мы ни разу не поднимались на маяк, не заходили к нему?

– Я не хочу его видеть.

– Кого, смотрителя?

– Ты понял. Я не хочу видеть Даню.

– Тебе нет смысла на него злиться, только не тебе.

– Вы вместе тогда уехали, да? В январе? Когда я плакал, бегал по набережной, схватил такую простуду, что…

– Перестань, – морщится Лис, – вот этого точно не нужно. Иногда думаю даже – и что я вот такого нашел в нескладном тощем пареньке, который почти сразу же в наши походы стал брать с собой всех этих странных и беспомощных девчонок? А потом понимаю – ведь именно это и нашел. Ты и сейчас с кем-то возишься, да?

– Пятнадцать человек.

– Что – пятнадцать?

– У меня в классе – пятнадцать человек. А Аленка умерла.

– Это которая русалочка, да? Жаль.

– Да.

– Хорошие дети?

– Очень. Есть Кристинка, они дразнят ее Кристинка Морская Свинка. Очень оригинально. А ты помнишь, как дразнили меня?

* * *

Меня гонерейный дразнили, гонерейный, и я буду писать, пока не изживу это, пока не выдавлю из себя. С двадцати лет – ни разу, ни прыщика, ничего похожего, обычная гладкая кожа. Сейчас, конечно, всякие болячки с весом, болезнью и возрастом, но сейчас никто не станет дразнить.

Даня?

Не может быть.

Вот и я так сказал.

Он что, вернулся? После всего?

Не понимаю их отношений. Никогда не понимал. Это что, мне в пику, нарочно сделали?

Записал в тетрадке и вернулся, понимая, что сейчас не все можно говорить, – они стали о празднике думать, забыли про меня. Я тоже попробую подумать о празднике.

За два дня пришли в себя, обжились. Женя успокоилась, позвонила своему: так и не привыкли его звать по-другому, хотя как это пошло, пошло. Он разрешил остаться. Выходим на «Кропоткинской» без десяти двенадцать, в руке не дрожит бутылка хорошего краснодарского шампанского – нарочно сходили в магазин с хорошим винным отделом, выбрали, даже Женя кивнула: ничего, сойдет.

Рукам холодно. Мы идем встречать Новый год на мосту имени Первого Съезда, с которого еще такой величественный вид на Дворец Советов открывается. Он похож на древнюю пирамиду, я знаю, я видел в учебнике истории картинки. Но вот только статую, венчающую, завершающую здание, видно плохо – вечно за облаками, да и зрение у меня в последнее время неважное. Я отлично знаю, что это за статуя, кого высекли и увековечили в граните, это всем до такой степени известно, что имя больше не называют. А когда она совсем скроется за облаками, то маленькие, новые и знать не будут, что это за Владимир такой – может быть, это князь Владимир, ему ведь больше нет в Москве памятника? Вот и восстановили справедливость, вот и сделали. А что он сделал? Я знаю, кого можно спросить, кто всей историей интересовался, но не напишешь, не скажешь. Потому щурюсь в последний раз, запрокидываю голову, подставляю лицо мелким и острым снежинкам.

Нет, не разглядеть, пускай там будет, в небе. В конце концов, он-то точно не сделал мне ничего плохого.

Смешно, но когда-то здесь хотели сделать бассейн – гигантский многодорожечный бассейн, я видел на выставке, как представляли это архитекторы и художники. Голубая и синяя искристая вода, разделенная белыми канатами, по другую сторону – красные башни Кремля. Красиво, но неужели они думали, что кто-то станет плавать – в центре города, в котором часто идет дождь, над которым часто стоит туман, изморось? Я представляю, как легко и быстро, с совершенно чужим и красивым телом, плыву кролем, вначале фиксируясь на «к себе – от себя – вперед», но потом, со временем, забывая, думая только о цели и о воде. О цели даже меньше, потому что ведь ты доплывешь в любом случае, тебе некуда деться отсюда.

Но получилось так, что не вышло мне там плавать, и никому не вышло. Проект не утвердили, конечно, зато открытки печатали несколько месяцев, в любом киоске «Союзпечати» можно было купить. Потом спохватились, велели всем гражданам уничтожить эти открытки, если они каким-то образом к ним попали.

Что плохого в открытках?

Я так сейчас думаю, что это был бы хороший бассейн, самый лучший, что в него могла бы ходить и Женя – лечить сколиоз, который ей ставили в детстве, кажется.

Кажется?

Просто небо, голубая вода и плитка, канаты, образующие пересечениями в центре звезду.

Может быть, нужно видеть только те звезды, которые и сейчас горят перед нами?

Я щурюсь на красные башни, на белое здание за ними.

Где-то там сидит Генеральный секретарь, он никогда не спит ночью, особенно этой ночью. Сейчас он скажет свое приветственное слово, обратится к своему народу, а потом вернется к важным бумагам, документам, что лежат на его столе. Там столько папок, что рассмотреть все невозможно, – они нависают над ним неустойчиво и опасно, но он знает, что они никогда не упадут и не причинят боли, пока он сидит в этом кабинете, пока люди собираются на мосту имени Первого Всесоюзного Съезда Советов – неужели кто-то на самом деле произносит название полностью?.. – пока памятник Тому-Кого-Не-Видно-За-Облаками несется в космос, в котором потом были люди, прекрасные храбрые люди, которых мы знаем по лицам и именам.

А раньше я думал, что после Белки и Стрелки так никто и не полетел и стеклянные глаза их чучел – единственные из всех, что видели темное вот это над нашими головами. Стеклянные, конечно, не видели – их вставили потом таксидермисты, но ведь и в этих стеклянных осталась память, осколки памяти, крошки памяти? Это потом я понял – никто ничего не помнил, пока летали безуспешно, пока взрывались ракеты. А когда получилось впервые – мы все повторяли звонкое звучное имя, вспоминали улыбку.

Но только я все время думаю: а как звали тех, кого нам запретили вспоминать?..

Иногда, когда перед рассветом память становится странной, тонкой и напряженной, мне вспоминается одно имя. Нигде больше я не встречал его, оно словно бы просто мне было даровано. Просто шепнули, сказали. Как не знаю, как иначе сказать.

Валентин Бондаренко.

Откуда он был родом, из УССР?

Как вышло так, что он вначале в иллюминатор видел Землю с ее морями и реками, а потом вспыхнул огонь и закрыл все?

Наверное, ему было очень больно.

Когда руку обожжешь, дышать не можешь, а что делать, когда – весь? И как везли его куда-то по секрету в машине без спецсигналов, потому что нельзя было рассказывать, нужно было сделать вид, что мы, может, еще не были в космосе, но непременно будем, а этот человек, этот летчик, наверное, просто неаккуратно обращался с керосиновой лампой. Или еще что-то придумать, похожее и глупое.

Слава богу, что приснилось только имя.

Большего я бы все равно выдержать не смог.

Валентин Бондаренко.

А потом на Лубянку привезли его родителей, сказали – вот вам документы на забытого, потому что ваш сын забытый с этого часа, конечно же. И вы сможете вспомнить, как его звали и что ему было двадцать три года, но никогда не вспомните, что он окончил в Харькове девяносто третью школу, а в школе было три этажа, а во дворе вязы росли.

И какого он был роста?

Тот-Кого-Не-Видно-За-Облаками огромного роста, гигантского, нечеловеческого роста.

Валентин должен быть невысоким, потому что в космонавты очень высоких не брали.

Метр семьдесят? Метр семьдесят пять?

Боюсь в небо смотреть.

Нам дома скучно с собой. Женька еще бесится, что приходится оставаться, нянчиться, не говорит, так всем видом показывает. Уже сам сказал – ну поезжай, поезжай обратно, мы с мамой как-нибудь сами. Но она поворчала – мол, приехала уже – и осталась. Почему-то вспомнил, как забыл тогда один-единственный раз забрать ее из садика. Наверное, за это.

На мосту все улыбаются, ведут – как это называется? – трансляции, да, трансляции, снимают себя на телефоны. А камеры наблюдения Дворца – он среди людей давно уже просто Дворец – фиксируют нас, передают.

Кто сейчас смотрит на нас, в каком здании сидят эти люди – там, за рекой? Или есть другие места, пока еще скрытые?

Переступаю с ноги на ногу – начинаю чувствовать обледеневший асфальт, дыхание незамерзающей реки. И что странно – так долго здесь живем, а все к московской зиме не привыкну.

2000

– Ну так что, мы переезжаем в Москву?

Лис спрашивает.

– Раз уж ты с Даней не можешь, не хочешь его видеть. А он будет здесь, теперь его некуда девать. Так что у тебя один шанс – уехать подальше и заняться чем-то новым.

– А ты? А Поляна?

– А мне теперь на Поляне нельзя, я и так тут почти тайно, незаконно.

– Это почему?

– На мне же судимость, друг ты мог. Судимость. Нельзя с детишками работать, вообще приближаться нельзя. Забавно, да? Эти детишки меня же чуть не угробили, а нельзя. Ладно, ладно, не хмурься. Пойдем. Скажу мелким, чтобы Даню за каким-то делом в Нижний лагерь позвали, чтобы тебе точно с ним не столкнуться. Вот так, тихонечко. Как же я рад, что у тебя больше не кружится голова.

2001

Мы не переезжаем в Москву.

2002

Мы переезжаем в Москву вчетвером – я, Маша, Женя и Лис. Эти двое не ладят, эти трое не ладят, четверо не ладят тоже.

2007

Однажды утром Лис возвращается грустный – я подумал, что это из-за того, что его все еще никто не брал на работу, то есть он всегда говорил, что правящая партия никогда в жизни больше не допустит его до сколько-нибудь ответственной работы, особенно после событий в Туапсе, вот и выходило. Господи, да лучше бы он улицы подметал, не говорила Маша, а когда-то и говорила.

Да что ты понимаешь со своим консерваторским дипломом, не говорили мы.

Ну что, говорю, ничего страшного, не убивайся так, а работа…

– Работа ни при чем, – обрывает резко, садится на табуретку в коридоре и начинает легонько раскачиваться: как при тяжелой, невыносимой зубной боли, когда уже выпил три таблетки анальгина, а от еще одной боишься умереть. – Он умер. Вернее, его, видимо, просто убили в тюрьме – как собаку, как…

– Ты о ком?

Маша не выходит из кухни – убили и убили, подумаешь. Все время кого-то убивают.

– Может быть, ты тоже из тех, кто ничего не помнит? – Поднимает голову, массирует виски. – Как-то вот странно выходит, что у некоторых просто память отшибло после девяносто первого года – осенью, кажется, ближе к зиме. Столько говорили, рассказывали, да вон мы с тобой сами и ходили – а все равно не помнят. Какое-то массовое беспамятство.

– Ты прекратишь причитать и расскажешь нормально? Я не понимаю, о ком ты говоришь, я…

– Ну хорошо, помнишь того парня, Бориса? Ну не корчи из себя дурачка, мы же ходили с тобой ровно в августе, стояли… Ну стреляли еще, пусть и не по нам, а поверх голов, разве можно такое забыть?

И тогда я понимаю, что сделалось невозможным просто так стоять, нависать над ним, и сажусь на тумбочку прямо под навешанную плотно на крючки одежду: пальто Маши с меховой отделкой тычется в лицо, падает на глаза, заставляя зажмуриться, а там и другие вещи, голубая куртка Женьки, шелестящая такая, болоньевая; и ничего принадлежащего Лису, потому что он из гордыни и упрямства глупого все хранит в своей комнате, не смешивая с нашим, семейным.

Семейным?

– Мы не были вместе в девяносто первом, – осторожно уточняю, – я не знаю, с кем ты там стоял, но это точно не мог быть я.

– Лешк, а кто же это тогда был!.. – Смеется, вспыхивает. – Ну как же думаешь, с кем я мог еще пойти? С этим дурачком, с Даней? Но ведь он никогда не разбирался в политической обстановке, да и, между нами говоря, изрядно трусоват. Сбежит, тебя бросит, а потом будет рассказывать, что, мол, ситуация безвыходная была, бла-бла-бла. Мог ли я кому-то доверять? Только тебе.

Ладно, пусть.

Пусть, потому что мне и приятно теперь, когда про Даню так говорит, – ведь все не вышло так уж хорошо, как он это представил тогда, в двухтысячном. Он думал, что Даня так навсегда и будет его первым помощником, первым заместителем, будет с ним созваниваться каждый день, получать указания, отчитываться. Но Даня совсем не такой оказался.

Устало выдыхаю, из кухни пахнет пшенной кашей на молоке, но Маша не зовет. Уже хочу, чтобы позвала – выглянула из кухни и сказала: да ну вас с вашими разговорами, идите лучше завтракать, а то Алексей Георгиевич наверняка же с утра не ел, разве так можно? Тут и до язвы недалеко. Вот и ваши мрачные речи отсюда.

– Ну хорошо, пусть со мной.

– Ага, но только не нукай, пожалуйста… Я сейчас встретил возле метро одного человека, ты его не знаешь… Но он был в центре сопротивления, в Белом доме, он знает, его тоже арестовали, но, кажется, все это недолго продлилось. Но про Бориса он знает. Он видел, как за ним пришли потом, в Архангельское, прямо в дом, раскурочили дверь, перебили охрану… Он наблюдал за тем, как Борису дали двадцать пять лет за попытку государственного переворота.

Ты понимаешь, что такое двадцать пять лет? Ты, молодой человек?

– Ты забыл, сколько мне лет. Ты всегда забывал.

Да-да, я, кажется, помню ту историю.

Показывали белокурого человека на танке, потом – балет; «Спартак»? – нет, нет, конечно, какой еще «Спартак», это слишком агрессивное, слишком эмоциональное, не подходящее совсем, – но был балет, точно запомнил.

Но что случилось с этим белокурым человеком, когда по телевизору официально объявили, что силы повстанцев разбиты, что народ, вышедший на площадь по недоразумению и недальновидности, будет прощен, если только все немедленно покинут улицы и вернутся к своим рабочим делам.

И они разошлись.

Они разошлись сразу, вернулись к своим рабочим делам, встали к станкам, сели в редакциях, пошли в детский сад за детьми.

И вот я думал – а я? Я бы вернулся к своим повседневным делам, были ли вообще у меня какие-то повседневные дела тогда или я просто ждал Лиса, ничего не делал, а ждал и ждал?

А он стоял у Белого дома, защищал белокурого человека на танке.

А другой белокурый человек, артист балета, совершал свои головокружительные прыжки, мягко замирая в воздухе на паузах в музыке.

Нет, не то, балет же не тот.

Но только не надо говорить, что я якобы ничего не помню, я все –

Мягкий мех оторочки пальто начинает невыносимо колоть лицо – кажется, что если сейчас поднесу руку, то она вся в капельках крови будет, прямо как когда не слишком аккуратно бреешься – в холодной воде и с хозяйственным мылом, не знаю, затупившейся бритвой, и только раздираешь кожу больше, ранишь себя, но не сбриваешь толком ничего.

Потом смотришься в зеркало: а ты весь в кроваво-коричневых точечках, их бы нужно стереть.

– Так что сказал тот знакомый?..

– Да он тоже помнит плохо, да, да, он из таких, но, знаешь, он сказал, что вчера Борис умер.

Не знал этого Бориса, никогда им не интересовался, но я прекрасно помню, как больно было, как тоскливо и одиноко:

– Лешк, ну Лешк, ты же бледный весь и мокрый. Извини, я не хотел тебя пугать.

Молчим, а Маша все не зовет и не зовет.

Все о Дане никак не могу перестать думать: ему дали второй шанс, как же так? Как вообще можно было так?

– Давай сейчас просто встанем, пойдем на кухню, хорошо? Извини, я опять ничего не сумел купить к столу, но когда-нибудь…

Перестань.

Господи, просто перестань, пожалуйста.

– Погиб какой-то ваш знакомый, Алексей Георгиевич? – Маша раскладывает пшенную кашу по тарелкам, нарезает хлеб. – Жаль, если так.

Да, отвечает Лис, осторожно беря кусочек пшеничного с края тарелки, знакомый.

А Даня себя Вождем объявил, но сказал, что никакого настоящего вождя они не ждут и не ждали, и тогда Лису пришлось занять у Маши денег на билет на поезд – и просто приехать и сказать перед всеми: никакой ты не Вождь, убирайся отсюда. Я бы ему и так дал денег на поезд, я бы все: но просто тогда из всей семьи – а я четверых считаю – только Маша зарабатывала хоть что-то, не знаю, как жили, не знаю.

Я просто представляю.

И Даня убрался, кажется, что-то злое бросив напоследок, но Лис не рассказал что.

Но кажется, возле Белого дома тогда они вместе были, а Лис нас уже путает – как, бывает, не различают детей и внуков старики, особенно если те еще немного лицами похожи. А ведь всегда похожи.

* * *

Жень, а Жень, что же мы ничего не смотрим? И она в телефоне ищет обращение Генерального секретаря. Что ж такое, блин, говорит, сейчас на морозе телефон выключится, может быть, мы как-нибудь обойдемся?

Как обойдемся, дурочка, – мы же всегда слушаем, даже когда я в больнице был – и то собирались у телевизора, никто не препятствовал, а персонал садился рядом, помню маленького медбрата: не знаю уж, альтернативную службу проходил или просто по работе, по призванию, а только он был реально добрый, участливый, никаких приколов у него не было, даже сосульки в постели мужикам не подкладывал, не то что некоторые.

Хотя сосулька в постель – ничего, забавно даже.

Еще прикол был нассать на чужую кровать – но это больные делали, не персонал, даже один больной, совсем поехавший мужичок. Совсем – по нашим меркам, по моим. А так и у него родственники были, сидели на лавочке возле заборов Ганнушкина, ждали его, перебирали в сумке банки с домашним супом, упаковки хвороста и халвы.

Он халву любил, мужичок тот, мог ложкой есть из упаковки, раскидывая вокруг частые серо-коричневые крошки: на диван, на подушки, на пол, покрытый ковролином, – везде.

Странное дело: халву любит, ссать на чужое постельное белье любит, как же так? И я после того на халву смотреть не могу. Однажды Маша принесла, вытащила из сумки подсолнечную от Азовской кондитерской фабрики – аж внутри заворочалось все, убери, говорю, выброси.

Женя находит трансляцию, но Генеральный секретарь, кажется, отговорил.

Молчит, не двигается, смотрит прямо перед собой.

У него непривычно длинные волосы, раньше бы невозможно представить было на таком посту, но сейчас ничего: видимо, грядут какие-то послабления, но пока этого не заметно.

Нет, это трансляция зависла, сейчас возобновится. Вон колесико загрузки крутится – медленно-медленно, словно и само не желает вступать в новый год.

– Он скоро? – нетерпеливо выдыхаю.

Руки стынут. На градуснике, наверное, минус восемнадцать будет, а чем дольше мы здесь простоим – тем холоднее сделается. И нужно радоваться, а еще и ледяное шампанское пить, нужно веселиться – ведь иначе я испорчу им праздник.

– Вот, пошло наконец, – показывает Женя возобновившуюся трансляцию, но он, оказывается, в самом деле уже все сказал.

Я знаю, что он не мог сказать ничего нового, но все-таки чего-то ждал, думал, что перлюстрация частной корреспонденции – всего лишь нелепые слухи, не заслуживающие и мгновения внимания умного человека. Может быть, допустят хотя бы на словах – понятно, что никто сейчас этим не будет заниматься, но пусть хотя бы пообещают, пусть солгут!..

Но Генеральный секретарь, пожилой черноволосый мужчина на мечущемся, подвижном экране, просто сказал так:

Дорогие соотечественники

Дорогие товарищи и друзья

Идут последние минуты года

Советский народ провожает его с сознанием исполненного долга и с хорошим настроением

Это был год великого созидания, новых побед и свершений

Повсюду на Советской земле, от Балтики до Тихого океана, от северных морей до Карпатских гор, уходящий год оставил добрый след

Вступили в строй новые предприятия

Проложены магистрали

Мы надеемся, что грядущий год ознаменуется дальнейшим подъемом всенародного социалистического соревнования

Сейчас кремлевские куранты возвестят о наступлении нового

о наступлении нового

о наступлении

– О каком еще наступлении, пап? – Женька трясет за плечо, несильно. – Мы не наступаем ни на кого, никто не наступает на нас, все будет хорошо и стабильно, все будет путем. Почему ты так дрожишь? Ты все время дрожишь. Почему нельзя уже успокоиться и сделать обыкновенно, как все, просто отпраздновать Новый год со мной и мамой?

Или тебе кого-то не хватает?

Кого тебе не хватает, скажи?

И вот иногда о чем думаю: я бы хотел любить ее, но почему-то совсем не получается в последнее время, а так хотелось, чтобы она была моей дочерью, чтобы вспоминали – как это? – как я впервые неумело заплел ей косичку и ей пришлось идти в таком виде в детский сад, а воспитатели умилялись – мол, папина рука, нежная и сильная папина рука, как бы желал, чтобы была такая, а только нет.

– Кого ты имеешь в виду, Жень? – А голос жалкий, дрожащий, даже подростком, кажется, когда ребята из старшей группы что-то спрашивали с меня, я мог сохранить самообладание, волю.

Просто тебе ничего и никогда не нравится. Ты не бываешь счастлив. Когда говорят – все хорошо, товарищи, мы живем в эпоху великой стабильности, у нас все благополучно, он ведь к нам обращается – говорит же, мол, юноши и девушки, ставшие достойными продолжателями революционной традиции… Но и ко взрослым тоже, про женщин, про мужчин… А ты все плачешь.

Я не плачу.

Никогда не позволял себе при ней заплакать.

Я не стану плакать, я хочу праздновать наступление нового.

– Знаешь кого. Но ты обещал. Помни, что ты обещал.

Почему я не могу заплакать?

– Иногда я думаю, что тебя спасает твоя психическая болезнь, пап, – вдруг без всякой жалости говорит Женька, – ты в нее спрятался. Ты думаешь, что на больного человека никогда никто не донесет.

Бьют куранты, Москва-река не волнуется, море, оставшееся в нашем городе, не волнуется, иначе бы непременно почувствовал. Но только понимаю, отчего страшно было – я ведь помню и другой Новый год, девяносто шестой, да-да, девяносто шестой, все так не отличалось, разве что волосы Генерального секретаря были короче, но Лиса тоже не было с нами. И смотрели не трансляцию, конечно, а телевизор. Может быть, Лис в колонии тоже смотрел обращение, может быть, смотрит сейчас – откровенно говоря, потому и не отворачиваюсь, поддаюсь. Не только потому, что наблюдают.

Через две минуты после наступления Нового года приходит сообщение с неизвестного номера, но, конечно же, все понимаю, все ощущаю, как море:

с наступившим, лешк

У меня телефон кнопочный, Маша все спрашивает – Леш, ну, стыдно смотреть. Все отнекивался – мол, незачем, не разберусь, но на самом деле – ведь и у него сейчас кнопочный, важно хоть что-то оставить общим.

Кнопки немного тугие, но набираю текст.

– Пап, что ты делаешь?

Лицо Жени красное, неприятно смотреть. Ты что, с румянами переборщила? Ах да, холодно.

Холодно.

холодно, лис

холодно, лис

с наступившим, Алексей Георгиевич

– Папа, – повторяет настойчиво, – ты слышишь?

– Ничего, знакомых поздравляю.

– Разве у тебя остались знакомые?

Хочется ударить ее – по красному лицу, темным бровям, влажным накрашенным губам.

В девяносто пятом году я встал на колени перед плачущей Машей и сочувственно-молчаливой Женей (она тогда еще умела сочувствовать) и сказал, что никогда больше не напишу ему, что больше ни одного слова не скажу.

А потом-то что было.

Потом камни услышал и вернулся.

Держу слово.

Вот так я держу слово.

И слово держит меня крепко, больно.

Так и не отправил это с наступившим, Алексей Георгиевич, хотя и хотел холодно, лис, холодно лис, и господи, как же мне было холодно – и тогда, в девяносто шестом, и сейчас, и не становится теплее.

Но что бы он мог сказать – мол, может быть, тебе куртку потеплее надеть, я не знаю, почему тебе вечно холодно? А если на самом деле холодно, то бросай к черту все, что там, и приезжай в Туапсе, возвращайся в Отряд. Не обещаю сразу, что при всех назову своим первым учеником, но когда-нибудь непременно назову. Ну что, вернешься?

Я не вернусь.

Я десять лет назад обещал Маше.

Я люблю Женю.

Мне очень хотелось бы любить Женю.

И потому никакого холодно, лис, никакого с наступившим. Теперь верьте мне. Не отправляю.

Никогда больше не отправлял.

2002

Женька с ногами забирается в кресло – вижу вышитые отвороты ее джинсов, теперь можно не обычным образом в пол носить, но подворачивать, чтобы были видны голые щиколотки, Лис на нее – неприязненно. Жень, говорю, помоги маме посуду распаковать и всякие мелочи, а мы тут пока мебель подвинем, а то грузчики только завтра придут.

Женя фыркает.

Повторяет внутри за мамой: нормальные мужики и без грузчиков все расставить могут, но разве мы виноваты, что все поломанные?

Про переломы Лиса, про машину рассказывал, но, кажется, дочка не поверила, все смотрела на его руки, выискивала следы. И как объяснить, что все под кожей осталось, что не так бросается в глаза, а если, например, всмотреться при дневном свете – то все заметишь, все? Только зачем Жене в него всматриваться.

– Ты слышишь?

– Слышу. Я хочу вам помочь.

– Ну что ты, будешь сервант двигать? Силенки не те.

– У вас, можно подумать, те.

– Ты как с отцом разговариваешь?

Фыркает, потому что у меня это неестественно выходит, нестрашно, никогда не воспитывал, не повторял этого идиотского: ты как с отцом, ты как с матерью; ведь на самом деле можно со всеми.

А потом Маша, придя из новой музыкалки, в которую устроится концертмейстером по классу скрипки, – спросит, где Алексей Георгиевич собирается работать, что вот так сразу, наверное, сложно начать?

Тсс, ты что, не понимаешь?

Отвечу.

Как же не понимаешь.

Кем он может сейчас работать? Ты подумай сама.

Маша выдохнет устало, повесит теплое пальто из верблюжьей шерсти на спинку кресла какое пальто из верблюжьей шерсти ты вообще знаешь как оно выглядит и зачем пальто если только-только начался сентябрь нет только начнется сентябрь потому что мы переехали в Москву летом и конечно же Маша никогда бы не бросила дорогое пальто на спинку кресла она бы аккуратно повесила на плечики стряхнула пылинки провела вот так вечно уставшей заигранной влажной рукой

Маша выдохнет устало, снимет тоненький пиджак из полиэстера, повесит на пластмассовые плечики в шкаф, снимет тонкие серебряные кольца, что я не дарил, разомнет руки, потом станет долго держать под струей воды, словно там что-то навсегда грязное, что-то, что невозможно смыть.

– Да и я тебя давно хотела спросить.

– О чем – собираюсь ли я работать? Да мне через сорок минут на смену. А, не о том, а собираюсь ли я найти нормальную, достойную работу? Или тебе просто стыдно быть женой кладовщика?

– Не стыдно, не о том говорю, дослушай…

– Конечно, не говоришь. Как ты не понимаешь – Лису ведь нельзя теперь устроиться на нормальную работу, его судимость лишила возможности работать с детьми, быть членом общества… А если я найду что-то такое, то что же это получится, что я задаюсь, что хочу быть лучше? Нет. Лучше уж будем в одинаковых условиях. Любой труд достоин уважения. Разве не этому нас учили – с самого детства, всегда-всегда?

– Ты словно чужими словами говоришь… Леш, у тебя дочь-подросток. Ты посмотри, какая она сделалась.

И сам чувствую, что это я словно бы для директрисы интерната говорю, а вот бы обрадовалась!..

И я присматриваюсь к Жене, но ничего любопытного не нахожу. Девочка как девочка, короткие темные волосы, размазанная под глазами тушь. Может быть, потом.

Но сейчас она не хочет выходить из нашей большой комнаты, не хочет дать нам заняться мужской работой, и я почти не люблю ее за это.

* * *

Вру, один раз не выдержал, кажется, на второй год его заключения, то есть это в девяносто шестом было, – но я нарочно не рассказывал и не записывал, поэтому так только, в голове звучит-стучит. Но не первым позвонил, потому не так за плохое считается – просто ответил на звонок, потому что знал, кто это, хотя номер был незнакомым.

– Так, Лешк, у меня времени мало, – начал он, и нужно было положить трубку, но я не сделал ничего подобного, хоть и промолчал. – Лешк, они мне тут разрешили гитару, представляешь, да? Прямо официально разрешили, я спрашивал, но только вот беда – никто не может мне ее прислать. Может, ты сможешь?

Голос не сразу вспомнился, звучал несколько долгих секунд отстраненно, чужеродно и слишком звонко.

– Мне вообще дал тут один человек, но у него, знаешь, совсем дрова, рассохшееся дерево, струны пора было поменять лет десять назад, но все-таки это его инструмент и нехорошо, если буду так часто просить, а тут ребята, знаешь, пристрастились – сыграй да сыграй. Я уже выучил несколько песен «Сектора Газа», знаешь такую группу? Приличного мало, честное слово, но тут всем нравится. И я учу.

Лешка, ты чего молчишь? Ну ладно, ладно, кроме «Сектора Газа» и другие песни играю, часто просят Высоцкого, Окуджаву, Визбора, мачта сосны и парус облаков, другое разное… После Окуджавы иногда плачут, знаешь, странно так выглядит – морды у всех обветренные, ух и страшные… Да и у меня. Знаешь, какая у меня морда сделалась? И пальцы распухли, даже и играть иногда не получается.

Тогда показываю им пальцы и говорю – вот, ребятушки, может быть, нам когда-то и выдадут хорошие рабочие рукавицы, а не вот эту вот жопу Дзержинского.

Когда выдадут?

А хрен его знает.

И еще играю иногда песни того грустного парня из Вологодской области, который еще с восьмого этажа прыгнул. Понимаю, понимаю, что нельзя петь, нельзя говорить. Но все-таки говорю.

Вообще-то правда нельзя об этом говорить, потому что в каждой хате найдется тот, кто донесет. Всегда найдется тот, кто предаст.

Так что, Лешк? Самую простенькую, можешь не покупать даже, а спросить кого из наших – вдруг валяется, рассыхается только зря? Меня бы выручил. Очень. Адрес я тебе сейчас продиктую, мне посылок-то не сколько угодно можно получать, надо, чтобы на гитару весу достаточно осталось. Но пока что есть.

Лешк?

Не выговариваю, кашляю, будто только хочу сказать господи, ну конечно. Конечно – но он понимает и так.

Спасибо, Лешк, я…

И оборвалась связь, темно стало, тихо, но через несколько минут другой голос, хрипловатый и чужой, продиктовал: ИК такая-то, записал сразу на бумажке, а уже через час звонил в «Музторг» в Москве, выбирал гитару. И только мимолетно вспыхнуло в голове: я ведь не знал, где именно колония находится, не знал целый год, а теперь можно будет думать про это место, искать на карте.

Я покупаю ему дредноут С-2 Самарской фабрики музыкальных инструментов, остальные только под заказ были, а у этой звук мне понравился, ровный и чистый, хотя я и не очень понимаю. Много за нее попросили, конечно, а потом Маша скажет аккуратно, хотя никогда не говорила, – и нормально тебе было месячную зарплату отдать? За что, за гитару, на которой будут для зэков играть? Ну если называть вещи своими именами. Хотя, конечно, теперь у меня иногда в месяц не было и этого, все на ней. Можно было и что-то подешевле посмотреть, побюджетнее. А то и вовсе свою старую прислать, вон она в чехле уже несколько лет стоит.

А я не мог ее прислать, потому что он помнит – ведь здесь играл когда, сказал, что расстраивается все время, не годится никуда. Потому как пришлю? Надо хорошее.

Так вот, считались ли слова, произнесенные внутри, очень далеко, – господи, ну конечно, конечно, – если просили не разговаривать? Думаю, что нет, потому что какой же разговор? Обернули на почте в пленку с пупырышками, потом в коробку, написали адрес, только все равно переживал.

И гитара вернулась – видимо, все-таки не разрешили.

Стояла-стояла рядом с моей старой, а Маша вдруг начала – верни в магазин, она же новенькая, можно вернуть. Но я медлил, пропустил все сроки. Так и застыла – в коробке, с надписанным адресом, с какими-то техническими отметками почты, нарочно рассматривать не стал, страшась увидеть Адресат выбыл или что-то такое, чего все боятся.

– Никогда не понимала, – сказала Маша, – какую вы прелесть во всех этих песенках под гитару находите, все эти барды в свитерах, бородатые, нечесаные… Да еще голоса – как ты не слышишь, какие у них голоса? Как у козлов, честное слово. Я никогда не говорила, думала, что и сам заметишь.

– Неправда, каких еще козлов? Ну да, они не профессиональные певцы, они геологи, биологи, педагоги… А твои, ну, с кем работаешь, – они ведь только этим и занимаются, встают – горлышко пробуют, продувают, связки тренируют. Как спортсмены. Технично. Раз-два: вот она, нота, хватай ее, проделывай определенную последовательность, а то не выйдет, а то у тебя партию кто-нибудь из-под носа уведет.

– Какую партию? Я работаю не в оперном театре, а в ДМШ. Но у нас и детишки лучше поют.

– Был я на ваших концертах. Ну да, неплохо. Но вообще не факт, что они останутся петь. Их родители запихнули, заставили.

– Я просто хотела попросить – ну не включай ты больше на всю квартиру, хорошо? «Пока земля еще вертится…», вот такое. Невозможно же слушать. Гитара еще. Как же я рада, что ты не играешь, я ведь только несколько раз в жизни слышала твой голос. Нет, не смогу сказать, что он прямо плохой, но…

– Накипело у вас. Хорошо. Я не буду. Постараюсь обойтись без музыки.

– Леш, ну почему сразу – без музыки. Женьке, кстати, нравится, как ты поешь.

Это Маша тогда говорила, не сейчас. И Женя маленькая на самом деле просила – пап, а спой еще раз песенку, покружи по комнате. И я кружил, мыча себе под нос какой-то нелепый на ходу придуманный вальс.

– Может быть, набережной к парку возле новой высотки пройдем?

Вдруг предлагает Женька, а что ей там – наскоро оборудованный парк там, где был пустырь, снег, какие-то штыри торчали, а весной – мягкая непритоптанная трава, такая прозрачная, что и зелени нет никакой.

Сейчас там ровно – дорожка, укрытые на зиму кустарники. Но совершенно неясно, приживутся ли, будут ли такими и весной. Или просто окажутся черными ветви, мертвые черные ветки.

Не люблю бывать там.

Там остовы мертвых церквей, голоса убитых церквей.

Так мама говорила.

Потом все церкви собрали и выбросили, разбили парк, построили высотку.

И ведь вместо Дворца Советов было, говорят, было… Нет, не могу вспомнить. Что там могло быть? Что-то белое, нежное.

Дерево, деревья? Но не те, что нарочно, искусственно посадили, а те, что были раньше, прежде Москвы.

Ну мы же гулять пошли. Отмечать. Давайте хотя бы на эту новую высотку посмотрим – а потом домой? И как вам не скучно, когда только домой, домой… Вечно дома.

Маша слышит, смотрит осуждающе – она-то все хочет, чтобы и дочь опекала меня, берегла, боялась ранить резким словом, но мне даже и нравится чуть-чуть, что не боится: что ж я, стеклянный?

Потому говорю – давайте, конечно же, пойдем, хотя там и память о маленьких храмах с отрубленными крестами, укрытая тоненьким грязным снегом земля. Но Женя хочет посмотреть новую высотку, и мы идем.

На самом деле никакая она не новая, конечно, – достроили и торжественно открыли в прошлом году, приурочили к семидесятилетию Генерального секретаря. Он и сам был, стоял и мало говорил, и его волосы трепал ветер с Москвы-реки. Но фундамент заложили гораздо раньше, поэтому сейчас высоток наконец-то восемь – и это если Дворец Советов не считать, который еще выше, который был призван организовать, упорядочить.

Он нас и упорядочил, от него мы такие.

Ну, так Лис говорил.

Он еще говорил, что это здание непременно рухнет и на его месте люди разобьют сад – с маленькими горными цветами, непривычными в большом городе, желтыми звездочками, фиолетовыми листьями. Но только Маша, когда услышала про рухнет, рассердилась, мол, ты понимаешь, что это за здание, а если да, то как можно говорить, что оно рухнет, его же к юбилею Генерального секретаря открыли, оно значит. А что значит, не смогла объяснить.

Но даже мне ясно, что он другое имел в виду.

Он хотел, чтобы я.

Я же биолог.

Я был биологом, пока не забыл все, чему учили.

Но он хотел, чтобы я все это посадил, чтобы я привез клубни, семена, побеги и черенки.

Эта высотка ниже Дворца Советов, поэтому навершие можно разглядеть – серп и молот сливаются в темноте в голубоватую Вифлеемскую звезду. Скоро она загорится страшно и нас обожжет, глаза выжжет.

Пап, ты чего дрожишь?

На носу Жени – веснушки, но как вижу? Ведь в этой части парка ничего, ни фонарей, ни подобного, неужели звезда такая яркая?

Ну скажи же, красиво сделали? Тридцать два этажа. Ты вдумайся только – тридцать два этажа, ничего подобного ведь не было раньше, когда ты молодым был, правда, да? Да и когда мы в Туапсе жили, на что смотрели? На эти маленькие домики, на курятники. Там и вправду вечно петухи у кого-то пели.

А что в этом плохого?

– Не знаю. Ничего. Ну это как деревня. Пап. – Она молчит. – А почему меня мама вдруг так резко вызвала, ты же в порядке? Ну, в относительном. Я подумала, что ты умираешь.

Я пытался покончить с собой.

Звезда над восьмой высоткой зашлась плачем, мигнула. Один, два раза. Или так все видно, так страшно? Женя думает, как ответить: что вообще чувствуешь, когда твой отец хочет покончить с собой? А, я же знаю, я видел –

Вот как. Поэтому в больницу? Но, пап, я не скажу, что меня это так уж удивляет.

Да ну?

– Да. Ты так расстроился, когда Алексею Георгиевичу пришлось так резко собраться и уехать.

Расстроился.

Вышел из строя.

Как бы собраться, чтобы не закричать, не ударить. Веснушки. Вспомни: вот веснушки, они проступали и раньше, когда мы ходили на набережную, когда мы ходили на общественный пляж, и резкие тени от листьев деревьев, названий которых я не знаю, ложились на ее покрасневшие скулы.

Ну разве могу на эти веснушки? Это ведь все еще Женька. Мы с ней пельмени варили. Она меня от призрака Неизвестного Юноши защитила, объяснив.

– Да, Женечка, я расстроился, но больше не расстраиваюсь, – отвечаю, да, да, я совсем спокойный.

И когда мы возвращаемся домой, когда мост остается далеко и забывается, вдруг взгляд Женьки останавливается на двух гитарах, бесконечно тоскливо поставленных вместе за телевизором, – пап, а можешь нам сыграть?

Кажется, ты умеешь. Может быть, новую гитару возьмешь, что же она стоит просто так?

А, не твоя. Ясно. Как же я забыла.

Ничего она не забыла. Я ведь, когда Лис освободился, привез ему ее на Поляну. Сказал – не думай, что я не читал письма, не слышал. Вот она, тебя дожидалась. А он покачал головой, один раз провел пальцами по струнам – гитара откликнулась, застонала, птица неведомая, невидимая среди ветвей. Нет, Лешк, не возьму. Это еще почему? Не знаю, голос не мой совсем. Не моя она.

И протянул обратно, а я как дурачок какой. Думал даже потом – а как он позвонил, как сказал, почему не звонил до того?

А голос, голос его я так и не узнал тогда, потом просто логически домыслил – кто еще про мачту сосны знает? Никто.

– А тебе действительно нравилось в детстве, как я пою?

– Да? – удивляется неподдельно. – Не знаю, пап, наверное, нравилось. Но я не помню, чтобы ты пел. Может быть, что-то мурлыкал такое в ду́ше, а разве важно?

Нет, теперь точно нет.

2010

Знакомым кажется лицо мужчины, мужчины средних лет, что сидит за соседним столиком. Однокурсник? Нет, знакомо по другим временам, более радостным, что ли. Может ли быть такое, что он из интерната, на пару-тройку лет старше, а я просто с течением времени забыл имя и фамилию?

Не может, потому что помню каждого.

Особенно Аленку. Я ведь нашел ее, нашел ее могилу. Не рассказывал? Расскажу еще, хотя времени осталось немного.

У мужчины худое лицо, бритая голова, бритые щеки, на зэка похож, мрачный, но все-таки было время, когда его лицо было другим.

Черт, откуда же?

Ему, как и мне, сорок четыре, сорок пять лет.

Он узнает, кивает, поднимается навстречу – и уже знаю, что присядет за мой столик, обратится, расскажет что-то неприятное. Когда в первые годы в Москве везде работал, на парковке охранником, на складе комплектовщиком, в мясном цехе обвальщиком-жиловщиком, потом формовщиком, сеятелем и жнецом (можно ли на самом деле дождаться времени, когда все холмы потекут?), все боялся его встретить.

Потому что куда можно было уехать, сбежать от нас?

В Москву, только сюда.

– Привет, Даня, – говорю.

То есть здравствуй, Даниил, конечно же, мы разве маленькие.

Я тебя сразу узнал.

– Ага, молодец. А я тебя, понимаешь, тут выслеживаю. Как следопыт, – говорит бритоголовый неулыбчивый мужчина, в котором, конечно, я не мог бы Даню узнать. Догадался, потому что пришло время.

– Выслеживаешь, зачем?

– Ну как. Между нами, кажется, какие-то недоговоренности остались. Давние.

– Между нами – никаких.

Я в кафе зашел, чтобы Машу дождаться: ей на работе билеты в КЗЧ дали, вот и пошла. Хор, кажется, какой-то, не вникал. Но она оделась, туфельки, платье, все такое, такая красивая, хрупкая, и я впервые в жизни предложил – давай встречу с концерта, а то мокро, неприятно, наверное, в туфельках? Принесу ботинки, погуляем немного, хоть просто здесь, по Триумфальной, потом в метро спустимся. Удивилась, но обрадовалась.

И вот я сижу с женскими высокими ботинками в полиэтиленовом пакете из продуктового, капучино остыл, на донышке осталось, и официантка уже дважды спрашивала, не желаю ли я чего-нибудь еще.

А я желаю дождаться Машу, и чтобы она не одевалась три часа в гардеробе, болтая с коллегами, а быстро накинула пальто и вышла ко мне – такая красивая, ожидаемо возбужденная: так на нее действует зал, большие музыкальные мероприятия. Когда-то верила, что и сама будет в таких залах играть, но, конечно, уже никогда.

А сама над Вересковым кустом смеется.

Гляжу вниз, под ноги. От его ботинок расплылась лужа, а ту, что была от моих, давно убрала уборщица. Извинилась, прямо под ногами протерла.

– Какие недоговоренности, Данила? Мы виделись последний раз много лет назад.

– И что, от этих долгих лет все недоговоренности исчезли?.. Нет. Как живется в Москве? Чем занимаешься?

– Да ничем я не занимаюсь, Дань, делал все подряд, а это жена моя молодец, родственники ее помогали. Я же только в последние пару лет, наверное, что-то нашел такое. Преподавание.

– Рад.

Не скажешь ничего?

Не скажешь?

Вообще странно, что превратились во взрослых дяденек, никаких поющих камней в нас не осталось, никакого дождя, моря и маяка, никакой памяти.

И тогда я, опережая официантку, что снова хочет подойти и спросить, говорю:

– Даня, почему ты нас оставил?

* * *

Вам точно не надоел мой монолог, вечер воспоминаний? Ведь если так подумать, то я мог бы продолжить в другое, удобное время.

Женька кривится, качает головой – чего уж тут, продолжай, па, раз начал. Но только она не знает, что я начал давно – так давно, что уже не припомню, о чем рассказал. Вот о Дане, например, говорил?

Он с нами в уазике был, только в кузове, потому что, когда хотел запрыгнуть в салон, Конунг его отпихнул – мол, куда, нос не дорос, ты ведь не из приближенных? Но Даня на самом деле был из приближенных, может быть, даже ближе Конунга, но только тише, вежливее. Нет так нет, пойду к ребятам. Все равно именно Даня будет жить в деревянном домике вожатых, а Конунг нигде не будет. Он и не являлся мне много лет, хотя я нарушил обещание.

2010

– А я на него заявление написал, Лешка, – вдруг говорит этот новый Даня, постаревший Даня, и мы оба понимаем, что на него для нас одно значит. – И хочу узнать, не согласишься ли ты выступить свидетелем? То есть тебя, понятно, все равно вызовут, уж не обижайся – не удалось сделать так, чтобы тебя не упоминали. Но вопрос в том, что будешь говорить.

– Какое заявление? – тупо переспрашиваю.

С той поры вообще тупой сделался, недогадливый. Только что он такого сделал – ну да, бросил нас, бросил МЕНЯ, но разве это самое страшное, из-за чего нужно заявление писать?

– Обыкновенное заявление, туда. Ты и сам понимаешь почему. То есть за что. Он нас собрал, пацанов. И что говорил? Он сказал, что…

– Ладно, прекрати. Ты это не всерьез, а сегодня не первое апреля. Говорил, не говорил. Это когда было?

– А оказалось, что такого рода преступления не имеют срока давности, понимаешь, Леша? Это как предательство родины. Всегда будет. И я давно хотел все рассказать.

– Да что рассказывать? Ты сам бросил нас в самое трудное время, ты бросил меня одного, когда стало солоно, когда эти Бялые появились, когда проверка за проверкой приезжать стала. А что скажу проверке? Тут сто пятьдесят пацанов, я вчерашний выпускник, я биолог, опыта нет вообще, меня бросили все – учитель, товарищи? Это я должен был сказать?

А ты в это время…

Блин. Не знаю.

– Только они просят адрес дать, – перебивает Даня. – Знаю, что ты в курсе, где он живет.

– Нет. Нет, Дань.

– Как хочешь. Я бы сказал. Вон женщина в окно смотрит – красивая. Жена?

– Нет.

– Не валяй дурака. Я знаю, как выглядит твоя жена. Молодо выглядит, сохранилась. Это все музыка? Ладно, не отвечай. А дочка где – дома?

– Нет.

Помолчал, кивнул официантке – счет, мол.

– Понимаешь, Лешка, я бы не хотел, чтобы твоя дочка попала в Отряд, чтобы она выслушала и вытерпела то, что терпели мы. Чтобы ее выперли из комсомола. Чтобы сломали судьбу. Чтобы не было ни работы нормальной, ни жизни. Ты же сам знаешь. Ты тоже бы не должен хотеть.

– Моя дочь уже взрослая, она учится в институте и сама решает, кого слушать. Извини, мне нужно…

– Конечно. Конечно, Леша. А ты знаешь, – вдруг добавляет он, – мне в той аварии, ну, ты помнишь, когда машина…

– Помню.

– Ну. Мне тогда какой-то хренью выбило глаз. Врачи думали, что сумеют спасти, но нет. Каждый год вставляли новый протез, потому как я рос, сразу нельзя было постоянный. И смотрелся… не очень. Неужели не замечал?

Замечал, зачем-то говорю я, хотя мы с Лисом вместе забирали его из больницы – не было никакого стеклянного глаза, не было, были нормальные, человеческие испуганные и заплаканные глаза.

– Даня, он уже отсидел за это. Он не может больше быть в Отряде, работать с детьми. Та ситуация лишила его призвания, всего, что любил. И вот тут ты.

Да, говорит он, и тут я.

– Разве стеклянный глаз – это само по себе так страшно? У Давида Бурлюка был, говорят. Скоро у всех будут бионические протезы, которыми можно видеть. Представляешь, да? Мужик слепой на один глаз, а видит. Чем видит? А хрен его знает. Железками какими-то. Ты говорил раньше, что, когда тот случай с уазиком вскрылся, там в деле много о ваших травмах было. Помнишь?

– Нет.

– Ничего, это психиатр объяснял – мол, это такая фуга, ха, но только не мамина фуга, которая длится и длится, никак не может дойти до тоники, а такая мысль, когда убегает от травмирующего воспоминания. Откуда я знаю словосочетание «травмирующее воспоминание»? Господи, па, ты думаешь, что я совсем тупая?

– А что ты еще о том деле запомнила? Ты же совсем мелкая была. Пять лет.

– Но я запомнила. – Мнется, слизывает коричневую помаду, удивительно не подходящую к ее смугловатому, не московскому совсем лицу. Морская, туапсинская, соленая. – А только мама очень просила при тебе не упоминать. Она сейчас из ванной выйдет – начнет так смотреть, будто я, не знаю, какую-то гадость вытворила, а всего-то хочу…

– Чего ты хочешь? – Маша выходит, на часах половина третьего, глаза болят и слипаются.

2010

– Чего ты хочешь?

Дань, а?

Но Даня улыбкой провожает – успел заметить, что я к встревоженной тебе бегу, пакет с ботинками забываю, возвращаюсь. А потом возвращаемся оба, потому что тебе, конечно, нужно обуться сидя, как же не подумал. Но Даня уходит не сразу – некоторое время смотрит на нас, улыбается. И так мне страшно стало, господи, как же страшно.

Ну что, гуляем, спрашиваешь ты, и я начинаю – вот же, никто не ожидал, но нужно срочно домой. И начинаю пятиться к выходу из кафе, а ты стоишь в весенних легких туфельках и нелепом тяжелом пальто, а в руках у тебя пакет с ботинками, хорошими, теплыми ботинками, помню, как впервые поехали за ними в хороший магазин и ты радовалась, что впервые не мерзнут на остановке ноги, но отступаю и отступаю…

Милая, пожалуйста, погуляй одна – или приезжай следом, но только мне надо быстро, очень быстро.

И мчусь к нам в Черемушки, от метро такси беру, чтобы автобуса не ждать.

Через пятьдесят две минуты стучу в дверь, потом спохватываюсь, даю условный звонок – чтобы Лис не испугался. Но он все равно, конечно, к двери не подходит. Тогда жду немного и открываю своим ключом. Объясню, для чего звонил, – я же раньше вернулся, раньше на несколько часов, потому как мы его предупредили: мол, не жди, гуляем до позднего вечера, будем ближе к одиннадцати.

Он стоит в коридоре, в руках – старенький тряпичный чемоданчик, набитый вещами, прямо как в прежние времена, как видели в старых фильмах, в мемуарах читали: человек на непредвиденный стук в дверь, на незнакомую машину во дворе брал такой чемоданчик и подходил к двери. Стоял. Долго, может быть, десять минут, потом успокаивался, шел спать, но не засыпал. Часто начиналось по новой.

Вот и Лис в последние недели такой же стал, все хуже становилось.

– Спокойно, это я. Я.

– А. Ага. Спугнул.

– Поставь чемодан, пойдем на кухню. Надо поговорить.

– Ага, – повторяет, сжимает ручку чемоданчика: приходится подойти, силой разжать руку, отнести чемодан в комнату Лиса, поставить в уголок.

– Ты, значит, его видел?

Встречает на кухне, растрепанный, тревожный.

Только сейчас замечаю, что в его волосах никакой рыжины не осталось – частые седые кудри, неопрятные, слипшиеся какие-то. Хочу сказать – ну что же забил на себя, как несчастливая, неустроенная женщина? Мог ли знать, что –

* * *

– Что?

Ну что?

Что сам стану скоро непотребно жирный, отвратительный. Скажешь, нет?

– Пап, ладно, никакой ты не отвратительный, вон мама из коридора как смотрит – разве бывает, чтобы на отвратительных так?..

– Ага. Сто килограммов. Больше.

– Ты же взрослый мужчина, сколько должен весить?

Но они становятся скучные с Машей обе, чувствую, что не дослушают до конца, а ведь знают, что не из-за кокетства про вес, а правда что-то произошло стыдное, несмываемое.

2010

– Алексей Георгиевич, – говорю, чтобы настроиться на другой лад, он моргает, садится на табуретку.

– Что это ты, Лешк, так внезапно, за что?

– Не за что, – говорю. – Слушайте внимательно, пожалуйста. Я видел Даню. – Но только думал, что Лис поднимет голову, заинтересуется, забеспокоится, но он только кивнул – устало, равнодушно:

– Ага, значит, ты тоже.

– Что значит – тоже? Он приходил к тебе?

– Да, он позвонил, попросил о встрече.

– То есть у него был твой номер? Может, вы еще и раньше созванивались?

– Лешк, конечно, он же наш. А как ты думаешь?

– Он тебя бросил. Предал. Ушел в тот момент, когда был нужен, когда мы на него рассчитывали.

– Ты тоже меня бросил, если помнишь, тогда, в дождь. И вернулся, только когда камешки запели. Я, между прочим, специально их завел, чтобы они тебя вызвонили. Помогло.

– Миллион раз говорил, что просто проходил мимо. Не придумывай. Это я раньше боялся сказать – не придумывай, а теперь легко. Хватит. Ну хватит, все серьезно.

– А не думал, почему так случилось, что тебя не было ровно пять лет? Я дал пять лет, чтобы, не знаю, занялся семьей, так называемой нормальной работой, поискал свое – так ведь теперь говорят?

– Искал себя.

– Да, именно, такое слово. Нашел?

А я нашел – когда камешки услышал. Хотя в интернате работать нравилось – именно учителем, приходящим, не воспитателем. Но когда в Москву перебрался, даже этого не захотелось, не срослось, потому что Лису помогать нужно было – возить в Туапсе, снова заняться бумагами, инстанциями, но не детьми. Лис теперь набрал в Отряд молодых вожатых, даже называет именно так, хотя он всегда был против казенного, государственного языка, которому принадлежит слово. Хотя, если вдуматься, у Пушкина тоже вожатый был. Кто ведет. Они и возятся. Иногда даже интересно приехать и посмотреть, как там устроились, все ли хорошо.

– Даня на тебя заявление написал.

– Да, – опускает глаза, – что-то такое я и подозревал.

– Просил меня выступить свидетелем.

– И ты?

Бля.

– Извини. Извини, Лешк. Правда голова кругом идет. Вы от меня не устали с Машей тут? Все-таки живу в вашей квартире, вы явно не мечтали о таком. Вам своя квартира нужна была, не со мной в придачу.

А Маша каждый вечер, каждую ночь – бубубубубубу, прости, прости, ну просто по-другому не сказать ты ставила меня в очень неловкое положение потому что ведь сам позвал домой пригласил а теперь должен выгнать и это я виноват что у нас нет второго ребенка а вообще могли бы после Женечки но второму нужно место и нам нужно место а Женька даже подружек привести не может Прости прости Может быть не так говорила не могу остановиться и задуматься весь там жду милицию с минуты на минуту уже представляю как они ломают двери бросают на пол его такого мирного обыкновенного не помышляющего уже о мужестве важности реке море

– Ну, короче. Ну вот вы созванивались, да? Ты ему объяснял? Объяснил?

– Он странный мальчик, Лешк. Он считает, что я совершил преступление, что я морально растлевал молодежь. Прививал ложные ценности. Он так говорит.

– Блин, хватит. Ты не делал ничего такого, не бросайся словами. Это не шуточки. А Даня хотел сам быть первым в Отряде. Ты же сам к нему ездил. Рассказывал.

– Даня говорит, что я велел вам не служить в армии. Что я отрицал необходимость существования молодежных организаций, вообще критиковал власть. Вспомни – разве было такое?

Все было. А как же вот это – нам нужно жить здесь, среди камней и воды, где никакая власть не достанет? А как же – я хочу построить такое общество, где каждому будет определена его мера любви? Но только вслух не то говорю, жалею.

– Не помню. Прости, Лис, я правда не очень помню, что ты говорил. Вроде никаких особенных разговоров и не было – сидели у костра, пели, хорошо было… Потом гуляли, прибирались, смотрели, какие растения есть, чистили береговую линию, а потом реставрировали маяк, белили, красили, хорошо было, жарко… Нет, не помню разговоров.

– М-да, – горько, – и это – мой лучший ученик? Ничего не знает и не помнит. С такими, как ты, Лешк, загремлю лет на десять, пожалуй. Будто бы одного раза мало.

– На пятнадцать.

– Не знаю, о разном говорят.

– Что ты будешь делать?

– Не знаю. Ты сказал Дане адрес?

– Что ж я, совсем, по-твоему?

Он кивнул, а чемоданчик-то, смотрю, – снова в руке, это все переживания, но я тоже не мог бы усидеть спокойно.

– Вернусь в Отряд. Там будут искать в последнюю очередь, потому как очевидно. Вернусь, поселюсь спокойно в старом домике, буду с малыми возиться.

– Тебе нельзя сейчас ни с кем возиться. Не с новыми детьми, хуже будет. Они тебе запретили…

– Скажи, Лешк, а с какими мыслями ты свой интернат оставил? Ну, когда мы переезжали?

– С отвратительными мыслями. С мерзкими мыслями. Что я подлый предатель, что бросаю детей. Это хотел услышать?

– Да нет, просто Даня… Даня ведь тоже был ребенком, вот и хочу доказать, что он заблуждается, неправильно все понял. Только нужно найти аргументы, собрать доказательства…

Нужно быстро разговаривать и собираться, потому уже автоматически вынимаю все из шкафов, что, как рассуждаю, может ему в дороге зимой, даже и южной зимой, пригодиться, – зонтик, непромокаемый плащ, старые ботинки Лиса, ох и обижался, когда мы в магазин поехали за обувью для Маши, намекал несколько раз, что и ему неплохо бы купить тоже. Потому что в чем ходит? – верно, в разваливающихся, каши просящих, старых.

А ты заработал на них, хотела сказать Маша, уже рот открыла – я попросил, попросил глазами, она поняла. Да, не заработал.

Я мог бы купить ему новые ботинки, но только если сделать это – Маша бы наверняка обиделась. Извини мне снова приходится бормотать это потому что не знаю твоих мыслей может быть ты гораздо великодушнее нежнее смелее меня и никогда не помышляла ни о чем таком ботинки подумаешь ботинки можно купить где угодно и недорого

Черт, я уже и так несколько раз покупал ему новые ботинки.

И свитер из ангорки, и перчатки, и пуховик – был не готов к Москве, в жизни теплых носков не видел, не знал, что человеку нужны теплые перчатки.

Квартплату не делил никогда, а Маше врал.

Да, врал.

Прости, пожалуйста.

* * *

– Ты так говоришь, будто он отнимал у нас деньги. Нет, он как твой ребенок был, даже какое-то животное – ты должен был тратить, нас не спрашивая. Догадывалась, что за квартиру на самом деле платишь один.

– То есть мы.

– Да. Да, конечно. Просто не хотела лишний раз подчеркивать.

Женька зевает, прикрывает рот ладонью – за стеклом беленькие, молочные, невнятные сумерки, медленно начинается очередной год, никому не нужный здесь. Хорошо, давайте спать.

Долго не усну, буду пить прохладную воду из чашки мелкими глотками – мое шампанское уже много, много лет, потому что никакой алкоголь с таблетками не сочетается. Да и эндокринолог сразу сказал – вы с вашим сахаром на сегодняшний день, пожалуйста, думайте как следует. Вы же взрослый человек. Не минимизировать, а исключить. Поэтому виной не шампанское, не слабое освещение, не вот этот странный белесый рассвет за окном.

Он просто стоит, ничего не делает – как и раньше, возле окна, но только справа теперь не плита, а стол, на котором Маша разделывает мясо и шинкует капусту для супа.

Но стол все-таки нужен.

Ему, сейчас.

С его изуродованного тела – теперь даже сильнее стало, появились шрамы, следы от швов и иголок – течет кровь прямо на стол. Он пытается стирать ее кончиками пальцев, но делает только хуже, возникают линии и лужицы, и вот еще и ладони в крови. Как в детстве, когда кровь из носа идет, а ты как-то не догадываешься замереть и не бегать, поэтому непременно пачкаешь и белую праздничную рубашку, и вымытый пол.

Сколько лет тебя не было?..

Ты же обещал.

Ты обещал, что не придешь.

Юноша молчит. Кровь заливает его рот, потому молчит – и так правильно, потому что свою кровь нельзя глотать, будет плохо. Нельзя запрокидывать голову. Нельзя трогать ранки грязными руками. Он не трогает, так свободно стоит.

Почему за прошедшие годы сделалось хуже, если должно было полностью зажить?

Извини, говорю, но зачем ты здесь?

Я ведь уже пытался. Ты хочешь, чтобы я – снова? Но не могу, нет, тут Маша и Женя, нельзя, чтобы они увидели.

Он качает головой. В его волосах – лесной мусор и мелкие белые цветы. На его коже дождь.

Леша, он говорит, едва ворочая языком, говорит со страшным хлюпаньем, потому что кровь, конечно же, сразу же затекает, устремляется в горло, и знаю, что скоро его начнет невыносимо тошнить, Леша, почему ты его бросил?

2010

Собирайся.

Вот это возьми.

Господи.

Кружимся по квартире, не находим – паспорта в ящике, ничего, ничего, а без него нет смысла ехать на вокзал, переворачиваем вверх дном коробки, которых не должно быть, но отчего-то квартира выглядит так, точно мы только переехали, разобранная белая мебель, зияющие отверстия – неестественно, неестественно, мы так не ходим, не говорим, не для нас сделано, мы другие, мягкие, мирные –

Ищем паспорт.

Близко-близко к полу, разглядел точки, пылинки, следы. Не вытираем, давно пыль оставили так, как она узоры на линолеуме нарисовала.

Кружимся.

У Лиса лицо моей матери.

Моя мать, чье лицо отлично помню, что бы там ни говорили, стоит на балконе. У нее кровь из носа, хочу предупредить, сказать, подать платок, но не могу сделать ни движения, руки точно окаменели, прижались к телу.

В груди тяжело, не вдохнуть.

Моя мать отворачивается, становится против света.

Дальше не балкон, а почему-то окно в старой комнате Лиса – узеньком пенале, что он снимал у женщины, как же ее звали…

Моей матери здесь нет.

Глаза открываются, рот открывается.

В горле сухо, и я просыпаюсь от жажды.

Собирайся, сказал я несколько часов назад, когда Лис стоял, растерянный, в коридоре, возьми деньги, документы, чемоданчик, готовый уже. И действительно поезжай в Туапсе, только в городе не появляйся, в бывший Дом пионеров не заходи, тебя там каждая собака знает.

Сиди в лагере, среди детей, никому не звони.

Есть там кто-нибудь, кому можешь доверять? Ну, какой-то ребенок постарше, что не будет трепаться, сможет лекарства приносить, еду какую особую, если будет нужно?

Найду, вроде бы ответил Лис, или он ответил: боже, Лешк, ты слишком много в детстве читал о Шерлоке Холмсе, это что, из «Собаки Баскервилей»? Еду приносить, карабкаться по холмам со свечкой. Духота в комнате, Маша спит, не проснулась от моего крика.

Крика?

Да что прокричишь пересохшим ртом.

* * *

Господи.

Маша садится в кровати, зажигает настольную лампу – самую неяркую лампочку из тех, что можно найти, едва видимую, желтовато-прозрачную, но все равно закрываю глаза, вздрагиваю.

– Нет, ничего, извини, я просто…

Она обнимает, просто сильно обнимает за плечи – и как только хватает сил ей, такой невесомой, хрупкой? И почему-то подумал, что так и не спросил ее, что за концерт тогда в КЗЧ был –

– Леш, что тебе приснилось такое? Все то же, да? Балкон? Может быть, нам куда-нибудь ненадолго переехать из этой квартиры, чтобы она на тебя не давила? Правда, не знаю – как, куда…

Он больше не придет, если мы уедем? Обещаешь? Обещай.

Леша, почему ты его оставил?

2010

Нет, нет, нужно вот так – так и не спросил, какой концерт сегодня в КЗЧ был, куда она пошла в ботиночках и с туфельками в пакете, когда я помчался домой в Черемушки.

А почему испугался, а вот почему – Даня сказал, что в расследовании такого рода преступлений теперь применяют Читателя, да-да, вы не ослышались, применяют Читателя, хотя в большинстве стран он запрещен. Да что там, наверное, во всех странах запрещен.

Как пытки, хотя воздействие безболезненно.

То есть не знаю, его и так почти наверняка будут бить, когда придут арестовывать, потому что если установят, что действительно говорил что-то против партии, против ее курса, – то наказание будет самое жестокое, самое неотвратимое. Но только сейчас не девяностые, сейчас за это не сажают в тюрьму, потому что это-то самое простое. Люди говорят, что они стали что-то делать с преступниками, как-то менять. Но думаю, что все неправда.

Иду на кухню и выпиваю пять стаканов кипяченой воды, Маша проходит следом, спокойно замечает – что-то стал много пить, давно у терапевта был?

Не помню, когда в последний раз был у терапевта.

Последний стакан воды допиваю с трудом, но сухость во рту не проходит. Наверное, это нервное, а утром, как солнце взойдет, легче станет. Мы ложимся снова.

Через пару недель все повторяется, и Маша заставляет вспомнить – когда это началось, когда стал вставать по четыре раза ночью в туалет, когда появилось это иссушающее во рту? Про язвочки на внутренней поверхности щек не говорил совсем, не счел важным. Когда, когда. Давно.

– Давай к врачу сходим?

Предлагает сперва спокойно, потом напряженно.

Да что уж тут. Пройдет. Язвочки. Трогаю языком, ощущаю.

* * *

– Кошмар приснился, да?

На ней фланелевая футболка с длинным рукавом. Эти, женские, нежные, на тоненьких лямочках, перестала носить очень давно.

– Да, что-то вроде того. Приснился заново тот день, когда он уехал. Будто бы очень долго собираемся, мечемся по комнатам, ищем вещи, а они все запрятанные, скомканные, какие-то словно не его. Он даже спрашивает – Лешк, ты зачем такое сделал с рубашками, носовыми платками, а я ведь ничего не делал, обидно, но молчу. Потом почему-то не могли найти паспорт, а потом вдруг поняли, что паспорт спрятала моя мама – не хотела, чтобы он уезжал.

Ну вот зачем он ей?

Твоя мама?..

Да. Мне она иногда тоже снится.

Жена берет воду, несколько капель оказываются на подбородке, жемчужно сверкают под лампой, белые, непрозрачные.

– Ведь не ты же виноват, в конце концов, ты – жертва этого человека, ты не сделал ничего плохого. А они…

– Хватит. Хватит, если бы я даже и не смотрел – то что? Рассказали бы. Тот же Даня. Письмо бы написал, не поленился.

– Это же совсем другое! Ну, мы же смотрим художественные фильмы, читаем книги, но все это совсем не с нами.

– Это со мной, – перебиваю, – это вообще давно происходит со мной, даже когда ехали к мосту – это, черт возьми, происходило со мной.

– А помнишь, – вдруг говорю, – мы где-то видели с тобой такую заметку, что вроде как преступников теперь будут не обыкновенно наказывать за преступления? Как-то иначе? Не помнишь как?

– Ну конечно, помню. Ведь речь идет о Читателе.

– Ах да, точно. Смешно, вспоминал сегодня, но не смог, хотя такое простое название. После него все забываешь?

– Да нет. – Маша выключает свет; да, конечно, все правильно, хоть и не вставать завтра, а мы давно уже выросли из задушевных разговоров при свете настольной лампы. – После Читателя тебя самого забывают.

Вот выйди на улицу, спроси десяток прохожих – кто помнит, что там в Туапсе произошло? А ведь было на всех телеканалах, его показывали, детей, быт лагеря, там прикольное видео одно из чьего-то личного архива – ребята моют посуду, такие смешные, сосредоточенные… Еще было видео, как дети ручей переходят, полноводный такой, камешки поднимают. И ты говоришь что-то в камеру, но я потом не пересматривала, больно.

Потому что они долго начинают обсасывать эту аварию, хотя она произошла в восемьдесят первом, а за Алексеем Георгиевичем пришли, получается, только в девяносто пятом. Почему так?

– Так ведь очередь. Преступников много, а карательный аппарат сейчас у нас небольшой, его специально таким сделали, потому что при таком развитом обществе скоро можно будет обойтись и без него. Тем более сейчас, когда появился Читатель.

Сам не знаю, откуда такие подробности, – ведь я не должен знать. Как-то все теперь поняли, наверное.

– Ты была рада, что его арестовали.

– Рада? Нет. Но послушай, он же вот что сказал: наверное, это кто-то из ребят нажал на газ, я даже не знаю, кто это мог сделать, Миша или Леша, вы же знаете, я сильно ударился головой, у меня пострадала память.

Память у него пострадала, видите ли. А оговаривать учеников, тебя – и это при том, что ты для него сделал, – нормально вообще?

– Прекрати. Ты ничего не знаешь.

– Конечно, я ничего не знаю.

– Я делал, что должен был. А он для меня…

– Что? Ну что?

Ведь рассказал, рассказываю, что еще нужно?

Не верю ни в какого Читателя, это она нарочно придумала, чтобы напугать. Это мне за призрака на старой квартире, за вишенки, за аварию.

Я не должен забыть – я даже нарочно завел такой дневник, толстую тетрадку, которыми даже Женька маленькая никогда не интересовалась, чтобы записывать все-все, каждый год, каждую мелочь, с первого года, который помню. А помню себя с шести лет, да, понимаю, что поздно, когда некоторые с восьми месяцев – Алексей Георгиевич, например, утверждал, что да, с восьми, но только его послушать – так с самого рождения, с теплых полных рук акушерки. А я с шести лет только, жалкое зрелище.

Да и то не себя, а маму. С семидесятого года. И только через девять лет мы встретимся с Лисом – вот этот промежуток не помню, как я жил без него, что делал? Кажется, что и не был вовсе.

2012

Даня подходит к школе, садится на скамейку. Дети на каникулах, кругом никого – даже охранница не обратила внимания, потому что он безобидным кажется, жителем соседнего дома, что подышать вышел. Маша потом спросит – откуда он узнал, где ты работаешь? Ну хорошо, сам сказал, хорошо – иначе бы он домой приехал, к Женьке. Пусть лучше здесь.

– Ты его надежно спрятал, – вместо приветствия, – никто найти не может: ни правоохранительные органы, ни я. Хотя, вообще, такой здоровенный дед – не иголка, правда?

– Прямо уж и дед.

– Дед. А что? Сколько ему сейчас, шестьдесят, небось? Дед и есть. Дед, который окончательно зарвался и не понимает, когда пора остановиться.

Сажусь на лавочку, стараясь не задеть ничем – ни полой расстегнутой куртки, ни рукой ненароком, неприятно прикасаться, точно у него заразная кожная болезнь, покрытая красными мокнущими чешуйками кожа, хотя это я был гонерейный, он был –

Нет, тогда уже не был, и слово гонерейный осталось в общей спальне давнего, в простынях истлело.

– Итак, вы его спрятали.

– Допустим.

– И твоя дочь тоже не знает куда?

– Не знает она ничего, прекрати. Мне что, в милицию обратиться?

– Обратись.

Молчим, не смотрим.

Голова кружится – это значит, что пора съесть хлеб и яблоко, выпить метформин. И ведь не сразу пошел, да, только полгода назад Маша уговорила, когда один раз маленькая царапинка месяц зажить не могла.

Никогда не думал, что у меня может быть диабет.

Всю юность худым бегал, подтянутым, это сейчас что-то. Но пройдет, верю, и теперь уже легче.

Но только когда думаю о Дане, когда он мелькает перед глазами – кружится голова, как будто и не лечусь совсем.

И жалко, что только первый год работаю в этой школе – взяли почти без опыта вести биологию, поначалу чуть ли не на каждом уроке завуч сидела, молодая девочка, Женьке ровесница, на взгляд, а потом вроде как поверили. Ну какой опыт, несколько лет в школе-интернате, а потом и в трудовой толком записей нет, потому что разным занимался. И только начала налаживаться жизнь, как он тут – Даня.

– В любом случае ты не имеешь права вовлекать мою семью, оставь их в покое.

– Конечно. Твою семью оставить, да. А то, что у доброй сотни ребят и у сотни взрослых, у меня в том числе, – никакой семьи нет, это как называется? Не трогает, да?

– Даниил, Даня, я не знаю. Мне очень жаль, что так произошло, нужно было, наверное, с тобой говорить чаще, но тогда мы еще не умели говорить. Но никто не виноват…

– И еще раз повторю: ты знаешь, кто виноват.

Пойду.

И он поднимается, стряхивает пыль с брюк.

Он ходит к тебе в музыкалку, к Женьке в институт. Стоит возле выхода на станции «Новые Черемушки». Возле продуктового магазина, что недалеко от дома, – приходится ходить в другой, дальний. Дочь рассказывает, что иногда Даня приходит не один – с какими-то молодыми парнями.

Но я же, я же –

Я Лешка Солнцев.

Я Бялым не рассказал.

И вам не расскажу.

Не на того напали.

Ишь чего захотели.

Однажды Женька не возвращается домой.

Вначале не волнуемся.

Думали, с тем мальчиком, музыкантом с длинными блестящими волосами. Не возвращается и на следующий день, а мальчик прибегает с круглыми глазами – не отвечает, не говорит, неужели обиделась, так я же ничего не имел в виду плохого, пожалуйста, простите, пусть простит?

На третий день мы пишем заявление в милицию, ездим по приемным покоям больниц, обзваниваем справочные. Ничего не чувствую, только что-то скребущее, тянущую боль внизу живота – как менструирующая женщина, как девочка, которую пнули после школы за гаражами, когда она огрызнулась, сказала неправильное и резкое. Тогда впервые хочу порезать себя чем-нибудь, как хренов подросток, но сдерживаюсь.

Чуть-чуть, столовым ножом. Под мышкой – там до сих пор шрам, видишь?

На четвертый день звоню Дане.

Хорошохорошохорошо

Пустьтак

Пустьвсебудеткактыхочешь

Скажи –

Что мне сказать

ЧТО МНЕ СКАЗАТЬ?

ПОВТОРИ ЕЩЕ РАЗ!

ЧТО ТЫ СУКА ХОЧЕШЬ ЧТОБЫ Я СКАЗАЛ?

Он отвечает.

И тогда я пишу ему эсэмэской адрес Лиса в Туапсе. Этот адрес не новый никакой, можно было и не через меня узнать, а так, просто приложив некоторое усилие, но только дело в том, что никто не захотел приложить, а ответственность на меня повесили.

Пишу, конечно, но только надеюсь, что его там не будет – ведь он же в Отряд собирался вернуться, зачем ему старый штаб?..

Вечером того же дня Женька возвращается, не говорит. Она веселая, чистая, ест яичницу с помидорами.

Что чувствую? Не чувствую, ничего не чувствую, видите шрам? Это чтобы почувствовать, но не помогло. Когда это началось? Я хочу зафиксировать, когда это началось, определить день, когда я сошел с ума. Да, нехорошо так говорить, неправильно, я знаю.

Я сошел с ума в тот день, когда вернувшаяся Женька села за стол и стала есть яичницу с помидорами, а Маша молчала напротив, с тяжелыми и опухшими от плача глазами, и я впервые задохнулся от неправильной, неестественной мысли – кажется, ей не сделали ничего плохого, так почему же, отчего же я –

Она бы вернулась и так. Даня не преступник, он странный, да, очень странный, но не станет делать как те, которых показывали по телевизору.

Но тогда так и не решился спросить – что было?

Три дня.

Что ты делала три дня?

Что он делал с тобой?

Женя все молчала.

* * *

– А чего рассказывать?

Мы познакомились с Даниилом давно, он просто один раз подошел на улице, с ним и еще один мужчина, помоложе. Они сказали, что были в той же секте – секте, пап, не спорь, позволь вещи называть своими именами, – из которой вытащили тебя, но проблема в том, что в нее и сейчас попадают невинные мальчики и девочки. Посмотри на своего папу, они сказали. Ты ведь видишь, как он плохо спит по ночам, как располнел, какие у него трудности с работой, в общении с окружающими.

– Я тогда нормально спал.

– Да уж конечно.

– Да. Тогда все было хорошо. А началось, когда Даня впервые…

– Неважно. Я видела, что ты страдаешь. И потом, если честно, меня он в ту пору достал, в печенках уже сидел.

– Кто?

– Ну кто… Алексей Георгиевич твой. Я говорила. Сто раз, миллион раз говорила, но ты был как обдолбанный, удивляюсь прямо… Взрослый, старый даже мужик. А мама в рот смотрит, потакает во всем. Мне парня домой не привести, ничего. Ресницы накрашу, а он смотрит укоризненно, мол, что эта проститутка делает со мной в одной квартире? А то, что именно я по всем документам – владелица половины квартиры, его не особо интересовало.

– Мы нарочно на тебя с мамой оформляли. И не смотрел…

– Да. Я все понимаю, пап. Но нервы сдали, а Даниил… Ну, такой представительный, в белой рубашке. Так рада была, что он первым увидел суть этой организации, настоящее лицо…

– Женя. Ты говоришь плохо, просто отвратительно, ты не понимаешь ни хрена.

– Пап, надеюсь, что ты простишь эти отвратительные слова. Короче, Даниил просто позвал в гости. На три дня. Велел не брать телефон, не показываться в окнах. Прямо как в фильме, представляешь, да? Можно подумать, кто-то караулил там, на «Ждановской».

– А что, жил возле «Ждановской»? Место то еще, конечно.

– Ну да. Мы просто прожили три дня, я в постели валялась, фильмы смотрела, он мне пиццу с ананасами приносил, йогурты.

Пиццу?

Йогурты?

– Ой, только не надо делать вид, что ты от горя с ума сходил.

И вдруг я понял, глядя в ее лицо, – я сошел с ума не когда она за столом сидела, а в какой-то другой день, что никак не обнаружу в памяти.

– А потом Даня сказал, что ты написал адрес, ну, этого деда. И все закончилось, он велел умыться, накраситься и идти домой. Ничего не рассказывать, само собой, потому что тогда у самого могли быть неприятности.

– Хоть понимаешь, что Даня – мой ровесник?

– Догадываюсь. Но, знаешь, неплохо сохранился. Поджарый такой. И все-все понял.

Встаю, окно открываю – Женя инстинктивно дергается, машу рукой – ничего, ничего, нормально, просто захотелось вдохнуть незамутненного, чистого воздуха; только разве вдохнешь.

– Слушай, Жень… А помнишь такую Марию Семеновну? Ну, соседку по старой квартире?

– Помню, конечно, а что?

– Не обижаешься, что тебя с ней оставляли, – ну, нормально было?

– Хочешь спросить, помню ли, как ты меня в детском саду забыл? Помню. Марию Семеновну тоже помню, она все просила стирать пыль с хрустальной посуды, такой, знаешь, что три полки в серванте занимала. А у меня тогда пальцы детские были, неуклюжие – ну и грохнула какой-то салатник об пол, а она так губы поджала и говорит: теперь будешь аккуратно вытирать все заново каждый день, а то родителям скажу, а у них нет денег такой же салатник купить. И я почему-то так испугалась, что она действительно скажет, а у вас на самом деле нет денег купить треклятый салатник, что с тех пор все-все делала, ну, пока мама вечером из музыкалки не приходила и не забирала.

И нет бы подумать – хорошо, ну нет денег, так вы что же, в рабство продадитесь? Нет и нет. Что она сделает-то?

– Ты думала, что нам будет стыдно, – говорю.

И всматриваюсь в глаза Жени – совершенно мои, серые, блеклые; Лис смеялся – мол, ты северный мальчик, странно, что вообще оказался среди бесконечных влажных субтропиков. Сначала не понимал, потом огрызался – ты что, сомневаешься, что я здесь родился? Хорошо плаваю – где на севере мог так научиться? Но только разве рассказывал кому-то, с какого севера была родом моя мама, я ведь не сразу в Туапсе очутился, а до этого был…

До этого был –

Если когда-нибудь встречу человека, которому смогу, захочу рассказать о маме, – расскажу обязательно. И как она на балконе стояла, и как Марис Лиепа улыбался со стены. Один раз задумался – а может, она балерина была, поэтому? Может, что-то случилось такое, что помешало ей сделать карьеру в Петербурге, и мама выбрала первый попавшийся теплый город, где хотела забыть о холоде, дожде со снегом, измороси, пронизывающей хрупкий весенний воздух? Ведь если она не была какой-то известной, знаменитой – то оно и понятно, почему нигде нет сведений, почему не могу ничего узнать. Может, сам виноват, что не спрашивал – директора интерната. Про Аленку-то все выведал. Про себя – нет.

2012

Звонил, конечно, плакал в трубку, а ее брала мертвая бабушка Надя и молчала, видимо, кивая сочувственно, говорила – ничего страшного, ничего страшного, все равно он живет в такой ужасно неудобной комнате-пенале, так что даже хорошо, когда-нибудь бы непременно пришлось уехать. Как ваши дела, хотел спросить, но не вспомнил, как все-таки называл ее – тетей или бабушкой; наверное, бабушкой, потому что сколько лет мне тогда было – шестнадцать, семнадцать? Вполне могла и бабушкой оказаться, но сейчас будет странно называть, ведь вырос, вырос и постарел. Бабушка Надя, решился наконец, вы можете сказать, куда он убежал или уехал? Точно не поймали? Потому что если поймали, то я…

Да я, милый, не знаю, поймали или нет. Он во двор вышел, а там уж ни криков, ничего. Может, и ушел. От бабушки, от дедушки, как думаешь?

Но неужели вы ничего не видели в окно?

Давненько ничего не вижу, Лешка. И себя не вижу, и мебели не вижу. Глаукома съела.

Я не видел.

Простите.

Не знал.

И твердил простите как заведенный, прекратить не мог.

* * *

Звонил, плакал. Трубку брала Алена, вернее, кто-то брал за нее, слышалось тяжелое холодное дыхание, а потом тишина, позже она спрашивала – Алик, это ты? А у самой голос другой, юный, не уничтоженный болезнью. И стыдно было сказать, что не Алик, так не хотел, чтобы в этом новом чистом голосе разочарование послышалось. И тогда говорил – да, да, я Алик, прости меня. И твердил.

* * *

Звонил и плакал, плакал. Зачем-то в Дом пионеров, с которым у Лиса были, по идее, давно разорваны связи, но отчего-то верил, что там знают, куда мог уйти. Но попадал все время на незнакомых женщин, которые в конце концов и вовсе переставали подходить к телефону. Секретарь бросала трубку, едва заслышав мой голос, – можно понять. Можно. Стал навязчивым, тягостным.

Леша, почему ты его оставил?

Леша, почему ты его оставил?

И не смотрю на кухонный стол, опасаясь кровь увидеть.

Однажды мелькнула – не удивился, не испугался почти.

* * *

Когда в Черемушках выпал снег, решился. В школе сказал директору – так, мол, и так, диабет, требуется курортолечение, вы же понимаете, что это такое, поэтому я должен поехать в Туапсе, мой родной город, чтобы там долго-долго дышать морем, ходить по набережной. Знали про диабет, директор кивнула, но как же так – в середине года, и почему именно туда, когда есть другие города? Давайте дождемся каникул? Нет, дождаться никак нельзя.

И она несколько раз кивнула, добрая женщина.

И я беру билеты на поезд Москва – Краснодар, сообщаю Маше, что я должен непременно выяснить, как он там, нормально ли добрался, где живет, должен удостовериться, что там его не арестуют, что если он и не окончательно спасен, а хотя бы тепло и время даст значительную передышку, не сообщаю дочери, забываю дома метформин, и скоро в плацкартном вагоне становится нестерпимо душно, страшно, как-то не так: и сердце бьется часто, больно непривычно, успеваю вспомнить – а что, если это на самом деле смертельно? Как можно было забыть, вот просто на кухонном столе забыть злосчастные беленькие таблетки, без которых теперь никуда, если, конечно, не хочу сразу перейти на инсулин, но я не хочу, решил начать с чего-то полегче, хотя дурак, потому что миллионы людей вводят себе инсулин, и ничего, контролируют, ничего не происходит, живут хорошо и счастливо, и нет такого душного животного страха и сердцебиения, и нет –

и ничего

ничего нет.

Снова страшно.

Так было уже, случилось.

Это тогда началось, давно?

У ручья?

Духота в вагоне страшная, неужели они совсем не проветривают? Знаю, что мне всегда помогала вода.

Вода есть и здесь.

Хочется пить, как в самом начале – когда симптомы только появились, когда сам не знал, что с этим делать. Но теперь по-другому.

Черт, может быть, нужно позвать проводника?

Вот и девушка-соседка уставилась беспокойно, когда я полтора литра взахлеб выпил, – вам ничего не нужно, все хорошо? Вы побледнели.

Хорошо-хорошо, а я –

У вас не найдется еще немного воды?

Вот, маленькая бутылка.

И я выпиваю эту маленькую, хоть это и нехорошо, потом понимаю, что нужно пойти в туалет, ведь пил еще и раньше, в метро, только вот дойду ли? Дойду, раньше с головокружением доходил, ничего.

Только странно, что все щелкает в голове, вспыхивает далекими голосами чаек –

Чье

Чье

Чье

Ничье

Прямо сквозь всех, а все оборачиваются.

Вам помочь, говорит мужчина, что это за мужчина, может быть, Даня, да-да, переоделся и замаскировался под совершенно незнакомого пожилого мужчину и тоже решил поехать в Краснодар, в котором сейчас плюс пятнадцать, наверное, скоро-скоро окажемся далеко от всепоглощающего холодного с неба.

Вам помочь?

Мокрая рука на ручке туалета.

Ручка мокрая.

Противно.

Кто-то вышел, не вытерев руки.

Кто-то вышел.

Я?

Сказали, что сегодня второй день, как я лежу и ничего не вижу, как я не реагирую на внешние раздражители. Не верил вначале, конечно, думал, что пошутили так, решили наказать, проучить за оставленные дома таблетки. Но потом, когда примчалась заплаканная похудевшая Маша с темными кругами под глазами, растрескавшейся сероватой кожей, – поверил, понял. Но на секунду трусливо понадеялся: вдруг вся ситуация уже разрешилась сама и окончательно и мне нет нужды мчаться, выяснять, решать?

Да, еще волосы.

Они не отросли совсем, а должны бы.

Мокрая ручка туалета – рука мокрая. Смотрю на руку. Оказалось, что уже долго смотрю на руку, она и высохла.

Кожа стала странной, жирной и дряблой, само тело, кажется, размокло и вобрало в себя простыню в платной больнице (откуда только деньги взялись, ведь у меня не было никогда), подушку, медицинские приспособления, острый спрессованный запах подгузника для взрослых, мази от пролежней. Вену, почерневшую от катетера.

Где мой поезд Москва – Краснодар? Где мокрая ручка?

А девушка, что поила водой, она же последнюю бутылку отдала, а что пила сама потом, когда меня, без сознания и с отвисшим мягким уродливым подбородком, вытащили на перрон крепкие мужики из соседнего вагона? Захотелось узнать, спросить, приехать на Казанский вокзал – ведь если она ехала тогда, то вполне может быть, что ездит и теперь, что ездила много раз. И все время вспоминала – в тот день рядом со мной тот мужик кони двинул, наверное сердце. Не надо было ему воды давать, может, и моя вина. Так думала, думала – а тут я, живой. Хотел бы обрадовать, но Маша покрутила пальцем у виска: как и в живых остался, ты знаешь, какой у тебя был сахар, знаешь?

Ладно тебе, представляю.

Низкий, да?

Низкий, бля.

Что?

Никогда не слышал от нее, решил, что примерещилось.

Низкий, да.

И когда мы едем домой, в Новые Черемушки, я впервые, кажется, беру бесплатную газету и узнаю, что ввели новый закон, согласно которому показания, данные подозреваемым с помощью – под давлением? – Читателя, считаются достаточными для приговора. Помню, Маша что-то говорила такое, но это тогда законопроект был, ничего определенного.

Может быть, и не обозначает для нас плохого, но необъяснимо горькое предчувствие занемело под ложечкой. У газеты желто-зеленый заголовок, на обложке фотография звезды нового сериала, а про Читателя мелко написано, безопасным курсивом, который так тяжело воспринимается, словно непонятный раздерганный почерк врача.

Почему мы не поехали на такси? Из больницы, обморока?

– Подумаешь, да, это неприятно, конечно, и я волновалась, но такое бывает у диабетиков, говорят, – устало говорит Маша. – Это ты так себя жалеешь, все время вспоминаешь какую-то девушку, а про меня, про дочь никогда не говорил. Про мокрую ручку двери в туалет. С кем ты туда пошел?

– Ты что, ревнуешь? Меня? Маш, ты серьезно? Ну, Маш. Посмотри на меня. Вспомни меня. Мне кажется, это у тебя провалы в памяти, бедная, бедная моя. Вот я отлично помню, куда ехал и зачем. Я ехал…

– Я не ревную, совершенно не в том… Ну да, ты упал в обморок, два дня ты не мог проснуться, зачем ты опять все так усложняешь? Два года какие-то придумал… Зачем ты хотел уехать в Краснодар? – наступает она. – Почему взял гитару, но не жизненно важные лекарства?

Придумал, что Женьку похитили, что держали, грозились пальцы отрезать. Ручаюсь, что просто когда-то увидел такое по телевизору: девочка лет тринадцати стоит перед камерой, там темно, изображение некачественное, зернистое, подрагивает камера в руках оператора, точно и ему тоже невыносимо смотреть, но все же кое-что можно разглядеть – у нее лицо разукрашено зеленкой, не видно, на царапинах ли, ранках. Но живого места нет.

Почему-то именно эта зеленка напугала всех.

Тебе она тоже являлась в кошмарах, эта девочка? И надо сказать, что все закончилось почти хорошо – она вернулась к родителям живой, только пальцы…

– Хватит, Маш. Перестань.

Что ты вечно про эту зеленку, про пальцы. Когда на «Проспекте Мира» в вагон заходят люди с туристическим снаряжением, бодрые люди с немытыми волосами, смугловатые женщины с коричневыми и золотыми веснушками, кажется, будто я забыл что-то важное, что в Новых Черемушках скоро выпадет снег, – но вместо снега мы встречаем влажную и размокшую траву, апрель никак не установится, не войдет весна в полную силу.

– Хорошо, перестану.

В нашей трехкомнатной три открытые двери – одна в комнату Жени, другая – в спальню, третья – в гостиную, все узнаю из мебели, но сразу замечаю, что что-то не так со спальней: разве стояла большая кровать, разве лежал пушистый белый ковер с длинным ворсом? И запах – не мой, не наш: даже приходит в голову глупая мысль, что Маша каким-то образом за это время успела завести любовника и все это время спала с ним здесь, а он оставлял, распылял в воздухе запахи: мокрая нейлоновая рубашка, выглаженный носовой платок, дорогая мужская туалетная вода в иссиня-черном флаконе (всегда думал, что ни один нормальный мужчина не купит себе духи за такие огромные деньги, как я однажды видел в магазине «Новая заря», и это простительная женская слабость, как все эти чулочки, цветочки, пудры, пуховки, кисточки; нечто ненужное и неоправданное, лежит, заполняет пространство, полочки, столешницы, подоконники, делает быт едва переносимым, перенасыщенным, полным всего).

Но не могу сформулировать запах, спросить.

– Что, у тебя есть любовник?

– Конечно, за два дня успела завести, – выдыхает устало. – Я просто вещи разбирала, смотрела. Нашла вот.

– Но это не мое.

И она кивает – конечно, не твое, но ведь с нами жил еще кто-то. А я все никак не перестану думать про любовника, изобретаю ему имя, пока Маша не кричит: господи, да мне сорок восемь лет.

Мне тоже сорок восемь – считается ли, что теперь пятьдесят, с учетом тех двух лет, хотя Маша в них отчего-то не верит? Шло ли время так же для меня, как если бы ходил по улице, спускался в метро, ездил на работу, разговаривал с людьми, с детьми, рассказывал о фотосинтезе?

– Ты что, забыл, где у нас ванная?

– Нет, помню. Помню, все хорошо. Я другое забыл.

Жена стоит на пороге, снимает тоненькое пальто цвета пыльной розы – отмечаю, что холодно в таком, вон руки до локтей покрыты красными точками, а на локтях точки превращаются в сплошные болячки, коросты, кое-где корочки почти оторвались, обнажая болящую истончившуюся плоть, синевато-красную, воспаленную: боже мой, Маша, что это, что с тобой? Это когда? Это что такое?

– Нейродермит, не обращай внимания. Тут главное – не расчесывать, а то еще хуже станет.

– Да я и не… Но почему? Давно?

– Да. Но ты же не смотрел. Но вот позавчера расковыряла сильно, когда позвонили… Когда сказали. Немного же ты проехал, в Милославском и вышел. Вынесли.

– Обвиняешь?

– Да нет, нет, конечно. Может быть, все же помоешь руки? Я не готовила, сейчас что-нибудь быстренько…

– Да не надо.

– Надо. В больнице сказали, что тебе инсулин начали колоть, так что…

– Что?

– Так что теперь его все время придется, по крайней мере, пока. Они вот снабдили…

– Хорошо, разберемся.

– Так вот, они сказали, что есть нужно регулярно, по часам, всегда иметь с собой что-то для перекуса, яблоко там, бутерброд на черном хлебе, а на крайний случай – конфету или сахар.

– Думал, что нельзя теперь конфеты.

– Вообще нет. Если плохо станет, тебе нужно понять, свыкнуться с таким новым своим положением. Они дали методичку такую, брошюрку, Памятка больному сахарным диабетом, на комод положила, потом прочитай обязательно.

А ведь знаешь, роняет она перед тем, как ухожу в ванную, – я ведь так обрадовалась, когда позвонили. Даже голова закружилась. Я, кажется, даже свет не выключила – так помчалась. Вот и горит.

– Маш?

– Да?

Свет горит в ванной, но и ванная полна незнакомого, неприятного запаха.

– Это ведь его духи? Я просто не помню, чтобы…

– Нет, конечно, чтобы он – и духи? Нет, не его, не волнуйся.

– А чьи? В нашей квартире больше никого отродясь не было.

– Ну хорошо, скажу – это Женя тебе подарить хотела. Ты хоть помнишь, что вчера был твой день рождения? И надо же было провести его в больнице.

А он говорил, что не стоит праздновать дни рождения, поэтому я и возраст собственный забываю часто, потому и число забыл.

– Да, да, конечно. Обрадуюсь.

Выходит, что мне сорок девять лет?..

И тороплюсь в ванную, грязь с рук отмывать-отмывать, думая: и почему это Маша говорит он, неужели имеет в виду того, кого не помню, кого потерял в памяти за эти несколько минут?

Раздеваюсь, встаю под душ – ох, и что же стало с кожей, с телом, почему оно больше не похоже на мое, а струи стекают вниз, переплетаются и –

Дождь.

Аплодисменты.

Откуда им быть, если все кругом – дождь?

И дождь прекращается.

Дождь прекращается, когда Юноша оборачивается ко мне.

Вот к кому я ехал в Туапсе – к Юноше? Чтобы найти то место, где он погиб, – и прочитать молитву, принести жертву, произнести заклинание, просто извиниться: за то, что не сдержал слово, что вернулся в Отряд, что предал Машу и Женю, что даже кровавыми слезами не плакал ни разу после тех событий?

Не было вишенок в глазах. А может быть, просто на меня никто не смотрел? Ведь важно только вот что: что когда тебе сорок девять лет, а ты плачешь так, как мог когда-то я, на тебя должен непременно кто-то смотреть, иначе кто ты вообще будешь такой?..

Ну или тогда не смотреть совсем, с самого начала.

Ни жены, ни детей. Так лучше? Лучше?

Почему ты не появился на том, первом суде?

Потому что мне кажется, что будет еще и второй, непременно будет.

Мы так не отделаемся.

Он так не отделается.

Но Юноша должен был появиться на суде и сказать – стойте, я все знаю, я могу рассказать, как было, потому что я там был.

Это он нажал на газ –

И показать на меня.

Это он сказал милиционеру в больнице, что виноват во всем другой мальчик, по имени Миша, по прозвищу Конунг –

И показать на меня.

Это он обещал своей жене и дочери, что найдет нормальную работу и будет обеспечивать семью, но никогда больше не вернется в Отряд.

Это он привез Алексея Георгиевича с собой в Москву.

Он не купил ему ботинки в дорогом магазине.

И еще многое перечислит – чтобы я упал, чтобы меня этим раздавило.

Но только он милосерднее поступил – пришел только ко мне, проговорил не при всех:

Леша, почему ты его оставил?

Леша, почему ты

И я ждал, хотел вырваться, и я вырвался, но только мерзкое тело, совсем больное, изгрызенное изнутри диабетом, подвело и упало.

И тогда я его окончательно оставил.

Вспоминаю, откуда пришел в тот дождь.

Выхожу, вытираюсь, закрываю дверь в ванную – кто-то вышел, не вытерев руки, поэтому ручка влажная на ощупь –

Но

* * *

Больше нет прошлого, больше не будет нам никакого прошлого.

* * *

– Маш, а давно такое пишут – про Читателя? Ну, в газетах?

Я запахиваю на груди домашний халат, скрываю тело, на которое и ей тоже наверняка неприятно смотреть.

– Давно. Я тебе все на столе оставляла, на серванте. Думала, что ты хоть из интереса возьмешь, прочитаешь.

– Я не хотел читать о таком.

– Конечно. А что в подъезде постоянно появляются незнакомые люди, чьи ключи подходят к замкам на дверях квартир наших бывших соседей, – с этим как? Мирился? А я тебе вот что скажу – это забытые, самые настоящие забытые, по глазам видно, а ты не веришь, что они существуют в наше с тобой время.

– Послушай, – осторожно говорю, – я знаю про твоих родителей, сочувствую, но нельзя же все время думать, оглядываться? Да, то, что с ними сделали и что заставили сделать тебя, – ужасно, но теперь время изменилось, мы присутствуем при значительных переменах, нужно только немного расслабиться и не фиксироваться на плохом. Сейчас уже нет забытых. И не будет. Показания, полученные с помощью Читателя, не считаются правильными, а те приборы, что были раньше, все без исключения выведены из строя – они причиняли осужденным слишком сильные страдания. Веришь? Ничего такого нет. Ничего страшного не происходит.

Я опускаю глаза – но вдруг вижу не сероватую изрезанную ножом столешницу, а новую, темную. Маш, ты чего, новый стол купила, когда успела? И почему так вдруг, вроде же не планировали? Да так, она пожимает плечами, взяла вот в комиссионке.

Старый? Да не знаю, мне как-то вдруг показалось, что на нем бурые разводы остались. Терла тряпкой, содой, лимонной кислотой – не отмылись, наверное, еще с того времени, когда я говядину резала. Резкая такая, острая кровь.

Что сделалось, почему кровь?

Нашатырный спирт, говорят, помогает, но что-то больше не захотелось пробовать.

А почему ты спрашиваешь?

* * *

Мне лучше, голова почти не кружится, месяц не кружится, другой не кружится; потому решили, что буду потихонечку выходить, гулять вначале до березок, высаженных юннатами и потому частично не принявшихся: страшно смотреть на зеленое на желтом, живое на мертвом, а деревья должен сажать взрослый человек, мужчина, который ведал и трогал женское теплое тело.

Не я придумал.

Я ничего не придумываю.

Лицо, вызванное в качестве свидетеля, обязано явиться в суд.

Свидетели вызываются в суд по ходатайству лиц, участвующих в деле.

Закон предусматривает последствия неявки свидетеля в судебное заседание. Если вызванный свидетель не явился в судебное заседание по причинам, признанным судом неуважительными, он может быть подвергнут штрафу. При неявке в судебное заседание без уважительных причин по вторичному вызову свидетель может быть подвергнут принудительному приводу.

Как, уже?

Не может быть, что так быстро.

Доводим до Вашего сведения, что обвиняемый Алексей Лис Алоизий Алоисий исходя из того под каким именем он был Вам известен Савинков бывший преподаватель секции туризма Дома пионеров в Туапсе бывший безработный в настоящее время находящийся под следствием будет в присутствии Истца Свидетелей обвинения в том числе и в Вашем подвергнут инструментальному психофизиологическому исследованию с помощью новейшей системы Читатель.

Доводим до Вашего сведения, что за отказ явиться в суд, равно как и за дачу ложных показаний, Вы можете быть привлечены к ответственности, в том числе и уголовной

С уважением

Да, такое лежало, кажется, лежало давно. И я забыл про пятна крови на столешнице, забыл надолго, хотя стоило бы –

– Маш, что это такое? Почему здесь? Это что – нам? Вот сейчас?

Она не склоняется, чтобы прочитать, – значит, видела.

– Утром принесли.

– Кто принес, почтальон? Неужели теперь разносят, как простые телеграммы?

– Нет, спросили, кем тебе прихожусь. Сказала, что женой. Попросили паспорт. Расписалась за тебя.

У Маши глаза – затуманенные, отчаянные.

– Не могла отказаться. Слушай, не езди, а? Возьми больничный. Совершенно не надо на это смотреть…

На что – на это?

– Ну ты понимаешь. Человека допрашивают с помощью Читателя. А что такое Читатель – никто толком не знает, говорят только, что это ужасно мучительно, что… А он же – ну я понимаю, кем тебе был этот человек, не отцом, конечно, но близко. Вообще думаю – разве имеют право заставлять смотреть? Дело просто в том, что вы никто друг другу официально. Было бы лучше, если бы он тебя усыновил.

Да. Наверное.

Качаю головой, стряхиваю, иду в спальню, где надеваю новые брюки, свежую рубашку, – Лис, Лис, Алоизий, что-то знакомое, неужели я имею отношение к этому человеку?

Говорят, продолжает Маша, зачем-то проходя за мной в спальню, что о человеке, которого допрашивают с помощью Читателя, все забывают. Он просто выпадает из памяти, будто и не было его. Говорят, что это милосердно – что жена не будет помнить о муже, сидящем в тюрьме, а значит, не будет страдать. Говорят, что это одно из самых главных изобретений современности. Поэтому в суд непременно зовут свидетелями всех значимых в жизни человека людей.

– Мне кажется, что я читал об этом в газете. И ты говоришь так, будто прочитала и зачем-то выучила наизусть. Маш. Маш. Ты рассказываешь так, как будто это происходит в мире впервые. Но ведь ты же не можешь на самом деле не помнить, что случилось с твоими родителями? Я просто всегда не верил, что на самом деле…

Она качает головой, потом прикрывает глаза, всматривается в себя. Ничего там не находит, ни крошки памяти. Снова смотрит.

– Да, теперь везде пишут… Неужели поедешь?

– А есть выбор?

– Так это же для тебя. Смотреть… будет тяжело. Зато потом – забудешь, как не было.

– Слушай, а его, этого человека, никак не могли раньше допрашивать?

– Не знаю, – внимательно смотрит, – может, и могли, преступление-то тяжкое. А почему ты спрашиваешь?

– Так. Не знаю. Нужно найти носки, белые, где они теперь лежат?

– Ты не обижайся, – суетится, – но я выбросила все носки, они такие застиранные были… Купим новые, хорошо? Вот сейчас выйдем к метро, там есть магазинчик, нижнее белье, колготки…

Просто не хотела смотреть на мои носки.

Ну еще бы.

Понятно все.

Муж неизвестно где, нигде, черном ледяном нигде – не могу вспомнить, так хоть придумаю, скажу не свои слова, у меня их много, не своих.

Ну где бы мы тогда покупали носки?

Не знаю. Нигде.

Поеду?

Скажу, что никогда не забуду.

* * *

Маша одного не отпускает. Говорит, что если понадобится все до конца пройти, то они с дочкой рядом будут. Расплакаться бы, но уже не мог в то время заплакать, черствый стал, заледеневший. Увидел только, что она положила в чемодан два купальника, а какие купальники? И ладно бы еще один, я бы все понял – все-таки не были много, много лет, забыли море, отвыкли от его прикосновений, но раз два купальника, то запланировали отдых, отпечатки гальки на коже, песок, горячую кукурузу: какое имели право?

Снимаем номер в хостеле с облупившейся краской на полу, душем в конце коридора, хозяйка равнодушно спрашивает – вы откуда приехали? И когда говорю – отсюда, только несколько раз переводит взгляд с Маши на меня. Последней поднимается Женя, у нее злое после поезда лицо – отчего-то она не может спать в дороге, никогда не засыпает, а потом целый день канючит, что чувствует себя отвратительно, не может сосредоточиться ни на чем.

Я в твоем возрасте везде спал.

У тети Нади, на раскладушке.

В интернате, в спальне мальчишек – верхний ярус был, козырное место. Два раза пытались скинуть. Не скинули, остался. До сих пор собой горжусь.

Пойдем, теребит Маша, заседание на десять назначено, сейчас без пятнадцати. Вещи бросаем просто.

Бросаем просто, ты моя аккуратная. Не могу бросить.

– Внизу жду, – бросает Женька.

Мы на втором этаже, но никак не могу понять, куда все-таки можно бросить вещи, почему здесь так много кроватей, почему на одной уже спит незнакомая женщина?

– Она что, будет с нами?..

– С нами, с нами, это же общий номер хостела, мы ведь не собираемся оставаться, поэтому забронировала такой, тебе не нравится? Мы ведь только вещи оставим, а уедем вечером. Может быть, завтра. Потому что Женька хотела бы искупаться, она тоскует о море…

– А ты?

Перебиваю.

– Тринадцать минут. Бежим.

И мы швыряем сумки, и я надеваю пиджак, и не обращаем внимания на спящую женщину, хотя и поймал себя на том, что старался говорить тише, и ловим такси, а потом бежим к белому зданию – Туапсинскому районному суду, и здание такое непривычное: слева и справа четырехэтажное, а в середине – трехэтажное.

Почему так?

Спрашиваю у Маши, она косится.

Женька так и просто фыркает и отходит.

Караульный у входа здоровается, спрашивает повестки – господи, повестки! – но Маша спокойно достает из сумочки, точно каждый день достает в метро, будто повестка у нее рядом с «Тройкой» всегда лежит.

– Там только Алексей Солнцев указан, это вы? – смотрит на меня, не терплю теперь, когда смотрят.

– Да, но мой муж не может один…

– Вам придется подождать в холле. Или на улице, если не хотите в холле. – Караульный возвращает повестку. – Пускаем только тех, чьи фамилии указаны. Ваш паспорт, пожалуйста.

И Маши с Женей уже нет, они в холле, они на улице, а я дальше должен.

Глупо, но боюсь не узнать человека, из-за которого меня сюда вызвали, – Алексей, Лис, Алоизий? Зачем столько имен, раз должно быть одно? Разве у меня несколько?

Алексей

Лис

Алоизий

Здравствуйте, это вы?

Это вы – Лис?

Это вы – Алексей?

Это что же, я его так спрошу? Но по всему видно, что мы были чем-то связаны, не только именем.

Может быть, кто-то другой объяснит.

Здравствуйте, куда мне пройти?

На второй этаж, в зал? Хорошо. Вот повестка, паспорт. Вообще, должен был сюда зайти с женой и дочерью, мне непривычно без, без жены, конечно, не без дочери, но ей велели подождать на улице, и хорошо, что сейчас не слишком жарко, а я знаю, как может быть жарко…

Да, извините.

Спасибо.

На втором этаже выговаривают за опоздание, снова смотрят повестку.

Проходите, мужчина, говорят, и от этого мужчина заставляю себя думать не о Маше, а об этом Алоизии – что ему сделал, что он сделал мне?

Спросят – знаете ли вы этого человека, а я совсем –

Как узнаю?

Хоть бы описали, что ли.

Но, зайдя в зал суда, понял, что не ошибусь.

На низеньком стульчике перед трибуной сидит невысокий человек с кудрявыми редкими волосами и отросшей бородой, а в руке держит палочку. Как, снова – палочку? На эту палочку смотрит конвоир – так, будто напрасно разрешил, хотя по всему видно, что человек не может передвигаться без палочки.

А может, они так специально придумали, чтобы у всех жалость вызвать? Но мне не жалко этого человека, отчего бы должно? Из-за него дочь ночью не спала, пейзажи за окном сливались в один, отчего боялся идти в туалет и Маше пришлось провожать до двери, а многие оглядывались, и это тоже было унизительным, неправильным. Был бы чуть моложе – то, наверное, не миновали бы мерзких шуток: ты что, ему там держать будешь? А так пожилые для многих, никому не интересно, всем и представлять мерзко.

Почему я свидетельствую против этого человека?

Против этого человека с редкими кудрявыми волосами?

Что он мне сделал?

Хочется спросить, оглядываюсь по сторонам – никого знакомого, только немного дальше, я бы сказал – в партере, сидит Даня.

А человек на стульчике перед нами – точно в современной постановке, Маша один раз водила на такую, там актеры теряются среди зрителей, временами и не разберешь, кто где. Так и хочется, чтобы он поднял голову и начал говорить.

В президиуме сидят трое – наверное, судьи, Высокий, Равновысокий и Средний, нет, пусть будут Правый, Левый и Средний, но это тоже из книги, не могу вспомнить название, но так быстрее проговаривать про себя.

ЗАЛ ТУАПСИНСКОГО РАЙОННОГО СУДА

СВЕТ ПРОНИКАЕТ СКВОЗЬ БОЛЬШИЕ ОКНА

Правый:

Судебное заседание открыто в десять часов ноль пять минут в Туапсинском районном суде. Нами будет рассмотрено дело Алексея Савинкова, именуемого также Алоизий, Лис.

Седой человек, сидящий на стульчике перед президиумом, неловко шевелится, будто бы разминая затекшую ногу.

Правый:

Сведения о подсудимом: Савинков Алексей, существующий без отчества, поэтому оно не фигурирует в протоколах, но мы знаем и то, что он известен среди подростков как Алексей Георгиевич, хотя имя его отца установить не удалось, обвиняемый в преступном моральном развращении подростков и в других преступлениях, о которых будет сказано особо.

Седой человек поднимает голову, пытается что-то сказать, но тут же словно ниоткуда поднимается гул, из открытых окон доносится музыка – яркая, радостная, удивительно не сочетающаяся с местом. Но отчего-то никто не торопится закрывать окна, но ждут, пока пройдет, – и слова человека исчезают, истаивают в воздухе.

Правый:

Сведения об истце: Александров Даниил, который с 1981 года находился в так называемом Отряде, организованном обвиняемым. Мы хотим, чтобы истец в присутствии свидетелей обвинения рассказал все, что знает.

Даниил поднимается, смотрит прямо перед собой. В воздухе пахнет морем.

Правый:

Расскажите суду все, что знаете об аварии 1981 года.

Даня:

Тогда машина, на которой обвиняемый возил нас из города в лагерь, вдруг загремела в пропасть. В этой аварии погиб Конунг, не знаю его настоящего имени. У меня самого выбило глаз, видите – он стеклянный? Я не мог им как следует смотреть, это привело к инвалидизации. Лешка, то есть свидетель обвинения, тоже сильно покалечился, лежал в больнице. Может быть, у него из-за этого начался диабет.

Правый:

Суд знает об этом, не отклоняйтесь, пожалуйста, от темы.

Даня:

Да. Но я думаю, что это никакой не несчастный случай был – он хотел сделать так, чтобы мы умерли, чтобы никому ничего не рассказали.

Правый:

Вы видели, что подсудимый нажал на педаль газа?

Даня:

Я не мог видеть, я ведь был в кузове. Но никто больше не мог до нее дотянуться.

Правый:

Предоставьте суду делать выводы. А что именно он собирался скрыть?

Даня:

Он хотел построить новое государство. В котором он будет Генеральным секретарем, не знаю, Вождем, он даже легенды о себе такие придумывал, а нас заставлял повторять. А мы, ребята постарше, – должны были сделаться что-то вроде личной гвардии, не знаю, как сказать точно.

Правый:

Подсудимый призывал к свержению действующей власти?

Даня (подумав):

Он говорил, что никакой иной власти над нами не будет. Он все время подчеркивал, что мы – я и Алексей Солнцев, присутствующий здесь, – его первые ученики, что на нас такая же ответственность.

Правый:

Хорошо. Вы ходатайствовали о вызове в суд двоих свидетелей – Ивана Бялого и Алексея Солнцева, они здесь. Вы можете задать им по два вопроса.

Даня:

Я бы хотел начать с Ивана.

Правый:

Иван Бялый, выйдите, пожалуйста, вперед.

Но, может быть, он сказал – на сцену? Но этот дневной ровный и красивый свет: да, правда, может быть. Но совсем не знаю, кто такой Иван Бялый, с такой фамилией помню красивую белокурую женщину по имени Анжелика. Наверное, это мама кого-то из моих учеников – да, да, точно, встречались на родительском собрании, она смотрела отрешенно, не разговаривала.

Вперед выходит лысый мужчина с заметным брюшком, не таким, как у меня, конечно, потому что и сейчас видно, что я из всех самый полный. Вдруг обжигает мысль – не забыл ли укол сделать? Потом вспоминаю, что Маша еще в поезде достала укладку с разными медикаментами, спиртовыми салфетками для инъекций, с ней ничего невозможно забыть. Так что голова не закружится, ладони не вспотеют, когда сам выйду перед всеми, остановлюсь рядом с невысоким стульчиком.

Правый:

Свидетель, представьтесь, пожалуйста.

Иван:

Иван Олегович Бялый, 1980 года рождения.

Правый:

Истец, вы можете спрашивать.

Даня:

Здравствуй, Иван. Я хотел спросить – помнишь, зимой 1988 года в Отряд приезжали твои родители. Собственно, и не в Отряд даже, а к Лису. Они забеспокоились, что детей как-то неправильно воспитывают, потому что ты стал говорить, что не хочешь служить в армии, занимать какие-либо государственные должности… Ты можешь вспомнить, о чем они говорили с Лисом? То есть с Алексеем Георгиевичем?

Левый (вдруг вмешиваясь, открывает глаза):

Почему Георгиевичем, если он фигурирует в деле как человек без отчества? Истец, придерживайтесь установленной судом формы обращения, пожалуйста.

Даня:

Я так не могу. Он пожилой человек, и в Отряде его называли только так…

Левый:

Мы не в Отряде. Под Отрядом вы имеете в виду неформальную организацию, созданную обвиняемым по образцу пионерии, так?

Даня:

Хорошо. Прошу прощения. То есть с Алексеем Савинковым?

Иван (оглядывается со сторонам, замечает меня, но, кажется, не узнает – мне лицо его тоже чужое, если бы не назвали – мимо прошел):

Это было больше двадцати лет назад, как могу помнить?

Левый:

Вопрос – почему не были вызваны в качестве свидетелей родители Ивана Бялого?

Иван:

Моих родителей давно нет в живых.

Левый (перебирает бумажки):

У нас нет таких данных.

Иван:

Ну еще бы. Откуда у вас такие данные.

Средний (просыпается):

Еще одно подобное замечание – и вас выведут из зала за неуважение к суду. Даниил Александров, у вас есть только два вопроса. Первый вопрос вы уже задали. Будет второй? Потому что…

Левый (перебивает):

Пока истец собирается задать вопрос, который уже должен был задать, я хотел бы показать коллегам вещественное доказательство, прикрепленное к делу. Так, Даниил?

Даня:

Да. Да, наверное.

Левый:

Не сбивайтесь, истец. Разве не вы принесли камни?

Даня:

Я принес камни и отдал их вам, разве не помните?

* * *

Камни?

Какие еще камни?

И почему ничего не говорят про неуважение к суду – ведь Левый обязан все помнить, это такой человек, это такие люди, в чьей памяти все остается, даже самая мелкая рыбка, что в ином случае проплывала бы сквозь нарочно для этого придуманные прутья садка.

Он сошел с ума, и другие сошли с ума, и остальные, и я. Но Левый вдруг ныряет под стол, достает черный портфель, расстегивает молнию и вытряхивает на стол серые камни – обыкновенную гальку, сухую, ту самую, которую привозишь зачем-то с моря, а потом оказывается, что она не блестит, что ты зря гремел в карманах, вытряхивал дома на пол пыль и осколки, и маленькие кристаллики соли, и сонных мертвых морских существ.

Левый:

Это те камни, которые якобы пели, когда этот человек обманывал детей?

Даня:

Да, это те камни.

Левый (торжествующе):

Так что же они не поют, а? Вот они лежат на столе, как тогда лежали в реке – судя по вашему рассказу, – но сейчас они не желают петь. Почему, подсудимый? А, нет, молчите. Ведь если вы не врали детям, если все правда, если над ними не будет ничьей власти, когда пойдут за вами, – сделайте так, чтобы камни запели.

Ну же.

Седой человек не поднимается со стульчика.

Седой усталый человек не поднимает голову.

Левый:

Ну давайте, что же вы? Мы все ждем. Ваши ученики ждут.

Ученики? Значит, мы его ученики – я и Даня, а может быть, и еще кто-то есть в зале, но не вижу и не узнаю?

Правый:

Если вы не можете сделать это сейчас – ничего страшного. Скажите когда – и мы отложим заседание до тех времен, когда вы будете в силах. Ну же. Просто скажите.

Седой человек молчит.

Идиотизм какой-то, неужели никто не скажет, неужели я не скажу – давайте прекратим это, просто давайте прекратим это, вы ведь видите, что он ничего не может, что сиреневые вены обвивают его руки толстыми уродливыми веревками, что острый наконечник палочки вонзается в пол, что табуретка легонько раскачивается и скрипит скрипскрипскрип, потому что он не может быть таким неподвижным, таким спокойным и неподвижным?

Средний:

Ладно, все понятно. Оставим это. Вернемся ко второму вопросу истца.

И тогда он выдохнул, тогда он опустил голову. Левый рукой просто сбросил камни со стола – они упали странно бесшумно, будто и не камни вовсе, а легкие хлебные крошки, что тряпкой стряхивала со стола мама, хотя это и неаккуратно и полы потом подметать придется.

Мама?

Я хотел сказать – Маша, хотел так подумать.

* * *

Так фиксировал в голове, чтобы Маше пересказать, представлял сценарием – так врач в больнице посоветовал, когда я пожаловался, что практически никакой последовательности событий не могу запомнить, уразуметь, что за чем следует.

Второй вопрос у Дани был простой, видимо, все ради него и затевалось, – признался ли в разговоре с родителями Ивана Лис в злонамеренности, в указанных преступлениях. Ваня подтвердил, что признался. Но попросил не говорить, потому что иначе парням не видать никакой карьеры, никакого будущего, в том числе и Ивану… Ведь они будут уже считаться отравленными, не годными ни к какой государственной службе. Так что родители молчали, молчали двадцать лет, а потом их не стало.

Олег Евгеньевич Бялый

Анжелика Бялая

Нет, не Анжелика, я же помню.

Как же, если не Анжелика?

Это они-то молчали? Они совсем не такие.

– Ну хорошо, – говорит Левый, – Иван Олегович может сесть. Полагаю, что можно вызвать следующего свидетеля.

Никто не возразил, а я не сразу понял – это же я, они обо мне.

И молчание вместе с солнечными лучами, что становились все сильнее, нестерпимее и ярче, накрыло зал.

– Алексей Солнцев, – повышает голос Правый, – вот чего я никак не могу понять, так это почему же вы все ждете особого приглашения? Вы это, вы, второй свидетель, больше нет никаких. Выйдите вперед.

Не хочу выходить, потому что совсем непривычно – с детства терпеть не мог всего: праздничных постановок, утренников, когда в лесу родилась елочка, а потом пионеры-герои, потом «Гроза», следом «Утиная охота», все это настолько не мое, что сложно вообразить.

Но выхожу.

Живот трясется, но под рубашкой и тонким льняным пиджаком вряд ли заметно.

Кружится голова.

Сделал укол, все хорошо, обычно.

Болят растянутые, напряженные вены под коленками.

Болят колени (врач в больнице сказал: не похудеете – будут проблемы с опорно-двигательным аппаратом; выходит, уже?).

На ладонях влага. Но разве так не должно быть – я стою перед всеми, и я волнуюсь, переживаю из-за того, что сейчас начнется, и так выходит, что оказываюсь с незнакомыми и непривычными партнерами – с усталым стариком на стульчике, судьями (почему их трое? это тоже что-то значит?).

Встаю слева от старика – нет, лучше бы справа. Лучше отойти. Ладно, как уж встал.

Он не смотрит на меня, зато чувствую запах – не привычный старческий, как бывает в квартирах пожилых учителей и библиотекарей, когда и деревом рассохшимся пахнет, и пылью серванта, и влажным полом, натертым линолеумом, средством для мытья посуды и красной губкой, шоколадными конфетами без обертки, а потом чем-то неприятным, неназываемым. Но от него – ничем, совершенно ничем.

Только одеколоном – кажется, такой же был когда-то невероятно давно у меня, с запахом растения, которого никогда не видел.

– Я хочу задать два вопроса, – говорит Даня, не дожидаясь понуканий Правого. – Первый: куда примерно год назад вы пытались уехать? Поясню суду, что свидетель не доехал до Краснодара, вышел на какой-то станции, не иначе как для того, чтобы никто не мог за ним проследить и выведать место жительства Алексея Георгиевича… то есть, простите, просто Алексея, Алексея Савинкова.

– Я не помню, я… Мне надо было в Туапсе.

Закрываю глаза. Я и вправду не помню. Что ехал – помню, и что плохо стало, и мокрую дверную ручку, и…

– А я думаю – ты просто подумал, что за тобой могут следить и этим ты Алексея Георгиевича подставишь, да, да, просто Алексея, хорошо. Ты так думал?

– Это второй вопрос, – вдруг вмешивается Правый.

Нет, Даня поднимает руки, нет, нет, это же риторический, нет…

– Это был второй вопрос, – говорит Средний, все замолкают. – Отвечайте на вопрос, свидетель.

– Да, да, – говорю, – наверное, я так подумал. Я упал в обморок.

– Отвечайте на вопрос без наверное, никому не нужно ваше наверное.

– Да.

Средний переглядывается с Левым, решает.

– Ну хорошо, может быть, это действительно был риторический вопрос. Даниил, вы все еще хотите задать настоящий?

– Да. – Даниил весь подается вперед, думая, что это важно. – Вопрос такой: когда ты оставался с Алексеем Савинковым наедине, было ли такое, что он призывал тебя быть свободным, никому не служить, не подчиняться? И, самое главное, говорил ли он что-то против партии и ее Генерального секретаря?

Я должен был сказать – ведь это два вопроса, а я должен ответить только на один. Так на какой?

Но Левый отвернулся, Правый промолчал, а Средний, кажется, не услышал.

Нужно самому.

– Не знаю, – осторожно говорю я, – не знаю. Я правда не помню, у меня со здоровьем неважно в последнее время, я не лгу…

Но они не злятся и не удивляются.

А я трус.

Проклятый трус.

Сейчас Средний опять станет орать. Но нет, уже не орет – смирился с манерой разговора, понял, что уже к концу подошло все?

– Вот, – и Даня торжествует, – вот, видите: он все подтвердил, вы слышите? Он не помнит, но он так только говорит, что не помнит, а сам боится. Берите его, казните его, я не знаю; что обычно делают?

– Это мы как-нибудь без вас решим, истец, – холодно обрывает Средний. – Свидетель, вы тоже можете садиться. Или, может быть, вы хотите сказать что-то осужденному? Что-то спросить? Вообще это не поощряется, но извольте.

А я бы хотел спросить вот что: тогда, через полгода после исчезновения, Лис, я видел на «Киевской» кого-то, похожего на тебя, – это был ты? Тогда почему не откликнулся, не подошел? Я бы ведь ничего такого не потребовал, не сказал бы – возвращайся, иначе все прахом пойдет. Нет.

Я бы понял.

Я бы понял, что бывает такое, когда ты не хочешь возвращаться, не хочешь никого видеть, а хочешь: только мелкий острый снег, дождь, пустая дорога. Все ради пустой дороги.

Так это почти наверняка был ты.

Ты.

А если не ты – то как возможно?

Но уже не мог ничего спрашивать, об этом – не мог.

– Нет, ничего не хочу.

Потому что я вспомнил какую-то ерунду, которую не стоит произносить вслух, но все же.

Чьи это слова?

Почему это именно такие слова? Что это – песня?.. Да, кто-то пел, кажется. Давно.

Не знаю, почему вы спрашиваете, но я хочу сказать только одно: Господи, если есть какой-то способ сделать так, чтобы мне не принимать эти муки, то найди, пожалуйста, этот способ, эту возможность, потому что я не выдержу. Я весь словно горю, я уже не такой, каким был раньше, я не уверен, что все делаю правильно. Но если, Господи, нет такого способа и я все-таки должен умереть, то объясни, почему это должно быть так больно и страшно, можно ли тогда хотя бы сделать так, чтобы не было так больно? Пожалуйста, сделай так, чтобы не было так больно. Чего тебе стоит?

Примерно так пел, но другими словами.

Я не знаю, как сказать.

Я хочу сказать только одно.

Старик, кажется, хочет сказать только одно, хотя это и слова молодого человека – старики так не цепляются за жизнь, старики не говорят так дерзко и горячо.

И к кому он бы мог так обратиться – к Генеральному секретарю?.. Нет, нет. Генеральный секретарь не сможет сделать так, чтобы было не больно.

И я ухожу, а старик на стуле остается.

Не понимаю, почему они к нему так пристали, что он сделал?

Улицу в неположенном месте перешел, да?

Украл хлеб в супермаркете?

Средний вдруг поднимает голову, и тогда Правый и Левый встают, и все встают, кроме меня и старика. Мне тоже нужно, но ноги не чувствуют, не слушают.

– Должен довести до вашего сведения, – говорит Средний, – что вчера обвиняемый был подвергнут экспериментальному психофизиологическому исследованию с помощью новейшей системы Читатель, которое и доказало его вину. Алексей Савинков признан виновным по статье моральное разложение юношества. Читатель также считает, что эти действия можно классифицировать как призыв к свержению действующей власти… То, на сколько лет осужден Алексей Савинков, вас отныне не касается, не касается и его самого, но только вы, истец и свидетели, должны знать, что отныне не будете помнить Алексея, Лиса, Алоисия или Алоизия, не будете помнить аварии, больницы, Отряда, Кадошского маяка, моря, забудете Аленку и то, где она похоронена, не будете вспоминать Софию и почему она вначале ездила с вами, а потом перестала. И песни камней забудете. И другие песни. Все песни теперь помнит Читатель, но даже его не хватит надолго.

Не будете помнить даже вот такого:

Алоисий Добрый Лис

На качелях вверх и вниз…

Он качался вверх и вниз…

И тут что же – «вниз» и «вниз» рифмуется, не находите, что это странно?

Алексей Савинков. Не вставайте, что же вы. Это сейчас совершенно не обязательно. Отныне и навсегда вы считаетесь забытым.

Документ с вашим последним именем, годом и местом рождения будет выдан вашим наследникам, а при отсутствии таковых будет храниться в архиве суда одиннадцать лет. По прошествии одиннадцати лет он будет уничтожен.

Скажите, понятен ли вам приговор, который уже приведен в исполнение и не подлежит обжалованию?

Можете не отвечать, если не хотите. Мы это просто так спрашиваем, потому что обязаны спросить. Конечно, вам все понятно – вы же столько раз думали об этом.

Алоисий, почему они все же и это имя назвали? Да еще и над стихотворением посмеялись – это ведь Маша, это все Маша, она читала дочери, а не он сам себе придумал забавное.

– Читатель, читатель, – вдруг говорит человек на стульчике дрожащим, неловким голосом. – Ведь в любой библиотеке множество читателей, нужно как-то выделить из прочих, как его зовут?

– Ты прав, дед, – отзывается Средний, хотя никто не мог ожидать, что он захочет отозваться, но он мне сразу наиболее человечным и жалостливым показался. – Вообще-то запрещено имена давать, чтобы, ну, не привязаться, потому что по протоколу их меняют каждый месяц, это для нашей же безопасности нужно, а то он и взбрыкнуть может, психануть, но мы, знаешь, тихонечко нарушаем, поэтому зовем его… то есть ее, потому что в этот раз, понимаешь, привезли женскую версию, не поверишь, бывают и женские версии, да. Мы их не слишком любим, потому что обходятся слишком мягко, иногда воздействие неполное и это сказывается в дальнейшем на поведении истца, свидетелей, да и самого осужденного хуже. А мы считаем, что что-то такое частично помнить – скорее жестоко. Да, так что это скорее Читательница –

А то, что было так больно, – она виновата?

Больно?

Почему больно?

Смотрю на него снова – а он руку к подреберью прижимает, точно и верно боль нестерпимая. Никак не могу вспомнить, какой же орган там находится – сердце?

Нет, она не виновата, медленно говорит Средний, а это вот они – и кивает на нас, а мы здесь же, мы никуда не ушли, мы думаем, чувствуем.

И тогда человек встает со стульчика и исчезает.

И раны его исчезают.

И палочка исчезает.

И борода ржаво-седая, неаккуратная. Но только отчего-то никто не удивляется, будто всегда суд заканчивается одинаково. Правый только папочку свою закрыл, несколько секунд возился с завязками.

Вы можете идти, истец и свидетели, удивленно говорят нам, почему вы еще тут вообще? Такая хорошая погода сегодня, как, впрочем, и всегда в это время года.

Да, да, конечно, нужно идти. Меня ждут жена и дочь.

И я выхожу на улицу, я должен был зачем-то выйти на улицу –

– Ну вот, – радостно говорит Маша, – я Женьку за мороженым отправила, правда ведь хорошо, что так быстро все произошло? И совсем ничего страшного, правда? Быстро допросили, быстро решили. Раньше, говорят, такие суды часами шли, днями, люди спали дома и снова приходили… А сейчас раз – и готов приговор, честный и справедливый. Ведь этот старик не сделал ничего плохого, правда? Ведь он, кажется, что-то растратил, когда инструктором по туризму был? Но ведь это когда было… Но сейчас же, знаешь, строгое отношение. Нельзя тратить государственные деньги, даже если это небольшая сумма, даже если это было страшно давно. Хотя по тем деньгам – это ведь много было, да? Да. Что-то никак не могу вспомнить. А…

А вот и Женька – гляди, бежит по тропинке с полными руками мороженого, шелестят обертки, легкая металлизированная фольга с пестрыми буковками, вощеная бумага: и все равно словно бьет по ушам, заставляет открыть глаза, вздрогнуть, всмотреться.

Тот человек, который был со мной в зале суда, исчез среди ветвей, скрылся – может быть, его еще можно отыскать, если пойти не вниз по лестнице к обычной человеческой дороге, а прямо за ним, туда, где ясени, увитые плющом так, что тяжело разглядеть серые стволы в мельчайших пепельно-землистых прожилках. Но и он ускользает, его скрывают дрожащие летние листья, уже немного запыленные, непрозрачные.

А вот и Женька.

А вот и –

И мне не становится жарко, плохо – ничего такого, хотя потом будут рассказывать, что в этот день температура в Туапсе достигла рекордных тридцати девяти градусов, а я и не заметил, как утро, которое еще можно пережить и выдержать, превратилось в раскаленный полдень с призрачным солнцем, беззвучно плывущим над головой в каком-то мареве, – плыви быстрее, хочется уже сказать, дай мне –

Но не говорю, потому что так легко в голове, так легко и спокойно, и воротничок белой рубашки, что отчего-то сделалась влажной и неприятной под пиджаком, перестал больно сдавливать шею: я нарочно потрогал маленькую узкую пуговку, но все хорошо с ней, не расстегнулась.

Я слышу звон.

Вот такой – тоненький, едва ощутимый, будто маленькая церковь, о которой рассказывала мама, которую я, кажется, и видел только на ее рисунках, стоящая далеко, высоко в горах, раззвонилась всеми колоколами на белой каменной звоннице, а звонарь, дернув веревку, замер надолго и прислушался сам к себе, к тому, что вылетело из-под рук и взметнулось вверх.

Звонарь. Мама говорила, что это был человек, который работал в церкви, но я ни разу не видел таких людей. Куда они пошли, когда в том месте, которое раньше называлось Зарядье, сровняли все, совершенно все, смешали с землей и травами, а на том месте, что отныне не носит никакого определенного названия, построили восьмую высотку?..

Может быть, их оставили там, наверху, на самом последнем этаже?

Птицы разлетелись. В городе звоны звонят.

В гоороде звооны звоонят

– так хочу, чтобы не только я слышал, но и все, все, кто мог бы, кто бы хотел –

Но только нет ни вблизи, ни вдали никакой звонницы – я все знаю, я не родился здесь, не вырос, потому что до четырнадцати лет почти не выбирался из интерната, а потом ко мне кто-то пришел, сказал, что можно все увидеть, ко всему прикоснуться, дотронуться до странных колосков с белыми мелкими цветками и узнать название: скрученник осенний, печальное и томительное дыхание разгорающегося сентября; но до сентября еще долго, так невообразимо долго, что кажется, будто и никогда не дойду, останусь возле крыльца здания суда, из которого, наверное, больше никогда не выйдет тот седой усталый человек.

Седой усталый человек – это кто?

Это мой отец?

Думаю, что отец, потому что про мать я все помню – и про балкон, и про балет, и про фотографию Мариса Лиепы; а как же вышло, что отец тогда не был с нами, не попытался уговорить маму, успокоить, спасти?

Наверняка его сейчас осудили именно за это, да, точно: он бросил нас в квартире с балконом на небо, а потом мама увидела небо и захотела туда.

Но я не вернусь к своему отцу, что остался в зале.

Все еще звон – нарастающий, удивительный.

Это камни поют в долине южной реки – далеко-далеко отсюда, возле самых гор, возле самого моря, и нет в этой песне никакой жалобы, никакой горести, никакого смысла, они поют, но не плачут, поют сами себе, сами себе радуются.

И когда я ступаю на нижнюю ступеньку, вижу двух незнакомых женщин – кажется, они почти одинакового возраста, только у одной волосы короткие, а у другой – черные и гладкие, распущенные; никогда не нравились такие. У нее в руках мороженое в вафельном стаканчике, что уже немного потекло и запачкало руки: вот-вот капнет на растрескавшийся асфальт.

Кажется, я все-таки ошибся насчет возраста, но только никогда не умел определять – кажется только, что они обе намного старше меня, я не знаю, сколько мне лет, но такая легкость в ногах, такое блаженное головокружение – ну сколько может быть?

Мне двадцать лет.

Мне двадцать лет.

Меня будет ждать мой брат – Неизвестный Юноша, на его щеках отпечатались травы, на его лице нет шрамов и крови, ничего похожего, а только красивое, обыкновенное, потому что долго спал на теплой земле, как только в детстве можно спать, не боясь росы и маленьких юрких насекомых с прозрачными лапками, слюдяными крылышками; и, когда приду, он наконец проснется, потрет заблестевшие глаза. И я скажу ему – бежим наперегонки к морю, мы искупаемся, а потом вернемся к ребятам, что ждут возле Кадошского маяка. Там будет девочка в инвалидном кресле – нет, не будет никакого инвалидного кресла, а будет вместо ног серебристый русалочий хвост, гибкий и прекрасный; и будет другая девочка, которая раньше плохо говорила и плохо различала предметы, читать псалмы Давида. И другие дети, чьих имен мы не произнесем и не вспомним.

Мы пойдем туда. А там – как знать? – может быть, и вернется к нам наш третий брат, что сейчас исчез среди ветвей? И мы его простим и нальем сладко пахнущий чай, давно уже приготовленный в кане. И он нас простит за то, что мало обращали внимания, мало играли, но теперь мы сыграем во все игры, которые только есть на свете: в жмурки и казаки-разбойники, в «пол-лава» и «чай-чай-выручай».

Но только нужно торопиться –

Ты, кажется, хотел пломбир, пап, вдруг говорит первая женщина, мешая мне идти к моему брату, а вторая смотрит, и я не понимаю, почему она смотрит, почему у нее вся шея и плечи в мелких точечках, почему яркая помада на губах стерлась и еще больше подчеркивает неровный контур, и самое главное – неужели ее нужно обнять, когда я не хочу никого обнимать, когда я думаю про отца?

Но только я не знаю, будет ли ждать нас – девочек и мальчиков, которых я вспомнил и перечислил, – наш отец.

Может ли быть такое, что мы потеряли его навсегда?

Нет, нет, потому что это было бы страшной, окончательной несправедливостью, а там, где маяк и море, не может быть такого окончательного. Просто нужно бежать быстрее, бежать и бежать, не останавливаясь, не задыхаясь, не чувствуя солнца, не ощущая горячего лба и ломоты в висках.

Впрочем, какая ломота?

Мне двадцать лет.

Я могу добежать отсюда до Горячего Ключа или до Москвы – все равно не понимаю разницы, а это только имена городов, за ними нет ничего, а есть только дыхание, яркое и быстрое.

Загадываю: если побегу прямо сейчас, то отец будет с нами и никогда нас не покинет. А раз загадал, нужно торопиться.

И я проскользнул мимо этих женщин, постаравшись не дотронуться, не встретиться взглядом, как будто одним прикосновением они меня могут заразить своей старостью, своим одиночеством, мороженым этим нелепым, от которого потом целый день неприятный привкус во рту, – и пошел смутной заросшей тропкой на маяк; я успею еще застать отца, непременно успею.

Рекомендуем книги по теме

Салюты на той стороне

Александра Шалашова

Его последние дни

Рагим Джафаров

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Большая Суета

Ислам Ханипаев

Content

Александра Шалашова
Камни поют

2000

1979

1979

1970

1980

1980

1980

1980

1981

1979

1981

1981

1988

1988

1988

1988

1988

1988

1988

1988

1988

1988

1988

1988

1993

1993

1993

1994

1995

1995

1995

1995

1995

1995

1995

1995

1995

1995

1995

1995

1995

2000

2000

2000

2000

2000

2001

2002

2007

2002

2010

2010

2010

2010

2010

2010

2012

2012

Рекомендуем книги по теме