Игорь Атаманенко

Про100шпионы

Предисловие

XX столетие называют и веком радио, и веком атома, и веком космоса. Однако с полным основанием его можно назвать и веком шпионажа. Кстати, авторитетные исследователи деятельности спецслужб утверждают, что между «благородной разведкой» и «низменным шпионажем» различий нет, ибо цели, методы, стиль работы, оснащение шпиона и разведчика идентичны. Разница существует в общественном, идеологическом и эмоциональном восприятии этих терминов и зависит от… вашей точки зрения.

Особый импульс шпионскому (разведывательному) промыслу придало противостояние спецслужб СССР и США во время холодной войны. И хотя сегодня их арсеналы пополнились спутниками-шпионами, сверхскоростными компьютерами, аналитиками с высшими учеными степенями в области квантовой механики, математики, экономики и политологии, но отказываться от традиционного высокоэффективного оружия — секретной агентуры — они не намерены.

Да, тайный Орден агентов все также действует, и под его знаменами по-прежнему маршируют наследные принцы и политические деятели, ученые с мировым именем и спортсмены, священники и проститутки. Их много. Их сорок сороков. Их редко встретишь на поле брани — чаще в генеральных штабах, в божьих храмах и на дипломатических раутах. И все они азартно похищают стратегические секреты для своих работодателей. Их усилия окупаются сторицей, ибо тот, кто владеет информацией, властвует…

Прочитав книгу, вы сможете:

— постигнуть мотивы, которые подвигают людей к сотрудничеству со спецслужбами;

— прийти к заключению, кто такие секретные агенты — авантюристы или романтики, герои или предатели;

— оценить оригинальные способы вербовок и поаплодировать офицерам-вербовщикам, которые расставляли силки для ловли объектов;

— поставить для себя точку в споре о роли секретных агентов в мировой политике;

— узнать, как советские дипломаты и сотрудники спецслужб предлагали свои услуги ЦРУ;

— компетентно судить о правомерности проникновения в иностранные посольства и в квартиры ваших соседей для проведения негласных обысков.

Словом, все, что в шпионском промысле вам кажется невероятным, станет очевидным по прочтении этой книги!

Часть первая

Тайный орден агентов

Слава скаковой лошади достается жокею.

Эмиль Кроткий, писатель

Глава первая. «Chanel № 5» для бригадефюрера СС

5 мая 2016 года исполнилось 95 лет легендарному бренду «Chanel № 5». Мало кто знает, что во время Второй мировой войны его владелица Коко Шанель была на связи у бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга в качестве секретного агента. А уж о том, что созданием парфюма мир обязан великому князю Дмитрию Павловичу Романову, и подавно известно единицам…

ПУТЬ НАВЕРХ

Габриэль Шанель, законодательница женской моды XX века и «крестная мать» революционного синтетического парфюма «Chanel № 5», родилась в 1883 году в богадельне на юге Франции. Ее родители — Альбер Шанель и Жанна Деволь, — не имея постоянного места жительства, подались в коробейники и вместе с шестью малолетними детьми колесили по стране в повозке, груженной товаром. В 1895 году, после смерти матери, Габриэль и три ее сестры оказались в церковном приюте «Сердце Христово» прислуживать монахиням.

На рубеже XIX и XX веков католические духовные институты Западной Европы воспитывали своих адептов в ненависти и презрении к евреям. Разумеется, эпидемия не обошла стороной приют «Сердце Христово», и споры антисемитизма глубоко проникли в сознание Габриэль. С годами он дал такие метастазы, что биографы Шанель будут вынуждены констатировать: «Она не просто дурно отзывалась об иудеях — ее антисемитизм был настолько неистовым, что подчас выходил за все мыслимые рамки приличия».

Но все это — потом, а пока монахини пристроили Габриэль в ателье по пошиву одежды. Вечерами она поет в кафе, где богатые офицеры-кавалеристы, встречая лишь ее показное сопротивление, забираются ей под юбку. Они-то и дали Габриэль кличку «Коко» — усеченная форма от французского cocotte— «кокотка», то есть «содержанка». Кличка навсегда заменит ей имя, данное родителями.

В 1906 году отставной кавалерийский офицер Этьен Бальзан, решив единолично распоряжаться телом Коко, сделал ее своей любовницей. «Аллюр три креста, прочь нитки и иголки, пение фривольных песенок и насильников-кавалеристов!» — она переселяется в замок Бальзана, что в семидесяти пяти километрах от Парижа…

«ТАК ВОТ ЧТО ТАКОЕ СЛАВА — ЭТО ОДИНОЧЕСТВО»

Спустя два года, в 1908-м, Коко сбежала от Бальзана к его другу — Артуру Кэйпелу, богатому английскому аристократу. Он снял для нее жилье в Париже и дал денег, чтобы она открыла салон дамских шляпок. Более того, вплоть до окончания Первой мировой войны на его деньги Шанель откроет во Франции десятки ателье дамской одежды, наймет сотни мастериц-белошвеек и создаст Дом моды собственного имени.

Интуитивно чувствуя, что мир привилегированной знати уходит в Лету, Шанель действовала по принципу «пусть этот мир прогнется под меня» — и с маниакальным упорством разрушала стереотипы, освобождая женщин из плена вычурных туалетов, корсетов и шляпок, запуская на орбиту линию рационально-скромной, но дорогой повседневной одежды (дорогая простота): дорожные костюмы со строгими блузками, спортивные платья и туфли на низком каблуке.

В свои тридцать пять Шанель заработала первые миллионы и стала маяком женской эмансипации — свободы зарабатывать, сколько вздумается, отдаваться, кому вздумается, жить, как вздумается, и, «освободившись от предрассудков, не пренебрегать гомосексуальными интрижками». За ней закрепилось звание кутюрье, «устроившей революцию в женской моде и в образе жизни».

И хотя теперь славы и богатства Шанель не занимать, для французского истеблишмента она остается фигурой, чья сексуальная всеядность и любовные романы, неумеренное потребление алкоголя, увлечение морфием и опиумом препятствуют ее доступу в приличное общество. И тогда Коко выдает новый афоризм в духе Оскара Уайльда: «Мне плевать, что вы обо мне думаете. Я о вас не думаю вообще!»

Пусть плети сплетен хлещут по спине — плевать! Назло бомонду Парижа, но твердо следуя своему принципу: «Я не из тех женщин, кто одновременно являются собственностью нескольких мужчин», Коко, кинув с десяток безымянных любовников, поочередно бросается в объятия знаменитостей: Игоря Стравинского, Пабло Пикассо, поэта Пьера Реверди. Однажды решив, что в ее гареме избранников не хватает венценосной фигуры, тщеславная Коко взялась за великого князя Дмитрия Павловича Романова, который после Октябрьской революции 1917 года бежал из России в Париж…

РУССКИЙ СЛЕД В «CHANEL № 5»

В 1920 году в холостяцкой квартире на Монмартре, традиционном районе пристанища иммигрантов из России, молодой экс-претендент на российский престол Дмитрий Павлович Романов скорбел по утрате родины и казни своего кузена Николая II и его семьи.

Тогда же в Париже, в роскошной квартире на бульваре богатеев Сен-Жермен, чувство скорби, но по другому поводу — утрате своего любовника Пьера Реверди — испытывала Шанель. Зная по собственному опыту, что лекарство от мужчин — это мужчины, она мысленно перебирала вероятных кандидатов, кем можно было бы заполнить образовавшуюся пустоту. Эврика! На ужин она пригласит Дмитрия Романова.

Решено — сделано. Звонок префекту парижской полиции (Шанель имела обыкновение обращаться за помощью только к первым лицам государственных и муниципальных структур), и посыльный мчится на поиски великого князя…

По свидетельствам современников, внешняя разность их фигур — Шанель и Дмитрия — настолько была очевидной, что внешне они являли физическое воплощение закона о «единстве и борьбе противоположностей». Она — говорливая, смуглая, обезьяноподобная коротышка с горящими глазами-угольками, увешанная ожерельями и браслетами, которые бренчали при каждом ее движении. Он — элегантный, длинноногий худощавый блондин с погасшим взглядом зеленых глаз, сдержанный в движениях и репликах, затянутый в строгий военный френч без погон.

Положа руку на сердце, надо признать, что с Дмитрием, русским принцем в изгнании, Коко повезло сказочно. С его помощью и под его влиянием в ее творческо-коммерческой жизни образовался «славянский период», создана русско-славянская коллекция одежды, которая обрушила на Дом моды водопад заказов из стран Западной Европы и США. Но самое главное в том, что великий князь открыл для нее мир парфюмерии!

Однажды Дмитрий представил Коко своего друга Эрнеста Эдуардовича Бо — главного парфюмера Российского императорского двора. Этнический француз, Эрнест считал себя русским по рождению, воспитанию и по духу. Мать и отец Эрнеста, подданные Российской империи, связи с Францией не поддерживали и себя тоже считали русскими. Немудрено, что, когда в 1917 году случился октябрьский переворот в Петербурге, Бо-младший примкнул к Белой гвардии, чтобы сражаться с большевиками. После мытарств на родине осел во Франции…

Талантливый химик, он быстро завоевал признание коллег в центре мировой парфюмерии, городе Грасс, и, что важнее, доверие Шанель. Узнав, что Эрнест имеет богатый опыт в создании синтетических духов, она настояла, чтобы он сосредоточил усилия на развитии этого направления. Более того, Коко потребовала от парфюмера новых духов, в которых было бы самое главное — аромат, способный пробуждать любовное женское начало.

Дело в том, что в те годы в обиходе женщин Европы кроме бабушкиного щелочного мыла были лишь натуральные цветочные экстракты апельсиновых бутонов, роз, фиалок, ромашек, жасмина. Наиболее утонченные женщины обрызгивали свои тела цветочными аэрозолями. Новаторство Эрнеста Бо состояло в том, что он добавлял в них синтетические компоненты, которые не только усиливали натуральный букет запахов, но и максимально продлевали благовоние.

И вот с подачи Шанель по Парижу поползли слухи, что она, именитая кутюрье французской столицы, собирается выпустить неповторимую «воду Шанель». Секрет этих духов, согласно распространенным по ее инициативе слухам, с XV века хранило знаменитое флорентийское семейство Медичи…

К тому времени молодое поколение французских модниц уже сплошь ходило в маленьких черных платьях, шерстяных кофтах и коротких плисовых юбках от Шанель. Таким образом, ничто не мешало добавить к этим, ставшим привычными, модным атрибутам новый аромат!

Уже через полгода после знакомства, в первом квартале 1921 года, Бо представил Шанель ряд созданных им синтетических химических составов, пронумерованных от 1 до 5 и от 20 до 24. Лишь один из всех представленных — № 5 — привел Шанель в неописуемый восторг. Назвав его «Шанель № 5», она решила представить его публике на открытии ежегодной выставки своей одежды «Коллекция-1921».

При содействии Дмитрия, который, выражаясь современным языком, был ее «пиар-паровозом», Шанель начала продвигать «№ 5», который должен был стать частью культуры и ароматической эмблемой эмансипированных девушек-андрогенов, покуривающих марихуану, любящих стричься под мальчика, носить мужские жилетки и галстуки. «Этот образ, — настаивала Шанель, — надо дополнить ароматом, который мог бы сочетаться с быстрыми сверкающими лаком машинами, путешествиями и чарльстоном».

Следующие два года (пока между Шанель и Дмитрием не угаснет искра любви) влюбленная пара и парфюмер останутся компаньонами-дилетантами. Компаньона-профессионала по части производства и реализации ароматной продукции Шанель найдет в лице отпрыска еврейского клана Вертхаймеров.

5 мая 1921 года первая партия — элитные духи для современных женщин — поступила в продажу в бутике Шанель на рю Камбон, и вскоре о новых духах говорил весь Париж…

«НАДУЛИ И ОГРАБИЛИ!»

К марту 1924 года Коко, так и не научившись считать без помощи пальцев, все-таки поняла, что для удовлетворения потребительского спроса на «Chanel № 5» необходимо расширять производство. Лишенная чувства самокритики, она тем не менее отдавала себе отчет, что одной ей не справиться. Посредники вывели ее на представителя еврейского клана братьев Вертхаймеров. Встреча длилась семь минут, затем за дело взялись юристы клана, и братья по дешевке заполучили компанию по производству духов и косметики «Societedes Parfums Chanel». Выгода оказалась сильнее антисемитских предрассудков Коко, коммерческая целесообразность взяла верх, и она заключила судьбоносную сделку с магнатом мировой розничной торговли, президентом международных корпораций Пьером Вертхаймером.

В 1931 году Шанель по приглашению ненавистного ей продюсера-еврея Голдвина (урожденного Шмуэля Гельбфиша) посетила, по ее собственному признанию, «столицу дурного тона Соединенных Штатов — Голливуд». Несмотря на приступы мучившего ее гриппа, она не забывала скрытно окроплять «Пятым номером» из маленького пульверизатора всех визитеров, навещавших ее в роскошных апартаментах отеля «Пьер». Цель? А просто! Все они — и репортеры, и кинодивы от всемирно известных Греты Гарбо, Кэтрин Хепберн, Глории Суонсон и Ины Клэр, кончая сонмом безымянных, станут невольными распространителями и популяризаторами ее продукции. При этом она руководствуется собственной установкой: «Если вы хотите иметь то, что никогда не имели, вам придется делать то, что никогда не делали!»

Прошло совсем немного времени, и «Chanel № 5» снискал мировое признание, став самым прибыльным предприятием в карьере Шанель, сделав ее и Пьера баснословно богатыми. Однако на протяжении 25 лет она будет твердить: «Я кое-что подписала в 1924-м. Меня надули и ограбили. И продолжают грабить бандиты — еврейские бандиты!»

По условиям договора львиная доля капитала — 70 % выпущенных акций — отходила клану Вертхаймеров, которые отныне управляли производством и распространением духов по всему миру.

Кстати, формула «№ 5» чрезвычайно сложна, в ее состав входили (да и сегодня входят) около 80 ингредиентов, которыеподелены на восемь десятков между восьмью менеджерами. Состав каждого десятка в отдельности знал только один менеджер. А вся формула «№ 5» была известна лишь одному Пьеру Вертхаймеру.

Эрнест Бо стал полностью зависим от Пьера, работодателя и хозяина, который узурпировал право единоличного использования всех его секретов и формул.

Романов, князь-дароносец, золотой любовник, который в течение (!) трех лет бескорыстно продвигал на рынок «Chanel № 5», — ух, жестокое кидалово! — в договоре вообще не упомянут.

Шанель получила пакет акций в количестве 200 штук стоимостью в 500 франков каждая и… любовь Пьера Вертхаймера. В свои сорок один Коко, виртуозно играя роль сексуальной девчонки-сорванца, сумела влюбить в себя этого тридцатилетнего воротилу торгового бизнеса — так, развлечения для и забавы ради…

КОДОВОЕ ИМЯ

10 июня 1940 года Шанель, проснувшись в бархатной роскоши своего жилища — номере элитного парижского отеля «Ритц», — узнала из сообщения Би-би-си, что французская армия эвакуировалась из Дюнкерка в Англию, а танки Гитлера вот-вот ворвутся в Париж. У нее тут же возникли проблемы.

Нет-нет, она все еще богата — несмотря на потерю производственных мощностей по пошиву одежды и закрытие Дома моды, — деньги продолжают капать на ее счета в Швейцарии, благодаря продаже «Chanel № 5» по всему миру. Проблемы были не материального, а морального плана. Ее любимый племянник Андре Паласс в числе 300 тысяч французских солдат после краха укреплинии Мажино оказался в лагере для военнопленных в Германии, где подхватил туберкулез. Вырвать его оттуда стало для Шанель делом жизни и смерти. Она обратилась за помощью к барону Гансу Гюнтеру фон Динклаге, с которым десять лет назад состояла в любовной связи.

В 1930-е барон, будучи офицером Абвера[1], шпионил во Франции под надежным плащом дипломатического иммунитета — должностью специального атташе посольства Германии в Париже — и, несмотря на то что был женат, десять лет тайно сожительствовал с Шанель.

Благодаря Динклаге в Абвере с пониманием встретили намерение Шанель любым способом вытащить племянника из концлагеря. Одобрили ее желание отобрать у еврейского клана компанию по производству духов и косметики, которую в 1924 году она за гроши продала братьям Вертхаймерам. Но особо руководство Абвера оценило искреннюю веру Шанель в реальность иудео-большевистского заговора и ее публичные обвинения евреев в том, что они, собственно, и придумали большевизм.

«Наконец-то, — обрадовались офицеры-вербовщики из Абвера, — появилась реальная основа для вовлечения мадемуазель Шанель в орбиту деятельности спецслужб Третьего рейха! Эта хитроумная женщина располагает обширными связями в политических и дипломатических кругах стран Западной Европы. А судя по прозвищу «Коко», ей не привыкать быть содержанкой — покровители у этой перманентной любовницы не переводятся вот уже 35 лет: Этьен Бальзан — милостивец, поднявший ее с социального дна; Артур Кэйпел — меценат, на деньги которого она открыла свое дело и стала всемирно известной кутюрье; русский великий князь Дмитрий Романов — бескорыстно вручивший ей секрет формулы «Chanel № 5», которая сказочно обогатила ее; герцог Вестминстер — неприлично богатый английский аристократ, отпрыск одной из королевских ветвей Великобритании, целое десятилетие одаривавший ее драгоценностями, коим место не в ее сейфе — в Британском музее или в Лувре; Пабло Пикассо — художник, оставивший ей картинную галерею своих работ. И ведь они — только надводная часть айсберга ее ручных ротшильдов, а сколько вообще у нее было безымянных благодетелей-кредиторов? Похоже, они не поддаются учету! Что ж, теперь наш черед взять эту ненасытную особу на содержание. А работать мы будем по принципу пилы: «ты — нам, мы — тебе»!»

Решено — сделано. И весной 1941 года Шанель, предварительно оговорив условия вербовки с Динклаге, влилась в тайный орден осведомителей Третьего рейха с постановкой на учет в берлинском регистре в качестве агента F-7124 с кодовым именем «Вестминстер». Им она должна была подписывать донесения.

Узнав о псевдониме, Шанель была обескуражена, но затем поняла, что таким манером «кукловоды» из Абвера намекают, что им все известно о ее романе с герцогом Хью Ричардом Артуром Гросвенором Вестминстером по прозвищу Бендор.

В итоге Шанель отреагировала на псевдоним в свойственной ей манере: «Замуж Бендор меня не взял — хоть так-то буду носить его фамилию!»

Абвер выполнил обещание, и осенью 1941 года Андре Паласс доставлен из Германии во Францию — живым, но тяжелобольным. Теперь Шанель могла полностью сосредоточиться на парфюмерном бизнесе и, используя полученный от Абвера статус «арийской француженки», вернуть себе то, что было, по ее убеждению, «украдено» Вертхаймерами.

В течение 1942 года с помощью руководства Абвера Шанель несколько раз встречалась с высокопоставленными нацистскими чинами, которые следили за исполнением Закона об «ариизации» собственности евреев в Европе, чтобы ускорить возвращение предприятия по производству «Chanel № 5»…

«МОДНАЯ ШЛЯПКА»

Во время оккупации Франции нацисты запрещали населению слушать Би-би-си, но потайные радиоприемники по всей стране были настроены на вечерние позывные «Говорит Лондон». В одной передаче французская актриса и певица Арлетти заклеймила Шанель, назвав ее «горизонтальной коллаборационисткой»[2] — женщиной, делящей постель с ненавистными бошами — немецкими оккупантами.

Увы, Арлетти не знала, что Коко не только спит с оккупантом Динклаге, но и глаза в глаза общается с бригадефюрером СС Вальтером Шелленбергом, шефом политической разведки Главного управления Имперской безопасности Третьего рейха!

Первая встреча Коко и Динклаге с Шелленбергом прошла в Берлине в его рабочем кабинете VI управления РСХА на углу Беркаерштрассе и Зульцаерштрассе в декабре 1943 года. Обсуждали возможность передачи письма, адресованного премьер-министру Великобритании Уинстону Черчиллю.

А все потому, что еще весной 1943 года Шелленберг с молчаливого согласия своего шефа рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, который втайне был уверен, что Германия под водительством Гитлера не сможет выиграть войну, начал тайный зондаж мнения властных верхушек Швейцарии и Швеции на предмет возможности их посредничества в переговорах с Британией.

К слову, Гиммлер был не единственным высокопоставленным нацистом, пытавшимся обеспечить себе пути отхода. Министр иностранных дел Германии Риббентроп и его команда тоже «держали нос по ветру, пытаясь ухватиться за любую связь с западными союзниками», — искали способ вступить в переговоры с Британией.

Одновременно в Турции непосредственный начальник Динклаге адмирал Вильгельм Канарис и посол Германии Франц фон Папен с замиранием сердца внимали поступавшим от Аллена Даллеса (будущего шефа ЦРУ) и его коллег из британских спецслужб намекам на мирные переговоры в 1943 году с «надежными партнерами» из Германии.

Шанель изложила Шелленбергу свой план действий: она встретится со старым другом — британским послом в Мадриде сэром Сэмюэлем Хором. С его помощью она выйдет на герцога Вестминстера, известного своими прогерманскими взглядами. Через герцога можно передать письмо Черчиллю и устно довести до его сведения, что некоторые высокопоставленные германские чиновники хотят отстранить Гитлера от власти и положить конец войне с Британией. Шанель заверила Шелленберга, что Черчилль способен понять, что если Германия попадет в руки Советов, то случится катастрофа.

Отвечая на вопрос Шелленберга о шансах на успех, Шанель заявила, что делает ставку на свою, проверенную временем и обстоятельствами, дружбу с Черчиллем, а также на поддержку герцога Вестминстера.

Операции в Мадриде Шелленберг присвоил кодовое имя «Модная шляпка». Динклаге взял на себя оформление заграничного паспорта Шанель, и в первых числах января 1944 года они выехали из Парижа по железной дороге к испанской границе в Андае.

Но все было впустую — миссию провалила британская разведслужба MI-6, внедрив своего агента-провокатора, выступившего в роли посредника. В Испании Шанель и Динклаге едва избежали ареста. Вернувшись в Париж, она вынуждена была вновь ехать в Берлин, чтобы объяснить Шелленбергу, почему все пошло наперекосяк…

БЕГСТВО

Ранним утром 6 июня 1944 года Би-би-си сообщила о высадке англо-американских войск в Нормандии, объявив, что вскоре союзники освободят Париж. Это могло стать трагическим событием для Шанель, ведь она в числе сотен француженок числилась в черном списке движения Сопротивления как «горизонтальная коллаборационистка». А это следствие, суд и суровое наказание со стороны тех, кто пострадал от преступлений нацистов.

В первые дни освобождения Парижа некоторых коллаборационистов озлобленные парижане попросту расстреливали при задержании. А красивых женщин — «горизонтальных коллаборационисток» — нагишом вытаскивали из постели на улицу и публично обривали им головы. В те дни во французской столице были убиты свыше 2 тысяч пособников оккупантов.

Шанель тоже не избежала ареста активистами так называемого Комитета по очищению, однако после нескольких часов допроса была отпущена. Позже биографы Шанель установят, что ее освобождению помог Уинстон Черчилль, связавшись по рации с Даффом Купером, — британским послом по особым поручениям при Временном правительстве генерала де Голля. Но и это еще не все!

Едва Шанель, оказавшись дома, успела прямо через юбку шприцем ввести себе полуденную дозу морфия, раздался международный телефонный звонок. Герцог Вестминстер был краток: «Спасайся — беги из Франции!»

И Шанель на «кадиллаке», с шофером-телохранителем за рулем, умчалась в безопасную Швейцарию…

СУДЕБНЫЕ ПЕРИПЕТИИ

Два года парижские знакомые Шанель, на глазах которых она обделывала коммерческие дела и флиртовала с оккупантами, задавались вопросом: «Когда же до нее дотянется длань Фемиды?!»

Бог есть — свершилось! 6 мая 1946 года парижский судья Роже Серр возбудил против Шанель дело по измене Французской Республике. Но ордер на привод был выписан лишь в 1949 году, после того как поступили документы, разоблачавшие ее как агента Абвера F-7124 под псевдонимом «Вестминстер». Уклонившись от неоднократных вызовов к судье Серру, Шанель предстала перед другим судьей — Фернан-Полем-Леклерком. Ей предъявили выписки из регистра, где она значилась агентом Абвера.

Детально проинструктированная адвокатами, Коко с хорошо разыгранным возмущением вскричала: «Мне ничего не известно, что меня зарегистрировала германская спецслужба! Я протестую против этого абсурда! Я попрошу Даффа Купера, британского посла, написать рекомендательное письмо, в котором он подтвердит, что я пользуюсь авторитетом и уважением в высшем английском обществе, в том числе и среди членов королевской семьи!»

Шантаж подействовал, а Удача продолжала вести Коко за руку! В бумагах, полученных судьей, не было ни одного донесения, исполненного ее рукой, как и отсутствовали данные о ее ключевой роли в операции «Модная шляпка». По этой причине судья Леклерк формально не имел права арестовать Шанель.

Отрицание Шанель сотрудничества с Абвером так и не стало предметом дальнейшего разбирательства. Дело в том, что к 1949 году лишь пара чиновников от французского правосудия были заинтересованы в том, чтобы свести воедино разные нити, ведущие к разоблачению Шанель в измене Франции. Свою роль сыграл субъективный человеческий фактор. На вопрос о жизни во время нацистской оккупации почти все французы отвечали: «Да, времена были тяжелыми. За годы войны происходили странные вещи… но лучше забыть все это!»

ЧЕМОДАН ДЕНЕГ

Останавливаться на промежуточном результате — не в натуре Шанель, ей нужна полная и безоговорочная победа. Выиграв сражение в суде, она начала наступление по всему фронту. Для восстановления своего реноме она ввела в бой «тяжелую артиллерию» — деньги, благо в них она стеснена не была.

Шанель обильно проплачивала подрядных журналистов и писателей, кто брался представить ее в книгах и на полосах периодических изданий в образе ангела-спасителя Франции в годы нацистской оккупации. Одновременно она стала подкупать всех, кто был осведомлен о ее связях с нацистской верхушкой и со спецслужбами Германии.

Первым в списке был бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг. И не только потому, что он был живым свидетелем ее коллаборационизма. Шанель стало известно, что в тюрьме генерал работает над книгой с рабочим названием «Секретные агенты — пушечное мясо тайных войн», в которой намерен показать закулисье гитлеровских спецслужб и открыть имена их негласных помощников.

В июне 1951 года, узнав, что генерала досрочно выпустили на свободу по причине рака печени, а он ищет издателя для своих мемуаров, Шанель почувствовала угрозу и начала действовать за гранью закона. В Лозанне раздобыла фальшивый швейцарский паспорт на имя Луи Ковальски и вклеила туда фото Шелленберга. Передавая паспорт, заявила, что обеспечит безбедную жизнь ему и его жене в Швейцарии. Но при одном условии: в мемуарах не должно быть ее имени.

«Что ж, если мадемуазель так угодно…» — хмыкнул Шелленберг.

«А каковы гарантии?» — настаивала Шанель.

Шелленберг вытянулся во фрунт, выбросил руку в нацистском приветствии и прорычал: «Слово генерала!»

В тот же день Шанель через фонд COGA — аббревиатура из двух первых букв имен «Coco» и «Gabriel» — приобрела для Луи Ковальски и его жены дом на берегу Женевского озера. Осечка! Власти Швейцарии, разоблачив подлог и установив, что под личиной Луи Ковальски скрывается осужденный военный преступник Вальтер Шелленберг, отказали ему в виде на жительство и выслали из страны. Тогда супруги нашли убежище на вилле вблизи итальянского озера Лаго-Маджоре, куда на следующий день в черном «мерседесе» с задернутыми шторками прикатила Шанель, чтобы вручить беглецам чемодан отступного.

Главный биограф Шелленберга профессор Рейнхард Деррис позднее утверждал, что на переданные Шанель 30 000 швейцарских франков супруги жили припеваючи еще 9 месяцев, до самой кончины Шелленберга. Умер он в Турине 31 марта 1952 года в возрасте 42 лет.

Шелленберг слово сдержал. В вышедшей в 1956 году книге с названием «Лабиринт» есть все что угодно о секретных помощниках гитлеровских спецслужб, но об агенте Абвера F-7124 под псевдонимом «Вестминстер» нет ни слова…

РЕНОМЕ ВОССТАНОВЛЕНО

Наравне с обработкой Шелленберга Шанель проводила соответствующую «профилактическую работу» с его адъютантом Теодором Моммом и своим бывшим любовником Гансом фон Динклаге.

С Моммом все оказалось просто — он готов был довольствоваться чековой книжкой на 5 тысяч долларов.

А в любовных отношениях Коко и Динклаге после 20-летнего перерыва наступил ренессанс. Несмотря на официальный запрет въезда в Швейцарию за шпионаж в пользу Германии в 1930-х и в 1940-х, Динклаге все-таки несколько лет жил с Шанель в Лозанне и Давосе. Немудрено: ее деньги и связи в правительственных кругах Западной Европы позволяли и не такое…

Но однажды Динклаге, примелькавшийся богатым завсегдатаям Давоса как господин с впечатляющей выправкой строевого офицера и безупречными манерами члена английского аристократического клуба, исчез. Странным был не сам факт его исчезновения, а реакция Шанель — она выглядела абсолютно безучастной и не предпринимала никаких попыток разыскать сожителя или хотя бы поднять тревогу по поводу его пропажи. Чтобы прояснить ситуацию, Шанель пригласили на допрос в полицейский участок. Все оказалось до банальности скучно — любовники попросту устали друг от друга!

Вынырнул Динклаге на Балеарских островах, что на западе Средиземного моря, у побережья Испании. Проживая один в роскошном ранчо, он до конца жизни получал внушительное пособие от фонда COGA, которое позволяло стареющему плейбою не задумываться о завтрашнем дне и время от времени заводить любовные интрижки с юными европейками на отдыхе…

* * *

Звездный час восстановления реноме Шанель настал за 8 месяцев до ее смерти. Клод Помпиду — жена президента Франции Жоржа Помпиду — была почитательницей таланта Шанель и ее клиенткой в течение многих лет. В июне 1970 года она пригласила 87-летнюю кутюрье на обед в резиденцию главы государства — Елисейский дворец.

По словам биографа Пьера Галанта, Шанель, как всегда, в соломенной шляпке, скрывающей залысины, и с сигаретой «Кэмел» в зубах, играя на публику, громогласно произнесла:

«В мое время портних за королевский обеденный стол не сажали!»

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

В это трудно поверить, но в 1962 году, в свои 79, Шанель обзавелась новым ухажером. Франсуа Миронне, которому было всего 48, она наняла в качестве слуги, но вскоре он стал ее компаньоном и наперсником, а после смерти Шанель еще и претендентом на обладание миллиона долларов — десятой части ее наследства. Как? А просто! Со слов близкой подруги Коко, Лилу Маркан Грюмбах, однажды Шанель надоело быть вечной невестой, и она попросила Миронне жениться на ней.

Похоже, Габриэль-«Коко»-«Вестминстер»-Шанель, уйдя в мир иной 10 января 1971 года, оставила потомкам еще одну неразгаданную тайну…

Глава вторая. Обвенчанные с разведкой

CHERCHEZ LA FEMME!

В октябре 1972 года, вслед за убийством палестинскими террористами израильских спортсменов во время Олимпийских игр в Мюнхене, в пригороде Тель-Авива в условиях повышенной конспирации состоялось совещание глав спецслужб Земли обетованной: МОССАД (внешняя разведка), Шабак Шин Бет (контрразведка) и Аман (военная разведка).

В повестке дня кроме выяснения и исследования причин и обстоятельств, предшествовавших убийству спортсменов, фигурировала тема использования иудеек в качестве обольстительниц объектов оперативных разработок.

Для принятия окончательного решения по этой, весьма деликатной теме начальник МОССАДа Зви Замир предложил пригласить на совещание еврейского религиозного авторитета Ари Шабата.

Шабат, ссылаясь на свой труд «Половая связь в интересах государственной безопасности», отметил, что связь между шпионским промыслом и любовными интригами существует с незапамятных времен. Поэтому сочетание шпионажа с любовной страстью не является изобретением ни экспертов секретных служб, ни авторов бульварных романов. В качестве свидетельства взаимовыгодного сотрудничества между представителями двух древнейших профессий он привел пример из Книги Иисуса Навина, Предводителя еврейского народа.

Согласно Священному Писанию, тот послал на разведку двух лазутчиков в Иерихон, где они, проведя рекогносцировку, оказались в постели блудницы Раав. Ищейки царя Иерихонского сообщили ему о присутствии в ее жилище подозрительных чужаков. Увидев приближающихся стражников, Раав спрятала шпионов на кровле дома, заявив страже, что, хотя она и принимала у себя чужестранцев, но они уже отбыли в неизвестном направлении. Таким образом, она спасла жизнь двум агентам, действовавшим в глубокой тайне. Впоследствии уже они в знак благодарности спасли Раав от неминуемой гибели.

Далее Шабат предложил присутствующим совершить экскурс в историю интимной связи иудейской царицы Эсфирь с персидским царем Ахашверошом и красавицы Яэль с военачальником Сисрой из враждебного евреям Ханаанского царства. Обе женщины, по утверждению Шабата, действовали, руководствуясь принципом: «хитростью и обманом ты должен вести борьбу с врагом»[3].

Рассуждения Ари Шабата о возможности использования иудеек в оперативных мероприятиях поддержал глава МОССАДа Зви Замир. Он заявил:

«Авторитетный эксперт германских спецслужб Пауль Леверкюн на вопрос: «Женское ли это дело — добывание секретов?» — традиционно отвечал: «Тайна, которую нельзя узнать через женщину, по всей вероятности, так и останется тайной навсегда…» и добавлял: «…Еще полезнее иметь дело с женщинами-агентами, как порядочными, так и продажными. Они редко возбуждают подозрение и могут раскрыть тайну в такой обстановке, где мужчины оказались бы бессильными и недостаточно ловкими».

«По мнению штатных психологов американских и английских спецслужб, — продолжал Замир, — разведчики-женщины действуют эффективнее, чем их коллеги мужского пола. «Шпионы в юбках» более наблюдательны, у них лучше развита интуиция, они терпеливее и скрупулезнее мужчин. Женщины придают большее значение мелочам, мимо которых пройдет разведчик-мужчина, а уж об их способностях к иностранным языкам и склонности к лицедейству вообще ходят легенды. Женщины лучше слышат и обладают более тонким обонянием. Но самое поразительное в том, что женщины в состоянии обдумывать несколько проблем одновременно.

Эти качества присущи всем женщинам, независимо от их расовой принадлежности, образования и социального статуса. Если же к перечисленным достоинствам добавить внешние данные, то любой скептик будет вынужден признать, что женщины по праву занимают достойное место в рядах спецслужб любой страны, являясь их украшением…»

В резолютивной части протокола совещания руководству МОССАДа было рекомендовано выйти на Центральный кагал (правление религиозных общин страны) и решить вопрос об использовании иудеек в качестве секс-оружия против объектов оперативных разработок из числа иностранцев, террористов и граждан Израиля. Другими словами, признать установление, как девицами, так и замужними особами, сексуальных отношений с врагами страны религиозной обязанностью, то есть делом благочестивым, а не распутством и супружеской неверностью. Более того, дать замужней женщине развод перед выполнением ею такого рода задания, а по завершении автоматически погасить невольный грех и предоставить ей возможность с честью вернуться в лоно семьи…

* * *

С большой долей уверенности можно утверждать, что в XXI веке наступит торжество окончательного равноправия мужчин с женщинами даже в такой специфической сфере человеческой деятельности, как контрразведка и разведка. Подтверждение тому мы находим в такой архиконсервативной стране, как Великобритания, где именно спецслужбы (это ли не парадокс?) задают тон в этом вопросе.

В книге «Разведчики и шпионы» приводятся данные об «элегантной агентуре» английских спецслужб:

«Более 40 % сотрудников МИ-6 (разведка) и МИ-5 (контрразведка) Англии — женщины. Помимо Стеллы Римингтон, до недавнего времени возглавлявшей службу МИ-5, руководителями четырех из двенадцати отделов контрразведки также являются женщины».

Выступая перед членами британского парламента, С. Римингтон заявила, что в сложных ситуациях женщины в сравнении с мужчинами зачастую оказываются более решительными при выполнении спецзаданий и в меньшей степени подвержены сомнениям и угрызениям совести за содеянное…

У российских историков спецслужб на этот счет собственное мнение. Не умаляя личных достоинств и оперативных достижений разведчиков-женщин — Африки де Лас Эрас, Китти Харрис, Елены Модржинской и многих других, с риском для жизни выполнявших спецзадания накануне и во время Второй мировой войны, — наши эксперты считают, что сильной стороной отечественной разведслужбы все-таки является сочетание психологических качеств мужчин и женщин, ведущих разведывательный промысел за кордоном. Такие «тандемы», как Елизавета и Василий Зарубины, Зоя и Борис Рыбкины, Леонтина и Моррис Коэн, Гоар и Геворк Вартанян, Анна и Михаил Филоненко, Галина и Михаил Федоровы и многие другие — известные и неизвестные широкой общественности, — составили недевальвируемый золотой фонд внешней разведки СССР!

ПОД ПСЕВДОНИМОМ «СОНЯ»

Как известно, у разведчика Рихарда Зорге на связи находилось больше женщин-агентов, чем агентов-мужчин. Он интуитивно чувствовал, что от них можно получить более детальную и более достоверную информацию. Мужчин-агентов Зорге, как правило, использовал в качестве аналитиков.

Рихард, внешне неотразимый мачо, женщин-агентов привлекал также своей напористостью, изысканным обхождением и дьявольской хитростью. Однако предпочитал держать их на безопасной эмоциональной дистанции, никогда не вступая с состоявшими у него на связи агентессами в интимные отношения. И это при том, что ни одна из них не отказала бы ему в физической близости, пожелай он этого!

Справедливости ради следует добавить, что некоторые из его секретных помощниц откровенно провоцировали его на это…

…За несколько лет до начала Второй мировой войны Зорге познакомился в Харбине с молодой, не очень привлекательной, но зато отличающейся острым аналитическим умом женщиной по имени Рут Кучински.

Искусный вербовщик, он сразу понял, что из обделенной мужским вниманием женщины можно сделать разведчицу высокого класса, сыграв на ее мнимом комплексе неполноценности. И не ошибся.

Родившись в 1908 году в еврейской семье, Рут получила разностороннее образование и своей эрудицией могла дать фору любому мужчине.

Зорге заметил, что он интересен Кучински не только как увлекательный собеседник, но и как мужчина. Вот на этом он и решил сыграть.

Проведя с женщиной несколько конспиративных встреч, он прямо предложил ей пройти в Москве разведывательные курсы. Кучински не раздумывая дала согласие.

Обучаясь на курсах, она получила псевдоним «Соня». Непосредственно перед началом войны Рут получила задание выехать в Швейцарию и там вступить в притворный брак с неким британцем по имени Лен Бертон, который тоже являлся секретным агентом НКВД.

«Соня», став миссис Бертон, получила английское подданство, что позволило ей начиная с 1943 года участвовать в грандиозной операции советских органов безопасности в Лондоне. В течение нескольких лет она мастерски привлекла к сотрудничеству с советской разведкой нескольких членов английского парламента и высокопоставленных чиновников МИД Великобритании.

В результате успешно проведенной подставы «Сони» специалисту-атомщику из Великобритании ей удалось добыть для СССР совершенно секретные данные, касающиеся английского проекта атомного оружия.

Сталин, не поскупившись, распорядился присвоить «Соне» звание полковника госбезопасности и наградить орденом Красного Знамени.

После войны Рут продолжала работать в Великобритании в качестве разведчика-вербовщика. После того как английской контрразведке удалось выйти на ее след, Центр приказал ей перебраться в ГДР. Она осела в Восточном Берлине и дожила там до падения Берлинской стены…

УБИТЬ КОМАНДАНТЕ!

Одной из самых значительных фигур среди женщин-боевиков Центрального разведывательного управления США считается Марита Лоренц. Достаточно сказать, что ей была поручена миссия по ликвидации кубинского лидера Фиделя Кастро.

В 1951 году, когда она с матерью проживала в Германии, ее, двенадцатилетнюю девчушку неземной красоты, изнасиловал американский солдат. После этого у нее начались приступы редкой болезни андрофобии — мужененавистничества. Впрочем, болезнь не помешала ей пережить бурный роман с Фиделем Кастро, а затем стать любовницей венесуэльского диктатора Маркоса Переса Хименеса. О своих любовных романах с латиноамериканскими знаменитостями Марита без ложной скромности поведала в автобиографической книге «Постель разобрана, кто следующий?»

В секретных файлах ЦРУ Лоренц значилась «агентом по контракту» под псевдонимом «Вамп» и имела богатейший послужной список: входила в группу боевиков, которые в 1961 году готовились к высадке в бухте Кочинос; в 1963 году сопровождала в Даллас Ли Харви Освальда, обвиненного в убийстве президента Кеннеди; там же познакомилась с будущим убийцей Освальда, гангстером Джеком Руби.

В своей книге Лоренц недвусмысленно дает понять, что все авантюры проходили под контролем ее операторов из Лэнгли.

…28 февраля 1959 года Марита Лоренц прибыла в Гавану на круизном теплоходе «Берлин». Тогда же случилась ее встреча и взаимная любовь с первого взгляда с бородатым мачо Фиделем. Вернувшись в Нью-Йорк, Марита каждый день часами говорила по телефону с команданте, пока он не прислал за ней свой личный самолет. Затем она семь месяцев проживала в отеле «Свободная Гавана», превратив его в дом свиданий с Кастро. Логическим продолжением их тесных отношений должно было стать бракосочетание, и руководство ЦРУ в одном из докладов Джону Кеннеди поспешило назвать Лоренц «первой леди Кубы».

В своей книге Марита утверждает, что забеременела после первого же свидания с Кастро, родила недоношенного мальчика, которого у нее отняли, после чего выпроводили с Кубы. С того момента ее безумная любовь к Фиделю сменилась столь же безумной ненавистью.

По возвращении в США рядом с ней вдруг оказался агент-вербовщик ЦРУ Фрэнк Стреджис, некогда воевавший вместе с Кастро в горах Сьерра-Маэстра. В конце концов Фрэнк, его приятели и мать Мариты сумели внушить девушке, что Кастро и коммунизм олицетворяют абсолютное зло. Мать направила несостоявшемуся зятю письмо, в котором обвиняла его в изнасиловании своей несовершеннолетней дочери. Одновременно копии письма ушли президенту США и Папе римскому.

4 декабря 1961 года Марита, уже состоя в агентурном аппарате ЦРУ, предприняла блиц-поездку на Кубу, чтобы узнать, примет ли ее Фидель. Спустя три недели управление направило Лоренц в Гавану с заданием отравить Кастро. Для этого ей вручили две ампулы с токсином ботулизма, который она должна была подмешать команданте в вино.

«…Но в тот момент, когда наши взгляды встретились, — пишет Лоренц в своей книге, — я поняла, что не смогу убить его. Я вышла в туалетную комнату и утопила ампулы в унитазе. Когда я вернулась, Фидель неотрывно смотрел мне в глаза. Он спросил:

«Ты приехала, чтобы убить меня?»

Я отрицательно покачала головой. Тогда он протянул мне пистолет и произнес фразу, которая показалась мне пророческой:

«Ты не можешь убить меня. Никто не может убить меня!»

После этого я молча вернула пистолет Фиделю…»

СУПЕРАГЕНТЕССА — ДЕПУТАТ ПАРЛАМЕНТА

Хрестоматийным стал пример с Чиччолиной. Под этим псевдонимом в 1970–80 годах выступала знаменитая итальянская порнозвезда Илона Сталлер.

Эта обворожительная нимфа «таскала из огня каштаны» для своих операторов, в прямом смысле не щадя живота своего, почти тридцать лет — завербовали ее, когда ей не исполнилось и восемнадцати, а от активных дел она отошла в 47 лет.

Илону, свободно владеющую почти всеми европейскими языками, нашли сотрудники органов безопасности Венгрии в будапештской гостинице «Интерконтиненталь», где она работала официанткой. Они сделали ей предложение, от которого Сталлер не смогла отказаться, — посулили такое жалованье, что она тут же сменила профессию и стала гидом-переводчицей для иностранцев из капиталистических стран.

После вербовки формально в ее обязанности входила организация отдыха и развлечений для западноевропейцев и граждан США, в реальности же она занималась выяснением их отношения к социализму вообще и к венгерскому в частности.

Это был начальный — проверочный — этап способности Сталлер добывать оперативно значимую информацию методом выведывания, а также ее умения соблюдать конспирацию.

Когда наставники Сталлер решили, что она может дать сто очков форы легендарной Мата Хари, они помогли ей эмигрировать в Италию, где в полной мере раскрылись ее шпионские дарования.

Все то время, что Чиччолина проживала в Италии, она оказывала своей исторической родине неоценимые услуги по добыванию секретных сведений и лоббированию выгодных для Венгрии законопроектов в итальянском парламенте. Парламенте? Да! В 1987 году ей удалось пройти в нижнюю палату итальянского парламента от радикальной партии Италии.

Энергией и всепроникаемостью этой суперагентессы можно только восхищаться. Она переспала почти со всеми сенаторами — депутатами верхней палаты итальянского парламента, поэтому венгерским спецслужбам было заранее известно, какие законопроекты будут приняты, а какие не пройдут.

Кроме того, Чиччолина поддерживала интимные отношения со многими политиками и государственными деятелями, в том числе с теми, кто возглавлял силовые ведомства не только Италии, но и других западноевропейских стран.

Можно только гадать, какой высокой пробы сведения поставляла Илона своим операторам, если в венгерской службе безопасности под нее был создан целый компьютерный цех, в задачу которого входили обработка и анализ поступавшей только от нее информации…

КАЗНЬ ТАНЦОВЩИЦЫ-КУРТИЗАНКИ

Ранним утром 15 октября 1917 года расстрелом закончился земной путь реальной женщины, и началась эра красивых легенд о королеве шпионажа, куртизанке, известной под именем Мата Хари…

Невозможно перечислить все провалы Антанты, в которых обвинили (или которые невольно поставили в заслугу?!) Мату Хари в ходе состоявшегося 24 июля 1917 года судебного процесса. Официальным свидетелем обвинения от Второго бюро (французская контрразведка) был назначен капитан Жорж Ладу. Судебный процесс достиг апогея, когда он перешел к оглашению 10 основных пунктов обвинения:

1. Подсудимая руководила операциями немецкой агентуры во Франции.

2. У своих любовников, офицеров Антанты, выведала план обороны Франции и передала его немцам.

3. Выдала немцам сеть французской разведки из 66 секретных агентов.

4. Предупредила германское высшее командование о наступлении войск союзников в районе реки Сомма, в ходе которого они потеряли около 1 миллиона солдат и офицеров.

5. Подготовила потопление 17 британских войсковых транспортов.

6. Скрываясь под личиной сестры милосердия и выхаживая раненого штабс-капитана русской армии Вадима Маслова, выведала с его помощью французские секретные оперативные планы.

7. Выдала немцам британский морской план, что привело к гибели крейсера «Гэмпшир» с фельдмаршалом лордом Китченером на борту.

8. Передала немцам планы оперативных полетов французской авиации.

9. Раздобыла секретные чертежи английского танка.

10. Передала немцам план обороны Вердена.

Сегодня установлено, что так называемые основные пункты обвинения — сплошь лживы, ибо все то, что инкриминировалось Мате Хари, совершили более десятка немецких агентов, проникшие в правительственные круги и в военное министерство. Среди них были и три женщины-агентессы. Во главе троицы — Элизабет Шрагмюллер, вошедшая в историю тайных войн спецслужб под псевдонимом «Фрау Доктор».

Более того, современные исследователи, проведшие анализ деятельности разведок Франции и Германии начала 1900-х, констатируют:

«…в архивах отсутствуют материалы, которые можно было бы считать уликами против Маты Хари. По нашему твердому убеждению, она стала идеальной фигурой «и для битья, и для бритья». Для французов — чтобы списать все просчеты своего Генштаба и принизить заслуги германского командования. Для немцев — чтобы прикрыть плеяду особо ценных агентов, инфильтрованных в правительственные органы Франции».

Почему же в ходе судебного разбирательства Мата Хари была признана виновной? Ответ прост: ко времени заседания суда свой вердикт: «виновна» уже вынесла французская пресса. Захлебываясь от душераздирающих и щекочущих воображение обывателя подробностей, газеты обвиняли Мату Хари во всех провалах французского военного министерства. Ее положение усугублялось тем, что все предъявленные ей обвинения легли в благодатную почву общественного мнения, взбудораженного огромными людскими потерями в 1914–1917 годах. В сложившейся ситуации нужно было найти фигуру для жертвоприношения. Народ Франции жаждал крови в отместку за пролитую на полях сражений, и правительство бросило Мату Хари на растерзание…

У каждого поколения своя легенда. Иногда одна легенда может очаровать несколько поколений. Именно так случилось с Матой Хари, которую легенда сделала шпионкой высочайшей — «четыре девятки» — пробы. То, что она была великой куртизанкой, игравшей в шпионов, — вне сомнений. Но за это не расстреливают! Тогда что еще? Увы, сегодня истину установить невозможно, ибо в легенде о нашей героине неразрывно сплелись:

— ее собственная ложь;

— мифы о похождениях плеяды немецких шпионов;

— горстка реальных фактов;

— заказные статьи журналистов;

— сочинения голливудских сценаристов и импровизация киноактрис.

Сегодня, спустя 99 лет после казни блудливой дивы, мировая общественность демонстративно игнорирует однозначно отрицательные ответы на вопрос о ее принадлежности к спецслужбам Германии и Франции. Впрочем, окончательной разгадки ждать недолго. В 2017 году с документов «процесса века» должны снять гриф секретности.

ОЛЬГА ЧЕХОВА И ПОКУШЕНИЕ НА ГИТЛЕРА

После того как фашисты были отброшены от Москвы и больше о парадах на Красной площади не помышляли, 4-е диверсионно-разведывательное Управление НКВД СССР по указанию Сталина стало разрабатывать план уничтожения Гитлера.

Начальник Управления Судоплатов и его заместитель Эйтингон решили, что смертельный удар Гитлеру следует нанести именно в Германии. Но для этого надо было найти человека, который смог бы, не вызывая подозрений у гестапо, организовать покушение. И такой человек был найден.

В результате многоходовой оперативной комбинации в Берлине оказался агент НКВД Игорь Миклашевский, где стал одним из руководителей антисоветского «Русского комитета», занимавшегося вербовкой плененных советских солдат и офицеров для немецкого воинского формирования «Восточный легион».

Чтобы проникнуть в ближайшее окружение фюрера, Миклашевский установил контакт со знаменитой немецкой актрисой Ольгой Чеховой, которая, пользуясь безусловным доверием Гитлера и его жены Евы Браун, общалась с ними в неформальной обстановке.

В 1922 году, выехав из России в Германию для получения театрального образования, Ольга, женщина неземной красоты и яркого таланта, добилась ошеломляющего успеха. Снялась в десятках кинофильмов в Германии, Франции, Австрии, Чехословакии и в Голливуде. В 1936 году ей по инициативе Гитлера было присвоено высшее театральное звание — государственная актриса Германии.

Насколько было известно генералу Судоплатову от закордонной агентуры, Чехова, покорив западный театральный Олимп, осталась патриоткой своей исторической родины. Поэтому Судоплатов рассчитывал, что она и польский князь Радзивилл (секретный агент НКВД) могли (гипотетично!) обеспечить Миклашевскому доступ к Гитлеру.

Однако в 1943 году Сталин отказался от своего первоначального намерения физического устранения Гитлера, потому что был уверен: как только фюрер будет уничтожен, нацистские круги и германский генералитет заключат сепаратный мир с Англией и США без участия Советского Союза.

В середине 1990-х на московских книжных развалах появилась книга Серго Берия, в которой он утверждал, что Ольга Чехова входила в состав личной агентурной сети его отца, приснопамятного главы НКВД Лаврентия Павловича.

Со слов С.Б., все руководители советских спецслужб по примеру Сталина имели свою личную тайную агентуру, которая не подлежала регистрации и постановке на учет, поэтому, дескать, в архивах отсутствует и оперативный псевдоним, и фамилия Ольги Чеховой. Но агентом она тем не менее являлась!

К сожалению, этот ложный посыл подхватили некоторые московские литераторы, принявшись муссировать заведомо негодную тему.

Все огульные утверждения о причастности Ольги Чеховой к агентуре НКВД, как и о ее помощи органам госбезопасности СССР, экс-начальник кабинета истории Службы внешней разведки полковник В. С. Антонов отметает категорично: «Досужие домыслы дилетантов!»

Глава третья. Великий мастер разведки

ГРИФ СЕКРЕТНОСТИ СНЯТ

В январе 1992 года меня и троих студентов из северокавказских республик руководство Литературного института делегировало для участия в похоронах знаменитого детского писателя Воскресенской Зои Ивановны.

Смеркалось, когда мы отыскали место на Новодевичьем кладбище, где проходила панихида. В темноте мы столкнулись с группой пожилых мужчин в генеральских шинелях, которые молча прижимали к груди вишневые подушечки с орденами и медалями. Рядом — шеренга солдат почетного караула с карабинами наизготовку.

«Ты куда нас привел, Сусанин?! — зашипели кавказцы. — Здесь хоронят какого-то полководца!»

Я уже было хотел отшутиться, что у нас в Москве так хоронят полководцев от литературы, как мертвую тишину разорвал мегафон: «Слово предоставляется генерал-лейтенанту КГБ Судоплатову Павлу Анатольевичу — боевому товарищу Зои Ивановны Воскресенской-Рыбкиной!»

Генерал огорошил толпу в шубах и дубленках: «Лишь вторую половину жизни Зоя Ивановна была мастером пера, а вообще-то она — мастер разведки, полковник, воспитанница ОГПУ. Положа руку на сердце могу сказать, что она рождена для разведки, как птица для полета… Настал момент истины, пора рассекретить и саму Зою Ивановну, и снять гриф секретности с ее подвигов!..»

Львицы столичного бомонда в роскошных норковых манто зашлись в истерике: «Это что ж такое творится?! Нашу любимицу Зоиньку, кумира детей и родителей пяти континентов, какой-то густопсовый кагэбист хочет опорочить связью с кровавым ОГПУ?! Не бывать тому!» Ну, и так далее, и тому подобное. Вмешался мегафон, и хвалебные речи московских литераторов, в коих не было и намека на героическое военное прошлое усопшей, заполнили кладбищенский эфир. Завершилась панихида согласно воинскому ритуальному уставу — троекратным залпом…

С речи генерала Судоплатова началось и в Зале истории внешней разведки РФ продолжилось мое знакомство с великим мастером разведки полковником Зоей Ивановной Воскресенской-Рыбкиной. Жаль, заочное…

ВОСТРЕБОВАНА МНОГОКРАТНО

Зоя Ивановна Воскресенская родилась 28 апреля 1907 года на станции Узловая Бочаровского уезда Тульской губернии в семье помощника начальника железнодорожной станции. Детство провела в городе Алексин. В 1920 году ее отец Иван Павлович умер от туберкулеза, и его вдова Александра Дмитриевна перевезла Зою и двух ее младших братьев в Смоленск. Вскоре она слегла от тяжелой болезни, и Зоя была вынуждена в одиночку содержать семью.

В четырнадцать лет Зоя — библиотекарь 42-го батальона войск ВЧК, в семнадцать — политрук в колонии малолетних преступников, в девятнадцать — делопроизводитель в штабе Частей особого назначения (ЧОН) Смоленской губернии. Затем она трудилась на заводе имени М. И. Калинина и занималась комсомольской работой. В двадцать лет Зоя вышла замуж за комсомольского активиста В. Казутина и родила сына.

В начале 1928 года Воскресенская, став кандидатом в члены ВКП(б), принята на работу в Заднепровский райком партии Смоленска заведующей учетно-распределительным подотделом орготдела. А в конце того же года по партийной путевке уехала в столицу на работу в Академии коммунистического воспитания имени Н. К. Крупской. Перед отъездом Зоя развелась с Казутиным и сына поднимала вместе с матерью, которая тоже перебралась в столицу.

В апреле 1929 года Воскресенскую приняли в члены партии, и в августе она стала сотрудницей Иностранного отдела ОГПУ — внешней разведки. Во время обучения на разведывательных курсах у нее обнаружились потрясающие лингвистические способности: через месяц занятий она по-немецки говорила не хуже коренной жительницы Берлина!

Дебют ее разведывательной деятельности состоялся в Харбине в начале 1930 года. Никому из ее сослуживцев в советском синдикате «Союзнефть» и в голову не могло прийти, что красавица делопроизводитель Зоя с блеском выполняет ответственные задания Центра во время жестокой борьбы на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД). А бо́льшую часть своей закордонной разведывательной жизни Зоя Ивановна проведет в Хельсинки и Стокгольме: в 1935–1939 годах, работая в Финляндии, в 1941–1944 годах — в Швеции.

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ ТАНДЕМ

В конце 1935 года Воскресенская, к тому времени искушенная разведчица, за плечами которой многообразный, в том числе и закордонный, опыт работы, направлена на работу в Финляндию заместителем резидента. Ее официальное прикрытие — должность руководителя советского представительства ВАО «Интурист» в Хельсинки. Оперативный псевдоним — «Ирина». Ей хватило трех месяцев, чтобы овладеть финским языком настолько, что финны принимали ее за местную жительницу.

В начале 1936 года резидент советской внешней разведки в Финляндии был отозван в Москву и на его место прибыл титулованный разведчик Рыбкин Б. А. Его официальное прикрытие — заведующий консульским отделом по фамилии Ярцев. Кодовое имя — «Кин».

Справка из рассекреченного архива НКВД СССР

Борис Аркадьевич Рыбкин родился 19 июня 1899 года в Екатеринославской губернии в многодетной нищенствующей семье еврея-ремесленника. Окончив 4 класса сельской школы, десятилетний пацан, никогда в жизни не евший досыта, в поисках лучшей доли перебрался в Екатеринославль и, чтобы заработать на кусок хлеба, устроился в типографию учеником наборщика, где проработал 8 лет. В свободное от работы время много читал, занимался самообразованием. Без отрыва от производства окончил коммерческое училище. В 1917 году экстерном сдал экзамены за среднюю школу и стал учиться в Петроградской Горной академии.

В 1920–1921 годах Рыбкин — красноармеец Рабоче-крестьянской Красной армии, затем — боец Екатеринославской ЧК. Окончив Высшую школу ОГПУ, Рыбкин служит в контрразведывательных подразделениях. В 1931 году «за беспощадную борьбу с контрреволюцией» награжден именным боевым оружием, переведен на работу во внешнюю разведку и направлен в длительную командировку в Париж, где проработал до 1934 года. Затем последовали командировки в Персию, Болгарию, Австрию и вновь в Париж.

За время работы во внешней разведке Рыбкин Б. А. награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды, «Знак Почета» и двумя десятками медалей.

Отношения между «Кином» и «Ириной» не сложились изначально. Резидент-холостяк по отношению к своему очаровательному заместителю был предельно официален и требователен, стремясь доказать свое главенствующее положение как в должностном, так и в оперативном плане. Вот что об этом рассказывала позже Зоя Ивановна:

«Мы спорили по каждому поводу. Я решила, что не сработаемся, и попросила Центр отозвать меня. В ответ мне было приказано помочь новому резиденту войти в курс дел, а потом вернуться к этому вопросу».

Однажды в споре Ярцев обмолвился, что военный разведчик Германии Вальтер Николаи стал для него авторитетной фигурой после ознакомления с его трудом «Тайные силы». Чтобы узнать, чем же вражеский разведчик привлек внимание шефа, «Ирина» взяла книгу в посольской библиотеке. И — находка! — в одной главе утверждалось, что в разведке женщины работают эффективнее, чем их коллеги-мужчины.

Зная о привычке Ярцева делать обход рабочих кабинетов резидентуры перед уходом домой, Зоя Ивановна «забыла» убрать книгу в сейф, оставив ее открытой на странице, где превозносилась роль женщин-разведчиц.

На следующее утро резидент попытался устроить разнос своему заму «за халатное отношение к работе с документами». Они проговорили до самого обеда. Изобретательность «Ирины» заставила «Кина» взглянуть на нее под другим углом и сражение, нет — междусобойную войну выиграли оба, а свидетельством обоюдной победы была шифртелеграмма в Москву за двумя подписями. Об этом Воскресенская написала в своих мемуарах:

«Мы запросили Центр разрешить нам пожениться. Я была заместителем резидента, и мы опасались, что Центр не допустит такой «семейственности». Но Москва дала «добро».

Так одним из первых в советской внешней разведке появился супружеский тандем разведчиков. Зоя Ивановна по жизни стала Воскресенской-Рыбкиной, а в иночестве — «мадам Ярцевой»…

«ОХОТНИЦА ЗА ГОЛОВАМИ»

«Ирина», будучи прекрасным психологом и свободно владея немецким и финским языками, активно привлекала к секретному сотрудничеству финнов и других иностранцев, аккредитованных в Финляндии. Так, ее источником была жена высокопоставленного сотрудника японского посольства в Хельсинки, которая работала на «Ирину» в течение длительного времени, в результате чего Москва получила доступ ко многим секретам финской дипломатии.

Для решения разведывательных задач «Ирина» неоднократно выезжала из Хельсинки в Стокгольм, а также в Норвегию, где координировала работу группы из агентов и разведчиков-нелегалов. И это было всего лишь одно из направлений ее оперативной деятельности в Финляндии.

«Кин», ставший временным поверенным в делах СССР в Финляндии, по личному указанию Сталина установил секретные контакты и вел деликатные переговоры с финским высшим руководством с целью заключения пакта о ненападении и сотрудничества между двумя странами; недопущения на финскую территорию немецких войск в случае возникновения войны, а также о взаимном обмене территориями.

К сожалению, из-за того, что политический курс финского правительства развивался в фарватере устремлений фашистской Германии, эти переговоры не принесли положительного результата. Позже известный финский политический деятель, экс-президент Финляндии Урхо Кекконен говорил по этому поводу:

«Переговоры 1939 года не имели успеха не по вине поверенного в делах СССР в Хельсинки господина Ярцева, а вследствие недостатка интереса к этому вопросу со стороны Финляндии».

Военный конфликт с Финляндией вынудил супругов Ярцевых покинуть страну.

ОРАКУЛ ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКИ

В 1939 году по возвращении в Москву Воскресенская-Рыбкина занялась аналитической работой и вскоре стала одним из самых авторитетных аналитиков в системе разведки. Заместитель начальника советской внешней разведки того периода генерал Судоплатов по этому поводу вспоминал:

«С ноября 1940 года мы все находились в состоянии повышенной боевой готовности. К этому времени Зоя Рыбкина и ее непосредственный начальник Павел Журавлев завели литерное дело под кодовым названием «ЗАТЕЯ», где сосредоточивались информационные материалы о подготовке Германии к войне против Советского Союза. С помощью этого дела было легче регулярно отслеживать развитие немецкой политики, в частности, ее возрастающую агрессивность. Данные из этого литерного дела постоянно поступали к Сталину и Молотову, что позволяло им корректировать их политику в отношении Гитлера».

Именно к Воскресенской-Рыбкиной стекались все разведданные от знаменитой «Красной капеллы» — группы антифашистов, действовавших в гитлеровской Германии. Во главе организации стоял оберлейтенант штаба ВВС Германии Харро Шульце-Бойзен (агент НКВД «Старшина»), племянник гросс-адмирала Тирпица, и Арвид Хорнак (агент НКВД «Корсиканец»), ведущий сотрудник министерства экономики Германии.

С января 1941 года они независимо друг от друга, практически ежедневно информировали Москву о реальности нападения Германии на Советский Союз. В апреле «Корсиканец», ссылаясь на данные, добытые в общении с лицами из окружения главы внешнеполитического отдела НСДАП Альфреда Розенберга, доложил в московский Центр: «Вопрос о вооруженном выступлении против СССР решен». Ему вторил «Старшина»: «Окончательно решен вопрос о выступлении Германии против Советского Союза. Начало его следует ожидать в ближайшее время».

17 июня 1941 года Зоя Ивановна закончила подготовку той знаменитой аналитической справки для И. В. Сталина, где утверждалось, что нападения Гитлера на Советский Союз можно ожидать в любой момент. Вспоминая об этом, она писала в своих мемуарах:

«Специализированная группа под моим руководством и непосредственном участии проанализировала информацию о военных планах гитлеровского командования и подготовила докладную записку. Для этого мы отобрали материалы из наиболее достоверных источников, проверили надежность каждого агента, дававшего информацию о подготовке гитлеровской Германии к нападению на Советский Союз.

Аналитическая справка вышла довольно объемистой, но резюме — кратким и четким: «мы на пороге войны».

17 июня 1941 года я, опираясь на последние сообщения «Старшины» и «Корсиканца», с волнением поставила точку в документе. Его заключительным аккордом звучала фраза: «Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время».

Подчеркиваю, это было 17 июня 1941 года. Тогда же начальник внешней разведки П. М. Фитин повез доклад лично И. В. Сталину.

Иосиф Виссарионович ознакомился с нашим докладом и отшвырнул его. «Это блеф, — раздраженно сказал он. — Не поднимайте паники. Не занимайтесь ерундой. Идите-ка и получше разберитесь!»

У Зои Ивановны была возможность и лично убедиться в близости войны. Чтобы опровергнуть слухи о якобы готовящемся нападении на СССР и продемонстрировать свою приверженность заключенному в 1939 году германо-советскому договору, руководство Германии в первой декаде июня 1941 года прислало в Москву группу солистов балета Берлинской оперы. Германский посол в Москве граф Вернер фон Шуленбург устроил в здании посольства прием в их честь и пригласил солистов Большого театра. Присутствовала на приеме и представитель Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ВОКС) госпожа Ярцева. В ее задачу, в частности, входило оценить обстановку в посольстве и настроение его сотрудников.

Ослепительная красота госпожи Ярцевой не могла не привлечь внимания посла. При первых же аккордах «Венского леса» гениального Иоганна Штрауса граф Шуленбург пригласил ее на тур вальса. В ритме танца Зоя Ивановна прошлась с послом по всему залу. Заметила, что на стенах смежных комнат были отчетливо видны светлые прямоугольные пятна от снятых картин. Не ускользнула от разведчицы и груда чемоданов, возвышавшихся напротив приоткрытой двери одной из комнат. Наблюдения Зои Ивановны являлись подтверждением, хотя и косвенным, агентурных данных о скором начале войны. Обо всем увиденном она в тот же вечер письменно доложила руководству внешней разведки, отметив в заключении:

«Германское посольство в Москве по указке из Берлина ведет продуманную в мельчайших деталях и нюансах, тщательно скоординированную и неукоснительно претворяемую в жизнь дезинформационную кампанию, чтобы ввести в заблуждение советское руководство относительно целей Гитлера и, таким образом, зашифровать готовящееся нападение на СССР».

РАЗВЕДЧИКИ В РЯСАХ

С первых дней войны Воскресенская-Рыбкина вошла в Особую группу НКВД, возглавляемую заместителем начальника внешней разведки генералом Судоплатовым П. А. Особая группа занималась подбором, обучением и заброской в тыл врага диверсионных и разведывательных отрядов. И Зоя Ивановна стала одним из создателей партизанского отряда № 1 под командованием легендарного Никифора Захаровича Каляды по прозвищу «Батя». Отряд действовал в районе треугольника Орша-Витебск-Смоленск и уже в 1941–1942 годах сумел восстановить там советскую власть.

Воскресенская-Рыбкина приложила руку и к созданию и заброске в тыл противника разведывательной группы № 1, которая с ее подачи работала под весьма оригинальным — церковным — прикрытием. В своих мемуарах она пишет:

«Я узнала, что в военкомат обратился епископ Василий, в миру Василий Михайлович Ратмиров, с просьбой направить его на фронт, «дабы послужить Отечеству и оборонить от фашистских супостатов православный люд».

Я пригласила его к себе домой и в течение нескольких часов убеждала его взять под свою опеку двух разведчиков, которые не помешают ему выполнять долг архипастыря, а он «прикроет» их своим саном. Больше всего святого отца заботило, не осквернят ли его «подручные» храм Божий кровопролитием. В итоге он дал согласие, и на следующий день в моей квартире началось обучение двух сотрудников внешней разведки — «Васько» (старший группы) и «Михася» богослужению: молитвам, обрядам, облачению…

18 августа разведгруппа, которую наши острословы окрестили «Святой троицей», начала вести службы в Покровской церкви Пресвятой Богородицы в г. Калинин, а когда немцы ее разбомбили, перебралась в городской собор.

С захватом немцами г. Калинин разведчики стали выполнять задания по широкому фронту: собирали сведения о дислокации немецких штабов, складов и баз; о численности войск и наличии у них новых образцов оружия; выявляли пособников оккупантов; налаживали контакты с населением. Для связи с Центром «Святой троице» была придана радистка «Марта».

Результаты разведывательной деятельности группы «Васько» были более чем убедительны: выявлены две резидентуры Абвера; разоблачены более тридцати агентов гестапо; обнаружены тайные склады оружия, которые гитлеровцы законсервировали при отступлении, надеясь вернуться через некоторое время.

Не обошлось без казусов. Однажды при выходе из собора на отца Василия с криком: «Амбец тебе, фашистский прихвостень!» набросился местный милиционер, скрутил его и доставил в штаб СМЕРШа. Хорошо, что в нужное время и в нужном месте оказался заместитель начальника местного управления НКВД подполковник Крашенинников (только он один знал о группе «Васько»), и инцидент был исчерпан.

Патриотизм и убежденность в правоте веры отца Василия были высоко оценены Синодом: ему присвоили сан архиепископа с разрешением отправлять службы в соборе Смоленска. От внешней разведки Василий Михайлович Ратмиров получил в награду золотые часы. Кадровые разведчики «Васько», «Марта» и «Михась» были награждены соответственно: орденом «Знак Почета», медалями «Партизану Отечественной войны» I степени…»

ТАНДЕМ «КИН — ИРИНА» В СТАНЕ ВИКИНГОВ

В конце 1941 года руководство разведки приняло решение направить супругов Ярцевых в Стокгольм. «Кина» — резидентом под дипломатическим прикрытием советника посольства. «Ирину» — заместителя резидента — под «крышей» личного пресс-атташе посла Александры Коллонтай.

Позже генерал Судоплатов П. А. вспоминал: «В дипломатических кругах Стокгольма эту русскую красавицу знали как Зою Ярцеву, блиставшую не только аристократически изысканной красотой, но и прекрасным знанием немецкого и финского языков. Супруги пользовались большой популярностью в шведской столице».

«Играя на чужом поле», супруги-разведчики добывали разведывательные сведения; приобретали источники информации, то есть создавали оперативные позиции в тех пластах западноевропейских стран, которые являлись объектами устремлений советской внешней разведки; устанавливали и развивали контакты с членами антифашистского движения Сопротивления в оккупированных гитлеровцами странах, куда «Ирина» с риском оказаться в гестаповских застенках регулярно выезжала под разными легендами.

Нисколько не преувеличивая заслуг разведывательного тандема «Кин — Ирина», можно с полным основанием утверждать, что благодаря их усилиям и подвижнической деятельности Швеция до конца войны осталась нейтральной, а Финляндия досрочно вышла из гитлеровской коалиции!

ИЗ РАЗВЕДКИ — В ГУЛАГ

В марте 1944 года супруги возвратились в Москву. Борис Аркадьевич в должности начальника одного из оперативных отделов внешней разведки курировал заброску нелегальной агентуры и разведывательно-диверсионных групп в оккупированные немцами страны Восточной Европы. Зоя Ивановна вернулась к аналитической работе, а когда закончилась война, была назначена начальником немецкого отдела внешней разведки.

27 ноября 1947 года полковник Рыбкин погиб под Прагой при исполнении служебных обязанностей. Официальная версия — автомобильная катастрофа. Однако Зоя Ивановна в нее не верила и собиралась провести собственное расследование, но руководство разведки запретило ей любые действия.

5 марта 1953 года, когда полковнику Воскресенской-Рыбкиной до выхода на пенсию по выслуге лет оставалось чуть больше года, умер Сталин. Вот как она вспоминает об этом:

«После траурных дней стали приоткрываться черные страницы неоднозначной личности «отца народов». Начались аресты тех, кто участвовал в расправах 1937–1938 годов. На Лубянке поспешно освобождались от старых кадров, увольняли, как это обычно у нас делалось, всех подряд. Под подозрение брали каждого».

В августе 1953 года в своем рабочем кабинете без предъявления обвинения был арестован начальник Четвертого управления НКВД генерал-лейтенант Судоплатов, под чьим началом Зоя Ивановна долгое время и результативно работала. В декабре на отчетно-выборном партийном собрании, где ее выдвигали в партком управления внешней разведки, она, будучи офицером чести и непоколебимой чекистской принципиальности, выступила в защиту Павла Анатольевича, сказав о нем много добрых слов. На следующее утро ей объявили об увольнении «по сокращению штатов». Вместе с тем должность начальника отдела, которую она занимала, не была упразднена.

Реальная угроза остаться и без любимого дела, которому она посвятила 25 лет жизни, и без пенсии заставила Зою Ивановну действовать решительно и бескомпромиссно. И она добилась справедливого решения по «своему делу»: ей дали доработать до пенсии… в ГУЛАГе.

Больше года полковник-орденоносец Воскресенская-Рыбкина, входившая в элиту советских разведчиков, работала в Воркутинском лагере (Ворлаг) для особо опасных преступников на лейтенантской должности. Поэтому и пенсия ей была назначена по лейтенантскому тарифу…

…Накануне прибытия Зои Ивановны в лагерь в Воркуте и в окрестных деревнях пропал мужской одеколон «Шипр». Все запасы скупили офицеры Ворлага, как только узнали, что к ним едет работать красивая незамужняя женщина-полковник. Действительно, в свои сорок семь Зоя Воскресенская-Рыбкина по-прежнему была неотразима…

БЕЗ ПРАВА НА СЛАВУ, ВО СЛАВУ ДЕРЖАВЫ

[4]

Система, которой Зоя Ивановна отдала лучшие годы своей жизни, ударила ее наотмашь и обожгла душу. Но она, благородный рыцарь разведки, ответила Системе великодушно: она ее простила. Осталось излечить душу. И целебное снадобье было найдено. Им стал литературный труд, а с ним состоялось и чудесное возвращение к жизни. Воистину в ее фамилии — Воскресенская — сокрыт глубокий смысл!

Талантливый человек талантлив во всем, поэтому неудивительно, что Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина, разведчица-кудесница, стала виртуозом пера. Она — лауреат Государственной, премии Ленинского комсомола и многих литературных премий. Ее книги изданы тиражом в 21 миллион 642 тысячи экземпляров и переведены на 24 языка мира.

И последнее. Последнее по очередности, но не по важности. То, что ратный и писательский труд Зои Ивановны отмечены самыми высокими наградами Родины: орденом Ленина, Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, Отечественной войны, двумя орденами Красной Звезды и десятком медалей, известно всем, а вот то, что станут ли когда-нибудь достоянием общественности ее подвиги, не знает никто, ибо большинство архивных материалов, касающиеся оперативной деятельности великого мастера разведки Зои Воскресенской-Рыбкиной, до сих пор содержат данные высочайшей степени секретности…

Глава четвертая. Елизавета Зарубина: ас вербовок

КИНОШНЫЙ ШПИОНАЖ И РЕАЛЬНАЯ РАЗВЕДКА

Шпионаж (разведка) — деятельность, окутанная флером таинственности, — неизменно вызывает живой интерес у людей, невзирая на пол и возраст. Когда же в шпионском (разведывательном) промысле ключевой фигурой выступает женщина, интерес становится маниакальным. Достаточно вспомнить, как в Западной Европе и в США принимали киносессию Маты Хари, танцовщицы-куртизанки, казненной французами за шпионаж в пользу Германии. В течение 55 лет (1931–1985 гг.) кассовые сборы от этих фильмов били все рекорды, а Джеймс Бонд нервно курил в сторонке. И дело не только в шарме Греты Гарбо, Марлен Дитрих, Жанны Моро, Сильвии Кристель — звезд, воплотивших в кино образ «королевы шпионажа», нет! Одно уже то, что стержнем шпионской интриги была женщина, завораживало и действовало гипнотически. И невдомек было зрителю, что Мата Хари — всего лишь агент, исполнительница замысла тайного наставника, который ею руководил, который-то и замутил воду, чтобы поймать в ней золотую рыбку.

В реальных спецслужбах наставник агента называется оператором. Он отрабатывает линию поведения (роль) агенту и научает, как ее придерживаться (играть) в разных ситуациях. Оператор в разведке — это руководитель, гуру агента или бригады агентов.

Накануне и в годы Второй мировой войны оператором блистательной плеяды агентов была советская разведчица Зарубина Елизавета Юльевна. Разносторонне образованная интеллигентка, психолог, натура утонченная и вместе с тем отважный и бескомпромиссный оперативник, она действовала не в духе наставника киношной шпионки — нет! — мудрее и эффективнее. Да и на связи у нее состояли агенты, не чета Мате Хари, — ученые, дипломаты, офицеры. Впрочем, к чему слова? Достаточно вникнуть в любой эпизод ее оперативно-агентурной работы, чтобы на вопрос: «А женское ли это дело — занятие разведкой?» — уверенно ответить: «Да!»

РОЗЕНЦВЕЙГ СТАНОВИТСЯ ЗАРУБИНОЙ

Елизавета Юльевна Зарубина (в девичестве — Лиза Иоэльевна Розенцвейг) родилась 31 декабря 1900 года в селе Ржавенцы Хотинского уезда Северной Буковины, которая в то время была частью Австро-Венгрии, после Первой мировой войны отошла Румынии, а сегодня входит в состав Черновицкой области Украины. Отец Елизаветы — Иоэль Розенцвейг, арендатор и управляющий лесным хозяйством богатого польского имения, — был разносторонне образованным и начитанным человеком. Он обожал русских классиков и сумел привить своим детям любовь к русской литературе и к России вообще. Гаевский, хозяин имения, — бонвиван и транжира — появлялся лишь для того, чтобы набить карманы деньгами, а затем спустить их за столами казино и в публичных домах западноевропейских столиц. Так что Иоэль Розенцвейг мог бесконтрольно употреблять доходы от сбыта леса по собственному усмотрению. Семья не роскошествовала, но ни в чем себе не отказывала даже в лихолетье Первой мировой войны. Лиза, к примеру, окончив гимназию, училась на историко-филологическом факультете Черновицкого университета, где плата за обучение была одной из самых высоких в Европе.

В 1920 году, окончив три курса, она уговорила отца отправить ее и младшего брата учиться в Сорбонну. Трезво оценив сложившуюся в Восточной Европе после окончания войны обстановку и найдя ее чреватой потрясениями и катаклизмами, старший Розенцвейг одобрил выбор детей. Но в Сорбонне Лиза проучилась всего год. Решив, что ее место в гуще исторических событий, она перебралась в Вену и поступила в столичный университет. Там Лиза вышла замуж за румынского коммуниста и некоторое время носила его фамилию Гутшнекер, но вскоре брак распался.

В июне 1923 года под влиянием двоюродной сестры Анны Паукер Лиза вступила в коммунистическую партию Австрии и окунулась в подготовку «мировой революции»: составление и распространение прокламаций, организацию забастовок, игру в кошки-мышки с полицией и т. п. Конспирация — превыше всего, поэтому товарищи по подполью знали ее только по псевдониму «Анна Дейч».

В 1924 году, окончив Венский университет, Лиза получила диплом переводчика немецкого, французского и английского языков, добавив их к знакомым ей с детства идишу, румынскому и русскому (заметим, любимым ею был русский!). В том же году Советское дипломатическое представительство в Вене пригласило ее на работу в качестве переводчика.

Революционная биография, искренняя симпатия к Советскому Союзу, блестящее владение шестью языками не могли не привлечь внимание сотрудников Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ (внешняя разведка), работавших под прикрытием советского полпредства. Они досконально изучили Лизу и на заданиях проверили ее разведывательные способности. Убедившись в ее честности, надежности, хладнокровии и умении соблюдать конспирацию, в марте 1925 года ее приняли в разведку. Работала она под кодовым именем «Эрна». Получив советское гражданство, перешла из австрийской компартии в ВКП(б). В качестве штатного оперативного сотрудника венской резидентуры ИНО ОГПУ «Эрна» выполняла специальные задания в Турции и Франции. Причем работала под чужим именем и с вымышленной биографией. Здесь раскрылись недюжинные способности «Эрны» как талантливого вербовщика.

В феврале 1928 года «Эрна» впервые приехала в Москву. Под фамилией Горская ее зачислили в центральный аппарат Иностранного отдела. В том же году она вышла замуж за именитого разведчика Василия Михайловича Зарубина и вновь поменяла анкетные данные, став Елизаветой Юльевной Зарубиной. Руководство ИНО использовало их брак в оперативных целях: реализуя проект «Супруги», Зарубиных направили за рубеж с перспективой нелегальной работы по Франции. Решение было мотивировано тем, что в 1927 году под надуманным предлогом Англия разорвала дипломатические отношения с СССР, и Франция готовилась последовать ее примеру. Обстановка в Европе накалялась с каждым днем, ее усугубляла белогвардейская эмиграция, которая стремилась спровоцировать новый «крестовый поход» против Советского Союза.

РЕКЛАМНОЕ БЮРО «КОЧЕК»

Тайная жизнь разведчиков-нелегалов Василия и Елизаветы началась с выезда в Копенгаген. Выдавали они себя за коммерсантов из Чехии — супругов Кочек. Чтобы закрепиться в Дании, разведчики должны были иметь надежное прикрытие, то есть найти занятие, которое оправдывало бы их пребывание в стране. Помог случай — этот бескорыстный покровитель разведчиков. Супруги познакомились с неким Нильсеном, владельцем небольшой оптовой фирмы. Знакомство переросло в дружбу, и вскоре Зарубины стали компаньонами коммерсанта. С его помощью разведчики-нелегалы получили разрешение на длительное пребывание в Дании, то есть полностью легализовались. Однако из Центра пришло указание срочно перебраться во Францию, где разведывательному тандему предстояло осесть на длительное время.

В предместье французской столицы, живописном городке Сен-Клу, Зарубины сняли небольшой меблированный домик с гаражом. Однажды, когда Василий ремонтировал свое авто, сосед, впечатленный его сноровкой, предложил ему основать совместное предприятие по ремонту машин. Василий от предложения не отказался, но заметил, что у него отсутствует разрешение на постоянное проживание в стране. Сосед воспользовался своими связями в полиции, и разведчики получили постоянный вид на жительство во Франции. Дальше — больше: тот же француз ввел Зарубиных в круг своих многочисленных друзей, принадлежавших к мелкой буржуазии. Обрастание нейтральными связями способствовало успешной легализации разведчиков в стране. Пора было приступать к выполнению задания: подобрать курьеров для связи с Центром; подыскать конспиративные квартиры; принять на связь ряд агентов; заняться поиском и приобретением потенциальных источников информации. Словом, с нуля создать дееспособную нелегальную резидентуру.

Чтобы расширить пространство для разведывательного маневра, надо было переехать в Париж и найти нового компаньона, который бы помог вести какое-то дело. Поиски увенчались успехом, и супруги открыли рекламное бюро.

Вначале рекламное бюро «Кочек» занималось продвижением на рынок кулинарной продукции, затем перешло на выпуск кинорекламы. Устойчивые контакты с известными западноевропейскими киностудиями и прокатными компаниями способствовали созданию привлекательного имиджа бюро, деньги стали поступать из всех городов страны. Когда же Зарубины начали поставлять рекламу на экспорт и во Францию потоком пошла иностранная валюта, бюро получило режим наибольшего благоприятствования, а супругов стали принимать в высшем столичном обществе. Василий даже был избран в президиум жокейского клуба, членами которого состояли «жирные коты» — представители промышленного олигархата Франции.

Центр оценил усилия разведчиков по легализации в стране пребывания, но напомнил им, что магистральным направлением деятельности резидентуры является добывание информации по Германии. Следуя установке Центра и используя наработанные связи в Париже, «Вардо» (новое кодовое имя Елизаветы Юльевны) завербовала венгерского журналиста, эксперта в вопросах франко-германского диалога (псевдоним — «Росс»), который работал техническим секретарем депутата французского парламента и стенографистку германского посольства в Париже (псевдоним — «Ханум»). Все это положительно сказалось на объеме и качестве поставляемой в Центр информации.

РАССОРИТЬ ФРАНЦИЮ С ГЕРМАНИЕЙ!

Разведчики-нелегалы Зарубины активно работали и по белогвардейской эмиграции. В Париже «Вардо» приняла на личную связь особо ценного агента ОГПУ Павла Павловича Дьяконова (псевдоним — «Виноградов»). Боевой царский генерал, военный атташе России в Лондоне, он в 1920 году переехал в Париж, где был с восторгом и почестями принят русской военной эмиграцией. Еще бы! За Мазурское сражение он был награжден золотым Георгиевским оружием, за битву при Вердене — двумя французскими Военными крестами и орденом Почетного легиона, и это лишь малая часть тех наград, которые Дьяконов получил еще до Первой мировой. Агент выполнял долгосрочное задание по разложению РОВС — Русского общевойскового союза, крупнейшей организации эмигрантов-белогвардейцев, в рядах которой насчитывалось более двадцати тысяч (!) боевиков. Они готовили вооруженные акции против СССР и его официальных представителей за рубежом.

Кроме того, Дьяконов, располагая обширными связями в высших военных кругах Франции, снабжал Центр информацией о деятельности Второго бюро (военная разведка) французского генштаба.

В активе «Виноградова» было также участие в захвате руководителя РОВС генерала Кутепова (26 января 1930 года) для переправки в Москву. На стадии подготовки операции и в ходе ее реализации оператором агента был опытнейший сотрудник ИНО Яков Серебрянский, поэтому трудно было прогнозировать, как поведет себя пятидесятивосьмилетний генерал на первой встрече со своим оператором-женщиной, по возрасту годившейся ему в дочери. К тому же явку из-за ремонта конспиративной квартиры пришлось проводить в одной из дешевых парижских гостиниц. Их хозяева не требовали никаких документов и за умеренную плату охотно предоставляли номера парочкам, желающим расслабиться. Поэтому появление в гостинице красавицы «Вардо» под руку с седовласым импозантным «Виноградовым» все невольные свидетели расценили бы однозначно: престарелый повеса решил вкусить от молодого аппетитного тела — c’est la vie! Словом, появление на людях Зарубиной с Дьяконовым считалось хорошо залегендированным и вполне соответствующим требованиям конспирации…

О результатах явки с первым в своей оперативной практике особо ценным агентом и о своих впечатлениях Елизавета Юльевна доложила начальнику ИНО Мессингу Станиславу Адамовичу:

Сов. секретно

Экз. един.

ИЗ ДОКЛАДНОЙ ЗАПИСКИ

по итогам явки с агентом «Виноградовым»

«10.02.1930 года мною, оперуполномоченной 7-го отделения ИНО ОГПУ «Вардо», в парижском отеле «Риволи» проведена встреча с агентом «Виноградовым» для отработки ему линии поведения, предусмотренной мероприятием «А» в отношении группы высших офицеров РОВС (список прилагается).

Едва мы расселись по разные стороны стола, «Виноградов» повел себя не по-джентльменски: без предисловий вдруг заговорил по-французски. Но меня поразил не сам факт смены языка, а его безапелляционный тон!

Его демарш я восприняла как попытку подчеркнуть свое превосходство в оперативном плане, чтобы подавить меня психологически и поставить в зависимое от себя положение. Допускаю, что этот выпад был вызван также его начальственным положением в РОВС. Мне очень вовремя вспомнилось наставление Артура Христиановича Артузова: «Нельзя ни в чем проигрывать своему агенту, ибо недаром сказано, что ни один камердинер не видит героя в своем хозяине. Стоит только однажды показать зависящему от тебя агенту свою слабость, все — пиши пропало. Сразу можно расставаться с ним, потому что ведущее положение тебе уже не восстановить. Выигрывать у своего секретного помощника оператор просто обязан. Всегда и во всем. В том числе и в словесной перепалке, чтобы утвердить себя в его глазах и подчеркнуть свое превосходство».

«Не то оружие вы выбрали, мой генерал! — едва сдерживая себя, чтобы не перейти на крик, сказала я по-французски и, не переводя дыхание, но уже по-английски, добавила: — Уверена, что вы быстрее меня исчерпаете ваш запас иностранных языков!»

Хотя на лице «Виноградова» не дрогнул ни один мускул, по затянувшейся паузе мне стало ясно, что моя реплика попала в «яблочко». Взглядом психиатра агент буквально буравил меня. Затем раздельно, делая ударение на каждом слоге, он спросил, но уже по-русски: «И сколько их у вас, сударыня?» Я ответила: «На мой век хватит!» По выражению лица агента я поняла, что этот мой легкомысленный ответ ему не понравился. По-моему, он решил, что я намекаю на разницу в возрасте не в его пользу. Поняв свою оплошность, я «перестроилась на марше» и заверила «Виноградова», что, несмотря на мой формальный статус оператора, мы всегда будем решать все вопросы только вместе, потому что я очень ценю его опыт и его таланты в оперативных делах…

Вслед за этим агент подобрел, и «дипломатические отношения» были восстановлены. Затем мы в течение часа обсуждали его линию поведения, способствующую успешной реализации мероприятия «А» — доведение до руководства Второго бюро генштаба известной вам информации в отношении офицеров РОВС.

Прощаясь, «Виноградов» не удержался и спросил, какими языками я все же владею. Услышав ответ, он укоризненно покачал головой и сказал: «Видите ли, сударыня, если верна истина: язык мой — враг мой, то у вас их целых шесть!»

На что я ему ответила, что «самое главное на текущий момент, что он стал моим другом, а с врагами мы справимся сообща». После этого он крепко пожал мою руку. Полагаю, что расстались мы друзьями.

Сообщаю в порядке информации (подпись) оп/уп «Вардо».

…Действительно, некоторое время спустя «Виноградов» довел до сведения французов подготовленную умельцами Лубянки «дезу» о наличии «пятой колонны» — профашистски настроенных генералов и офицеров в РОВС и об их устойчивых контактах с германской военной разведкой, то есть с ненавистным всем французским генералам противником. В итоге акция прошла успешно, информация достигла поставленной цели и сыграла свою роль в охлаждении отношений между Францией и Германией…

Во Франции Зарубины проработали до 1933 года, там у них родился сын Петр. По приезде в Москву после четырехлетнего пребывания на нелегальном положении, то есть в состоянии перманентного стресса, когда, как говорится, «все импульсы наружу», так и не отдохнув ни дня, супруги-разведчики вновь убыли за рубеж — в Германию, где хозяйничал Гитлер и его штурмовики.

«ВДОЛЬ ОБРЫВА, ПО-НАД ПРОПАСТЬЮ…»

В 1933 году, после прихода Гитлера к власти, обстановка в Германии крайне осложнилась. Деятельность нелегальной резидентуры ИНО фактически прекратилась по причине отъезда на Родину 90 % оперативных сотрудников: все они были евреями, и их дальнейшее пребывание в Германии Центру представлялось небезопасным.

Зарубины имели задание в кратчайший срок обосноваться в Германии и реанимировать нелегальную резидентуру. Разведывательному тандему предстояло остановить процесс «профессионального выгорания» агентуры, оставшейся без дела и без присмотра своих наставников-операторов и главное — добывать информацию о внутренней и внешней политике Гитлера и о его планах в отношении СССР.

До Берлина супруги добирались разными маршрутами. О получении вида на жительство на длительный срок не могло быть и речи, поэтому в декабре они прибыли в нацистский рейх в качестве туристов. Лишь спустя некоторое время лубянские «сапожники» (так на профессиональном жаргоне обозначают специалистов по изготовлению фальшивых документов) снабдили Зарубиных документами, подтверждающими их принадлежность к американской фирме. Это был принципиально важный нюанс: накануне новой мировой войны немцы всячески стремились сохранить добрые отношения с США, поэтому лояльно относились к приезжающим в страну американцам. Но даже при наличии добротных документов пребывание в Германии для Елизаветы Юльевны было сопряжено со смертельным риском: в застенки гестапо и в концлагерь можно было угодить из-за пустяка — двойного глазного века. В Германии, где правил Гитлер, это считалось верным признаком наличия у человека еврейских корней.

Василий со своей внешностью «истого арийца» спокойно расхаживал по улицам Берлина. Другое дело — Елизавета. Даже случайные прохожие, несведущие в вопросах физиогномики и антропологии, нашли бы в ее лице семитские черты. Что уж говорить о патрулях, сформированных из коричневорубашечников, специально натасканных на отлов евреев! Чтобы при возможной встрече с этими головорезами доказать им, что она не еврейка, а итальянка, Елизавета в авральном порядке выучила итальянский язык.

* * *

Нелегальная резидентура была сформирована в кратчайшие сроки. В нее вошли оперативные сотрудники ИНО, прибывшие вслед за Зарубиными, а также шесть источников информации из числа местных жителей и иностранцев, принятых разведчиками на связь. Центр стал получать важную секретную информацию бесперебойно и в большом объеме.

Разведчики-нелегалы Василий и Елизавета «играли на враждебном поле» — действовали в гитлеровском рейхе — более трех лет начиная с 1933 года. Работа в нацистской Германии требовала от обоих, и прежде всего от Елизаветы Юльевны, предельного мужества и отваги, мобилизации всех духовных сил. Надо сказать, что она к тому времени достигла совершенства в искусстве перевоплощения, и не только внешнего, но и внутреннего. Никогда не повторяясь, она всякий раз представала в новом облике. Меняя страны, меняла личины. Для нее, за свою карьеру аса вербовки сменившей не один псевдоним, надевать чужую личину было так же привычно, как для женщины мирной профессии — ежедневно менять носовые платки в сумочке, отправляясь на работу. В общем, как того требует искусство разведчика, «Вардо» была человеком с десятью лицами.

Елизавета Юльевна прекрасно понимала, что малейшая неосторожность, промах в работе или в быту приведет ее в гестапо. Каждое свое появление на берлинских улицах разведчица называла «танцем на канате, висящем над пропастью». И все же, постоянно рискуя жизнью, она успешно справлялась с заданиями Центра…

«БРАЙТЕНБАХ», «ВАЛЬТЕР», «ХАНУМ» И «ВАРДО»

В 1930-е годы у жителей Западной Европы основным мотивом, подвигавшим к сотрудничеству со спецслужбами Советского Союза, был антифашизм. Поэтому секретные агенты в большинстве своем работали просто «за идею», отказываясь от денежного вознаграждения.

По указанию Центра «Вардо» восстановила конспиративную связь с особо ценным источником разведки, гауптштурмфюрером СС «Брайтенбахом» (в миру — Вильгельм Леман). В IV управлении Имперской безопасности — гестапо — он возглавлял отдел по борьбе с «коммунистическим шпионажем» и, используя свое служебное положение, неоднократно спасал резидентуру НКВД от разгрома и заранее предупреждал о провокациях, которые готовились против советского дипломатического представительства и его сотрудников в Берлине. От «Брайтенбаха» регулярно поступала информация о внутриполитическом положении в Германии и ее военных приготовлениях против соседних стран. В 1935 году агент представил сведения о создании Вернером фон Брауном принципиально нового вида оружия — знаменитых ракет «Фау». Тринадцать лет «Брайтенбах» водил за нос коллег из гестапо, которые сбились с ног в поисках «крота» в своих рядах. Провал произошел из-за предательства связника, и в 1945 году Лемана казнили в застенках его (жгуче ненавистного!) ведомства. На Западе его считают прототипом Штирлица.

Еще одним особо ценным помощником нелегальной резидентуры, который находился на личной связи у «Вардо», был высокопоставленный сотрудник германского МИДа в ранге посла «Вальтера» (имя не раскрывается до сих пор). В будущем «Вальтер» наряду с «Брайтенбахом» проинформирует берлинскую резидентуру о подготовленном нападении Германии на СССР.

В Берлине «Вардо» также восстановила связь с «Ханум», бывшей стенографисткой германского посольства в Париже, которую завербовала, работая во Франции. «Ханум» продвинулась по службе и, работая в центральном аппарате гитлеровского МИДа, имела доступ к документам под грифом «Особой важности», которые с риском быть казненной копировала и затем передавала своему оператору — «Вардо». Но вскоре «Ханум» заболела и умерла.

Елизавета Юльевна немедленно подобрала ей замену. Через агентурные возможности резидентуры осуществила проверку «кандидата на замещение вакантной должности» и под псевдонимом «Винтерфельд» привлекла служащего МИДа Германии средней руки к сотрудничеству. Новобранец имел доступ к секретной, в том числе шифрованной, переписке министра иностранных дел фон Риббентропа с послами в странах-союзницах — Италии и Японии. «Вардо» обучила немца технике пересъемки документов микрофотоаппаратом, и вскоре он буквально завалил резидентуру копиями шифртелеграмм и других документов из германского внешнеполитического ведомства. Среди действующих «штыков» агентурной сети нелегальной резидентуры Зарубиных были и те, кто имел связи в кругу влиятельных функционеров нацистской партии (НСДАП).

* * *

В июне 1937 года Зарубины в качестве нелегалов были направлены в США. Разведчикам предстояло подобрать агентуру из числа американцев для возможной работы в Германии в случае ее нападения на СССР. С поставленной задачей разведчики справились. Ими были завербованы три агента, которых в дальнейшем нелегальная разведка использовала в качестве курьеров-связников.

Командировка Зарубиных была прервана бегством в США резидента НКВД в Испании Александра Орлова, который встречался с ними во время их работы во Франции. По возвращении в Москву Василий и Елизавета стали работать в центральном аппарате разведки. Зарубин за успешную работу в нелегальной разведке был награжден орденом Красного Знамени, ему было присвоено звание старшего майора госбезопасности, равноценное званию генерал-майора Красной армии. «Вардо» досрочно присвоили звание капитана госбезопасности, что соответствовало званию подполковника Красной армии.

В середине 1940 года «Вардо» вновь выехала в Германию, но уже под дипломатическим прикрытием сотрудника советского посольства в Берлине Елизаветы Горской. Ей предстояло восстановить утраченную связь с ценным источником разведки «Августой» — супругой высокопоставленного дипломата, посла по особым поручениям, одного из тех, кто был причастен к выработке внешнеполитического курса гитлеровской Германии. Вскоре от «Августы» стали поступать сведения, заслуживающие внимания не только ОГПУ, но даже Кремля!

С первых часов войны все советские работники диппредставительства в Германии были интернированы и 29 июня отправлены в СССР через Турцию.

* * *

Ночью 12 октября 1941 года Зарубиных подняли с постели и доставили в Кремль к Сталину. Вождь объявил чекистскому тандему о своем решении вновь направить их в Соединенные Штаты, а Василия Михайловича и вовсе назначить главой тамошней «легальной резидентуры», то есть действующей с позиций посольства СССР в Вашингтоне. Прикрытием Зарубина была должность 2-го секретаря диппредставительства. В ходе общения, продолжавшегося более часа, Сталин поставил задачу будущему резиденту не только отслеживать внутриполитические события, но и своевременно сообщать о попытках правящих кругов США сговориться с Гитлером и закончить войну заключением сепаратного мира. Разведчикам также вменялось в обязанность добыть сведения относительно реальных сроков открытия Второго фронта в Европе.

ВНИМАНИЕ: «МАНХЭТЕНСКИЙ ПРОЕКТ»!

В Нью-Йорк Зарубины добрались через Дальний Восток лишь в январе 1942 года. В США разведчикам пришлось реформировать резидентуру: восстановить связь с законсервированной агентурой, навербовать новых источников информации, приобрести конспиративные квартиры и т. д. Опять пригодились таланты Елизаветы Юльевны: блестящее владение английским языком, знание психологии и умение убеждать кандидатов на вербовку. Уже через полгода у «Вардо» на связи были (!) 22 агента, с которыми приходилось встречаться не только в Нью-Йорке, но и в Сан-Франциско, в Вашингтоне, в других городах Америки.

Часто в Америке разведчица вспоминала слова Артура Христиановича Артузова: «Рискованный труд вербовщика: сказал не то, повернулся не так — за все немедленная расплата. Собачья жизнь: вечером не знаешь, долежишь ли до утра, а утром не ведаешь, дотянешь ли до своего лежбища!»

На Лубянке высоко ценили оперативную хватку и особый дар «Вардо» достигать полного доверия в общении с любым человеком, независимо от его пола, возраста и социального положения. Профессионалы знают, что это качество присуще только самым изощренным «охотникам за головами» — вербовщикам. А вербовщики в мире разведки — это высшая каста оперативных сотрудников. И «Вардо» была, как никто другой из ее коллег-разведчиц, «охотником за головами» самой высокой — четыре девятки — пробы.

Отличительной чертой «Вардо», ее почерком в работе с агентами, была гуманность. Она никогда не относилась к тем, кого вербовала, лишь как к источникам информации, которых нужно склонить к сотрудничеству. Прежде всего она стремилась понять, что движет объектом ее заинтересованности, — кандидатом на вербовку, — каковы его проблемы. Поэтому не случайно многие завербованные ею агенты работали в пользу СССР исключительно «за идею», что в условиях ограниченности валютных средств в советских зарубежных резидентурах было особенно важно.

С помощью ценнейшего источника резидентуры, выходца из России Якова Голоса «Вардо» вышла на «отца атомной бомбы» Роберта Оппенгеймера и выдающегося физика-ядерщика Лео Силарда, работавшего в той же области.

Здесь необходимо пояснение. То, что разведчица сделала в США, еще нельзя назвать «атомной разведкой» в чистом виде, однако она первой вышла на близкие подступы к ней. Основную работу по «Манхэтенскому проекту» — так американцы закодировали работу по созданию атомной бомбы — проделали другие наши разведчики. Но заслуга «Вардо» заключается в том, что она первой из разведчиков сумела привлечь внимание руководства СССР к атомной проблеме. Не случайно за проявленную инициативу «Вардо» была поощрена орденом Красной Звезды.

Повышенная активность советских разведчиков не могла не привлечь внимания американской контрразведки. ФБР удалось установить подслушивающую аппаратуру в служебных помещениях наших учреждений и получить доказательства, что Зарубин является резидентом советской внешней разведки в США. В конце 1944 года супруги были объявлены персонами non grata и вынужденно покинули США.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

После войны подполковник Зарубина Елизавета Юльевна работала в центральном аппарате разведки в должности начальника отделения. С лета 1946 года и до своей отставки она возглавляла американское направление Информационной службы разведки. Награждена орденом Ленина, орденом Октябрьской Революции, орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны II степени и многими медалями, из которых особо ею почитаема была медаль «За отвагу». Она также получила высшую ведомственную награду — знак «Почетный чекист».

Да, отраженный свет славы «Брайтенбаха», «Винтерфельда», «Ханум, «Вальтера» и десятков других агентов, которых завербовала и которыми руководила Елизавета Юльевна, придал блеск ее разведывательной карьере, принес ей лавры аса агентурной работы, непревзойденной «охотницы за головами». И все-таки, на наш взгляд, не все ее усилия оценены по достоинству руководством разведки…

Выйдя в отставку, Елизавета Юльевна еще долгие годы передавала молодым разведчикам свой богатый опыт, прививала им вкус к нелегальной работе во враждебной среде, обучала их, как уходить от «наружки», как обращать в свою веру кандидата на вербовку, как… Да мало ли какими еще секретами могла поделиться с молодой порослью разведчиков Чекист, Наставник, Человек с большой буквы — Елизавета Юльевна Зарубина! Таких людей, как она, Господь создает штучно и редко, а все потому, чтобы не девальвировать результат благого дела своего…

Елизавета Юльевна прожила яркую насыщенную жизнь и добилась блестящих побед в разведке. Судьба была к ней благосклонна, и жизнь ее не оборвалась ни в застенках гестапо, ни в фэбээровской тюрьме. Тем обиднее сознавать, что 11 мая 1987 года она нелепо погибла в родных пенатах, в Москве, угодив под рейсовый автобус…

P.S. Чтобы положить конец спекуляциям московских литераторов и журналистов на отношениях Лизы Горской и Якова Блюмкина, ограничусь ссылкой на реплику одного эксперта Зала истории СВР: «Да, информацию о двурушничестве резидента ОГПУ в Стамбуле Блюмкина и о его преступной связи с Львом Троцким руководству ИНО представила Елизавета Зарубина. Однако руководила ею не месть за обманутую любовь, как это подают охочие до сенсаций графоманы, а чекистская принципиальность, ибо она считала Блюмкина авантюристом и предателем. Любые другие варианты — досужие домыслы и больные фантазии дилетантов».

Глава пятая. Эйтингон: своими преданный герой

В известной книге Ильи Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь» он проходит как генерал «Котов», в Китае и в Турции — дипломат по фамилии «Наумов». В Западной Европе его знают как коммивояжера по имени «Пьер». «Томом» он стал в Мексике, Канаде и в США. Для него, аса нелегальной разведки, который за свою карьеру сменил множество псевдонимов, надевать чужую личину было такой же привычкой, как для человека более мирной профессии — ежедневно менять галстуки. Он многолик в одном лице — легендарный разведчик, генерал-майор госбезопасности Эйтингон Наум Исаакович. Начальство вешало на него одновременно собак и ордена, он благосклонно, как вердикт судьбы, принимал и то и другое…

ВОСПИТАН НА ПОДВИГЕ ПРЕДКА

6 декабря 1899 года в белорусском захолустье, в городке Шклов, в семье конторщика бумажной фабрики Исаака Эйтингона родился первенец. Родители, согласно фамильной традиции, нарекли его Наумом. А все потому, что в 1812 году их предок Наум Эйтингон повторил подвиг костромского крестьянина Ивана Сусанина — завел отряд французских солдат из войск Наполеона в непроходимые белорусские болота, где они нашли свой конец. Перед смертью озверевшие французы казнили юного патриота. В дальнейшем род шкловских Эйтингонов, чтобы увековечить имя своего пращура-героя и на примере его жертвенного подвига воспитывать настоящих мужчин, всем мальчикам-первенцам давали имя «Наум»…

В 1912 году Исаак умер, и семья в поисках лучшей доли перебралась в Могилев. Наум в свои неполные тринадцать лет содержал деда, мать, двух младших сестер и брата, давая частные уроки русской словесности и составляя ходатайства и прошения. Такое занятие перспектив не сулило, и на семейном совете было решено послать Наума на учебу в Могилевское коммерческое училище.

После Февральской революции 1917 года Наум бросил училище и устроился инструктором в отдел статистики городской управы, где подружился с социалистами-революционерами. Их идеология пришлась ему по вкусу, и в мае он вступил в их партию. Но уже в августе, разочаровавшись в местных эсерах, которые пеклись лишь о личных благах, Наум вышел из партии и стал работать в городском Совете рабочих и солдатских депутатов.

В марте 1918 года, после срыва Троцким Брестского мира, германские войска перешли в наступление по всему Восточному фронту, оккупировали Могилев и разогнали Совет. Но в ноябре части Красной армии (РККА) город отбили, советскую власть восстановили, и Наум вернулся к работе в Совете…

ЭЙТИНГОН-ОСОБИСТ

В октябре 1919 года Наум вступил в партию большевиков, и в мае 1920-го стал уполномоченным Особого отдела Гомельского укрепрайона. Так с военной контрразведки началась служба Наума Исааковича Эйтингона в советских органах госбезопасности, которым он отдал более тридцати лет жизни.

Особый отдел ВЧК был образован в январе 1919 года под руководством видного революционера Михаила Кедрова. Линейные Особые отделы были созданы при всех фронтах, армиях, дивизиях, а также при губернских ЧК. Они занимались выявлением вражеской агентуры в Красной армии, в ее штабах, на фронтах и в тылу; боролись с саботажем и диверсиями на железных дорогах, в продовольственных и иных организациях, вовлеченных в оборону Республики.

Поскольку в годы Гражданской войны в РККА влились около сорока тысяч бывших царских офицеров и генералов, среди которых было немало белогвардейских агентов, сотрудники Особых отделов выявляли их, тайно внедряясь в штабы Красной армии и вербуя осведомителей в армейских частях.

Особисты вели также разведку за линией фронта и в ближайшем тылу, проникали в белогвардейские организации и в штабы армий интервентов, так как в тот период в ВЧК еще не был сформирован Иностранный отдел (ИНО), наделенный разведывательными функциями.

Кроме прочего, особисты входили в состав военных трибуналов РККА, которые получали в производство дела об измене и вредительстве «и о всех других преступлениях, вредивших военной безопасности Республики».

В годы Гражданской войны Особым отделам уделялось приоритетное внимание, о чем свидетельствует тот факт, что 18 августа 1919 года решением ЦК РКП(б) начальником Особого отдела ВЧК был назначен Ф. Э. Дзержинский, оставаясь при этом председателем ВЧК.

Особый отдел Гомельской ЧК работал в прифронтовых условиях. Его основной задачей была борьба с бандитизмом и польским шпионажем. В мае 1921 года гомельские чекисты, внедрив своего агента, раскрыли в городе штаб так называемого «Западного областного комитета», который структурно входил в «Народный союз защиты Родины и свободы». Последним руководил бывший эсеровский боевик, вдохновитель и организатор убийства великого князя Владимира Александровича, экс-заместитель военного министра Временного правительства Борис Савинков. Именно по его указанию в июле 1918 года в Ярославле был поднят кровавый мятеж. После подавления мятежа Савинков перешел на службу польской, французской и английской разведок.

Эйтингон участвовал в операции «Крот», в результате которой в Гомеле были арестованы около ста членов «Западного областного комитета». Тогда же Наум лично арестовал в Минске уполномоченного «Народного союза защиты Родины и свободы» Эдуарда Опперпута-Стауница. В 1921 году Эйтингон не раз участвовал в ликвидации вооруженных банд Савинкова, и в октябре в местечке Давыдовка Гомельской области в ходе боестолкновения с бандитами получил тяжелое ранение. Из госпиталя Наум вышел лишь через полгода и в марте 1922 года убыл в Стерлитамак, чтобы приступить к обязанностям члена коллегии Башкирского отдела ГПУ.

КИТАЙСКАЯ РАЗВЕДСЕССИЯ

В Башкирии Эйтингон служил до мая 1923 года, затем Центр направил его на работу в Восточный отдел Секретно-оперативного управления ГПУ. Отдел был призван объединить деятельность чекистов на Кавказе, в Туркестане, Башкирии, Татарии, Хивинской и Бухарской народных советских республиках, а также в Крыму, то есть в так называемой «сфере специфической восточной контрреволюции и шпионажа».

Из Отдела Эйтингон был направлен «для пополнения образования» на учебу в Военную академию РККА (ныне Академия им. М. В. Фрунзе), где два года овладевал военными и общеобразовательными дисциплинами, а также иностранными языками.

По окончании Академии Эйтингона приняли в Иностранный отдел ОГПУ и вскоре назначили на должность заместителя главы резидентуры ИНО ОГПУ в Шанхае. Туда он прибыл в конце 1925 года под прикрытием должности вице-консула с паспортом на имя Наумова Леонида Александровича.

Через год Эйтингон возглавил «легальную» резидентуру в Пекине, которая действовала с позиций советского генерального консульства. В апреле 1927 года молодой разведчик получил очередное повышение по службе: стал «резаком» — главой резидентуры в Харбине, самого крупного подразделения ИНО ОГПУ в Китае. Харбин был его «последним окопом» на невидимом фронте в Юго-Восточной Азии — в июле 1929 года в связи с разрывом дипломатических отношений с Китаем его отозвали в Москву.

Остается добавить, что в какой бы резидентуре Эйтингон ни работал во время «китайской разведсессии», особое внимание он уделял приобретению источников информации, обновлению сети информаторов и насыщению ее ценными агентами. Своих сотрудников Эйтингон учил: «Если соль профессии официанта — в чаевых, журналиста — в поиске сенсаций, то соль профессии разведчика-агентуриста — в вербовках. Завершив успешно одну вербовку, он начинает думать о следующей. Ему постоянно надо кого-то обращать в свою веру, чтобы закрома родной службы беспрерывно пополнялись «новобранцами» — секретными агентами». И еще: «Разведчик-агентурист, как и санитары природы, не питаются падалью. Они — хищники, заманивающие в свои капканы больных животных».

В Центре Эйтингон недолго находился «на низком старте» и вскоре был назначен главой «легальной» резидентуры ИНО ОГПУ в Стамбуле. Там он «сидел под корягой» — работал под прикрытием — атташе генерального консульства СССР…

ЯКОВ БЛЮМКИН: ПРОЩАЛЬНОЕ ТАНГО В СТАМБУЛЕ

Во времена правления Кемаля Ататюрка советской внешней разведке удалось наладить некое подобие взаимовыгодного сотрудничества с турецкими спецслужбами. Под руководством Эйтингона сотрудники резидентуры успешно разрабатывали дипломатические представительства Австрии, Японии и Франции. Они проникли в секреты этих миссий, в частности читали почту французского военного атташе, и без особых усилий добывали сведения о деятельности различных групп антисоветской эмиграции — азербайджанской, северокавказской, украинской.

Поскольку условия ведения разведывательной работы с позиций Стамбула были исключительно благоприятными, в середине 1928 года Центр принял решение организовать там нелегальную резидентуру для работы по Ближнему Востоку и для создания агентурной сети в Палестине и Сирии. По протекции Мейера Трилиссера, в тот период начальника ИНО ОГПУ, резидентом был назначен Яков Блюмкин, персонаж с зигзагообразной биографией.

В сентябре 1928 года Блюмкин с паспортом на имя персидского купца Якуба Султанова прибыл в Стамбул, открыл магазин персидских ковров, нанял повара, парикмахера, шофера и мажордома. Почувствовав, что полностью легализовался, решил на все «сто» использовать свое «козырное» положение: пустился в бесконечные, по пышности сравнимые с выездом падишаха вояжи в Иерусалим, Каир, Дамаск, Париж, Берлин, Вену. Везде Блюмкин действует по трафарету подгулявшего купчика: если шашлык, то из осетрины, если омар, то из Нормандии, если шампанское, то «Дом Периньон», если икра, то черная и непременно белужья. Все это он требует в немыслимо огромных объемах, ведь его «походный секс-эскорт» состоит из 2–4 регулярно сменяемых див из самых дорогих домов свиданий Европы. Только за один месяц его траты превзошли сумму совокупного годового денежного довольствия четырех сотрудников стамбульской нелегальной резидентуры. Он беспрестанно повторяет фразу, которой оправдывает все свои прихоти: «Мне не надо ничего необходимого. Я легко довольствуюсь самым лучшим». Иначе быть не может, ведь он — разведчик государственного значения!

Прибыв в конце марта 1929 года в Берлин, Блюмкин узнает, что его кумира Льва Троцкого выслали из СССР в Турцию. Он бросает все, мчится в Стамбул и 16 апреля на встрече с «демоном революции» клятвенно заверяет его, что «всецело отдает себя в его распоряжение».

Дальше — больше. Блюмкин регулярно знакомит Троцкого с секретными материалами и снабжает его валютой из оперативной кассы вверенной ему резидентуры. Это становится известно Эйтингону, и он обо всем информирует Центр. Блюмкина отзывают в Москву, где он в начале октября высказывает намерение объединить всех известных ему троцкистов, чтобы, выступив единым фронтом, сместить с поста Сталина…

15 октября Блюмкина арестовали. Блиц-следствие закончилось вердиктом, начертанным рукой вождя: «расстрелять за повторную измену пролетарской революции и советской власти и за измену революционной чекистской армии». Таким образом, Блюмкин стал первой жертвой среди последовавших вскоре внесудебных расправ над корпусом чекистов ИНО ОГПУ…

РУКОВОДИТЕЛЬ НЕЛЕГАЛЬНОЙ РАЗВЕДКИ

В октябре 1929 года из Москвы на замену Блюмкину и для реорганизации работы нелегальной резидентуры прибыл экс-начальник Восточного сектора ИНО Георгий Агабеков. Связь с Центром и реформирование агентурной сети он осуществлял под руководством Эйтингона. В июне 1930 года Агабеков бежал на Запад, где выпустил книгу «ГПУ. Записки чекиста», в которой раскрыл истинную должность Эйтингона в генконсульстве СССР. Положение разведчика как главы «легальной» резидентуры серьезно осложнилось. Центр, чтобы избежать провокаций со стороны турок, вынужден отозвать Эйтингона в Москву.

Некоторое время Наум Исаакович был заместителем Якова Серебрянского, начальника Особой группы при председателе ОГПУ. Это подразделение не подчинялось начальнику ИНО и было создано исключительно для глубокого внедрения агентуры на объекты военно-стратегического значения и подготовки диверсионных операций в тылу противника в военный период. В этих целях Эйтингон и Серебрянский в 1930 году выезжали в США для вербовки японских и китайских эмигрантов, которые могли пригодиться советской разведке, начнись война с Японией. И пригодились-таки! — Эйтингон завербовал трех ценных агентов. Одним из них был японский художник Иотоку Мияги, который впоследствии вошел в знаменитую группу «Рамзай» Рихарда Зорге.

Несмотря на весомые результаты командировки, Серебрянский был недоволен своим заместителем. Эйтингон подал рапорт о своем возвращении в ИНО, и в начале 1931 года его назначили начальником 8-го отделения (научно-техническая разведка). Но через полгода начальство вспомнило, что Эйтингон — непревзойденный вербовщик, который умеет «сделать из пронырливого браконьера отличного егеря, из лоботряса воспитать агента экстра-класса». Его отправляют в Германию, Иран, США, Китай, Францию, Бельгию, откуда он вернулся лишь в 1933 году.

Немногое из того, чем занимался Наум Исаакович в Западной Европе, стало доступным общественности и широким массам читателей, большинство из того, что сделал (или натворил!) он, остается в хранилищах Службы внешней разведки под грифом «Сов. секретно. Хранить вечно». Вместе с тем историкам спецслужб известно, например, что Эйтингон был на короткой ноге с Гаем Берджессом и Дональдом Маклином — членами «Кембриджской пятерки». Впрочем, чем конкретно они занимались, вряд ли когда-нибудь станет известно не только нам, но и нашим потомкам…

Насколько результативно Наум Исаакович «играл на чужом поле», то есть в Западной Европе, судить можно по тем регалиям, что были вручены ему по возвращении: награжден орденом Красного Знамени, присвоено звание майора госбезопасности, что приравнивалось к полковнику Красной армии, назначен начальником 1-го отделения ИНО, то есть руководителем всей нелегальной разведки ОГПУ СССР!

ИСПАНСКИЕ СТРАСТИ

В 1936 году в Испании генерал Франсиско Франко поднял мятеж против демократично избранного правительства Народного фронта. Сталин вслед за открытым выступлением Германии и Италии на стороне франкистов принял решение оказать помощь республиканскому правительству и направил в Испанию советских военных советников и боевую технику.

Главой резидентуры НКВД в Испании был назначен Александр Орлов (кодовое имя «Швед»), заместителем — Наум Эйтингон (псевдоним «Котов»). Они были самыми высокопоставленными официальными представителями СССР в Испании и не только отвечали за разведку и контрразведку в советских воинских формированиях, но и контролировали поставки советского оружия для республиканской армии.

На территории, удерживаемой республиканцами, Орлов и Эйтингон создали некое подобие тайной полиции, подконтрольной НКВД. Учредили Службу военных расследований (Serviciode Investigacion Militar) и осуществляли надзор за ее деятельностью. Через открытую ими в Мадриде разведшколу прошли многие будущие советские разведчики. Как это случилось, к примеру, со знаменитым разведчиком Морисом Коэном.

Под их руководством испанская контрразведка вела тайную войну против германской, итальянской и английской спецслужб. По наводке разведчиков республиканские спецслужбы в декабре 1936 года арестовали агентов Второго бюро генштаба (военная разведка) Франции. В июне 1937 года при личном содействии Эйтингона были обезврежены два агента британской «Сикрет Интеллидженс Сервис», которые вели сбор данных о республиканской армии. С целью получения сведений об отправке отрядов СА из Германии в Испанию резидентура организовала работу республиканской разведки за границей; наладила надежную охрану лидеров компартии Испании во главе с Долорес Ибаррури, на которых готовились покушения. За это Эйтингон был награжден вторым орденом Красного Знамени.

В июле 1938 года резидента Орлова вызвали в Москву, где нарком Ежов с молчаливого согласия Сталина раскрутил маховик репрессий против чекистов-ветеранов. Опасаясь оказаться без вины виноватым и быть расстрелянным, Орлов вместе с семьей бежал в США. На его место назначили Эйтингона.

В феврале 1939 года, накануне поражения республиканцев, Эйтингон, обманув франкистов, сумел переправить республиканское руководство и лидеров испанской компартии во Францию, а советскую дипмиссию и золотой запас Испании — в СССР. Его хватало и на сугубо оперативные дела: он лично завербовал видных троцкистов — братьев Руан, нескольких испанских анархистов, а также Каридад Меркадер, мать Хайме Рамона Меркадера дель Рио Эрнандеса, руками которого Эйтингон впоследствии ликвидировал Льва Троцкого…

В конце апреля 1939 года на Белорусском вокзале поезд Одесса — Москва встречала не только жена Эйтингона, но и «наружка». Разведчик обнаружил ее на следующий день и обратился за советом к своему другу Павлу Судоплатову. Узнал, что стал объектом оперативной разработки, потому что его соратник Орлов — перебежчик, Григорий Сыроежкин, с которым он создавал диверсионные отряды в тылу франкистов, — шпион, а бывший начальник Восточного отдела ОГПУ Яков Петерс и экс-полпред СССР в Турции Лев Карахан на следствии дали показания, что он завербован и работает на англичан…

Эйтингон, чтобы прояснить ситуацию, написал рапорт на имя Берия, после расстрела Ежова ставшего наркомом внутренних дел (только он имел право инициировать разработку офицера разведки), но рапорт завернули, потому что Судоплатов по приказу Сталина уже готовил операцию «Утка» по физическому устранению Льва Троцкого.

Судоплатов же, зная, что Эйтингон — единственный разведчик, на связи у которого состоит закордонная агентура, имеющая подходы к объекту, назначил его своим заместителем.

Оперативную разработку в отношении Эйтингона производством прекратили, «наружку» сняли, и он срочно выехал в США и далее в Мексику, чтобы руководить операцией на месте ее проведения — в пригороде Мехико, где проживал Троцкий…

Справка

Орлов Александр Михайлович (настоящее имя — Фельдбин Лейба Лазаревич) родился в Бобруйске 21 августа 1895 года.

В годы Гражданской войны Орлов служил в Красной армии, командовал партизанским формированием, работал в Особом отделе РККА. На его успехи обратил внимание даже сам Ф. Э. Дзержинский.

В 1923 году Орлов окончил юридический факультет МГУ и работал прокурором. По роду службы имел контакты с органами госбезопасности. В 1924 году его зачислили в штат ИНО ОГПУ, а в середине 1926-го направили главой «легальной» резидентуры в Париж. В 1932 году по паспорту на имя Льва Леонидовича Николаева, изготовленному лубянскими «сапожниками», он выезжал в Штаты. Там с помощью агента ИНО «Саунд», добыл подлинный американский паспорт за № 566042 на имя Уильяма Голдина, гражданина США австрийского происхождения.

С 1933 года в качестве разведчика-нелегала выполнял задания во Франции и Швейцарии. В 1934 году Орлов — резидент в Великобритании, где руководил работой сети советских разведчиков-нелегалов. Выдавая себя за гражданина США, открыл фирму по продаже холодильников. Используя эту «крышу», он и связники, прибывавшие из Москвы, встречались с членами «Кембриджской пятерки».

В 1935 году случайная встреча в Лондоне со старым знакомым угрожала Орлову разоблачением, и он вынужденно вернулся в Москву. Оттуда он продолжил координировать операции ИНО за рубежом, а также возглавлял отделение разведки и контрразведки в Центральном военном училище, где проходили подготовку сотрудники НКВД. В том же году Орлов издал книгу «Тактика и стратегия разведки и контрразведки», принятую в качестве учебного пособия в советских разведшколах. Благодаря этому научному труду Орлов завоевал репутацию ведущего эксперта в области спецслужб. За выдающиеся результаты в работе Орлову присвоили звание старшего майора госбезопасности, что соответствовало званию генерал-майор Красной армии.

В сентябре 1936 года Орлов отправился в Мадрид резидентом НКВД. В июле 1938 года он получил предписание срочно прибыть в Центр. Зная, что в Москве полным ходом идет чистка чекистских рядов (к тому времени были расстреляны его сослуживцы Богданов Б.Д., Запорожец И. В., Стырне В. А., Мессинг С. А.), и опасаясь за свою жизнь, он вместе с женой и дочерью-инвалидом бежит в США, прихватив с собой $30 тысяч (сегодня это — $3 миллиона) из кассы представительства НКВД в Испании. В США Орлов из опасения пасть жертвой сталинских «эскадронов смерти» (сформированы из «чистильщиков», то есть ликвидаторов предателей и перебежчиков), которые могут идти по его следу, меняет города, квартиры, имена — благо у него заранее заготовлены американские паспорта. Власти США до 1953 года не догадываются о его существовании. Открылся он лишь после смерти Сталина, дав серию статей в журнале «Лайф» и опубликовав книгу «Тайная история сталинских преступлений».

Эксперты спецслужб признают, что Орлов совершил уникальный, самый благородный поступок из всех, что знает история перебежчиков, — он никого не выдал. Все 35 лет пребывания в США, то есть до своей смерти в 1973 году, он играл в «кошки-мышки» с американскими спецслужбами, сохраняя инкогнито известных ему сотрудников и агентов советской разведки, работавших на Западе в пользу СССР. И даже во время дачи показаний перед комитетами Конгресса он отделывался уклончивыми ответами, лишь внешне походившими на правду…

БЛАГОСЛОВЕНИЕ СТАЛИНА

— В троцкистском движении нет важных политических фигур, кроме самого Троцкого. Покончив с ним, мы устраним угрозу развала Коминтерна…

Сталин раскурил трубку и взглянул на сидевших по другую сторону стола Берия и Судоплатова. Затем, чеканя слова, будто отдавая приказ, сказал:

— Вам, товарищ Судоплатов, партия поручает провести акцию по устранению Троцкого. Вы обязаны лично провести всю подготовительную работу и лично отправить специальную группу из Европы в Мексику. Вам будет оказана любая помощь и поддержка. Обо всем будете докладывать непосредственно товарищу Берия и никому больше. ЦК требует представлять всю отчетность по операции исключительно в рукописном виде в единственном экземпляре!

Покинув кабинет вождя, Берия, рассуждая с самим собой, задумчиво произнес:

— Н-да… На всякого Распутина найдется свой князь Юсупов…

Вспомнив, что на полшага сзади идет Судоплатов, резко остановился и спросил:

— Кого назначишь своим заместителем?

— Майора Эйтингона, товарищ народный комиссар. Только на него могу положиться, как на самого себя! — вытянувшись в струнку и щелкнув каблуками, отчеканил Судоплатов.

— Согласен…

И, будто дискутируя с самим собой, нарком философски добавил:

— Да, как ни странно, для такой работы нужен человек с чистыми руками, незапятнанной совестью и железной волей… Проинструктируй Эйтингона, жду результаты!

Так глубокой ночью 9 мая 1939 года закончилось совещание в Кремле «малой тройки» — Сталина, Берия, Судоплатова — и началась спецоперация НКВД под кодовым названием «Утка» по ликвидации Троцкого (кличка «Старик»).

Со временем «Утка» будет признана классическим образцом разноплановой многоходовой операции и не только войдет в методические пособия КГБ и ГРУ — ее будут изучать в учебных классах ведущих спецслужб мира.

CHERCHEZ LA FEMME!

10 мая 1939 года, на следующий после совещания день, Судоплатов получил повышение — назначен заместителем начальника внешней разведки НКВД. К себе в помощники и заместители он, как и собирался, назначил Эйтингона.

Из агентов, осевших в Мексике после окончания гражданской войны в Испании, а также из агентуры, проживающей в Западной Европе и в США, Эйтингон сформировал две группы. Первая — «Конь» во главе с Давидом Сикейросом, знаменитым мексиканским художником. Вторая — «Мать» под началом агентессы Эйтингона, завербованной им в 1937 году, — Каридад Меркадер, матери будущего ликвидатора Троцкого — Хайме Рамона Меркадера дель Рио Эрнандеса. В 1936 году, будучи комиссаром 17-й дивизии Арагонского фронта, он попал в поле зрения Орлова и был им завербован в качестве агента НКВД под псевдонимом «Раймонд».

Здесь необходимо пояснить, что Наум Исаакович, наделенный не просто привлекательной внешностью, но и исключительной мужской харизмой, предпочитал держать женщин-агентов на безопасной (для себя и для них!) эмоциональной дистанции, никогда не вступая с ними в интимные отношения. И это при том, что ни одна из них не отказала бы ему в физической близости, пожелай он этого.

Исключение он сделал лишь однажды для очаровательной Каридад Меркадер, матери Рамона. На какое-то время в его жизни случился ménage-a-trois (брак на троих), поскольку своей законной жене Эйтингон не отказывал в любви и продолжал оказывать ей знаки внимания, но только… в письмах.

«Конь» и «Мать» действовали автономно и не знали о существования друг друга. И задачи перед ними стояли разные: «Конь» готовилась к штурму виллы Троцкого в Койякане, пригороде Мехико, а «Мать» должна была внедрить своих людей в окружение «Старика», поскольку там не было ни одного агента НКВД. Из-за этого стопорилась работа первой группы — ведь не было ни плана виллы, ни данных о системе и численности охраны, ни сведений о распорядке дня Троцкого.

Жизнь подсказала, что путь в ближайшее окружение Троцкого лежит через сердце женщины. И красавца мачо Рамона подвели в Париже к некоей Сильвии Агелов. По замыслу Эйтингона, это был удар дуплетом, где решающую роль должна была сыграть не сама Сильвия, а ее родная сестра Рут Агелов, сотрудница секретариата и связная «Старика» с его сторонниками в США.

Рамон вскружил голову Сильвии, и дело шло к свадьбе. В январе 1940 года они вместе появились в Мехико. Рут Агелов ходатайствовала перед Троцким за свою сестру, и он взял ее на работу секретаршей. Так, используя «втемную» двух сестер, Рамон стал вхож в дом Троцкого. С марта 1940 года он 12 раз побывал там и даже беседовал с Троцким, представившись Жаном Морнаром, журналистом, подданным Бельгии.

КРОВАТЬ-СПАСИТЕЛЬНИЦА

Информацию, добытую Рамоном, использовал Сикейрос для штурма виллы.

Ранним утром 24 мая 1940 года 20 человек в полицейских мундирах подъехали к воротам виллы-крепости. Нейтрализовали стражу у входа. Проникнув внутрь, отключили сигнализацию, связали всех охранников и, рассредоточившись вокруг спальни «Старика», открыли шквальный огонь из револьверов и ручного пулемета.

Троцкий, который жил в постоянном ожидании покушения, среагировал мгновенно: схватив в охапку жену, бросился с постели на пол и спрятался под кроватью.

Массивная кровать мореного дуба спасла обоих: у них ни царапины, а спальня превращена в крошево — нападавшие выпустили более 200 (!) пуль.

Ни одного покушавшегося полиции задержать не удалось. Кроме Сикейроса. Но в застенках он пробыл всего пару дней — президент Мексики был страстным поклонником его таланта и отпустил на все четыре стороны…

МЕРКАДЕР — ВИРТУОЗ ЛЕДОРУБА

Провал акции по устранению «Старика» из-за боевиков Сикейроса был болезненно воспринят в Кремле. Режиссеры-постановщики спектакля «Утка» были вынуждены «на марше» переделывать сценарий, назначая актерам труппы несвойственные им роли. Так, сменив амплуа обольстителя на роль ликвидатора, на авансцену вышел Рамон Меркадер.

В начале августа он показал свою статью Троцкому (составлена умельцами с Лубянки) о троцкистских организациях в США и попросил высказать свое мнение. Троцкий статью взял и предложил зайти для обсуждения 20 августа.

Рамон явился в обусловленное время, имея при себе пистолет и ледоруб. На случай, если охрана отберет пистолет и ледоруб, в подкладке пиджака он спрятал нож. Обошлось: никто не останавливал и не обыскивал.

Рамон прошел в кабинет Троцкого. Тот присел к столу и, держа в руках статью, стал высказывать свое мнение. Меркадер стоял чуть позади и сбоку, делая вид, что внемлет замечаниям учителя. Решив, что пора действовать, выхватил из-под полы пиджака ледоруб и ударил Троцкого по голове. Тот живо обернулся, дико закричал и зубами впился в руку Рамона. Ворвавшаяся охрана скрутила его и избила до полусмерти.

Троцкого транспортировали в госпиталь, Меркадера — в тюрьму.

Троцкий скончался сутки спустя, Меркадер вышел из тюрьмы спустя 20 лет.

Кстати, «Старик» чуть было не лишил Меркадера руки — на месте укуса возникло гнойное воспаление, которое грозило перейти в гангрену. Абсцесс удалось купировать пенициллиновой блокадой. Пенициллин, только-только появившийся на мировом медицинском рынке, Эйтингон за огромные деньги приобрел в Чикаго и через прикормленных тюремных надзирателей передал лечащему врачу Меркадера.

За выполнение «специального задания» Эйтингон и Каридад удостоилисьвысшей награды СССР — ордена Ленина, Судоплатов был награжден орденом Красного Знамени.

Меркадеру было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда», но обрел он их лишь 31 мая 1960 года в Москве…

КАК ВАЖНО ВЫГЛЯДЕТЬ ПЬЯНЫМ

В сентябре 1940 года Эйтингон от агентуры узнал, как был приведен в исполнение приговор Сталина по ликвидации Троцкого, и что Меркадеру для спасения руки, а то и жизни, срочно требуется пенициллин. В поисках фармацевтической фирмы по производству препарата Эйтингон перемещался по США, используя дипломатический паспорт. В нью-йоркской резидентуре НКВД, действующей под «крышей» торгового представительства, он наконец получил адрес фирмы в Чикаго, которая была готова поставить пенициллин в неограниченном объеме. Медлить было нельзя, поэтому в Чикаго Эйтингон решил лететь самолетом. Выйдя на улицу, он заметил двух мужчин в штатском, облик которых неизменен хоть в Турции, хоть в Западной Европе, хоть в США — «топтуны», они везде одинаковы.

Разведчик остановил такси и помчался в аэропорт. В пути насчитал целых пять машин «наружки», сидевших у него на «хвосте».

«Здорово они меня взяли в «клещи»! — поежился Эйтингон. — «Засветиться» я не мог — увеселительные заведения, дорогие магазины, публичные дома, в общем, места, где появление дипломата нежелательно, я обходил за три версты… Может, как раз это обстоятельство и внушило им подозрение? Ну а если интерес проявлен к начальнику отдела Наркомата иностранных дел, в качестве которого я зарегистрирован в иммиграционной службе, — то с чего бы это? Чиновник, он и есть чиновник. Ну, прибыл в торгпредство полистать бумаги, так и что с того? Это же не повод, чтобы вот так плотно, пятью машинами, «вести» его? Может, мой бывший друг Орлов, осевший в Штатах, «стукнул», опознав меня по фотографии в анкете? Нет, это исключено! Тогда что же? Кто-то из соратников Троцкого успел просигналить из Москвы? Черт, ну и развелось нечисти на свете, уж и не знаешь, откуда последует удар!»

И Эйтингон выскочил из такси и пошел напролом: энергичная смена линий метро с прыжками из вагона перед закрытием дверей, затем еще полчаса на автобусе, снова метро. Оторваться, оторваться и еще раз оторваться, во что бы то ни стало!

Грубо, конечно, но, когда на кону жизнь друга, можно и не заботиться, как отнесутся к твоим кульбитам «топтуны» из ФБР.

Стемнело, когда Эйтингон, выбравшись из подземки, остановил такси и, упав на заднее сиденье, крикнул: «Центральный вокзал. Пулей!»

Таксист удивленно вскинул голову и, выруливая в потоке машин, придирчиво разглядывал пассажира в зеркальце заднего видения: длиннополое темно-серое пальто из добротного драпа, белый шелковый шарф и надвинутая на глаза черная велюровая шляпа «борсалино» — атрибуты туалета чикагских гангстеров — явно диссонировали с оксфордским выговором клиента.

«Автомат «Томпсон» тебе бы в руки и сигару в зубы, а не Центральный вокзал!» — чертыхнулся про себя таксист: ехать пять кварталов, а бензина под светофорами сожжешь целый галлон.

Завидев вокзал, Эйтингон, не дожидаясь полной остановки машины, бросил на переднее сиденье пятидолларовую купюру и скрылся в толпе. Купив в привокзальной закусочной пакет сэндвичей и бутылку «антигрустина» — так коллеги из резидентуры называли виски, — он через пять минут осваивал купе поезда Нью-Йорк — Чикаго.

Утром Эйтингон проснулся от чувства приближающейся опасности. Никак не мог взять в толк, откуда она исходит. Документов и вещей, которые могли его компрометировать, при нем не было. И все же в воздухе пахло жареным!

На всякий случай он выглянул из купе в коридор и внутренне похолодел. По проходу двигались канадские пограничники в сопровождении проводника.

«Что за черт, как я мог оказаться в Канаде?!»

И вдруг Эйтингон вспомнил. Прорабатывая в резидентуре маршрут продвижения к месту назначения, он допускал, что туда придется добираться по железной дороге. Из десятка поездов в сторону Чикаго один частично проходил по канадской территории. И его угораздило сесть именно в этот! И хотя между США и Канадой реальной границы не существует, так как ежедневно тысячи канадцев и американцев пересекают ее в обоих направлениях и особой проверки здесь нет, но ведь Эйтингон не канадец, тем более не американец! При проверке его документов могли возникнуть сложности. Вплоть до дипломатического скандала.

Конечно, имея на руках дипломатический паспорт, он не мог быть арестован. Но, с другой стороны, он представитель Страны Советов, а это уже меняло отношение к нему пограничных властей.

Эйтингон живо представил себе, что ему скажет Берия по возвращении в Москву, если он попадется на таком пустяке: не отработал до конца маршрут, поторопился, зря потратил время и деньги, подвел, наконец! Чрезвычайные обстоятельства, толкнувшие его совершать путешествие не на самолете, а на поезде, никто, разумеется, в расчет брать не будет…

Решение созрело мгновенно.

Эйтингон лег на лавку, предварительно сделав пару глотков виски, а полбутылки расплескав по купе. Сивушный дух вмиг распространился по купе. Бутылку поставил на пол, рядом с головой. Надвинул шляпу на лицо, а в ленточку шляпы воткнул билет. Словом, пьяный вдрызг, но… с билетом!

Вошедшие пограничники и проводник безуспешно теребили пассажира за плечо.

— Надо же так набраться! И как он еще дышит в этом смраде?! Ишь, пижон, — будто живой Аль Капоне! Может, все-таки разбудить? Не стоит, мало ли кто как одет! Янки — его и за версту видно. Билет есть — пусть отсыпается. Хорошо еще, что поезд идет не до Аляски, а то был бы сюрприз этому «гангстеру», обнаружь он себя с похмелья меж эскимосов!

Напряженно разведчик вслушивался в обмен репликами служивых… Наконец он услышал характерный щелчок кондукторского компостера, и группа покинула купе. Пронесло!

Вслед за этим в памяти Эйтигона всплыл недавний эпизод. В 1939 году Берия на совещании, посвященном 22-й годовщине образования ВЧК, объявил о своем решении прекратить репрессии против разведчиков, инициированные Ежовым. Затем стал раздавать похвалы руководителям разведки. Делал он это в свойственной только ему одному иезуитской манере: никогда не ясно, то ли он тебя хвалит, то ли издевается. Вонзив немигающий взгляд змеи в зрачки Эйтингона, Берия произнес:

— Возьмем, к примеру, товарища Эйтингона. Он — виртуоз, ас, кудесник нашей разведки. Если однажды в мой дом с улицы, где хлещет проливной дождь, войдут трое, а на полу останутся следы только двух, то я знаю, что один из вошедших — старший майор госбезопасности Эйтингон… Да-да, он умеет и это: ходить между струй!

ИГО МОЕ БЛАГО, И БРЕМЯ МОЕ ЛЕГКО…

Погожим майским днем 1970 года в отдельном кабинете Испанского клуба, что на 4-м этаже жилого дома на Кузнецком Мосту, трое убеленных сединами клиентов за бутылкой отборного коньяка «Метакса» вели степенную беседу.

Едва ли кому-то из посетителей заведения пришло бы в голову, что эти почтенные старцы имеют на троих 47 лет «отсидки»: один провел в тюрьме 15 лет; второй — 12, третий — все 20! Именно они привели в исполнение приговор Сталина и ликвидировали Троцкого — бывшие генералы госбезопасности Наум Эйтингон, Павел Судоплатов и Герой Советского Союза Рамон Меркадер. Они впервые встретились через 30 лет после завершения операции…

Эйтингон начал рассказывать о «крысиных тропах», коими он двигался по Штатам в поисках лекарства, которое спасет Рамона, ведь вызволять из беды други своя — христианская заповедь… Вдруг он прервал свой монолог и, вперив взгляд в зрачки сидевшего напротив Меркадера, жестко спросил:

— Скажи честно, Рамон, почему ты употребил ледоруб, а не пистолет? Денег не хватило на его приобретение? Я ведь выдал тебе немалую сумму…

— Мой генерал, у меня был пистолет… Но нужно было сделать все без шума, ведь в ЕГО ранчо, как в муравейнике муравьев, был целый легион охранников. И если бы я выстрелил, меня бы сразу схватили. Я же намерен был уйти по-английски, тихо, не раскланиваясь… А ледоруб — орудие не только бесшумное, но и надежное. Удар ледорубом по голове — верная смерть… Но что поделать, либо у меня в последний миг рука дрогнула, либо у НЕГО череп был крепче общечеловеческого… Но дело даже не в этом…

— А в чем?! — в один голос вскрикнули генералы и подались вперед, навалившись на стол.

Меркадер, вмиг посуровев, вынул из нагрудного кармана пиджака сигару и впервые за время посиделок закурил.

— Дело в том, что ОН истошно завопил… Эхо его жуткого вопля не менее десяти лет будило меня по ночам… Ни один актер, ни один вокал не в состоянии воспроизвести этот вопль — так орут только те, кто заглянул смерти в ее пустые глазницы. Ну, а на вопль сбежалась охрана…

Меркадер бросил сигару в пепельницу, снял пиджак и оголил правую руку. На предплечье, чуть выше кисти, проглядывали белые пятнышки.

— Вот, мои дорогие, это отметины последнего укуса Троцкого… А моя рука — это карающая десница Революции, и я этим горд и счастлив…

Наступила тишина. Меркадер раскурил сигару и спросил генералов: каким образом администрации тюрьмы удалось узнать его настоящее имя? Ведь он до конца оставался верен долгу и, несмотря на пытки, продолжал настаивать, что является бельгийским журналистом Жаном Морнаром и к СССР не имеет никакого отношения. Кто же просветил тюремщиков?

Ответил Судоплатов.

— Дорогой Рамон, истинное имя «Жана», то есть твое, стало известно мексиканцам от ФБР, когда в 1946 году в США сбежал функционер испанской компартии… Извини, не помню его имени. Но в утечке информации виновна и твоя матушка, пусть земля ей будет пухом… Во время войны, находясь в эвакуации в Ташкенте, она под «большим секретом» рассказала своему… «другу», кто в действительности был убийцей Троцкого. Через некоторое время этот «друг» оказался в США и, чтобы «срубить деньжат», поделился тем «большим секретом» с ФБР. Только после этого в Испании, где тебя не раз задерживала полиция как зачинщика анархистских манифестаций, в архиве МВД отыскали твою дактилоскопическую карту и переправили в Мехико для сравнительного анализа… Ты правильно сделал, что не пытался опровергать очевидное и признался, что ты, да, действительно, тот самый шалопай-анархист Рамон Меркадер, который по молодости бесчинствовал в Мадриде. Вместе с тем, «перестроившись на марше», ты правильно делал, утверждая, что убил Троцкого исключительно из личных побуждений, — потому что он приставал к твоей невесте Сильвии…

Мексиканские полицейские поверили твоей версии, так как похотливость «демона революции» уже была им известна. Сразу после прибытия в Мексику Троцкий, проживая на вилле известного мексиканского художника Диего Риверы, домогался его жены, за что был поколочен прислугой и отлучен от дома… И то был не единственный случай, когда «революционер в изгнании» выступал озабоченным сексоголиком…

— Похоже, вы правы, Павел, ведь именно в 1946-м, после шести лет непрерывных издевательств, меня перестали избивать и допрашивать…

Меркадер, впервые за всю встречу перейдя на испанский, прокричал «Сamarados, nopassaran!», опорожнил до дна бокал и запел Интернационал…

P.S. Эйтингон, патриот, интернационалист, тридцать лет службы в органах госбезопасности рисковавший жизнью во имя торжества идей Коммунизма, в 1951 году был арестован как участник (?!) «сионистского заговора в МГБ». За отсутствием состава преступления его выпустят на свободу, а в 1953 году вновь арестуют, на этот раз — по «делу Берия». Из тюрьмы он выйдет только в 1964 году и устроится старшим редактором в издательство «Международные отношения». Его реабилитируют, восстановят в звании и вернут все награды родственникам лишь в 1992 году, через одиннадцать лет после смерти…

Глава шестая. Квартира, где шифры лежат

Поговорка «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан» родилась в Академии наук СССР в середине 1960-х после того, как роман Льва Толстого «Война и мир» в юбилейный — трехсотый — раз явился тем ристалищем, на котором с успехом была защищена очередная то ли докторская, то ли кандидатская диссертация в области русской словесности.

Разоблачение полковника Пеньковского, которого эксперты ЦРУ и СИС считают самым важным агентом западных спецслужб 1960-х, явилось, как и нетленный труд Л. Н. Толстого, благодатной нивой для «остепенения» целой плеяды офицеров советских спецслужб. Точное число сотрудников КГБ и ГРУ, которые, завершив исследование феномена предательства полковника, стали кандидатами и докторами военных наук, — не знает никто, ибо цифра сия — тайна великая есть. Но, судя по тому, что и через 50 лет после казни изменника его призрак все еще будоражит воображение специалистов в области разведки и контрразведки по обе стороны океана, полку научных мужей еще прибудет…

Сегодня мы не будем анализировать мотивы предательства Пеньковского — хватит жевать дохлую кошку. Рассмотрим оставшуюся за кадром операцию «СЕЗАМ, ОТКРОЙСЯ!» — негласное проникновение в его жилище, — благодаря чему удалось добыть доказательную базу шпионской деятельности изменника.

САНКЦИЯ С РАСПЛЫВЧАТОЙ ФОРМУЛИРОВКОЙ

Из увидевших свет мемуаров сотрудников КГБ известно, что с помощью кинокамеры с дистанционным управлением, установленной на балконе соседей Пеньковского, удалось отснять, как он колдует с радиоприемником, настраивая его на определенную волну, слушает передачи и делает пометки в блокноте.

Для более скрупулезного наблюдения за действиями Пеньковского в своей квартире по указанию начальника Второго главка КГБ генерал-лейтенанта Грибанова его подчиненные лейтенанты Алексей Никитович Киселев и Николай Григорьевич Ионов отправили семью, проживавшую этажом выше, в санаторий на Черноморском побережье, просверлили отверстие в полу и установили микроминиатюрный перископ размером с булавочную головку.

В течение двух недель оперработники фиксировали, как Пеньковский фотоаппаратом «Минокс» (кстати, недоступным ему в повседневной служебной деятельности) переснимает какие-то документы под грифом «Совершенно секретно».

Даже имея на руках такие козыри, генерал Грибанов не решился отдать приказ на проведение негласного обыска в квартире полковника.

Чтобы не рисковать собственной карьерой и не быть лично ответственным за вторжение в жилище подозреваемого, он переадресовал решение вопроса председателю КГБ Семичастному. Почему? Да потому, что покровителями Пеньковского были ни много ни мало начальник ГРУ генерал армии Иван Серов (со скандалом расставшись с должностью председателя КГБ, он оказался главой военной разведки) и Главный маршал артиллерии Сергей Варенцов. Оба имели непосредственный выход на высшее военно-политическое руководство страны — на Первого секретаря ЦК КПСС, Председателя Совмина Никиту Хрущева и министра обороны маршала Советского Союза Родиона Малиновского. Кто осмелится лечь грудью на жерла пушек такого калибра?!

Санкцию председателя на обыск Грибанов все-таки получил. С весьма расплывчатой формулировкой:

«Для возможного выявления фактов несанкционированной работы полковника Пеньковского с секретными материалами по месту жительства».

«СВАДЬБЫ» В ПОСОЛЬСТВАХ

Казалось бы, надо только дать приказ Ионову и Киселеву — и игра сделана. Действительно, в 1950-е годы эти оперработники накопили опыт проникновения и в более защищенные и трудные, чем квартира, помещения — в рабочие кабинеты дипломатов иностранных посольств.

Такие проникновения на оперативном жаргоне назывались «свадьбами». Им подвергались, как правило, посольства второстепенных держав, которые, однако, состояли в тесных вассало-союзнических отношениях с нашим главным противником — с Соединенными Штатами.

Когда посольство пустело, на протяжении нескольких часов там орудовали технари, вскрывающие замки и сейфы любой сложности; лингвисты, читающие тексты на любых языках; оперативные сотрудники из разных подразделений контрразведки.

Офицеры безопасности в таких посольствах принимали свои меры предосторожности. То из открытого сейфа на наших спецов бросалась ядовитая змея, то какую-нибудь шкатулку с секретными документами, изготовленную как «ванька-встанька», после вскрытия невозможно было вернуть в начальное положение.

Бывало всякое, но и добывалось многое — то, что нельзя было получить у американцев напрямую, получали у их союзников-вассалов.

Ионов и Киселев не только поднаторели в проникновении в посольства для проведения там негласных обысков, но и приобрели опыт нейтрализации четвероногих охранников различных объектов.

«ГОН» ДЛЯ ЧЕТВЕРОНОГИХ СТРАЖЕЙ

В сверхсекретных лабораториях НКВД для использования в набегах на «особаченные» служебные и жилые помещения был разработан спецпрепарат «ГОН-I».

Препарат представляет собой концентрированную вытяжку из выделений суки во время течки и действует на кобеля, как взятка на чиновника, — с ним пес напрочь забывает про свой долг охранника.

Просочившись в помещение, спецы первым делом обильно смачивают «ГОНом» заранее приготовленный кусок ветоши. Пес в это время безучастно разглядывает незваных гостей — всякая сторожевая обучена беспрепятственно впускать любого, чтобы потом удерживать его до прихода хозяев.

Миг — и окропленная «ГОНом» тряпка летит псу под ноги. Что тут начинается! Пес набрасывается на нее, яростно рычит, неистовствует, рвет ее в поисках вожделенного источника запаха. Все остальное перестает для него существовать…

С особями женского пола сложнее. И не потому, что для них не сумели подыскать усмиряющего средства, отнюдь! Просто не всегда есть гарантия, что сука оклемается после принудительного наркотического сна…

Словом, нетрудно представить, какую школу прошли Ионов и Киселев, какого класса специалистами по части негласных обысков они были, однако для обыска в квартире Пеньковского их навыки были неприменимы. Во всяком случае, на начальном этапе…

МУКИ ОПЕРАТИВНОГО ТВОРЧЕСТВА

Под руководством заместителя начальника Второго главка полковника Пашоликова Л. В. был разработан план, согласно которому удалось выманить из квартиры и объект, и его жену с малолетней дочерью. Для этого токсикологи из спецлаборатории КГБ обработали стол и кресло в кабинете Пеньковского некоей раздражающей субстанцией, после чего у того на ягодицах и ладонях появилась экзема.

Врачи (разумеется, заранее должным образом проинструктированные) из ведомственной поликлиники ГРУ, куда полковник обратился за помощью, объявили, что ему, его жене и дочери необходимо пройти обследование в условиях стационара.

Оставалась мать Пеньковского — Клавдия Власьевна, которая постоянно проживала в Одинцове, но на время госпитализации семьи прочно обосновалась в квартире, став физическим препятствием для проведения обыска.

Все помыслы Ионова и Киселева теперь были направлены на поиск предлога, с помощью которого можно или вывести женщину из квартиры, или где-то задержать на время, достаточное для реализации операции «Сезам».

Внешне тетя Клава — божий одуванчик из русской глубинки, но, по имевшимся агентурным данным, очень осторожный и недоверчивый человек — на мякине не провести.

Всякие попытки выдернуть ее к участковому, в ЖЭК, в поликлинику были обречены. Ну, сколько там смогут ее продержать? Час? Полтора? Маловато! Но скорее проблема была в другом: в любом вызове, в какой бы традиционно-чекистской упаковке он ни был бы подан, она могла усмотреть подвох. И, не найдя убедительного для себя объяснения, зачем она так скоропостижно понадобилась официальным инстанциям, тетя Клава могла проигнорировать вызов, хуже того, — заподозрив неладное, «занять круговую оборону», то есть отказаться покидать квартиру…

Нет-нет, тете Клаве надо было такой спектакль организовать, так искусно его разыграть, чтоб она только и жила происходящим на сцене действом, а о буфете в фойе и не вспоминала!

Ионов и Киселев понимали, что все эти вызовы в ЖЭК, к участковому попахивали портянками уполномоченных из ВЧК времен военного коммунизма. Чтобы не маршировать во вчерашнем дне, они должны были отступить от шаблонных наработок и придумать нечто из ряда вон выходящее.

…Слуховым контролем было установлено, что на следующий день тетя Клава собиралась посетить Центральный рынок, чтобы, купив для внучки свежие фрукты, отвезти их в больницу. Слава Богу! — решили Ионов и Киселев, «выводить» женщину не придется — выйдет сама. Однако на все про все у нее будет не более двух часов — время явно недостаточное, чтобы опергруппа полноценно поковырялась в жилище.

Имелось еще одно обстоятельство, которое могло если не помешать обыску, то расшифровать его перед Пеньковским.

Дело в том, что существует физический закон, даже не закон — явление: сразу после применения самой совершенной отмычки замок начинает капризничать, а родной ключ то заедает, то проделывает холостые обороты. Потом все нормализуется, но первый раз замок будет давать сбои. Рачительный хозяин обратит внимание, что замок работает не так, как раньше. А уж профессионал и подавно поймет, что в замке ковырялись отмычкой или дубликатом ключа.

Как это и случилось четырьмя годами ранее при проникновении в квартиру предателя Попова, и он на допросах сам об этом заявил. Оперработникам еще до обыска у Попова было известно, как реагируют запоры на «совокупления» с отмычкой, но иного выбора у них не было…

Чтобы не допустить подозрений у Пеньковского и его матери, что кто-то манипулировал с дверным замком в их отсутствие, было решено отобрать ключи у тети Клавы на несколько часов. Но как?

И Николая Ионова осенило. Воскликнув «Эврика!» — он схватил телефонную трубку и стал набирать номер своего некогда одноклассника и приятеля Лехи, а ныне начальника отделения уголовного розыска в УВД на Красной Пресне капитана Молочкова Алексея Федоровича.

Через минуту в телефонной трубке раздался голос Молочкова:

«Колюня, «щипач» экстра-класса будет… Впрочем, ты его знаешь, жили ведь в одном дворе…Да-да, Алик Непорочный!»

ДЖЕНТЛЬМЕН УДАЧИ ПО СПЕЦИАЛЬНОСТИ «ЩИПАЧ»

В середине 1950-х годов во дворах около Тишинского рынка можно было встретить отдыхающего после очередной отсидки знаменитого карманника Витю Малину, ученика легендарного Васьки Бриллианта, иконы криминального мира Советского Союза.

Собирал Витя вокруг себя окрестную ребятню и бесплатно показывал и объяснял разные фокусы. Ловкость рук — никакого мошенничества. Очаровав пацанов, Витя предлагал им повторить кое-что из своих фокусов. И внимательно следил, как и что делают мальчишки. Был в ватаге той Александр Поречный по прозвищу Алик Непорочный — маленький, конопатый, азартный, рожденный от неизвестного отца. Отсюда и прозвище: малый, дескать, появился от непорочного зачатия…

Вот у Алика и карты появлялись нужные, и пятак исчезал на глазах у изумленной публики. Витя Малина похвалил Непорочного и увел с собой. Так Александр Поречный стал карманником.

До встречи с Малиной Алик как-то недооценивал ремесло карманных воров. Оказалось — зря.

«Щипачи» — это не «отморозки» — накачанные, коротко остриженные амбалы, которым природа-мать более одной извилины не выделила и которые по большому счету способны лишь на вульгарный разбой. А думать начинают, если вообще начинают, после того, как человека жизни лишат. Оно и понятно: куда как просто расшибить в щепу дверь и вломиться с пистолетом в квартиру, «где деньги лежат», ведь сила есть — ума не надо…

Совсем иной породы, иной закваски карманники. «Щипачи» на Руси всегда считались высшей кастой преступного мира. Артисты, виртуозы. Они себя даже сравнивают с пианистами и скрипачами. Держат тонус, следят за собой. Говорят, три дня не «поиграешь» — не поупражняешься — только тебе будут заметны огрехи в исполнении, через неделю — заметят профессионалы, братья по ремеслу, а уж через месяц — можешь и провалить «выступление», то есть быть схваченным за руку.

Преступный мир всегда преклонялся перед железной самодисциплиной «щипачей». Еще бы: спиртным не злоупотребляют, спят всласть, по утрам — зарядка, словом, блюдут режим. А это — ох, как непросто при жизни воровской!

За два часа до выхода «на работу» ничего не едят и не пьют, даже чая, как пограничники перед выступлением в наряд по охране госграницы. Это насилие над собой заставляет с полной отдачей работать все «бортовые системы» человеческого организма: обостряется зрение, слух, обоняние. Реакция становится молниеносной.

Карманников сравнивают не только с заступающими в наряд пограничниками, но и с каскадерами. Чего ради, спрашивается, каскадер, перекореженный в десятке неудачно выполненных трюков, отдающий себе отчет, что каждый очередной финт может стать последним, все равно прыгает на полном ходу с поезда, с крыши десятиэтажного дома?! Каскадер обычно отвечает:

«Это мой образ жизни, я не могу без риска, жизнь без опасностей и соперничества с ними кажется пресной».

То же самое может сказать о себе и классический карманник…

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС «ЩИПАЧА»

Уже через год Алик работал по «первому разряду». О его настоящих имени и фамилии уже никто не вспоминал — для всех он был только Непорочный.

Время от времени он выходил во двор. Усаживался на скамейку. Закуривал «беломорину». И демонстрировал пацанам уроки своего многомудрого патрона. Они во многом напоминали знаменитую сцену с манекеном, колокольчиками и прочими атрибутами из «Оливера Твиста». Впрочем, за Аликом было не угнаться — ладони у него узкие, пальцы тонкие и длинные. Их он постоянно тренировал и довел до немыслимой гибкости. Казалось, каждый палец живет обособленно от других. А перед «работой» каждый раз поочередно обливал кисти то холодной, то горячей водой…

Кстати, он, сам того не зная, воспроизводил один тезис из дошедшего до нашего времени наставления китайских карманников, которые перед тем, как отправиться на дело, держали пальцы в остывающем чае…

…Апофеозом жизни Непорочного стало лето 1957 года, когда в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Все подозреваемые в неблагонадежности личности в преддверии фестиваля подлежали выдворению за 101 километр. Алик остался один. Вот тогда-то его талант и засверкал бриллиантовыми гранями.

По Москве ходили толпы «бесхозных» иностранцев. Каждый вечер Алик приволакивал домой швейцарские часы, фотоаппараты, брелоки, сигареты. Что-то раздаривал, что-то продавал по дешевке дворовым корешам. Бумажники с разноцветными банкнотами придерживал до возвращения из ссылки крутых «деловых».

Однажды на ВДНХ Алик встретил иностранца, который выгодно отличался от разномастной и горластой толпы.

Во-первых, возраст — мужику за сорок.

Во-вторых, белый. А его «прикид» — костюм — и идеальное состояние «колесиков» — обуви — свидетельствовали о повышенной кредитоспособности.

Скомандовав себе «на абордаж», Алик заточенным серебряным полтинником подрезал задний карман иностранца.

Эх, знать бы ему, что иностранный лох и его карманы привлекли не только его внимание, но являются объектами неусыпного бдения сыщиков Службы наружного наблюдения КГБ!

Иностранец был ни много ни мало установленным разведчиком, действовавшим под прикрытием торговой фирмы одной уважаемой западноевропейской страны, и только что «в одно касание» получил от своего агента десяток экспонированных микрофотопленок. Они находились в бумажнике, который-то и стал добычей виртуоза Непорочного.

Не успел Алик и десяток шагов отмерить, удаляясь от жертвы, как был взят под белы руцы, усажен в оперативный «газик» и доставлен в секретную Лубянскую тюрьму, в народе прозванную «нутрянкой». Туда же вскоре доставили и «пострадавшего» во вспоротых портках…

…Допрос, более походивший на «вербовку в лоб», провел очень серьезный дядя в погонах полковника КГБ. Свою партию он исполнил в стремительном темпе. Не тратя времени на увертюру, показал Алику фотографии, на которых тот был запечатлен рядом со своей жертвой, в привычном для «щипача» ракурсе.

Строгий дядя в погонах пояснил, что отсутствие судимостей у Алика — это не его заслуга, а недоработка органов внутренних дел, которую легко исправить.

Непорочный попытался разжалобить визави слезливым признанием, что, мол, бес попутал, он в первый раз и больше ни-ни, да и вообще надо бы его отпустить…

Чин же строго заявил, что Лубянка — не богоугодное заведение и материал о проделках Алика на ВДНХ может оказаться на столе начальника МУРа, если он не согласится оказать помощь самой гуманной в мире дружине, чьи бойцы известны чистыми руками, горячими сердцами и холодными головами.

Непорочный понял: торг неуместен и поспешил заверить дядю, что готов выполнить любое его поручение.

Действительно, и на очной ставке с лохом в тюрьме, и на судебном процессе Алик, придерживаясь отработанной ему линии поведения, полностью изобличил супостата, засвидетельствовав, что именно из его кармана «случайно» извлек шпионские материалы.

В итоге иностранец схлопотал реальный срок, а Алик с миром отпущен на все четыре стороны. Зачислять его в тайный Орден сексотов контрразведки не сочли нужным ввиду отсутствия сферы приложения «щипаческого» таланта Непорочного. Этот пробел в биографии Алика восполнили оперативники МУРа…

ЛЮБОВЬ ВО ВСЁМ ВИНОВАТА…

Сразу после своего совершеннолетия Непорочный сгинул: МУР давно подбирался к нему. Появился он вновь в начале 1980-х — с лицом черным и высохшим. Правая рука у него плохо гнулась: специально отбили в милиции.

Переквалифицировался Алик в инструкторы — открыл курсы «молодых бойцов карманного фронта». В числе своих учеников заприметил одну красавицу дивчину по имени Дарья, глаз с нее не спускал. Чтоб пыль ей жизни уркаганской в глаза пустить, снова пошел на дело — деньги нужны были позарез. Не знал, что у муровцев под «колпаком» находится. На кармане взяли с поличным.

Слава о похождениях Алика впереди него бежала — не успел еще в Бутырке оказаться, а ему уже там почетный прием блатные организовали. Ковровых дорожек и пионеров с барабанами только не было при встрече…

Через некоторое время короновали Алика, стал он вором в законе по кличке Злотник. Всего-то два дня и носил корону.

«Малява» — известие — пришла с воли: ссучился Непорочный, продался ментам, воровской Орден променял на возможность выйти быстрее на волю к Дарье.

Вслед за обрядом посвящения в высшее преступное сословие последовал другой. «Опустили» его — принародно отобрали титул вора в законе — урки там же, в Бутырке. Отторгли, значит, за измену. И стал он с тех пор «прошляком», то есть раскоронованным вором…

Оказался он вскоре на воле. Некоторое время о нем ничего не было известно — на карантин сел. Вскоре стал верховодить на «курсах молодых щипачей». Те, кто знал о том, что его завербовал МУР и изгнан он с позором из воровского сообщества, — уже или в мире ином, или безвылазно на зонах да по тюрьмам. Так что молодая блатная поросль, которую он с успехом натаскивал, не ведала, что находится Алик под МУРовской опекой.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ВО ИМЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

Алику хватило двух минут, чтобы усвоить, какая роль отводится ему в предстоящем спектакле на Центральном рынке.

— Только вот неувязочка одна выходит, гражданин «оперупалнамоченный», — обратился он к Николаю Ионову, почувствовав в нем старшего. — Где гарантии, что в ментовском околотке, узнав, что я — Непорочный, будут вести со мной такие же задушевные беседы? В менты принимают не по интеллекту, а по анализам! Разговор у них с такими, как я, соответствующий — «аналиТЫческий», так тебе наТЫкают «демократизатором» в ребра и в харю, а потом — в козлятник на трое суток без права переписки с ООН и ЮНЕСКО о правах человека…

— Ты цену себе не набивай, будто беременная кенгуру, — оборвал его Молочков, у которого Алик состоял на связи, — сказали же тебе, что даже в журнале происшествий регистрировать не будут… Товарищ, — капитан выбросил руку в сторону улыбающегося Ионова, — обо всем уже подумал… А под видом сознательных граждан, что на рынке «повяжут» тебя, будут выступать ихние… то есть наши люди…

Ты, помнится, рассказывал мне про лохов, которым взрезал карманы, доставал оттуда какую-нибудь муть и принародно возвращал ее владельцу: дескать, «держи, раззява, не у себя в деревне — в столице ухо надо держать востро»… Тогда ты не боялся и гарантий ни у кого не требовал, а теперь? Что изменилось теперь?!

Алик проигнорировал вопрос. Сложив губы трубочкой, он сосредоточенно пускал кольца табачного дыма в потолок.

— Ну, что ж, — Ионов пошел ва-банк, — если наш друг сомневается, настаивать не будем… Я генералу так и доложу… Кстати, Алексей Федорович, — взгляд в сторону капитана, — какое вознаграждение вы платите за риск?

— Когда как, Николай Григорьевич, — Молочков принял подачу Ионова, — иногда даже в случае инвалидности пособие выплачиваем…

— Ну, до этого, я уверен, дело не дойдет…

Психологический прессинг Ионова с использованием так чтимых Аликом категорий: «наш друг», «генерал» и «вознаграждение» дал результаты. Непорочный — малый понятливый — тут же загасил сигарету.

— Нет, я что? Мне бы вот только вторую, — вор показал свою здоровую руку, — не сломали… А остальное — разыграем как по нотам…

ДЕЛО В ШЛЯПЕ!

Алик Непорочный слово сдержал.

На машине «наружки» его подвезли к рынку, показали мать Пеньковского, появившуюся у прилавков с овощами и фруктами.

Заточенным серебряным полтинником, зажатым между указательным и средним пальцами правой руки, Алик взрезал ее хозяйственную сумку. Не успел злоумышленник достать вожделенный кошелек и связку ключей, как на него навалились сознательные граждане, случайно оказавшиеся в тот час на Центральном рынке…

Шум, гам, как водится. Для порядку или подначки ради кто-то крикнул:

«Держи вора!» А чо его держать-то? Стоит себе, как музейный экспонат — не шелохнется. И вроде даже совестно ему в глаза людям смотреть. Знать бы им, зевакам, чего стоило ему, виртуозу «щипаческого» дела, сломить свою гордыню, чтоб вот так вот принародно обосраться! С другой стороны — чего не сделаешь, если опер просит…

Бутерброд с икрой, как известно, падает икрой на пол — мимо рынка как раз проезжал на «уазике» милицейский наряд. Всех — тетю Клаву, карманника, бдительных граждан погрузили в машину и отправили в отделение. Тут и началось! Допросы, протоколы, очные ставки…

Потом приказ:

«Следственный эксперимент!»

И снова повезли всех на рынок, где расставили пострадавшую, посягателя и свидетелей по местам и попросили вспомнить, кто чего делал, о чем думал и прочее. И так беспрерывно пять часов. А как же — профессионалы работают основательно!

— Ничего себе, сходила за клубничкой для внучки, — сжимая связку ключей и кошелек в руке, молвила тетя Клава при выходе из отделения, — чтоб вам всем ни дна ни покрышки!

* * *

Алексей Киселев и Николай Ионов основательно покопались в рабочем столе Пеньковского, добыв убедительную доказательную базу его преступного промысла. Был обнаружен вызвавший восхищение профессионалов арсенал шпионских аксессуаров: три мини-фотокамеры «Минокс» — любимый инструмент всех шпионов тех и последующих времен, позволяющий делать до 50 снимков без перезарядки, — диктофоны, шифртаблицы, инструкции по связи и, конечно, несколько нераспечатанных пачек банкнот по 10 тысяч рублей каждая.

Все обнаруженное, но до поры оставленное нетронутым на своих местах, свидетельствовало, что полковник предавался шпионскому промыслу с маниакальной неистовостью…

ПРИГОВОР

Через две недели после обыска оперработники, дежурившие у перископа, стали свидетелями, как Пеньковский рассматривает поддельный советский общегражданский паспорт. Об этом немедленно было доложено генералу Грибанову.

Опасаясь, что объект намерен привести в действие план перехода на нелегальное положение, председатель КГБ СССР Владимир Семичастный согласовал вопрос с Первым секретарем ЦК КПСС Никитой Хрущевым, и 22 октября 1962 года Пеньковский был арестован.

Расследование, проведенное по указанию руководства страны, показало, что с помощью предателя англо-американские разведслужбы заполучили важнейшую стратегическую информацию о военном потенциале СССР и, в частности, о наших ракетно-ядерных силах.

Причем именно в разгар Карибского кризиса, когда военное противостояние двух супердержав достигло своего апогея, и возникла реальная угроза начала третьей мировой войны.

Было установлено, что в течение 18 месяцев преступной деятельности Пеньковский изготовил и передал ЦРУ и СИС более 5 тысяч фотоснимков с секретной информацией военного, политического и экономического характера.

Кроме того, спецслужбы Западной Европы получили от своих англо-американских коллег списки с десятками имен сотрудников КГБ и ГРУ, работавших за рубежом легально и нелегально.

…Суд, проходивший в Москве 3—11 мая 1963 года под председательством генерал-лейтенанта юстиции В. В. Борисоглебского, признал Пеньковского виновным в измене Родине и шпионаже и приговорил к высшей мере наказания (расстрелу) без права на отсрочку и обжалование.

Приговор приведен в исполнение 18 мая 1963 года в Бутырской тюрьме…

Глава седьмая. Семейный шпионский подряд

ОРУДИЯ ГЛАВНОГО КАЛИБРА

В 1960—1970-х годах проникновение советской разведки в высшие эшелоны иностранных государственных, разведывательных и военных структур более успешно осуществлялось в странах «третьего мира», чем в Западной Европе или в США. Исключение составляла лишь Федеративная Республика Германия. Восточногерманскому партнеру КГБ — Главному управлению разведки (ГУР) под руководством генерала армии Маркуса Вольфа[5] — удалось инфильтрировать в директивные органы ФРГ десятки и десятки своих агентов и офицеров-вербовщиков.

Внедрение в политические структуры ФРГ осуществлялось и на более высоком уровне. Не один — десятки высокопоставленных политиков из СДПГ, ХДС и ХСС регулярно снабжали информацией своих операторов из КГБ, работавших под «крышей» советского посольства, торгового представительства или корпунктов АПН и ТАСС.

Одними из самых ловких и удачливых офицеров ГУР, действовавших в Федеративной Республике, были Гюнтер Гийом и его жена Кристель, сумевшие проникнуть в окружение канцлера Вилли Брандта (настоящее имя — Герберт Карл Фрам).

…Если Маркус Вольф был «Моцартом восточногерманской разведки», то Гийомы были талантливыми исполнителями «композиций» шефа. Они снабжали своего патрона, а через него и руководство КГБ информацией о выработке восточной политики Бонна; отношений ФРГ с Соединенными Штатами и с другими партнерами по НАТО; устремлений Федеральной разведывательной службы (БНД) и планов Федерального ведомства по охране Конституции (органы разведки и контрразведки ФРГ).

РУБИКОН ПЕРЕЙДЕН!

1955 год. В ночь на Рождество в квартире бургомистра Западного Берлина Вилли Брандта зазвонил (в который уже раз!) телефон. Брандт, не включая ночник, чтобы не разбудить спавшую рядом жену, прошлепал босиком в гостиную, поднял трубку.

Старческий голос скороговоркой произнес:

— Герберт, мой старинный друг, поздравляю тебя с Рождеством… Мы не общались 15 лет, поэтому мой голос тебе кажется незнакомым. Однако, когда ты вспомнишь пустую пивную бочку в подвале моего дома, ты сразу поймешь, кто тебе звонит. Стоп! Только не называй мою фамилию! Ну, ты понимаешь… Я звоню из автомата…

Вслед за упоминанием бочки Брандт окончательно проснулся и участливо спросил:

— Мой господин, чем я обязан вашему звонку?

— Герберт, у моего сына проблемы… Нет-нет, не криминальные… Политические! Ему необходима помощь, но здесь ее никто не окажет… Думаю, ТЫ сможешь ему помочь…

— Я все понял… Как зовут сына и что он умеет делать?

— Гюнтер — репортер одной газеты…

— Хорошо… Я помогу!

— Спасибо и прощайте, Герберт!

Вернувшись в спальню, бургомистр еще долго не мог заснуть, вновь и вновь мысленно возвращаясь к тем далеким и все же таким близким событиям 1940-го, о которых ему напомнил Аксель Гийом. Тот самый «добрый доктор Аксель», кто, рискуя жизнью, прятал от гестапо и лечил юного Герберта Фрама в своем доме…

«Да, такого поздравления с Рождеством я еще не получал!» — засыпая, подумал Брандт.

…Вилли Брандт слово сдержал. С его помощью супруги Гийом, Гюнтер и Кристель, оба офицеры Главного управления разведки ГДР, через месяц оказались в Франкфурте-на-Майне, где стали членами СДПГ и, закатав рукава, принялись за работу в местной партийной организации.

Так начался новый этап их жизни, продолжавшийся почти 20 лет, который они впоследствии назовут «затяжным харакири»…

ПУТЬ НАВЕРХ

«Памятники не на гениальных открытиях поставлены, а на терпеливых задницах». Эти слова в полной мере относятся к супругам-разведчикам Гийом.

Даже трудоголик Маркус Вольф удивлялся невероятному усердию и самоотдаче супругов Гийом при выполнении разведзаданий. Благодаря остроте ума, аналитическим способностям и маниакальному упорству они за короткое время продвинулись даже на более высокие ступени партийной иерархии СДПГ, чем предполагали глава ГУР и руководство КГБ.

«Мы предостерегали их, — писал впоследствии в своих мемуарах Вольф, — чтобы они не слишком близко приближались к власти. Это, как под солнцем, — можно загореть, но можно и получить неизлечимые ожоги. Однако Гийомы были разведчиками высшей, четыре девятки, пробы, постоянно нацеленные на успех. В течение более десяти лет они упорно пробивались наверх, при этом ничто не давалось им наскоком, не падало с неба. Они были титанами ежедневного труда и, не боясь ответственности, работали, что называется, «наотмашь». За десять лет Гийомы добыли и переправили в Центр сотни документов под грифом «Сов. секретно» и «Особой важности», при этом они следили за тем, чтобы у них не случилось ни одного прокола. В этом состоял основной секрет их успешного продвижения в ближайшее окружение канцлера ФРГ Вилли Брандта…»

…Через три года, прошедших со дня вывода Гийомов в ФРГ, оба досрочно получили звание майора и были награждены орденами Германской Демократической Республики…

* * *

Кристель Гийом (оперативный псевдоним «Анита») первой добилась успеха: в 1960 году она стала главой администрации Вилли Биркельбаха, влиятельной фигуры в германской социал-демократии, члена правления партии, депутата бундестага, председателя социалистической фракции Европарламента и статс-секретаря земельного правительства Гессена. На его столе регулярно появлялись документы НАТО с грифом «Сов. секретно» и «Особой важности», как, например, «Картина войны» и материалы, связанные с планами на случай введения чрезвычайного положения в военное время. Все указанные документы Кристель переснимала с помощью фотоаппарата «Минокс», и они незамедлительно оказывались на столе Маркуса Вольфа, а затем Юрия Андропова.

…От жены не отставал и Гюнтер (оперативный псевдоним «Ханзен»). В 1961 году Гюнтер Гийом стал оргсекретарем франкфуртской окружной организации СДПГ, а через три года — оргсекретарем социал-демократической фракции в городском собрании и его депутатом.

Следующим, чье доверие завоевал Гийом, был некто Георг Лебер, один из лидеров СДПГ. Последний в качестве вознаграждения за победу на выборах, которую ему обеспечил Гюнтер, пообещал ему должность в Бонне и нашел ее.

В конце 1965 года «Ханзен» получил должность старшего референта заместителя главы внешнеполитического ведомства Федеративной Республики Вальтера Шееля, однако продолжал активно участвовать в партийных делах германской социал-демократии.

* * *

Способы связи с разведчиками были разработаны с учетом их привычек и маршрутов передвижения по городу. «Ханзен» и «Анита» были заядлыми курильщиками, поэтому посещение ими табачной лавки не вызвало бы ни у кого вопросов. Информацию, добытую согласно полученному от ГУР заданию, супруги превращали в микрофильмы, которые вкладывали в пустые сигарные гильзы и отдавали их агенту, который держал табачную лавку. Последний передавал гильзы курьеру, еженедельно посещавшему Франкфурт под видом коммивояжера.

Для того чтобы передать разведывательному тандему инструкции, откорректировать линию их поведения и наметить новые цели, Центр использовал односторонние радиопередачи. Все тот же «табачник» принимал их на свой транзисторный приемник, ничем не отличавшийся от тех, что были в свободной продаже, а затем, вложив в сигары расшифрованные радиограммы, «продавал» их Гийомам.

АВТОМОБИЛЬ — СРЕДСТВО СПАСЕНИЯ ОТ ИНФЛЯЦИИ

В начале 1966 года Председатель СМ СССР А. Н. Косыгин на заседании Политбюро в очередной раз поднял вопрос о строительстве в стране автозавода по производству автомобилей малого класса, так как количество выпускаемых «волг», «москвичей» и «запорожцев» не могло удовлетворить растущий спрос населения. Подчеркнул, что хотя технические мощности Автопрома ограничены, но золотовалютные запасы страны позволяют кардинально решить проблему. Брежнев поинтересовался, что имеет в виду докладчик.

«Я, Леонид Ильич, — ответил Косыгин, — предлагаю купить иностранный автозавод с полным циклом производства. Вместе с тем все комплектующие части будут изготовляться не за рубежом, а внутри страны. Приобретя иностранный завод, мы станем обладателями новых технологий, которые внедрим на наших автозаводах. Кроме того, на новый уровень развития выйдут смежные отрасли промышленности: химическая, металлургическая, нефтяная…»

«Во сколько обойдется такая покупка?»

«По подсчетам экспертов Госплана, около миллиарда долларов…»

«Миллиард долларов… Многовато!» — разочарованно произнес Брежнев, страстный автолюбитель, уже представивший себя за рулем иномарки.

«Прошу прощения, Леонид Ильич, — отчеканил Косыгин, — хотел бы напомнить, что в течение трех последних лет Советский Союз от экспорта нефти, золота и пушнины ежегодно имел 10 миллиардов долларов! Прибавьте к ним 9,5 миллиарда, каждый год перечисляемые в Госбанк арабскими странами за поставку нашего вооружения, и тогда приобретение автозавода будет равняться покупке велосипеда…»

«Нет, Алексей Николаевич, с покупкой завода придется повременить…»

Однако Косыгин не намерен был сдаваться и выложил на стол свой последний, но самый весомый козырь.

«Леонид Ильич! Если мы не хотим раскрутить инфляцию, то завод надо покупать, и как можно скорее! Ведь на руках у населения сегодня находится 80–90 миллиардов рублей, то есть по официальному курсу более 100 миллиардов долларов, а это совокупный годовой бюджет таких стран, как Бельгия и Дания… И накопления наших граждан растут из года в год в арифметической прогрессии, причем люди не доверяют сберкассам, а держат деньги в «кубышках»! Для того чтобы в обращении находились купюры в 50 и 100 рублей, Гознак ни на час не выключает печатный станок. Когда-нибудь вся эта денежная масса лавиной обрушится и раздавит всех… Чтобы изъять из «кубышек» эти миллиарды, надо выбросить на внутренний рынок не ювелирные изделия и импортный ширпотреб, как это делается сегодня, а нечто более весомое. Этим «более весомым» и будет наш новый отечественный автомобиль, созданный на основе западных технологий!»

«А как вы подсчитали деньги наших граждан? Они же в «кубышках»!»

«Все очень просто, Леонид Ильич! Объем спрятанных в «кубышках» накоплений никогда не являлся для экспертов Госбанка тайной за семью печатями. Ларчик открывается просто. Во все времена люди прятали в «кубышки» купюры только высшего номинала. У нас таковыми являются пятидесяти— и сторублевки. Зная количество выпущенных в обращение «полтинников» и «стольников», банковские служащие, подсчитав в конце года возвратившиеся банкноты этого достоинства, могут с точностью до одного миллиарда сказать, какая сумма осталась на руках у населения».

«Надо же… Хитро́! Я бы недодумался… Ну что ж, Алексей Николаевич, убедил! Дай указание своим подчиненным: председателю КГБ и министру Внешторга, чтобы они выяснили, в какой стране можно дешевле приобрести завод… А там, смотришь, поторговавшись, собьем цену… Даем тебе полгода… Управишься?»

«Думаю, да…»

ДА НЕ ПОЛЬСТИСЬ НА ДАРЫ ВОЛХВОВ…

Первыми о принятом, без преувеличения, эпохальном решении Политбюро узнали американцы. Как? А просто: Совет Министров СССР, уж не говоря о Министерстве внешней торговли, был как дырявый швейцарский сыр, насквозь проеден агентурой ЦРУ. Поэтому уже через месяц после заседания кремлевского ареопага в Москву прибыла американская делегация во главе с владельцем автомобильного концерна Генри Фордом III.

А все потому, что ЦРУ не только зависело от финансовой подпитки Военно-промышленного комплекса США, но и, что важнее, было связано с ним «кровными узами». Достаточно сказать, что директор ЦРУ Аллен Даллес, уволенный президентом Кеннеди, во времена президентства Линдона Джонсона был председателем Совета директоров концерна «Форд».

…Попав на прием к Алексею Косыгину, Генри Форд III, разумеется, не раскрывая своих источников информации, предложил завод по производству легковых автомобилей малого класса. Добавил, что его концерн разработал две малолитражные модели: «форд-капри» и «форд-таунус», которые, в отличие от традиционных американских моделей, своим классом соответствуют автомобилям СССР.

Предсовмина как опытный дипломат и коммерсант, сославшись на то, что вопрос о покупке автозавода решается коллегиально на Политбюро, сыграл в игру «да» и «нет» не говорить, «черное» и «белое» не называть. На самом деле Косыгин выжидал, когда поступит информация от председателя КГБ и главы Министерства внешней торговли, которым было дано задание по своим каналам выяснить, какой из западноевропейских автомобильных концернов готов за приемлемую для СССР цену продать автозавод…

Генри Форд III по-своему расценил уклончивость Председателя Совета Министров и, чтобы нейтрализовать предложения потенциальных конкурентов, выложил свой самый весомый аргумент: если СССР приобретет его завод за 5 миллиардов долларов, он готов, используя канадские технологии строительства автотрасс (климат Канады схож с климатом Российской Федерации), бесплатно построить автостраду от Москвы до Владивостока…

За всю историю Советского Союза более выгодного предложения от иностранных предпринимателей никогда не поступало! Но… Возобладали чисто политические соображения, и Политбюро в итоге отклонило предложение Генри Форда, каким бы заманчивым оно ни являлось…

Разгадка заключалась в том, что в 1966 году Соединенные Штаты стали утрачивать свое влияние на западноевропейские страны. Претендуя на главенствующую роль в Атлантическом союзе (НАТО), американская администрация во главе с президентом Линдоном Джонсоном, попросту говоря, «перегнула палку». Президент Франции Шарль де Голль первым восстал против гегемонии США, покинув военную организацию НАТО и оставив там лишь своего наблюдателя. Демарш де Голля отрезвляюще подействовал и на руководителей других стран — членов НАТО. Великобритания, Италия и Испания задались естественным вопросом: «Кто же в Западной Европе хозяин? Американцы или мы, европейцы?!» В Атлантическом союзе начались разброд и шатания. Руководство СССР воспользовалось сложившейся политической конъюнктурой и, чтобы сделать разногласия между США и его западноевропейскими партнерами по НАТО необратимыми, решило купить автозавод в Западной Европе. Вопрос был в том, у кого купить дешевле!

ПЕРВЫМ ДЕЛОМ — АВТОЗАВОДЫ!

Маркус Вольф был не только талантливым руководителем разведки, но и прозорливым политиком. Анализируя внутриполитическую ситуацию ФРГ и акции правящего союза ХДС/ХСС, генерал пришел к выводу, что этот альянс исчерпал свой потенциал, а для населения Федеративной Республики все более привлекательными становятся идеи социал-демократии, глашатаем которых и была СДПГ. Поэтому основным заданием «Ханзена» и «Аниты» являлись поиск, изучение и вербовка тех руководителей СДПГ, которые были заинтересованы в сближении со странами «восточного блока». Кроме того, супругам вменялось в обязанность своевременно сигнализировать об угрозе обострения международной обстановки, которая могла бы привести к открытому военному конфликту. Однако основное — не значит единственное. И вот в начале 1966 года Гийомам пришлось сделать «шаг в сторону»: заняться экономическим вопросом, хотя для СССР это был даже не вопрос — проблема. Причем как политического, так и экономического свойства. Трудно сказать, какая из составляющих преобладала!

Словом, от своего куратора Маркуса Вольфа супруги-разведчики получили задание выяснить, у какого из западноевропейских концернов Советскому Союзу выгоднее приобрести автозавод.

* * *

Из представленного «Ханзеном» донесения следовало, что Советскому Союзу целесообразнее заключить сделку с концерном «ФИАТ», так как последний для производства автомобилей приобретает комплектующие части у западногерманских автогигантов «БМВ» и «Мерседес Бенц», а также у французского концерна «РЕНО». Таким образом, по заключению Гийома, СССР имеет уникальную возможность «одним выстрелом убить трех зайцев» — надолго «привязать» к себе экономики крупнейших западноевропейских держав: Италии, ФРГ и Франции. Согласно выводам разведчика, укрепление экономических связей СССР с указанными странами будет иметь и политические последствия — они и в дальнейшем будут проводить внешнюю политику без оглядки на Соединенные Штаты. Наконец, утверждал Гийом, учитывая, что итальянская автомобильная промышленность находится в состоянии стагнации, владельцев «ФИАТ» можно будет без труда склонить к заключению сделки на условиях советской стороны.

Маркус Вольф, оценив важность донесения «Ханзена», немедленно вылетел в Москву, где доложил информацию председателю КГБ Юрию Андропову, а он ознакомил с нею Алексея Косыгина. Последний полностью согласился с доводами «Ханзена» и, высоко оценив усилия ГУР, поставил на Политбюро вопрос о поощрении немецких товарищей. Маркус Вольф был награжден орденом Красное Знамя, Гюнтеру Гийому было досрочно присвоено звание полковника ГУР.

…Таким образом, отправной точкой для заключения в 1967 году договора между Советским Союзом и Италией о строительстве Волжского автозавода (ВАЗ) стала аналитическая справка-донесение Гюнтера Гийома. Сделка обошлась СССР в беспрецедентно малую в мировой практике сумму — всего в 550 миллионов долларов!..

ЖИЗНЬ НАВЕРХУ

1 октября 1969 года Вилли Брандт выиграл выборы и стал канцлером ФРГ. Последний помнил о заслугах Гийома в деле продвижения руководителей СДПГ различных уровней на высокие посты в местные и федеральные органы управления. Поэтому он поручил Хорсту Эмке, главе своей администрации, решить вопрос о включении Гийома в свою ближайшую орбиту. После чего в 1970 году Гюнтеру Гийому было поручено создание правительственного бюро для проведения съезда СДПГ в Саарбрюккене. Гийом, будучи руководителем этого подразделения администрации федерального канцлера, лично общался с ответственными сотрудниками БНД, вследствие чего с согласия Федерального бюро по охране Конституции получил доступ к закрытой информации высшей степени секретности, которая тут же становилась известна ГУР и КГБ…

В 1973 году Гийом стал личным референтом канцлера, курирующим финансовые поступления в СДПГ, но затем был переведен на должность референта по партийным вопросам. С тех пор он участвовал как в заседаниях правлений СДПГ и ее фракций, так и в совещаниях заведующих отделами правления партии.

…Однако наибольшую пользу ГУР и КГБ «Ханзен» принес в 1970–1972 годах, во время подготовки Хельсинкского Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Своевременно информируя о позиции западноевропейских партнеров ФРГ, а также Соединенных Штатов в отношении окончательной редакции положений Декларации Совещания, разведчик помог СССР и странам Варшавского Договора выработать оптимальную линию поведения для успешного отстаивания своих интересов.

Кроме того, Гийому удалось добыть три особо важных документа.

Первым было письмо президента США Ричарда Никсона, которое он 3 июля 1972 года направил Вилли Брандту, с просьбой побудить французское руководство подписать Атлантическую хартию, согласно которой западноевропейские страны — члены НАТО должны были подтвердить главенствующую роль США.

Вторым — подробный отчет о конфиденциальных переговорах Брандта с Никсоном и министра иностранных дел ФРГ Вальтера Шееля с госсекретарем Киссинджером. В ходе встреч американский президент откровенно признался, что Советский Союз достиг такого прогресса в области военной техники, при котором нанесение первого ядерного удара Соединенными Штатами становится за пределами возможного.

Третьим документом была докладная записка руководителя Федерального ведомства по охране Конституции Эгона Бара, в которой он советовал канцлеру не поддаваться давлению американцев, ставя на карту хорошие отношения как с партнерами по НАТО, так и с СССР.

Все три документа свидетельствовали о том, что разногласия внутри НАТО продолжают обостряться, чем не замедлил воспользоваться Советский Союз, вынудив США подписать в мае 1972 года Договор об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО) и Договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-1)…

ПРОВАЛ С ПОЛИТИЧЕСКИМИ ПОСЛЕДСТВИЯМИ

Осенью 1972 года во время встречи со своим оператором был арестован один из старейших агентов ГУР в Федеративной Республике Германии, сотрудник Восточного Бюро немецких профсоюзов Вильгельм Гронау. Это не привело бы к провалу «Ханзена» и «Аниты», если бы в записной книжке оператора значилась не фамилия «Гийом», а более распространенная немецкая фамилия вроде Майер, Шмидт или Шульце. Но… Судьба следовала своему неумолимому ходу, и один начинающий сотрудник Федерального ведомства по охране Конституции (контрразведка ФРГ) занялся тщательным изучением расшифрованных, но неидентифицированных радиограмм, запеленгованных на территории ФРГ, начиная с середины 1950-х.

Эврика! Сравнив даты поступавших поздравительных телеграмм с днями рождений Гийомов, дотошный сыщик был вознагражден за свое терпение — он получил документальное подтверждение тому, что чета Гийом в течение более десяти лет получала шифрованные радиограммы из советского разведцентра Карлсхорст, что в Восточной Германии.

Вслед за этим руководство Федерального ведомства по охране конституции было озабочено двумя проблемами — тотчас же арестовать Гийомов, чтобы как можно быстрее «выбить из них» доказательства преступной деятельности, или оставить их на своих постах, чтобы, наблюдая за ними, уличить их в разведывательных связях с ГУР. Решено было избрать второй способ. Сначала велось наблюдение за Кристель, основывавшееся на предположении, что связь с курьером, а значит, и с Центром, шла через нее. Контрразведчики надеялись схватить ее при передаче материалов курьеру и, таким образом, заполучить необходимую доказательную базу шпионской деятельности супругов.

Однако сугубо политические мотивы, преследовавшие своей целью отстранение от власти Вилли Брандта, заставили Федеральное ведомство по охране Конституции перенести сроки ареста Гийомов. Зачем? А для того, чтобы канцлер как можно глубже увяз в своих отношениях с четой Гийом, после чего его отставка была бы неминуема. И все потому, что среди «ястребов» Федеративной Республики и в ее спецслужбах, тесно связанных с ЦРУ, росло недовольство политикой канцлера, не на словах, а на деле стремившегося к примирению двух враждующих социальных систем…

О ПРОВАЛЕННЫХ РАЗВЕДЧИКАХ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО…

Плотное наблюдение за супругами велось более года, однако доказательств их шпионской деятельности получить так и не удалось, и 24 апреля 1974 года было решено арестовать Гийомов.

Доказательство своей связи с разведкой ГДР представил, вернее, провозгласил сам Гюнтер. Завидев на пороге своей квартиры группу контрразведчиков, он срывающимся от волнения голосом прокричал:

«Прошу учесть, что я — офицер ГУР и гражданин ГДР!»

Это признание было основным доказательством вины Гюнтера Гийома. Единственным и последним. Большего от него контрразведчикам добиться не удалось в течение всего следствия. Молчала и Кристель…

Гюнтер Гийом был осужден на тринадцать лет, его жена — на восемь…

* * *

Маркус Вольф без устали курсировал между Берлином и Москвой, ломая голову над тем, каких агентов можно было бы предложить Западу на обмен. Отставка Вилли Брандта 6 мая 1974 года существенно осложнила позиции ГУР, так как новый канцлер Гельмут Шмидт категорично заявил, что Гийомы должны отбыть наказание до последнего дня. Дело стало поистине «горячим», после того как Фидель Кастро отказался выпустить в порядке обмена резидента ЦРУ полковника Джеймса Ханта, а Брежнев искусственно затянул освобождение Анатолия Щаранского…

Наконец в марте 1981 года произошел обмен Кристель Гийом на двух западногерманских шпионов. По возвращении в ФРГ один из них поведал в интервью журналу «Шпигель», что западные разведчики, долгие годы томящиеся в тюрьмах ГДР, приветствовали бы любые действия правительства, которые бы облегчили их участь. Гельмуту Шмидту ничего не оставалось, как пойти навстречу пожеланиям освобожденного и… натиску ГУР.

1 октября 1981 года Гюнтера Гийома обменяли на пять западногерманских и одного американского шпионов…

Глава восьмая. Операция «Новогодний принц»

«БЕЙ ПО ВОРОБЬЯМ — ПОПАДЕШЬ И В СОКОЛА!»

В 1960-х годах и вплоть до крушения Берлинской стены под руководством и при личном участии начальника ГУР генерала армии Маркуса Вольфа успешно реализовывалась стратегическая операция под кодовым названием «Красный Казанова». Она предусматривала привлечение к сотрудничеству секретарш, имевших доступ к документам, составлявшим государственную, военную или экономическую тайну.

Для вовлечения секретарш в орбиту деятельности ГУР, — как правило, это были женщины бальзаковского возраста с несложившейся личной жизнью — в ФРГ из Восточной Германии под видом беженцев маршрутировали агентов-красавцев. Эти неотразимые «мачо» после недолгих интенсивных ухаживаний предлагали избранницам руку и сердце и, заключив с ними брак, приобщали к шпионскому промыслу.

Среди осужденных за шпионаж секретарш, которые, выйдя замуж за восточногерманских разведчиков-нелегалов, работали на ГУР, были Ирэна Шульц из министерства науки, Герда Шретер, работавшая в западногерманском посольстве в Варшаве, Гудрун Браун из министерства иностранных дел, Урсула Шмидт из Ведомства федерального канцлера и многие-многие другие…

В числе многообразных мотивов, подвигавших женщин Западной Германии действовать в пользу ГДР, наряду с политическими убеждениями, желанием «срубить деньжат», неудовлетворенным честолюбием и просто азартом была искренняя любовь к сотруднику Главного управления разведки. Как это случилось с Леонорой Сюттерляйн, референтом-переводчицей МИД Западной Германии…

«АЛЬКАЗАР-ШОУ»

19 февраля 1978 года, 24 часа 00 минут. Боннская тюрьма. Отсек для государственных преступников. Прильнув к дверному глазку, молодой надзиратель со звучной фамилией Ван дер Бильт в течение минуты наблюдал за узницей одиночной камеры № 1.

Согласно инструкции, в камеру надо заглядывать ежечасно и все действия поднадзорной фиксировать в журнале. Каждое утро эти записи затем поступали к следователю для анализа и выработки правильной тактики допроса и к начальнику тюрьмы для возможных изменений условий ее содержания.

Ван дер Бильт щелкнул крышкой глазка, скорчил брезгливую гримасу и направился к столу, за которым сидел пожилой седовласый напарник.

— Ну, как она, Курт?

— Все в порядке… Накрылась одеялом с головой, сучит ногами. Немудрено — кто ж сможет заснуть при таком ярком свете в камере! А вообще, герр Отто, знаете, что я вам скажу? В день, когда сюда поместили эту девку, для себя я сделал вывод, что государственное преступление отвратительно не только по своей сути, но и по форме…

— Что ты имеешь в виду?

— Внешность нашей заключенной… Ну и образина! Два дня назад я с женой побывал в «Оазисе грез», на выступлении ансамбля «Альказар-шоу», да-да, того самого, о котором сегодня трубят все газеты. Так я вам доложу: это настоящая передвижная кунсткамера! А наша рыжая подопечная из первой камеры напоминает мне отдельные экспонаты из ансамбля…

— По-твоему, там есть государственные преступники? — подначил молодого коллегу седовласый.

Ван дер Бильт иронии не уловил и ответил вполне серьезно:

— Нет там никаких госпреступников, герр Отто… Просто внешне она схожа с некоторыми из них… Да вы и сами пришли бы к такому выводу, если бы вам довелось побывать на представлении. Если вам интересно, герр Отто, я расскажу подробно…

— Валяй, впереди у нас целая ночь…

— Вы, конечно, герр Отто, из исторических романов знаете, — угодливо ловя взгляд старшего по возрасту и по званию собеседника, начал Курт, — что у одной из жен короля Генриха Восьмого было три груди… Но речь не о ней — о таких же уродцах, которых предприимчивый израильтянин Эмиль Барановский собрал по всему свету и гастролирует с ними по самым фешенебельным курортам Европы, ну и к нам в Люденсдорф заскочил. У нас он получит громогласную рекламу, а потом махнет со своим аттракционом за океан, в Штаты…

— Он что? Демонстрирует заспиртованных человеческих аномалов? Эка невидаль! В 1941-м на Восточном фронте мне довелось видеть солдат с такими увечьями, что впору их помещать в кунсткамеру…

— Да нет же, герр Отто! Экспонаты Барановского — не в колбах и пробирках, а во плоти и крови, за деньги выставляющие себя напоказ всем желающим… Впрочем, и нежелающим тоже! Значит так. Когда публика в ресторане основательно захмелеет, герр Зигмунд Лейзенбок, хозяин «Оазиса», сцену предоставляет уродцам из ансамбля «Альказар-шоу»…

Начинает он с демонстрации самой простой патологии: выводит в зал 7 членов какого-то арабского то ли клана, то ли племени, у которых на обеих руках и ногах по шесть пальцев. Поясняет, что члены этого племени, чтобы сохранить свое отличие от других представителей рода человеческого, женятся только между собой. Самое интересное, что если в этом шестипалом семействе появляется новорожденный с пятью пальцами на руках и ногах — все! Муж требует развода.

— Почему?

— Он считает, что жена изменила ему с… ненормальным! Но это только начало. Вслед за арабами Барановский, что называется, достает из рукава козырного туза — выталкивает на сцену короля уродцев. Думаю, этот израильтянин — отменный психолог: стартует на малых оборотах, потом включает полный газ, а затем шоу уже катится само по себе. Но денег эти монстры собирают с присутствующих в зале тьму-тьмущую!

— Что, прямо-таки с шапкой по столам ходят?

— Представьте себе, герр Отто, да! Ну, посудите сами, кто может отказать существу, у которого единственным человеческим признаком является лишь его взгляд, преисполненный мольбы. Некоторые слабонервные клиенты не выдерживают зрелища и, разрыдавшись, либо падают в обморок, либо уходят. Но после того, как заплатят… А платят всегда! Деньги, которые они дают, что-то вроде отступного человеческому уродству…

Да, так вот я начал о короле уродцев. Он из Индии, зовут его Коко. Он — гибрид, то есть его мать должна была родить двойню, но в итоге получился один Коко…

— Не понял? — седовласый вскинул бровь и потянулся к пачке сигарет.

— Сейчас поясню, герр Отто… Голова у него одна, а вот некоторых органов явно в избытке, природа вынудила его позаимствовать их у своего брата-близнеца. У этого Коко, например, четыре ноги, четыре руки, два комплекта половых органов. На спине он таскает тельце своего безголового братца-близнеца, с которым его связывает только шея.

— Какой ужас! Неужели он в зале появляется голым?! — надзиратель от удивления поперхнулся табачным дымом.

— А для чего бы тогда нужно было затевать весь этот балаган? — как бы между прочим спросил Ван дер Бильт. — Разумеется, на сцену он выходит, в чем и с чем мать родила. Иначе он ничего не заработает, разве вы не понимаете, герр Отто? Да и не только он — весь зверинец Барановского появляется на публике только нагишом!

— А женщины в этом зверинце есть? — седовласый настороженно смотрел на Курта.

— А как же! Есть одна. Француженка по прозвищу «Женщина во фраке». К ее собственному тазу природа припаяла еще один, рудиментарный член с дополнительными ногами-яйцами. При ходьбе эта пара недоразвитых ножек болтается, как фалды фрака, отсюда и прозвище…

— Потрясающе!

— У нее в паху растут две рудиментарные груди, которые она дает потрогать всем желающим…

— Что, неужели находятся и такие?!

— Желающих — хоть отбавляй, я же сказал вам: шоу начинается, когда публика в зале ресторана находится в крайней кондиции подпития…

— Курт, неужели никто из репортеров не пытался снять этих уродцев на видеопленку во время выступлений? Ты только представь, какой сенсационный репортаж можно сделать, показав этих страшилищ по телевизору или опубликовав их снимки в газетах! И тогда пенсионерам типа меня не пришлось бы тратить огромные деньги, чтобы ехать в Люденсдорф, в этот «Оазис грез»…

— Нет, герр Отто, в «Оазисе» любая съемка категорически запрещена как таковая… Впрочем, вы меня отвлекли, слушайте дальше. Есть там еще один уникум, прямо-таки ископаемое чудовище, но его редко выпускают на люди.

— Почему? — надзиратель потянулся за новой сигаретой.

— Ну, во-первых, общение с ним, что называется, на любителя, уж больно омерзительное впечатление производит на зрителей его патология. Во-вторых, он, в отличие от своих собратьев, достаточно интеллектуально развит, и для него выйти на сцену — что взойти на Голгофу. Говорят, что он отпрыск какого-то английского лорда, который отказался и от него, и от жены сразу же, как только увидел, какой чудовищный сюрприз преподнесла ему природа. Этот парень по имени Эдвард Мордейк внешне очень красив, к тому же он талантливый музыкант — играет на нескольких инструментах. Но при этом у него два лица, одно из которых — женское!

— Да ты что! — надзиратель всем корпусом откинулся назад, едва не рухнув вместе с креслом на пол.

— Ну да, именно так о нем нам с женой и рассказывали, потому что сами мы его не видели. Его вообще мало кому удавалось видеть, так как он часто впадает в депрессию и прячется от людей. Говорят, он уже несколько раз пытался покончить с собой. Думаю, что все это из-за того, что если для остальных уродцев из балагана маэстро Барановского выступления и клянченье денег — это карнавал, где они забавляются, как дети, то для бедняги Эдварда — это пытка…

— Так у него две головы?

— Нет, герр Отто, два лица… Одно, как у всех, — спереди, а второе — на затылке. Оно не ест и не говорит, но может вращать глазами и даже плакать и смеяться, представляете!

— О, майн Готт! Курт, ты меня убил наповал! Это же настоящий двуликий Янус!

— Да, точно, так и есть… Говорят, он пытался связаться с врачами, чтобы ему удалили лицо с затылка, но, как только Барановский узнал об этом, он посадил беднягу на цепь…

— А как же он его перевозит?

— Так и перевозит. Приковывает к себе наручниками и — вперед! Чтобы, значит, тот не сбежал, ибо тогда Барановский лишится едва ли не самого высокооплачиваемого экспоната. У него уже один такой умер, некто Паскуаль Пиньон, мексиканец с двумя головами…

— Черт возьми, да сколько же аномалий в природе!

Не обратив внимания на восклицание напарника, Ван дер Бильт увлеченно продолжал:

— Так вот у того, покойного Пиньона, на лбу росла вторая голова, которая тоже могла беззвучно шевелить губами и вращать глазами. Однако со временем эта меньшая голова утратила все свои функции и превратилась в бесформенный нарост. После чего Барановский избавился от экспоната…

А, вот еще что я вспомнил! Последнее время маэстро Барановский якобы накачивает Эдварда наркотиками, чтобы тот был покладистым и давал желающим из числа зрителей прикоснуться к своему второму лицу.

— Мне кажется, что и смотреть-то на это не совсем приятно, не то чтобы прикасаться. — Седовласый укоризненно покачал головой.

— Не драматизируйте, герр Отто! Услышите еще об одном экспонате — ахнете! Этого Барановский оставляет на десерт… Этот — настоящий фаворит, жемчужина коллекции израильтянина, гвоздь его программы… Кубинец по имени Хулио Дос Сантос. Сложен и красив, как молодой Бог. Ему посчастливилось родиться с лишней парой ног и дополнительным… пенисом! Но если дополнительные ноги — просто рудименты, болтающиеся сами по себе, то его второй член, как и первый, — всегда на боевом посту! Я в постели с ним, слава Богу, не был, судить не могу, но слышал, что одна из штатных проституток «Оазиса» рискнула попробовать, каково быть скрипкой, на которой играют одновременно два смычка…

— Аллес, Курт, прекрати! Мне с моим больным сердцем это слышать противопоказано. Давай сменим тему… Кстати, уже пора взглянуть, как там наша подопечная. Ну-ка, сходи, посмотри…

САМОУБИЙСТВО: СМЕНА ШТАТНОГО РАСПИСАНИЯ

Отшатнувшись от глазка, побледневший Курт обернулся и срывающимся от волнения голосом просипел:

— Герр Отто, герр Отто, скорее сюда… У нее под кроватью какая-то лужа…

Седовласому, прошедшему Восточный фронт, хватило взгляда, чтобы понять: под кроватью, на стерильно чистом белом полу — лужа крови.

— Ну, что стоишь, молокосос! — заорал он на Курта. — Звони в дежурку, вызывай врача и старшего наряда, быстро!

…Врач был бессилен вернуть женщину к жизни — потеряла слишком много крови, вспоров себе артерию у запястья левой руки — невероятно! — черенками розы. И то была не гипотеза. Рядом с покойницей лежало более двух десятков окровавленных черенков. Их самоубийца взяла из стоявшего в углу камеры глиняного горшка — из него торчал целый сноп засушенных роз, неведомо как оказавшихся в камере.

Эксперт-патологоанатом пояснил сгрудившимся вокруг трупа служащим тюремной администрации, что смерть наступила от чрезмерной кровопотери, о чем свидетельствовали матово-восковой цвет кожи покойной, заострившиеся черты лица, синюшные губы и черные ногтевые ложа — словом, в теле покойной просто не осталось крови для жизнедеятельности. Орудием самоубийства были толстые, как карандаши, засохшие черенки роз с шипами, которые больше напоминали зубы акулы…

— Это ж как нужно хотеть перебраться в мир иной, — воскликнул эксперт, — чтобы шипами, как тупой пилой, разорвать ткани на запястье, перерезать вену, сухожилие и добраться до артерии! Господа, в моей практике такого еще не было. Да что там моя практика! В специальной литературе вы ничего подобного не найдете. Это уникальный случай аутодафе. Уверяю вас, он непременно войдет в учебники криминалистики!

Подумав секунду, патологоанатом добавил:

— Трудно сказать, сколько продолжалось самоистязание, но, судя по всему, довольно долго. Взгляните, господа, на количество использованных черенков. Их двадцать пять! А теперь посмотрите на ее искромсанные собственными зубами губы. Бедняжка кусала их от боли, чтобы криками не привлечь к себе внимание надзирателей… Стоп! Но она не могла не стонать. И что же? Выходит, охранники ничего не слышали. Черт подери, чем же они занимались, когда заключенная вершила аутодафе?!

Под его негодующим взглядом Ван дер Бильт и седовласый Отто опустили глаза.

Эксперт, театрально потрясая кулаками, запрокинул голову назад и, будто что-то вспомнив, застыл как вкопанный.

— Господа, судя по всему, это самоубийство — не спонтанный акт. Женщина готовилась к нему. И прежде всего психологически. Если это так, а мой опыт освидетельствования самоубийц подсказывает мне, что я не ошибаюсь, тогда… Тогда я не понимаю, почему она не оставила предсмертной записки! Думаю, что вам, господа, как представителям администрации в инциденте надо разобраться досконально!

Членов тюремной администрации так увлекло красноречие добровольного лектора, что, конечно, они не могли заметить, как при этих словах правая рука седовласого Отто конвульсивно вздрогнула и скользнула к карману брюк…

…Первым в инциденте разобрался Гюнтер Ноллау, глава Федерального ведомства по охране Конституции.

Вне себя от ярости — «Кто разрешил розы в камере?!» — Ноллау, не дожидаясь ответа, приказал отстранить от работы следователя, который вел дело, а дежурных надзирателей — Курта Ван дер Бильта и Отто Шмидта — уволить без выходного пособия: «Прошляпили — получайте!»

Для седовласого Отто это будет удар, сравнимый с нокаутом. Он не только потеряет зарплату госслужащего, но и лишится ежемесячных бонусов, которые получал от Ведомства, где состоял платным осведомителем под кодовым номером М-19—41.

…Действовал Отто Шмидт по отработанной десятилетиями схеме. Сначала он ненавязчиво, походя, предлагал свою помощь и выполнял мелкие просьбы заключенных, чем постепенно завоевывал их доверие. Ему, обаятельному и ироничному балагуру, психологу и актеру по жизни, это давалось легко. Став своим для жертвы, он прозрачно намекал, что через него можно установить связь с внешним миром. Связь — на выбор: телефонная, телетайпная, телеграфная, да хоть почтовая с использованием голубей — только платите! Заключенные обычно прибегали к самому простому способу: передаче через «душку Отто» записок. Ради этого он и был завербован Ведомством еще в 1949 году.

Сведения в записках, которые всегда попадали к сотрудникам Ведомства, но не всегда к адресату, использовались по-разному: внесение корректив в тактику ведения допроса и расследования, организация оперативной игры с оставшимися на воле подельниками заключенного либо их задержание.

Не подкачал М-19—41 и в случае с подследственной из камеры № 1. Стоило ей отдать Отто письмо для мужа, и за его абонентским почтовым ящиком в Вене было установлено круглосуточное наблюдение.

…Слушая гневные эскапады патологоанатома, Отто незаметно сунул руку в карман и зажал в кулаке листок бумаги — письмо покойной, которое он не успел передать по назначению.

«Черт побери, кто бы мог подумать, что все закончится лужей крови?! Впрочем, бескровных войн не бывает, не важно, горячая она или, как сейчас, холодная. Мне ли, солдату, прошедшему горнило Второй мировой, а ныне работающему «негласным добытчиком вещественных доказательств», этого не знать?!»

Отто стал размышлять, как быстрее — ведь на улице ночь! — встретить своего оператора, чтобы избавиться от письма, которое, казалось, вот-вот прожжет карман…

* * *

Франц Крейцель, вновь назначенный следователь из Федерального ведомства по охране конституции, в ожидании, когда сформируют бригаду по расследованию кровавого инцидента в камере № 1, достал из сейфа уволенного предшественника пухлый том уголовного дела, чтобы ознакомиться с материалами допросов. Но, прочитав вводную часть, отодвинул от себя дело, закурил и глубоко задумался.

…Леонора Кранц — в девичестве Сюттерляйн, сотрудница МИД, обвинялась в шпионаже в пользу неустановленного государства (предположительно — Австрия, ГДР и СССР) и в похищении более трех тысяч документов под грифом «Совершенно секретно» и «Особой важности». За это ей грозило от 12 лет до пожизненного тюремного заключения.

Сотрудники Федерального ведомства по охране Конституции сошлись во мнении, что эта цифра — три тысячи — весьма условна, так как учтены лишь те документы, за которые расписалась обвиняемая. В реальности же у нее был неограниченный доступ к секретной документации. Возможно, чтобы излишне не волновать шефа (а может, наоборот, чтобы довести его до инфаркта!), в меморандуме на его имя и фигурировало это количество — «три тысячи».

Учитывая частые выезды Фрица Кранца, мужа покойной, в Вену, можно было предположить, что похищенные материалы он либо отдавал прямо в руки работодателю (значит, он шпионил в пользу Австрии!), либо связнику. Как бы то ни было, в основании — хорошо отлаженный семейный подряд: жена похищала — муж передавал. На кого же все-таки работал этот тандем?

Ответ найти непросто. А все потому, что еще в 1945 году Вена стала охотничьим угодьем для «охотников за головами» — вербовщиков и офицеров-агентуристов спецслужб Западной Европы и Советского Союза: от набирающей силу западногерманской БНД и английской СИС до КГБ и ГРУ. Стараниями квартета столица нейтральной Австрии (нарядус Берлином) превратилась в европейскую явочную квартиру, куда со всех концов Западной Европы для встреч со своими операторами и связниками слетались «ласточки» и «вороны».

В годы холодной войны Вена превратилась во всемирную явку — к квартету присоединились ЦРУ и РУМО (военная разведка США), — став излюбленным местом встреч сотрудников спецслужб со своими агентами, которые действовали от Афин до Осло и от Хельсинки до Мадрида. Профессионалы шутили: «Если Амстердам — рай для сексуальных меньшинств, то Вена — Эдем для шпионского большинства».

Офицеры ЦРУ, РУМО и западноевропейских спецслужб сообща занимались шпионским промыслом, по-джентльменски проводя разделение труда, — кто-то похищал, а кто-то приобретал добытую информацию. Кто-то вербовал, а кто-то проверял кандидатов на вербовку на конкретных заданиях. Бывали, разумеется, накладки, были обделенные и призеры, но серьезных конфликтов в этой тайной когорте единомышленников удавалось избегать всегда.

Приблизительно то же самое происходило и в лагере спецслужбистов из СССР и из соцстран Восточной Европы, при этом повышенной активностью отличались сотрудники Главного управления разведки под руководством Маркуса Вольфа…

«Стоп! — воскликнул Крейцель. — А что если Кранцы работали на генерала Вольфа? А от него и до КГБ — рукой подать. Известно ведь, что Вольф считает себя «младшим братом» Андропова. Впрочем, теоретически Кранц мог и напрямую снабжать КГБ похищенными материалами, исключив ГУР как промежуточную инстанцию!»

Следствию предстояло установить национальную принадлежность адресата, другими словами, местонахождение спецслужбы, потреблявшей похищенные в МИД документы, маршруты их передвижения, а также детали шпионского промысла супругов Кранц, ибо мало ли какие подробности еще могут всплыть в ходе допросов!

«Увы, теперь что-то выяснить не представляется возможным: женщина мертва, а муж далеко — либо катается на лыжах в австрийских Альпах, либо пьет пиво в берлинском гаштете, либо водку на подмосковной даче КГБ — поди разберись!»

Крейцель в сердцах ударил кулаком по столу и вновь придвинул к себе том уголовного дела…

ОДИНОЧЕСТВО В ТОЛПЕ

В семь лет Леонора Сюттерляйн осталась круглой сиротой — родители погибли в авиакатастрофе, когда ей не исполнилось и пяти, а бабушка, которая, оформив опекунство, забрала девочку к себе, умерла через год. Других родственников не нашлось, и по решению бургомистрата Бонна бабушкину квартиру опечатали до совершеннолетия девочки, а ее саму определили в интернат.

Короткая стрижка «а ля Гаврош», угловатые движения и размашистая походка, потертые джинсы и рубашка-ковбойка, наконец, низкий голос и отсутствие всякого намека на грудь вводили в заблуждение окружающих — Леонору в ее 14 лет все принимали за мальчишку. Впрочем, она ничего не имела против — с подругами ей фатально не везло, поэтому в обществе мальчишек она чувствовала себя как рыба в воде.

От других воспитанников интерната Леонору отличали феноменальная память, прилежание и склонность к изучению иностранных языков. Этим объясняются ее достижения на ежегодных школьных олимпиадах — там она неизменно завоевывала призовые места. А ее успехи в переводах на немецкий язык английских, французских и итальянских современных авторов привлекли внимание чиновников из департамента по работе с персоналом Министерства иностранных дел Западной Германии. Ничего удивительного, что по окончании филологического факультета Боннского университета Леонору пригласили на работу в МИД.

Пройдя все проверки и тесты, в том числе и на полиграфе, Леонора была зачислена сначала стажером, а с июля 1966 года стала работать самостоятельно в отделе «Телько», где расшифровывались и передавались дальше телеграммы всех западногерманских посольств. В свои 22 Леонора имела высшую степень допуска к секретам, составлявшим государственную тайну. За секретность ей полагалась надбавка к основной зарплате.

Казалось бы, жизнь Леоноры удалась. Увы! Через десять лет безупречной службы в престижной синекуре, даже при жалованье, превышавшем зарплату трех квалифицированных рабочих автоконцерна «Мерседес-Бенц», она не была не то что счастлива — не испытывала даже морального удовлетворения. Виной тому было одиночество — ни родственников, ни подруг, ни даже (что удручало более всего!) интимного партнера. Из-за ее внешности мужчины шарахались от нее, как от гранаты с выдернутой чекой.

Однако, будучи заядлым оптимистом, Леонора, даже подойдя к рубежу в тридцать два года, не теряла надежды на замужество. Она жаждала любви и готова была одарить ею любого благовоспитанного, благородного, пусть даже некрасивого мужчину преклонного возраста. Она все равно назвала бы его «принцем». Его появления она ждала каждый день, но он почему-то не спешил объявляться. Особую остроту ожидание чуда приобретало накануне праздников и в новогоднюю ночь, поэтому в такие дни Леонора всегда накрывала стол на двоих…

Кстати, о принце. Чтобы скрасить свое одиночество, Леонора завела говорящего попугая, которого назвала… конечно, Принц! Тот быстро овладел дюжиной фраз, которые хозяйка часто произносила вслух, находясь в состоянии глубокой задумчивости. Особенно часто попугаю приходилось слышать: «Ну же, Принц, приходи, я жду!» или «Принц, сколько еще тебя ждать, негодник?» Попугай, подражая Леоноре, вслед за ней повторял восклицания. И вот что удивительно! Птица была настолько понятлива и чувствительна к изменениям в настроении хозяйки, что фразы озвучивала всегда вовремя: либо в тот момент, когда у Леоноры от тоски кошки скребли на душе и она со слезами на глазах напевала грустную бабушкину песню из своего детства, либо, когда, получив извещение о причитающемся ей гонораре за разгаданный кроссворд в журнале, плясала от радости.

В любом случае, стоило только Принцу гаркнуть своим хриплым голосом пару фраз про тезку — все! Женщину охватывал восторг, и она одаривала своего духовника его любимым блюдом — вареной гречневой кашей. Но бывало, что попугай, устав от безразличия хозяйки, а скорее, чтобы получить деликатес, начинал громогласно требовать явления принца…

* * *

Чтобы дать выход своей нерастраченной энергии, а заодно встретить пусть не спутника жизни, но хотя бы партнера-временщика, Леонора с монашеской неистовостью стала посещать всевозможные кружки и клубы по интересам. Стартовав на курсах по привитию навыков скорочтения, она добралась до клуба уфологов, где в бесплодных спорах о неземных цивилизациях и о наших братьях по разуму во Вселенной провела целый год. Наконец поняла, что все это пустое, и поиск предприняла в других присутственных местах. Через год в Бонне не осталось ни одной библиотеки, ни одного театра или концертного зала, где бы она не была завсегдатаем. Тщетно! Нигде не удавалось встретить ни подругу, ни жениха, ни мужчину-друга…

От безысходности она уже подумывала, не дополнить ли ей свою коллекцию иностранных языков, засев за изучение японского или китайского, как вдруг одна ее сослуживица-сверстница выскочила замуж за водителя-дальнобойщика, которого случайно встретила в привокзальном гаштете.

«Стоп! — сказала себе Леонора. — Я посещаю места, обжитые яйцеголовыми интеллектуалами высокого полета. А что если сменить вектор поиска и пошарить на социальном дне, может, именно там меня ждет Принц?!»

Решено — сделано. Свои стопы Леонора направила в гаштеты и в кафешки, где за кружкой пива коротали вечера таксисты, уборщики улиц, разномастная прислуга. И однажды ей показалось, что фортуна улыбнулась ей, — к ней стал клеиться симпатичный молодой человек, много младше ее!

Как выяснилось, начинающий таксист, накануне разбивший авто, забрел в гаштет, чтобы утопить горе в алкоголе. Даже будучи в изрядном подпитии, он, увидев в глазах Леоноры немое согласие, пригласил ее составить ему компанию — за шнапс платит он.

«Это только в кино все начинается с шампанского и устриц в ресторане на Елисейских Полях, — успокоила себя Леонора, — в жизни — с гаштета и шнапса. Выбирать не приходится — будь что будет, выпью!»

После двух рюмок она осмелела и предложила продолжить вечер у нее дома. Но до сексуальных забав дело не дошло — таксист вырубился, едва переступив порог. Леоноре стоило большого труда дотащить бездыханное тело до кровати. Но на этом ее злоключения не закончились. Регулярно просыпаясь, таксист хотел то пить, то писать. А коль скоро ходить самостоятельно он был не в состоянии, то Леонора всю ночь курсировала между кухней, туалетом и спальней, двумя руками стараясь удержать вертикально его бесчувственное тело…

Утром, выпроводив восвояси несостоявшегося партнера, Леонора, глядя на свое отражение в зеркале, беззвучно прошептала: «Это только показалось, что фортуна мне улыбнулась. Нет! Она просто посмеялась надо мной. Все, хватит шляться по гаштетам, пора покупать пса. Еще неизвестно, что хуже — пес, вылизывающий тебе гениталии, или ни на что не способный пьяный мужик в постели!»

C этими словами она извлекла из записной книжки газетную вырезку с объявлением: «Немецких овчарок и догов, обученных куннилингусу, продадим овдовевшим или страдающим андрофобией[6] женщинам, жаждущим получать сексуальные удовольствия».

Покупку овчарки пришлось отменить, ибо в новогоднюю ночь свершилось чудо…

ПРИШЕСТВИЕ ПРИНЦА

Едва Леонора закончила накрывать традиционный праздничный стол на двоих, в прихожей раздался звонок. Она сразу поняла: это Принц! Кровь бросилась в лицо, сердце заколотилось в горле, во рту вмиг пересохло. Пулей подлетев к двери и не посмотрев в глазок, она распахнула обе створки. Первое, что она увидела, был огромный букет белых роз, источавших божественный аромат. Такой букет она видела только по телевизору. Его преподнесли английской королеве Елизавете II во время празднования какого-то ее юбилея…

Букет качнулся, как занавес в Боннской опере, и на рампе возник — о, майн Готт! — Пришелец из ее грез, тот самый Принц.

Красивый, как языческий Бог, элегантный, ухоженный и обворожительный, как Ален Делон, он сквозь очки в тонкой золотой оправе неотрывно смотрел Леоноре прямо в зрачки…

— Добрый вечер! — бархатным баритоном, в котором звучал австрийский акцент, произнес он. — Простите, могу я видеть фройляйн Леонору Сюттерляйн?

— Это я…

— Неудачная шутка! Два дня назад я познакомился с Леонорой на мессе в венском соборе Святого Стефана… Я близорук, но не настолько, чтобы… В общем, она пригласила меня в гости по этому адресу… Ну-ка, держите!

Царственным жестом Пришелец вручил букет Леоноре, достал из кармана роскошного кашемирового пальто бумажник крокодиловой кожи, вынул визитную карточку и показал Леоноре.

— Да, это моя визитка… Но…

То ли от смущения, то ли от пьянящего аромата роз, то ли от явления сказочного Принца, а может, и от всего сразу у женщины закружилась голова, она потеряла дар речи и… окунула лицо в букет.

Первым нашелся Пришелец. Хлопнув себя по лбу, ОН раскатисто рассмеялся.

— Я все понял… Шутите не вы, а та проказница, что вручила мне вашу визитную карточку… Ну что ж, не пора ли нам вместе пошутить над ней, за то, что она присвоила ваше имя? Наверняка она из вашего близкого окружения. То-то она умоется, узнав от вас, с кем и как вы встретили Новый год…

С этими словами Пришелец оголил запястье и, взглянув на циферблат дорогущих швейцарских часов «Omega» в золотом корпусе, тихо произнес:

— Он уже на подходе — осталось меньше часа…

Леонора не успела ответить — вмешался попугай:

«Принц, сколько еще тебя ждать, негодник?»

Пришелец отреагировал мгновенно:

— А вот и приглашение! Только я не принц, а Фриц, — и, увлекая женщину в квартиру, добавил:

— Это ваш мажордом? Он очень строгий — негодником меня обозвал с порога… Уверяю вас, фройляйн, я исправлюсь — вот увидите!

Ну а дальше… Дальше Леонора целый месяц не могла выбраться из сказочного сна, в котором сошлись сладостная боль и исступленная страсть дни и ночи напролет…

Опомнилась она, когда Фриц Кранц сделал ей предложение выйти за него замуж.

Будучи педантичной исполнительницей воли начальства и рьяно следуя инструкции министерства, Леонора бросилась к офицеру безопасности, чтобы сообщить установочные данные жениха.

Как выяснилось, возлюбленный — рыцарь без страха и упрека — олицетворял собой эталон нордической расы: ни порочащих связей, ни скандальных или уголовных дел ни в прошлом, ни в настоящем; абсолютное отрицание наркотиков, табакокурения и алкоголя; преуспевающий бизнесмен, в Бонне держит фотоателье; вдовец, детей не имеет; увлекается спортивными играми и путешествиями. И контрразведчики дали благословение на брак.

По настоянию Кранца венчание состоялось в венском соборе Святого Стефана.

«Дорогая, ты же помнишь, что именно здесь мы познакомились в сочельник, — лукаво подмигнув невесте, пошутил Фриц. — Неужели ты забыла ту нашу встречу?»

Леонора оценила юмор возлюбленного. Да разве только юмор? Она могла часами рассказывать совершенно незнакомым людям о достоинствах своего суженого: и какой он щедрый, и какой он умный, и какой он заботливый, и какой он темпераментный, и вообще какой ОН… Тысячи эпитетов — и все в превосходной степени. Словом, муж, отец и любовник в одном лице!

В Вене Кранц предстал перед ней во всем блеске галантного обожателя, одинаково комфортно чувствовавшего себя и в Музее истории искусств, и на гуляниях в честь праздника святого Валентина, где его широте и щедрости могли бы позавидовать арабские шейхи…

ТРУДОВЫЕ БУДНИ

Через некоторое время «Астор» — рабочий псевдоним Кранца, капитана Главного управления разведки, — предложил шефу завербовать Леонору, выдав себя за офицера советской разведки. Свою идею обосновал тем, что в глазах Леоноры великая держава была чем-то более значительным и надежным, нежели ГДР, в отношении статуса и суверенитета которой она отпускала оскорбительные замечания.

Несмотря на этот, казавшийся убедительным довод, генерал Вольф отверг, предложив свой вариант: Кранц откроется Леоноре как офицер австрийской военной разведки, действующий в ФРГ под прикрытием фотографа-предпринимателя.

Как оказалось позже, интуиция не подвела многоопытного «играющего тренера» — генерала Вольфа. Благодаря его предложению в результате операции «НОВОГОДНИЙ ПРИНЦ» удалось не только дезориентировать ищеек из западногерманской контрразведки, направив их в тупиковом (австрийском направлении), но и надолго рассорить две родственные спецслужбы: Федеральное ведомство по охране Конституции ФРГ и контрразведку Австрии.

…Формально вербовка не была проведена — подписку о сотрудничестве у Леоноры не отбирали, ее использовали «втемную», — но в секретных файлах ГУР и КГБ она значилась как источник под псевдонимом «Хельга».

«Астор» объяснил ей, что они вместе будут работать для благой цели — улучшения отношений Австрии с северным соседом, после чего Леонора стала приносить ему секретные документы из министерства иностранных дел.

Полгода все шло хорошо. «Хельга», будучи женщиной неробкого десятка, хладнокровно набивала свою объемистую сумку километровыми телеграфными лентами и беспрепятственно покидала здание МИД, не подвергаясь досмотру.

«Астор» обрабатывал доставленный материал в своем боннском фотоателье для вывоза его в Вену, а дальше добытая информация попадала к генералу Вольфу и председателю Андропову. Когда же «Хельгу» на три месяца послали в западногерманское посольство в Вашингтоне, ГУР и КГБ получили беспрецедентную возможность быть в курсе германо-американских отношений на высшем уровне.

Но однажды ночью Леонора призналась мужу, что испытывает сильнейшие угрызения совести от одной только мысли, что ей приходится злоупотреблять доверием коллег. А для нее, добропорядочной католички, любое насилие над нравственностью, как и ложь, — это большой грех.

«Хорошо, что она назвала это «злоупотреблением», а ведь могла выразиться и жестче, употребив слово «предательство»!» — подумал «Астор» и немедленно связался с Центром, испрашивая совета.

Ответ не заставил себя ждать, и вскоре «Астор» и «Хельга», согласно разработанному в ГУР плану, выехали в Вену и уже по традиции посетили собор Святого Стефана. Там в обусловленное время они «случайно» встретили священника, который «невзначай» предложил им исповедаться.

Первой к исповеди, как и планировали в ГУР, священник призвал Леонору. Из исповедальни она вышла с просветленным лицом. Увидев мужа, она бросилась в его объятия и радостно воскликнула: «Как хорошо, Фриц, что ты у меня есть!»

Когда «Астор» оказался глаза в глаза со священником, тот успокоил его, заверив, что «Хельга» проблем ни Центру, ни ему не создаст. Но лишь при одном условии: исповедоваться ей необходимо регулярно и, разумеется, только у него.

С тех пор и до самого своего исчезновения КГБ и ГУР имели в своем распоряжении агентов-священников, которые при необходимости могли оказать психологическую помощь верующим агентам, стоящим на распутье. Но это уже совсем другая история…

АРЕСТ

Когда глубокой ночью у входной двери раздался звонок, Леонора не сразу поняла, в чем дело: у Фрица свои ключи, а гостей они дома никогда не принимали.

Вторгшиеся в квартиру двое сотрудников Федерального ведомства по охране Конституции — две дюжины других окружили дом и перекрыли черный ход, — предъявив свои удостоверения, поинтересовались, дома ли ее муж.

Застигнутая врасплох Леонора, пытаясь взять себя в руки, срывающимся от волнения голосом выдавила из себя:

«Нет, он в деловой поездке, в Вене…»

Сотрудники переглянулись и понимающе заулыбались: где же еще может находиться шпион? Конечно, в Вене — в шпионской столице Западной Европы!

«Как часто ваш муж ездит в Вену?»

«По мере необходимости».

«Вы часто составляете ему компанию?»

«Никогда!»

«Хорошо, фрау Кранц, собирайтесь, вам придется проехать с нами».

Леонора, еще не понимая, что обречена, нахмурив брови, строго сказала:

«Не забывайте, что мне завтра с утра нужно быть на работе…»

«Не беспокойтесь, фрау Кранц, вопрос с вашим руководством уже улажен, оно в курсе, что на работе вас не будет…»

Женщина недоуменно вскинула брови и невпопад сказала:

«А как же мой попугай? Он же умрет с голоду. Я возьму его с собой!»

Контрразведчики переглянулись. Они явно не ожидали такого оборота.

«Нет-нет, фрау Кранц, возьмите только туалетные принадлежности… Все просьбы потом… к следователю, который будет вести ваше дело. Вам доставят все необходимое, разумеется, в пределах дозволенного, но… после обыска».

Сотрудник подчеркнуто любезно предъявил ордер на арест и обыск…

ПРОЩАЛЬНОЕ ПОСЛАНИЕ

Раздался стук в дверь, и на пороге кабинета возник межведомственный курьер.

— Герр Крейцель, это для вас! — на стол перед следователем лег листок, вырванный из школьной тетради, с двух сторон исписанный бисерными буковками.

— Что это?

— Шеф сказал, что вы разберетесь сами… Распишитесь в получении!

— Спасибо… — следователь поставил закорючку в журнале.

Из первой фразы-обращения к получателю стало ясно: писала Леонора Кранц.

«Судя по тому, что текст исполнен разными почерками, — Крейцель с профессиональной дотошностью стал изучать записку, — можно сделать вывод, что послание составлено не в один присест, а в разное время. Следовательно, и самоубийство совершено не под влиянием импульса и мимолетного душевного смятения, а после долгих размышлений… Стоп! А как у женщины оказалась шариковая ручка? Это же категорически запрещено!»

…В 1975 году по указанию министра внутренних дел заключенным запретили иметь перьевые и шариковые ручки. Тому причиной был инцидент с арестантом-наркоманом, которого подозревали в подготовке покушения на канцлера Гельмута Шмидта и потому поместили в отсек для государственных преступников.

Перед заключением в камеру у него изъяли, как того требовала инструкция, колюще-режущие предметы. Через какое-то время следователь заметил, что его подопечный на допросах ведет себя, мягко говоря, неадекватно, а попросту находится в состоянии наркотического опьянения. Как такое могло случиться, если у него отсутствуют и наркотики, и орудия для их применения?!

Подследственному сменили одежду и постельное белье, а в камере провели тщательный обыск, даже стены простукивали — ничего! А злодей по-прежнему на допросах появлялся под кайфом…

Видеоаппаратура, которую срочно установили в камере злоумышленника, прояснила картину. Все было предельно просто: шприцем служила шариковая ручка, вернее, ее капроновый резервуар для пасты. С ручкой — понятно. Когда покусителя на жизнь канцлера заключали в камеру, ручку как предмет, не представлявший опасности, оставили. Но наркотик, откуда взялся он?!

А вот откуда.

Каждый вечер, перед отходом ко сну, подследственный начинал кашлять, чем, конечно, привлекал внимание надзирателей. После двух минут надрывного кашля поступала просьба: выдать 3–4 таблетки аспирина. Кто ж откажет? Вслед за этим следовал технологически уникальный процесс изготовления и введения в организм наркотика!

Сначала подследственный жевал таблетки. Через 2–3 минуты они, обильно сдобренные слюной, превращались в некое подобие суспензии — в жижу белого цвета. Ее он сцеживал в стакан, а затем малыми порциями ртом вдувал в капроновый резервуар шариковой ручки, заранее освободив его от пасты и от шарика. Все — наркотик в виде суспензии и орудие — самодельный шприц — готовы к применению! Да, вот еще. Поршнем шприца служила спичка с намотанной на нее ниткой.

Дальше — картина не для слабонервных. Зубами арестант прокусывал вену на тыльной стороне ладони, вонзал в кровоточащую рану металлический конец капронового резервуара и вводил в вену ту самую жижу из стакана. И так до тех пор, пока на дне стакана не останется ни капли…

…Крейцель долго, может, даже дольше, чем того требовало содержание записки, вчитывался в буковки-бусинки. Наконец, шумно вздохнул, всем телом откинулся на спинку кресла, раскурил очередную сигарету и глубоко задумался. И было отчего!

* * *

«Фриц, мой сказочный Принц! Удивительное дело: впервые в жизни я встретила человека с такой разноречивой духовной палитрой…

Ты — усталый циник и, вместе с тем, ты — поэт, романтик, иначе как можно расценить преподнесенный тобой в день нашего знакомства, накануне Нового года, сноп белых роз!

В течение всего времени, что мы женаты, ты дарил мне незабываемый праздник — ничего подобного у меня в жизни не было. Я хотела бы вечно быть рабыней твоих желаний!

Я благословляю ту женщину, что вручила тебе мою визитную карточку, — во всяком случае, ты так объяснил ее происхождение и свое появление. Увидев тебя, я сразу поняла, нет, — почувствовала, что это — знак Судьбы. Но сегодня, мой милый Принц, я хочу тебе сообщить менее приятные для глаз и слуха вещи. И не только потому, что мне очень-очень плохо…

Знаешь, я ненавижу фильмы, которые кончаются плохо. Я ненавижу фильмы, которые кончаются хорошо. Но я обожаю фильмы, в которых есть надежда. А ее-то у меня и нет. Моя жизнь — это фильм, в котором я пропустила первые 5, нет, не минут — лет, ровно столько, на сколько ты, Фриц, старше меня. Мы попали с тобой в кино, которое началось давным-давно, и нам придется выйти до конца фильма. Но мне кажется, что я выйду первой. Не знаю, как скоро я это сделаю, но первой буду я. Впрочем, меня вполне удовлетворяет тот фрагмент, что Бог и Ты позволили мне посмотреть…

А теперь, сказочный Пришелец из моих грез, о совсем грустных делах. О том, что со мной происходит. Где я, ты уже знаешь из моего первого послания. Надеюсь, что душка Отто переслал его по указанному адресу, и ты его получил.

Меня допрашивают через день. Обо мне они ничего не спрашивают — все о тебе. Но что я могу им сказать?! Я ведь ничего не знаю и поэтому по большей части молчу. Следователь называет это моим способом защиты…

На одном из допросов я попросила его дать мне твою фотографию, но оказалось, что ты так хорошо позаботился о сохранении инкогнито, что ищейки из Ведомства по охране конституции не смогли найти в квартире ни одной твоей фотографии! Даже той, что была сделана в Вене, на годовщину нашей супружеской жизни. Но ты наказал не ищеек — меня. А мне бы сейчас очень помогло твое фото здесь, в камере, но, увы…

Тогда я попросила следователя дать мне какую-нибудь вещь, которая напоминала бы о тебе. Нет-нет, мне не нужны золотые побрякушки, что ты мне дарил, отнюдь! Я попросила, что бы ты думал? Тот букет, что ты мне преподнес в день нашего знакомства на Новый год! Это так символично — начать новую жизнь в Новый год, и у меня она, действительно, началась с букета и с тобой, пришедшим за час до Нового года!

Засушенный букет простоял год, но, кажется, и до сих пор не потерял своего божественного аромата и очарования. Ты, конечно, этого никогда не замечал. Да куда уж тебе — ты постоянно по своим делам в Вене, со мной, твоей женой, ты виделся урывками. Но мне хватало и того внимания, что ты мне дарил.

Не смейся, прочитав, что я общаюсь с букетом, как если бы это был ТЫ. Просыпаясь, я говорю ему «доброе утро» и даже обнимаю его, будто он — это ТЫ. Вообще-то букет по распоряжению следователя мне доставили с одним условием: я должна рассказать все и чистосердечно. Но что такое это все и что следователь имеет в виду, я не понимаю…

Для того чтобы разговорить меня, он сегодня применил ужасный прием: выложил передо мной ворох фотографий, где ТЫ голый кувыркаешься с какой-то крашеной девкой! Но я не поверила, что это ТЫ. Это фотомонтаж, я знаю! Да и откуда у следователя могут быть твои фото, если даже у меня их нет?! Врет он все! А еще он на меня кричал. ТЫ бы слышал, как он кричал и ругался! А потом вынул зеркало, кстати, то самое, что отобрал у меня перед помещением в камеру. Направил зеркало на меня и заорал:

«Ты только посмотри, паршивая овца, на кого ты похожа! Ты — фантомас, ты — страшилище, в тебя не может влюбиться ни один нормальный мужик. Твой Фриц женился на тебе исключительно для того, чтобы ты таскала ему каштаны из огня — похищала секреты. Ты предала своих коллег, ты предала Фатерлянд, ты такая-растакая! Ты занималась шпионажем вместе с подставленным тебе мужем! Ты похищала секретные документы!»

Но это ведь не так! Ты ведь не подставленный муж? Мы же полюбили друг друга, разве не так? И потом такая страсть с твоей стороны… Ночи любви и твою страсть я никогда не забуду, МОЙ Принц!

Нет, я ему не верю, знай это, мой Принц! Я не занималась шпионажем, я никого не предавала, и мне об этом сказал священник, которого мы встретили в соборе Святого Стефана. Он помог мне освободиться от сомнений и тяжести на душе. Я поверила тебе, я пошла за тобой, я подчинилась твоему желанию и наставлению священника поработать на благо двух стран — Остеррейха и Фатерлянда, ведь это так? Скажи, мой дорогой, что это так?! Я верю только тебе, мой Принц!.. Знаешь, следователь не сумел меня переубедить…

И вот когда он перестал кричать, я попросила вернуть мне мое зеркальце. Должен же он понять, что женщине без зеркала невозможно. Но он мне его не отдал. Знаешь, что он мне сказал?

«Не отдам, — сказал он, — с его помощью ты лишишь себя жизни. Зеркало всегда изымается у заключенного, потому что, разбив его, осколком можно перерезать себе артерию. Поняла?»

При этом он почему-то очень пристально смотрел на меня. Он всегда смотрит на меня пристально — такая у него работа, но в этот раз в его взгляде был какой-то скрытый смысл. Но, может, мне это показалось, не знаю… А потом он сказал:

«Девочка, для тебя игра окончена, ты никогда больше не увидишь своего Фрица, даже не надейся. А все потому, что ты исполнила свою партию, и он тебя выбросил, как отработанный мундштук флейты. Он найдет себе другую и будет с нею радоваться жизни, а тебе до конца дней твоих гнить здесь! Иди и хорошенько подумай о том, что я тебе сказал. Не хочешь говорить — уходи. Уходи навсегда. Поняла?»

Когда я вернулась в камеру и обняла твой — нет! — мой засохший букет, я в первый раз исцарапала шипами руки до крови. Ужас, сколько было крови! Я не могла ее остановить. И тогда я поняла, что имел в виду следователь. Шипы — это осколки разбитого зеркала! И я должна ими воспользоваться, чтобы уйти навсегда, ведь мне никогда более не увидеть тебя, мой Принц! И еще я поняла, что никому не нужна на этом свете. Не нужна была до твоего пришествия, не нужна и сейчас! Ты вдохнул в меня настоящую жизнь и ушел навсегда, так что же мне остается? Я знаю — попрощаться с тобой и уйти насовсем!

Милый Фриц, мы обязательно встретимся на том свете, жаль только, что люди там друг друга не узнают! — так говорила мне бабушка перед смертью. Ты, кстати, сейчас, читая эти строчки, находишься на моем месте. Нет-нет, не подумай ничего дурного, я все объясню! Дело в том, что после смерти бабушки — умерла она от рака поджелудочной железы — я прочитала ее дневниковые записи. Так вот, накануне смерти она, находясь в полном сознании, давала письменные указания, в какой одежде ее похоронить…

Если душка Отто не подведет, ты получишь мое послание и окажешься на моем месте… Прощай, Фриц, мой непрочитанный роман! Жаль, что мне так и не довелось до конца насладиться общением с тобой… Я запуталась во всем этом: в аргументах следователя, в вере в себя! Я не знаю, что мне делать, я дошла до крайности, и поэтому сейчас, как я тебе и говорила, я буду уходить. Первой!

Твоя Леонора».

«Н-да, — вслух произнес Крейцель, раскуривая очередную сигарету, — все мы искренни, когда смотрим в пустые глазницы старухи с косой… Да и «душка Отто» не подвел: теперь Ведомство знает, на кого ты работала, Леонора, — на Австрию!»

Глава девятая. Брак-загадка XX века

1 августа 1978 года в Москве, во Дворце бракосочетания, что на улице Грибоедова, был зарегистрирован самый сенсационный брак XX века. Кристина, дочь Аристотилеса Сократеса Онассиса, миллиардера, владельца крупнейшего в мире частного танкерного флота, вышла замуж за скромного клерка «Совфрахта» Сергея Владимировича Каузова.

Обыватели Советского Союза едва не захлебнулись желчью от зависти, а публика на Западе замерла в шоке от изумления и возмущения, потому что такая невеста могла бы выбрать хоть принца Датского, хоть короля испанского, хоть эмира аравийского — она же вон что выкинула!

Откуда было им знать, что с середины 1970-х КГБ проводил одну из самых сложных своих операций — САВРО (секретное агентурное внедрение в разработку объекта) — первым этапом которой было заключение брака с богатейшей женщиной мира!

Словом, не только взаимная симпатия сблизила Кристину и Сергея, но и трезвый расчет и коммерческая выгода, с одной стороны, оперативный интерес — с другой…

ОТ ДОСЬЕ — К ПОДСТАВЕ

В 1975 году, согласно завещанию покойного «адмирала танкерного флота», единственной наследницей всего движимого и недвижимого имущества стала его дочь Кристина.

Скептики посмеивались:

«Не оказаться бы ей в роли удава, заглотившего эшелон с тушенкой. В глотку-то влезло, а переварить не получится».

Оснований для этих сомнений хватало, ибо в хозяйстве Кристины помимо сотен танкеров была авиационная компания «Олимпия», несколько греческих периодических изданий, банковский, строительный и игорный бизнес.

Кристина, несмотря на то что ее жизнь протекала в заповеднике благополучия, совсем не походила на богатых соплеменниц, чье бесцельное существование могли омрачить даже сломанный перед светским раутом ноготь или неудачно выбранная губная помада.

Вопреки прогнозам скептиков, Кристина из взбалмошной девицы очень скоро превратилась в жесткую правительницу миллиардной империи. Про таких в России испокон века говорили:

«Эта баба не то что мужика — попа с обедни сдернет!»

Однако личная жизнь госпожи Онассис, в точном соответствии с народной мудростью: «не деньги приносят счастье», так и не сложилась, хотя от желающих предложить тридцатилетней миллиардерше руку и сердце не было отбоя.

По заданию московского Центра на добывание сведений о характере, привычках, склонностях, симпатиях и антипатиях владелицы «заводов, газет, пароходов» была мобилизована группа офицеров афинской резидентуры КГБ.

Добытая информация докладывалась руководству Комитета, которое намеревалось внедрить своих людей в ближайшее окружение Кристины, а через нее — почему бы и нет? — в элитный клуб богатейших и влиятельнейших людей планеты, в частности, в Бильдербергский клуб.

Вот некоторые пассажи из досье на госпожу Онассис, которое сформировал майор Н-ский:

«Кристина Онассис — энергичная, волевая, невероятно работоспособная женщина. Ближайшее окружение дало ей прозвище «Смерч деятельности». В суждениях категорична и размашиста. При принятии решений с чужим мнением не считается, влиять на нее — дело бесперспективное. Умеет достигать поставленной цели. Очень рациональна, внутренне дисциплинирована. Имеет вкус к риску, ей свойственны широкие жесты, однако при этом осторожности не теряет. Будучи человеком страстным, любит всякого рода излишества и удовольствия. Может получать моральное удовлетворение, занимаясь устройством чьих-то дел.

Отношение к мужчинам рационально-потребительское, в них она видит не более чем наемную силу — в принадлежащих ей компаниях всех начальников-женщин заменила мужчинами. В них ее привлекает нестандартность мышления, целеустремленность, эрудиция и…умение подчиняться.

С теми немногими ухажерами, с которыми Кристина состояла в интимных отношениях, она рассталась по причине своего доминантного характера. В подчиненном положении она быть не привыкла, а давить на нее бесполезно».

Генерал-майор Н-кин, руководивший в московском Центре операцией «СВАТОВСТВО», — разработкой гречанки в вербовочном плане — жирнофломастерно подчеркнул последние пять строчек.

Первым и основным пунктом в плане операции САВРО значился подбор кандидатов на подставу госпоже Онассис. Их в числе сотрудников «Совфрахта» было трое, что обеспечивало свободу действий и простор для оперативного маневра. Ознакомившись с личным делом каждого, генерал остановил свой выбор на агенте «Корабел».

По мнению генерала, он соответствовал требованиям, предъявляемым Кристиной мужчинам, с которыми она поддерживала деловые отношения, поэтому проблем в плане их психологической совместимости возникнуть не должно было.

Агент имел добротное специальное образование, умен, начитан, свободно владеет английским и французским языками. В общении с коллегами, независимо от их возраста, занимаемой должности и пола, предупредителен, всегда готов пойти на компромисс. Умеет сохранять спокойствие в условиях быстроменяющейся обстановки, даже когда на него оказывают психологическое давление. Женщины-сослуживицы находят его чрезвычайно обаятельным, обладающим редкой мужской харизмой.

«Пожалуй, — задумчиво произнес Н-кин, — лучшего «штыка» для подставы госпоже Онассис не подобрать. Правда, есть одно — нет! — целых три «НО»: у «Корабела» — жена и двое несовершеннолетних дочерей… Ну, что ж, Сергей Владимирович, не упустите ваш шанс! Выбор у вас небольшой: либо вскружить голову миллиардерше и оказаться с ней в одной постели, либо продолжать стрелять «чирики» у сослуживцев до зарплаты…

Стоп, хватит лирики! Сегодня же надо провести явку с «Корабелом» и отправить в Афины приглашение Онассис прибыть в Москву для заключения с «Совфрахтом» взаимовыгодного договора. А как быть с оставшимися агентами? Черт, в силу своего служебного положения они тоже должны участвовать в переговорах. Оба внешне неотразимы — мачо из голливудских боевиков — любой своей яркой внешностью затмит «Корабела», отвлечет на себя внимание миллиардерши и помешает ему завоевывать ее сердце. Кроме того, они тоже свободно владеют английским языком, но самое главное их преимущество — оба не женаты, тогда как «Корабел»…

Нет-нет, всякую конкуренцию надо исключить! Что делать? А просто обоих отправить в командировку. Решено: один поедет в Архангельск на судоверфи, другой — в Туапсе на судоремонтный завод. Все, за работу!»

* * *

Как и было предусмотрено планом, «Корабела» подставили Кристине в «Совфрахте», куда она прибыла для заключения договора. Молодые люди на удивление быстро нашли общий язык. Во время фуршета агент завел разговор о Сальваторе Дали и сразу же нашел в лице Кристины внимательного слушателя. Как выяснилось, их объединяет любовь к авангардистскому искусству вообще и к творчеству великого испанца в частности.

В дальнейшем Кристина и Сергей с каждой встречей находили все больше точек соприкосновения, которые свидетельствовали об их духовной близости. «Корабел» сумел покорить объекта своими познаниями в истории Древней Греции — соответствующую подготовку провели эксперты-репетиторы Комитета, — в современной западной литературе, кинематографе и прочая, прочая, прочая…

На прощание Кристина в знак благодарности за прекрасную экскурсию по Москве и Суздалю подарила агенту белую «Волгу» и свою фотографию, надпись на которой свидетельствовала, что подстава удалась и интимное сближение можно ожидать уже в ближайшем будущем:

«Милому Сержу, человеку штучной работы, эрудиту с нестандартным мышлением, от оригинала с надеждой встретиться через месяц в Париже и перевести отношения в другую плоскость. Твоя Кристина».

…По возвращении в Афины Кристина заявила родственникам, что наконец встретила человека, за которого хоть завтра вышла бы замуж. Вся родня встала плотиной на ее пути. Но Кристина была непреклонна:

«Да, он — русский! Да, он — коммунист! Да, он — агент КГБ! Он — настоящий ящик Пандоры! Кто из вас, скажите мне, — обращалась она к многочисленным оппонентам из числа друзей и родственников, — отважится туда заглянуть? А вот я загляну, и никто мне не смеет помешать, ясно?!»

Это был самый весомый аргумент миллиардерши, парировать который не сумел никто из отговаривавших ее от вступления в брак с русским…

«МИСТЕР КАУЗОВ, МЫ ЗНАЕМ, НА КОГО ВЫ РАБОТАЕТЕ!»

Через месяц после знакомства и общения в Москве Сергей, согласно плану Комитета, а также выполняя просьбу Кристины, прибыл в Париж, чтобы продолжить завоевание ее сердца.

Они стали тайком встречаться в маленьких гостиницах в предместьях Парижа, где, сохраняя инкогнито, можно было снять номер на пару часов. Да вот только появления Кристины, где бы ей ни пришлось бывать, не утаишь — уж слишком она была известна на Западе вообще и в Париже в частности.

О встречах Каузова и Кристины первыми пронюхали французские спецслужбы и ЦРУ и «слили» информацию во все западные СМИ.

Советские сотрудники парижской резидентуры КГБ, действовавшие с посольских позиций, как и партком «Совфрахта», воды в рот набрали и делали вид, что ничего не ведают…

* * *

Западные журналисты, узнав о романе Кристины Онассис с рядовым чиновником из «Совфрахта», были едины во мнении: к этому приложила руку нечистая сила с Лубянки. Уж больно дерзко и безоглядно вел себя Каузов на чужой территории!

Они утверждали, что Каузов не мог по собственной инициативе так безответственно и бесшабашно действовать. Ведь дома жена, двое детей. К тому же он член КПСС, а ему плевать на все… Что это? Безрассудная отвага влюбленного по уши стареющего ловеласа, решившего устроить последний бал плоти? Нет конечно! Просто у него надежная «крыша» — Комитет госбезопасности СССР.

Тьерри Вольтон, автор фундаментального исследования деятельности советских спецслужб во Франции в 70—80-е годы прошлого века, тот прямо заявлял на страницах «Figaro», что в случае с Кристиной не обошлось без штатных гипнотизеров и специалистов по НЛП (нейролингвистическому программированию) из КГБ, которые, дескать, во время пребывания в Москве зомбировали миллиардершу, подготавливая ее вербовку в качестве агента влияния. Свой посыл француз подкреплял информацией о русском полицейском сыске и о деятельности ОГПУ-НКВД. В частности, он отмечал:

«В конце XIX — начале XX века московская полиция часто обращалась за консультациями к знаменитому российскому психиатру Владимиру Михайловичу Бехтереву. Используя гипноз и другие приемы воздействия на опасных убийц и мошенников, Бехтерев помогал следователям подобрать ключ к разгадке самых запутанных дел. Негласное сотрудничество с правоохранительной системой он продолжил и при советской власти. Одним из лучших учеников Бехтерева и по совместительству сотрудником Спецотдела при ОГПУ, занимавшимся секретными разработками в области гипноза, был Александр Васильевич Барченко. В 1920-е годы по заданию руководителей ОГПУ он совершил несколько тайных поездок в Сибирь и на Алтай для изучения экстрасенсорных способностей шаманов и буддийских монахов. Кроме того, Барченко систематизировал сведения о главарях сект скопцов, бегунов, хлыстов и т. п., практиковавших гипнотическое воздействие на своих адептов. Он разработал для НКВД методики психологического воздействия на арестованных, которые затем применялись для подготовки процессов над «врагами народа» — с их публичным покаянием.

Я уверен, что и сегодня КГБ использует архив Барченко в своих практических целях для вовлечения в свою орбиту интересующих его лиц. И самым красноречивым тому подтверждением, на мой взгляд, является брак госпожи Кристины Онассис с советским клерком Сергеем Каузовым».

Впрочем, ничего удивительного в пассажах Тьерри Вольтена нет. Ибо только зомбированием и можно было объяснить западному обывателю мгновенную и всеобъемлющую любовь молодой, эффектной и самой богатой женщины мира к тщедушному лысеющему человечку со стеклянным глазом, каким и был Сергей Каузов!

ВСЯК ПО-СВОЕМУ ПЛАТИТ ПО СЧЕТУ…

После знакомства с Кристиной Сергей предпринял шаги для расторжения своего брака. В форсированном темпе (не без помощи Комитета) это удалось. Кристина, со своей стороны, в качестве отступного уже бывшей семье Каузова — жене и дочерям — ссудила деньги на покупку кооперативной квартиры. Сами же молодожены поселились в так называемой полуторке с престарелой матерью Сергея.

По рассказам Кристины, каждое утро, проведенное в Москве, начиналось со схватки за туалетную комнату.

«Если я оказывалась второй, — саркастично улыбаясь, рассказывала друзьям Кристина о своем московском житье-бытье, — меня ждала незавидная участь. Каузов страдал жесточайшими запорами, поэтому оказаться в туалетной комнате можно было не ранее, чем через час. К тому же туалет был совмещен с мини-ванной… Что уж и говорить, квартира, в которой мы жили, это далеко не Зимний дворец русских царей. Не знаю, как им, а мне, владелице миллиардного состояния, пришлось ежедневно сражаться за возможность попасть на унитаз и принять ванну. Да и вообще, у меня такое чувство, будто я все эти месяцы жила в условиях, приближенных к человеческим…»

Немудрено, что еженедельно гречанка устремлялась за границу, даже не утруждая себя поиском предлога. Иногда в ее самолете находилось место и для муженька…

* * *

Морганатический брак, длившийся 16 месяцев, в конце концов распался. Кристина не выдержала и потребовала развода, заявив, что «их любовный корабль разбился о бытовые рифы».

Чтобы подсластить пилюлю мужу, госпожа Онассис дарствовала ему пару танкеров. Теперь и он стал судовладельцем, организовал свою фирму.

Через некоторое время Каузова призвали в Москву. С ним лично хотел пообщаться сам Арвид Янович Пельше, председатель Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС, которого, по слухам, побаивался даже генсек Брежнев. Престарелого кремлевского небожителя интересовал вопрос: в какой валюте — драхмах или рублях — новоиспеченный капиталист Каузов собирается платить партийные взносы, да и вообще, как можно проверить, сколько он заработал за месяц?

Сошлись на том, что к нему будет прикомандирован бухгалтер с Лубянки, который-то и будет переводить валюту в СССР.

Действительно, в партийно-чекистскую кассу Каузов исправно вносил платежи вплоть до развала СССР. В январе 1992 года он убыл на постоянное жительство в Соединенные Штаты Америки.

Последний раз Каузов «всплыл» в июле 1997 года. Радиостанция «Свобода» сообщила:

«60-летний холостой, одноглазый, со вставной челюстью и абсолютно лысый тайный агент КГБ, бывший муж Кристины Онассис по фамилии Каузов приставал на нью-йоркском пляже к двум двенадцатилетним подросткам и был так настойчив в своих сексуальных домогательствах, что тинейджерам ничего не оставалось, как обратиться в полицию. Каузову было предъявлено обвинение в педофилии».

* * *

А что же Кристина? Решив, что жизнь — сплошной обман, она бросилась в бесшабашный загул. Перелетая с континента на континент, она искала забвения то в одном элитном клубе, то в другом. Зарабатывать деньги Кристина умела, но и тратить — тоже!

В ноябре 1988 года ее труп обнаружили в одном из загородных ночных клубов в сорока километрах от Буэнос-Айреса. Сразу же было объявлено, что она умерла от отека легких. Потом возникли слухи о самоубийстве — были и для них основания. Но дольше других просуществовала версия, что смерть миллиардерши — это месть ЦРУ за отказ от сотрудничества…

Похоронили ее на острове Скорпиос, который, по замыслу Аристотеля Онассиса, должен был стать райским уголком Земли. Вместо этого он превратился в семейный склеп…

Со стороны может показаться, что блестяще проведенная подстава закончилась ничем, что вся энергия ушла в свисток… Обманчивое впечатление! Программа-максимум — внедрение наших людей в элитный клуб западных капитанов индустрии через Кристину Онассис — была выполнена. Но это уже совсем другая история…

Глава десятая. Международный день лысых

Сегодня мало кто из жителей Берлина помнит, где в 1970-х находился Клуб журналистов. Осведомленность берлинцев тех времен о местонахождении Клуба объяснялась не пиететом перед пишущей братией, отнюдь! В старом четырехэтажном здании располагались сразу три ресторана и пара кабачков, каждый из которых имел свою специфику, то есть кухню и интерьер, отсюда — своих постоянных клиентов — и рассчитан был на их кредитоспособность.

На первом этаже аппетитно благоухали жареными бройлерами дешевые рестораны-пищеблоки для клиентов-экскурсантов с непритязательным вкусом.

Самый маленький кабачок, о котором пойдет речь, располагался на втором этаже, имел изысканную кухню: устрицы, павэ де фуа-гра, ризотто со свежими трюфелями и королевскими лангустами, мидии по-провансальски, подаваемые в эмалированных кастрюльках, паштет из страусиных мозгов, осетровая икра с запеченным в духовке картофелем, сливками и тостами; отборные рейнские вина и тонкие французские коньяки. Водка не в чести — ее не подавали. Цены солидные, публика — под стать им, только коммерсанты и кооператоры. Завсегдатаи меж собой фамильярно называли кабачок «харчевней». Там всегда можно было найти свободное местечко и час-другой расслабляться в атмосфере уюта, покоя, доброжелательной предупредительности элегантного кельнера и безотказного тапера — были бы деньги!

Харчевня вмещала семь столиков. У входа стоял древний рояль «August Forster», за ним сидел его ровесник, тапер Август Штюбе, чья память хранила всю сокровищницу мировой фонотеки. Вадиму Орлову никогда не доводилось слышать, чтобы тот в ответ на просьбу сыграть какую-нибудь мелодию развел руками и сказал: «Я это не умею».

Публика с восторгом и глубоким почтением принимала и старика, и его музыкальную эрудицию. Штюбе платил ей той же монетой — со всеми был одинаково ровен, приветлив, весел и остроумен. Многие посетители предлагали ему выпивку. Он охотно принимал угощение, однако пьяным его никогда не видели.

Сотрудники представительства КГБ в Берлине часто использовали харчевню для встреч с закордонной агентурой из числа западноевропейской бизнес-элиты и интеллигенции, а также для проведения более замысловатых оперативных мероприятий.

Вот и в этот раз Орлов должен был организовать подставу[7] своего агента экстра-класса «Франц» объекту оперативной разработки, некоему Клюге, имевшему обширные связи среди политиков Западной Германии и часто туда выезжавшему, что не запрещалось законами ГДР.

Клюге был бабником, гурманом и меломаном. Орлов затруднился бы ответить, какому из трех пристрастий этот сексоголик-обжора отдает большее предпочтение, ибо каждую пятницу он захаживал в харчевню с очередной юной подружкой, чтобы вместе с нею опустошить гастрономический и винный склады заведения, а заодно с головой окунуться в волны классики XIX века или модной западной джазяги в исполнении Штюбе.

В соответствии с оперативным планом «Франц» в обусловленную пятницу должен был посетить харчевню и, заказав ужин и любимую музыкальную тему объекта, затеять дискуссию с Штюбе.

В споре агент, согласно отработанной Вадимом линии поведения, намеренно допустит мелкие ляпы, на которые Клюге неизбежно отреагирует. Тщеславный и хвастливый всезнайка, он не упустит шанс блеснуть познаниями в истории музыки, хотя бы для того, чтобы произвести впечатление на свою спутницу и возвыситься в ее глазах, а значит, вынужденно пойдет на контакт с агентом.

Кстати, в этом и заключается соль операции по подставе: агент, вызвав огонь на себя, вынуждает объект войти с ним в контакт. Ни в коем случае агент не должен инициативно навязывать знакомство объекту, нет! Ибо это брак, недопустимый в оперативной практике.

После установления контакта «Франц» должен был совместной выпивкой закрепить знакомство с объектом…

За два часа до начала мероприятия Орлов заглянул в харчевню, чтобы ознакомиться с обстановкой. В тот же миг у его стола возник Ганс — кельнер и по совместительству секретный осведомитель криминальной полиции Берлина. Немец, то ли интуитивно чувствуя в Вадиме родственную душу, то ли просто из любви к сыскному ремеслу, иногда оказывал ему мелкие услуги. Как бы там ни было, оба испытывали друг к другу симпатию и приятельские чувства.

Сделав заказ, Вадим спросил, много ли посетителей ожидается вечером.

— Очень много!

— Откуда такая информация? — Вадим нахмурился и попридержал служку за локоть. — При нынешней погоде все должны после работы двинуть на дачи. Ведь прогноз не предвещает дождя…

— Прогноз врет. Правду говорит мой радикулит. Надвигается гроза! — назидательно произнес кельнер и исчез на кухне.

В том, что радикулит Ганса был точнее барометра, Вадим мог убедиться не раз. Плохо другое: если харчевня будет набита битком, подстава сорвется. Ведь нужен оперативный простор для маневра, и каждое слово «Франца» должно быть услышано объектом. Н-да, не было печали… Надо срочно что-то придумать. А что, если…

— Слышал новость? — спросил Орлов, когда кельнер вернулся с заказом.

— О какой новости идет речь?

Ганс при всем своем внешнем лоске был парнем недалеким. Вадим готов был поспорить, что его домашняя библиотека состоит из трех книг: телефонной, сберегательной и Библии. Всю информацию о событиях в стране и в мире он черпал в общении с клиентами. Он верил тому, что ему рассказывали, а дальше выступал в роли ретранслятора. На дремучести Ганса и зиждился расчет Орлова.

— В Стокгольме, — понизив голос до доверительного тембра, начал плести паутину Вадим, — завершил работу Всемирный конгресс лысых. Решением ЮНЕСКО всех лысых заносят в Красную книгу, и они подпадают под особую юрисдикцию ООН…

— Правильно! — Ганс энергично потер руки, а его голова-бильярдный шар засияла от удовольствия. — Нас не так много на этом свете, нас надо холить и лелеять…

— Это еще не все, — Орлов сделал знак Гансу нагнуться и перешел на шепот. — Сегодняшний день объявлен Международным днем лысых… Не исключено, что лысые берлинцы захотят отметить свой праздник в лучших ресторанах города, в том числе и в харчевне, то есть здесь. Учти, среди лысых много влиятельных людей, поэтому кому-то очень не поздоровится, если для них не найдется свободных мест… Впрочем, о чем это я? Ты это знаешь лучше меня!

Импровизированный пассаж Вадима медовой патокой лег на душу кельнера и достиг глубин его сознания. Это стало очевидно после того, как Ганс спешно разбросал по столам таблички с надписью «Заказано».

Орлов расплатился и до вечера покинул харчевню. Когда он вернулся, на тротуарах стояли лужи, а в небе продолжало громыхать. Ганс встретил его у входа в зал.

— Впускаю только лысых! — с пафосом произнес он и указал на пару лысых макушек, отсвечивающих в глубине зала.

— Я всегда знал, что ты умный парень, Ганс… С твоей интуицией только и угадывать, в какой ладони спрятан арбуз! — Орлов похлопал кельнера по плечу. — Принеси-ка мне форель и бокал «мозельского».

Едва Вадим занял место в дальнем углу, как в зал вошел Клюге под руку с куклой-пупсиком, которая годилась ему во внучки. Боевая раскраска лица, мозгов нет — только дензнаки в глазах тикают, когти по пять сантиметров и обрезанный спереди до самой промежности подол не оставляли сомнений в ее принадлежности к первой древнейшей профессии. Но самой рельефной деталью экстерьера пупсика был бюст.

«Да, — пришло в голову Орлову, — ее лифчик можно использовать как пращу для метания валунов в стан неприятеля. Что ж, у каждого свой таран, чтобы пробить колею в этой жизни…»

Ганс усадил стареющего волочилу и его юную блудницу через стол от Орлова, так что он мог слышать каждое сказанное ими слово.

В проеме двери появилась монументальная фигура «Франца». Актер и интеллигент в пятом поколении, как следствие — перманентный быдлофоб и эрудит по части музыкальной истории мира, он был завербован Вадимом с учетом его навязчивой идеи вывести восточных немцев, подобно Моисею, в Землю обетованную через распространение отечественной музыкальной культуры…

«Франц» снял шляпу и батистовым носовым платком вытер пот с лысины. Оценивая обстановку, кинжальным взглядом полоснул публику в зале. Следуя в сопровождении Ганса к свободному столику, со светской полуулыбкой бросил на ходу таперу:

«Пожалуйста, «Воздух Берлина», маэстро!»

При этом «Франц» так ласково потрепал Штюбе по щеке, которого видел впервые, и так выразительно подмигнул ему, что тот безотчетно поднялся из-за рояля и сделал вслед за ним пару шагов. Спохватившись, вернулся на свое рабочее место, поднял руки над клавиатурой, и зал от плинтусов до люстры заполнила бравурная, ликующая мелодия.

Клюге обернулся и проводил «Франца» протяжным взглядом.

Орлов понял, что мяч упал на часть поля, контролируемую объектом, и сейчас последует ответный удар. Не ошибся — через минуту игра началась…

Обычно агенты не любят, чтобы оператор наблюдал, как они выполняют задание, потому что «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Но «Францу» все по́боку! Профессиональный служитель Мельпомены, он жаждал публики, как рыба глубоководья, и этой публикой был Вадим, а зал харчевни — подмостками…

Агент уверенно вел свою партию. Да что там уверенно! Он работал на уровне звезд мировой величины. Он всем своим видом показывал, что задание для него, что леденцы для людоеда — раз плюнуть! Он упивался своей ролью триумфатора, демонстрируя Орлову мастер-класс…

Вадим покинул харчевню, когда «Франц» и Клюге, скрестив руки, пили на брудершафт и целовались, а накрашенный пупсик повизгивала и истерично хохотала от острот агента, требуя продолжения банкета.

Забегая вперед, скажу, что проведенная в харчевне подстава завершилась через год вербовкой одного из помощников канцлера ФРГ Вилли Брандта…

…Спустя пару дней Орлов заскочил в харчевню навестить Ганса. Кельнер был хмур и обслуживал Вадима подчеркнуто официально.

— Ты чем-то недоволен, шеф? — не выдержал Орлов.

— Скажи по-честному, для чего тебе понадобилась вся эта канитель с лысыми?

— Ах, вот ты о чем! Дорогой Ганс, мой тебе совет: что бы там ни было, никогда не принимай жизнь слишком всерьез — тебе из нее живьем все равно не выбраться. А что касается позавчерашнего, то это был просто розыгрыш… Прости покорно, если обидел. Кстати, я кое-что принес тебе… Вот взгляни-ка. Механическая бритва. Вещь незаменимая в твоем бунгало, где, если я не ошибаюсь, нет электричества. Будешь перед зеркалом холить и лелеять себя…

Дипломатические отношения (и дружеские!) между двумя народами были восстановлены.

Подстава имеет одно неоспоримое преимущество: объект входит в контакт по доброй воле, а агенту остается лишь не отвергнуть его. Это тем более важно, если объект в силу своей профессиональной принадлежности постоянно находится начеку или чрезвычайно осторожен по складу характера.

Подстава — не самоцель, а промежуточное звено в цепи планируемых мероприятий. В случае, если она имеет положительную перспективу развития, спецслужба переходит к осуществлению следующего этапа разработки: к добыванию информации, к вербовке, к вводу в разработку другого агента и (или) оперативного сотрудника или к компрометации.

Глава одиннадцатая. Шпион вверх тормашками

РЯДОВЫЕ ПРОМЫШЛЕННОГО ШПИОНАЖА

В середине XX века приобретение технической информации незаконными методами называлось коммерческим шпионажем. Обычно к нему прибегали конкурирующие компании, действовавшие в частном секторе экономики. Но в 1980-е годы, когда хищениями технологий занялись целые отрасли держав-соперниц, появился термин промышленный шпионаж.

В отличие от экономической разведки, которая главным образом имеет дело с открытыми источниками информации, промышленный шпионаж предполагает добывание сведений традиционными тайными способами: через вербовку секретарш, специалистов компьютерных программ, технического и обслуживающего персонала. Работники этой категории зачастую имеют самый прямой доступ к интересующей информации. А их невысокие должности и мизерная заработная плата дают простор для различных манипуляций со стороны офицеров-вербовщиков из иностранных спецслужб.

Авторитетные эксперты секретных служб отмечают, что грань между экономической разведкой и промышленным шпионажем весьма тонка и условна. То, что для одной страны — экономическая разведка, для другой — промышленный шпионаж. Китай, к примеру, держит свою экономическую статистику под таким жестким контролем, что в конце 1980-х даже объявил о введении ограничений на поступление финансовых известий внутрь страны. В Поднебесной традиционно считается, что несанкционированное разглашение любой финансовой информации есть столь же серьезное нарушение норм и правил безопасности, как и разглашение военных сведений.

На 1980-е пришелся пик промышленного шпионажа, и все западные спецслужбы, прежде всего американские, были озабочены не только проведением традиционных вербовок среди персонала иностранных промышленных фирм, но также и созданием фиктивных компаний, имеющих фальшивые лицензии для приобретения производственного оборудования, которое не может быть ввезено в страну на законных основаниях.

В этот незаконный промысел — промышленный шпионаж — вовлечены все инженерно-технические работники, а с ужесточением «войны технологий» он еще и «помолодел». Сегодня студентам зарубежных учебных заведений разного уровня — особенно это в традициях стран Юго-Восточной Азии — во время получения образования дополнительно прививаются навыки шпионажа.

В Токийском университете студенты любого факультета, давшие согласие пошпионить в научно-исследовательских институтах или на промышленных объектах западноевропейских стран, освобождаются от воинской повинности. При получении высшего образования они проходят специальную подготовку, а затем безвозмездно нанимаются лаборантами к местным ученым, занятым исследованиями в той области, с которой им позже придется иметь дело в стране заброски. А технический факультет университета западные спецслужбы вообще прозвали «кузницей кадров» промышленного шпионажа. Там адептов обучают азам научно-технической разведки, затем для приобретения ими практического разведывательного опыта по линии культурного обмена засылают в Германию, Великобританию, Францию, в США.

Так, в 1980 году в Париже, во время экскурсии по лаборатории всемирно известной фирмы «Кодак», японские студенты, выполняя задание тайных наставников из спецслужб, «случайно» обмакивали кончики своих галстуков в химические реактивы, чтобы по возвращении на родину выяснить входящие в них компоненты.

В 1980-е годы особо режимное совместное предприятие (СП) СССР — ГДР «Висмут» по добыче и обработке урановой руды для советской атомной промышленности являлось объектом первоочередных разведывательных устремлений спецслужб НАТО.

Основные производственные мощности по обогащению урановой руды были сосредоточены у Рудных гор, в городе Карл-Маркс-Штадт, и наиболее активные акции по инфильтрации своей агентуры в структуру СП предприняла Федеральная разведывательная служба Западной Германии — БНД. Попытки агентурного проникновения сочетались с вербовочными подходами западногерманских разведчиков к сотрудникам предприятия…

ВЕРБОВКА В ЛОБ

Майским утром 1980 года подполковник Олег Казаченко, заступив на дежурство в представительстве КГБ СССР в Берлине, принял заявителя, назвавшегося Вальтером Гизе. Следуя должностной инструкции, запрещавшей принимать письменные заявления от представителей титульной нации, Олег порекомендовал ему обратиться к дежурному офицеру МГБ ГДР (в народе более известному как «Штази»). Визитер предложение отверг и на хорошем русском заявил, что за пару сотен марок готов сообщить «старшим братьям» — сотрудникам КГБ, — как днем ранее его пытался завербовать разведчик из Западной Германии, некий Густав Вебер.

Казаченко с недоверием воспринял слова посетителя: за время службы в контрразведке ему пришлось иметь дело с таким количеством прохиндеев и чудаков, что поневоле усомнишься в порядочности и психическом здоровье всего рода человеческого! Заметив в глазах Олега сомнение, Гизе предъявил служебное удостоверение инженера «Висмута» и с улыбкой добавил, что не только долг интернационалиста заставил его обратиться в представительство, но и желание «срубить толику деньжат», а от крохоборов из «Штази» их ему не дождаться…

Чтобы узнать побольше о заявителе, Казаченко похвалил его русский язык. Уловка сработала, и Гизе рассказал, как в 1943 году он, штурмман СС, попал в плен и до 1955 года восстанавливал разрушенные объекты народного хозяйства Советского Союза, где и выучил язык Пушкина и Толстого.

Рассказ Гизе звучал убедительно, его искренность внушала доверие, и Казаченко, амбициозный офицер-агентурист, не устоял перед искушением приобрести в лице этого циничного, но, как казалось Олегу, рефлексирующего малого источник информации. Он играючи провел вербовку немца, успокоив себя тем, что победителей не судят, — ведь мысленная модель операции по компрометации офицера западногерманской Федеральной разведывательной службы (БНД), о котором сообщил Гизе, представлялась ему беспроигрышной.

Инициативу Казаченко поддержал его начальник полковник Козлов. Вместе они отработали Гизе линию поведения, способствующую завоеванию доверия западногерманского разведчика, с целью последующего разоблачения и захвату его с поличным. Но глава представительства генерал-майор Беляев был категорически против единоличного решения судьбы шпиона. Его аргументы были неоспоримы: «Висмут» — совместное предприятие, значит, и работу с Гизе для реализации всех мероприятий надо вести совместно с немецкими товарищами!» Этой сентенцией генерал Беляев не ограничился и согласовал оперативную разработку лазутчика с шефом Главного управления разведки (ГУР) Маркусом Вольфом. Выяснилось, что генерал Вольф еще до появления Вебера в Карл-Маркс-Штадте имел на него пухлое досье, поэтому все мероприятия проводились под личным контролем главы ГУР…

«МЕЧТЫ, МЕЧТЫ, ГДЕ ВАША СЛАДОСТЬ?»

Прогуливаясь с корзинкой из ивовых прутьев по девственно нетронутому лесу в окрестностях Карл-Маркс-Штадта и собирая мароны — благородные грибы, цветом и размером напоминающие спелые каштаны, — Густав Вебер, сотрудник 1-го отделения по атомной физике, химии и бактериологии Научно-технического управления БНД, размышлял о своей судьбе.

«Монте-Карло, кабаре, агентессы-стриптизерши в антрактах между актами любви укладываются рядом с русским генералом и в постели выполняют твое задание: расспрашивают его об операциях Организации Варшавского Договора; моментальные — за коктейлем на дипломатических приемах и светских раутах — вербовки послов и министров недружественных стран; лихие нападения на курьеров и похищения шифровальщиков противника; пачки хрустящих банкнот в «дипломате», сексуальные оргии с длинноногими блондинками и пышногрудыми мулатками…

Именно такая картина двадцать лет назад грезилась нам, выпускникам разведшколы в Пуллахе. Боже мой, как же все это наивно, если б не было так грустно. Впрочем, я сам виноват в своих разочарованиях: напридумывал себе беззаботное, переполненное яркими приключениями путешествие, забыв о сермяжной правде бытия разведчика, где весь путь усеян капканами и минами, а не развлечениями…

Да, кандидат в разведчики сродни абитуриенту медицинского факультета: тот, став студентом, верит, что разгадал формулу счастья, и даже мысли не допускает, что однажды будет проктологом и ему придется иметь дело с геморроем… Мог ли я двадцать лет назад представить, что когда-нибудь буду месить грязь в дебрях Рудных гор и выступать в роли грибника? Нет, конечно!

Стоп-стоп, Густав, не пора ли вспомнить мудрый совет наставников из разведшколы: «Никогда не занимайся самопрограммированием и никогда не думай о себе плохо!» Дебет с кредитом ты уже свел, так? А что в сухом остатке? Есть ли там что-то позитивное? Еще бы! Три месяца назад удалось завербовать инженера-секретоносителя с «Висмута» — Вальтера Гизе!

Спасибо рейхсфюреру Генриху Гиммлеру, сумевшему до взятия русскими Берлина в 1945-м переправить картотеку личного состава войск СС в Мюнхен. А я не поленился туда съездить и потратил неделю на поиски и доскональное изучение анкеты Гизе. При встрече я напомнил ему о его арийских корнях, об эсэсовском прошлом и об унижениях, перенесенных им в плену у русских. Все это должным образом подействовало на него. В заключение я сделал ему такое предложение о сотрудничестве, которое он не мог отклонить, и уже через день сам вышел на связь! Более того, на первую же явку притащил сведения, представляющие такой интерес для Научно-технического управления БНД, что вмиг был оформлен особо ценным источником под псевдонимом «Янтарь». После этого, правда, пришлось перестраиваться «на марше» и отменять все личные встречи с ним в городских гаштетах, а для связи использовать только тайники. Ничего не поделаешь — конспирация превыше всего!

На последней явке «Янтарь» передал описание трех тайников. Первый я уже обработал. Сегодня очередь второго… Стоп, похоже, я уже у цели!»

НЕПРИСТУПНЫЙ ТАЙНИК

Вебер остановился у края поляны, корзину с грибами поставил у ног, вынул из кармана жилета клочок бумаги и сверился со шпаргалкой. В центре поросшей некошеной травой поляны возвышался кряжистый дуб. В стволе, в полутора метрах от земли, зияло дупло. Немец поморщился: высоко! Лучше бы дупло было на уровне травы — нагнулся, будто гриб срезать, а на самом деле выпотрошил тайник.

Разведчик обошел поляну по периметру и, никого не обнаружив в кустах, приблизился к дубу. Сунул руку в дупло и тут же с воплем отпрянул в сторону:

«Проклятье! «Янтарь» не учел, что я на две головы ниже него и мои руки, соответственно, короче, поэтому я не могу дотянуться до дна дупла, где лежит контейнер!»

Чертыхаясь и проклиная верзилу «Янтаря», коротышка Вебер еще раз обследовал кусты в округе и, убедившись, что там никого нет, в задумчивости остановился напротив дуба. Наконец, пришпорив себя кличем: «Арийцы так просто не сдаются!», грудью припал к дереву.

Ломая ногти о замшелую вековую кору, сдирая кожу ладоней, Вебер стал медленно взбираться вверх. Через десять минут неимоверных усилий ему удалось взобраться на нижние ветви. Раскорячившись на них так, что ягодицы оказались выше головы, он окунул руку в дупло и кончиками пальцев нащупал вожделенный контейнер. Прежде чем достать его, повертел головой, чтобы удостовериться, что никто за ним не наблюдает, но увидел лишь крышу какого-то строения с круглым чердачным оконцем в торце. До строения было около километра.

Конечно, Вебер, опытный разведчик, понимал, что для телеобъектива это не расстояние, но был настолько уверен в надежности «Янтаря», что не придал значения увиденному. До боли в плече одной рукой он обхватил ветвь и, резко подавшись вперед, выхватил из дупла контейнер и сунул в карман жилетки.

Промокший от пота, со сломанными ногтями и окровавленными ладонями, в изодранных джинсах, Вебер спрыгнул на землю. Подхватил корзину с грибами — сработала генетическая немецкая аккуратность — и, шатаясь, побрел к оставленному на автобане «мерседесу», где тотчас оказался в объятиях полицейских и людей в штатском. Из кармана жилетки они извлекли контейнер с микрофотопленками и предъявили сознательным немецким гражданам, случайно оказавшимся на месте происшествия…

ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕВОЗМОЖНО ОТКАЗАТЬСЯ…

Вебер протестовал. Потрясая дипломатическим паспортом сотрудника министерства иностранных дел Западной Германии, он клялся, что нашел контейнер, собирая грибы, и подобрал его из чистого любопытства. Окружавшие его люди в штатском и полицейские в знак согласия кивали головами и, улыбаясь, составляли протокол. Сознательные прохожие, упиваясь своей ролью понятых, возмущались вероломством «дипломата-грибника».

Подписывать протокол Вебер отказался. Впрочем, подписей остальных участников действа хватало для того, чтобы объявить его персоной non grata и выслать из страны.

Процедура оформления протоколов по задержанию Густава Вебера в связи с действиями, несовместимыми с его дипломатическим статусом, подходила к концу, как вдруг Казаченко увидел, что из окна подъехавшего «мерседеса» выглядывает… Маркус Вольф! Он приветственно помахал рукой группе захвата и, одарив Вебера одной из своих самых подкупающих улыбок, пригласил занять место на заднем сиденье. Затем потребовал передать изъятый у разведчика контейнер и протоколы.

Проходя мимо Олега, переодетого в форму гэдээровского полицейского, Вебер полоснул его кинжальным взглядом и прошипел: «Вы меня еще не знаете, я из этой свинской ситуации сумею вырезать кусочек ветчины для себя, вот увидите!»

— Не видать нам орденов, товарищ полковник, — провожая взглядом удаляющийся «мерседес», произнес Олег. — Генерал Вольф на наших спинах в рай въехал, а мы, наивные, губы раскатали, дырочки на мундирах собрались сверлить…

— Не дрейфь, Олег Юрьевич! — Козлов похлопал Казаченко по плечу. — Что бы ни предпринял генерал Вольф, все пойдет в актив не только ГУР, но и КГБ, ведь он считает Юрия Владимировича своим старшим братом. А то, что Вольф делает сейчас, называется «работа на контрасте»: мы с тобой — плохие дяди, а он — хороший… То есть играет роль спасителя, кто поможет провалившемуся разведчику выйти сухим и чистым из дерьма, в которое тот угодил…

— Каким образом?

— Для начала генерал Вольф покажет Веберу фото, где тот, раскорячившись на дубе вверх тормашками, пытается «обработать тайник» — достать из дупла контейнер. Пояснит, что его фотография и пространный комментарий о шпионе с дипломатическим паспортом, которого сознательные граждане Восточной Германии задержали с поличным в расположении особорежимного объекта, появятся в газетах всех стран Варшавского договора и в коммунистических изданиях Западной Европы… Публикации с фото Вебера сначала обнаружит Информационно-аналитический отдел, а затем они лягут на стол руководства БНД… Далее генерал Вольф сочувственно посетует, что путь каждого разведчика усеян банановой кожурой и зачастую она лежит на льду. Карл-Маркс-Штадт и есть тот самый лед и та самая кожура, на которой Вебер поскользнулся и упал, — ну с кем не бывает! А в конце беседы генерал вобьет последний гвоздь в гроб разведчика-неудачника: участливо поинтересуется, не скажется ли провал операции по добыванию информации о «Висмуте» на размере его пенсионного пособия — ведь Вебер утратил бдительность и не распознал подставу в лице инженера Гизе!

Когда генерал Вольф убедится, что его доводы достигли цели и Вебером восприняты положительно, тогда он начнет говорить с ним как профессионал с профессионалом: сделает ему такое предложение, от которого тот не сможет отказаться…

— А именно?

— Предложит поработать на ГУР…

— Лихо!

— Лихо девки пляшут, а такие, как Вебер, на КГБ и ГУР пашут!

«ОБОЙМА» ГЕНЕРАЛА ВОЛЬФА

Густав Вебер принял-таки предложение поработать на Главное управление разведки и стал еще одним «боевым патроном в обойме» Маркуса Вольфа. Впрочем, он был не одинок.

Согласно разработанному КГБ и ГУР плану, был завербован заместитель начальника службы тыла НАТО контр-адмирал Герман Людке, которому в силу служебного положения были известны все места базирования тактического ядерного оружия, дислоцирующегося на территории Западной Европы.

КГБ и ГУР привлекли к сотрудничеству начальника мобилизационного управления министерства обороны ФРГ полковника Йоганна Хенка и заместителя начальника Федеральной разведывательной службы (БНД) Западной Германии генерал-майора Хорста Вендланд.

В течение ряда лет плодотворно работал в пользу ГДР и СССР начальник управления Министерства экономики Ганс Шенк.

Земной путь упомянутых лиц после разоблачения был прерван насильственной смертью, однако ни один эксперт не возьмется утверждать, что то были самоубийства.

Западногерманский официоз подавал дело так, будто все чиновники предпочли покончить с собой, нежели признать себя агентами КГБ или ГУР и испытывать унижение на допросах и во время судебного разбирательства. Однако многие историки секретных служб считают, что их убрали ЦРУ и БНД, дабы избежать позора и не допустить судилища над ними, в результате которого на государственные институты ФРГ пала бы тень…

Как бы то ни было, рискнем предположить, что неразоблаченных агентов КГБ из числа высших офицеров ФРГ и высокопоставленных чиновников, что и по сей день «таскают из огня каштаны» для Службы внешней разведки РФ и для Главного разведывательного управления Генштаба, осталось гораздо больше, чем «сошедших с дистанции»…

Глава двенадцатая. Алтайский эликсир

СЕКРЕТНЫЙ АГЕНТ «ГИППОКРАТ»

Египтянин по рождению и экстремист левого толка по убеждению, он окончил медицинский факультет в Кембридже. В Англии женился на ирландке, которая одного за другим родила ему четверых сыновей.

Когда «Гиппократ» получил диплом магистра медицины, его жена, твердостью характера походившая на героинь романов викторианской эпохи, наотрез отказалась ехать на родину мужа. И тогда он открыл медицинскую практику в Западном Берлине.

В то время авторитет СССР в арабских диаспорах западноевропейских столиц был очень велик, и сотруднику внешней разведки полковнику Козлову без труда удалось завербовать египтянина, сыграв на его стремлении отомстить гяурам-империалистам за все те беды, что они принесли мусульманскому миру.

Козлов встречался с агентом под видом его пациента, а в приемном покое заводил знакомства со страждущими исцеления аборигенами и, наблюдая за ними, оценивал и прикидывал, какую пользу можно извлечь из своего нового приобретения.

Иногда по вечерам, когда особняк «Гиппократа» покидали медсестра и прислуга, полковник (уже на правах друга) захаживал к агенту в гости. Там за кофе с коньяком и кальяном они вели неторопливые беседы, обсуждая варианты козней, которые им предстояло устроить врагам мира и прогресса.

В один из вечеров Козлов, почувствовав, что дружелюбие «Гиппократа» достигло нужного уровня, попросил показать медицинские карты пациентов.

— А как же врачебная тайна, Леонид? — выразил сомнение египтянин.

— Если ты присягнул на верность советской разведке, то у тебя не должно быть тайн от меня, не так ли?

Через минуту Козлов просматривал истории болезни, делая пометки в своем блокноте. Разумеется, не хвори пациентов, но только их личности и места работы интересовали его.

— Не понимаю, как в этой медицинской галиматье вы можете выловить что-то стоящее…

Полковник обернулся к стоящему за его спиной агенту:

— Друг мой, я не раз в приемной встречал сорокалетнего крепкого мужчину высокого роста. Он неизменно хмур и чем-то озабочен. Мы познакомились, но успели обменяться лишь короткими фразами. Если я не ошибаюсь, он экономист…

— Это Ганс Шенк. Он, действительно, экономист… Начальник управления Министерства экономики ФРГ… Раз в неделю, по пятницам, он прилетает из Бонна, чтобы пройти психоневрологические процедуры…

— Неужели в Бонне такая напряженка с психоневрологами, что приходится лететь сюда, в Западный Берлин?

— Знаете, Леонид, я как-то не думал об этом. Визиты ко мне он оплачивает аккуратно, а выбор специалиста — на его усмотрение, — с пафосом произнес «Гиппократ».

— Дружище, сейчас твоими устами глаголет доктор, но никак не наш секретный сотрудник, а ведь мы с тобой должны рассматривать ситуацию через призму устремлений советской разведки, не так ли? Думаю, что Шенк пытается скрыть свою болезнь от коллег и вышестоящего начальства, поэтому-то и нашел врача за тридевять земель! — настаивал Козлов. — Кстати, чем он болен?

— Он здоров как бык! Просто он из той категории людей, что жутко любят лечиться, хотя у них ничего не болит. Вот они и ходят по врачам. У него были неприятности в личной жизни, жена наставила ему рога. После этого у бедняги расстроился сон, аппетит пропал. Он даже в весе сбавил…

— Сбавил в весе? Да это же повод для проведения обследования!

— Кто из нас врач, вы или я?! — вспылил «Гиппократ». — Конечно, я получил все его анализы. Все у него в порядке. Тут чистой воды депрессия. От нее я его и лечу…

— Надо послать его на рентген и ультразвук…

— Не надо.

— Ты это сделаешь! А когда будут получены результаты, объявишь ему, что у него онкологическое заболевание, понял?

— Но это же бесчеловечно!

— Бесчеловечно, говоришь?! А разве тебе не известно, что ежедневно на Земле сорок тысяч детей умирают от голода и эпидемий, а Шенку, выползню из пресловутого «золотого миллиарда» планеты, ровным счетом на это наплевать! Вот она — бесчеловечность! Мы с тобой никого не собираемся убивать, и ты это знаешь… Ты просто дашь ему понять, что его положение небезнадежно. В медицинском журнале ты прочел, что в России, на Алтае, живет народный целитель, который лечит рак эликсиром, приготовленным из конского репейника и горных трав, растущих только в той местности. А кони никогда не болеют раком, потому что в больших количествах поедают тот самый репейник и те самые травы. Успех выздоровления при употреблении алтайского эликсира гарантирован на сто процентов… Тебе понятен ход моих мыслей?

— Понятен. Потом я должен буду познакомить его с вами?

— Нет! Зачем же тебе светиться? Он сам попросит меня о помощи. Мы уже знакомы, и он знает, что я советский дипломат…

* * *

План Козлова удался на славу.

Через неделю Шенк подкараулил его у выхода из особняка «Гиппократа» и, сбивчиво рассказав о постигшей его беде, попросил о помощи.

Полковник отнесся к его горю с глубоким сочувствием и обещал оказать содействие в доставке снадобья:

— Уважаемый господин Шенк, у меня, откровенно говоря, нет никакой связи с Алтаем, но один мой приятель-дипломат из нашего посольства увлекается горным туризмом и проводит отпуск в Ала-Тау, а это поблизости от тех мест, где обитает целитель… Думаю, мы сумеем его разыскать и доставим вам снадобье… Как вы его назвали?

— Алтайский эликсир…

— Надеюсь, вы понимаете, что не в ваших интересах афишировать связь с русскими — вы ведь государственный служащий!

— Да-да, я все понял, я все понял. Спасите меня, и благослови вас Господь!

На следующее утро Козлов в посольской аптеке купил десяток пузырьков с настойкой боярышника, пустырника, элеутероккока, календулы и золотого корня, слил их в литровую бутылку из-под бренди и отнес «Гиппократу». Тот понюхал замес и заявил, что «эликсиру» не хватает восточной специфики.

— Если ты, друг мой, имеешь в виду ослиную мочу, то ее нелегко добыть в здешних широтах, — заметил Козлов.

— Вот вы, европейцы, полагаете, что на Востоке нет ничего, кроме ишаков и пустынь, — возмутился египтянин, — а между тем наша культура древнее и тоньше вашей! В ваше, Леонид, пойло я добавлю лишь три капли из моего флакончика, и вы не узнаете своих помоев!

— На то ты и врач, — смиренно отозвался Козлов.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Козлов намеренно направил немца к своему коллеге, чтобы даже тень подозрения не пала на «Гиппократа».

Через три месяца наступило чудесное исцеление Ганса Шенка, и он был завербован от имени несуществующего Евразийского аналитического центра.

Вся информация, поступавшая от Шенка, была актуальна и самой высокой пробы. Он явился инициатором заключения многомиллиардного «контракта века» на поставку из Западной Германии труб большого диаметра для нашей газовой промышленности, что стало его самым большим вкладом в укрепление экономики Советского Союза…

Глава тринадцатая. Пакет без права передачи

В разгар холодной войны спецслужбы США и НАТО, с одной стороны, СССР и Варшавского Договора — с другой, соревновались меж собой, изобретая все более изощренные способы похищения секретов. В той гонке невозможно было определить ни победителей, ни побежденных — об успехах помалкивали, а провалы говорили сами за себя. Было в тех действиях спецслужб нечто общее с поведением маленьких детей: шум в детской говорит, что там все в порядке, а тишина внушает подозрение. В скрытом от глаз противоборстве спецслужбы действовали не в духе рыцарских турниров — на войне, как на войне, для достижения успеха все средства хороши, если они наносят урон противнику, даже если и выглядят неэстетично…

«ПЛАВАЮЩИЙ ЯЩИК ПАНДОРЫ»

В середине 1970-х Первый главк КГБ (внешняя разведка) добыл данные, что капитанам торговых судов, ходивших под флагами стран — членов НАТО и регулярно посещавших советские порты, под персональную ответственность были вручены секретные «Пакеты», которые, в частности, содержали:

— предписание, регламентирующее действия команды в случае ядерного конфликта (дня «Д»);

— список морских баз, банков и финансовых институтов, принадлежащих явным или тайным союзникам Североатлантического блока, готовых оказать судну режим наибольшего благоприятствования в день «Д»;

— свод рекомендаций, как избежать интернирования, находясь в портах СССР или его союзников при наступлении дня «Д»;

— меры, которые необходимо предпринять при встрече с советскими субмаринами и с военными кораблями в нейтральных водах в день «Д»;

— предполагаемые маршруты ухода в день «Д» в безопасные порты судов, груженных стратегическим сырьем;

— блок натовских кодов и шифртаблицы, действующие в течение двух лет.

Словом, в «Пакете», как в волшебном ларце, было собрано все, что успели выдать на-гора стратеги-теоретики, то, за чем охотился и по крупицам выбирал Комитет государственной безопасности из неводов агентурной и технической разведки.

Утрата «Пакета» или его вскрытие без санкции директивных органов НАТО приравнивались к совершению особо опасного государственного преступления и карались по законам военного времени. Виновным грозил длительный срок тюремного заключения.

Согласно регламенту НАТО, «Пакетом» были оснащены суда, отвечающие следующим требованиям:

а) судно используется для транспортировки материалов стратегического назначения (нефть, руда, и т. п.);

б) лайнер оснащен современным навигационным оборудованием, а его грузоподъемность (дедвейт) составляет не менее 40 тысяч тонн;

в) опыт безупречного мореплавания капитана — не менее 10 лет. Вместе с тем «Пакет» отсутствовал на тех судах — даже если они отвечали перечисленным требованиям, — где капитаном был грек. Русские и греки — православные, поэтому, по мнению руководства НАТО, русской разведке было проще подобрать ключи к грекам-единоверцам.

В целях выявления контактов с советскими спецслужбами должностные лица, имевшие доступ к «Пакету», находились под неусыпным контролем натовских контрразведывательных органов, регулярно подвергались проверкам и тестированию, в том числе и на полиграфе.

Изучив поступившие данные, аналитики КГБ пришли к заключению, что с большой долей вероятности «Пакет» являет собой материализованный плод научно-изыскательских работ спецслужб военно-морского ведомства НАТО и в ближайшие годы будет основным документом, регламентирующим работу судов торгового флота всех стран Североатлантического альянса в Восточном полушарии. С легкой руки одного из заместителей начальника Первого главка генерал-лейтенанта Вадима Кирпиченко, человека с развитым чувством юмора, «Пакет» обрел кодовое имя — «плавающий ящик Пандоры».

Данные о содержимом «Пакета» и выводы аналитиков были рассмотрены на Коллегии КГБ, затем председатель Ю. В. Андропов доложил их на заседании Политбюро, где прозвучало коллективное требование: «Добыть!» Вслед за этим «Пакет» стал объектом первоочередных устремлений спецслужб СССР и стран Варшавского Договора, в чьи порты заходили торговые суда указанной классификации.

Завладев «Пакетом», мы могли бы открыть для себя много нового о целях и приоритетных направлениях деятельности противника в морских широтах Восточного полушария и оценить степень его осведомленности о принятых нами мерах по обеспечению безопасности. Сведения, содержащиеся в «Пакете», кроме прочего, могли способствовать выявлению каналов утечки наших секретов к противнику и как следствие — совершенствованию методов зашифровки военно-морских программ. В резолютивной части протокола заседания №__от__ января 197__ года Коллегия констатировала: «Содержимое «Пакета» стоит того, чтобы не экономить на способах его приобретения».

Вместе с тем, заполучив «Пакет», надо было сделать все возможное, чтобы натовские стратеги оставались в неведении о нашем «прозрении», в противном случае они могли внести туда изменения. В Комитете пришли к заключению, что лучшим способом сохранить втайне от противника нашу осведомленность о содержимом «плавающего ящика Пандоры» явилось бы установление долгосрочных агентурных отношений с капитаном, который передаст «Пакет», ибо поп-расстрига — самый рьяный атеист…

ПЕРВЫЙ БЛИН — КОМОМ

Зимой 1978-го с английским судном-рудовозом в советских широтах Баренцева моря случилась трагедия. Ночью в шторм оно напоролось на льдины, получило пробоины и затонуло. Ближе всех к месту катастрофы дрейфовали наш эсминец и подводная лодка, которые несли боевое дежурство. Они поспешили на сигнал «SOS», но все было кончено ранее их прибытия. Удалось спасти только двух членов экипажа, которые вскоре скончались от переохлаждения. Один из них, старший помощник капитана, в бреду беспрестанно бормотал одно слово, звучавшее как «пакет» или как «конверт».

По прибытии на базу подробности спасения англичан были доложены по команде. В Москву ушла шифртелеграмма-молния, где в деталях излагалось происшествие с английским рудовозом. При этом отправители особо отметили навязчивое состояние старпома, в бреду взывавшего к какому-то «пакету» или конверту.

Учитывая, что рудовоз принадлежал к той категории судов, которые имели на борту секретный «Пакет», в Мурманск вылетели высшие офицеры КГБ. Многочасовые подводные работы дали результат: из глубин на поверхность подняли сейф капитана. Среди судовых документов обнаружили и вожделенный «Пакет». Словом, не было счастья, да несчастье помогло. Казалось, протяни руку — жар-птица твоя…

Как только младший по должности — начальник Мурманского управления КГБ — ножницами вспорол полихлорвиниловую оболочку, «Пакет» полыхнул ярким белым пламенем.

Карьерный зуд и доложенческий пыл возобладали над осторожностью, а жар-птица взмыла ввысь, оставив на прожженном сукне стола обугленное перо — горстку пепла…

* * *

Шли годы, морские просторы бороздили торговые суда, чьи сейфы были беременны секретной натовской информацией, а она — увы! — по-прежнему оставалась для нас тайной за семью печатями.

«Неужели нет ни одного капитана в торговом плавсоставе стран — участниц НАТО, — недоумевали в директивных подразделениях Комитета, — кто за обильное вознаграждение соблазнится выдать «Пакет»?! Если таковых нет, значит, надо вынудить кого-нибудь поделиться секретами!»

По указанию генерала Кудрявцева, филигранного мастера замысловатых операций, чья Отдельная служба координировала охоту за морскими секретами НАТО, был осуществлен ряд подготовительных мероприятий для выхода на контакт с капитаном-владельцем «Пакета». Так, на учет были взяты все суда определенной категории, регулярно посещавшие порты СССР; добыта информация о семейном статусе, финансовом и материальном положении капитанов; их характере, привычках, склонностях, сексуальной ориентации и т. п. В общем, собраны все необходимые данные, которые могли способствовать беспроигрышному общению с держателем «Пакета». Территориальным органам, осуществлявшим контрразведывательное прикрытие портов, вменялось в обязанность незамедлительно информировать Службу о предстоящем заходе судов указанной категории.

«НЕТ НИЧЕГО ЛУЧШЕ ПЛОХОЙ ПОГОДЫ!»

Ждать долго не пришлось — на стол Кудрявцева легла шифртелеграмма, в которой сообщалось, что 12 октября 1981 года в Новороссийск для загрузки должен прийти итальянский супертанкер «Genova», дедвейт которого составлял 120 тысяч тонн нефти; стаж работы капитана-итальянца — около 30 лет. Разумеется, танкер входил в категорию судов, имеющих на борту «Пакет».

Ознакомившись с телеграммой, генерал удовлетворенно потер ладони: на его взгляд, дата прибытия итальянца и некоторые другие обстоятельства могли способствовать успешной реализации его личного плана по завладению «плавающим ящиком Пандоры».

Первое. В октябре Черное море в районе Новороссийска буквально звереет — штормовой ветер зюйд-вест гонит к берегу бесконечную гряду волн высотой с двухэтажный дом, поэтому всякое прибывающее судно, чтобы не быть опрокинутым боковой волной, вынуждено беспрестанно маневрировать в траверзе порта. Ни один уважающий себя штурман не станет отмечать на судовой карте эти многочисленные и, главное, беспорядочные передвижения. А уж через день восстановить их по памяти невозможно.

Второе. Спецслужбам НАТО и капитанам иностранных судов известно, что по дну акватории новороссийской бухты пролегает кабель стратегического назначения, связывающий штаб Краснознаменного Черноморского флота в Севастополе с военно-морской базой в Поти.

Третье. Согласно положению Гаагской конвенции, выведение из строя средств связи государственного значения карается огромным штрафом — $100 тысяч за каждый день дисфункции. И хотя компенсацию пострадавшей стороне выплачивает Ллойдовская страховая компания, это не значит, что физические лица (иностранцы), виновные в нанесении ущерба, освобождаются от материальной ответственности. Из их жалованья вычитаются огромные суммы в счет частичного погашения затрат страховщиков.

Генерал Кудрявцев решил использовать перечисленные нюансы, чтобы обвинить капитана супертанкера «Genova» Доменико Дзаппу в повреждении стратегического кабеля при попытке стать на якорь.

Решено — сделано. 11 октября Кудрявцев со старшим лейтенантом Игорем Наливайченко, свободно владевшим итальянским языком, прибыл в Новороссийск.

«Нет ничего лучше плохой погоды!» — хмыкнул генерал, ознакомившись с метеосводкой на ближайшую неделю. Шторм должен был бушевать еще 5–7 дней. Этого времени, считал Кудрявцев, более чем достаточно, чтобы убедить Дзаппу, что якорем именно его судна поврежден кабель. А компенсацией за причиненный ущерб будет «Пакет»!

СПЕКТАКЛЬ ДВУХ АКТЕРОВ О ДВУХ АКТАХ

Дзаппу вызвали в администрацию порта радиограммой и послали за ним пограничный катер. Шторм на море был не менее 5 баллов, поэтому расстояние в три кабельтовых утлое суденышко преодолевало около часа. Столько же времени потребовалось и на обратный путь, хотя в штиль на это тратилось не более пятнадцати минут.

После взаимных приветствий Наливайченко, выступавший в роли переводчика, представил генерала в качестве заместителя начальника Новороссийского порта. Кудрявцев был настроен бескомпромиссно и без предисловий начал мозговую атаку: предъявил Дзаппе видеофильм о зигзагообразных метаниях его судна в траверзе порта и попытках стать там на якорь. Комментируя передвижения «Genova», он упирал на то, что именно его якорь повредил стратегический кабель.

Дзаппа повел себя неожиданно агрессивно и аргументы генерала встретил в штыки: фильм обозвал дешевым монтажом, а повреждение кабеля якорем «Genova» отверг категорически. Грозил обратиться в Ллойдовскую страховую компанию, чтобы из ее экспертов и военных специалистов НАТО учредили независимую комиссию, которая проведет эксперимент и выяснит, действительно ли «Genova» повредил стратегический кабель…

«Мне нравится, дружок, твоя угроза созвать комиссию, — мысленно усмехнулся генерал. — Это означает, что блеф с повреждением кабеля удался и ты его заглотил!.. А теперь — второй акт спектакля, и посмотрим, как ты запоешь, когда я выложу перед тобой «туза из рукава»!..»

Генерал Кудрявцев попросил кофе для всех троих, поудобнее устроился в кресле и в доверительном тоне озвучил Дзаппе то, чем его снабдили коллеги из Первого главка.

ПОХОДНО-МОРСКОЕ СУПРУЖЕСТВО

Согласно добытым Первым главком данным, на «Genova» в должности старшего помощника капитана ходила единственная в Западной Европе женщина-мореход, красавица Нина Беллина двадцати пяти лет от роду. Дзаппа влюбился в нее, когда она еще была курсантом Генуэзской мореходной академии. Девушка ответила взаимностью, и стареющий морской волк употребил все свои связи и устроил ее к себе на танкер, чтобы оставшиеся до пенсии три года использовать как походно-морскую жену. Двоеженство дорого обошлось Дзаппе: он погряз в долгах. Тайно сожительствуя с Беллиной, он продолжал содержать официальную жену и двух малолетних дочерей, обманывая себя тем, что честь морехода в четвертом поколении не позволяет ему бросить семью…

Со временем молодая разлучница становилась все более требовательной по части бриллиантов и предметов роскоши. Расточительство походной жены, оказавшейся ненасытной пиявкой, изматывающие душу мысли о долгах и их погашении, страх быть уличенным службой собственной безопасности мореходства в двойной жизни и по этой причине потерять престижную работу и лишиться пенсии сказались на здоровье Дзаппы. Очередная плановая диспансеризация выявила у него истощение нервной системы. Для Дзаппы это был не просто шок — это был апокалипсис! Такое медицинское заключение, будь оно внесено в его карту капитана, грозило досрочным списанием на берег и потерей любовницы. За огромную взятку (опять влез в долги!) председателю врачебной комиссии заключение было изменено, и Дзаппа остался на капитанском мостике, Нина — в его постели…

МИССИЯ ВЫПОЛНЕНА!

С искренней участливостью в голосе, будто обсуждая интимный вопрос с дорогим другом, Кудрявцев спросил Дзаппу, чем чревато ему, капитану итальянского флота, сокрытие двоеженства? Да и вообще, как будет воспринят коллегами, друзьями, наконец, официальной женой его походно-морской роман, если, не дай Бог, о нем раструбят итальянские, французские и немецкие газеты?

Выслушав перевод, Дзаппа потянулся за сигаретой. Не дождавшись ответа, на который, собственно, ни Кудрявцев, ни Наливайченко и не рассчитывали, генерал забил последний гвоздь в гроб капитана: напомнил ему, что каждый день простоя в Новороссийске из-за поврежденного кабеля обернется для него финансовым крахом и на что тогда содержать малолетних дочерей? Но всего этого можно избежать, если…

— Voletelabusta? — срывающимся голосом Дзаппа прервал генерала.

Кудрявцев вопросительно взглянул на Наливайченко.

— Товарищ гене… то есть, Владимир Петрович! Дзаппа спросил: «Хотите конверт, то есть «плавающий ящик Пандоры»?

— Не только! — безапелляционным тоном произнес Кудрявцев. — Пусть расскажет, как его вскрывать, ведь он же, словно японский самурай, самоуничтожается… Мы это уже проходили! Заодно, Игорь, успокойте его: через сутки «Пакет» вернется к нему в сейф…

Выслушав перевод, Дзаппа стал покладистым и сговорчивым. Сообщил, что «Пакет» надо вскрывать в специальной барокамере, лишенной кислорода, чтобы избежать его аутодафе…

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

…В Москву с драгоценным грузом вылетел старший лейтенант Наливайченко, а генерал-лейтенант Кудрявцев в Новороссийске завершил операцию «ПАКЕТ» вербовкой капитана…

…«Пакет» Дзаппе вручили задолго до истечения суток с момента получения. Изумление итальянца было беспредельно…

…Спецам из 12 Оперативно-технического отдела потребовалось около трех часов, чтобы вскрыть и выпотрошить «Пакет». Но и это еще не все! Чтобы противник не прознал о нашей осведомленности в секретных натовских предписаниях и в кодах, надо было придать «Пакету» первозданный вид. На это потребовалось еще около двух часов…

В общем, в 1981 году КГБ не только завладел натовскими секретами, но и приобрел агента среди командного плавсостава Италии, и он до пенсии работал в пользу СССР под псевдонимом «Мессия», продолжая сожительствовать с красавицей Беллиной…

…Чтобы не расшифровывать перед участниками операции ценности добытой информации и создать впечатление, что выполняли они работу обыденную, руководство Комитета приняло решение никого не поощрять.

— Перезашифровались! — резюмировал Кудрявцев.

Глава четырнадцатая. Подкоп под резидента

Поймать аса американской разведки на выемке тайника — все равно что схватить за руку карманника, когда он вытаскивает бумажник из кармана своей жертвы. Бойцы «Альфы» умеют делать и это. Тем более что приказ: «Взять с поличным!» поступил от самого Юрия Андропова.

Полет мысли разработчиков спецопераций вызывает восхищение, а оригинальность методов и ходов, применявшихся ими в разоблачении разведчиков противника, поражает воображение…

ТАЙНИК В ИЗМАЙЛОВСКОМ ПАРКЕ

К вечеру 20 июля 1983 года над Москвой нависла грозовая туча. Хлынул дождь, разогнав послеполуденную духоту и запоздалых туристов, бродивших у храма возле Серебряно-Виноградного пруда в Измайлово.

Поднимая фонтаны брызг, по шоссе неслась одинокая машина. Вспышка молнии осветила на мгновение дипломатический номер посольства США в Москве.

Авто остановилось неподалеку от окруженного рвом собора, и из него вышел атлетического сложения молодой человек и осторожно достал из багажника тяжелую спортивную сумку. Воровато оглядевшись, нырнул в заросли кустарника. Промокший до нитки, он выполз оттуда через минуту и вновь придирчиво осмотрелся. Никого. Только дождь да всполохи молнии. Иностранец облегченно вздохнул, небрежно бросил пустую сумку в багажник, уселся за руль и был таков.

Далеко за полночь чекисты вернулись из Измайлово. В кустах, где ползал под дождем любитель ночных прогулок из американского посольства, они обнаружили огромный валун, камень-тайник, внутри которого находились инструкции, микрофотоаппаратура, вопросник, шифрблокноты и крупная сумма денег в советских рублях.

Рано утром следующего дня, едва солнце позолотило коричневую воду рва, у зарослей кустарника появился кучерявый молодой человек привлекательной наружности с сумкой в руках. В этот час на аллеях парка не было ни души. Молодой человек посмотрел по сторонам, нагнулся и скрылся в зарослях.

Через минуту он ползком, таща за собой неподъемную сумку, выбрался на тропинку. Резко выпрямился и тут же осел: от неожиданной тяжести и нахлынувшего страха подкосились колени.

Сидя на корточках, снова огляделся. Нет, ничего опасного, просто раздался гудок вынырнувшей из тоннеля электрички метрополитена.

«Быстрее, быстрее отсюда!» Страх гнал его от этого места. Подспудный, неосознанный, но… небезосновательный.

Озираясь по сторонам, кучерявый с трудом вскинул сумку на плечо и тут же оказался в объятиях «скорохватов» из «Альфы».

* * *

«Кучерявым» оказался Константин Вишня, сотрудник Арктического и Антарктического НИИ Госкомгидромета. Он давно уже попал в поле зрения наших контрразведчиков по причине своих регулярных, но внешне безобидных контактов с иностранцами в заграничных портах, куда прибывал в качестве члена экипажа советских научно-исследовательских судов.

На первом же допросе Вишня развернулся во всем блеске своего предательского дарования: прямая ложь, ложь в форме умолчания, наконец, подтасовка и сокрытие фактов. Признавал только то, что уже и без него было известно контрразведчикам.

Однако, как только Вишне объяснили, что лишь сотрудничая со следствием, он может рассчитывать на снисхождение на суде, он тут же развернулся на сто восемьдесят градусов и стал давать правдивые показания, выкладывая все до мелочей.

Устный контракт о сотрудничестве начал действовать.

ВЗЯТЬ С ПОЛИЧНЫМ!

В начале своего повествования Вишня с пафосом представился, сообщив свой рабочий псевдоним, присвоенный ему иноземными работодателями: «Паганэль».

Оперативники, сдерживая улыбки, переглянулись — им задержанный был известен как «Осьминог». Под этой кличкой он значился в файлах КГБ и проходил по делу оперативной разработки.

— Очень приятно, господин «Паганэль»! У вас очень звучное имя, но на текущий момент нас более интересует, когда, где и как вы должны осуществить следующий сеанс связи с вашими работодателями.

Вишня открыл инструкции, изъятые из валуна, и коротко сказал:

— Я должен заложить тайник на сороковом километре Приморского шоссе, в том месте, которое в инструкциях проходит под кодовым названием «Сорок»…

Место контрразведчикам хорошо известное: в этом районе трасса Ленинград — Зеленогорск имела ответвление к дачам сотрудников генконсульства США в Ленинграде. Среди них было несколько установленных разведчиков ЦРУ, сидевших «под корягой», — действовавших под дипломатическим прикрытием. Кому же конкретно выпадет кон изымать тайник?

Посовещавшись, контрразведчики пришли к выводу, что с таким ценным агентом, каким был для американцев «Паганэль», может работать только сам резидент ЦРУ в Ленинграде, Лон Дэвид фон Аугустенборг.

Как только об этом доложили Юрию Андропову, поступил категоричный приказ: «Резидента взять с поличным!»

МУКИ ОПЕРАТИВНОГО ТВОРЧЕСТВА

Из волкодавов контрразведки, поднаторевших на разоблачении иностранных шпионов, а также из самых опытных сыщиков «наружки» и бойцов «Альфы» в КГБ был сформирован оперативный штаб, который должен был в течение трех дней разработать и доложить лично Андропову план захвата американца на тайнике «Сорок».

Штаб возглавил начальник 1-го отдела (разработка американских разведчиков, действовавших под дипломатическим прикрытием) Второго Главного управления (центральный орган контрразведки Союза) КГБ СССР генерал-майор Рэм Красильников.

Но одно дело — «высочайшее повеление», даже исходящее от такого признанного в чекистской среде авторитета, как Андропов, другое — реализовать его, то есть взять с поличным профессионала экстра-класса, коим являлся Аугустенборг.

Задача оказалась сверхсложной. Место, на котором предстояло осуществить операцию, — открытое, как столешница: слева и справа от Приморского шоссе чистое, хорошо просматриваемое во все концы поле. Спрятаться группе захвата на обочине невозможно. А о том, чтобы устроить засаду непосредственно на шоссе, не могло быть и речи, ибо, появись на шоссе какие-нибудь ремонтные бригады или сотрудники ГАИ, якобы расследующие дорожно-транспортное происшествие, — все, пиши пропало. Аугустенборг — разведчик матерый и осторожный, хорошо осведомленный об ухищрениях, к которым прибегали наши контрразведчики при проведении операций по задержанию шпионов. С ним традиционные уловки КГБ не сработают. Заметь резидент ремонтников или гаишников поблизости от места закладки тайника, даже если б они были всамделишные, он не станет рисковать и не остановится, чтобы изъять контейнер. Он попросту перенесет сеанс связи на другое время в иное место.

Надо было найти какое-то нестандартное решение, нечто из ряда вон выходящее, доселе не использовавшееся в контрразведывательной практике…

* * *

Свою работу члены штаба начали с изучения поднятых из архивов дел оперативных разработок, закончившихся захватом иностранных разведчиков при выемке ими тайников.

Первым было дело полковника Петра Попова, сотрудника Главного разведуправления Генштаба (ГРУ), работавшего на ЦРУ в 1953–1958 годах.

Попова взяли во время так называемой «моменталки», то есть при обмене шпионскими контейнерами «в одно касание». Изменник пытался передать связнику-американцу похищенные секреты, последний — инструкции-задания.

Все бы хорошо, если б не одно НО…

«Сладкую парочку» задерживали в рейсовом автобусе, пассажирами которого были исключительно… сыщики «наружки»!

Однако сороковой километр Приморского шоссе — это не автобус, битком набитый сотрудниками службы наружного наблюдения, а абсолютно открытое и отлично просматриваемое пространство. Так что опыт захвата Попова и связника в случае с Аугустенборгом пригодиться никак не мог…

Тогда обратились к делу по захвату на тайнике другого американца, Ричарда Джекоба, связника еще одного предателя из ГРУ, полковника Олега Пеньковского, «таскавшего каштаны из огня», — поставлявшего американцам наши секреты в 1960–1962 годах. И опять неподходящий вариант, так как Джекоба брали в подъезде жилого дома на улице Пушкинской, 5/6, устроив там засаду…

Пролистали еще с десяток дел оперативных разработок — все не то, что надо!

* * *

Генерал Красильников решил прибегнуть к другому методу: предложил дискуссию, свободный обмен мнениями, в результате которого, по его мнению, должен был вызреть план мероприятий.

Члены оперативного штаба между собой называли эти оперативные посиделки «устными сочинениями на вольную тему».

Заслушаны были десятки самых на первый взгляд невероятных и фантастичных до абсурда предложений.

Так, например, полковник С-ов предложил произвести захват шпиона с… неба.

По замыслу С-ова «альфовцев» следовало разместить в вертолете, который барражировал бы вдоль шоссе.

В момент остановки Аугустенборга вблизи тайника бойцы «Альфы» должны были бы катапультироваться из кабины МИ-8 и произвести задержание…

Участники дебатов отвергли идею с порога, потому что она противоречила элементарным арифметическим расчетам.

«Альфовцы» физически не смогли бы достичь цели одновременно с американцем. Для того чтобы остановиться, выйти из машины и поднять бросовый тайник, иностранцу потребовалось бы от силы 40 секунд, а группе захвата? Не менее пяти-семи минут!

Кроме того, одно уже появление вертолета над шоссе сразу бы насторожило американца — ведь никогда до этого винтокрылые стрекозы там не летали, а тут на тебе! Стоило только заняться разведывательным промыслом, выехать на задание, как вдруг в небе вертолет… К чему бы это?

Заместитель начальника Службы наружного наблюдения КГБ СССР полковник Ш-ко, в прошлом один из самых изощренных «топтунов» Союза, предложил поставить «альфовцев» на… роликовые коньки.

Присутствующие встретили предложение дружным смехом.

— Я все продумал и все сейчас объясню, все-все, — будто оправдываясь, скороговоркой произнес Ш-ко. — Значит так. По Приморскому шоссе с двух сторон к пункту «Сорок» будут медленно двигаться два грузовика, за задний борт каждого будут держаться четверо, ну, может быть, пятеро «альфовцев» на коньках. Метрах в ста от «закладки» грузовики остановятся и будут ждать команды. Как только «альфовцы» получат сигнал, что объект подъехал к тайнику, грузовики с двух сторон на огромной скорости подлетят к месту, ребята отцепятся от бортов, подрулят на коньках к объекту «Сорок» и повяжут этого, как его? А… Густенперда!

— Отставить! — Красильников хлопнул ладонью по столу. — На коньках, Семен Ильич, пусть катаются твои подчиненные. За объектами, что поглупее…

Наш подопечный, Аугустенборг, другого поля ягода. Он — резидент, то есть руководитель, досконально знающий мельчайшие подробности работы всего вверенного ему коллектива разведчиков! Это как на конвейере. Каждый отвечает только за отдельную операцию, которой обучен, а начальник участка — за всех… Но дело, в общем-то, не в этом… Именно в тех местах, где ты предлагаешь остановить грузовики, американец может выставить контрнаблюдение… Ну, представь: едут по шоссе два разведчика, подчиненные резидента. Один — с востока, второй — с запада. И вдруг у обоих одновременно, секунда в секунду, забарахлили моторы. Что они делают? Правильно! Выходят из своих лимузинов и начинают делать вид, что копаются в моторах… А сами в это время поглядывают вокруг, а не катит ли кто на роликовых коньках, чтобы повязать их шефа… Причем, и я в этом уверен, Аугустенборг расставит своих офицеров именно там, где ты предлагаешь остановиться грузовикам, не дальше… Мало того что они будут постоянно поддерживать с ним визуальный контакт, так еще и переговорными устройствами, настроенными на наши частоты, будут пользоваться… А ты, Семен Ильич, говоришь: «Как только «альфовцы» получат сигнал»… Никаких сигналов! Все наши переговорные устройства должны быть переведены в режим молчания в ту же секунду, как только мы узнаем, что Аугустенборг начал движение к тайнику! Ясно? Так что забудь о коньках, Семен Ильич!

В диком возбуждении Красильников обеими руками схватил со стола графин с водой, наполнил стакан, залпом его осушил и обвел присутствующих протяжным взглядом.

— Кто еще желает высказаться? Только попрошу лыжи и санки не предлагать!

Желающих не оказалось, и генерал объявил получасовой перерыв.

Когда члены штаба собрались вновь и выяснилось, что ни у кого из них новых оригинальных идей по задержанию Аугустенборга не появилось, генерал Красильников обратился к заместителю командира «Альфы» подполковнику Владимиру Зайцеву:

— Немедленно дайте указание, чтобы на вашем Ярославском полигоне был возведен отрезок дороги, полностью копирующий ту часть Приморского шоссе, где будет проводиться операция по захвату… Для этого предлагаю направить в Ленинград кого-нибудь из ваших подчиненных, чтобы он снял на видео объект «Сорок» и прилегающую к нему местность… Надеюсь, что, имея перед глазами и под ногами макет предстоящего поля боя, нам будет проще наметить план мероприятий, а в последующем и проводить там тренировки.

— Товарищ генерал-майор, — Зайцев поднялся из-за стола, — к какому сроку должен быть готов макет?

— Через сутки! Действуйте!

* * *

О задержании «Паганэля» и свои соображения о том, у кого он может находиться на связи, чекисты доложили Андропову.

Надо сказать, что, даже став Генеральным секретарем ЦК КПСС, Юрий Владимирович продолжал живо интересоваться всем происходящим в недрах КГБ СССР, который он возглавлял в течение пятнадцати лет.

Как только Андропов услышал имя оператора «Паганэля», он тут же приказал во что бы то ни стало взять его с поличным во время выемки тайника.

На то у генсека имелись причины различного свойства и значимости…

Одна из них была совершенно очевидна, так как с уходом Андропова из системы КГБ на территории СССР не был разоблачен ни один американский агент или разведчик. В то же время сотрудники КГБ из вашингтонской и нью-йоркской резидентур «сыпались» — проваливались — пачками. Как раз накануне задержания «Паганэля» два наших разведчика, З-ский и К-ов, действовавшие под прикрытием высокопоставленных чиновников советского посольства в Вашингтоне, были объявлены персонами non grata и высланы из США.

Это событие было раскручено американской пропагандистской машиной, операторы которой в высылке из страны советских «дипломатов» нашли еще одно подтверждение заявлению президента Рональда Рейгана, назвавшего нашу страну «империей зла».

Захват Аугустенборга с поличным на тайниковой операции мог бы если и не оправдать разведактивность КГБ на территории США в глазах мирового сообщества, то хотя бы уравнять наши шансы с американскими спецслужбами на ниве разоблачения шпионов, а также заставить президентскую администрацию извиняться и оправдываться.

Второй причиной, побудившей Андропова отдать приказ о захвате американского резидента с поличным, была личная неприязнь к его отцу, Дэвиду фон Аугустенборгу. Последний, так же как и Андропов, в 1956 году был послом в Венгрии. По данным советской разведки, именно через его руки проходили деньги ЦРУ, подпитывавшие будапештское восстание, имевшее своей целью свержение в Венгрии социалистического правительства.

В феврале 1957 года Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Венгрии Ю. В. Андропов был отозван в Москву. И хотя он был назначен заведующим международным отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, что, несомненно, являлось повышением, тем не менее Андропов считал, что восхождение на партийный Олимп ему далось слишком большой кровью. Виновником своей безвременно прерванной дипломатической карьеры он считал посла США в Будапеште Дэвида фон Аугустенборга, поэтому решил, что по долгам отца должен расплатиться его сын, резидент ЦРУ в Ленинграде, Лон Дэвид фон Аугустенборг…

КРЫСИНЫЕ ТРОПЫ ШПИОНАЖА

Реализацию устного контракта о поставке «Паганэлем» информации контрразведчики начали с того, что предложили ему продемонстрировать технику вызова на безличную связь своего оператора.

Агент согласился, пояснил, что все начинается с дома № 11 по улице Пестеля.

В порядке проведения оперативного эксперимента 24 июля «Паганэля» привезли на указанное место. Он пояснил, что на левом углу фасада дома ему предписано поставить черным фломастером жирную цифру «2».

— Это знак, — дрожа от возбуждения, выдавил из себя агент, — что контейнер в Измайлово мною изъят благополучно. А дом № 11 в инструкциях именуется как «Вход»…

Было известно, что мимо этого дома регулярно проезжают сотрудники генконсульства США, двигаясь с семьями на свою дачу в Зеленогорске.

Присутствовавшие офицеры оглянулись по сторонам. Действительно, удобно. Едешь себе в машине, разглядываешь красивых женщин. Подъехав к дому под номером одиннадцать, бросаешь взгляд влево, видишь «двойку»: ну, так и есть — контейнер в Москве изъят! Не останавливаясь, спокойно, как ни в чем ни бывало продолжаешь путь.

— Сразу после того, как американцы увидят условную «двойку» у «Входа», — продолжал Даниэль, — мне по радио передадут подтверждение, что сигнал принят. В том же сеансе обозначат, где я должен заложить тайник.

(Сигнал посылался с одной из американских военных баз, расположенных в окрестностях столицы Греции, поэтому назывался «Афинским радиоцентром».)

— Но вы ведь и сейчас уже знаете, где вам предстоит заложить следующий тайник, не так ли? У вас же есть шпаргалка. Зачем же нужен еще и радиосеанс? — поинтересовались контрразведчики.

— Да, это так. В присланных американцами инструкциях есть график передачи материалов с условным обозначением каждого места тайника, он полностью совпадает с ранее полученным. Но радио я должен слушать независимо от наличия графика — американцы могут внести коррективы по ходу дела… А я могу что-то перепутать от… — «Паганэль» замялся, подыскивая нужное слово, — от волнения! Поэтому американцы подстраховываются, передавая мне напоминание по радио. Вообще мы… простите, я хотел сказать: американцы используют разные места для закладки материалов и постановки меток. Схема такова:

Кронверкская улица, 16

Каждый раз по возвращении из рейса я должен ставить цифру «2» на фасаде дома № 16. Это знак моей готовности принять сигнал о закладке американцами тайника.

Перекресток улиц М. Горького и Кронверкской

С перекрестка этих улиц хорошо видна телефонная будка. Это место называется «Максим». Здесь я должен ставить метку, что готов заложить в тайник собранные мной материалы.

Проспект Добролюбова, 19

Этот дом обозначен как «Добро». Так же как и на Кронверкской, каждый раз после закладки материалов в тайник мне следует поставить на стене проходного двора «двойку».

Владимирская площадь

Эта площадь у рынка именуется «Влад». Если машина генконсульства США стоит носом к тротуару, значит, закладка сделана в Ленинграде. Если багажником к тротуару — в Москве.

Приморское шоссе, 40-й километр

Тайник «Сорок». Таким названием обозначается дорожный указатель на 40-м километре Приморского шоссе. Как я уже сказал, здесь я должен заложить нынешние материалы…

Таким образом, сейчас моя ближайшая задача в том, чтобы заложить материалы на Приморском шоссе и вслед за этим поставить цифру «2» на проспекте Добролюбова 19… — подытожил свой рассказ «Паганэль».

Тон, которым это было произнесено, не оставлял сомнения в том, что подневольный помощник близок к коллапсу. А вот этого допустить никак нельзя. «Паганэль» должен еще заложить тайник «Сорок», где разыграются основные события. Кроме того, он еще должен… Да мало ли что он еще должен! К его долгам вернуться мы успеем, решили контрразведчики, а сейчас надо срочно его приободрить.

— Ну что ж, похвально, что вы готовы сотрудничать с органами безопасности… Это в какой-то мере свидетельствует о вашем раскаянии, что будет обязательно зачтено в дальнейшем… Во время судебного разбирательства. Ну а сейчас проверим на практике изложенный вами теоретический курс «молодого бойца»… За работу!

КАПКАН ЗАХЛОПНУЛСЯ

5 сентября «Паганэль» под присмотром оперработников поставил «двойку» в месте «Максим». На следующее утро по пути на работу сотрудник генконсульства США слегка притормозил у телефонной будки и зафиксировал метку.

10 сентября в субботу, в семь часов вечера у указателя на 40-м километре появилась ничем не примечательная тряпка, измазанная в мазуте. Внутри была консервная банка с информацией от «Паганэля» — тайник «Сорок».

Над подготовкой материалов, оставленных агентом в тайнике, контрразведчикам пришлось изрядно потрудиться, ибо «деза» должна выглядеть правдоподобно. Если что-то вдруг не заладится и контейнер все-таки попадет к Аугустенборгу, то не должны же американцы получить сверхценную информацию из рук самих контрразведчиков. Это было бы уж слишком!

В ту же ночь на проспекте Добролюбова, в условленном месте «Добро», появилась очередная «двойка»…

* * *

Утром в воскресенье 11 сентября американский разведчик, действовавший под прикрытием торгового атташе генконсульства США в Ленинграде, Эдвард Мюллер убедился, что метка поставлена и, прибавив газу, помчался на Приморское шоссе. Не сбавляя скорости, он свернул с трассы на дорогу, ведущую к дачам. Семейство Аугустенборгов находилось там с пятницы.

Через сорок минут после прибытия Мюллера на дачу оттуда на большой скорости вылетел «форд» с дипломатическими номерами, за рулем которого сидел не Аугустенборг, а молодой сотрудник генконсульства. И хотя его принадлежность к ЦРУ не вызывала сомнений, но он никак не вписывался в схему, разработанную лучшими умами КГБ СССР…

Что за черт, неужели ошибка и тайник будет изымать не резидент, а его подчиненный?!

Это не входило в расчеты чекистов и уж тем более в планы генсека Андропова, который намеревался из предстоящего разоблачения высокопоставленного шпиона извлечь максимальные политические дивиденды, и не только…

Вдруг поступил сигнал, что Аугустенборг за рулем «мерседеса» с женой и двухлетней дочкой покинул дачу. Все ясно: молодой цэрэушник — это всего лишь передовой дозор. Действительно, первая машина миновала 40-й километр не останавливаясь. Но зачем резидент прихватил с собой домочадцев? Чекисты успокоили себя тем, что жена и дочь выполняют роль прикрытия.

Внешне на шоссе все было спокойно, и Лон Дэвид резко свернул, а затем остановился у столба с отметкой 40-го километра. Из «мерседеса» вышла его жена Дэнис, неся на руках дочь, укутанную в детское одеяльце…

Черт возьми, еще один сюрприз!

Со стороны все выглядело так, будто заботливая мать хочет помочь своему дитяти сделать «пи-пи».

Вдруг одеяльце соскользнуло с тела ребенка и упало, точно накрыв лежащую на бетонном основании столба грязную тряпку-контейнер. Скорчив брезгливую гримасу, будто ей неприятно поднимать перепачканную вещь, Дэнис в одно касание подхватила одеяльце и, держа его одной рукой, а дочь — другой, поспешила к автомашине. Ловкость, с которой американка подхватила одеяльце, не оставляла никаких сомнений, что мизансцена «а ля пи-пи» тщательно отрабатывалась.

Аугустенборг в это время сидел в машине с включенным двигателем, держа ногу на педали газа и нервно барабаня пальцами по рулевой баранке.

Миссис Аугустенборг открыла заднюю дверцу, бросила одеяльце с тряпкой на пол, ребенка усадила в детское кресло, притороченное к заднему сиденью, и уже собралась сесть рядом, как вдруг прямо перед нею выросли гренадеры в камуфляже.

В ту же секунду надрывно взвыл мотор «мерседеса» — это Лон Дэвид до упора выжал акселератор, пытаясь сбежать. Увы! Радиатор машины уперся в колесо бензовоза, а сам американец в ту же секунду был выброшен бойцами группы захвата из салона. Дэнис билась в истерике на руках у гренадеров…

Дипломатические машины неприкосновенны, обладают правом экстерриториальности, но… победителей, как известно, не судят. Да и приказ Андропова — взять разведчика с поличным — для «альфовцев» был превыше дипломатического протокола…

СВЕТ В КОНЦЕ ТУННЕЛЯ

До выемки Аугустенборгом тайника оставалось всего три недели, но план мероприятий по задержанию американского разведчика так и не был разработан.

Нет, разумеется, члены оперативного штаба продолжали предлагать какие-то варианты, но они не устраивали либо генерала Красильникова, либо Ю. В. Андропова, который был вне себя от ярости из-за неспособности своих бывших подчиненных предложить что-либо подходящее, и поэтому, черт возьми, его план мести послу США в Венгрии, Дэвиду фон Аугустенборгу, летел в тартарары!

Генерал Красильников, засиживаясь до глубокой ночи в своем рабочем кабинете, стал с грустью приучать себя к мысли о досрочной отставке…

Но однажды, то ли во время тысячекратного просмотра отснятой видеопленки, на которой был запечатлен ландшафт, окружавший Приморское шоссе, то ли во время скрытной рекогносцировки местности в районе объекта «Сорок» («альфовцы» выходили туда под видом грибников), кому-то из контрразведчиков пришла замечательная мысль.

Эврика! Надо вырыть подземный ход!

Мысль о подземном ходе отнюдь не выглядела фантастичной. Дело в том, что метрах в пятидесяти от шоссе, именно на той стороне, где «Паганэль» должен был заложить тайник «Сорок», начинался густой лес.

Решено — сделано.

От леса к Приморскому шоссе рабочие «Ленметростроя» прорыли таких размеров тоннель, что по нему можно было ездить на легковом автомобиле, и оборудовали его средствами связи. Заканчивался туннель прямо на насыпи Приморского шоссе лазом, замаскированным дерном.

Такой же тоннель был возведен и в Ярославском пограничном учебном центре, где и проводилась подготовка бойцов «Альфы» к операции по захвату американского разведчика.

В лесу был оборудован командный пункт (КП) с перископами, с помощью которых можно было вести наблюдение и за воротами дипломатической дачи, и за объектом «Сорок».

Вслед за выездом Аугустенборга с дачи «альфовцы» должны были покинуть КП и по подземному ходу достичь лаза на насыпи. При появлении американского разведчика у тайника группе захвата по телефону следовала команда: «Захват!»

По телефону? Да! Ибо, как и предполагал генерал Красильников, в машине Аугустенборга «альфовцы» обнаружили рацию, настроенную на частоты, которыми пользовалась для переговоров «наружка». Зафиксируй разведчик повышенное возмущение эфира перед выемкой тайника, он попросту отказался бы от акции.

Все работы по выемке и вывозу грунта велись ночью, чтобы не привлекать внимания дипломатов и членов их семей, курсировавших между Зеленогорском и Ленинградом. А чтобы кому-нибудь из иностранцев не пришло в голову отправиться в лесок по грибы-ягоды, в нескольких ленинградских газетах появились публикации под заголовком «Эхо войны», в которых подробно сообщалось об обнаружении в лесах вокруг Зеленогорска мин и снарядов. На них якобы уже подорвалось несколько заблудившихся коров…

По многу раз в день «альфовцы» разыгрывали одну и ту же мизансцену: имитировали приезд американца и его захват. На все отводились считаные секунды. Тренировались до седьмого пота в дождь, грязь, днем и ночью.

Долго не удавался прием, когда в доли секунды бойцы должны были оказаться по разные стороны автомобиля. Пришлось применять акробатический трюк и в прыжке перелетать через корпус «мерседеса», чтобы вовремя очутиться на противоположной стороне, у дверцы водителя, на случай, если ему удастся в одно касание изъять тайник и оказаться за рулем.

Немало времени потратили и на отработку взаимодействия с бензовозами, которые должны были блокировать автомобиль резидента, не дав ему сбежать с места преступления.

Аугустенборг внес в разработанную «альфовцами» схему неожиданные коррективы, так что перестроение пришлось делать на марше, но ничего, справились…

* * *

Вскоре господин Лон Дэвид фон Аугустенборг был объявлен персоной non grata и вместе с семьей покинул пределы СССР.

Через двадцать шесть лет Андропов наконец получил сатисфакцию за спровоцированный Дэвидом фон Аугустенборгом досрочный отзыв с должности Чрезвычайного и Полномочного посла СССР в Венгрии, а его сын, не ведая того, заплатил по долгам отца…

Глава пятнадцатая. Операция «Бурка»

1984 год. Так называемая «психологическая война», которую Соединенные Штаты вели против Советского Союза, в разгаре. Правда, в то время война эта в советских СМИ называлась «идеологическими диверсиями», что, по сути, одно и то же: количество переходило в качество, и отдельные, но многочисленные идеологические диверсии превращались в полновесную войну. Основной удар наносило Центральное разведывательное управление, так как для ведения «психологической войны» было привлечено 90 % людских ресурсов и бюджета этого монстра.

В одном из директивных актов ЦРУ о «психологической войне» отмечалось:

«Координация и использование всех средств, включая прежде всего моральные и информационные, при помощи которых уничтожается воля врага к победе, подрываются его политические и экономические возможности для этого; враг лишается поддержки, помощи и симпатий его союзников, нейтралов и собственного населения; приобретается и увеличивается поддержка, помощь и симпатий нейтралов и «пятой колонны» в лице диссидентов внутри враждебного государства».

Совокупность всех методов ведения «психологической войны» предполагала подрыв государственного строя Советского Союза и в конечном счете его свержение.

Западногерманский Франкфурт-на-Майне был одним из центров, откуда ЦРУ координировало ход «психологической войны» в Восточной Европе. Этот город, кроме прочего, был средоточием отщепенцев всех мастей из СССР, кто предал свой народ во время Великой Отечественной войны.

ВАССАЛ И МОГИЛЬЩИК ПО ПРИЗВАНИЮ

Навязчивая идея — как бы более навредить Советской власти — ни на минуту не оставляла пожилого горского эмигранта второй волны Азашикова Толика. Особую остроту она приобретала во время вечерних посиделок во франкфуртском гаштете под названием «Ностальжи», что в переводе на русский означает «тоска по родине».

Азашиков всю свою долгую жизнь был вассалом, служа разным хозяевам.

В 1930-е годы, будучи осведомителем НКВД в Адыгее, подвел «под вышку» десятки религиозных деятелей и горских националистов не только в родных пенатах, но и по всему Кавказу.

В 1942—43 годах он лобызал сапоги гитлеровским оккупантам Северного Кавказа: служил сначала в полиции, затем в гестапо, наконец, в Абвере. После войны Толик «переобулся в прыжке» — лихо сменил хозяев, став подручным бывшего гитлеровского генерала Рейнхарда Гелена, главы западногерманской разведки, действовавшей под крылом ЦРУ. Генерал высоко оценил ключевые способности Азашикова: талант вербовщика и наставника агентуры из числа горских перебежчиков, которых в 1950—60 годы ЦРУ после соответствующей подготовки забрасывало на Кавказ для проведения диверсий и устрашающих акций.

Словом, был Азашиков матерым врагом Советской власти и костью в горле Комитета госбезопасности…

БУРКА — ИЗЮМИНКА ОПЕРАТИВНОГО ЗАМЫСЛА

В январе 1985 года начальник отделения Второго главного управления (центральный контрразведывательный орган КГБ СССР) подполковник Казаченко Олег Юрьевич прибыл с инспекцией в Майкоп, столицу Адыгейской автономной области.

Ознакомившись с делом оперативного наблюдения (ДОН) «Танцор» на Азашикова Толика Меджида, Казаченко понял, что велось оно вяло, шаблонно, без выдумки. Ему пришли на память слова авторитетного в кругах германских спецслужб контрразведчика Пауля Леверкюна:

«Работники, наделенные большой фантазией, как правило, нежелательны в гражданской жизни или в обычных условиях, но в контрразведывательной службе они незаменимы. Единообразие действий — это обязательная предпосылка для войск и корпораций, а полет фантазии и игра воображения — похвальное качество лишь для контрразведчика».

Следуя этому постулату, Казаченко собирался внести в ДОН свежую струю и, таким образом, расшевелить объекта, заставить его как-то проявить себя и выказать свои намерения в отношении преданной им родины — Союза ССР.

В один прекрасный день, позвонив по «ВЧ» связи в Москву, Казаченко получил обнадеживающую информацию. В Центр из надежных источников поступили сведения, что «Танцор» испытывает жесточайшее чувство тоски по родине. И во сне, и наяву он грезит кизячьим дымом адыгейской кухни и вкусом бараньего шашлыка, его преследуют видения ледяной вершины горы Фишт, пенистой реки Белая, где в детстве он ловил рыбу. Подступала старость, и смутные образы детства и юности в памяти Азашикова трансформировались в беспросветную тоску, в непреодолимую манию побыть хоть час, хоть сутки там, где он появился на свет…

С учетом данных об эмоционально-психологическом состоянии объекта Казаченко предстояло придумать нечто нестандартное, из ряда вон выходящее, чтобы подведенный к «Танцору» агент смог выяснить, что объект намерен предпринять в ближайшее время. Трудность заключалась в том, что «Танцор», имея звериное чутье, очень быстро распознавал людей, которые, выполняя задание КГБ, оказывались рядом с ним. Он либо со смехом прогонял их прочь, либо «сдавал» своим американским хозяевам, не делая при этом различий между русскими гяурами и правоверными кавказцами…

«Ну, держись, «Танцор»! — воскликнул Казаченко. — Я не повторю ошибок моих коллег, и мой агент не будет навязывать тебе знакомство, нет! С ним ты встретишься в «бесконтактном» бою, и посмотрим, устоишь ли на ногах ты в этот раз!»

В майкопском ателье верхней одежды по заказу Казаченко сшили бурку. Да-да, ту самую накидку из козьей шерсти с тонкой войлочной подкладкой, что спасает от горных холодов и пастухов, и пограничников. Не в силах отказать себе в удовольствии покрасоваться в горско-казачьем наряде, Олег накинул бурку на плечи и придвинулся к зеркалу. Восторг! Можно начинать операцию «БУРКА»…

ПОСЛЕДНЕЕ ТАНГО «ТАНЦОРА»

В группу туристов, направлявшихся в Западную Германию, включили агента «Шах» — популярного адыгейского писателя, заместителя директора книжного издательства. Вручая ему бурку, Казаченко сказал:

— Это приманка, наживка для горской эмиграции. Вам не придется никого искать. Они сами найдут вас. Нас интересуют их настроения и намерение посетить Союз, их связи среди западных немцев и американцев. Разумеется, нужны их адреса и телефоны, но лишь в том случае, если они сами будут давать. Категорически никакой инициативы с вашей стороны — только от них!

— Не нравится мне эта затея, — сказал «Шах», рассматривая бурку, — я всю жизнь носил плащи и пальто, сейчас вот ношу куртку… А в ФРГ, там вообще буду смотреться пугалом огородным. Да и в обкоме партии стружку могут снять за проявление националистических настроений…

— Бурку наденете, как только покинете самолет, — безапелляционным тоном перебил агента Казаченко, — и всюду будете появляться только в ней, никаких плащей и курток. Тем более что в Европе сейчас беспрецедентные морозы, так что выглядеть будете вполне естественно! Знайте: в бурке — соль, изюминка операции. А обкома не бойтесь — мы вас прикроем… А теперь внимание: главные сюрпризы вас будут подстерегать во Франкфурте…

— Родина Гете, — вздохнул «Шах», — а испытывать страдания юного Вертера вы назначили меня, да?

— Дорогой мой, там вам будет не до Гете и не до Вертера. Во Франкфурте — штаб-квартира ЦРУ и место проживания Азашикова. Знаете такого?

— Еще бы! Кто в Адыгее не знает этого предателя?! Он — проклятие адыгов…

— Если он заявится к вам в номер, гоните его в шею. Скажете, что уже одно его появление компрометирует вас в глазах членов группы и вы не хотите рисковать своим служебным положением и своей репутацией…

— А если он возьмет и уйдет?

— Тогда будем считать операцию провалившейся. А если не уйдет, тогда…

И Казаченко детально проинструктировал «Шаха», как вести себя при всех возможных вариантах развития контакта с объектом.

На первых порах операция «БУРКА» развивалась успешно. Представитель мало кому известного на Западе кавказского народа в экзотической накидке сразу попал в западногерманскую прессу и на экраны местного телевидения. Вокруг него роем стала кружить горская эмиграция.

«Шах» был со всеми вежлив, обходителен, даже дружелюбен, но не более. Близко к себе никого не подпускал, сохраняя пафос дистанции. При этом держался в превосходной степени достойно, ведь он — знаменитость в Адыгее!

Трехдневное пребывание во Франкфурте прошло на удивление спокойно. Последний вечер перед вылетом в Москву «Шах» провел в компании наших туристов, которые в благодарность за великолепно проведенную экскурсию потчевали гида-немца копченым адыгейским сыром и шампанским «Абрау-Дюрсо».

В свой номер агент вернулся за полночь и застал там пожилого человека кавказской внешности, сидевшего перед включенным телевизором.

— Вы кто? — с неподдельным удивлением в голосе спросил «Шах».

— Я — Азашиков, — ответил незнакомец и включил на полную громкость телевизор. — Не бойся меня. Я не сделаю тебе ничего плохого.

— Немедленно уходи! — гаркнул «Шах». — В нашей группе полно кагэбэшных сексотов. Я не хочу рисковать…

— Постой! — отмахнулся от него визитер. — Меня ты не интересуешь, хотя должен сделать тебе выговор, потому что законов кавказского гостеприимства ты не соблюдаешь… Ну-ка, дай сюда бурку!

Пришелец дотошно осмотрел нитки на швах и вынес приговор:

— Ей от роду не более недели, и на тебе она висит, как седло на корове. В ней ты похож на чучело. Сними ее и не позорь горцев! Судя по всему, цивильный костюм тебе привычнее… Но сам по себе замысел хорош. Ценю. Приятно иметь дело с умными людьми. Только вот они почему-то считают, что сами воду пьют ртом, а Азашиков, дурак, — ноздрями…

— Убирайся! — крикнул «Шах» и угрожающе двинулся навстречу.

— Вот что, парень, — спокойно продолжил «Танцор», не вставая с кресла и не выказывая ни малейшего беспокойства, — передай тем людям, что послали тебя, чтобы спровоцировать мой выход на авансцену, что я готов работать на них… Мои условия: три года честного сотрудничества, после чего — спокойная старость в родном ауле. Все. Пусть присылают связника. Пароль: «Кавказ подо мною, один в вышине». Отзыв: «Орел, с отдаленной поднявшись вершины, парит неподвижно со мной наравне». Знаешь, чьи это стихи?

— Конечно… Михаила Юрьевича Лермонтова… А «орел» — это ты, Толик? — не удержался от подначки «Шах».

— Послушай, молокосос, я в 1943 году не бежал из Адыгеи. Я просто отъехал на безопасное расстояние. Ну, да тебе этого все равно не понять — за тебя это сделают твои яйцеголовые шефы из… А с заданием ты справился. Молодец. Прощай!

Азашиков похлопал агента по плечу и исчез, как полночная тень.

Бурку Казаченко подарил «Шаху». Тот сделал из нее подкладку своей зимней куртке, которую носит по сей день. Связь, как того и просил «Танцор», была с ним установлена, и он три года пытался реабилитировать себя. Впрочем, это уже совсем другая история…

Глава шестнадцатая. Даешь «Героя» за «Стингер»!

Когда в 1986 году США начали поставлять «Стингеры» — переносные зенитно-ракетные комплексы (ПЗРК) — моджахедам, и наши вертолеты стали падать на землю, как груши в пору созревания, командование Ограниченного контингента советских войск с подачи Главного разведывательного управления (ГРУ) обещало любому, кто доставит действующий «Стингер», звание Героя Советского Союза. Но, несмотря на то что во время Афганской войны нашими десантниками были захвачены восемь (!) ПЗРК, никто из них Золотой Звезды так и не получил…

ДУРИ ВЕЗДЕ ХВАТАЕТ…

В марте 1986 года подполковник Олег Вакуленко, сотрудник Второго главного управления, был командирован в представительство КГБ в Берлине.

Опытный офицер-агентурист, он недолго «носил дым в штанах» — находился не у дел, гуляя по коридорам резидентуры, — не прошло и двух дней, как ему на связь передали троих агентов-иностранцев.

Наибольшие хлопоты Олегу доставлял агент «Новобранец» — в миру Курт Зайдель, — хозяин бара в районе дислокации филиала ЦРУ в Западном Берлине.

Двумя годами ранее его жену изнасиловали американские солдаты. С тех пор жгучее желание отомстить янки превратилось у Зайделя в навязчивую идею. И однажды, навещая дядю в ГДР, он поделился с ним своими бедами. Дядя оказался агентом полковника Булавкина. Тот встретился с обиженным немцем и предложил свою помощь в реализации вендетты. А для начала привлек его к добровольному сотрудничеству: взял подписку о неразглашении, дал псевдоним «Новобранец», прочел лекцию о конспирации, а в качестве оператора назначил ему полковника Гаевца Михалтрофимыча.

Промучившись с новым рекрутом около года, Гаевец появление Вакуленко в представительстве расценил как знак судьбы и поспешил передать ему на связь «Новобранца». Со слов Михалтрофимыча, агент, внешне походивший на Робин Гуда, вожака лесных разбойников из английской баллады, был так же бесшабашен, как его прототип, и за время сотрудничества показал себя абсолютно неуправляемой личностью, готовой на любые несанкционированные действия.

В свою очередь, «Новобранец» на первой же явке пожаловался Олегу на Гаевца, сказав, что тот пытался «строить и строжить» его. Сотворив улыбку кролика перед удавом, заявил:

— Я вовсе не против тирании, я готов подчиняться и даже люблю, когда мною командуют, но диктаторство должно происходить от любви ко мне. Если же я встречаю недобрый, хуже того, злой взгляд визави, я или зажимаюсь, или «включаю дурака». Я чувствовал, что партайгеноссе Микаэль не любит меня, и это либо парализовало меня, либо заставляло выпрыгивать из штанов, чтобы доказать, что я — не последний немец в Западном Берлине и способен на многое. И не моя вина, что эти мои попытки были выше его понимания…

ЛЮБИТЕЛЬ ЭФФЕКТОВ

Солнечным майским днем Вакуленко подъехал на служебном «трабанте» к Александерплатц, традиционному явочному месту сотрудников берлинской резидентуры, и, присев на скамейку у фонтана «Нептун» лицом на восток, стал поджидать «Новобранца». Согласно разработанной схеме, тот должен был прибывать только с восточной оконечности площади. Это позволяло Олегу вести контрнаблюдение и выявить гипотетичную слежку за агентом.

Вакуленко взглянул на часы и недовольно поморщился: агент опаздывал на целых три минуты. В тот же миг сзади зашуршала листва, и боковым зрением Олег увидел, как из кустов сирени вынырнул «Новобранец».

— Что, мой друг, эффекты любишь? — вместо приветствия сказал Олег, не поворачивая головы.

— Ах, герр Алекс, это только начало — главный эффект впереди…

Агент для рукопожатия протянул пятерню, похожую на связку свиных сарделек, но Олег сделал вид, что не заметил жеста, — для окружающих они не знакомы! — и, не оборачиваясь, зашагал к отелю «Штадт Берлин».

Сохраняя дистанцию в несколько метров — конспирация превыше всего! — они порознь подошли к входу, но в лифт вошли одновременно. Ехали молча, каждый по-своему переваривал встречу, уставившись в несуществующую точку на потолке.

В номере Вакуленко выставил из холодильника на стол бутерброды с красной и черной икрой, осетрину, соленые грибочки, пикули, баночное пиво и взялся за бутылку «Столичной».

— Давай, закусывай, друг мой, а потом расскажешь, какой-такой главный эффект ты приготовил!

— Некогда закусывать, герр Алекс! Я «Стингер» вам привез…

От неожиданности Олег едва не уронил бутылку на пол.

— Ничего себе явка начинается! — воскликнул он и, всем телом откинувшись на спинку дивана, вонзил взгляд Понтия Пилата в зрачки агента.

Памятуя высказывание «Новобранца» о его готовности подчиняться, Олег на явках старался создать дружескую атмосферу, но при этом никогда не опускался до амикошонства и фамильярности. Хотя порой ему было трудно удержаться от менторского тона или даже окрика в адрес агента. Каких нервов стоила Вакуленко одна лишь апрельская выходка «Новобранца»!

Агенту было отработано простейшее проверочно-тренировочное задание: выяснить количество офицеров-холостяков в западноберлинском филиале ЦРУ, которые проживали в общежитии, расположенном рядом с его баром; записать номера машин, регулярно там паркующиеся; ознакомиться с режимом охраны.

Прогуливаясь у общежития, «Новобранец» обнаружил, что оно вообще не охраняется, если не считать одного морского пехотинца, сидящего в вестибюле.

Три раза в неделю из проносящегося на предельной скорости военного джипа невидимая рука выбрасывала на крыльцо общежития холщовую сумку, наподобие тех вализ, в которых курьеры перевозят дипломатическую почту. На гудок клаксона появлялся морпех-охранник, забирал вализу, срывал свинцовые пломбы и раскладывал корреспонденцию в ячейки настенного ящика.

В одно прекрасное утро случилось непредвиденное. Когда вализа, подняв облако пыли, плюхнулась на крыльцо, а джип, прогудев, скрылся за углом, морпех не появился ни через секунду, ни через тридцать. Оказавшийся рядом «Новобранец» отреагировал мгновенно: рванул с себя пиджак, накинул его на вализу и с этой добычей пустился наутек…

Офицеры резидентуры рукоплескали Вакуленко и готовы были поить его целый месяц. Еще бы! Никогда прежде госпожа Удача не была так щедра: даром достались десятки адресов сотрудников ЦРУ в Соединенных Штатах и подробности их семейной жизни!

Олег же был вне себя. Он накричал на «Новобранца», попугал застенками Моабитской тюрьмы и пригрозил прекращением сотрудничества. Агент божился, что впредь будет паинькой… И вот теперь, на тебе — «Стингер». Нет, эту песню не задушишь, не убьешь!

Сделав над собой усилие, Олег произнес:

— И где он?

— У меня в машине, на заднем сиденье, закутан в плед, — скороговоркой ответил агент.

— Как тебе удалось пройти пограничный контроль?

— Сегодня пятница — машин тьма, солдаты на Чек-Пойнте зашиваются… Я сунул одному сто марок, сказал, что у меня в машине, кроме пледа, ничего… Он заглянул в багажник — пусто, затем в салон, там увидел только плед на сиденье, ну и пропустил без очереди…

— Согласен, в западном секторе можно подкупить американского солдата, но наших погранцов — никогда! — произнес Олег тоном маршала Жукова при подписании капитуляции Берлина. — Как же они тебя пропустили? Может, ты владеешь гипнозом?

— Нет, все проще… Старшему наряда я назвал вашу фамилию, должность, ваш телефон и сказал, что у меня дело государственной важности. Офицер взял мой паспорт и ушел. Вернувшись через минуту, он махнул рукой, и солдаты подняли шлагбаум…

Вдруг агент умолк, его вызывающе наглый взгляд стал обреченным, а в голосе послышалась мольба.

— Герр Алекс! Не смотрите на меня так, будто пограничник не с вами говорил по телефону… Если не с вами, то почему меня пропустили?! Еще кто-то знает о наших отношениях?! А как же конспирация?!

— Успокойся, Курт! Уходя на встречу с тобой, я переключил телефон на шефа, на известного тебе полковника Булавкина. Он-то и дал отмашку, чтоб тебя пропустили… Ты лучше скажи, откуда «Стингер»?

«Новобранец» вмиг расцвел и облегченно выдохнул:

— Мой друг, Хрен устроил…

— Что-то я о таком друге от тебя не слышал! — повысил голос Олег.

— Он — мой новый друг в НАТО, грекоамериканец, сержант, заведует складом. Звать его Костас Хренопулос, но я зову его просто Хрен… Завтра в 8.00 «игрушка» должна быть на складе. У нас всего 20 часов. Если не успеем — Хрена посадят… На электрический стул! Да, вот еще: за демонстрацию «Стингера» он просит 15 тысяч «зеленых»…

«Новобранец» замолчал и уставился на Вакуленко, пытаясь понять, какой эффект произвели его слова.

— Не слишком ли дорого за один просмотр?!

— Плата соразмерна риску Хрена, — агент развел руками, — он сказал, что более секретной штуки в армии США сейчас нет…

«ПОГОНЫ» И «САПОГИ»: КОЛЛЕГИ И СОПЕРНИКИ

— «Стингер» реальный и в рабочем состоянии… Я уже доложил о нем начальнику представительства генерал-майору Беляеву, — произнес полковник Булавкин, — так что, Олег Ильич, готовься получить благодарность…

— Так ведь Героя обещали, товарищ полковник! — возразил Вакуленко.

— Раз обещали, значит, дадут. Но не тебе — начальнику представительства. А тебе — благодарность от председателя. Когда уж вы научитесь брать по чину, а, подполковник? — строго спросил Булавкин. — Но это еще не все… Беляев связался с Центром и получил приказ: передать «Стингер» «сапогам». Так что собирайся в Москву…

— Опять «сапоги» на чужом горбу в рай въезжают! — взвился Олег.

— Я бы назвал это по-другому, — спокойно отреагировал Булавкин. — Да, Центр играет в великодушие и опять пытается помирить военных разведчиков с нами, для этого-то и дает им возможность откусить от пирога, что нам Бог послал…

— Не Бог — наш агент!

— Олег Ильич, сложившаяся ситуация — это данность, которую нам с тобой не изменить, поэтому будем выполнять приказ Центра!

— Слушаюсь и повинуюсь, шеф!

— Не ерничай, Олег Ильич! Соперничество — нет! — соревнование между нами и ГРУ было, есть и будет. Оно — движитель нашего разведсообщества и в конечном счете дает позитивные результаты всему государству…

— Вот уж не думал с явки попасть на лекцию политпроса! — перебил Олег начальника. — Знаете, Владимир Михайлович, лет десять назад в нашем «Информационном бюллетене» я прочел заметку начальника Второго главка генерала Григоренко, где он изложил свое видение причин трений между сотрудниками зарубежных резидентур Главного разведывательного управления и Комитета госбезопасности. И хотя с тех пор воды утекло немало, думаю, мало что изменилось… Я не поленился и кое-что из рассуждений генерала записал. Вот, полюбопытствуйте, — сказал Вакуленко, доставая из сейфа рабочую тетрадь.

* * *

«Между офицерами КГБ (политическая разведка) и ГРУ (разведка военная) зарубежных резидентур не существует какого-либо коллегиального взаимодействия. Каждый тянет лямку на своем рабочем месте и только в компании коллег из своей «конторы». Да и по жизни «погоны» — сотрудники КГБ, и «сапоги» — сотрудники ГРУ, не особенно ладят между собой, предпочитая общаться исключительно по ведомственному признаку.

Военных разведчиков всегда отличала неистребимая выправка, вопиюще диссонирующая с их дипломатическим статусом, стрижки «полубокс», стойкий запах дешевого одеколона «Шипр» и говорок, подхваченный за время службы в таежных гарнизонах Забайкалья или в песках Средней Азии.

«Сапоги» в глубине души считают сотрудников КГБ гражданскими «штафирками», которых надо строить и строжить: «Упал, отжался и ать-два!»

В свою очередь «погоны», величают соседей солдафонами, у которых одно на уме: «сапоги надо чистить с вечера, чтобы с утра надевать их на свежую голову».

Восхищение у «погон» вызывает только одна особенность военных разведчиков: они могут перепить любого из политической разведки, ибо им «что водка, что пулемет — все едино, лишь бы с ног валило».

Парни из КГБ — народ компанейский, поднаторевший в столичной жизни.

Гэрэушники — молчуны, смиренно-философски относящиеся к тому, что завтра, после «загранки», начальство может упечь их в самый что ни есть медвежий угол.

«Погоны» всегда с чувством превосходства относились к своим военным коллегам, и это их, конечно, раздражает. Превосходство это имеет в своем основании более высокий уровень общей культуры и специальной подготовки, потому что сотрудники внешней разведки КГБ всегда набирались из выпускников гражданских, в большинстве своем престижных столичных вузов, куда непросто попасть из-за высоких конкурсов.

Военные же разведчики, хотя и заканчивают высшие, но все-таки военные учебные заведения, в которые, будем откровенны, стремится не самая способная и хорошо подготовленная часть молодежи.

Но и это еще не все. Прежде чем попасть в Службу внешней разведки, гражданские специалисты проходят жесткий многоступенчатый отбор и всестороннюю проверку, а в Военно-дипломатическую академию офицеров направляют из военных округов по разнарядке, и, чтобы поступить туда, совсем необязательно быть блестящим командиром. Достаточно ладить с начальством или иметь влиятельных покровителей в генеральском корпусе Министерства обороны.

Но все это так — бытовые мелочи. Были (и есть до сих пор!) гораздо более существенные поводы для того, чтобы кагэбэшники и гэрэушники относились друг к другу с предубеждением, поскольку по сей день существует одна деликатная сфера деятельности, являющаяся исключительно прерогативой резидентур КГБ, которая обеспечивает им доминирующее положение в любой советской колонии за рубежом.

Сфера эта — обеспечение безопасности находящихся в стране пребывания учреждений и граждан, в том числе и военных разведчиков.

Эта ответственная, неблагодарная и чрезвычайно конфликтная по своей сути сторона деятельности закордонных резидентур КГБ всегда была причиной того, что все, кто сам не имел к ней непосредственного отношения, испытывали дискомфорт, а чаще — страх от сознания того, что есть люди, контролирующие каждый сделанный тобой шаг и оценивающие его с точки зрения соответствия интересам Системы. Люди, которые контролируют твое поведение не только с помощью собственных глаз, ушей и аналитических способностей, не только с помощью разветвленной агентурной сети и аудио-видеотехники, но — что ужаснее всего — с использованием возможностей контрразведки противника!

Каким может быть отношение военных разведчиков к сотрудникам КГБ, если последние собирают поступающую о них информацию и аккуратно накапливают ее в своих досье, от содержания которых зависит и служебная карьера, и семейное благополучие, а возможно, и жизнь подконтрольного контингента?!

В то же время военная разведка всегда гордилась тем, что стояла в стороне от сыскных дел. Возможно, поэтому ее авторитет у неискушенных советских обывателей до сих пор котируется выше авторитета КГБ».

— Спасибо, Олег Ильич, — возвращая тетрадь, произнес задумчиво Булавкин, — просветил…

— Вот видите, Владимир Михайлович, а вы говорите: «соревнование», «движитель»!..

— Не могу с тобой, вернее с Григоренко, не согласиться… Но не во всем, потому что знаю, какие бы ни были личные отношения офицеров ГРУ и КГБ, мы призваны делать общее дело! И совместная операция «Стингер» — еще одно тому подтверждение. Так что, Олег Ильич, — вперед, Москве навстречу!

— Н-да… — будто рассуждая с самим собой, тихо произнес Вакуленко, — действительно: начальник не всегда прав. Но он всегда начальник…

«ЛАВКА КУДЕСНИКОВ»

В 15.30 Вакуленко на самолете генерала Беляева вылетел в Москву. Из Берлина до Чкаловского военного аэродрома два часа лета. Оттуда машина заместителя начальника Генштаба и по совместительству шефа ГРУ с сиреной и мигалкой за полчаса домчала Олега до конструкторского бюро какого-то «почтового ящика», входящего в орбиту военной разведки. Там его уже ждали люди в белых халатах, под которыми просвечивали сплошь полковничьи погоны. Они бережно уложили «Стингер» на прозекторский стол, а Олега попросили удалиться. Он взглянул на часы. Было 17.00. Пока все шло по графику.

Когда один белый халат вышел покурить, Вакуленко спросил, почему его попросили удалиться.

— А чтоб не мешал расспросами.

— Будете разбирать?

— Нет, мы в мастерской КБ сделаем точную копию, муляж. Его ты и отвезешь обратно, а оригинал оставим себе…

— Неужели муляж будет невозможно отличить от оригинала?

— Подполковник, ты прибыл в «лавку кудесников», здесь и не такие штучки подделывали… Эка морока «Стингер» подделать — тьфу и растереть! Думаю, часа за три-четыре управимся…

— И стрелять муляж сможет?!

— Шалишь! Муляж будет безобиднее посоха пастуха… Вопросы еще есть?

— Спасибо, товарищ полковник, вопросов больше нет…

— То-то же!

Полковник, преисполненный сознания собственной значимости, кинул окурок на пол и раздавил каблуком сапога…

ВСЕ СРЕДСТВА ХОРОШИ, НО НАЛИЧНЫЕ — ЛУЧШЕ!

Дальше все происходило, как в американском блокбастере: ночная посадка в вертолет прямо на крыше «почтового ящика»; полет в винтокрылой стрекозе над ночной Москвой в сторону Чкаловского; разбег по взлетной полосе в Подмосковье и приземление в берлинском аэропорту Темпельхоф.

Была глубокая ночь, когда полковник Булавкин на служебном «мерседесе» привез Олега на место встречи с «Новобранцем». Вдвоем вытащили псевдо-«Стингер» и уложили его в багажник «опеля» агента.

Вакуленко заметил, что «Новобранец» находится в крайне возбужденном состоянии. По-своему расценив его состояние, сказал:

— У тебя еще уйма времени — успеешь передать «игрушку». А сейчас зажги свет в салоне, займемся бухгалтерией, — Олег протянул агенту блокнот и ручку, — давай, пиши: «Я, Курт Зайдель, получил от советской разведки пятнадцать тысяч долларов для вручения военнослужащему армии США…» Как бишь его полное имя, твоего Хрена?

— Костас Хренопулос Онанасис… С его слов, он — родственник греческого адмирала танкерного флота миллиардера Онанасиса…

— Хорош хрен, нечего сказать… А ты что, рукоблудием увлекся?

— Рукоблудием… Зачем вы так, герр Алекс? У меня ведь жена есть!

— Затем, что адмирала зовут не Онанасис, а Онассис!

— Да черт их разберет, этих греков!

— Ладно, проехали… Пиши дальше: Костасу Хренопулосу Онассису за передачу советской разведке «Стингера». Распишись и число поставь… Деньги пересчитай!

— Я вам верю, герр Алекс.

— Деньги поделите пополам?

— Не уверен, что он отдаст мне половину… Но треть — пять «штук» — мне должны обломиться…

— Сукин ты сын! Я-то думал, что ты «таскаешь каштаны» для нас исключительно из ненависти к янки, а не из-за денег…

— Ненависть, деньги… Одно другому не помеха, герр Алекс… И в ненависти тоже все средства хороши, но наличные — лучше!

Вакуленко показалось, что при этих словах глаза агента на миг стали цвета свежих долларов. Хлопнув себя по колену, он категоричным тоном объявил:

— Передай своему Хрену, что я желаю ему мягкого электрического стула. А ты… Шел бы ты мелкими шагами на… Короче, в общероссийском направлении! И чтоб глаза мои тебя больше не видели! Я сегодня из-за тебя постарел на десять лет и не хочу, чтобы в случае твоего провала, а провалишься ты непременно, все газеты мира меня назвали лохом и лузером, понял?!

— Думаю, вы погорячились, герр Алекс… Хрен намекнул мне, что в укромном местечке припрятал натовский танк «Леопард» последней модели… Отдаст его за 150 тысяч «зеленых»…

— Значит, с моей помощью ты решил сорвать джекпот? Срубить пятьдесят «кусков»? Ведь меньше, чем на треть, ты не согласен, так?

— Jedem das Seine[8]…

— Да пошел ты! — Вакуленко хлопнул дверью «опеля» и нырнул в «мерседес» начальника…

ПО ЗАСЛУГАМ — НАГРАДА…

За операцию «Стингер» глава представительства КГБ в Берлине генерал-майор Беляев и начальник ГРУ генерал армии Ивашутин к очередной дате ВОСР получили по ордену Октябрьской Революции. Полковник Булавкин — высшую ведомственную награду: нагрудный знак Почетный сотрудник госбезопасности. Вакуленко — благодарность председателя КГБ СССР…

Глава семнадцатая. Шпион с сюрпризом

ВИТАЛИЙ МАКАРОВ И ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ…

В июле 1992 года у меня в кабинете раздалась малиновая трель аппарата внутренней связи, и полковник Гололобов из Правового департамента ФСК позвал меня на смотрины шпиона. Кто ж откажется от такого приглашения?!

В коридоре я едва не столкнулся со смуглым мужчиной невысокого роста в темно-сером костюме-тройке английской шерсти с потухшей трубкой в зубах. Чем-то неуловимо заграничным веяло от него, и если бы не два конвоира, я бы принял его за разведчика-нелегала, вернувшегося из-за кордона по завершении командировки. Но нет, пришелец — советник Консульского управления МИД РФ Виталий Макаров и по совместительству агент ЦРУ — явился на Лубянку с повинной. Следователи тут же окрестили его «шпион хороший сюрприз».

То был экстраординарный случай, ибо в те годы среди наших дипломатов и офицеров спецслужб широкое распространение получила диаметрально противоположная тенденция: «втихую» уходить внаем к противнику. Уходить в шпионы. На профессиональном сленге спецслужбистов это называется стать «кротом»[9]. Продолжая занимать престижные должности в родных синекурах, они фактически действовали в пользу США, исправно поставляя своим заокеанским хозяевам сверхценную информацию. Продавая противнику наши стратегические секреты, они исподтишка готовились к «мягкой посадке» на Западе. То была самая опасная и убыточная для нашей страны разновидность перебежчиков…

Став «кротом», имярек исправно, а иногда и с еще большим усердием, чем прежде, продолжал исполнять функциональные обязанности на своем рабочем месте, а всю конфиденциальную, секретную и особой важности информацию аккуратно «сливал» своим закордонным работодателям. Конечно, за приличное вознаграждение, многократно превышавшее его денежное довольствие в родном ведомстве.

В те годы этот тлетворный тренд приобрел такой размах среди наших дипломатов и офицеров разведки, что западные спецслужбы уже захлебывались от предложений «инициативников», желавших продать хоть кусочек Родины, и брали на иждивение только самых выдающихся изменников-секретоносителей.

Справедливости ради надо отметить, что появление шокирующего числа оборотней среди наших офицеров имело объективные причины: разрушение института внешней разведки и контрразведки; чехарда в руководстве Комитета госбезопасности; разбазаривание высококлассных профессионалов; изуверское отношение к ветеранам-патриотам; обнищание офицеров, имевших доступ к госсекретам, — все это не могло не сказаться на общем климате в определенных ведомствах и в итоге на нашей обороноспособности.

Так называемые рокировочки, проводимые в директивных органах с благоволения сначала президента СССР, а затем первого президента России, создавали благоприятные условия для подрывной деятельности всех западных разведсообществ в нашей стране. В России они чувствовали себя, как микробы в питательном бульоне…

Как утверждает экс-начальник аналитического управления КГБ генерал-майор Вячеслав Широнин, экспансия спецслужб главного противника шла по нарастающей: только в 1991 году военные разведчики США, Великобритании, ФРГ, Франции, Италии, Канады и Японии совершили 570 разведывательных поездок по нашей стране, в основном в республики Кавказа и сопредельные с ними области. Разного рода «интернациональные бригады» совершали совместные разведывательные поездки по России, согласовывая с ЦРУ цели и объекты наблюдения.

Активность разведсообществ перечисленных стран была сравнима разве что с напористостью и наглостью разведчиков фашистской Германии накануне нападения на СССР в 1941 году…

ЩЕДРОТЫ «ОХОТНИКА ЗА ГОЛОВАМИ»

Макаров притащил на Лубянку шпионскую экипировку, пролежавшую в кладовке более десяти лет. Она хотя и производила впечатление реквизита с Мосфильма, однако была исправной и вполне пригодной к использованию.

Коротковолновый приемник для ловли радиопередач из Мюнхенского разведцентра в высокочастотном диапазоне. Принадлежности для изготовления микроточечных сообщений и микроточечное считывающее устройство, спрятанные в портсигаре. Одноразовые шифрблокноты — в карманных фонариках и в зажигалке. Порошок с магнитным железооксидом для нанесения на пленку радиограмм для СКП (сверхкороткой передачи) — в банке из-под печенья. И прочая, прочая, прочая…

А начиналось так.

В 1976 году молодой дипломат Макаров приступил к работе в советском посольстве в столице Боливии, городе Ла-Паса. Он свободно общался с аборигенами и сотрудниками иностранных посольств. Посещал теннисный корт и шахматный клуб.

Со временем Макаров стал замечать, что все чаще его спарринг-партнером в шахматных баталиях выступает англичанин, некто Джон Скарлетт. Тот самый высокопоставленный шпион, что в 1991–1994 годах «сидел под корягой» — дипломатическим прикрытием первого секретаря посольства Великобритании в Москве, — возглавляя резидентуру Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС). Работать по советским гражданам он начал в Боливии, и Макаров стал его дебютом, «новобранцем-первенцем»…

Постепенно помимо шахмат Макаров и Скарлетт нашли другие точки соприкосновения.

Джон едва ли не за руку водил Виталия в Американский клуб, где крутили фильмы о похождениях Джеймса Бонда. Регулярно выписывал «другу» одежду и обувь по английскому дипломатическому каталогу, чего сотрудники нашего посольства позволить себе не могли. Бесконечным потоком от англичанина-благодетеля следовали презенты и мизерные ссуды в свободно конвертируемой валюте. И вскоре все доселе табуированные желания молодого русского дипломата стали реальностью. Не понимал он одного: коготок увязнет — всей птичке пропасть…

Все шло своим чередом, как вдруг жизнь Макарова пошла под откос. Виной тому стали разлука с женой (она уехала в Союз на лечение) и непомерно высокие требования посла. Виталий сорвался с резьбы и, спасаясь от действительности в алкогольном астрале, в рюмку стал заглядывать чаще обычного. Ну а Джон Скарлетт — тут как тут!

Кутили «друзья» широко, безобразно, по купеческому трафарету. А чего мелочиться, все равно ведь не на свои — на представительские расходы СИС! Но «банковали» не в клубах для почтенных джентльменов — в забегаловках, где за бокалом дешевого вина и банкой пива коротали вечера уборщики улиц и разномастная прислуга — конспирация превыше всего! Выпивки перемежались совместными походами в публичные дома. Кредит доверия Макарова к Скарлетту повышался с каждой встречей, он уверовал, что встретил человека, с которым «находится на одной волне»…

В ходе возлияний Скарлетт как «мастер подвоха» убеждал собутыльника, что «граждане СССР, находясь под гнетом диктатуры КПСС, прозябают на обочине цивилизации», что вскоре «Союз накроет эпидемия потребления, страна вступит в эпоху баблоцентризма, а в выигрыше будет тот, кто вовремя накопит достаточный объем свободно конвертируемой валюты», да и вообще «пример надо брать с Джеймса Бонда, с его беспечно-потребительского отношения к жизни».

Надо сказать, что англичанин в предприятие «Макаров-СИС» вложился не копеечно, но, рассчитывая на долговременный роман, действовал в соответствии с постулатом мудрого Уинстона Черчилля: «Что такое гроши на ухаживание в сравнении с капиталом обладания?!»

В ходе одной попойки Джон доверительно сообщил Макарову, что «не ошибся в нем, в своем друге, — тот изобретателен и предприимчив. А ему, «охотнику за головами», как раз и нужны люди с таким интеллектом, как у Виталия».

Театрально выдержав паузу, признался в своей принадлежности к СИС и тут же предложил грандиозную идею: «мужскую дружбу дополнить сотрудничеством с английской разведкой. Работа на его родную спецслужбу, на СИС, поможет Виталию приобрести стартовый капитал для жизни в свободном мире, к примеру, в Лондоне. А под его началом Макаров быстро освоит шпионское ремесло. Страшно? Бояться нечего! Ведь работать он будет под защитой и покровительством правительства Его Величества Королевы Великобритании, а это та самая шапка-неуязвимка, которая спасла не одного только Джеймса Бонда от врагов и всех напастей!»

Макаров, будучи пьян в хлам, согласился со всеми доводами разведчика, и предложение принял. Даже единовременное пособие себе назначил — 25 тысяч долларов наличными за свои будущие шпионские услуги.

Скарлетт наградил новобранца рукопожатием, похлопал по плечу и с пафосом произнес: «Ты молодец, Виталий! Приходит миг, и спящий глист превращается в огнедышащего дракона!» Про себя же, в порядке успокоения, процитировал фразу из «Руководства к действию» разведки кайзеровской Германии: «Отбросов нет — есть кадры!»

Судя по всему, Скарлетт отдавал себе отчет, что имеет дело с ничтожеством, которое за какие-то $25 тысяч готово продать родину. В тот же день англичанин отбил шифртелеграмму-молнию в штаб-квартиру СИС: «Новобранец с головой окунулся в ледяные воды шпионажа, а спасательный круг — в моих руках…»

«ВОТ И ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ…»

По окончании срока пребывания в Боливии Макаров убывал в Союз и должен был приступить к работе в центральном аппарате МИД СССР.

Накануне отъезда Скарлетт прикрепил к нему американца-репетитора, в чьи обязанности входило обучение новобранца способам шифрованной связи.

Однако «Курс молодого рекрута невидимого фронта» Макарову впрок не пошел. Уже находясь в Москве, он принял шифртелеграмму из ЦРУ, а вот на ответную связь выйти не сумел. В общем, все следующие 10 лет его никто не беспокоил, и Макаров пребывал в блаженном состоянии Емели-дурочка. Поэтому, прибыв в 1986 году в Барселону на должность 1-го секретаря консульского отдела советской дипломатической миссии в Испании, он был уверен, что американцы и англичане попросту забыли о нем.

Но нет, «дедушка Облом» поджидал его в баре! Там к Макарову подсел некто и передал привет от «друга» Скарлетта. Мало того, от имени ЦРУ еще и новое задание дал. По списку, составленному американцами, Макаров должен был вычислить, кто из сотрудников советского посольства в Испании «чистые» дипломаты, а кто «подснежники», то есть спецслужбисты, использующие дипломатические должности как прикрытие. Вот на таких-то и должен был агент-дармоед (пора отработать аванс, полученный в Боливии!) составить подробное досье.

Шпионосессия Макарова закончилась через год, когда у него сдали нервы и он досрочно по болезни был отправлен в Союз. Перед отъездом американцы вручили ему дополнительное снаряжение и еще несколько тысяч долларов на карманные расходы.

По прошествии трех месяцев в радиограмме американский куратор Макарова выразил беспокойство состоянием его здоровья и порекомендовал обратиться за консультацией и медицинской помощью к академику Н., известному в Москве специалисту в области психоневрологии.

Это было сделано американцами с двоякой целью: во-первых, чтобы напомнить Макарову, что агенты судьбу не выбирают — за них это делают их кураторы из ЦРУ. Во-вторых, чтобы показать нерадивому агенту, сколь велики возможности его заокеанских хозяев даже за «железным занавесом», и какова их вседостающая длань…

И тогда Макаров и бросился на Лубянку, чтобы поделиться своей правдой-утайкой.

* * *

Суд над Виталием Макаровым, этим героем без подвига, все-таки состоялся. Высочайшим повелением президента России он был помилован и продолжил работу в системе МИД Российской Федерации, хотя среди сослуживцев теперь слыл персонажем нерукопожатным…

В своем заключительном слове на закрытом процессе он философски заметил: «Из всех возможных путей я выбрал один — ошибочный. Он-то и завел меня в тупик. Я клятвенно обещаю никогда более не играть в шахматы с незнакомцами!»

Глава восемнадцатая. Знамя команды «Альфа»

Ни в гангстерских романах, ни в крутых кинобоевиках не найти таких головокружительных приключений, которые выпали на долю бойцов сверхсекретного подразделения КГБ СССР — команды «АЛЬФА», — название и широкую известность приобретшую лишь после печально известных событий у Белого дома в августе 1991 года.

Даже кураторы Комитета из отдела административных органов ЦК КПСС не были осведомлены об истинном предназначении команды — для них она была одним из многих подразделений КГБ, которое проходило под кодовым названием «Группа А», а многие операции, проведенные ее бойцами, и сегодня остаются тайной за семью печатями, продолжая нести гриф «Совершенно секретно» и «Особой важности».

За все время своего существования этот элитный отряд подчинялся разным председателям Комитета госбезопасности. Неизменным было одно: деликатные миссии, поручаемые мушкетерам из «АЛЬФЫ», выполнялись молниеносно, ювелирно, без следов и почти без потерь. В их активе десятки блестяще проведенных операций, которые вызывают профессиональную зависть и восхищение у коллег из американской «DELTA», английской «SAS», немецкой «GSG-9» — зарубежных аналогов легендарной «АЛЬФЫ».

Это подразделение особого риска было укомплектовано бойцами штучной работы, готовыми на самопожертвование ради выполнения задания.

Они не понаслышке знали, как пахнет порох и человеческая кровь, а смертельный риск был постоянным спутником в их ратном деле.

Убежденность в правильности избранного пути, востребованность были животворными источниками деятельности этих «рыцарей без страха и упрека».

Впервые «АЛЬФА» заявила о себе как подразделение антитеррора в Тбилиси в 1983 году. Тогда группа бандитов произвела беспрецедентный захват заложников — пассажиров авиалайнера.

Сановникам со Старой площади стало ясно, что «Группа А» — не элитный клуб, а отряд особого риска, ибо там, в тбилисском аэропорту, были кровь и порох, риск и смерть…

1. ПЕРВЫЕ ТЕРРОРИСТЫ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

В ТОТ ВЕЧЕР ПОДВИГОВ НЕ ПЛАНИРОВАЛОСЬ…

18 ноября 1983 года телефон прямой связи с председателем КГБ СССР залился малиновой трелью в тот самый момент, когда Владимир Зайцев, сдав дежурство, запирал дверь служебного кабинета. Через пять минут он уже знал, что в Тбилиси в 16 часов 16 минут самолет Ту-134, следовавший по маршруту Тбилиси — Батуми — Киев — Ленинград с 57 пассажирами и 7 членами экипажа на борту, захвачен группой вооруженных молодых людей.

Еще через десять минут прозвучал сигнал боевой тревоги и дежурное отделение «АЛЬФЫ» стало готовиться к вылету в Тбилиси, к своей первой операции по освобождению заложников в самолете.

В аэропорту Внуково бойцы «АЛЬФЫ» и руководители 4-го управления КГБ СССР (контрразведывательное обеспечение на транспорте) погрузились в специальный самолет правительственного авиаотряда. Внешне ничем не отличавшийся от своих собратьев, этот Ту-134 был особой конструкции: форсированные моторы повышенной надежности, салоны, оборудованные для перевозки вооружения и отдыха спецконтингента, отдельный отсек, переделанный под кабинет председателя КГБ со всеми необходимыми атрибутами, среди которых отсутствовал разве что «черный чемоданчик» с ядерной кнопкой…

…Время в полете тянулось томительно, нервное напряжение нарастало. Неопределенность — худший враг людей действия. Чтобы занять себя делом, «альфовцы» стали на макетах примерных действий при освобождении самолета и заложников отрабатывать возможные варианты своего поведения в тбилисском аэропорту.

Обстановка в салоне не замедлила разрядиться. И хотя это была первая операция «АЛЬФЫ» по освобождению заложников, настроение у всех было боевым, сомнений в том, что удастся справиться с злоумышленниками, не было. Хотя… Человек предполагает, а жизнь располагает.

* * *

Около полуночи спецсамолет совершил посадку в аэропорту Тбилиси.

Вылетая на операцию, «альфовцы» еще не знали, с кем и с чем придется столкнуться, поэтому захватили с собой полный боекомплект. Один его вид вызвал восхищение, граничащее с подобострастием, у местных кагэбэшников.

Действительно, автоматы и пистолеты специальной конструкции, невиданные снайперские винтовки, бронежилеты, бронещиты и каски, переговорные устройства немыслимых конфигураций (некоторые из них можно было надеть на мизинец в виде пластыря), груды ящиков с пиротехническими спецсредствами и различной экипировкой без всяких пояснений потрясали воображение непосвященных. Кто-то из местных контрразведчиков, увидев все эти «прибамбасы», вполне серьезно спросил:

«Слюшай, генацвали, ви слючаем не с «Мосфильма»? К нам тут на съемки фантастического боевика должны прилететь киношники… Ви что? Реквизит привезли?»

Кто-то из «альфовцев» весело заметил: «Мы прилетели, чтобы фантастику сделать былью!»

Под одобрительный гогот присутствующих отделение Владимира Зайцева направилось в депутатский зал аэропорта Тбилиси, где их ожидал первый секретарь ЦК компартии Грузии Эдуард Шеварднадзе со свитой.

Через несколько минут стала ясна причина этой сановной тусовки в неурочное время и в столь неподходящем месте: террористы, захватившие самолет, — отпрыски самых элитных и влиятельных семей Грузии.

* * *

Ко времени прибытия «АЛЬФЫ» в Тбилиси бандиты, законченные наркоманы, взвинтив себя очередной порцией зелья, зверски прикончили нескольких членов экипажа и двух пассажиров. На предложение сдаться угрожали взорвать самолет со всеми пассажирами. Прилетевшим сразу стало не до смеха…

Справка

Впоследствии выяснится, что учебным пособием для террористов явился художественный фильм «Набат» снятый киностудией «Мосфильм», но, к счастью, еще не запущенный в прокат, ибо все события, как предшествовавшие захвату, так и имевшие место на борту самолета, развивались по сценарию этой ленты…

По настоянию руководства КГБ СССР после тбилисской трагедии этот фильм на экраны страны так и не попал.

ТЯЖЕЛОЕ ПОХМЕЛЬЕ ПОСЛЕ СВАДЬБЫ

За несколько дней до описываемых событий весь Тбилиси полнился слухами о праздновании свадьбы детей известнейших в Грузии родителей. Жених — Сосо Церетели, 1958 года рождения, художник студии «Грузия-фильм», вдохновитель и главный разработчик операции по захвату самолета и заложников. Накануне он в деталях изучил фильм «Набат» и действовал строго в соответствии с его сценарием.

Невеста — Тамара Патвиашвили, 1964 года рождения, студентка 3-го курса архитектурного факультета Грузинской Академии художеств, правая рука главаря террористов.

Совсем не случайно среди приглашенных на свадьбу гостей оказалась диспетчер тбилисского аэропорта. Во время застолья новобрачные заключили с нею контракт: она помогает приобрести билеты и проникнуть на борт самолета через депутатский зал, минуя досмотр. С помощью этой девицы пираты пронесли в салон террористскую экипировку: пистолеты «ТТ», револьверы системы «Наган», боеприпасы и гранаты.

* * *

Как только самолет вырулил на взлетную полосу, преступники: Паата Иверелли, 1953 г.р., врач; его брат Каха Иверелли, 1957 г.р., ординатор кафедры госпитальной хирургии Тбилисского медицинского института; Геча Кобахидзе, 1953 г.р., без определенных занятий, ранее дважды судимый за разбой; Гия Табидзе, 1954 г.р., художник; Давид Микаберидзе, 1962 г.р., студент Тбилисского университета, и супруги Церетели-Патвиашвили принялись изучать пассажиров. Искали сотрудников службы безопасности Аэрофлота. Таковые на борту злополучного рейса отсутствовали, но Церетели показалось, что один мужчина ведет себя подозрительно. Сосо поднялся со своего места и, подкравшись сзади, ударил пассажира по голове бутылкой шампанского. В тот же миг Табидзе и братья Иверелли схватили стюардессу Валю Крутикову и, прикрываясь ею, ворвались в пилотскую кабину. Угрожая пистолетами, они потребовали лететь в Турцию.

«Какая Турция?! О чем вы говорите! Самолет не сможет совершить такой перелет…» — попытался урезонить нападавших бортмеханик Анзор Чедия и тут же получил несколько пуль в грудь.

Вслед за этим Табидзе хладнокровно разрядил обойму в сидевшего рядом замначальника летно-штурманского отдела тбилисского авиаотряда Завена Шабартяна.

Неожиданно из-за занавески в носовой части пилотской кабины раздались ответные выстрелы. Стрелял штурман Владимир Гасоян.

Нападавшие понесли первые потери: убит Табидзе и ранен Паата Иверелли.

Командир корабля Ахматгер Гардапхадзе, чтобы затруднить действия террористов, проделал в воздухе несколько фигур высшего пилотажа. Это на пассажирском-то лайнере! Согласно сделанным впоследствии расчетам специалистов, нагрузка на несущие конструкции самолета в три раза превысила допустимую. Однако все обошлось, и в результате находчивости Гардапхадзе все проникшие в пилотскую кабину преступники были отброшены в пассажирский салон, и дверь удалось намертво задраить.

Командир, превозмогая боль, — срикошетившая пуля попала в бедро — сумел посадить самолет в глухой части тбилисского аэропорта. От жесткой посадки на бетон в полу открылись различные технологические люки и даже аварийный с правой стороны. Заметив это, преступники заставили одного из пассажиров придерживать его руками, чтобы он не оторвался от корпуса самолета.

Когда лайнер катился по бетонке, одна из стюардесс открыла входную дверь и попыталась выпрыгнуть. Заметив это, самый молодой из террористов, Давид Микаберидзе, сначала застрелил девушку, а разглядев в проеме двери огни тбилисского аэропорта и решив, что все кончено, пустил себе пулю в лоб.

Сразу же после остановки экипаж в панике покинул самолет, оставив на произвол судьбы в пилотской кабине своего раненого товарища Завена Шабартяна. Добравшись до здания аэропорта, они сообщили в общих чертах о происшедшем. Самолет немедленно был отбуксирован в самый дальний конец аэропорта и окружен солдатами-пограничниками.

Грузинские пограничники, взвинченные приказами своих командиров, немедленно продемонстрировали, что единственное, чему их научили, — это нажимать на спусковой крючок автомата.

Когда один из пассажиров выпрыгнул из самолета на бетон посадочной полосы, он оказался между двух огней — по нему одновременно стреляли и террористы, и пограничники, принявшие мужчину за убегающего преступника. Шквальный огонь солдат изрешетил корпус самолета, повредив провода радиосвязи. Бандиты, угрожая расправой над пассажирами, стали безостановочно палить из иллюминаторов, требуя немедленного вылета за пределы СССР.

ПИРАТЫ УСТАНОВЛЕНЫ, ЧТО ДАЛЬШЕ?

К моменту прибытия «АЛЬФЫ» в тбилисский аэропорт штаб во главе с первым секретарем ЦК КП Грузии уже установил личности террористов, и по местам их жительства были проведены обыски. В домах и на дачах террористов были обнаружены разбитые в щепы мишени, оружие и боеприпасы, количество которых свидетельствовало о тщательной подготовке и серьезности намерений людей, захвативших самолет.

Узнав о многообразии обнаруженного в тайниках воздушных пиратов оружия и боезапасов, «альфовцы» задались далеко не праздным вопросом:

«А сколько же боевых стволов и гранат бандиты сумели пронести на борт самолета?!»

* * *

Попытки доставить к самолету родителей для переговоров со своими отпрысками-пиратами успехом не увенчались. Те же, кто под сильнейшим нажимом местных властей все-таки прибыл в аэропорт, в последний момент наотрез отказались приближаться к самолету и разговаривать с ними. Тогда на взлетную полосу вышел прокурор республики. Приблизившись к самолету на достаточно близкое расстояние, он сначала попытался уговорить террористов отказаться от дальнейшего насилия и сдаться. Быстро поняв, что его увещевания не возымеют результата, прокурор достал из кармана какую-то книжицу и начал громко, нараспев что-то читать. Если бы не бронежилет и каска, которые предусмотрительно водрузили на него «альфовцы», со стороны его можно было принять за священника, отпевающего покойника.

Местные товарищи объяснили москвичам, что главный правовед Грузии зачитывает (?!) террористам статьи из Уголовного Кодекса, которые предусматривают наказание за их деяния. В ответ из самолета раздались ругань и угрозы.

* * *

С момента захвата авиалайнера минул уже восьмой час. Надо было срочно изучить обстановку на борту самолета и выяснить намерения пиратов.

Ясно было одно: самолет, оккупированный бандитами, из-за своего плачевного технического состояния не сможет даже вырулить на взлетную полосу. Эти доводы были доведены до сведения пиратов, но они категорически отказались пересаживаться в другой авиалайнер, настаивая на ремонте того, в котором находились. Единственное, на что они согласились, — это принять на борт сумку с медикаментами и чайники с питьевой водой. Сами они воду употреблять не стали, а аптечку подвергли тщательному обследованию, но использовать ее для своего раненого подельника не решились, опасаясь подвоха. В подтверждение своей решимости без боя не сдаваться террористы выставили условие: каждый час задержки вылета в Турцию будет стоить жизни троим взятым в заложники пассажирам. В крайнем случае они подорвут самолет, забрав на тот свет всех захваченных ими людей… Дело принимало чрезвычайно опасный оборот. Ничего подобного советская история аэроперевозок не знала!

После долгих уговоров пираты согласились принять на борт парламентера, но предупредили, чтобы он, не доходя 50 метров до самолета, остановился, разделся донага, сняв даже носки, лишь после этого они впустят его в салон.

В роли парламентера начальник отделения «АЛЬФЫ» Владимир Зайцев предложил себя.

* * *

Был уже третий час ночи, когда Зайцев двинулся к лайнеру, как вдруг из него выпрыгнула женщина и стремительно побежала прочь. Как выяснилось впоследствии, это была одна из пассажирок, сумевшая усыпить бдительность бандитов. От удара о землю она сломала обе ноги, но страх перед террористами оказался сильнее боли.

После этого инцидента террористы категорически отказались вести какие-либо переговоры, настаивая на безоговорочном предоставлении им самолета для вылета за кордон. При этом бандиты усилили психологическое и физическое воздействие на пассажиров, поняв, что уже преступили роковую грань и поставили себя вне закона.

Только после этого было принято решение идти на штурм.

* * *

Через восемь лет, в ноябре 1991 года, во время правления Звиада Гамсахурдия, газета «Свободная Грузия» опубликовала статью, в которой автор, проливая крокодиловы слезы, негодовал, что «под водительством прежних советских правителей была устроена бессмысленная кровавая бойня, преднамеренное убийство молодых правозащитников, борцов за свободу и независимость Грузии, пытавшихся бросить вызов империи зла и вырваться из ее пут на самолете».

Разумеется, в статье ни слова о том, что те «молодые правозащитники», прокладывая себе путь к «свободе», зверски убивали ни в чем не повинных людей. По мнению исполнителя пасквиля, штурм был предпринят для того, чтобы «поиграть мускулами», «показать мощь репрессивной машины империи» и т. д. Гноеточивый навет спровоцировал звиадистов на экстремистские действия: вслед за его появлением в авиагородке грузинских летчиков был совершен акт вандализма — разрушен памятный обелиск, на котором были высечены фамилии погибших от рук бандитов пилотов и бортпроводницы…

С полной ответственностью сегодня можно заявить, что решение о штурме было принято ввиду категорического отказа бандитов перебраться в другой самолет, на котором их беспрепятственно выпустили бы за границу, а также из-за того, что существовала реальная угроза жизни пятидесяти пассажиров.

Более того! Хотя прокурор Грузии и дал санкцию на физическое уничтожение пиратов, руководство КГБ СССР отдало приказ провести операцию без применения (!) огнестрельного оружия.

Пришлось бойцам «АЛЬФЫ» брать с собой пистолеты, снаряженные пластиковыми пулями. Однако между собой «альфовцы» решили, что хотя и будут проводить штурм без применения огнестрельного оружия, но засевшие в самолете бандиты этого благородства все равно не оценят, оно будет им только на руку, поэтому в случае огневого контакта пощады террористам не будет. Ибо атакующим «альфовцам» достаточно было пару раз взмахнуть руками, чтобы отправить к праотцам любого из бандитов…

ШТУРМ

На стоящем в аэропорту однотипном самолете «альфовцы» провели блиц-тренировку, закрепив за каждой тройкой бойцов определенные отсеки самолета.

Владимиру Зайцеву вместе с Виталием Демидкиным и Владимиром Серегиным выпало действовать в носовой части Ту-134 — на самом рисковом направлении, которое находилось под неусыпным контролем террористов. Ведь именно оттуда, из пилотской кабины, сумели бежать уцелевшие члены экипажа, а дверь в салон продолжала оставаться блокированной изнутри, что, по мнению бандитов, представляло для них наибольшую опасность.

…В результате непрерывного слухового контроля за действиями и разговорами бандитов Зайцеву стало известно, что в глубине первого салона, лицом к кабине, то есть к тому месту, откуда он с Демидкиным и Серегиным должны появиться, сидят два боевика с гранатами. Ясно, что бросать их они будут не себе под ноги, а в атакующих.

Каждый из троих прекрасно отдавал себе отчет, что если от стрелкового оружия ты хоть как-то защищен бронежилетом, а от пули, в конце концов, можно увернуться (надо сказать, «альфовцы» умеют и это!), то от гранаты в таком замкнутом пространстве тебя не спасет никакой колдовской заговор — не достанут осколки, но от ударной волны никуда не уйти.

Занимая исходные позиции, «альфовцы» предварительно договорились между собой, что если кто-то будет ранен, то другие участники штурма должны продолжать операцию, а не бросаться на помощь к упавшему. Словом, бежать прямо по его телу. Главное — успешно завершить операцию. Только это может стать гарантией спасения раненого товарища. Позднее это правило стало железным законом боевой работы всей «АЛЬФЫ».

* * *

Температура по-прежнему оставалась на нулевой отметке, дождь лил как из ведра, ноябрьский ветер, казалось, ледяными иголками протыкает каждую твою косточку. Вокруг кромешная темнота: освещавшие самолет прожекторы выключили, чтобы дезориентировать террористов. Все бойцы штурмовых групп кроме спецкомбинезонов имели на себе еще шерстяные спортивные костюмы и кожаные куртки, лишь один Зайцев, этот несостоявшийся парламентер, стоял на ледяной бетонной полосе, согреваемый только бронежилетом и азартом охоты.

Психологическое напряжение достигло наивысшей критической точки, когда до его слуха донесся плач ребенка в салоне. Вспомнился малолетний сын, оставшийся в Москве, молодая жена на сносях…

Троица начала надевать средства защиты, доставленные группой поддержки, однако через секунду им стало ясно, что проникнуть в этой амуниции в самолет абсолютно невозможно, и Зайцев, а за ним Демидкин и Серегин сбросили бронежилеты.

* * *

Первое, чего коснулись руки Зайцева, когда он по фалу, а попросту по веревке проник в кабину, было окоченевшее тело бортмеханика. Оттащив труп в сторону, Владимир принял от Демидкина и Серегина оружие, радиостанции и средства защиты, затем втащил внутрь и их. И тут только они услышали стоны раненого пилота. Он умолял не открывать дверь, иначе их всех убьют.

Подойдя к двери, Владимир снял защелку, чтобы попробовать, не заблокирована ли она снаружи. Вроде нет. Зайцев по рации доложил, что его группа к штурму готова. В тот же момент в переговорных устройствах всех штурмовиков раздался голос заместителя командира «АЛЬФЫ», Героя Советского Союза В. Ф. Карпухина:

«Штурм!»

В то же мгновение за окнами раздались взрывы — отвлекающий маневр, проводимый с помощью специальных светозвуковых гранат, которые на непосвященных действуют обезоруживающе.

…Зайцев откинул щеколду, глубоко вздохнул и плечом врезал по двери пилотской кабины. Увы! Снаружи ее что-то блокировало. Как выяснилось через секунду, это был труп террориста, которого застрелил штурман.

С третьей попытки Владимиру удалось сдвинуть, вернее сплющить, тело и протиснуться в салон. Сделав пару шагов, он наткнулся на второй труп — Микаберидзе, который застрелился во время посадки.

Одним прыжком преодолев коридор, отделявший кабину пилотов от пассажирских салонов, Зайцев наконец столкнулся с живым человеком.

«Динозавр!» — первое, что пришло на ум Владимиру.

Необъятно огромного роста незнакомец вылетел навстречу, всей своей массой навалившись на Зайцева. Раздумывать было некогда, и, коротко взмахнув руками, «альфовцы» уложили верзилу на пол. Слава Богу, у них хватило самообладания не открыть стрельбу — под горячую руку попался пассажир! В два приема бойцы обыскали незадачливого здоровяка. Оружия нет — вперед!

Демидкин и Серегин успели крикнуть пассажиру, чтобы он немедленно убирался восвояси. «Динозавр» с грохотом вывалился из самолета на бетонную полосу и тут же попал в переплет: грузинские милиционеры и местные сотрудники госбезопасности, приняв его за террориста, стали зверски избивать беднягу ногами. Потребовалось вмешательство «альфовцев» из снайперской группы поддержки, чтобы остановить самосуд.

Но все это происходило уже за спинами Зайцева, Демидкина и Серегина. Они ворвались в салон…

«Не подходите! Взорву самолет!» — закричала девушка, прижимая к груди какой-то пакет.

За окнами самолета — фейерверк, светло, как днем.

Слишком хорошо было знакомо лицо кричащей, чтобы сомневаться в ее намерениях: перед штурмовиками — главная террористка Тамара Патвиашвили.

«Ну, бляха-муха, вот и встретились!» — заорал Зайцев.

Бросок вперед — и террористка кулем летит к Демидкину, от него к Серегину и наконец оказывается снаружи, в руках «альфовцев» из группы поддержки, которые сумели вытеснить из-под самолета жаждавших славы и орденов грузинских кагэбэшников и милиционеров.

В пакете у Патвиашвили три противотанковые гранаты — ничего себе, приданое невесты! Она тут же впадает в прострацию: сказывается многочасовое напряжение и передозировка наркотиками. Едва откачали!

…В салоне между тем раздаются команды Зайцева:

«Лежать! Всем лежать! Руки за голову! Стреляю без предупреждения!»

Все бросаются на пол.

Когда Владимир достиг тех заветных мест, где, по его расчету, должны были находиться террористы, салон оказался пустым. Справа лежал пожилой мужчина с залитой кровью головой — это его Сосо Церетели, приняв за охранника лайнера, намертво угостил свадебной бутылкой шампанского.

* * *

С момента проникновения в салон прошло не более двадцати секунд, как вдруг раздалась беспорядочная стрельба.

«Очухались, сволочи!» — мелькнуло в голове Владимира, и в этот же момент он заметил открытый «дипломат», лежавший в свободном кресле. К нему тянулась рука рядом сидящего молодого человека. Молниеносное движение — и запястья грузина в «браслетах». Очень вовремя — в «дипломате» основной боезапас бандитов: гранаты Ф-1 и наступательные РГД-5! Их тротилового заряда достаточно, чтобы самолет со всеми находящимися в нем людьми взлетел, никогда больше не приземлившись.

Светозвуковые гранаты у группы поддержки, работающей снаружи, закончились. Салон погрузился в полумрак.

Зайцев выхватывает фонарик и лучом шарит вокруг. Полоска света проходит по лицу лежащего на полу молодого грузина. Заметно дрогнули его веки, но сам он продолжает лежать в проходе, притворяясь мертвым.

«Шевельнется — пристрели!» — скомандовал Зайцев Демидкину. Услышав это, «покойник» медленно поднимается с поднятыми вверх руками и кричит, что он — не главный. Главный — Сосо — находится во втором салоне.

* * *

Переговоры с преступниками длились около восьми часов, штурм — четыре минуты.

С наступлением рассвета 19 ноября кровавая трагедия завершилась. Время собирать камни.

Преступники застрелили двух летчиков, двух пассажиров и стюардессу Валю Крутикову. Штурмана Плотко и бортпроводницу Ирину Химич серьезно ранили, сделав инвалидами…

ПРИГОВОР

На суде террористам было сказано:

«Вы — дети высокопоставленных и очень обеспеченных родителей. Что мешало вам приобрести турпутевки в Турцию, куда вы регулярно летали, чтобы в казино спустить родительские деньги? Купили бы путевки и на этот раз и без шума попросили бы политическое убежище за границей!»

Ответ был обескураживающий:

«Если бы мы таким путем сбежали за границу, нас бы приняли за простых эмигрантов. Чего стоят наши фамилии, влияние и деньги наших родителей там, за границей? Вот когда отец и сын Бразинскасы улетели с шумом, со стрельбой, стюардессу Надю Курченко убили, так их в почетные академики произвели, невольниками совести нарекли, из Турции в США переправили… Чем мы хуже?!»

…Суд приговорил всех бандитов к расстрелу, Тамару Патвиашвили — к 14 годам заключения. Однако уже через год вся Грузия судачила о том, что фото Тамары появились на обложках западноевропейских журналов мод.

Сосо Церетели при таинственных обстоятельствах внезапно скончался в тбилисском следственном изоляторе. Судьба остальных авиапиратов неизвестна. Понесли ли они заслуженное наказание?

Кстати, всех террористов, вопреки требованиям Генеральной прокуратуры СССР, по причинам, известным только высшему руководству тогдашней Грузии, несмотря на требование Закона, так и не передали союзным властям. По полученным из Грузии Генеральной прокуратурой СССР отчетам выходило, что там якобы и приводили приговор суда в исполнение…

2. УДАЧА ДЛИТСЯ СЕКУНДУ

ФЕЙЕРВЕРКИ РЕДКИ — ЧАЩЕ СЕРМЯЖНЫЕ БУДНИ

В современном русском языке слова «супер» и «альфа» стоят в одном синонимичном ряду и означают нечто неординарное и выдающееся. Не кроется ли в самом названии «АЛЬФЫ» ее особое предназначение, а она была укомплектована суперменами, готовыми на самопожертвование ради выполнения задания любой сложности?

Как знать. Начиналось-то все обыденно.

…В начале 1974 года для проведения специальных операций была создана «Группа-А» Службы охраны дипломатических представительств 7-го Управления КГБ СССР. Ее целевое назначение — борьба с терроризмом и другими особо опасными экстремистскими проявлениями, связанными с захватом заложников, транспортных средств, режимных объектов и дипломатических представительств как на территории СССР, так и за рубежом.

Вновь созданная структура имела шесть региональных подразделений в городах Минске, Киеве, Краснодаре, Алма-Ате, Свердловске и Хабаровске.

Снабжение вооружением, средствами связи, защиты осуществлялось в соответствии с нормами и табелем положенности, утвержденным особым приказом председателя КГБ СССР.

Группа кандидатов комплектовалась из сотрудников территориальных органов КГБ, прослуживших не менее трех лет в оперативном подразделении и годных по состоянию здоровья для… полетов в космос. Разумеется, они должны были не просто дружить со спортом, но владеть карате или каким-то другим видом восточных боевых единоборств на уровне спортсмена-разрядника. Таким образом, «альфовцев» можно смело называть бойцами штучного отбора и общей для всех оперативников подготовки.

Кандидаты должны быть эмоционально уравновешенными, оптимистично настроенными, способными сохранять спокойствие в экстремальных ситуациях, хорошо переносить перепады давления и температуры, не бояться воды, замкнутого пространства, темноты и огня любой интенсивности…

Когда первичные испытания пройдены, офицер-кандидат становится курсантом, и тут уж никаких поблажек.

К слову, если в американскую DELTA, английскую SAS или германскую GSG-9 — заграничные аналоги «Группы А» — попадал лишь один из ста добровольцев, то в «АЛЬФУ» — один из тысячи.

Нагрузки — физические и психические — запредельные, и с каждой неделей обучения они увеличиваются. Иногда некоторые курсанты на первом этапе изматывающих тренировок испытывали так называемый «эффект присутствия». Это когда у него уже нет сил даже пальцем пошевелить, когда он клянет себя за то, что решил стать «альфовцем», и вдруг замечает, что работающий рядом инструктор делает то же самое, но выглядит как огурчик.

«Если может он, значит, смогу и я!» — говорит себе новобранец и продолжает работать.

Бойцы «АЛЬФЫ» должны владеть холодным и огнестрельным оружием отечественных и зарубежных марок как серийными, так и специальными. Еще надо пройти парашютно-десантную подготовку, скалолазание, уметь управлять всеми видами боевой техники.

С оружием и техникой каждый «альфовец» должен быть на «ты», ведь от степени владения ими зависит и своя собственная жизнь, и жизнь товарищей по оружию, да и успех операции. Кроме того, в боевых ситуациях некогда листать справочник, поэтому все надо было не просто держать в голове, а довести свои действия до автоматизма, а знания — до уровня подсознания…

Но больше всего времени уделялось овладению приемами рукопашного боя, с помощью которых необходимо в одно мгновение шоковым, травматическим, а то и смертельным воздействием подавить противника. За непритязательным термином «рукопашный бой» кроется не кулачный бой. Приемы рукопашного боя вобрали в себя лучшие наработки признанных мастеров самбо, джиу-джитсу, карате, дзюдо, тхэкван-до, греко-римской и вольной борьбы, и даже бокса…

Другими словами, это синтетический вид спорта, и овладеть им ох как непросто!

Это не таблица умножения, которую выучивают раз и на всю жизнь. «Альфовцы» на собственном опыте знают, что, стоит день не позаниматься, и сам видишь, что не «в форме», неделю — заметят спарринг-партнеры. Ну, а через месяц — лучше отказаться от поединка: можешь таких дров (или костей!) наломать.

«Альфовец» на счет раз-два-три должен уметь оторвать у противника уши, гениталии или руку.

Принцип таков: удача длится не более секунды. Выйдя на дистанцию поражения, ты должен на едином дыхании отработать «объект» так, чтобы он либо умер, либо был пленен, так ничего и не поняв.

Когда в июне 1985 года был взят Адольф Толкачев, предатель, продавший американцам чудеса нашей военной электроники, уже находясь в Лефортове, он обращался с просьбой к сокамерникам, чтобы они помогли разобраться, каким образом люди, бравшие его, сумели в одно мгновение не только защелкнуть ему «браслеты» на его запястьях, но и раздеть догола. Раздевание шпионов при задержании проводилось исключительно в целях обнаружения в их личных вещах или на теле капсул с ядом.

ИСКУССТВО ШОКОВОЙ ТЕРАПИИ

Совершенствованию навыков и приемов рукопашного боя в «АЛЬФЕ» всегда уделялось особое внимание, хотя необходимо добавить, что одних физических навыков при этом недостаточно.

Тренировки проводились только с использованием индивидуальных методов и с учетом психологической подготовки каждого бойца. Для каждого сотрудника разрабатывался личный комплекс приемов, который соответствовал бы его психическим, физическим и моральным особенностям. Полноценный «альфовец» должен уметь сражаться в рукопашном бою без тормозящих эмоций и чувств. Воля воспитывается через преодоление страха и боли в поединках с более сильным противником, в роли которого во время тренировок выступает инструктор. Когда он во время учебных занятий наносит удар, от курсанта требуется только одно: устоять на ногах. Вообще инструкторы считают воспитание болью одним из основополагающих принципов общей физической и психологической подготовки курсантов. Они убеждены, что среди бойцов «АЛЬФЫ» не должно быть людей, не то что бы не выполняющих приказы, но даже склонных задумываться над их целесообразностью.

Группа «альфовцев», выходящая, допустим, для захвата иностранного разведчика в момент закладки им тайника, должна действовать точно и четко, как единый отлаженный механизм. В ее распоряжении доли секунды. От каждого зависит успех, а иногда и жизнь всех, и от всех — жизнь и успех каждого. Действуют «альфовцы» по принципу мушкетеров: «один за всех — все за одного». Кто-то из бывших руководителей КГБ СССР, присутствуя на одном учебно-тренировочном занятии, назвал бойцов команды «скорохватами». Название прижилось…

Превращение коллектива «АЛЬФЫ» в единый отлаженный механизм отнюдь не приводило к «роботизации» сотрудников. Из них не пытались сделать бездумных киношных «шварценеггеров», нет — в первую очередь стремились развить умственные способности.

…Психологические испытания включали в себя прохождение целого комплекса интеллектуальных и личностных тестов, в течение десятилетий разрабатывавшихся и проходивших доводку за рубежом: MMPI, TAT, методики Леонгарда, Векслера и других ученых, отечественных и зарубежных — тысячи вопросов, задач, головоломок и конечно же проверку на полиграфе. Разработанный перспективный план специальных мероприятий по созданию условий материально-технического обеспечения для проведения специальных акций постоянно дополнялся и шлифовался.

Однако основное внимание уделялось воспитанию работоспособного коллектива, так как любая техника, любое оружие может «заиграть» только в руках специалиста экстра-класса. И самое главное состояло в том, чтобы объединить людей, преданных делу, готовых выполнить любую задачу, за которых можно было поручиться на все сто процентов.

Наряду с физической подготовкой в ходе обучения по «альфовской» системе много внимания уделялось изучению методов ведения разведки и контрразведки, потому что одним из основных направлений «АЛЬФЫ» как оперативного подразделения является и обеспечение работы с агентурой, и владение навыками добывания оперативно значимой информации, вплоть до опроса населения и выяснения общественного мнения. А это, в свою очередь, требовало знаний о регионе возможных боевых действий, его истории, национальной психологии и обычаев — словом, всего того, что может пригодиться для сбора и анализа информации или вербовки агентуры среди местных жителей…

…Вообще, надо сказать, «альфовцы» — беспримерные трудяги. Приходят в подразделение романтиками, а становятся трудоголиками.

Рассказывая о физических и психологических нагрузках, которые им приходилось испытывать в ходе учебы, «альфовцы», перефразируя известное выражение, о себе заявляют:

«К профессионализму ведет лишь один путь: труд. Кто хочет стать «профи», идя другим путем, тот контрабандист и занимается самообманом!»

И действительно, сколько сил и воли требуется, чтобы ежедневно проделывать десятикилометровые марш-броски по пересеченной местности с полной выкладкой, силовые упражнения: лазание по канату, подтягивания и отжимания, занятия в тренажерном зале, прыжки с трехметровой высоты! И конечно же занятия рукопашным боем. И зачастую не в спортивных залах на матах и татами, а прямо на асфальте, без страховки.

Поэтому можно с полной уверенностью заявить, что боевая подготовка «АЛЬФЫ» во много раз превосходит американскую по своей напряженности, остроте и результативности.

Несмотря на то что у американского спецподразделения DELTA гораздо больше возможностей, чем у «АЛЬФЫ», тем не менее наши бойцы на голову выше своих коллег из США, и последние об этом знают…

* * *

Многоплановая подготовка имела немало мест проведения занятий. Одним из таких мест, куда «альфовцы», распрощавшись со своими семьями, как футболисты на сборы перед решающими матчами, ежегодно выезжали на месяц-полтора, был пограничный учебный центр (ПУЦ) в Ярославской области.

Приемы рукопашного боя оттачивали, как правило, в спортивных залах, принадлежавших 9-му управлению (физическая охрана членов Политбюро и правительства) КГБ СССР.

Учебные стрельбы, шлифовка навыков вождения наземных, надводных и воздушных средств, а также бронетехники проводились на полигонах самых неожиданных регионов бывшего СССР.

Все это делалось не только из соображений конспирации. Надо было научиться привычно действовать в любых климатических зонах, в условиях пустынь и высокогорья, пятидесятиградусной жары и запредельного холода — мало ли куда может забросить «антитеррористическая судьба»!

Одним из самых красноречивых примеров применения на практике навыков физического воздействия, или, как его называли сами сотрудники, «шоковой терапии», как и использования прикладной психологии, могут служить «съемы» разведчиков противника и их агентуры в самых неожиданных местах, что называется, «от Парижа до Находки»…

«ПОРХАТЬ, КАК БАБОЧКА, И ЖАЛИТЬ, КАК ПЧЕЛА»

Необходимо пояснить, что «съем» — это негласное задержание объекта оперативной разработки, которое проводится конспиративно, чтобы об этом не знали ни его близкие, ни друзья, ни коллеги по работе. Если же объект подозревается в связях с иностранной разведкой, неожиданное исчезновение должно остаться тайной и для его хозяев. Хотя бы на первое время.

«Снимают» и своих, и иностранцев. Для этого стараются подобрать малолюдное место, но, случается, выдергивают человека и из толпы.

Блестяще владеющие приемами рукопашного боя, досконально знающие анатомию и расположение наиболее уязвимых, болевых точек на теле человека, «альфовцы» с поставленной задачей справляются мгновенно.

В крайнем случае прохожие могут заметить, как два человека помогают третьему сесть в машину, а он то ли нездоров, то ли нетрезв. После чего «снятые» оказываются либо на Лубянке, либо в Лефортовской тюрьме.

…В ноябре 1985 года был проведен «съем» майора Моторина (агент ФБР «Гоз»). При подготовке «съема» двурушника ответственный за проведение мероприятия заместитель командира «АЛЬФЫ» подполковник Владимир Зайцев прежде всего учитывал психологию объекта. Психологию супермена, коим тот себя считал. Самомнение небезосновательное: рост 192 см, атлетическое телосложение, каждое утро забавлялся, как теннисным мячиком, двухпудовой гирей, к тому же владел приемами карате. Вылитый Шварценеггер! Уж он-то с полным основанием мог сказать о себе: «Я — здоров, чего скрывать, пятаки могу ломать, я недавно головой быка убил…»

Вместе с тем надо было учесть и моральное состояние Моторина по прибытии в Москву. Каким бы ни был благовидным предлог, под которым его вызвали из заграничной командировки, он все равно остается начеку, каждую секунду готов к отражению возможной атаки. У него же, что называется, «все импульсы наружу». Поэтому прежде всего надо было усыпить бдительность объекта, огромного и сильного, как динозавр. Подойди к нему гренадеры, сродни ему, он, учуяв опасность, мог бы свалку устроить, глупостей наделать. А вот этого «АЛЬФА» позволить себе не могла ни при каком раскладе!

Изюминка «съема» Моторина состояла в том, что к нему должны были приблизиться не Шварценеггеры, а тщедушные прохожие. Разумеется, только внешне тщедушные.

…Когда Зайцев представил отобранных для «съема» бойцов своего подразделения одному генералу из руководства Управления «К» (внешняя контрразведка) Первого дома (Служба внешней разведки) тот возмутился:

«И что, — закричал генерал, указывая пальцем на одного из бойцов, — вот этот мальчишка справится с Моториным-гренадером?! Да он культурист, разметает вас всех, как котят!»

Еще как справились — пикнуть не успел, как его спеленали!

Принцип бойцов «АЛЬФЫ»: «порхать, как бабочка, но жалить, как пчела». Но при этом сначала работает голова, а руки и ноги вступают в бой потом. Но и голова при этом не дремлет.

«Снять» объект — это еще не все, это всего лишь начало. Мало провести задержание без шума и без пыли, главное — усадить перевертыша лицом к лицу со следователем еще до того, как он успеет опомниться и прийти в себя от шока. Лишь в этом случае он без промедления начнет давать правдивые показания. Вот где профессионализм высшей — четыре девятки — пробы! «Шоковая терапия» — искусство, а не конвульсивное подергивание руками и ногами. Кстати, приемы «шоковой терапии» до сих пор хранятся в тайне. Оно и понятно: шпионаж, он ведь еще не упразднен, ну и «съемы» продолжаются…

…Всего с 1985 по 1990 год под руководством и при непосредственном участии заместителя командира «АЛЬФЫ» подполковника Владимира Зайцева его отделением были негласно задержаны тринадцать матерых «кротов» и их операторов — разведчиков ЦРУ, — действовавших с позиций посольства США в Москве…

3. ЗНАМЯ КОМАНДЫ «АЛЬФА»

По прошествии пятнадцати лет Владимир Зайцев, экс-заместитель командира «АЛЬФЫ», отвечая на вопросы журналистов, страшно ли было тогда, в Тбилиси, в 1983-м, сказал:

«Страшно было не в самолете, а под ним… И опять же не за себя, а за жену и моего малыша… Мысли всякие, как они смогут прожить без меня, каким вырастит мой сын без отца?.. Но, как только поступила команда «Штурм!», все страхи улетучились… А в самолете… Там была работа, а когда ты занят делом, тебе уже не до страхов, поверьте… Кроме того, есть еще две категории, нейтрализующие чувство страха: убежденность в правильности собственных поступков и ответственность за жизни заложников. Наконец, злость на тех, кто вынуждает тебя рисковать своей жизнью, полностью вытесняет страх…»

Подумав, Зайцев добавил:

«Если позволите, я готов сделать обобщение. Шок, который испытали не выработавшие свой ресурс бойцы «АЛЬФЫ» после ее расформирования, несравним ни с каким страхом при проведении операции по обезвреживанию террористов… Этот шок я бы назвал «постальфовским синдромом». Представьте себе чувства полных сил, молодых, подготовленных специалистов экстра-класса, которые им довелось испытать, наблюдая по телевизору развитие событий в Приднестровье, в Абхазии, в Чечне… Трезво оценивая моральный и боевой потенциал «АЛЬФЫ» на тот период, смело могу заявить: наша команда смогла бы без посторонней помощи навести в перечисленных регионах должный порядок. А синдром… Он у моих товарищей, соратников появился из-за невостребованности. Мы вдруг перестали быть нужны. И это в такое-то время! Некоторые мои товарищи пытались найти себе применение в горячих точках, в охранных бюро банков и коммерческих структур, даже за границей, натаскивая бойцов спецподразделений иностранных государств, — всюду испытывали разочарование… Наша сила — в нашей сплоченности, в сыгранности нашей команды… И хотя каждый «альфовец» — суперфорвард, звезда, но предстать в полном блеске он может лишь в окружении таких же звезд, соратников из «АЛЬФЫ»…»

«Так, значит, Владимир Николаевич, пора закапывать в землю ваши знамена, как это делали древние полководцы при отступлении войск?» — раздалось из толпы журналистов.

«Думаю, что вы опережаете события, и время для этого еще не пришло… Что же касается наших знамен… Да, действительно, знамена в старые времена закапывали при отступлении, мы же, выжидая, просто отошли в сторону… А знамена зачехлили… До поры…»

Часть вторая

Шпионские явки в постели

«Кино и разведка: кто более матери-истории ценен?

Мы говорим «кино» — подразумеваем «разведка».

Говорим «разведка» — подразумеваем «кино».

Потому что и то и другое делается в постели!»

Михаил Любимов, разведчик

Глава первая. Курс на сближение

Столица королевства Непал Катманду лежит в живописной, утопающей в цветах, высокогорной долине в Гималаях. Жизнь коренных обитателей Поднебесья Мира течет, вернее парит, над земной суетой спокойно, размеренно и величаво.

Сегодня верится с трудом, что совсем недавно этот райский уголок представлял собой театр боевых действий, где проходила передняя линия невидимого фронта холодной войны.

«Рыцари плаща и кинжала» из противоборствующих спецслужб превратили этот край обетованный в ристалище для своих тайных дуэлей, плели здесь паутину интриг, а вербовки и похищение секретов, подкуп и измены были повседневной нормой жизни бледнолицых пришельцев с Равнины…

В 1974 году в советскую дипломатическую миссию в Непале на должность атташе по культуре прибыл Леонид Георгиевич Полещук.

Разведчик по профессии, авантюрист и ловелас по жизни, не пропускавший ни одной женской юбки, он очень быстро понял, что в Катманду ему не развернуться.

Его страсть — развлечения, но их, увы, в городе было явно недостаточно. Работавшие же в нашем посольстве женщины все, как назло, замужем — не подступиться даже такому искушенному дамскому угоднику и сердцееду, каким был Полещук.

Последнее обстоятельство удручало более всего, потому что весь следующий год разведчик должен был провести без жены, оставшейся в Москве.

Эпизодические набеги в местные дома терпимости удовлетворения не приносили, и свой похотливый взор молодой капитан фокусирует на иностранках, посещающих культурный Центр для сотрудников дипломатических миссий, представленных в Непале.

Этот гигантский комплекс, возведенный на американские деньги и являвшийся собственностью Соединенных Штатов, поразил воображение Лени Полещука, парня из страны березового ситца.

Бассейн с морской водой, теннисные корты, летний кинотеатр, видеозал (о видео, этом чуде техники, в Союзе еще не слыхивали!), бильярд, спортивные площадки, сауна, школа, поликлиника, куда приезжали лечить хвори король Непала и члены его семьи. Да и окружение монарха считало хорошим тоном хотя бы раз посетить лечебно-оздоровительный комплекс при американском культурном Центре.

Его территория обнесена двумя бетонными заборами с «колючкой», через которую пропущен электрический ток высокого напряжения. Вход и выход — под неусыпным контролем видеокамер. Ворота управляются из будок, напоминающих армейские доты, в которых сидят американские морские пехотинцы.

Аллеи и постройки Центра утопают в зелени, а аромат огромных, в человеческий рост, алых роз, кажется, пропитывает твою одежду и тебя самого насквозь.

Восторг Полещука от увиденного великолепия сменился озлоблением в адрес руководства КПСС и родного правительства, как только ему стало известно, что месячное жалованье американского сержанта из охраны Центра почти в два раза превышает его капитанский оклад. Полещук получал 500 долларов, сержант — 800. Столько же получал «резак» — глава резидентуры КГБ в Непале полковник Тимофеев.

Регулярно посещая оазис «сладкой жизни» — культурный Центр, — Полещук вскоре перезнакомился со всеми американскими дипломатами. Это входило в круг его служебных обязанностей, ибо прибыл он в Непал для изучения персонала американской дипмиссии и подбора в ее среде кандидатов на вербовку. В том обществе, наполовину состоявшем из представительниц прекрасного пола, особенно выделялась возмутительно яркая блондинка Сэнди Греймс. Разумеется, Полещук не мог упустить свой шанс и сразу ею увлекся.

И хотя Леонид не был новичком на ниве покорения женских сердец, однако, наблюдая за американкой со стороны, он терялся в догадках о ее возрасте — уж чересчур раскованно и даже беспечно она вела себя.

С одной стороны, «поясок» у подбородка указывал на то, что Греймс уже перешагнула тридцатилетний рубеж. Но с другой…

«Нет-нет, конечно, ей еще нет тридцати — столько живости и задора, столько грации в движениях, — размышлял капитан-повеса, с искренним восхищением следя за легкой поступью американки. — А как заразительно она смеется! Да и может ли умудренная жизнью женщина так по-детски наивно воспринимать простые вопросы? Безусловно, она моложе меня! — подвел итог своим рассуждениям Полещук, которому незадолго до прибытия в Непал исполнилось двадцать восемь лет. — Да и какая, к черту, разница… Любовь ровесников не ищет, а женщины сдаются лихим гусарам, а не скулящим студентам, поэтому вперед, Леня, на приступ!

Стоп! А не попробовать ли привлечь ее к негласному сотрудничеству? Нет, разумеется, не сразу. Сначала определим, чего она стоит как партнерша в постели. В ходе забав в алькове выясним, какими возможностями она располагает на службе, а там уж видно будет, стоит ли овчинка выделки — можно ли использовать ее в наших интересах… Путь неблизкий, но, как говорит шеф, «дольше едешь — больше командировочных», что в моем случае означает дольше флиртуешь — большее удовольствий получаешь… Кстати, о шефе… Пожалуй, не буду торопиться с докладом… Если Греймс — ноль в оперативном плане, то сделаю ее своей наложницей. Да и вообще, зачем сломя голову устремляться к вершине горы? Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет — это аксиома!

Впрочем, постель сотрудничеству не помеха. Практикуют же коллеги, французские спецслужбисты, интим с агентессами, которые у них на связи, почему бы и мне не взять на вооружение их опыт?

Так, пора переходить от рассуждений к действиям! Сегодня же приглашу ее в какой-нибудь экзотический кабачок… Внимание, Леня, она приближается — на абордаж!»

Надо сказать, что Греймс тоже предприняла некоторые шаги для сближения с русским атташе по культуре.

Проявив предприимчивость и инициативу, она сумела оттеснить вероятных соперниц из числа незамужних американок, посещавших Центр, и полностью замкнула на себе внимание новоявленного славянского витязя.

Полещук и мысли не допускал, что Сэнди, это внешне беззаботное существо, может состоять в штате противоборствующего разведсообщества. А между тем Греймс уже девять лет являлась кадровым офицером ЦРУ и в высшие слои этого ведомства поднялась не благодаря своей внешности, но исключительно трудолюбию и оперативному чутью.

По заданию своего шефа, руководителя резидентуры ЦРУ в Непале Джона Беллингхэма, Сэнди приняла приглашение провести вечер в дорогом столичном ресторане…

* * *

Любовный роман развивался бурно и стремительно, запросы американки росли с каждым свиданием, и вскоре Полещук вынужден был признать себя банкротом. Денег перестало хватать даже на прохладительные напитки и сигареты.

Но… Где наша не пропадала! Полещук нашел выход — деньги можно добыть в казино.

Однажды, отрабатывая маршруты передвижения по Катманду, разведчик заглянул в казино «Ройаль». Заведение покорило его. Полещук чувствовал себя своим среди разношерстной публики из европейцев и североамериканцев, которые толпились возле зеленых столов, где в сумасшедшем ритме метался шарик рулетки.

Здесь была та самая атмосфера полнокровной жизни на час, сладкого риска и погони за удачей, оценить которые может лишь игрок-авантюрист, мечтающий разбогатеть в одно мгновение.

Казино на две недели стало вторым домом Леонида. В надежде ухватить за хвост «птицу счастья» он приходил туда каждый вечер и уходил под утро.

Случайно обломившиеся мизерные суммы жгли ему ладони, он тут же покупал новые фишки — мысль мгновенно разбогатеть стала навязчивой. Тщетно. Ему фатально не везло — он проигрался в пух и прах. А новая пассия становилась все более привередливой и требовательной — за каждое свидание, начинавшееся в очередном экзотическом бунгало и заканчивавшееся у нее на вилле, она требовала все более дорогие подарки…

Чтобы рассчитаться с владельцем казино и не потерять любовницу, к которой успел накрепко привязаться, Полещук залез в кассу резидентуры.

Положение стало отчаянным, когда одолженную воровским способом сумму погасить не удалось, даже продав роскошную кинокамеру «Кварц» и фотоаппарат «Горизонт» западногерманскому дипломату.

Обанкротившийся донжуан отдавал себе отчет, что если он не найдет выход из положения, то к краже оперативных денежных средств прибавятся и другие пункты обвинения…

Глава вторая. Операция «Узы Гименея»

Неожиданно на помощь пришла сама любовница. Предложение Сэнди было до гениальности просто: тайно обвенчаться в индуистском храме, а затем, не раскрывая перед окружающими истинного характера отношений, жить с соблюдением строжайшей конспирации под одной крышей и, разумеется, иметь общий семейный бюджет.

Полещуку, авантюристу по натуре, идея пришлась по душе — он надеялся воспользоваться деньгами американки, чтобы погасить задолженность.

Да и вообще, черт возьми, какими изобретательными становятся женщины в своем стремлении заполучить права, хоть и временные, на вожделенного мужчину!

А в том, что Сэнди влюблена в него, Полещук не сомневался ни на минуту. Да и может ли быть по-другому, если американка сама вызвалась стать его женой, даже не поинтересовавшись ни его семейным статусом, ни сроком его дальнейшего пребывания в Непале. Конечно же она влюблена по уши!

Высокомерный и заносчивый красавец капитан и мысли не допускал, что его, матерого аса разведки, кто-то может загнать в ловушку здесь, в Катманду — в этом Богом забытом уголке мира.

А вместе с тем Сэнди, выступая в роли обольстительной приманки, как раз и выполняла роль «медовой ловушки» для русского разведчика.

Полещук согласился, но с одним условием: венчаться они будут не в Катманду, а в Дели, куда ему предстоит вылететь для встречи с агентом «Шах», который более двадцати лет работал на КГБ.

«Нет проблем!» — ответила Сэнди и в тот же день приобрела на деньги своего ведомства два авиабилета в Дели…

* * *

Бракосочетание происходило в престижном районе индийской столицы Шанти Никитан. Там, в одном из живописных скверов, для этих церемоний сооружен огромный брезентовый разноцветный шатер, внешне напоминающий цирк шапито.

«Черт побери! — завидев храм-шатер, мысленно воскликнул жених. — Чем-то весь этот спектакль напоминает мне венчания белогвардейских офицеров в походно-полевых условиях Гражданской войны у нас в России… Ну что ж, придется и мне называть Сэнди «ППЖ» — походно-полевая жена. Нет, скорее, «ПКЖ» — походно-конспиративная жена!»

…В роли священника выступал жрец-индус, который, как пояснила Сэнди, за умеренную взятку согласился узаконить тайный брак инородцев.

Тренированным движением он привязал красивым витым шнуром угол сари, в который была облачена невеста-Греймс, к белому шарфу, накинутому на плечо жениха-Полещука.

Затем, громко произнося заклинания на санскрите, он семь раз провел жениха и невесту вокруг жертвенного огня.

В это время какие-то люди, очевидно, подручные жреца, из кромешной темноты шатра бросали в огонь рис и черпаками плескали туда кокосовое масло — жертвоприношения для богов.

В заключение церемонии жрец на чистейшем английском языке объявил конспираторов мужем и женой, вручил каждому из них по конверту и пригласил к столу, на котором были разложены угощения: выпечка, восточные сладости, фрукты, чай и прохладительные напитки.

Полещук взглядом поискал бутылку виски, к которому успел пристраститься в обществе Сэнди, но затем вспомнил, что индусские свадьбы традиционно безалкогольные.

А жаль, новоиспеченному мужу так хотелось опрокинуть стакан-другой настоящего шотландского вискаря в честь венчания — когда-то еще можно будет почувствовать себя султаном-многоженцем!

В порыве страсти Полещук всем телом прижался к новоиспеченной жене и горячо зашептал ей на ухо:

— Дорогая, а тебе известно, что у индусов существует такое поверье, что смертью мужа боги наказывают жену за ее грехи. Поэтому она должна последовать за мужем на погребальный костер. Этот обычай называется сати, что в переводе с санскрита означает «вечная жена»… Неужели ты об этом не знала, моя милая затейница, когда устраивала наше бракосочетание?

— Мой дорогой, я впервые слышу об этом! Ты находишься в Непале меньше, чем я, а вместе с тем тебе, оказывается, известны такие сенсационные подробности индуистских традиций, как же так?!

— Не забывай, дорогая, что я — атташе по культуре, поэтому изучение традиций индуизма входит в круг моих служебных обязанностей…Что же касается сожжения жен, то существует два вида сати — «сахамарана» (смерть вдвоем) и «анумарана» (смерть в одиночку). В первом случае вдова сжигает себя вместе с трупом супруга, во втором — женщину, предварительно накачав наркотиками, сжигают добрые родственники после кремации усопшего. Если же она попытается выскочить из огня, то несчастную оглушают дубинкой… Скажи, ты какой вид сати предпочитаешь?

— После всего услышанного я предпочла бы умереть раньше тебя… А до этого обязуюсь беречь тебя как зеницу ока. Насколько я понимаю, теперь это входит в круг моих супружеских обязанностей, ведь так, дорогой?

— Это мне подходит! — весело ответил разведчик, польщенный понятливостью своей подруги-жены.

Выйдя из храма, Полещук первым делом открыл конверт.

Мама моя родная, держите меня семеро — внутри находилось исполненное на английском языке свидетельство о браке, куда были вписаны истинные анкетные данные разведчика, — вопиющая наглость жреца!

Полещук еще раздумывал, что ему предпринять: вернуться в этот брезентовый храм-шапито и демонстративно швырнуть конверт в жертвенный огонь или устроить этому взяточнику-священнику допрос с пристрастием — как вдруг услышал характерный щелчок замка сумочки, которую Сэнди держала в руках, — там исчез второй экземпляр свидетельства о браке.

Взгляды молодоженов встретились. В глазах американки полыхал огонь триумфа — игра сделана, теперь ты — мой муж!

Двоеженец понял, кем инициировано письменное оформление их тайных супружеских отношений.

«Но зачем она это сделала? — спрашивал себя Полещук. — Неужели эта великовозрастная дуреха надеется таким способом навсегда привязать меня к себе?! Если это так, то она — святая простота! А если… Нет-нет, без всяких «если»! Ясно как божий день: девочка влюбилась в меня по уши и начала чудить… Ладно, сейчас мы все разложим по полочкам!»

Заорав во всю глотку: «Такси!!» — Полещук так резко схватил Сэнди за руку, что та от неожиданности вскрикнула:

— О нет, Леон!

«Ничего, девочка! — подумал разведчик, волоча женщину к проезжей части дороги. — Сейчас ты у меня быстро усвоишь разницу между мною и этими безобидными поберушками в лохмотьях, которые нас окружают… Я тебе не индус, не сын оборванца Махатмы Ганди, я — советский разведчик! Сейчас мы тебя быстро расколем, кто тебя надоумил на выписку свидетельства о браке, да еще и в двух экземплярах!»

Расколоть Греймс не удалось даже после второй бутылки виски. Сам же брачный аферист напился так, что, проснувшись поутру в роскошном номере делийского «Хилтона», долго не мог сообразить, где находится и что это за женщина, которая обнаженной лежит рядом…

В голове с грохотом перекатывались бильярдные шары похмелья, настроение встречаться с «Шахом» пропало напрочь, и Полещук не нашел ничего лучшего, как отказаться от намеченной явки и продолжить возлияния по случаю бракосочетания в каком-нибудь приличном кабаке.

Тем более что Сэнди выразила готовность оплатить все прихоти своего новоиспеченного мужа:

— Ты такой забавный, Леон, когда выпьешь! Ты произносишь удивительные слова. Комплименты, которых мне никогда и ни от кого не доводилось слышать… Вообще я заметила, что все славяне отличаются утонченностью, даже самые несчастные среди них — незаурядны…

Полещук хотел было спросить, где и когда Сэнди успела пообщаться со славянами, чтобы так глубоко познать их психологию, но в постпохмельном бессилии не в силах был пошевелить языком…

В последующем, начиная со дня делийского бракосочетания, все расходы по закупке спиртного возьмет на себя Греймс. Вернее, ведомство, к которому она принадлежала. И ведь было из-за чего!

В доставляемые Сэнди напитки спецы из ЦРУ регулярно подмешивали «сыворотку истины», которая притупляет мозговой центр, отвечающий за самоконтроль, «разжижает» волю, вынуждая испытуемого к непроизвольным высказываниям. Разведчице оставалось только направлять их в нужное русло уточняющими вопросами, а американским «слухачам» — записывать разглагольствования захмелевшего Полещука.

Таким образом, Беллингхэм вскоре узнал очень много нового о советской резидентуре, ее составе и взаимоотношениях между с оветскими разведчиками, действовавшими в Непале.

* * *

Перед отлетом из Дели разведчики заехали каждый в свое посольство.

Сэнди Греймс — чтобы доложить об успешно проведенной операции «Узы Гименея».

Полещук — чтобы составить телеграмму, в которой сообщил о несостоявшейся явке, обвинив во всем «Шаха».

К известию в московском Центре отнесутся с пониманием, потому что необязательность агентов из числа индийцев была общеизвестна. Удивительные люди! Полное отсутствие дисциплины и чувства ответственности перед секретными работодателями у индийцев сочетается с внешне ярко выраженным стремлением помочь своему оператору, оказать услугу, сделать приятное и ни в коем случае не отказать в чем бы то ни было…

Перенос явки с «Шахом» устраивал Полещука и по другой причине: чаще ездишь — больше командировочных. А деньги разведчику были нужны позарез!

Глава третья. Все дороги ведут в казино

Совместное проживание и общий бюджет денег Полещуку не прибавили — Греймс оказалась на удивление прагматичной и экономной хозяйкой: ни одной рупии нельзя было потратить без ее разрешения.

К чести американки необходимо отметить, что она блестяще справилась со своей ролью обольстительницы и сумела не только сохранить в тайне от «суженого» свою принадлежность к ЦРУ, но и влюбить его в себя. А тот, влюбленный и самонадеянный, так ничего и не заподозрил…

Закончился медовый месяц, и Полещук понял, что притворный брак его финансовых проблем не устранит. И тогда он вновь вернулся к идее сорвать банк в казино, хотя прекрасно помнил, что это заведение однажды уже превратило его в банкрота. Успокоил себя тем, что две бомбы в одну и ту же воронку не ложатся.

Кроме того, в этот раз он намерен был действовать не очертя голову, но по-чекистски основательно, детально проработав все возможные варианты и, самое главное, разузнав как можно больше подробностей о своих потенциальных партнерах по карточному столу, — играть в рулетку он себе запретил, чтобы не испытывать более судьбу.

С помощью оперативных источников, находящихся у него на связи, Полещук сначала провел предварительную рекогносцировку на поле предстоящих сражений. Выяснил, что в казино для игры в очко и баккара регулярно собирается компания, в которую входят «братья по идеологии»: первый секретарь посольства ПНР Войцех Каменский, комендант посольства ЧССР Любомир Гржинек и консул из ГДР Курт Фогель.

Такого подарка от судьбы Полещук давно не получал! Очко и баккара — забавы, которым он ночи напролет предавался во время обучения в спецшколе и в коих достаточно поднаторел.

Он виртуозно «заряжал» колоду, умел передернуть карты, не понаслышке знал многие «мульки» — ухищрения, — то есть владел всем арсеналом средств, к которым прибегают карточные шулера, чтобы «глушить лохов» — опустошать карманы партнеров.

Все, вместе взятое, внушало уверенность, что на этот раз успех ему обеспечен, и он обязательно сорвет куш.

Консул в компании слыл везунчиком, Богом помазанный, удачей помеченный. Там, где другие выбивались из сил, чтобы выиграть толику, ему валом валило.

Чех и поляк игроками были никудышными, поэтому никогда особо не рисковали, метали по-нищенски малыми суммами, рассчитывая не на свое умение, а на удачу.

Кроме восточных демократов в компанию игроков входил еще один фигурант, чье хроническое невезение в картах выглядело особо соблазнительно для Полещука. Именно на него он делал ставку, рассчитывая поправить свои финансовые дела.

Врач из Австрии Бруно Гольдман вносил диссонанс в социалистическое картежное сообщество. В отличие от своих партнеров, иноверец имел одно существенное преимущество — он имел деньги. Располагая практически неограниченными суммами, он никогда не покидал стола, даже если ему не шла карта.

Случалось, что он продувался до последнего цента (играли только на доллары — местная валюта среди игроков не котировалась) и, по идее, должен был бы прекратить игру ввиду утраченной кредитоспособности, но какое там! Каждый раз, исчерпав ресурс своего бумажника, Гольдман выпрыгивал из кресла и с традиционным возгласом: «Айн момент!» — покидал соратников, чтобы через пятнадцать минут вернуться вновь с деньгами.

Однако главными отличительными чертами доктора являлись его порядочность и обязательность. Хотя Гольдман зачастую и расставался с крупными суммами, он никогда никому не оставался должен. А это и есть первая заповедь, принцип и основа взаимоотношений товарищей по ломберному столу. Карточный долг есть карточный долг. Не отдать его — святотатство, а потребовать его вправе даже последний забулдыга, оборванец с окраины Катманду, что уж говорить о достопочтенных джентльменах — сотрудниках дипломатических миссий, пусть и социалистических стран!

Как стало известно Полещуку, австриец не всегда проигрывал. Иногда ему шла такая «пруха» — так везло, что всякий раз остальные игроки считали лучшим для себя выходом из положения сказаться больными, сослаться на ответственное утреннее совещание, лишь бы побыстрее завершить турнир.

Но все-таки чаще Гольдман оставался в проигрыше, а выигрывал у него, как правило, консул.

Однако, судя по всему, этот факт Гольдмана не очень беспокоил. Что свидетельствовало о том, что ему важен сам процесс, а не итог карточной баталии.

При любом исходе игры он с неизменной улыбкой отдавал или забирал деньги и непременно заказывал для всех по рюмке сухого «мартини».

Никого из партнеров не интересовало, где доктор берет деньги, хотя они и подозревали, что их происхождение не совсем безупречно, а может быть, и незаконно.

По одной из версий, о которых русскому разведчику доложила агентура из числа местных жителей, Гольдман подпольно абортировал состоятельных аборигенок. По другой — кроме отправления основной профессии он скупал крупные партии опийного мака и переправлял его в европейские лаборатории для переработки в героин.

Об этих версиях партнеры Гольдмана знали, но никто из них не пытался ни подтвердить, ни опровергнуть их. Да и какая им польза от этих подозрений, если у каждого из них были свои «тараканы в голове» и свой «скелет в шкафу»?

Гржинек приторговывал чешским хрусталем, в основном люстрами, которые у местной знати пользовались огромным успехом.

Каменский делал бизнес на дешевых польских лекарствах и янтаре, который под видом «осколков Луны» шел нарасхват.

Как ни странно, лишь консул ничем не торговал. Впрочем, ничем, кроме въездных виз в ГДР, у него и возможности-то торговать не было. Но кому они здесь, в Непале, да и вообще в мире нужны? Непальцев, желающих взглянуть вблизи на «витрину социализма», Полещук что-то не встречал. Поэтому наличие свободных денег у гэдээровского дипломата капитан объяснил просто: Фогель — платный агент министерства государственной безопасности (МГБ) Германской Демократической Республики.

«Раз у консула водятся деньжата, которых хватает на картежные забавы, — рассуждал Полещук, — значит, он подключен к какой-то оперативной разработке. Иначе, на какие шиши играл бы Фогель, ведь у всех гэдээровских дипломатов нищенская зарплата!

Не исключено, что объектом заинтересованности МГБ, по которому работает Фогель, как раз и является Гольдман. Таким образом, если моему шефу, полковнику Тимофееву, станет известно о моих визитах в казино, я свое присутствие смогу оправдать необходимостью «пощупать за вымя» доктора, чтобы оценить, может ли он представлять для нас оперативный интерес…

Но пока информация о том, что я посещаю казино, дойдет до резидента, я уже успею «высадить» и Гольдмана, и консула из денег.

Выворачивать карманы братьям-демократам я не намерен, и не потому, что испытываю к ним чувство идеологической солидарности, отнюдь! Просто с них много не получишь, так как играют они на те деньги, которые эпизодически им случается урвать…

Кстати, есть еще одна причина, почему можно чувствовать себя спокойно в компании братьев по идеологии: они никому не проболтаются, что к игре подключился советский дипломат. Ведь для каждого из них это означает саморазоблачение, ибо откуда ты знаешь, что атташе по культуре посольства СССР посещает казино, если сам там не бываешь? Так что болтовня для них чревата досрочным откомандированием из Непала — им же категорически запрещено посещать злачные места…

Этот расклад меня вполне устраивает, — подвел итог Полещук. — В общем, смелее в бой, тореадор!»

Глава четвертая. Подслушанная исповедь

Консул первый заметил Полещука, когда тот перешагнул порог кабинета для игры в карты и, как ему показалось, даже заговорщицки подмигнул.

«Очень даже может быть, что он меня узнал, — решил про себя разведчик, — мы же неоднократно встречались на дипломатических приемах, хотя представлены друг другу не были. Что ж, это знакомство не повредит — если карта не пойдет, будет у кого перехватить сотню-другую…»

Все встали.

Полещук, чтобы упредить возможный угодливый жест Фогеля, поспешил представиться сам. Таким образом, разведчик дал знать консулу, что их знакомство должно остаться тайной для остальных партнеров.

Чех и поляк, узнав, что вновь прибывший — советский дипломат, то есть «старший брат», от которого можно ожидать подвоха, поостереглись оглашать свои должности, назвав только свои имена.

По окончании церемонии рукопожатий и дежурных улыбок русскому дипломату предложили занять место за столом и взять карту. Предложение прозвучало сигналом, что он принят в компанию сразу и без предварительных условий — так наркоманы со стажем охотно делятся с новичком своей дозой зелья, чтобы покрепче пристегнуть его к своей колеснице… Однако сегодня Полещук не собирался бросаться в воду, не зная броду, — он намерен был реализовать заготовленный план пункт за пунктом.

— Господа, — обратился капитан к собравшимся так, будто и не ведал, что перед ним почти сплошь «товарищи», а не господа, — я просто хотел понаблюдать за игрой… С вашего позволения, конечно!

— Аппетит приходит во время еды, господин атташе, — заявил Гольдман, — боюсь, что у вас он может появиться именно в тот момент, когда яства на столе закончатся…

— Что ж, в таком случае я не премину явиться к следующей обедне, — парировал Полещук.

Собравшиеся ответили на реплику дежурными улыбками. Полещук, чтобы ускорить процесс сближения, придвинулся к столу и стал наблюдать за игрой, исподволь присматриваясь к игрокам.

Начал с консула, который своими барскими манерами и обстоятельностью значительно отличался от своих компаньонов.

Консул, высокий, худощавый, пятидесятилетний мужчина, с благородными чертами лица, с рыжеватой, уже седеющей шевелюрой и подстриженными на английский манер усиками, в своем строгом темно-коричневом костюме напоминал Полещуку университетского профессора, экзаменующего нерадивых студентов. Впечатление дополнял взгляд Фогеля. О, это был взгляд человековеда и… актера одновременно! В его серо-зеленых глазах поочередно сменялась целая гамма эмоций: цепкие и хищные, они в одно мгновение могли стать ироничными и даже обволакивающе нежными. Странно, но при этом выражение лица оставалось неизменно бесстрастным.

Гржинек был полной противоположностью консула.

«Рожа никудышная, ни носа, ни глаз, — отметил про себя Полещук, — никакого выражения — петля от наволочки, да и только. С такой внешностью тебе бы, пан Мирослав, не дипломатом — сыщиком в «наружке» служить: пройдешь рядом — никто и не заметит…»

Первый секретарь польского посольства Каменский производил отталкивающее впечатление: непропорционально большая голова с огромными залысинами раскачивалась на длинной шее, прикрепленной к щуплому, по-детски хрупкому телу с короткими кривыми ножками. Его надутые пухлые губки демонстрировали преждевременную обиду на окружающий мир.

«Ницше, вылитый Ницше! Горба на спине ему не хватает и… ума! А в остальном… Да и закомплексованность та же. Вообще давно замечено: чем меньше человек, тем больше его комплексы», — сделал заключение Полещук, понаблюдав за поляком.

Однако самой колоритной фигурой в компании был Гольдман.

Атлетического сложения при росте 180–185 см, тридцати лет от роду, он был воплощением красивого молодого арийца, прообразом «белокурой бестии».

Полещук вдруг представил Гольдмана в форме офицера СС, позирующим фотографу на фоне виселицы, где раскачиваются окоченевшие трупы партизан.

Еще через секунду разведчику пришло в голову, что доктор одинаково впечатляюще смотрелся бы и во фраке за дирижерским пультом.

«Удивительно многогранная внешность! — подумал Полещук. — Доктор с одинаковым успехом может сойти и за преуспевающего бизнесмена, и звезду киноэкрана, и молодого посла какой-нибудь европейской державы…

Да, пожалуй, Гольдман своей внешностью, манерами, лоском более других присутствующих соответствует образу дипломата… Нет, скорее английского аристократа эпохи Оскара Уайльда… А эта его мальчишеская чувственность с намеком на бисексуальность! Она наверняка сводит с ума и женщин бальзаковского возраста, и нимфеток, и мужчин нетрадиционной сексуальной ориентации… Интересно, кому из них большее предпочтение отдает доктор? Ладно, события покажут!»

Посидев еще минут десять и отразив несколько пикировок доктора, чем навлек на себя очевидную неприязнь консула, Полещук решил, что настал момент приступить к реализации второго пункта плана: пора вводить в действие «секретное оружие».

За глаза люди о тебе высказываются куда как свободнее и искреннее, нежели в твоем присутствии. Надо было немедленно «снять информацию» — выяснить реакцию компании на свое неожиданное появление, чтобы знать, как вести себя в дальнейшем.

С этой целью перед визитом в казино Полещук оснастил свой портфель микрофонами, магнитофоном и ретрансляционными приборами. Второй блок шпионской аппаратуры, работавшей на прием, он рассовал по карманам пиджака.

Выразительно посмотрев на часы, разведчик поднялся.

— Прошу прощения, господа, мне срочно надо позвонить в посольство… Телефон, если не ошибаюсь, находится в холле, не так ли?

Интернациональная бригада картежников в один голос ответила по-английски: «Да!»

Лишь консул, делая вид, что всецело поглощен игрой, еще больше нахмурил брови и сосредоточенно смотрел в свои карты.

Поведение Фогеля не осталось незамеченным.

«Да ты, старина, никак приревновал меня к доктору! — догадался Полещук. — Успокойся, партайгеноссе, вот вернусь, и ты свою порцию внимания получишь сполна… Сегодня я вас — тебя и доктора — постоянно буду держать под прицелом, вы оба — мои клиенты в предстоящей игре!»

Поставив портфель на стул, чтобы залетный гость не занял его место, Полещук быстро покинул кабинет, ставший теперь студией звукозаписи и вещания.

Двигаясь в сторону туалетной комнаты, которая на ближайшие 10–15 минут должна была стать его базой по аккумулированию информации, Полещук на ходу оголил антенну, спрятанную в нагрудном кармане пиджака, а в ухо вставил миниатюрную капсулу, заменявшую громоздкий наушник.

«Эх, судьба разведчика! — заулыбался от неожиданно пришедшей мысли Полещук. — Даже отхожее место в случае необходимости надо уметь превратить в исповедальню… И откуда только не приходится черпать информацию!

Ну, давайте, хлопцы-дипломаты, начинайте исповедоваться, выкладывайте все, что у вас на душе, — я, как духовник, готов принять все ваши сокровенные тайны! А грехи я буду отпускать вам за ломберным столом соразмерно вашей искренности…»

Закрыв дверь кабинки на щеколду, Полещук поудобнее уселся на унитазе и стал вслушиваться в реплики, которыми обменивались игроки.

После его ухода они должны были почувствовать себя в безопасности и, по расчетам капитана, хоть чуть-чуть, но пооткровенничать — остались-то все свои.

Ждать пришлось недолго. Уже через минуту перестала звучать картежная терминология, прекратилось и шуршание карт. Судя по всему, компаньоны приостановили игру, чтобы обсудить более важное событие: появление незваного гостя.

— Этот русский, он же — черт из катапульты! — вскричал поляк. — Нигде от них спасу нет!..

— А что, собственно, произошло, пан Войцех? — Полещук узнал голос консула. — Вам-то чем русские насолили? Через год вы в обнимку с ними будете праздновать тридцатилетие победы над Германией… Что-то я не совсем вас понимаю…

— Да ведь все русские, как один, работают на КГБ… Вы разве не знаете этого, герр Фогель? Он наверняка подослан сюда! — настаивал поляк. — Он же нас всех «заложит», этот Леон! И тогда прости-прощай Гималаи и Непал… А у меня еще столько янтаря на подходе…

— Ну и что вы предлагаете, пан Каменский? Уж не хотите ли вы, чтобы я на правах главного разводящего в игре выпроводил его отсюда? — парировал консул.

— Нет-нет, герр Фогель, ни в коем случае… Я просто хотел узнать мнение присутствующих, не более… Нам надо выработать какую-то общую стратегию поведения в отношении русского…

Предложение чешского дипломата звучало более радикально:

— Слушайте, господа, а что, если мы его подкупим, а?!

— Вы предлагаете дать ему взятку, так, что ли, надо вас понимать, пан Любомир?! Да он швырнет вам в лицо ваши деньги! — запротестовал Каменский.

— Пан Войцех, вы, как всегда, бежите впереди лошади… Подкупить, дать взятку можно по-разному… Можно это сделать так, как предлагаете вы…

— Я?! Я до такого абсурда еще не дошел! Вы за кого меня принимаете, пан Любомир?! Я, видите ли, предложил дать русскому взятку! Вы, именно вы, предложили это сделать, а не я!! — возмущению поляка не было предела.

— Совершенно верно, пан Войцех, именно я предложилподкупить русского, но подкуп осуществить не в лоб, а исподволь… — нисколько не смутившись натиска Каменского, спокойно произнес чех. — Скажем, проиграть ему энную сумму, а? После этого у него пропадет всякое желание докладывать в КГБ о том, зачем мы здесь собираемся… Ну, каково?

— Ну что ж, это неплохая идея, — откликнулся консул. — Можно считать, что у нас уже наметился запасной вариант нейтрализации русского. Только вот в чем загвоздка, господа. Мы ведь ни разу не видели его в деле. А что, если он из разряда «везунчиков», что, если ему карта валом валит, или, того хуже, он шулер, а? В таком случае мы с вашим «подкупом исподволь», пан Гржинек, не то что в луже — в заднице окажемся! Молчите? То-то же! Надо сначала дать ему сыграть, предоставить возможность проявить себя, а потом уже хвататься за головы или… за бумажники!..

Вы-то почему молчите, герр Гольдман, будто вы не из нашей команды? Я, конечно, понимаю — вам не грозит проработка на партийном бюро и досрочная высылка на родину за посещение казино, поэтому вам не понять наших опасений, но вы же наш партнер! Неужели вам безразлично, что наша компания распадется?

— Я не разделяю ваших опасений, господа, потому и молчу… Раньше я считал, что незнание внушает оптимизм. Слушая вас, я пришел к другому заключению: ваше незнание внушает вам пессимизм и опасения… Вам, но не мне! Потому что я знаю о русском чуть более вашего! И уж никак не могу согласиться с господином Каменским, что Леон к нам подослан…

— Но откуда такая уверенность?! — вскричал поляк и, уже взяв себя в руки, спокойно добавил:

— Вы, герр Гольдман, что-то недоговариваете… Уж будьте так добры, просветите нас, чтобы мы не громоздили тут нелепицы на небылицы… Поделитесь вашими знаниями о русском, вашей осведомленностью… Ну, невежды мы, что поделаешь!

— Вы преувеличиваете не только опасность, исходящую от русского дипломата, господин Каменский, но и мою осведомленность… Я не ошибся, сказав, что знаю о нем чуть более вашего… Но это «чуть-чуть» позволяет мне не согласиться с вашим видением русского атташе и с вашими выводами в его отношении… Одна случайная встреча подсказала мне, что наш новый знакомый — азартный и весьма увлекающийся мужчина… Полагаю, что он пришел сюда в поисках острых ощущений, а не для того, чтобы выследить, а затем «сдать» вас, пан Каменский, вашим партайгеноссе из парткома! Думаю, ваши опасения безосновательны…

— Да что вы все ходите вокруг да около, герр Гольдман! — не выдержал поляк. — Говорите же, наконец, по существу, не дети ведь перед вами! Вы будто молитву перед обедом читаете или проповедь на паперти… Извините, доктор, нервы…

— Может быть, господин Каменский, вы и правы — я несколько затянул вступление… Так вот, теперь по существу. Только должен вас предупредить, сначала мне придется говорить не о русском, а о других, более известных вам персонажах. Так что не торопите меня!..

Вы, конечно, помните громкий скандал в итальянском посольстве, когда в прошлом году повесился их молодой вице-консул… К сожалению, забыл его имя…

— Альдо… Альдо Бевилаква, — подсказал всезнайка Фогель.

— Вот-вот — Альдо! — обрадованно произнес австриец и тут же, поняв свою оплошность, с трагической ноткой в голосе добавил:

— Я тогда был приглашен в итальянское посольство, чтобы составить заключение о смерти… Вы же знаете, что до введения в эксплуатацию американского культурного Центра я был единственным врачом-иностранцем в Катманду. Приходилось выступать в разных ипостасях: я был и оперирующим гинекологом, и терапевтом, и даже психиатром… Все это позволило мне проникнуть в такие тайны проживающих здесь европейцев и американцев, что не снились ни непальской полиции, ни местной службе безопасности. Пациенты раскрывали мне такие секреты, которыми не всякий приговоренный к смерти преступник поделится с причащающим его священником.

Словом, о тех людях, живых или мертвых, к которым меня затребовали, я узнавал все. При этом никогда инициатива не исходила от меня, то есть я нисколько не стремился что-то выведать, отнюдь. Если я и задавал вопросы, то лишь с одной целью — чтобы правильно поставить диагноз, не более…

Австриец умолк, налил себе кока-колы и стал не торопясь, мелкими глотками, пить. Дипломаты, заинтригованные его рассказом, неотрывно следили за каждым его движением.

* * *

«Черт возьми, теперь ясно, почему гэдээровский консул так обхаживает доктора! — услышав последние слова Гольдмана, Полещук заерзал на унитазе. — Если я правильно оценил Фогеля, и он действительно агент МГБ, то он должен участвовать в вербовочной разработке австрийца…

Стоп! А может, он, как и я, «сидит под корягой» — работает под дипломатическим прикрытием, а в действительности — восточногерманский разведчик? Но почему же мне об этом не сообщил мой «резак», полковник Тимофеев? Впрочем, какая разница, в какой ипостаси — агента или кадрового разведчика — выступает Фогель! Дело не в нем. Главное — это доктор, который представляет безусловный интерес для любой спецслужбы. Он — находка, вездеход, имеющий в силу своей профессии возможность проникать туда, куда простому смертному не попасть и за огромные деньги! Молодцы ребята из МГБ, поставили на призовую лошадку, со временем она вас озолотит… Но и я — не промах, догадался-таки, что за птаха этот Фогель!..»

Вдруг Полещука осенило. От волнения он даже привстал со стульчака.

«Стоп, Леня, стоп! Ты полагаешь, что этого неотразимого Бруно Гольдмана консул изучает в плане вербовки?! Окстись, Леня, ты просто наивняк! — выругал себя Полещук за ранее выдвинутые и, как теперь ему казалось, опрометчивые предположения. — Вспомни, как консул буквально прожигал тебя взглядом, будто лазером, во время твоих пикировок с Гольдманом. А как он заерзал на стуле, когда ты пару раз похлопал доктора по плечу!..

Фогель влюблен в доктора, он ревнует тебя к австрийцу и даже не пытается этого скрыть! Стоп! А может, у этих арийцев любовный роман! Что ж, вполне может быть, что эти двое страдают «болезнью английских аристократов»… Во всяком случае, поведение консула — красноречивое тому свидетельство… Все, с завтрашнего дня вплотную занимаюсь этими двумя персонажами!

Значит так, телеграммы-молнии в Центр, а пока придут ответы, надо максимально изучить эту любовную парочку через местную агентуру… Ведь, если я на правильном пути, консул с доктором должны где-то встречаться — не в казино же они любовью занимаются!..

Так, кто у меня из агентов имеет подход к гостиницам? Ну да, конечно, недавно завербованный агент «Чанг», он же полицейский! А что, если эти «голуби» предаются любовным утехам на вилле доктора? У консула негде — гэдээровские дипломаты живут, как в общежитии, в одном доме… И в этом случае мне поможет «Чанг». Напустит страху на прислугу доктора — они и выложат все, как на духу. Впрочем, и напускать не нужно — аборигены, они все заодно и против бледнолицых… В общем, агент получит исчерпывающую информацию, ибо ни одно любовное свидание, как его ни шифровать, в каких условиях максимальной конспирации его ни проводить, от челяди никогда не утаить. Следы греха остаются всегда: измятые или испачканные простыни и наволочки, забытый в ванной комнате перстень, чужие волосы в гребне хозяина, да мало ли что еще, о чем может знать только прислуга! Словом, вперед и только вперед, Леня!

А если консул все-таки мой коллега и изучает австрияка в плане вербовки, тогда что? Капитан в раздумье потер лоб. Идея! Надо опередить Фогеля, закрепив за собой права на Гольдмана… Всегда есть тот, кто старается сильнее!

Короче, кем бы ни являлся консул, даже если у него роман с доктором, мне ничто не мешает завербовать эту «голубую парочку» и заставить работать на себя… К тому же на связи у меня еще не было эстетствующих арийцев-извращенцев! Н-да, дела… Удалось ли кому-то еще, кроме меня, обнаружить в Непале, на задворках мировой цивилизации, такую коллекцию явных и тайных сотрудников спецслужб, да еще и «голубой» окраски? Нет конечно. А мне вот удалось!

Стоп! А что это там доктор говорил о моей с ним случайной встрече? Уж не путаете ли вы, герр Гольдман, меня с кем-то? Ладно, дослушаем выступление доктора до конца, а там видно будет…»

* * *

— Когда я прибыл, чтобы освидетельствовать труп и составить заключение о смерти, — продолжил свой рассказ доктор, — я уже знал наверняка, что мне предстоит иметь дело с так называемым диалогическим видом самоубийства, это когда в конфликт потенциального самоубийцы включено еще какое-либо лицо, которое, как правило, и является причиной психологического кризиса, корнем зла. В таких случаях уход из жизни совершается потерпевшим из желания вызвать к себе сочувствие или собственной смертью наказать обидчика. До конца доводится лишь небольшое количество таких самоубийств, и то чаще всего по несчастливому стечению обстоятельств: собирался припугнуть, но допустил либо передозировку, либо поспешность…

Как это, кстати, и произошло с беднягой Альдо… Он накинул себе петлю на шею и повесился в столовой своей виллы в тот самый момент, когда там обычно появлялся мажордом, чтобы накрыть на стол. Мажордом замешкался в винном подвале и, когда вошел в столовую, было уже поздно…

О том, что я столкнулся именно с такой шантажно-демонстративной попыткой самоубийства, свидетельствовала и составленная покойным предсмертная записка, в которой он просил прощения за свой поступок у кого бы вы думали? Нет, не у Господа Бога и не у своих родителей… Он просил прощения у своей возлюбленной!

— Но при чем здесь итальянец и его возлюбленная, если мы собираемся выстроить линию обороны против русского! — перебил Гольдмана поляк.

— Послушайте, пан Каменский! — не выдержал консул. — Вы или молча выслушайте до конца доктора, или сходите проветриться, пока мы здесь без вас примем решение!

И, перейдя с английского на немецкий, Фогель витиевато выругался и попросил доктора продолжить.

— Надо сказать, господа, что для меня самоубийство итальянца не было такой неожиданностью, как для его коллег из посольства… Дело в том, что незадолго до своей смерти Бевилаква обратился ко мне, и я консультировал его в качестве психоаналитика или психотерапевта, — суть не в определении характера консультаций, а в том, что мне удалось выяснить о его взаимоотношениях с любимой женщиной…

— Герр Гольдман, а кто она, как ее зовут? — опять не выдержал поляк.

Доктор не успел ответить, потому что Фогель, отбросив дипломатическую этику, заорал, как фельдфебель на плацу. Да так громко, что Полещук выхватил из ушной раковины микрофон с такой поспешностью, будто это была пчела.

— Вы закроете наконец рот, пан Каменский, или мне на правах старшего попросить вас уйти?! Послушайте, а может, вы хотите сорвать нам игру с русским и поэтому всячески мешаете герру Гольдману? Тогда убирайтесь отсюда немедленно, трус!

— Ну что вы, герр консул, как можно так обо мне подумать… Впрочем, извините… Нервы, понимаете ли… С этого момента я нем как рыба! Прошу вас, герр Гольдман, продолжайте… Считайте, что меня здесь нет!

— Итальянец рассказал мне историю своей любви, — пересев в другое кресло, подальше от поляка, продолжил австриец, — и вот, что выяснилось, господа… Я, с вашего позволения, опущу не относящиеся к самоубийству Альдо подробности его знакомства с этой роковой женщиной, скажу лишь, что инициатором их отношений был не он — его возлюбленная. Хотя, как мне признался итальянец, он страстно желал этой связи, но сам бы никогда не решился сделать первый шаг…

И дело не только в том, что женщина была ослепительно красива, она вдобавок была много старше Альдо. Он догадывался об этом, но не подозревал, что разница так велика — тринадцать лет. Ему было двадцать пять, ей — тридцать восемь. Роковое число, потому что ее дочери тоже было тринадцать… Но об этом он узнал позже, а сначала они сняли виллу и стали жить вместе. Что это была за жизнь, я мог судить по отдельным высказываниям покойного.

Ну, во-первых, он мне заявил, что через три месяца с момента заключения ими гражданского брака он стал забывать местоимение «я», так как все решения за него принимала возлюбленная. Альдо же в их содружестве — назвать их временный союз семьей у меня не поворачивается язык — не имел даже совещательного голоса.

Она распоряжалась им как хотела. Ну, к примеру, она могла разбудить его в три часа ночи, потому что ей захотелось попробовать пиццу или спагетти «а ля наполетана»…

И что вы думаете? Бедняга становился к плите, чтобы удовлетворить мимолетный каприз возлюбленной.

Когда пицца была готова, она заявляла, что хочет мороженого…

В четыре часа утра, доставив мороженое из ночного ресторана, несчастный Ромео узнавал, что его краля хочет ананас…

И так повторялось по три раза на неделе!

Случались вещи и посерьезнее. Бевилакву собирались перевести на работу в итальянское посольство в Вашингтоне — возлюбленная категорически отвергла это предложение. С ее слов, это помешало бы ее служебному росту. И где?! Здесь, в Катманду!

И это при том, господа, что обычно у женщин на первом месте — чувства, а не работа. Кроме того, женщины, как правило, очень серьезно воспринимают партнера, но не очень серьезно себя. В случае же с Бевилаквой все было наоборот…

Некоторое время спустя итальянец из оставленного на прикроватной тумбочке письма узнал истинную причину, из-за которой женщина отказалась ехать в Штаты. В Вашингтоне проживали ее родители, у которых на иждивении как раз и находилась ее дочь. Тогда же несчастный узнал и возраст своей возлюбленной…

И вы знаете, как она отреагировала на эти его открытия? Просто съездила в Женеву и во всемирно известной клинике сделала косметическую операцию по омоложению кожи лица, разумеется, на деньги суженого…

Я недавно встретил ее в культурном центре. Поверьте, сейчас она выглядит много моложе, чем два года назад, то есть когда Бевилаква пал жертвой ее чар… Сегодня ей и тридцати не дашь, а ведь она уже вплотную подобралась к сорокалетнему рубежу!..

Австриец обвел притихших компаньонов протяжным взглядом, снова отхлебнул кока-колы и ритмично, как метроном, продолжил повествование:

— Во время второго сеанса я спросил итальянца, что в этой женщине такого, что его держит подле нее почти два года? Знаете, что он мне ответил?

«Синьор Гольдман, если бы я был на вашем месте, я бы тоже задал себе подобный вопрос. Но ответить на него толком не могу. Половине своих поступков я не нахожу объяснений. Единственное, в чем я абсолютно уверен: я не могу без нее, но и с нею тоже…

Наша совместная жизнь превратилась в ад сплошных скандалов, бесконечную цепь ее придирок ко мне… Я очень устал и не знаю, что делать… Я чувствую себя собакой, которую потерял хозяин. Только вот в чем вопрос: кто хозяин меня самого? Я или она?

Я сейчас в очередной раз пытаюсь оторвать себя от нее: я ушел, порвал с нею… Но как долго будет продолжаться мое одиночество, я не знаю, я не уверен в самом себе, поэтому, доктор, я и решил прибегнуть к вашей помощи.

Вы знаете, кто такой зомби? Так вот, ей удалось меня зомбировать. Я боюсь, что она позвонит и скажет «приходи» я все брошу и пойду. Мне стыдно признаться, что я дважды пытался в ее присутствии выброситься из окна, но… И это была не показуха! Я действительно был на грани срыва. Почему был?! Я уже сорвался и продолжаю лететь в пропасть. Помогите мне, синьор Гольдман!»

— Более двух часов я пытался объяснить ему положение, в котором он оказался. Я сказал ему, что она старше, опытнее и сильнее. Когда они сошлись, он остановился в развитии. У него начался затяжной прыжок через его возраст. Прыжок через себя, который ему никак не удавался, потому что был противоестественен. Сама природа тому противилась!

Я пытался убедить его, что в поисках «мира» в доме он напрасно прощает своей возлюбленной все ее выходки. Потому что в перспективе постоянная напряженность может привести его к депрессии.

Еще в течение часа я безуспешно втолковывал ему, что если его женщина не склонна к компромиссам, то ни о каком равноправии нет и речи.

Я доказывал ему, что она попросту использует ею в своих корыстных интересах. Ну хотя бы для удовлетворения своего либидо, своих половых потребностей. Все оказалось без толку…

У меня были и другие соображения на ее счет, но тогда я не решился посвящать его в них. Я лишь предложил ему пройти несколько сеансов гипноза, прописал транквилизаторы. Увы, через день его не стало…

Еще тогда, во время нашей последней встречи, я подумал: ему тяжело не только потому, что он не успел сформироваться как мужчина и поэтому не в силах противостоять ее натиску. Дело было не столько в нем, сколько в ней!

Мне она и до сих пор представляется женщиной-вампиром. Этаким комбинированным образчиком энергетического вампира и женщины-тирана…

Думаю, что Бевилаква — не первый молодой мужчина, который попал под пресс ее очарования и… садомазохистских наклонностей. Затрудняюсь сказать, все ли мужчины, которых она сумела в разное время в себя влюбить, кончали так, как это случилось с беднягой итальянцем, но то, что он не последний, — в этом я абсолютно уверен!

Она попросту не мыслит своего существования без молодых мужчин, которые, влюбившись в нее до беспамятства, подпитывают ее своей энергией. Лишив заложенного в них ресурса жизненных сил, разрушив охранный барьер их психики, она, таким образом, доводит их до самоубийства. А затем принимается за нового. И, заметьте, с формальных позиций закона ее не в чем упрекнуть! Все ведь списывается на неуравновешенный характер ее жертвы-любовника, на несчастную любовь, наконец…

Доктор умолк, поочередно посмотрел в глаза притихшим от впечатлений компаньонам и тихо произнес:

— Надеюсь, господа, вы не видите в вашем покорном слуге клятвоотступника, нарушившего завет Гиппократа? Я ведь только с вами так откровенен… Никому из аккредитованных здесь дипломатов, журналистов и прочих лиц я ничего не рассказывал, хотя некоторые и пытались использовать меня в своих целях как источник информации…

— Ну что вы, герр Гольдман, — ответил за всех консул, — мы же прекрасно понимаем, что самоубийство итальянца — дело прошлое, поэтому рассказанные вами подробности его отношений с некоей женщиной-демоном сегодня уже никто не сможет использовать ему во вред…

Что же касается его возлюбленной, то с нею вас клятва Гиппократа никак не связывает… А все нами услышанное умрет в этом кабинете, даю вам слово джентльмена!

— Кстати, герр Гольдман, — Фогель вкрадчиво обратился к доктору, — вы сказали, что недавно встретили эту женщину-вамп в культурном центре… Полагаю, что даже если мы не так молоды, как бедняга Альдо, риск угодить в ее сети имеется у каждого из нас… Как ее зовут?

— Сэнди Греймс…

В ту же секунду Полещук сорвался с унитаза, выбил закрытую на щеколду дверь и в несколько прыжков очутился на пороге кабинета, где пятнадцатью минутами раньше оставил своих потенциальных партнеров. Партнеров? Нет, не только партнеров — интриганов и заговорщиков!

В следующей тираде, и Полещук был в этом совершенно уверен, Гольдман, идя навстречу пожеланиям компаньонов, должен был связать его имя с Сэнди. Рассказать не только об упомянутой им случайной встрече, но и, что хуже, выложить свои умозаключения. А вот этого допустить разведчик никак не мог!

Войдя в кабинет, Полещук понял, что успел вовремя. Облегченно вздохнув, он с улыбкой, от которой могли бы растаять снега на Эвересте, произнес:

— Господа, я не очень долго отсутствовал? Вы знаете, у меня и в самом деле появилось желание присоединиться к игре, если, конечно, вы не возражаете…

Разведчик заметил, как недобро сверкнули за стеклами очков глаза польского дипломата. Встретившись взглядом с Полещуком, он поспешил скрыть лицо за веером карт.

Гольдман и Гржинек оторопело смотрели на русского. Похоже, что теперь и они готовы были согласиться с определением, данным ему паном Каменским: «Черт из катапульты». Второй раз за какие-то полчаса он вторгается в кабинет, когда его там меньше всего ожидают. Лишь консул при появлении Полещука многозначительно ухмыльнулся…

Глава пятая. К барьеру, шулер!

Первым пришел в себя Фогель.

— Похвально, господин атташе! Очевидно, тот, с кем вы вели телефонные переговоры, сумел настроить вас на боевой лад. Браво! Знаете, как порой не хватает в нашей компании свежих идей, какого-то необычного поворота в игре, непривычных ставок, наконец. Думаю, с вашим приходом все изменится в наших турнирах… Итак, вперед, к барьеру! — воскликнул Фогель и с присущей ему ловкостью открыл карту, которую сдал ему банковавший на этот раз Гольдман.

Консул выиграл, и доктор достал из бумажника несколько хрустящих банкнот.

Каменский, разогреваемый внутренней злобой на русского, сразу поставил на кон пятьдесят долларов и, удвоив банк, выиграл. Гольдман вновь бросил на стол доллары. Каменский хотел было выйти из игры, но консул, не считая денег, бросил:

— Ва-банк! — и проиграл.

Одним движением он выхватил из кармана сумму проигрыша, швырнул деньги на стол и объявил:

— Еще раз ва-банк!

Гржинек вышел из игры, Гольдман снова взял банк на себя и сразу бросил карту Полещуку. Разведчик выиграл, затем проиграл, потом снова выиграл, проиграл…

Так продолжалось около двух часов, в течение которых Полещук ни разу не держал банк. Делал он это с умыслом: надо было распалить игроков.

Разведчик собирался довести партнеров до нужной кондиции, а затем, завладев банком, пустить в ход известные ему шулерские приемы.

«Сегодня вы все уйдете отсюда в одних трусах, потому что на меньшее я не согласен!» — мысленно приговорил всех сидящих за столом Полещук.

Когда банк перешел к консулу, все почувствовали, что наконец начинается серьезная игра. Он проиграл, однако, вопреки традиции, тут же заложил новый банк. Опять проиграл и опять стал держать следующий — третий по счету банк. Никто не возражал, потому что все были в выигрыше, и Полещук больше всех.

Свой первоначальный капитал, триста долларов, одолженные у Сэнди, он спрятал глубже в карман, решив ни в коем случае ими не рисковать. Затем он сам заложил банк, вскоре удвоил его, снял, и в дальнейшем счастье уже не изменяло ему и при других, часто сменявших друг друга банкометах.

Сумма в тысячу долларов, которую он должен был вернуть в кассу резидентуры, уже была превышена на пару сотен долларов, когда консул предложил прервать игру и промочить горло чем-нибудь крепче кока-колы.

— Угощает тот, кто больше всех выиграл! — скомандовал Фогель.

Полещук, полагая, что это традиция клуба, с готовностью нажал кнопку вызова официанта. Восточные демократы и Гольдман от виски отказались, предпочтя ему местное сухое вино.

Полещук, находясь в превосходном расположении духа, распорядился принести каждому по бутылке вина — знай наших, оборванцы с восточной окраины Европы! — себе же заказал бутылку любимого напитка — виски.

— Судя по объему вашего заказа, — вкрадчиво произнес консул, — вы намерены играть до утра, не так ли, господин атташе?

— А почему бы и нет! — воскликнул Полещук.

— Видите ли, господин атташе, независимо от того, как складывается игра, мы играем только до часу ночи и ни минутой дольше… Такова традиция!

Полещук бросил взгляд на часы — без четверти двенадцать.

— Ну, тогда к барьеру, господа, не будем терять времени!

Фогель оценивающе посмотрел на Полещука. Лицо разведчика пылало азартом, глаза сверкали, ноздри подрагивали, как у охотничьей собаки, учуявшей добычу.

«Ну что ж, — принял решение консул, — придется взять на себя еще и роль официанта. Ваш стакан, Леон, или как там вас зовут, ни секунды не будет пуст… Да и вообще, пора вводить в действие наше с доктором секретное оружие!»

Остальные присутствующие также обратили внимание, как громко, даже развязно, прозвучало приглашение русского к игре. Да и вообще, в начале знакомства этот Леон вел себя более сдержанно. Неужели на него так подействовал выигрыш? Нет, скорее всего, ему в голову ударил алкоголь!

Игроки вновь расселись по своим местам, бледный свет мирно струился из-под зеленого абажура, ничто не предвещало бури, а между тем она по воле консула уже нависла над карточным столом…

* * *

Полещук после выпитых двух стаканов виски основательно захмелел и пошел напролом. При первой же раздаче поставил бо́льшую купюру, чем собирался, но выиграл. Эта счастливая ошибка внушила ему уверенность, что судьба ведет его за руку, и он удвоил ставку. И проиграл. Проиграл и в следующий раз, потом еще и еще…

Настал момент, когда выигранной ранее тысяче долларов стала угрожать серьезная опасность.

Наконец, когда банк перешел к Полещуку, он, применив все свои шулерские навыки, сумел восстановить статус-кво, более того, довел свой выигрыш до четырех тысяч долларов! Сразу вслед за этим он хотел заказать себе еще одну бутылку виски, но в последний момент передумал…

Каменский и Гржинек вышли из игры, но с неослабевающим азартом следили за схваткой доктора, консула и русского атташе.

— Господа, уже без четверти час, — сказал Каменский.

— Это последний банк, — робко предложил доктор, который понял, что не успеет съездить домой за деньгами в случае проигрыша.

— Нет, заложим еще — каждый по одному! — заплетающимся языком предложил Полещук.

Консул в знак согласия кивнул головой и тут же объявил такой банк, какого в этой компании еще не метали, — две тысячи долларов! Каменский и Гржинек, разом охнув, демонстративно отодвинулись от стола.

— Я пас, — едва выдавил из себя доктор.

— Ва-банк! — заорал Полещук и тут же испугался своих слов и даже своего голоса. Консул открыл девятку, и бумажник разведчика полегчал на тысячу долларов.

— Опять ва-банк! — гаркнул разведчик.

Снова проигрыш. Опрокинув в себя стакан виски, Полищук закурил сигарету, откашлялся и едва выдавил из себя:

— Еще раз ва-банк…

Консул молча открыл свою карту. Девятка? Никто не назвал ее, и все-таки присутствующие поняли, что карта была именно этого номинала.

Полещук почувствовал легкое головокружение, выхватил из кармана платок, вытер взмокший лоб и обвел партнеров взглядом. Гольдман не сводил с него гипнотизирующего взгляда.

«Странно, — мелькнула мысль в затуманенном мозгу разведчика, — что это доктор на меня так уставился? Он не сводит с меня глаз с тех пор, как я впервые стал банкометом… Да и вообще, как, черт возьми, быстро все произошло! Минутой назад я был обладателем четырех тысяч долларов, и вдруг! Ну, ничего, тысяча еще есть, значит, есть надежда…»

Полещук вынул из бумажника пять купюр.

— Пятьсот? — бесстрастно спросил консул. Разведчик кивнул и открыл брошенную ему карту. Восьмерка. Консул прикупил. Девятка.

Половина остававшейся у Полещука суммы была проиграна. Он покачал головой, словно не хотел с этим соглашаться. И поставил последние 500 долларов.

Через секунду ушли и они.

«Черт подери, ну до чего же не везет! — мысленно выругался разведчик. — За десять минут проиграть четыре тысячи долларов, мыслимое ли дело?! Да расскажи я об этом кому-нибудь из сослуживцев, они назовут меня дешевым болтуном… Да и, действительно, не сказка ли все происходящее?! Нет, скорее театр абсурда с участием двух актеров в главной роли!»

— Господин атташе? — раздался голос консула.

Полещуку показалось, что он прозвучал в соседней комнате — в висках молотом стучала кровь, а уши будто заложены ватой. К тому же еще больше стала кружиться голова.

«Неужели на меня так подействовало спиртное? — не переставал удивляться своему поведению разведчик. — Но я ведь и бутылки еще не осилил! Нет, явно что-то не так: говорю не то, что хочу, делаю не то, что собирался… Прямо наваждение какое-то!»

В знак протеста — «наши просто так не сдаются!» — Полещук помахал рукой перед носом Фогеля и вынул оставшиеся триста долларов. Поставил 50. Выиграл. Снова поставил и опять выиграл.

Фортуна подмигивала ему одним глазом — решайся! Громко рассмеявшись, Полещук взял стакан виски, за секунду до этого услужливо наполненный консулом, и не спеша выпил. С трудом удерживая свое тело в вертикальном положении, обратился к доктору, который по-прежнему не сводил с него глаз:

— Не будете ли так любезны, господин Голь… Голь… господин доктор, одолжить мне тысячу долларов… Вы же видели: сегодня мой день, я выигрываю!

— Мне бесконечно жаль, господин атташе, но я проиграл все…

Вслед за этим консул, не пересчитывая, небрежно подкинул Полещуку несколько купюр.

— Прошу вас, господин атташе! Здесь ровно тысяча. Возьмете карту?

— Почему бы и нет! — рассмеялся Полещук.

— Сколько ставите, господин атташе?

— Все!

Разведчик взял карту, Фогель со своей преувеличенной медлительностью — тоже.

Семерка. Нет, он не собирается прикупать. Впрочем, консул, даже не спросив его, открыл свою. Восьмерка. Проклятье!

Фогель безмолвно подвинул разведчику стопку банкнот.

— Здесь две тысячи… Прошу вас, господин атташе, возьмите…

«В благородство играешь, сука, ну-ну… Сейчас посмотрим, чья возьмет!» — подумал Полещук и тут же объявил:

— Две тысячи, господин консул!

— Две тысячи?

— Конечно, господин консул.

Полещук ничего не прикупил, у него была семерка. А консул вынужден был прикупить.

На этот раз немец изменил своей привычке — поспешил. И было из-за чего! К своей двойке он прикупил семерку пик. Итак, у него ровно девять очков. Впрочем, достаточно было и восьми, чтобы две тысячи вернулись к нему.

После этого их обладателем сразу же стал разведчик. Потом он выиграл еще. Сколько у него? Три или четыре тысячи?

Не стоит считать — это приносит несчастье!

И так как Полещук уже не знал, сколько он должен, он снова поставил две тысячи.

Пришла четверка пик. Мало! К ней надо прикупить. Получил шестерку пик. Перебор на одно очко. Проклятье! Открыли карты. Оказалось, что консул преспокойненько выжидал, имея на руках всего лишь тройку. Сволочь! Уж не шулерничает ли этот старый змей, консул?!

Две тысячи еще несколько раз пересекли стол, как вдруг за окном пробили часы на королевском дворце.

— Последний раз! — вскричал Полещук и придвинул ворох купюр к центру стола.

— Сколько?

— Все!

Восьмерка — до выигрыша рукой подать! Но почему молчит консул, не отрывая взгляда от своей карты?!

Наконец Фогель с непроницаемым лицом, ставшим бледнее обычного, показал присутствующим — нет, не русскому атташе, с которым вел дуэль уже более часа, а остальным игрокам, затаившимся, как мыши перед рассветом, — свою карту. Девятка…

— Итак, господин атташе, уговор дороже денег… Сейчас две минуты второго, а мне вы должны… — консул выдержал секундную паузу, рассматривая разбросанные по столу купюры. — Мне вы должны шесть тысяч… Долларов! Полагаю, мы можем обойтись без расписки?

— Конечно, — вскричал Каменский, — мы все здесь свидетели!

* * *

Усадив едва державшегося на ногах Полещука на заднее сиденье такси и расплатившись с водителем, консул и доктор вернулись к ломберному столу.

Гржинек сладко похрапывал, забравшись с ногами в кресло.

Каменский, упершись подбородком в сложенные на столе руки, не сводил остекленевшего взгляда с разбросанных по столу банкнот. Он устало повернул голову в сторону вошедших. Но вдруг оживился, вскочил на ноги и ринулся навстречу Фогелю.

— Господин консул, я требую объяснений! Зачем вы раскрутили русского на такую огромную сумму?! Вы же таким образом подписали всем нам приговор!

Фогель, даже не удостоив скандалиста взгляда, обеими руками сгреб деньги в кучу и стал сосредоточенно сортировать банкноты согласно их номиналу.

— Нет-нет, господин консул, я никогда не думал…

— Наконец-то вы признались, пан Каменский, что «никогда не думали»! — торжествующе воскликнул консул. — Я давно подозревал вас в бездумном отношении ко всему, что находится за пределами ваших операций с янтарем, но воспитание не позволяло мне сделать вам замечание… Слава Богу, теперь вы сами признались в отсутствии мыслительных способностей! Да знаете ли вы, что благодаря вашим потугам за карточным столом я едва не стал банкротом?!

Консул взглянул на ставшего пунцовым Каменского и, догадавшись, что тот близок к коллапсу, уже примирительно произнес:

— Ладно, прочь склоки, давайте объяснимся… Если вы заметили, в начале игры я старался придерживаться нашей тактики. Той, которую предложил пан Гржинек, — дать русскому немного выиграть у нас… Но то был первый импульс… А как говаривал незабвенный мсье Талейран: «Бойтесь первого импульса, ибо он, как правило, благороден!» Вот тогда-то, вспомнив наставление искуснейшего из дипломатов, я решил не играть в благородство, а сделать наоборот…

— То есть?

— То есть выставить русского из денег. Поверьте, эта мера будет иметь значительно большее воздействие на него, чем если бы мы дали ему выиграть какие-то крохи… Теперь он до конца своего пребывания в Катманду прикован к нашей колеснице… Он не в состоянии одним махом погасить свой долг в шесть тысяч долларов, не так ли?

— Безусловно, герр консул! — с готовностью солдата срочной службы ответил поляк.

— А раз так, то ему ничего не остается, как молчать и потихоньку отыгрываться… Я надеюсь, вы, пан Каменский, не будете настаивать на единовременном погашении русским его долга… Мы же не в XIX веке живем, или я не прав?

— Конечно-конечно, герр Фогель… Да и какие претензии могут быть у меня к русскому? Он же должен вам, а не мне!

— Вот для того, чтобы он остался должен только мне, я и взял всю игру на себя… Впрочем, была еще одна причина, заставившая меня действовать по собственному уразумению…

— Интересно, какая?

— Русский дипломат — шулер… Вы заметили, как резво он выиграл у меня более трех тысяч? А все оттого, что он распоряжался колодой. Он — мастер передергивать карты! Да разве только это… Но уж когда банковать стал я, извините, пришлось преподать наглецу урок хорошего тона, нет — пилотажа! Чтобы он не подумал, что набрел на простачков, кто впервые держит в руках инструменты…

— Простите за откровенность, гepp Фогель, но как вы можете определить, кто шулер, а кто нет, если сами не владеете шулерскими приемами?!

— Я о них забываю, играя с вами… А когда встречаю за столом настоящего шулера, сразу же их вспоминаю…

— Вот так сюрприз! Сюрприз и предостережение всем нам… Оказывается, вы, герр Фогель, тоже можете быть искренним… Иногда!

— Кстати, о сюрпризах, — вмешался в перебранку Гольдман. — У меня тоже есть один… Знаете, куда отправился ночевать русский атташе? Таксисту он назвал адрес Сэнди Греймс!

— Да, действительно, сегодня у нас вечер сюрпризов, — процедил сквозь зубы консул и, кивнув в сторону захрапевшего Гржинека, добавил:

— Похоже, он единственный в нашей компании, кому наплевать на все наши… сюрпризы!

Глава шестая. Арийский тандем

На следующее утро Полещук проснулся раньше обычного от страшной головной боли. Самое примечательное в том, что он не испытывал чувства похмелья, как это бывало после основательного «перебора».

«Да и что я такого, черт побери, вчера выпил? Пустяки, даже бутылку виски не уговорил! Раньше со мной ничего подобного не происходило. Нет, здесь что-то не так… Уж не подсыпали ли мне партнеры чего-то в виски?..»

Осторожно, чтобы не разбудить Сэнди, разведчик выпростал ноги из-под одеяла и нагишом отправился на кухню. Выпил сразу две таблетки аспирина и пару чашек крепчайшего чая — полегчало.

Часы показывали начало седьмого.

«Слава Богу, что сегодня выходной день и не нужно ехать в резидентуру… Впрочем, с «Чангом» все равно надо будет встретиться, но это ближе к вечеру. — Полещук вспомнил о своем ночном намерении выяснить характер взаимоотношений консула с доктором. — Сейчас, пока Сэнди спит, прослушаю-ка я еще раз вчерашние откровения австрийца да и вообще весь разговор моих компаньонов, черт бы их всех побрал, особенно консула. Может, найдется какая-то деталь, зацепка, на которую я вчера не обратил внимания…»

Полещук принес на кухню пиджак и портфель. Вытаскивая из карманов аппаратуру, вдруг наткнулся на клочок бумаги, на котором было начертано:

«Дорогой друг, я не тороплю Вас с возвратом $6000. Искренне Ваш Курт». Подпись и число.

«Значит, консул был настолько уверен, что я ничего не вспомню из ночных событий, что решил оставить мне автограф. А вот это уже промашка, партайгеноссе Фогель, да еще какая! И не потому, что вы засомневались в моей памяти, нет. Ошибка ваша в том, что я теперь не только имею образец вашего почерка, но и текст, который, в зависимости от складывающихся обстоятельств, можно будет очень выгодно использовать. Все будет зависеть от того, кому я подам этот материал и как я его буду интерпретировать… Что ж, пеняйте на себя, Курт. Испугавшись, что можете не получить выигрыш, вы из-за своей жадности загнали себя в капкан!»

Интригабельный ум Полещука, словно ЭВМ, немедленно выдал несколько вариантов, как он в будущем сможет использовать оказавшееся в его руках послание.

Во всех спецслужбах, будь то разведка или контрразведка, существует свое разделение труда, зависящее от личных качеств сотрудников.

Есть блестящие вербовщики, которые не в состоянии связно изложить свои мысли на бумаге, и, наоборот, есть виртуозы пера, способные грошовое мероприятие преподнести битвой при Ватерлоо.

Есть блестящие руководители крупных коллективов, которые могут оказаться совершенно беспомощными на боевом поле, и, наоборот, есть простые оперы, чей изобретательный и безжалостный ум в состоянии родить такую интригу, от которой целый департамент противника будет стоять на ушах.

К последнему разряду оперработников как раз и принадлежал Полещук.

«Ну, к примеру, партайгеноссе Фогель, я через своего агента доведу до сведения гэдээровского посла, то есть вашего непосредственного начальника, что вы даете деньги в рост местным торговцам или бизнесменам. А в подтверждение обвинений будет приложена копия писульки. У вашего посла возникнет естественный вопрос: откуда у вас, при вашей нищенской зарплате, могут быть лишние деньги? Значит, вы имеете дополнительный приработок! А законен ли он, если вам по роду вашей деятельности категорически запрещено подрабатывать на стороне? Да разве только это… Вопросы, вопросы и вопросы, которые вам будут задавать там, где на них ох как трудно найти убедительные ответы…

Да, поторопились вы, товарищ Курт, и сами же себя загнали в ловушку! И, собственно, из-за чего? Из-за жадности! Ну что ж, жадность, она и более выдающихся людей, не чета вам, губила… Вы решили напомнить мне, что я должен вам 6 тысяч долларов, не так ли, товарищ Курт? Так вот теперь за эту же сумму вы у меня свое послание и выкупите. Сами напросились, уж не взыщите!

В общем, считайте, что письменная контрольная вами провалена! А теперь послушаем ваши устные реминисценции, думаю, что и там найдется масса ошибок…»

Прослушивая магнитофонную запись, Полещук делал пометки в своем блокноте, а иногда переписывал целые фразы — пригодится. Разумеется, особое внимание он уделил рассказу Гольдмана об отношениях Сэнди с итальянцем.

Еще и еще раз он возвращался именно к этому фрагменту, но не потому, что испытывал какое-то наслаждение от сознания своего превосходства над безвольным Бевилаквой и Сэнди, этой женщиной-вамп, которая может загнать в петлю еще не одного молодого мужика. Отнюдь!

Тиран в своих отношениях с женщинами, Полещук в душе посмеивался над рассуждениями Гольдмана, будучи совершенно уверен, что та участь, которая постигла неврастеника-итальянца, ему не грозит.

Интуиция подсказывала ему, что именно в высказываниях доктора присутствует разгадка, ключ к его вчерашнему проигрышу и сегодняшнему тяжелому, но отнюдь не постпохмельному состоянию. Однако всякий раз у него не хватало терпения дослушать рассказ австрийца до конца.

Наконец, отчаявшись найти какую-либо зацепку, Полещук оставил включенным магнитофон и обратился к своим записям в блокноте. В тот же момент его слух поразила фраза, произнесенная доктором по завершении повествования:

«Я лишь предложил ему пройти несколько сеансов гипноза, прописал транквилизаторы».

Полещук выскочил из-за стола и в диком возбуждении и начал вышагивать по кухне.

«Вот тебе, Леня, и разгадка, вот тебе и объяснение, почему вчера ты продул партию! Значит, в тот момент, когда банк перешел в руки Фогеля, эта австрийская сволочь начала меня гипнотизировать! То-то он не сводил с меня глаз… А я-то, наивняк, положился на свое умение вовремя передернуть карту, всего-то! Н-да, против лома нет приема… Разве мог я вчера со своими допотопными «мульками» тягаться с дипломированным гипнотизером?!

В свое время мне приходилось сражаться с мастаками, которые заранее метят карты или специальные очки надевают, чтобы издали видеть карту противника, но чтоб гипнотизировать партнера… Нет, увольте, такого среди картежников я еще не встречал и не слышал!

Наши преферансисты говорят: «знал бы прикуп — жил бы в Сочи». Наивные! Что такое знание прикупа в сравнении с манипуляциями гипнотизера за карточным столом. Вот кто может безбедно жить — гипнотизер, и не только в Сочи! В этом я сам вчера убедился…

Н-да, здорово сработал дуэт Фогель — Гольдман! Один мне виски в бокал без устали подливал, а второй тем временем направлял на меня всю силу своей воли, и я становился податлив его внушению… То-то я всякий раз игру невпопад заказывал. Говорил не то, что думал, делал не то, что хотел… И ведь что интересно: бомбардировать меня доктор принялся только после того, как я сорвал крупный куш и раздел консула на целых четыре тысячи долларов! Слаженно работают арийцы, ничего не скажешь… А теперь эта сволочь играет в благородство: «Дорогой друг, я не тороплю Вас с возвратом $6000. Искренне Ваш Курт».

Ну что ж, товарищ Курт, раз вы не спешите получить выигранные у меня обманным способом деньги, так тому и быть. Встретимся после того, как сработает «Чанг» и придет ответ из Москвы!»

Полещук, забыв, что все еще расхаживает босиком, с такой силой притопнул ногой, что от боли заорал благим матом.

«Все бы, конечно, было нормально, если бы в кассу резидентуры не надо было возвращать тысячу долларов… Ничего не поделаешь — вернуть их надо до возвращения Тимофеева из отпуска!»

Глава седьмая. Чужой среди своих

Подкрепив себя еще одной таблеткой аспирина и чашкой чая, Полещук вспомнил, что в выходные дни «Чанг» работает только до обеда. Наспех приведя себя в порядок, опрометью бросился в гараж. На ходу сообразил, что лучше воспользоваться машиной Сэнди: в выходной день американские дипломатические номера будут меньше привлекать внимание полицейских. К тому же машину придется оставить на улице, у здания непальского министерства внутренних дел.

Заехал в резидентуру, взял портативный фотоаппарат и несколько бутылок «Посольской» — по опыту знал, что без водки на полноценную явку можно не рассчитывать…

Советские разведчики, как правило, встречались со своими агентами из числа непальцев в каком-нибудь храме исторического комплекса Пашупатинатх, расположенном от Катманду в нескольких минутах езды на автомобиле.

Однако прятаться по углам храмов, проводя явку с секретным помощником такого калибра, как «Чанг», было бы абсурдно.

В непальском министерстве внутренних дел агент возглавлял департамент виз, регистрации и контроля за находящимися в стране иностранными гражданами. Его служебное положение само по себе выполняло роль естественного прикрытия для проведения конспиративных встреч, так как появление «бледнолицых» в его кабинете не вызывало никаких подозрений у местной контрразведки — работа, понимаешь, у полковника такая…

* * *

«Чанг», в миру полковник Лакшман Шарма, был завербован предшественником Полещука майором Рогачевым после того, как организовал направление его жены на лечение к «курганскому кудеснику» Гавриилу Илизарову.

Шарма узнал о враче-волшебнике, прочитав публикацию в «Нью-Йорк таймс», и в тот же день попросил аудиенции у советского посла в Непале Григория Пасютина. Посол, в начале своей дипломатической карьеры состоявший в агентурном аппарате КГБ и сохранивший (как ни странно!) добрые чувства к этому ведомству, сообщил о предстоящем визите непальца резиденту, полковнику Тимофееву. Тот вызвал к себе майора Рогачева, и работа закипела… В итоге молодая женщина с врожденным дефектом — левая нога короче правой на несколько сантиметров — была отправлена в Союз и наконец избавилась от пожизненной хромоты. Кару Божью устранили человеческий гений и золотые руки Илизарова…

* * *

В конце 1960-х — начале 1970-х Гавриил Илизаров своей новаторской методикой врачевания врожденных и в несчастье приобретенных дефектов костей и суставов конечностей произвел настоящий переворот в травматологии и ортопедии, завоевав заслуженную мировую славу. Клиника целителя из глубинки стала приносить стране баснословные прибыли в свободно конвертируемой валюте. В Курган, ставший уральской Меккой, хлынули богатые калеки со всего света! Однако для широких масс Советского Союза Илизаров по воле главного идеолога КПСС Михаила Суслова по-прежнему продолжал оставаться безвестным местечковым костоправом без званий и имени.

Главное для идеолога всесоюзного значения Михаила Суслова было в другом. В том, что отчество у Гавриила было Абрамович! Тысячи и тысячи советских граждан-евреев подали заявления и ожидали своей очереди выехать из СССР на постоянное жительство, куда-нибудь подальше от реалий развитого социализма, а тут еще разгоравшийся арабо-израильский конфликт…

Поди знай, как истолкуют сирийский президент-самодержец Хафез Асад или палестинский бомж Арафат популяризацию врача с таким одиозным для арабского уха отчеством.

Нет, пусть уж Илизаров врачует втихую, ибо интернациональная дружба превыше всего, ее надо беречь даже в ущерб престижу и достижениям национальной науки в глазах мировой общественности!

Докторскую диссертацию Илизарова Всесоюзная аттестационная комиссия утвердила лишь после того, как число прооперированных им инвалидов-иностранцев перевалило за тысячу.

В 1978 году, когда общая сумма зарубежных платежей за уникальные операции достигла десяти миллионов долларов, Илизаров стал лауреатом Ленинской премии и обладателем аж десяти тысяч… рублей!

Героя Соцтруда долго не давали — противился все тот же главный идеологический цербер СССР Михаил Суслов. И действительно, не успел зимой 1982 года отгреметь похоронный марш за упокой души всесильного догматика, как — на тебе, получи, Гаврила Абрамович, Золотую Звезду!

* * *

На следующий день после возвращения жены из Кургана, где ей удлинили малую берцовую кость на целых семь сантиметров, полковник Лакшман Шарма собственной персоной явился в советское посольство. Он-то, наивный, полагал, что отделается выражением благодарности и заверениями в вечной дружбе между непальским и советским народом. Не тут-то было! В непальской резидентуре, да и вообще во всей советской внешней разведке, давно уже не верили всяким лозунгам типа: «Непали — Русси, бхай, бхай!» (Непальцы и русские — братья!), поэтому, вопреки ожиданиям, Шарма не получил аудиенции у посла, а был встречен резидентом, полковником Тимофеевым и майором Рогачевым, выступавшими в роли первого секретаря посольства и атташе по культуре соответственно.

В малом банкетном зале по случаю прибытия в посольство высокого гостя был накрыт стол с традиционно русскими разносолами из личных закромов посла. Сэкономить на гостеприимстве, решили разведчики, значит упустить один шанс из миллиона.

Действительно, случай был уникальный. За такими высокопоставленными чиновниками из системы МИД, коим являлся Шарма, иностранные спецслужбы охотятся годами, используя весь арсенал имеющихся средств, чтобы попытаться подловить, скомпрометировать или найти порочащие их сведения, в крайнем случае, хотя бы установить личный, неформальный контакт. А тут на тебе — рыбка сама в сеть приплыла!

Правда, основа для более близкого знакомства с Шармой уже имелась — операция его жене была сделана бесплатно не за красивые глаза, а в соответствии с планом Центра по созданию условий, благоприятствующих вовлечению полковника в орбиту КГБ. И все же…

Объект вербовочной разработки мог сделать вид, что не придает оказанному вниманию особого значения, и отделаться направлением в адрес посольства формальной благодарности, приложив к ней чек на энную сумму или, того хуже, какой-нибудь грошовый сувенир в виде циновки или национальной соломенной шляпы… Ан нет — прибыл лично, да еще и без свиты!

Это было хорошим знаком, и Тимофеев решил брать быка за рога. Тем более что к тому времени располагал о непальце исчерпывающей информацией. Как? А очень просто.

Во время пребывания жены Шармы в клинике она была окружена круглосуточной заботой и вниманием не только медперсонала, но и агентов КГБ. В их когорту входили информаторы из числа непальских студентов, обучавшихся в советских вузах. А не навестить землячку в больнице — да это ж святотатство, пренебрежение кровными узами! В беседах о состоянии здоровья пациентки выяснялись подробности биографии ее мужа, сильные и слабые стороны его характера, политические симпатии, круг общения, связи в окружении короля, перспективы продвижения по службе и прочая, прочая, прочая…

Так, стало известно, что Лакшман Шарма происходит из касты торговцев. Его отец с малолетства жил в Катманду, держал небольшую лавку. Сам же Шарма никогда коммерцией не занимался, но дхарму — свод предначертаний и запретов, определяющих норму поведения каждой касты, — соблюдал неукоснительно. Даже женился на девушке своей касты, несмотря на то что она была хромой от рождения. И это при том, что до женитьбы Лакшман пользовался большим успехом у женщин и недостатка в любовницах не испытывал. С одной оговоркой: все они были из других сословий, из более низких каст, а значит, ни одна из них стать его женой не могла. Поступи он по-другому, родственники отвернулись бы от него.

Однако после учебы в Англии он пересмотрел свое отношение к дхарме как таковой и к ее приверженцам в частности — стал нетерпим к откровенно нелепым ситуациям, которые создавались вследствие соблюдения норм для каждой касты.

К примеру, Шарма написал пьесу, в которой высмеивал обнищавшего брахмана, священнослужителя, чья принадлежность к высшей касте заставляла его отказывать себе в самом необходимом для того, чтобы держать слугу, поскольку дхарма запрещала ему самому одеваться и даже умываться.

Затем в местной газете появился его очерк об одном земледельце, который жил впроголодь, но, боясь проклятия старейшин своей касты, отказывался даже ловить рыбу…

Словом, учеба на юридическом факультете Бирмингемского университета, а затем в полицейской Академии сделала из сына непальского лавочника настоящего европейца, начисто лишенного кастово-религиозных предрассудков.

Кстати, там же, в Англии, по молодости примкнув к движению хиппи, Шарма вдобавок к чрезмерному увлечению спиртным пристрастился еще и к курению марихуаны. Ко всему прочему, он отпустил усы и шкиперскую бородку на английский манер, что не в почете у непальцев.

Земляки, обучавшиеся вместе с ним, считали его «чужим среди своих» и совсем уже было махнули на него рукой, ибо все их попытки образумить его оказались тщетными, как вдруг на пути Лакшмана возник гуру из Индии, некто Прапата Мехту.

Незадолго до встречи, ставшей для Шармы судьбоносной, гуру открыл в университетском городке школу йоги. Непалец из любопытства стал посещать занятия, а поближе познакомившись с Мехту, понял, что только йога спасет его от алкоголя и наркотиков. Через год занятий йогой Шарма изменился до неузнаваемости — из опустившегося хиппи он превратился в самого прилежного студента, а затем курсанта. Благодаря постоянной опеке индийского гуру молодой человек с отличием окончил оба учебных заведения.

Возможно, поэтому он по возвращении на родину сразу занял должность начальника департамента в центральном аппарате королевского министерства внутренних дел. Назначение на высокую должность вскружило голову молодому человеку — Шарме тогда не исполнилось и 30. Наставления Мехты, как и занятия йогой, были забыты, и новоиспеченный полковник, не выдержав испытания властью, снова принялся за старое, стал много пить. Не чурался Шарма и марихуаны, а уж о связях с падшими женщинами и говорить нечего. Однако теперь он это делал скрытно — положение в иерархической табели о рангах и близость к королю обязывали быть трезвенником хотя бы на людях.

В общем, Шарма вновь стал чужим среди своих!

К моменту второго визита Шармы в советское посольство изучение его в качестве кандидата на вербовку завершилось, условия для склонения к негласному сотрудничеству были созданы, и Тимофееву как матадору предстояло лишь нанести быку смертельный удар. И он нанес его…

Прежде чем перейти непосредственно к вербовочной беседе, заговорщики пригласили гостя за стол и принялись потчевать его черной и красной икрой, крабами, копченой семгой, лососем слабого посола, маринованными грибочками и другими вкусностями. Впрочем, особой заботой и вниманием разведчиков пользовался бокал визитера. Они бдительно следили, чтобы он никогда не пустовал. А тостам, казалось, не будет конца.

В начале застолья непалец время от времени поглядывал на дверь, будто ожидая чьего-то появления. Рогачев первым разгадал причину и поспешил заверить его, что об их общении никто не знает, а все официанты-непальцы на сегодня получили выходной. После этого Шарма заметно успокоился, почувствовал себя раскованнее и в подтверждение сам наполнил водкой свой бокал…

Так, за чревоугодием и возлияниями, обменом любезностями и разговорами на отвлеченные темы незаметно подошли к основной цели встречи, вопросу вопросов: шпионить или не шпионить?

Шарма не возражал. Поставил лишь одно условие: информацию на соплеменников не просите — не дам. На иностранцев — пожалуйста! Тем более что до сведений на американцев, англичан, французов и немцев ему было рукой подать — не отрывая задницы от кресла, надо было лишь дотянуться до сейфа…

Да, вот еще. Составлять письменные отчеты и где-либо расписываться полковник категорически отказался.

Предложение о материальном вознаграждении Шарма отверг с порога. Должник он, а ему собираются еще и платить?! Нет, нет и нет, иначе он может обидеться на своих новых друзей!

Новые друзья уже готовы были заподозрить неладное, как вдруг полковник добавил, что готов работать бесплатно, но… Если бы ему иногда подбрасывали пару ящиков «огненной воды» под названием «Посольская» и немного осетровых яиц (так непалец называл черную икру), он нисколько бы не обиделся.

У Тимофеева и Рогачева отлегло от сердца — вербовка состоялась!

Когда Лакшмана Шарму наконец удалось отодрать от стола и отправить восвояси, разведчики принялись составлять отчет о проведенной вербовке.

Рогачев как бы между прочим спросил шефа:

— Товарищ полковник, как вы думаете, сколько времени потребуется нашему непальскому другу, чтобы окончательно спиться?

— Тебе что? Двух ящиков водки за каждую явку жалко?

— Нет, не жалко… Я о другом думаю — не подвел бы он нас… Судя по всему, меры в употреблении спиртного он не знает…

— Не волнуйся, на наш с тобой век его хватит, а там… Пусть у других голова болит! Ты лучше скажи, под каким псевдонимом будем проводить непальца по документам?

Рогачев, рассмеявшись, в шутку предложил:

— А давайте, товарищ полковник, назовем его «Чанг»…

— А что сие значит?

— Чанг по-непальски, товарищ полковник, означает рисовую брагу. Процесс ее приготовления столь же уникален, сколь и отвратителен.

Представьте, в один прекрасный день вся деревня по сигналу старейшины принимается жевать рис и сплевывать его в огромную бочку, установленную на центральной площади. Потом все эти плевки и отхаркивания оставляют на некоторое время на солнцепеке, не забывая, впрочем, регулярно перемешивать этот замес. Для этого у бочки денно и нощно дежурят самые физически крепкие мужчины…

— А если среди этих… ну, жующих, кто-то болен туберкулезом или какой другой заразой, тогда как?

— А все микробы, товарищ полковник, уничтожаются в процессе брожения…

— А-а, тогда еще ничего…

— И вот когда рис полностью осядет на дно, а по всей деревне начнет распространяться духан, от которого мрут комары и прочие насекомые, вся деревня вновь собирается у бочки… Но уже с черпаками. По сигналу старейшины, который предварительно снимает пробу, начинается пиршество. Через час все напиваются в стельку, до потери пульса, и со стороны может показаться, что вся деревня вымерла… Если бы не храп!

— Неужели от этого пойла можно так захмелеть? Оно ж наподобие нашей браги!

— Да-да, представьте себе, можно! Два-три черпака этого пойла валят с ног любого непальца…

— Что, неужели такая крепость у этого рисового замеса?

— Нет, товарищ полковник, брага, она брага и есть… Градусов в ней не более, чем в «Жигулевском»… Какой-нибудь сантехник Потапов ее иначе как квасом и не назовет… Ну а с аборигенов, что с них взять? Они упиваются этой брагой до бессознательного состояния, вусмерть, потому что вечно голодные! Чем они питаются, тьфу! Орехи кокосовые да рис…

— Ну, ты корифей, Александр Сергеевич! — резидент с восхищением посмотрел на подчиненного. — Такие подробности о местных обычаях и традициях знаешь… Не ожидал, не ожидал…

— Так меня положение обязывает, товарищ полковник, я ж как-никак атташе по культуре…

— Да, кстати! — оборвав смех, поинтересовался резидент. — А как же тогда наш «Чанг» управляется с таким количеством водки?

— «Чанг», товарищ полковник, он человек, закаленный в питейных делах… Большую практику в английских пабах, то бишь пивных, прошел… Кроме того, и рацион у него побогаче, чем у соплеменников… Поэтому его не то что чанг — водка не берет… Думаю, до поры…

— Ну ладно, убедил! Будь по-твоему, назовем этого министерского хлыща «Чангом»… Экзотика, понимаешь!

Глава восьмая. Хмельная явка

Завидев на пороге кабинета Полещука с пакетом, из которого неслось греющее душу мелодичное позвякивание бутылок, «Чанг» по-кошачьи ловко выпрыгнул из кресла и, раскинув руки для объятий, двинулся навстречу гостю.

Не прикасаясь к Полещуку, он в едином порыве выхватил у него пакет, запер дверь на ключ и, на ходу отвинчивая крышку бутылки, бросился к бару за стаканом. Живые карие глаза светились восторгом, ноздри тонкого носа возбужденно подрагивали: праздник начался.

Залпом опорожнив стакан, Шарма сделал глубокий выдох и… протянул оторопевшему разведчику ладошку для рукопожатия.

— Здравствуйте, Леон… Извините, но я полюбил «Посольскую» с первого глотка… Любовь зла… Пожалуйста, присаживайтесь! Кто у нас сегодня на очереди? Американцы и американки, как я понял, уже пройденный этап, — весело затараторил Шарма, открывая сейф.

«Эх ты, туземец, мать твою! — мысленно чертыхнулся Полещук. — Для тебя все это игра, а между тем твоему ящику Пандоры — сейфу — цены нет! Интересно, сколько отвалил бы Беллингхэм за возможность покопаться в нем?

А может, американец, так же как и я, имеет к нему доступ? Я этому выпивохе таскаю «Посольскую», а Джон снабжает его виски… Если так, то у нас есть вероятность однажды столкнуться нос к носу у двери этого кабинета… Интересно, как мы будем смотреть друг другу в глаза? Как муж смотрит на застигнутого в постели своей жены любовника или хуже?»

Шарма не дал Полещуку развить мысль. Забыв о сейфе, он хлопнул себя своей игрушечной ладошкой по лбу и закричал:

— Леон, есть сенсационная новость! Три дня назад я получил телеграмму из Парижа, из штаб-квартиры Интерпола, а сегодня утром оттуда пришло досье на, дай Бог памяти… Я, откровенно говоря, запутался во всех его именах, под которыми он обделывал делишки… А! На доктора Гольдмана! Знаком вам этот тип? Он, оказывается, уже пять лет находится в розыске… Представляете — пять лет его ищут по всей Европе и в обеих Америках, а он гнездышко свил в Катманду. И вот теперь Лакшману Шарме, вашему покорному слуге, предстоит его задерживать!

Да и вообще, что такое Интернациональная уголовная полиция? Вы знаете, Леон, еще обучаясь в Англии, в полицейской академии, я сделал для себя открытие. Оказывается, Интерпол совсем не таков, каким изображают его в боевиках и в детективной литературе… Это вовсе не какая-то окутанная тайной организация отважных суперсыщиков… За впечатляющей для непосвященных людей вывеской скрывается чисто бюрократическое учреждение, сотрудники которого большую часть времени проводят за письменными столами, а отпуска посвящают лечению геморроев, нажитых в результате сидячего характера работы. Черт возьми, они ведь и с задержанием преступников, и с перестрелками знакомы лишь по телевизионным детективным фильмам!

Нет, вы только представьте! Какой-то комиссаришка Интерпола, сидя в своем старинном дворце на рю Поль Валери, 37, меньше чем в пяти минутах ходьбы от знаменитых Елисейских Полей, направляет мне, офицеру Его Величества Короля Непала, предписание задержать какого-то негодяя и доставить его в Париж! Что ж, пусть не сомневаются господа с Елисейских Полей, я проделаю это мастерски, комар носа не подточит… Мне бы вот только собрать о нем немного информации, чтобы внести свой вклад и дополнить досье какими-нибудь пикантными подробностями… Тогда бы я утер нос этим чинушам из Интерпола!

Нет-нет, такой шанс упускать нельзя, его надо использовать по максимуму. Тем самым я показал бы полицейским чиновникам из шести стран Европы и обеих Америк, которые безуспешно ищут этого Гольдмана, что мы, непальцы, тоже на что-то способны… И тогда все! Орден и назначение на пост заместителя министра мне обеспечены!

Полковник торопливо наполнил стакан.

— Думаю, что я сумею вам в этом помочь, господин Шарма, — как можно спокойнее произнес Полещук, хотя его била внутренняя дрожь.

— Помочь? Но в чем, дорогой Леонид? Уж не собираетесь ли вы участвовать в задержании Гольдмана?!

Непалец расхохотался и так резко запрокинул голову назад, что его аккуратно уложенные и намазанные кокосовым маслом волосы рассыпались веером.

«Этот свинтус, которого Тимофеев считает нашим особо ценным источником, нажрался уже с утра, ну как прикажете с ним работать?! А ведь он спит и видит себя министром внутренних дел… А что? И станет ведь! Вон как ему подфартило…

Кто-то пахал денно и нощно, рыл, копал, собирал информацию, отслеживал передвижения Гольдмана по всему свету, а пенки снимет вот этот везунчик, черный коротышка Лакшман Шарма, потому что ему выпал кон задерживать доктора… Кстати, пора бы перейти к делу и узнать, что там в досье!»

— Нет, господин полковник, — твердо произнес Полещук, когда Шарма перестал смеяться, — в мои планы не входит участвовать в захвате Гольдмана… Он ваш, и слава задержания по праву должна принадлежать только вам и никому более… Считайте своим соперником и врагом всякого, кто будет претендовать на участие в задержании интернационального…

Полещук намеренно сделал паузу, чтобы вызвать на диалог непальца и узнать, как Интерпол квалифицирует деяния Гольдмана.

— Афериста! — подсказал Шарма. — Доктор, оказывается, аферист международного масштаба…

Полковник вновь оборотился к сейфу и достал оттуда пухлую папку. Взвесив ее на руке, заметил:

— Судя по тяжести, Гольдман тянет на приличный срок!

Шарма хотел уже засунуть папку в сейф, но Полещук остановил его:

— Господин полковник, я, собственно, из-за доктора и решил побеспокоить вас сегодня в столь ранний час… Я плотно занимаюсь им уже почти месяц и, надеюсь, располагаю такими сведениями о нем, которые могут вас заинтересовать…

— Как, Советский Союз уже вступил в Интерпол? — перебил собеседника Шарма. — И в каком качестве? Ассоциированного члена или в качестве наблюдателя? Мне об этом ничего не известно!

— Нет-нет, вступление еще не состоялось, но… Тем не менее доктор является объектом нашей заинтересованности!

Во взгляде Шармы Полещук заметил неподдельный интерес и решил блефовать до конца.

— Не знаю, что он там наделал в Европе и в двух Америках сразу, но у КГБ к нему отдельный счет… Поэтому я и пришел, чтобы просить вас о помощи… Повторяю, на лавры человека, который опустит шлагбаум перед этим аферистом, я не претендую! Вы же знаете, господин полковник, специфику нашей работы… Оркестр, цветы, аплодисменты и слава — это все не для людей моей профессии…

— И что же у вас есть на Гольдмана? — решил поторговаться непалец.

— Дорогой Лакшман, давайте поступим так, — почти ласково произнес Полещук, — я ознакомлюсь с делом и скажу вам, чего в нем не хватает… Впрочем, заранее могу сказать, что там не хватает сведений о непальских соучастниках доктора…

— Это для меня сюрприз! — вскричал Шарма. — Неужели Гольдман сумел вовлечь в свои дела непальцев?!

— Нет-нет! Я не совсем точно выразился… — Полещук торопился исправить свой промах, — я имел в виду иностранцев, которые в настоящее время находятся в Непале. Полагаю, сведения о них как раз и явятся вашим вкладом в общую разработку преступника, скрывающегося под личиной добропорядочного гражданина самой гуманной профессии. Тем самым вкладом, который вы собирались сделать, не так ли, господин Шарма?

— Кто они, эти иностранцы? — настаивал полковник.

Пропустив вопрос мимо ушей, Полещук неторопливо наполнил стакан и подал его непальцу.

— Уверенно могу сказать, что их анкетные данные отсутствуют в материалах досье… Но сначала я должен ознакомиться с материалами на Гольдмана… После этого мы сможем обсудить план совместных действий, если вы не будете возражать… Подчеркиваю, меня интересует не столько доктор, сколько его связи…

Полещук протянул руку к папке.

— Леон, прошу вас, только побыстрее и… конечно же здесь, не покидая моего кабинета…

— Никаких проблем, господин полковник! — по-военному четко произнес Полещук и, взяв дело, привычно направился в комнату отдыха, которую от кабинета отделяла массивная дубовая дверь.

О том, что с материалов на иностранцев советские разведчики делают фотокопии, Шарма, возможно, и догадывался, но разговоров на эту тему никогда не заводил. Полещука это вполне устраивало, и игра «ты не спрашиваешь — я не объясняю» продолжалась со дня их первой встречи.

Более того, чтобы не давать повода агенту заподозрить, что его кабинет превращен советской разведкой в фотоателье, разведчик всегда находился в комнате отдыха до тех пор, пока хозяин сам не напоминал, что время их рабочей встречи истекло.

В этот раз все происходило по расписанному сценарию, но с одной поправкой. Отсняв две пленки, Полещук не удержался и стал выборочно знакомиться с материалами дела. Да и кто удержался бы, окажись на его месте?! Ведь он успел приучить себя к мысли, что доктор — его кандидат на вербовку, и вот тебе раз — Гольдмана разыскивает Интерпол!

Во-первых, это спутало все его карты, а во-вторых, надо быть полным идиотом, чтобы надеяться получить у Центра санкцию на вербовку афериста, находящегося в международном розыске.

Полистав досье и выкурив еще несколько сигарет, Полещук, не дожидаясь напоминания Шармы, сам покинул комнату отдыха.

Непалец, прикончив литровую бутылку «Посольской», мирно посапывал в кресле.

«Приплыли! Гольдман сорвался с крючка, «Чанг» выпал в осадок… — по губам Полещука скользнула саркастическая улыбка. — Если уж мне так не везет с этими двумя — с явным и предполагаемым агентом, — с кем-то ведь должно повезти! Правильно, Леня, у тебя есть еще один боевой патрон в обойме — Фогель… Вернусь в посольство и сразу же отправлю запрос в Центр. Спинным мозгом чувствую, что немец — не просто консул, а та самая темная лошадка, которая вывезет меня на большую дорогу… А пока из Москвы будет идти ответ, надо с помощью «Чанга» добыть максимум информации о характере взаимоотношений двух арийцев. Это, в конце концов, пригодится не только мне, но и непальцу… А что? Вдруг да он с моей помощью станет министром внутренних дел Непала! Тогда орден светит не только ему…

Н-да… Хороший парень, этот Лакшман. Он не просто источник информации, он — кладезь. Но с его страстью к «огненной воде» он не то что без ордена — без погон может остаться, да и меня заодно под монастырь подведет… Так, пора заканчивать эти мудовые рыдания — за дело, Леня!»

Полещук разбудил «Чанга», отдал досье, проследил, чтобы оно было заперто в сейф, и, шутливо погрозив пальцем, пообещал вернуться через пару часов, чтобы согласовать план совместных мероприятий.

* * *

Через неделю пришел ответ из Центра.

Чутье не подвело Полещука. Действительно, Курт Вольфганг Фогель имел отношение к МГБ, но не как агент. Он был кадровым офицером, полковником внешней разведки — Главного управления разведки (ГУР) — и в Катманду возглавлял резидентуру, действующую с позиции посольства ГДР. Должность начальника консульского отдела — его официальное прикрытие.

В отношении доктора Бруно Гольдмана Центр сведениями не располагал.

«Значит, — пришел к выводу Полещук, — доктор не является объектом оперативной разработки ГУР. Полковник держит австрийца на коротком поводке по двум причинам: либо он использует его как «дойную коровку» для пополнения своего бюджета, либо намерен привлечь его к негласному сотрудничеству…

Хотя одно другому не помеха, а выигрывать у своего секретного помощника, не важно, настоящий он или предполагаемый, оператор просто обязан. Всегда и во всем. В том числе и за ломберным столом, чтобы утвердиться в его глазах и подчеркнуть свое превосходство.

Нельзя ни в чем проигрывать своему агенту, ибо недаром сказано, что ни один камердинер не видит героя в своем хозяине.

Стоит только однажды показать зависящему от тебя человеку свою слабость, даже если это будет карточный проигрыш, — все, пиши пропало. Сразу можно расставаться с агентом, потому что ведущее положение уже ничем не восстановить…

Странно другое — почему Гольдман, владея гипнозом, не использует его против консула, а позволяет ему постоянно себя обирать?! Почему он так благоговеет перед Фогелем? Неужели так сильна его любовь к этому старому змию?.. Впрочем, есть еще одно, чисто гипотетичное, объяснение привязанности: компромат. Компрометирующие материалы, которыми полковник Фогель наверняка располагает в отношении Гольдмана!»

Глава девятая. Смерть прячется в холодильнике

Первое, что поразило Полещука, когда они проникли с Шармой на виллу доктора, — это стерильная чистота помещений и почти полное отсутствие мебели. Складывалось впечатление, что это — не жилое помещение, а многопрофильная мини-клиника.

В одной из комнат стояло огромное гинекологическое кресло, за дверцами стеклянных шкафов устрашающе поблескивал специальный медицинский инструментарий.

Вторая комната была приспособлена под зубоврачебный кабинет, на стенах которого к тому же висели таблицы для определения остроты зрения.

Третья комната, очевидно, служила кабинетом для психоанализа и психотерапевтических процедур…

Лишь в четвертой, самой большой, комнате поисковики обнаружили признаки пребывания человека — посередине стояла огромная кровать-альков, застеленная белыми шелковыми простынями, на которых в артистическом беспорядке были разбросаны пышные подушки…

Прямо напротив алькова была установлена на треножнике… кинокамера, а на прикроватной тумбочке настороженно притаился мощный кинопроектор, направленный на противоположную стену, во всю ширину которой висело белое полотно экрана.

Полещук, влюбленный во всякую кинофотоаппаратуру, подошел поближе, чтобы рассмотреть, какой техникой пользуется доктор.

— Бог мой! — вырвалось у разведчика. — Да это же та самая камера, которую я продал дипломату из ФРГ! Да, тесен мир…

В проеме двери появился Шарма.

— Леон, я нашел холодильник, — шепотом, будто их кто-то мог услышать, произнес агент. — Он не на кухне… Там — действующий… Наш находится в кладовке… Пойдем!

В кромешной темноте, подсвечивая себе электрическим фонариком, Полещук последовал за агентом.

Судя по тому, как уверенно Шарма двигался по лабиринту переходов и комнат, Полещук пришел к выводу, что агент здесь уже не в первый раз.

«Уж не побывал ли здесь «Чанг» без меня, до нашего совместного визита, чтобы снять пенки, забрать самые ценные материалы, а мне оставил процеженную, отфильтрованную водичку, которой грош цена в базарный день?! Это в крови у всех черножопых, они так и норовят обойти нас, белых, на вираже, чтобы еще раз доказать свое превосходство над нами. На самом же деле они таким образом лишь еще раз доказывают свою закомплексованность!

Нет-нет, успокоил себя Полещук. Я Шарме не конкурент. Тем более, что он ждет от меня полного расклада по связям доктора, зарубежные каналы, которыми тот может пользоваться при выходе на воротил международного наркобизнеса… Уж и не помню, что я там наплел «Чангу», чтобы хоть одним глазом взглянуть на документы, в которых может прослеживаться связь Гольдмана с консулом…

Нет! Мы с Шармой не конкуренты: ему нужен доктор, мне — консул… Так-то оно так, но агенту-то я об этом сказать не имею права… И все-таки, почему он так уверенно движется по этим лабиринтам?!»

— Послушай, Шарма! Ты так быстро и уверенно ориентируешься в темноте, будто всю жизнь прожил на этой вилле…

— А я разве тебе не сказал, Леон, что эта вилла принадлежит тетке моей жены? Она сдает ее в аренду богатыми ностранцам…

— Нет…

— Забыл, значит… Дело в том, что нам сюда попасть было бы много сложнее, если бы прислуга не знала меня… Мажордом, тот сразу отдал мне все ключи… Кроме ключа от сейфа-холодильника — у него его просто нет… С тем заветным ключиком доктор не расстается никогда, даже когда спит с гэдээровским консулом… Ты заметил киноаппарат, что стоит в спальне? Так вот они свою любовь снимают на пленку, представляешь, Леон! Я после Англии уже ничему не удивляюсь, там я и не такого насмотрелся…

— Мажордом рассказал тебе о любви доктора и консула?! Вот так сюрприз! Значит, об этом ты знал! Черт побери, я последний, кто узнает такие подробности! «Чанг», разве ты раньше не мог мне об этом сказать?! Может, мажордом все-таки сказал тебе, где Гольдман держит отснятые пленки, а?

— Ну да… Мажордом знает меня с детства, обо всем мне сообщил, чтобы показать, что он ко всему имеет доступ, но только не к ключу от сейфа… А насчет фильмов… Так, я думаю, они там же, в сейфе… Что же касается твоих упреков, Леон, то они несостоятельны… Ты же ни о чем не спрашиваешь! Сунул Шарме, то есть мне, пару ящиков «Посольской», и был таков… Я могу тебе столько еще понарассказывать о проживающих здесь иностранцах, что у тебя сейфов не хватит, чтобы все это складировать… Ну вот, к примеру, Сэнди Греймс из американского посольства… Она сожительствует с женой шведского посланника, у них «розовая» любовь, то есть они — лесбиянки… Сэнди — активная…

Ну да ладно, к делу! У меня с собой набор таких отмычек, перед которыми не устоит ни один американский банк, что уж говорить о каком-то холодильнике… Тем более что он наверняка английского происхождения, остался от их колониального присутствия — так у вас в Союзе говорят… А если это так, то замки бриттов для меня не проблема… Я за время обучения в Великобритании изучил их, как свою ладонь. Справимся, не беспокойся! Ты фотоаппарат не забыл?

— Да я лучше хер свой где-нибудь оставлю, но фотокамеру — никогда! — раздосадованный откровениями «Чанга» о сексуальных перверсиях своей возлюбленной, со злостью крикнул Полещук.

— Ну вот и пришли… — Шарма приоткрыл дверь подсобного помещения, лишенного окон. — Электричество сюда не проведено, так что будем подсвечивать себе фонариками… Давай свети мне на замок холодильника…

Полещук направил луч фонарика на замок холодильника.

— Слушай, где ты приобрел это говно?! — воскликнул непалец. — Наверняка сэкономил и купил у китайцев! Я же ничего не вижу…

С этими словами Шарма вынул из нагрудного кармана рубахи еще один фонарик, сунул его в рот, направив луч света прямо в замочную скважину, и начал манипулировать отмычками.

Сидя на корточках, «Чанг» пыхтел, тужился, матерился по-непальски и поочередно вставлял в замок отмычки из связки. Стоявший над ним Полещук почувствовал приступ тошноты от зловония, которое исходило от непальца, как вдруг раздался щелчок, и дверь холодильника бесшумно тронулась им навстречу…

Не вынимая изо рта фонарика, «Чанг» сунул голову в проем и в тот же миг с воплем «Змеи!» отпрянул назад. Поздно! Две кобры, распахнув боевые капюшоны, одновременно ударили треугольниками своих голов ему в лоб, он замертво рухнул на пол, а змеи бесшумно заструились из приоткрытой дверцы вниз по холодильнику…

«Ничего себе сюрпризы!» — завопил Полещук и бросился в ту сторону, где, как ему казалось, был выход. Увы! При входе Шарма плотно закрыл дверь, и теперь капитану только и оставалось, что не наступить на убийц «Чанга».

«Где ж эти гады?!» — едва не заорал Полещук, физически ощущая их близость. В горле у него пересохло, в висках набатами стучала кровь, но сдвинуться с места не было сил…

Жалкий огонек китайского фонарика выхватывал из пространства лишь какие-то фантастические блики.

Наконец Полещук взял себя в руки и осмотрелся. Странно, несмотря на то что фонарик, который он держал в правой руке, едва мерцал, в кладовой было очень светло.

Через секунду разведчик понял, в чем дело. У лежащего на спине Шармы изо рта торчал фонарик и освещал всю кладовку. Со лба покойного тонкими струйками стекала черная кровь. Приняв боевые позы, кобры, готовые зубами отстаивать свою добычу, умостились на груди Шармы…

«Ладно, «Чангу» уже ничем не помочь… Надо думать, как добраться до холодильника… Если уж доктор обеспечил свой сейф такой охраной, значит, там есть, что прятать…»

Полещук направил луч своего фонарика внутрь холодильника.

На средней, самой объемной полке, стоял саквояж, похожий на тот, которыми в начале века пользовались земские врачи. Рядом аккуратными стопками были сложены обернутые в пластиковую упаковку какие-то коричневые брикеты. Много брикетов!

«Черт возьми! — мелькнула мысль у Полещука. — В чем же основное предназначение стражи из двух кобр? Охранять брикеты или саквояж? Или и то, и другое? Стоп! Брикеты что-то уж больно похожи на те, в которые наркодельцы упаковывают гашиш… Черт с ним, с гашишем, как добраться до саквояжа?!»

До него-то и расстояния — всего два шага ступить, но доступ к открытому холодильнику преграждали две гадины, лежавшие на груди Шармы.

«Проклятье! Как же отвлечь гадов? Ишь, опять боевую стойку приняли!»

И вдруг Полещук рассмотрел стоящую у входной двери швабру.

«Вот оно, спасение!» — закричал он от радости и обеими руками схватил железную ручку швабры. В ярости он изрубил на куски обеих кобр. Сказалось и нервное напряжение, и момент фрустрации: недосягаемость цели, до которой рукой подать…

Стерев отпечатки своих пальцев со швабры и ручек, к которым прикасался, Полещук пару раз щелкнул фотоаппаратом — фото мертвого «Чанга» надо поместить в его личное дело секретного агента.

Наконец, зажав вожделенный саквояж под мышкой, опрометью бросился прочь от виллы, смерть приносящей…

Когда он перебегал улицу, ему показалось, что из чернильной темноты ночи к воротам виллы скользнула какая-то тень и, бесшумно затворив за собой створки ворот, скрылась на территории виллы…

«Значит, Шарма выставлял контрнаблюдение, — на ходу сообразил Полещук. — Хорошо бы, если это был мажордом, — мне не придется звонить в полицию. Обнаружив своего хозяина, мажордом сразу забьет тревогу, поднимет на ноги всю полицию Непала.

Возникнет вопрос: «А что делал начальник департамента министерства внутренних дел, ответственный за контроль за иноподданными, на вилле австрийского доктора?»

В холодильнике найдут брикеты с гашишем, затем полезут в сейф Шармы, где обнаружат досье на доктора-афериста, разыскиваемого Интерполом. Это-то и явится логическим объяснением присутствия начальника непальского ОВИРа на вилле Гольдмана…

Все! Круг замкнется, и доктор будет задержан — туда ему и дорога, а я тем временем разберусь с бумагами, которые в саквояже… В моем теперь уже, черт возьми, саквояже!

Так, это все, конечно, хорошо, но видел ли меня кто-нибудь сегодня вечером с Шармой? По-моему, нет. Это не в интересах моего агента. К сожалению, уже покойного, н-да…

Если что-то и видели случайные свидетели, то номер машины Сэнди, хотя я и поставил ее в квартале от злополучной виллы…

А у Сэнди полное алиби — в американском посольстве сегодня прием по случаю дня рождения посла. Там сегодня такой праздник, что виски и шампанское будут литься рекой… Сэнди по этому поводу даже не стала садиться за руль… А я для нее, как обычно, на дежурстве… То есть то, что я взял ее машину, ей вряд ли в голову придет…

Так, теперь надо быстренько попасть в резидентуру, разобраться с бумагами, и… дорогой Фогель, вы — у меня в кармане! А то, что в саквояже на вас, герр консул, компромата вагон и маленькая тележка, в этом я не сомневаюсь! Если же там еще и материалы, дополнительно компрометирующие Гольдмана, то тем лучше — переправим их в Центр…

Уж если «Чангу» не удалось орденок за задержание международного афериста отхватить, может, он мне обломится?!»

Не менее пяти минут потребовалось Полещуку, чтобы завести машину: не мог попасть ключом в замок зажигания — одеревеневшие руки то тряслись, то вообще отказывались повиноваться. Наконец разведчик, откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза, сделал несколько дыхательных упражнений, вдумчиво просчитал до пятидесяти — и… мотор завелся с пол-оборота…

* * *

Ожидания Полещука были вознаграждены сполна: докторский саквояж оказался ящиком Пандоры.

Первое, что бросилось в глаза разведчику, — лежащая сверху фотография, на которой два господина в смокингах (один Фогель) играли в настольный теннис, а Гольдман лежал на столе в чем мать родила, изображая сетку! Судя по всему, фотографию или недавно положили в саквояж, или ее часто рассматривали…

Портфель был набит пакетиками с героином. Из чего Полещук сделал вывод, что основным занятием Гольдмана в Катманду были не криминальные аборты и врачевание состоятельных аборигенов, а переправка в Европу наркотиков.

Именно в Европу — об этом свидетельствовала скрупулезно составленная доктором бухгалтерия, где были указаны пункт назначения отправляемого героина, адрес получателя и обязательно сумма, полученная или причитающаяся.

«Стоп! — осенило Полещука. — Но ведь Гольдман мог переправлять героин в Европу только с помощью консула. Скорее всего, Фогель по дипломатическому каналу переправлял зелье своим подельникам в МИД или в ГУР, а оттуда оно, как кровь по капиллярам, расходилось по всей Европе… А деньги за переправку героина Гольдман вручал консулу под видом карточного проигрыша… И свидетели имелись — польский и чешский дипломаты… Все очень естественно: проиграл — расплатился… А вот и ведомость, где указаны суммы, переданные Гольдманом Фогелю в течение последнего года!..

А это что? А, пачка писем. Пожелтевшие… Лет им по крайней мере с десяток. Вот оно что! Это переписка между Гольдманом и Фогелем, его адрес неизменен — Берлин. А приходили письма, Бог мой! — из Амстердама, Монако, Парижа и… Да ну их к черту, этих влюбленных «голубых»!.. Неужели любовь между педерастами может быть такой крепкой?!

Ладно, пусть Интерпол и МГБ разбираются… Завтра прилетает из отпуска «резак», вот я его и огорошу…

Жаль, конечно, «Чанга», но на войне как на войне… Если не в результате интриг своих коллег, то бишь товарищей по оружию — падешь стрелой пронзенный, то станешь добычей ползучих гадов! В буквальном смысле. Н-да…»

* * *

Через полгода в непальскую резидентуру пришла депеша Центра.

За проявленную инициативу в работе и чекистскую бдительность капитану Полещуку приказом председателя КГБ СССР было досрочно присвоено звание майора.

А в качестве карамели, которая, по замыслу чиновников из Секретариата КГБ, должна была подсластить пилюлю разведчику — ведь он надеялся получить какой-нибудь орденок, — давалось описание экзекуции, которой подвергли полковника Фогеля.

После проведенного дознания и следствия полковник Курт Вольфганг Фогель был подвергнут офицерскому суду чести со смертельным исходом. В парадной форме, при всех регалиях за более чем двадцатилетнюю службу, его вывели во внутренний двор здания Главного управления разведки и в присутствии старших офицеров министр госбезопасности Восточной Германии Эрих Мильке сорвал с Фогеля погоны. Вслед за этим его тут же расстреляли…

Глава десятая. К резиденту на поклон

Потерпев фиаско в скорее воображаемом, нежели в реально приносящем прибыль, предприятии «Гольдман — Фогель», Полещук решил срочно сменить вектор поиска денег: нужную сумму добыть в солидной организации, и чем претенциознее она будет называться, тем лучше. А что здесь, в Катманду, может быть весомее КГБ и ЦРУ? Но оперативная касса одной организации была им уже опустошена, значит, оставалась вторая…

Да-да, у него даже есть к кому обратиться: второй месяц кряду с ближайшего горизонта не сходит Джон Беллингхэм, чьи потуги выдать себя за «чистого» дипломата вызывали у Полещука лишь скептическую улыбку, потому что его принадлежность к противоборствующему разведсообществу была совершенно очевидна.

«Только вот в чем вопрос, — размышлял Полещук, — кто он, этот Джон? Рядовой вербовщик-привлеченец или «охотник за скальпами», наделенный директивными полномочиями?

Впрочем, какая, к черту, разница! Не может Беллингхэм не откликнуться на просьбу советского дипломата.

Дать мало ему не позволит профессиональная гордость, а чем больше даст, значит, тем выше летает. Да и вообще, больше просишь — больше дадут…»

Для начала Полещук решил проконсультироваться у Сэнди.

Наивный! Несмотря на откровения доктора Гольдмана, подслушанные им в казино, он продолжал искренне верить, что Сэнди влюблена в него бескорыстно и безусловно.

«Как знать, — рассуждал Полещук, — может быть, дисциплинированный ум американки функционировал независимо от ее души и она тоже влюблена в меня? Влюбляются же врачи в своих пациентов… А в том, что я для нее — пациент, а она — мой целитель, сомнений нет!»

Чтобы не упасть в глазах любовницы, Полещук не стал распространяться о своих финансовых трудностях, а сослался на некоего сотрудника советского посольства, у которого якобы родился сын и ему позарез нужны деньги.

Как бы невзначай спросил, кто из американских дипломатов может дать взаймы сумму в несколько тысяч долларов. Сэнди, не задумываясь, ответила, что самый богатый в посольстве — это Джон Беллингхэм.

«Это значит, — подумал Полещук, — что мой постоянный партнер на теннисном корте не просто вербовщик-привлеченец, а целый резидент…

Что ж, была не была! Я вас, чертей, все равно переиграю! Я от дедушки (Комитета госбезопасности) ушел, а от бабушки (ЦРУ) и подавно уйду! В общем, вперед, Леонид, действуй, как учил покойный отчим: «От суммы не зарекайся!»

Авантюрист по натуре, Полещук никогда не терял азарта и нахальства. Однако на этот раз, предприняв рискованный, но, как ему казалось, спасительный шаг, он пожертвовал благоразумием. Вместе с тем он продолжал свято верить, что в конце концов победа будет за ним, а победителей, как известно, не судят…

При первой же встрече с Беллингхэмом на теннисном корте Полещук обратился к нему с просьбой одолжить денег.

Цэрэушнику только этого и нужно было, ибо он давно уже с помощью Греймс разобрался в психологии русского разведчика. Но как профессионал Беллингхэм был несколько озадачен: не слишком ли быстро «птичка» угодила в клетку? Да и не угодила — сама запросилась!

По прикидкам американца, Сэнди должна была «выставить» русского из денег месяца через два, а тут… Ну что ж, так тому и быть!..

— Сколько, Леонид? — коротко спросил Джон.

Полещук, в тон американцу, также односложно ответил:

— Много, Джон.

Полещук не склонен был торговать собой по дешевке, поэтому сразу попросил десять тысяч долларов.

— Давайте, Леонид, обсудим все после матча…

Глава одиннадцатая. Приглашение к сотрудничеству

Солнце клонилось к закату, красноватые отблески мерцали на густой листве деревьев, с двух сторон теснивших аллею, по которой прохаживались разгоряченные игрой на корте американский и русский разведчики.

Последний, правда, не был уверен в том, что собеседнику известен его истинный статус. Однако Джон Беллингхэм очень быстро развеял иллюзии Полещука, расставив все точки над «i».

— Леонид, — начал американец тоном, который исключал любые сомнения в правоте его слов, — мы с вами из одного теста, хотя и вылеплены на враждующих континентах руками поваров различной идеологической ориентации. Мы с вами — братья по духу и устремлениям. У нас небольшая разница в возрасте, вы — моложе, но работаем-то мы на одном поприще… Если не ошибаюсь, на жаргоне ваших спецслужб это звучит, как «хлебать из одной тарелки». Все перечисленное позволяет мне сделать вывод, что вы, так же как и я, лишены предрассудков. Впрочем, для людей нашей профессии предрассудки — непозволительная роскошь, вернее, дно, на которое нам не стоит опускаться…

Беллингхэм бросил быстрый взгляд на идущего рядом коллегу. Полещук, совершенно сбитый с толку непредвиденным пассажем американца, пытался скрыть свою оторопь и молча кивал головой.

— Вы совершенно справедливо полагаете, Леонид, что я дам вам искомую сумму. Но! Я дам ее не взаймы, а как возмещение услуге, которую вы в состоянии мне оказать… Я намерен потребовать от вас не более того, на что, и в этом я нисколько не сомневаюсь, решились бы и вы, поменяйся мы местами…

Американец многозначительно замолчал в ожидании ответной реакции.

— Я слушаю вас, — прохрипел в ответ Полещук, под натиском Беллингхэма окончательно утративший способность связно выражать свои мысли.

— Мы лучше поймем друг друга, — будто и не обратил внимания на обескураженность русского, продолжил Беллингхэм, — если рассмотрим дело с позиций законов логики. Мне совершенно очевидно, что вы лишены возможности достать деньги где бы то ни было, в противном случае вы не обратились бы ко мне…

Я не спрашиваю, кто вам посоветовал прибегнуть именно к моей помощи, на какие цели была растрачена сумма, в которой вы сейчас нуждаетесь… Но! Я абсолютно уверен в том, что знаю не хуже вас, что с вами может случиться, если вы не сумеете вернуть деньги туда, откуда взяли. Так же как и я, вы убеждены, что будете спасены, как только вернете долг. А быть спасенным для вас означает вернуться к образу жизни, который вы привыкли вести…

Вы — гедонист, Леонид, и, получив десять тысяч долларов, сможете вернуться к жизни, полной наслаждений, блеска… и, возможно, славы. Такое радужное будущее, мне кажется, вас больше устраивает, чем бесславное досрочное откомандирование на родину… И за что? За то, что вы растратили деньги на те блага и удовольствия, которые в состоянии оплатить и иметь всякий капитан любой недружественной вам спецслужбы и о которых вы даже не могли мечтать до приезда сюда… Да и какие это «блага и удовольствия»? Это необходимый минимум, который, повторяю, может позволить себе любой ваш западный коллега…

Однако страна, где мы с вами находимся по долгу службы, — это окраина мировой цивилизации. Вы еще не сумели даже краешком глаза заглянуть в замочную скважину цивилизованного мира. Уверен, что не ошибусь, сказав, что вы в самом начале большого пути… И что же? Стартовав на Богом забытых гималайских задворках, вы ими хотите завершить познание мира, свою карьеру, наконец?

Если это так, то должен признаться, что я ошибся в вас… Думаю, что вы, как любой человек, не лишенный здоровых карьерных амбиций, здорового честолюбия, не можете останавливаться на достигнутом… Да и потом, что это за достижение — Непал! Вам, как и любому из нас, оперативных сотрудников, наверняка снятся кресло и огромный стол с множеством телефонов где-нибудь в центральном аппарате своего ведомства, не так ли? Именно к этому должен стремиться всякий здравомыслящий спецслужбист… И никак не поддаваться дурному настроению в случае неудачи, тем более, если речь идет о проигрыше за ломберным столом… Вы же не жизнь проигрываете — деньги. Умные люди говорят: «Деньги потерял — ничего не потерял. Время потерял — много потерял. Здоровье потерял — все потерял». Вы, Леонид, молоды, у вас все еще впереди, так что запасайтесь здоровьем — пригодится!

«Виртуозно плетет паутину, каналья! — с завистью подумал Полещук. — Профессионально. Заслушаешься! И главное — ни одной осечки, все выстрелы кладет в «десятку»… Он что? Был проповедником в американской церкви?

Да, надо признать, нас таким проповедям, суть вербовочным беседам, не обучали. Вот когда понимаешь смысл выражения: «если у ваших родителей не было детей, то и у вас их, скорее всего, не будет».

Действительно, прав тот, кто выпустил в свет этот лишь на первый взгляд парадоксальный афоризм. Чему я мог научиться у бездарных преподавателей? Только бездарности, не более! А искусные словоплеты, которые могут с ловкостью фокусника завернуть тебе воздушный шарик в красивую упаковку, все, как один, работают на кафедрах марксизма-ленинизма… Что-то не больно стремятся они преподавать оперативное искусство… За все время учебы в спецшколе я ни разу не слышал, как проводится и как звучит вербовочная беседа. Практический курс вербовки мне преподает какой-то Джон-американец. Только сейчас я понял, что искусство вербовки — это ораторское искусство. Плюс знание психологии.

Да, ничего не скажешь, показательный урок искусства вести вербовочную беседу преподал мне американский резидент! Ну, давай, давай, Джон, вперед! Увертюра тобой исполнена блестяще, мысленно я тебе аплодирую. Теперь послушаем, что ты попросишь взамен десяти тысяч…

Стоп! А откуда тебе, Джон, известно, что я проигрался в казино?! А, ну да, конечно, — Сэнди… Она любит меня, это бесспорно, но зачем же в тайны двоих посвящать третьего? Третий в таких отношениях, как у нас с тобой, Сэнди, всегда лишний. Как ты этого до сих пор не поняла, девочка?! Тьфу, черт! Какая ж она девочка, если на двенадцать лет старше меня?! Никак не могу избавиться от первого впечатления…

Впрочем, любовь любовью, но сотрудники отдела собственной безопасности американского посольства не дремлют и регулярно проводят опросы своих дипломатов. Конечно же и Сэнди тоже опрашивали… Вопрос в том, как много о наших взаимоотношениях у нее успели выудить. А, впрочем, какая, к черту, разница! Поздно, Леня, пить «Боржоми», когда вторая почка отказала…»

Рассуждая сам с собою, Полещук не заметил, как замедлил шаг и остановился.

— Вы меня не слушаете, Леонид! — громко сказал Беллингхэм.

Окрик вернул капитана к действительности.

— Нет-нет, Джон, я прекрасно все слышал… И готов даже выслушать ваши условия…

— Знаю, Леонид, что вам, профессионалу, не слишком приятно выслушивать мои умозаключения, которые, надеюсь, вы не восприняли как нравоучения?

Беллингхэм снова, будто бритвой, полоснул взглядом по лицу Полещука.

— Должен заметить, Леонид, что, хотя мы с вами и лишены предрассудков, вся обстановка, в которой мы живем, настолько ими отравлена, что мы не можем полностью от них освободиться. Да вы это и сами понимаете… Поверьте, мне бы не хотелось видеть вас раскаивающимся в своем поступке, в том, что вы обратились ко мне за помощью… Мы с вами люди из другого мира, нежели те, кто нас окружает. Мы люди чести, поэтому я заранее хотел бы знать, что вы отдаете себе отчет в том, что действуете не по принуждению, не под моим нажимом, а… по правилам игры. НАШЕЙ с вами игры! Одним словом, мне нужен ключ от сейфа вашего резидента, полковника Тимофеева…

— Но как я смогу…

— Не торопитесь! — оборвал Полещука американец. — Все не так сложно, как может показаться на первый взгляд… Проблема кажется вам неразрешимой, потому что вы никогда об этом не задумывались… А между тем вам, именно вам, как никому из ваших коллег, легче добыть слепки с ключа… Если не ошибаюсь, вам, как новичку в резидентуре, приходится чаще других офицеров дежурить в посольстве, не так ли?

«Опять Сэнди! — чуть не вырвалось у Полещука. — Только ей известно, как часто я остаюсь на ночь в посольстве. У-у, черт!»

— Да, но Тимофеев кладет ключ в специальный металлический пенал и опечатывает его своей личной печатью, с которой не расстается никогда. Она при нем даже когда он ныряет в бассейн…

— Прекрасно! Пусть себе ныряет с печатью в обнимку. Пенал-то он сдает дежурному, не так ли? Заступив на дежурство, вам достаточно сфотографировать тот оттиск, что остается на контрольном куске пластилина, которым вы по старинке снабжаете пеналы для ключей… Надеюсь, Тимофеев — не исключение?

— Нет…

— Ну, вот видите, Леонид! Как говорят у вас, «не так страшен черт, как его рисуют». Завтра на корте я передам вам фотоаппарат, в ближайшее дежурство вы переснимете оттиск, наши специалисты изготовят для вас печать, которая не будет отличаться от личной печати полковника, и… Остальное зависит от вашей сноровки! Куда уж проще. На все операции в общей сложности у вас уйдет три минуты. Надо быть Ротшильдом или Рокфеллером, чтобы за три минуты заработать десять тысяч долларов! До завтра, Леонид!

Не давая собеседнику опомниться, Беллингхэм решительно развернулся и стремительно зашагал обратно к теннисному корту. А у Полещука в горле застрял вопрос: «А когда же будут деньги?»

Вербовка советского гражданина, представляющего интерес, — задача каждого оперативного сотрудника из Лэнгли. Вербовка советского разведчика — высшее достижение, которое влечет за собой не только правительственную награду, но и гарантирует взлет по служебной лестнице.

Беллингхэм рассчитал точно: Полещуку не удастся вернуть долг, и скоро он продолжит «таскать из огня каштаны», на которые ему укажет ЦРУ. А долги за проявленное усердие будут списаны.

* * *

В тот вечер Сэнди, как это уже бывало не единожды, наблюдала своего «мужа» вдребезги пьяным. Пил он предельно сосредоточенно, устремив взгляд в несуществующую точку в пространстве, и когда она вошла, открыв дверь своим ключом, он даже не поприветствовал ее. И хотя до этого вечера инициатором застолий с выпивкой всегда была она, на этот раз все было наоборот.

Получив от своего шефа строжайшие инструкции, Греймс предприняла титанические усилия, чтобы оторвать «мужа» от бутылки. Тщетно! После короткого, но бурного скандала каждый из них остался при своей точке зрения на употребление алкоголя.

Впервые возлюбленные, проживая под одной крышей, в ту ночь спали порознь. Полещук, овладев двумя «огнетушителями» виски, заснул под столом…

* * *

Деньги, в обмен на сделанные Полещуком оттиски с ключа резидента, были вручены ему во время конспиративной встречи, проходившей в дешевом трехзвездочном отеле «Викрам».

На явке Беллингхэм поставил перед новоиспеченным агентом дополнительные задачи по добыванию интересующих ЦРУ сведений и обозначил способы связи.

Тогда же Полещук узнал, что в строго секретных платежных ведомостях, да и вообще в файлах ЦРУ, он будет проходить под псевдонимом «Уэй». Несмотря на свое подчиненное, более того, полностью зависимое положение, Полещук в общении с Беллингхэмом вначале попытался вести себя, как породистый английский аристократ, свысока взирающий на вульгарно пахнущего деньгами американского купчика.

Не тут-то было. Очень скоро цэрэушник показал своему русскому подопечному «кто есть кто». И так, будто между прочим, бросил, что работать они будут по принципу пилы: «ты — мне, я — тебе».

Глава двенадцатая. Змея в шоколаде

В июле 1975 года истек срок пребывания Полещука в Непале.

В ходе прощальной явки с ним были оговорены условия продолжения связи в Советском Союзе, он получил микропленку, вмонтированную в магнитофонную компакт-кассету. В ней задания по сбору информации, инструкции по организации связи, указания по восстановлению контакта при новом выезде за границу.

Беллингхэм также вручил «Уэю» условные письма для отправки на адрес в Соединенные Штаты две специальные ручки для нанесения тайнописи, шифрблокноты, прибор-приставку к радиоприемнику для приема кодированных передач из радиоцентра.

Часть шпионской экипировки эксперты ЦРУ надежно упрятали в обложке фотоальбома. Остальное — дополнительные инструкции и крупную сумму денег — «Уэй» должен получить в контейнере, изъяв его из тайника, который будет заложен для него резидентурой ЦРУ, действующей с позиций посольства США в Москве.

Все наставления своего оператора Джона Беллингхэма Полещук слушал вполуха, потому что никак не мог сосредоточиться из-за присутствия на конспиративной встрече Сэнди Греймс, неделей ранее улетевшей в Вашингтон в отпуск. На протяжении всей явки с языка Полещука готов был сорваться вопрос, почему и в каком качестве здесь присутствует его бывшая возлюбленная. То, что Сэнди десятью месяцами ранее по заданию ЦРУ выполнила роль «медовой ловушки», он уже понял.

Ясно стало незадачливому разведчику и то, что комедия с венчанием, как и совместное проживание, были частью плана Беллингхэма, который предусматривал посадить его, Полещука, на «короткий поводок», чтобы постоянно держать под контролем и добывать информацию. Но сейчас, что делает здесь эта женщина сейчас?!

Полещук по привычке продолжал воспринимать Сэнди в прежней ипостаси — в ней он видел лишь ненасытную нимфоманку, для которой смысл жизни ограничивался постельными утехами и которая строила свои отношения с мужчинами в соответствии с афоризмом, почерпнутым из какого-то датского порнографического журнала: «Библия учит нас любить ближнего своего, а Камасутра объясняет, как именно».

Присутствие Сэнди на прощальной явке явилось для Полещука, пожалуй, самым большим унижением и разочарованием, которые ему когда-либо довелось испытать в своей жизни.

В какой-то момент Полещуку пришло в голову, что никакой озлобленности ни в адрес Греймс, ни тем более к Беллингхэму он не испытывает.

Мысленно послав американцев в общероссийском направлении, «Уэй» отнесся к своему подчиненному положению философски: демонстративно внимательно выслушал и принял все предложения оператора, чтобы затем забыть о них сразу по прибытии на Родину.

Беллингхэм же, щадя мужское самолюбие подопечного, и словом не обмолвился, что все это время его истинным оператором была Греймс.

* * *

По прибытии в Москву Полещук изъял приготовленный для него тайник — в нем его интересовали только деньги, шпионские же материалы он уничтожил, твердо решив больше никогда не выходить на связь с американской разведкой.

Не последнюю роль в принятии им такого решения сыграла Сэнди Греймс, вернее, то, как она сумела обвести его вокруг пальца.

Сэнди, которую Полещук считал самой значительной фигурой в своей галерее сердечных подруг, оказалась змеей в шоколаде…

Глава тринадцатая. Возвращение блудного «крота»

Холодная война продолжалась, и в феврале 1985 года Полещук, незадолго до этого получивший назначение в Управление «К» (внешняя контрразведка) Первого главка КГБ СССР, снова оказался в окопах переднего края невидимого фронта. Теперь ему предстояло вести бои с вражескими спецслужбами на Африканском континенте.

Новоиспеченный подполковник возглавил контрразведку в резидентуре, действовавшей с позиций посольства СССР в Лагосе, столице Нигерии.

Аппетиты Полещука по-прежнему опережали его карьерный рост — денег бонвивану, не привыкшему себе ни в чем отказывать, как всегда, не хватало. К тому же в непальской командировке он основательно пристрастился к дорогим спиртным напиткам. Сначала они помогали ему забыть Сэнди, затем как-то незаметно превратились в неотъемлемую составляющую его дневного рациона.

Поутру, едва переступив порог служебного кабинета, он устремлялся к бару, чтобы опрокинуть стаканчик-другой чего-нибудь покрепче. Как правило, это были лучшие сорта виски или джина, которые он по дипломатическому листу выписывал прямо из Англии или из США.

Впрочем, и другие земные удовольствия были не чужды молодому заместителю резидента по контрразведке, преисполненному желанием жить полнокровной жизнью.

Немалых средств требовали посещения казино и баров, где стриптизировали длинноногие очаровательные мулатки. Что уж говорить о расходах, в которые вводили контрразведчика те самые темнокожие дивы, регулярно приглашаемые им в номера для сексуальных развлечений.

Словом, образ жизни, который вел Полещук и без которого он уже не мыслил своего существования, приближал наступление ренессанса в его отношениях с Центральным разведывательным управлением…

* * *

Однажды, основательно поиздержавшись, Полещук вспомнил, что он не только заместитель резидента КГБ, но и секретный агент ЦРУ по кличке «Уэй». И не беда, что он десять лет не подавал позывных, — мало ли, не было возможности!

Решив, что повинную голову американский меч не сечет, Полещук устремился в посольство США, где был встречен с распростертыми объятиями.

Во время вручения верительных грамот разведчикам резидентуры ЦРУ в Лагосе Лоунтри и Хьюзу Полещук назвал свой оперативный псевдоним, присвоенный ему Джоном Беллингхэмом в Непале.

В ответ американские «коллеги» заметили, что давно ждут его визита. Для Полещука это был сюрприз — ведь прошло десять лет с момента его последнего контакта с сотрудниками ЦРУ!

Он поинтересовался, как удалось новым друзьям вычислить его прибытие в Нигерию и то, что он — «Уэй».

— Очень просто, Леонид! — засмеялся Лоунтри, который, судя по его поведению, был за старшего. — Во-первых, если вы помните, вас в аэропорту встречал Будкин, о котором нам давно известно, что он — разведчик.

Во-вторых, в своем посольстве вы заняли ту же должность, которую до вас занимал Пономаренко, принадлежность которого к советской внешней разведке у нас не вызывала сомнений. Он — полковник КГБ, не так ли? Кроме того, по прибытии в Лагос вы заняли его квартиру и стали пользоваться его автомашиной…

Полещук слушал собеседника, стараясь скрыть свое удивление, смешанное с восхищением: «все гениальное — просто!»

Заметив его отрешенный взгляд, Лоунтри забеспокоился.

— Если вас не шокируют эти подробности, я могу продолжить перечисление признаков, по которым нам удалось установить, что вы принадлежите к противоборствующей спецслужбе, — Лоунтри лукаво подмигнул Полещуку и снова засмеялся.

— Да-да, конечно, продолжайте…

— Все свое свободное время вы проводите в обществе своих коллег. Даже находясь на пляже, в посольской купальне, вы пьете пиво только в их компании. В то же время вы избегаете общения и свысока смотрите на остальных советских дипломатов, не так ли? Это естественно, ведь они все от вас в той или иной мере зависимы… Достаточно одного вашего слова, намека на их явную или мнимую неблагонадежность, и любой из ваших «чистых» дипломатов первым же рейсом будет отправлен в Москву и не скоро сможет снова попасть за границу, если вообще сможет…

Разумеется, я говорю лишь о тех сотрудниках советского посольства, чьи позиции не подкреплены родственными связями с высокопоставленными чиновниками из МИДа и из ЦК КПСС… Надеюсь, я не открою тайны, если скажу, что ваши посольства за рубежом — это вовсе не посольства Советского Союза, как это написано при входе… Это посольства партийной номенклатуры со Старой площади, чиновников МИДа и генералов КГБ, куда они пристраивают своих детей или детей своих родственников и близких друзей… Простите, я несколько отвлекся от темы… Вернемся к признакам, мистер «Уэй»?

— Да-да, конечно… Очень увлекательно!

— Так вот… В отличие от настоящих дипломатов, вы и ваши сослуживцы не больно жалуете даже посла, a уж о соблюдении вами трудовой дисциплины и говорить не приходится: в рабочее время вас не найти в посольстве, потому что вы постоянно находитесь в городе якобы по личным делам…

В дополнение ко всему вы еще и часто появляетесь в посольстве в нерабочее время, особенно вечером, подолгу задерживаетесь там, когда все остальные ваши соотечественники отдыхают или развлекаются… Все сотрудники вашей резидентуры имеют возможность свободно общаться с местным населением и гражданами других стран, находящимися в Лагосе по служебным или каким-то другим делам, особенно с теми, контакты с которыми рядовым советским дипломатам не рекомендованы или категорически запрещены…

Ваши коллеги, офицеры резидентуры, свободно посещают рестораны, бары, казино, тратят большие деньги на угощение своих сотрапезников или компаньонов, чего не может себе позволить «чистый» дипломат вашей миссии в Нигерии…

Словом, признаков, демаскирующих ваш истинный статус, у нас набралось предостаточно… К тому же вашу фотографию мы переслали в Лэнгли… Ответ оттуда лишь подтвердил наши догадки… Нет-нет! Я ошибся — это не догадки, а математически выверенные расчеты… Вот так мы узнаем «кто есть кто»…

Обратите внимание, мистер «Уэй», я рассказал вам все как на духу. Это свидетельствует о том, что у нас секретов от вас нет… В будущем я надеюсь на взаимную искренность!

Заметив, как при этих словах заерзал в кресле Полещук, Лоунтри поспешил добавить:

— Вы с чем-то не согласны, мистер «Уэй»?

— Нет-нет, я согласен… со всем… Но будет лучше, если вы станете называть меня просто Леон…

— Нет проблем, Леон! Впредь я буду называть вас только так! Возвращаясь к поднятой теме, могу лишь добавить одно: в своей работе по выявлению сотрудников КГБ среди советских дипломатов, впервые прибывающих в Лагос, мы используем те же признаки, что и вы… Или я ошибаюсь, Леон?

— Нет-нет, все так… Мы пользуемся той же методой! — поспешил заверить своих новых знакомых подполковник, хотя все услышанное явилось для него полной неожиданностью и настоящим откровением. Нельзя же давать повод своим операторам заподозрить в нем беспросветного невежду!

Разумеется, разведчики резидентуры ЦРУ в Лагосе Лоунтри и Хьюз не столько обрадовались чудесному воскрешению агента «Уэй» как таковому, сколько преимуществам, которые сулила его новая должность.

Американцы отдавали себе отчет, что направление главного удара советской внешней разведки пролегает далеко за пределами Африки, но вместе с тем они не могли не учитывать и того, что перед ними не рядовой оперработник, а заместитель резидента. Заместители советских резидентов по контрразведке — они и в Африке на вес золота…

* * *

Сотрудничество полностью восстановлено.

Конспиративные встречи с «Уэем» регулярно проводятся в автомашинах посольства США, а затем в специально снятом американской резидентурой особняке.

Однако напрасно надеялись новые операторы «Уэя» и их руководители в Лэнгли, что с помощью вернувшегося из небытия агента на них обрушится водопад информации.

Советская резидентура в Лагосе — заштатная оперативная точка, и Полещук при всем своем желании побольше заработать, предоставив своим работодателям интересующие их сведения, испытывает объективные трудности — ну не доходят до него секреты вселенского масштаба, и все тут!

Теперь «Уэй» на практике познал, что подразумевал Беллингхэм под принципом пилы: «ты — мне, я — тебе». Для Полещука-агента это означало: «нет секретов — нет денег».

Отсутствие серьезной информации не замедлило сказаться на отношении Лоунтри и Хьюза к Полещуку — оно заметно охладело. Теперь они относились к агенту, как промотавшиеся вельможи к гостеприимному трактирщику: хлопали по плечу, обнимали, с радостью пили и ели за счет заведения, но в дом свой не звали — не то сословие.

Полещук старался не замечать изменений в поведении своих операторов, продолжая исправно поставлять хоть и незначительную, но весьма полезную информацию, поэтому наличные деньги на выпивку и на сексуальные забавы у него не переводились.

Вместе с тем рисковать разоблачением за гроши Полещук не собирался и, чтобы получить от своих хозяев «по максимуму», предпринял обходной маневр. На ближайшей явке он довел до сведения своих шефов, что по завершении африканской командировки его прочат на приличную должность в центральном аппарате Управления «К» (внешняя контрразведка) Первого главка КГБ СССР. Сразу вслед за этим вопрос об увеличении жалованья «Уэй» поставил ребром. Заядлый картежник он верно рассчитал, что «туз, он и в Африке — туз», и не ошибся.

Новые друзья поспешили заверить, что все его условия будут приняты.

Действительно, вскоре ежемесячное вознаграждение «Уэя» было пересмотрено в сторону повышения. И не потому, что в его информации по Нигерии появились какие-то сверхценные факты, отнюдь!

Лоунтри и Хьюз, как и их руководство в Лэнгли, заглотили приманку — ведь они надеялись на продолжение связи с агентом, когда по окончании командировки в Нигерии он вернется в Москву и осядет в директивном подразделении внешней контрразведки СССР.

Очень скоро Полещук убедится, что работодатели из ЦРУ действительно пекутся о его служебном росте…

На ближайшей явке «Уэю» было сделано предложение, от которого он не мог отказаться.

Лоунтри начал издалека:

— Леон, мне и моему начальству в Лэнгли не понаслышке известно, как бюрократическая система КГБ давит на оперативного сотрудника, находящегося за границей, чтобы он постоянно проявлял активность… Собственно говоря, для вас это тоже не секрет. Если вы вернетесь в Россию «пустой», то есть не проведете здесь успешных вербовок или не предложите каких-то операций, ваша характеристика в лучшем случае будет вежливо-уклончивой, что отнюдь не будет способствовать вашему служебному росту, не так ли?

Лоунтри умолк, ожидая ответной реакции.

«Надо же, американец попал в самый «цвет»!.. Что ни говори, а все-таки приятно, когда о тебе думают на самом верху… Недаром ведь он упомянул свое начальство в Лэнгли», — подумал Полещук, но с ответом не торопился, лишь кивнул в знак согласия.

— Так вот, Леон… Мы посовещались и пришли к выводу, что, если вам удастся проделать то или другое, о вас сложится мнение как об активном оперативном сотруднике, и в будущем вы наверняка получите хорошее назначение… С нашей стороны вы также не будете обделены приятными вещами, согласны?

— Что я должен сделать? — произнес Полещук, которому не терпелось узнать, какая роль отведена ему в предстоящих мероприятиях, спланированных не где-нибудь — в штаб-квартире ЦРУ!

— Вам лишь надо будет документально оформить привлечение к секретному сотрудничеству человека, чиновника, входящего в ближайшее окружение нигерийского президента, вот и все…

— И какую же информацию он будет мне поставлять? — в голосе Полещука прозвучала искренняя заинтересованность.

— Это уже наши проблемы, Леон. Не волнуйтесь, мы позаботимся о том, чтобы информация от него, вами завербованного агента, была самой высокой пробы и представляла безусловный интерес для вашего руководства в Москве. Таким образом, ваши позиции укрепятся настолько, что альтернативы вашему назначению в центральный аппарат Управления «К» попросту не будет… Ну что, по рукам?

— Интересная мысль! — задумчиво ответил Полещук, борясь с соблазном сразу принять предложение своего оператора.

Он не торопился с ответом, прикидывая, какими осложнениями для него может быть чревато положение, к которому его подталкивали. Перспектива иметь на личной связи в качестве секретного агента правительственного чиновника была заманчивой. Он бы сразу добавил себе третью звезду на погоны — стал полковником. Но с другой стороны, и в этом Полещук не сомневался, американцы подставляют ему человека, призванного сыграть роль двойного агента, через которого они намерены «гнать дезу» — снабжать КГБ ложной информацией.

«Интересно, насколько застрахован от провала этот мой предполагаемый агент, и где гарантии моей собственной безопасности? Попадись этот чиновник на сборе секретных сведений и «запой» он на допросах, а то, что он «запоет» у меня сомнений нет, меня не спасет никакой дипломатический иммунитет. Мордовороты из местной службы безопасности повяжут меня, невзирая ни на какие международные конвенции, декларации и на мою дипломатическую неприкосновенность. А африканская тюрьма, это даже не Бутырка — хуже! И вместе с тем выбора нет, надо соглашаться…» — подвел итог своим размышлениям Полещук. Однако, чтобы скрыть свою заинтересованность и немного поторговаться, с напускным равнодушием спросил:

— И кто он, этот чиновник?

— Не спешите, Леон, всему свое время… Сейчас нам необходимо иметь лишь ваше принципиальное согласие, детали мы оговорим чуть позже… Ну, так как?

— От таких подарков не отказываются. — Полещук решительно взмахнул рукой. — Согласен!

В последующем, когда в Лэнгли стало известно о провале «Уэя», в Лагосе был арестован и сданный ему в аренду американцами агент «Принц», тот самый правительственный чиновник из ближайшего окружения президента Нигерии.

На суде он выступил с покаянием и с горячей обличительной речью в адрес советских спецслужб, которые обманным путем завлекли его в свои сети. Показательный судебный процесс широко освещался в местной прессе и по телевидению.

Искреннее раскаяние спасло «Принца» от длительного срока пребывания в тюрьме, он отделался условным наказанием, о чем с пафосом сообщили все нигерийские средства массовой информации. Однако о том, что через пару дней после завершения судебного разбирательства «коммунистического агента» сбила машина, узнали только его родственники. Все — мавр сделал свое дело…

* * *

В мае «Уэй» объявил своим операторам, что в июле убывает на родину в краткосрочный отпуск.

С этого момента в советском отделе Оперативного директората ЦРУ беспрерывно проходили совещание за совещанием.

Руководитель отдела Бэртон Гербер был отлично осведомлен об оперативной обстановке на территории СССР, так как в 1980–1982 годах возглавлял резидентуру в Москве. Ему не понаслышке были известны трудности, с которыми придется столкнуться московской резидентуре ЦРУ при поддержании связи с «Уэем», когда тот начнет работать в центральном аппарате Управления «К».

Цель оперативных посиделок — принятие оптимального решения, которое помогло бы приучить Полещука к контактам с ЦРУ в условиях Советского Союза.

Наконец выход был найден. Гербер одобрил вариант, предложенный бывшей «женой» агента — Сэнди Греймс.

Ее предложение состояло в том, чтобы «Уэй» во время своего очередного отпуска изъял тайник с деньгами, который будет заложен для него посольской резидентурой в Москве.

Уж кому-кому, а ей доподлинно известно, что наиболее чувствительной болевой точкой ее бывшего «мужа» являются деньги!

Глава четырнадцатая. Разведчики «глубокого прикрытия»

В июле 1985 года, накануне предстоящего отъезда на родину, Полещук настойчиво требовал от своих американских хозяев денег.

После долгих споров сотрудникам ЦРУ удалось уговорить его денег с собой через границу не везти, а взять их в тайнике в Москве.

В качестве тайникового контейнера предполагалось использовать испытанный камуфляж — увесистый булыжник. В нем должны были находиться двадцать тысяч рублей — огромная по тем временам сумма (в ценах 1985 года это почти три а/м «Волга»).

Лоунтри и Хьюз заверили «Уэя», что закладка тайника в Москве будет осуществлена разведчиком «глубокого прикрытия», который находится абсолютно вне подозрений и о существовании которого в КГБ даже не подозревают.

Полещук, не в силах противостоять напору, сдался…

Идея использования разведчиков «глубокого прикрытия» принадлежала начальнику Департамента контрразведки ЦРУ Гарднеру Гасу Хэттавэю. В марте 1981 года по его инициативе в Москву в порядке эксперимента над проектом под кодовым названием «Чистая лазейка» прибыл молодой офицер, разведчик «глубокого прикрытия» (наши контрразведчики и сыщики наружного наблюдения называли таких разведчиков «подснежниками» или «тихобздуями»).

Его появление имело предысторию. Дело в том, что Хэттавэй, возглавив московскую резидентуру, обратил внимание, что его разведчики практически лишены возможности покидать здание посольства незамеченными. Всякий раз за ними увязывалась «наружка». В то же время несколько человек, так называемые «чистые» дипломаты, занимавшие невысокие посты в посольстве, могли беспрепятственно передвигаться куда им вздумается.

Одна из причин, почему КГБ всегда знал, за кем следить, а кого можно оставить без присмотра, заключалась в том, что разведчики всегда работали только в помещениях, предназначенных для ЦРУ. Кроме того, будучи в почтенном возрасте — от 40 до 45 лет, — они уже успевали побывать в других странах, то есть «засветиться».

Как правило, советская контрразведка задолго до приезда того или иного цэрэушника в Москву уже располагала на него исчерпывающей информацией.

Идея Хэттавэя состояла в том, что новичка-цэрэушника, никогда ранее не работавшего за границей по линии разведки, вычислить намного сложнее. Особенно если он будет молод — 30–35 лет — и не будет не только участвовать в повседневных «играх» своих коллег, но и посещать помещений резидентуры, а весь рабочий день будет заниматься чисто посольскими делами.

На «тропу войны» разведчики «глубокого прикрытия» должны выходить только в решающий момент, и то лишь, если имеется абсолютная гарантия, что они не «засветятся».

Разведчикам «глубокого прикрытия» вменяется в обязанность молниеносно появиться в нужном месте в нужное время и так же молниеносно исчезнуть. Они обязаны действовать, как призраки. Вместе с тем результаты их действий всегда должны быть не только материальны, но и весьма осязаемы.

Об их принадлежности к разведке осведомлены только в штаб-квартире ЦРУ, резидент и посол США в Москве. Использовать такого «подснежника» можно лишь в случае крайней необходимости — когда шефу резидентуры понадобится, чтобы кто-то из его офицеров покинул посольство, не увлекая за собой «хвост».

Глава пятнадцатая. Венский информатор

Проект Хэттавэя «Чистая лазейка» был успешно апробирован, и на смену первопроходцу решено было послать следующего молодого офицера — Эдварда Ли Ховарда. Он полностью удовлетворял всем требованиям, предъявляемым к кандидатам на эту должность. Ко всему прочему, жена Эдварда Мэри Ховард прошла 6-недельный курс разведывательной подготовки на «Ферме» — в знаменитой разведшколе в Кэмп-Пири, учебном центре ЦРУ в штате Вирджиния, и работала секретарем начальника оперативного Департамента ЦРУ.

Так как трудно было прогнозировать, с какими чрезвычайными обстоятельствами Ховарду придется столкнуться в Москве, он был тщательно проинформирован обо всех наиболее важных операциях, проводимых американской резидентурой ЦРУ в Москве.

Однако в московские окопы холодной войны Ховард так и не попал, поскольку в апреле 1983 года рутинный тест на полиграфе показал, что он лгал относительно употребления в прошлом психотропных препаратов и чрезмерного увлечения алкоголем. Его отвели от поездки в СССР, и в мае уволили из ЦРУ без объяснения причин.

У него начались запои, по ночам он стал донимать бывших коллег телефонными звонками, выражая им свое неудовольствие и критику в адрес руководства Лэнгли за то, что оно разрушило его мечту стать национальным героем, а другим он себя и не мыслил, верой и правдой служа ЦРУ…

В августе 1983 года в советское консульство поступило заявление от Ховарда о выдаче ему туристической визы для поездки в СССР. В конверт он вложил письмо с просьбой о встрече с представителем КГБ для передачи информации, которая может представлять интерес для советской стороны.

Местом встречи он предложил здание Капитолия в Вашингтоне — довольно смелый шаг, учитывая предполагаемый характер встречи, но не такой уж и безрассудный, если иметь в виду, что контрразведчики из местного отделения ФБР вряд ли заподозрят, что предусмотрительный и осторожный сотрудник КГБ предпочтет для встреч со своим агентом эту кишащую людьми туристическую Мекку.

Однако руководство вашингтонской резидентуры КГБ, опасаясь попасть в ловушку ФБР, приняло решение не рисковать и на встречу не выходить. Тем более что был период обострения пропагандистской войны между США и СССР, и раскрытие американской контрразведкой вербовочной акции русских в священном для всех граждан США месте — здании Конгресса — вызвало бы в стране вал протеста и негодования.

Год спустя после первой попытки Ховарда установить контакт с КГБ Центр пересмотрел решение вашингтонской резидентуры и дал «добро» на встречу.

Выяснилось, что сделать это непросто. В феврале 1984 года, во время ссоры в баре, Ховард выхватил пистолет и выстрелил в потолок. Суд признал его виновным. В прошлом судимостей он не имел, поэтому его освободили под подписку о невыезде, ограничившись пятилетним условным наказанием и назначением принудительного лечения в психиатрической клинике. Во всем случившемся, как и в своих психических расстройствах, бедняга по-прежнему винил только ЦРУ.

Вместе с любимой женой Мэри и малолетним сыном Эдвард переехал в местечко Эль-Дорадо близ Санта-Фе, столицы штата Нью-Мексико, нашел там подходящую работу — устроился экономистом в законодательном собрании штата, но так и не смог побороть в себе обиду на Управление. Ведь работа в ЦРУ представлялась ему полной приключений и блеска, а он со временем непременно должен был стать героем Америки…

Когда сотрудники резидентуры нашли новый адрес Ховарда и напомнили ему о его письме, он с энтузиазмом отреагировал на предложение о сотрудничестве. Ему было предложено выехать в Вену для встречи с человеком, который, возможно, станет его оператором.

Через три месяца Ховард, нарушив подписку о невыезде, приобрел недельный тур и вылетел в Европу якобы для закрепления реабилитационного курса.

…21 сентября 1984 года, прибыв в Вену, Ховард переступил порог советского консульства и встретился с указанным ему человеком. С первой минуты общения он выразил готовность поделиться известной ему информацией о деятельности московской резидентуры ЦРУ, действовавшей под прикрытием посольства США. Вместе с тем Ховард не был бы американцем, если бы за оказание необычной услуги не потребовал денег, — он готов был довольствоваться ничтожными 150 тысячами долларов.

Сделка состоялась.

Ховард стал обладателем требуемой суммы, а Комитет госбезопасности — информации особой важности.

Кроме прочих сведений, Ховард представил данные о совершенно секретном проекте «Чистая лазейка», который к тому времени перестал быть проектом, превратившись в полновесную секретную операцию, регулярно проводимую резидентурой ЦРУ в Москве и в столицах соцстран Восточной Европы.

Получив требуемую сумму, Ховард поместил деньги на секретный счет в швейцарском банке, и уже 23 сентября в компании любимой жены шумно праздновал акт возмездия над ненавистным Управлением у себя дома в Эль-Дорадо.

Ховард полагал, что сделка носила единовременный характер, но в КГБ считали по-другому. И хотя контракт не был оформлен письменным договором о взаимных обязательствах, Комитет не собирался в дальнейшем отказываться от услуг добровольного рекрута, постоянно держа его в поле зрения. В скором времени у Ховарда появится возможность в этом убедиться…

Глава шестнадцатая. Черт из табакерки

В четверг, 1 августа 1985 года, в двенадцатом часу дня, Гарднер Гас Хэттавэй получил срочную телеграмму из резидентуры ЦРУ в Риме. В то утро в американское посольство явился Виталий Юрченко и объявил о своем желании работать на Соединенные Штаты. Совсем недавно он занимал должность заместителя начальника отдела Первого главка КГБ СССР, осуществлявшего все секретные операции в США и Канаде. Ничего себе улов! Таких размеров золотая рыбка со времен Пеньковского не попадала в американские сети!

Сотрудникам американской резидентуры в Риме Юрченко сообщил, что в прошлом году в Вене некий американец в контакте с советскими разведчиками передал какую-то информацию о деятельности ЦРУ в Москве.

Сам Юрченко никогда не встречался с «венским информатором» и о характере переданных им в КГБ сведений не имел ни малейшего представления. Единственное, в чем русский перебежчик был совершенно уверен: американец некоторое время работал в ЦРУ и был неожиданно уволен во время подготовки к работе в Москве.

Никогда не терявший самообладания Хэттавэй понял, о ком идет речь, грязно выругался и со словами: «Этого ублюдка надо обезвредить, пока он не натворил новых бед!» — схватил трубку прямой связи с директором ЦРУ Уильямом Кейси.

Получив сигнал в отношении Эдварда Ли Ховарда лично от шефа ЦРУ, Федеральное бюро расследований занялось поиском весомых улик для ареста отступника. Одновременно за домом Ховарда было установлено круглосуточное наружное наблюдение, что, впрочем, не осталось незамеченным экс-профессионалом.

Полтора месяца спустя, не имея никаких юридических оснований для задержания подозреваемого, как и не сумев добыть других доказательств вины Ховарда, кроме заявлений Кейси, фэбээровцы пошли напролом.

19 сентября 1985 года три сотрудника ФБР в течение восьми часов допрашивали Ховарда в надежде «расколоть» его и вырвать признание. Тщетно, ибо окончательно озлобившийся цэрэушник-расстрига все отрицал.

Но вместе с тем он отдавал себе отчет, что крест ему готов и дело за малым: осталось принести гвозди и молоток.

Не дожидаясь команды, фэбээровцев «на выход с вещами», он сумел оторваться от «наружки», следившей за домом, и вместе с женой на своем скоростном «олдсмобиле» помчался за город.

За рулем сидела Мэри. У одного из поворотов Ховард применил трюк под названием «черт из табакерки», которому его обучили в ЦРУ. На полном ходу он неожиданно выпрыгнул из машины в «мертвой зоне» — на закрытом от наблюдения участке пути.

В тот же момент Мэри усадила рядом с собой куклу — заранее приготовленный мужем манекен, — который со стороны можно было принять за Ховарда.

Трюк сработал, преследователей удалось обмануть, а Эдвард Ли Ховард через несколько часов оказался в советском посольстве в Вашингтоне, откуда тайно был вывезен в Москву, где проживал с семьей до 2006 года…

* * *

Справедливости ради надо сказать, что такие, как Ховард, по своим личным данным и моральным качествам не годятся для работы в качестве кадровых сотрудников какой-либо спецслужбы. Им, романтикам, вечным искателям щекочущих нервы приключений, претит рутинная система, царящая в этих организациях.

Свое призвание такие люди, как Ховард, находят на стезе секретного сотрудничества со спецслужбами в качестве агентов. Они не носят «плащ и кинжал», эти атрибуты принадлежности к тайному Ордену, как правило, хранятся в сейфе их операторов. Работают они во благо спецслужб не по расписанию, выверенному уставом, а по вдохновению.

Сотрудничество Ховарда с Комитетом госбезопасности было весьма плодотворным и взаимовыгодным еще и потому, что он сам решил переменить «веру».

Ховард обладал широкой эрудицией, неплохо разбирался в экономике, финансовых проблемах, а бизнесменом он был, что называется, от Бога.

Имея денежные сбережения на счетах американских и западноевропейских банков, Ховард активно играл на разнице курсов валют и никогда не оставался в проигрыше.

С согласия Ховарда несколько специалистов Госбанка СССР были ознакомлены с его методикой и приемами извлечения выгоды из игры на валютной бирже и дали им высокую оценку. По сути, деньги можно было делать из воздуха.

Огромную ценность имела и предоставленная им информация о работе с вкладом в банке с целью извлечения максимальных дивидендов.

Опыт Ховарда был взят на вооружение и с успехом использовался Управлением «С» КГБ СССР, занимавшимся вопросами подготовки и работы разведчиков-нелегалов в странах главного противника, то есть в США, Западной Европе и Японии.

Ховарда, с полным на то основанием, можно назвать смелым человеком, но с явным налетом авантюризма и любви к бесшабашным поступкам и не всегда оправданному риску. Достаточно сказать, что, уже проживая в Советском Союзе, Ховард пускался в головокружительные путешествия в страны Западной Европы для решения своих личных вопросов. Всякий раз он с восхищением отмечал отменное качество изготовленных для него в Оперативно-техническом управлении КГБ СССР документов. Но полное удовлетворение и неподдельный восторг Ховард испытал, когда с нашими документами посетил Соединенные Штаты.

Однажды, вернувшись в Жуковку, при встрече со своим куратором Ховард, находясь в крайней степени возбуждения, буквально прокричал:

«Я оттрахал ЦРУ, я «умыл» ФБР и надрал задницу его шефу Эдварду Гуверу!»

Ховард, несомненно, был патриотом своей страны, любил родину, тяжело переживал разлуку с ней. Все время пребывания в Советском Союзе мысленно возвращался к той несправедливости, которая, по его мнению, была допущена по отношению к нему.

И в самом деле, его лишили заработка, расторгли договор, поломав тем самым все материальные расчеты семьи. Ховард скрупулезно подсчитал нанесенный ему ущерб и в разговорах не раз возвращался к этой теме.

В любом случае в эти авантюры он пускался, не преследуя никакой личной материальной выгоды, а лишь для того, чтобы вновь и вновь почувствовать упоение риском, а также чтобы выставить ЦРУ и ФБР дураками, которые в свое время несправедливо с ним обошлись, оставив в его душе нерубцующуюся рану.

Надо сказать, Ховард всегда крайне болезненно реагировал на ущемление своих прав. Не исключено, что именно поэтому за долгие годы жизни в СССР он так и не смог привыкнуть к некоторым сторонам советской действительности, например, к бесправию потребителей в сфере обслуживания, которая возмущала его с самого первого дня.

Он частенько устраивал разборки в магазинах, наивно пытаясь втолковать продавцам московских гастрономов и универмагов такой понятный для американца принцип, что клиент всегда прав.

Будучи широко образованным и интеллектуально развитым человеком, он, однако, обладал крайне неустойчивой психикой, был легкораним, часто впадал в депрессивное состояние.

Настроение его менялось по нескольку раз на день, причем, казалось бы, без всякой на то причины. Даже несмотря на привязанность к жене и сыну, Ховард через некоторое время общения с ними начинал испытывать потребность в смене обстановки, ему нужны были новые впечатления.

От безудержного веселья через минуту могло не остаться и следа, доброжелательность и общительность легко переходили в замкнутость и даже агрессивность.

В часы нервных срывов с ним могли общаться только наиболее близкие ему люди.

Но такие приступы проходили сравнительно быстро, и тогда перед окружающими вновь представал умный и тактичный собеседник, внимательно прислушивающийся к советам и пожеланиям, досконально выясняющий все интересующие его вопросы…

Глава семнадцатая. «Булыжник» в марихуане

Получив информацию о подробностях проведения тайниковых операций под кодовым названием «Чистая лазейка», советские контрразведчики немедленно пересмотрели свое отношение ко всем американским дипломатам, занимавшим низкие и просто технические должности в посольстве США в Москве.

Методом тотального просеивания и исключения вскоре удалось выйти на одного неприметного, ну прямо-таки классически «тихого американца» — Пола Залаки, заведующего посольской библиотекой.

В ходе беспрерывного контроля за его поведением и перемещениями по столице были получены данные, бесспорно свидетельствовавшие, что Залаки является именно тем самым «подснежником», которому резидентурой ЦРУ поручено осуществлять в Москве закладки тайников для своей особо ценной агентуры.

Поэтому, когда 19 июля из ворот посольства на огромной скорости вылетел «форд» с Залаки за рулем, «наружка» уже знала наверняка, что американец выехал не на прогулку — на задание…

Три часа американец колесил по столице, постоянно меняя направление движения, — проверялся.

Однако, несмотря на все ухищрения и непреложное выполнение им требований предельной конспирации, от «наружки» оторваться ему не удалось, и он привел ее прямо к тому месту, где должен был осуществить закладку тайникового контейнера.

С точки зрения наших экспертов, асов контршпионажа, место для закладки подбиралось совсем уж по-дилетантски.

Впрочем, как знать? Быть может, выбор места для тайника был обусловлен тем, что туда никогда не заглядывают прохожие кроме разве что любителей «сообразить на троих».

Не исключено также, что американцы при подборе места для закладки тайника действовали, руководствуясь своим излюбленным принципом: «Самая лучшая конспирация — это полное ее отсутствие».

Проезд Серебрякова — глухая окраина северного района Москвы, где прямо на пустыре, густо поросшем кустарником и сорной травой, поднялись новенькие девятиэтажки.

Унылый «лунный» пейзаж дополняют высокие металлические башни-опоры высоковольтной линии электропередачи.

Вот у подножия одной такой опоры и спрятал Залаки свою бесценную ношу — контейнер-булыжник.

Спрятал ли? Швырнул, развернулся на каблуках, нырнул в машину и был таков — кому, кроме агента-получателя груза, придет в голову искать здесь сокровища?!

Как только Залаки, избавившись от «булыжника», на огромной скорости скрылся вдали, «наружка» получила приказ прекратить наблюдение.

Пусть уж мавр, сделавший свое дело, пребывает в полной уверенности, что операция проведена им без сучка и без задоринки!

Да и зачем продолжать слежку? И так ясно, что никаких сюрпризов от американца ни сегодня, ни в ближайшее время не предвидится. На то он и разведчик «глубокого прикрытия», чтобы гадить редко, но метко.

Кроме того, дальнейшее проведение слежки за разведчиком для «наружки» могло обернуться саморазоблачением, а это, в свою очередь, ставило под угрозу провала реализацию основного мероприятия — захвата с поличным шпиона, который придет изымать тайник.

* * *

Разведчики наружного наблюдения осмотрели оставленный Залаки булыжник.

Осторожно вскрыли его. Внутри обнаружили запаянную в пластиковую оболочку пачку денег и записку-напоминание для получателя, что необходимо поставить условный сигнал после изъятия закладки. Пересчитали деньги — ровно двадцать тысяч рублей.

Определить, для кого предназначен контейнер и когда он будет изъят, не представлялось возможным.

Ясно было одно: он для весьма ценного источника ЦРУ и рассчитан на продолжительный срок нахождения на местности.

Безусловно, ЦРУ и не предполагало, кем и как бдительно — денно и нощно — будет охраняться контейнер-булыжник.

В тот же день на дежурную вахту неподалеку от башни заступили две машины-фургона «Мосэлектросети», в которых находились бойцы «АЛЬФЫ» из группы захвата.

В течение световой части суток они, одетые монтажниками, располагались вблизи башни, делая вид, что ведут ремонт линии.

С наступлением темноты «альфовцы» перебирались в фургоны и оттуда вели наблюдение с помощью приборов ночного видения.

О прохожих и об автомашинах, чье появление в подконтрольной зоне внушало хоть малейшее подозрение, разведчики наружного наблюдения, рассредоточенные в округе, по рации сообщали «альфовцам» и на центральный диспетчерский пост.

Сколько человек было проверено на предмет выяснения их возможной причастности к американскому тайнику, навсегда останется тайной!

* * *

В ночь с 20 на 21 июля в машинах «Мосэлектросети» прозвучал сигнал боевой тревоги: в подконтрольной зоне появился незнакомец, который, освещая себе путь электрическим фонариком, продвигался к тайнику.

Но почему от «наружки» не поступило никаких предупреждений? Как сыщики проворонили его появление на дальних подступах, неужели проспали?!

В приборы ночного видения «альфовцы» рассмотрели пожилого мужчину, который, время от времени останавливаясь и нагибаясь, что-то искал. Вот он дошел до «булыжника», остановился, раскуривая сигарету…

Группа захвата бесшумно покинула фургон, как вдруг в ночной тишине явственно раздалось: «Кис-кис-кис!»

Наблюдение продолжили, потому что нельзя было исключать и такой вероятности — тот, кому предназначался охраняемый «альфовцами» «булыжник», мог прикинуться владельцем заблудшего животного — кота или собаки.

Мужчина, миновав булыжник, начал шарить лучом фонарика в кустах вокруг башни-опоры.

Наконец, крепко выругавшись, неизвестный повернул обратно и прямиком направился к одной из девятиэтажек…

Фальстарт, всем отбой!

На следующее утро «альфовцы» поняли, что ночной переполох, поднятый хозяином блудливого кота, был лишь началом их мытарств, и даже не «цветочками».

Ибо цветочки, но иного свойства и качества, окружали группу захвата буквально со всех сторон — метровой высоты бурьян, который покрывал пустырь, был не что иное, как заросли конопли. Целая плантация дармовой марихуаны!

А сколько в Москве проживает молодых людей, страждущих халявного кайфа, в этом «альфовцы» вскоре убедились на собственном опыте…

* * *

21 июля, едва на востоке обозначился красный солнечный диск, контролируемая «альфовцами» зона огласилась веселыми молодыми голосами.

Четверо парней, раздевшись наголо, стали с криком и гиканьем взапуски гоняться друг за другом вокруг башни-опоры, под которой находился «булыжник». Ну, прямо пляска дикарей на рассвете!

Со стороны могло показаться, что парни изображают купальщиков. Только вместо воды они ныряли с головой в заросли конопли.

— Что они делают?! — удивился Виталий Демидкин.

— Собирают пыльцу с цветущей конопли, — ответил замкомандира «АЛЬФЫ» Владимир Зайцев. — Судя по всему, сборщики — ребята опытные, сейчас самое продуктивное время для сбора «дури».

— Почему?

— Они тебе, Виталий, не напоминают купальщиков? Видишь, они буквально окунаются в росу, смешанную с конопляной пыльцой, чтобы этим раствором покрыть все тело. Когда «купальщики» поменяют свой окрас — из бледнотелых превратятся в желтовато-коричневых — считай, что сбор урожая завершен. После этого они ладонями начнут скатывать друг с друга шарики пыльцы — это уже готовый к употреблению продукт. Втыкай шарик, так называемую «мастырку», в папиросу, прикуривай и лови кайф!

— А почему не в сигарету? — Демидкин недоверчиво посмотрел на шефа.

Зайцев не успел ответить. Безумная пляска нудистов была прервана невесть откуда появившимися милиционерами с овчарками.

Молодых людей погрузили в «воронок» и увезли.

Зайцев заметил, что вторая машина с «особаченными» милиционерами притаилась у одной из девятиэтажек.

Ждать им пришлось недолго.

Через несколько минут место первой группы «купальщиков» заняли трое парней и девушка, которые, так же как и их предшественники, стали бегать по пустырю, в чем мама родила.

— Н-да… — задумчиво произнес Зайцев. — Не было печали, да наркоши накачали!

— А что, собственно, произошло? — удивился Демидкин. — Ну, побегали ребятишки, порезвились… В околотке их под душ поставят и, как говорится, на свободу с чистой кожей и рожей… Все путем!

— Это ты так думаешь, Виталий, что «все путем»! А теперь представь, что менты здесь будут дежурить круглосуточно…

— Ну и пусть себе дежурят, нам-то что? — не понял ход мысли шефа Демидкин.

— Как то есть «нам-то что»?! — взвился Зайцев. — Да стоит тому, кого мы ждем, обнаружить здесь ментов — мы его не то что не задержим, мы его даже не увидим! Он же на пушечный выстрел к тайнику не приблизится! А мы об этом и знать никогда не узнаем…

— Почему?

— Почему-почему! Я уверен, что шпион не полезет к тайнику очертя голову. Ну не идиот же он, в самом-то деле! Во всяком случае, я таких шпионов не встречал… Перед тем как изымать контейнер, он хотя бы разок, да прочешет проезд взад-вперед, чтобы убедиться, что здесь все спокойно… И что же? Что он увидит?!

— Ментов… — потухшим голосом ответил Демидкин.

— То-то и оно, что ментов! И тогда, спрашивается, зачем мы здесь торчим?! Н-да, задали нам работу американцы! Это ж надо было такое место подобрать для закладки тайника! Ведь невооруженным глазом видно, что конопля выросла здесь не вчера. Ну-ка, целая плантация марихуаны… Нет бы заранее сюда приехать да все проверить. Смотришь, и у нас бы проблем сейчас не было…

Ну не парадокс ли? Американцы заложили тайник, а нам приходится мучиться, ломать голову, как его спасти! Что ж вы так наплевательски относитесь и к своим тайникам, и к своим агентам, а, господа империалисты?! Ладно, пора кончать с этим — надо срочно что-то придумать!

И Владимир Зайцев придумал.

В тот же день в вечерних выпусках столичных газет «Вечерняя Москва», «Московская правда», «Московский комсомолец» в рубрике «срочно в номер» появились заметки следующего содержания:

«На чрезвычайной утренней сессии Моссовета, состоявшейся 21 июля с.г., было принято решение дать решительный бой сорной траве, отравляющей жизнь и наносящей непоправимый ущерб здоровью жителей — тружеников нашей столицы.

Все призывы прежнего руководства Мосгорисполкома бороться с сорняками оставались благими пожеланиями. Лишь сегодня наконец москвичи услышали новое слово-приказ: «Уничтожить сорняки!»

Да, товарищи, бороться с сорной травой можно безуспешно всю жизнь, поэтому-то и принято решение уничтожить ее в течение ближайших 48 часов.

Новое мышление, новый подход к решению доперестроечных проблем, должен найти горячий отклик в сердцах всех москвичей, патриотов столицы нашей Родины.

Первыми на призыв депутатов Моссовета откликнулись подразделения милиции и пожарных расчетов Главного управления внутренних дел Москвы.

Во всех районах нашего города начата «огненная кампания» по уничтожению сорной травы.

Редакция газеты выражает искреннюю признательность всем гражданам, жителям и гостям столицы, кто готов добровольно принять участие в священном деле по освобождению от скверны улиц и площадей нашего города!»

Заметки такого содержания призваны были легализовать предпринятые сотрудниками милиции по указанию КГБ СССР мероприятия по выжиганию конопли в некоторых местах столицы.

Но прежде всего в проезде Серебрякова, где неустановленного американского шпиона дожидался тайник…

Пожарные потрудились на славу: с помощью переносного огнемета выборочно уничтожили коноплю вокруг башни, под которой находился тайник. Безобидный бурьян и кусты не тронули.

Так что, нагрянь сюда спозаранку любители халявной «дури», они ушли бы несолоно хлебавши. Нет здесь более конопли, и все тут!

* * *

Публикации возымели действие, и результат не заставил себя ждать.

Уже на следующее утро, 22 июля, «альфовцы», охранявшие тайник, получили сигнал от «наружки», что в их направлении на большой скорости движется… Залаки.

«Альфовцы», да и не только они одни, гадали, едет ли «подснежник» изымать «булыжник», чтобы сделать закладку в другом месте, или он просто намерен удостовериться, что тайник остался нетронутым после «огневой» обработки окружающей местности…

Машины «Мосэлектросети» с «альфовцами» на борту немедленно провели перестроение своих боевых порядков — отъехали от места закладки тайника на изрядное расстояние, поближе к девятиэтажкам. Но так, чтобы не выпускать из поля зрения специальных оптических приборов «булыжник».

Вскоре от «наружки» поступил еще один сигнал о приближении незадачливого американца к башне высоковольтной электропередачи.

Буквально через минуту прямо напротив места, где находился «булыжник», остановился запыленный «форд-таурус», и из него выпрыгнул Залаки.

Распахнул багажник, делая вид, будто что-то ищет в нем. Проходя мимо заднего левого колеса, основательно пнул его ногой. Опять вернулся к багажнику, забравшись туда с головой…

Наблюдай за его действиями человек непосвященный, наверняка подумал бы, что с иномаркой что-то случилось и водитель хлопочет в поисках какой-то неисправности.

— Ага! — произнес Зайцев, наблюдавший в перископ за беспорядочными перемещениями американца вокруг и около машины. — Что и требовалось доказать! Изъятие «булыжника» пока отменяется…

В это время Залаки, подложив под себя пару подушек, — так выше — с заднего сиденья «форда» рассматривал в подзорную трубу основание башни, где двумя днями раньше оставил «булыжник».

Очевидно, результаты проведенных визуальных обследований местности, а главное, обнаруженный нетронутым тайник вполне удовлетворили разведчика.

Он смахнул рукавом пот со лба, сложил подзорную трубу, хлопнул багажником и дверцей машины, и был таков.

— Поехал докладывать, что все в порядке! — удовлетворенно произнес Зайцев и вытер взмокшее лицо ладонью…

Глава восемнадцатая. Лебединая песня

Все стало на свои места только через две недели, 2 августа 1985 года, когда в районе тайника остановилась белая «Волга» и из нее вышел привлекательной наружности молодой мужчина в майке-футболке и с хозяйственной сумкой в руках.

«Красавчик» заметно нервничал и оглядывался по сторонам. Он уверенно и целенаправленно двинулся к месту закладки тайника.

У «альфовцев», наблюдавших за передвижениями «красавчика», не возникло сомнений в том, что именно для него предназначен «булыжник» — уж слишком прямолинеен был его путь.

Удивление «альфовцев» вызвало другое обстоятельство: продираясь сквозь бурьян и кусты чертополоха, вновь вставшего стеной после обработки огнеметом, незнакомец поднимал с насиженных мест тучи комаров, которые вместо того, чтобы броситься на него, на невесть откуда взявшуюся дармовую добычу, почему-то отлетали в сторону!

Приблизившись к опоре башни ЛЭП, мужчина, ни секунды не колеблясь, поднял «булыжник» и положил в сумку. В тот же миг, будто с неба, на него обрушились четверо «альфовцев».

Во время обыска Полещука «альфовцы» нашли объяснение нелогичному, с их точки зрения, поведению комаров: от задержанного так разило перегаром, что впору было надевать противогазы!

«Красавчик» был заметно пьян — ну и шпион нынче пошел! — но тут же едва ли не с кулаками набросился на бойцов группы захвата, обвиняя их в том, что они сорвали ему свидание с девушкой, чье имя и адрес у него вылетели из головы ввиду неожиданного нападения.

— Ну а булыжник? — поинтересовались «альфовцы», — им вы хотели заменить букет цветов для девушки?

— Булыжник нашел случайно, — последовал ответ. — Взял для того, чтобы заткнуть, то есть приткнуть, колесо автомобиля…

— И часто вам попадаются камни преткновения? — спросил руководитель операции по захвату шпиона, разламывая «булыжник» пополам и вытаскивая оттуда пачку купюр и записку.

— Нет, первый раз…

При личном обыске у Полещука «альфовцы» нашли два обрывка бумаги.

На одном — схема, где крестиком отмечено место тайника у опоры электропередачи.

На другом — тоже схема, но уже одного из отрезков улицы Горького. Там Полещук должен был поставить сигнал об изъятии контейнера.

Обрывки бумаги превратились в улики, как только в футляре для очков, под подкладкой, был обнаружен план связи с американской резидентурой в Москве. Он-то как раз и содержал описание мест тайника и постановки сигнала о его выемке, которые полностью соответствовали обнаруженным у Полещука записям на двух клочках бумаги…

— Долго пришлось нам вас поджидать… — в сердцах произнес Зайцев. — Где ж вас носило все это время?

— Да вот… С любимой девушкой ездил на Рижское взморье… Там, знаете ли, есть такое укромное озерцо, где, по рассказам местных жителей, лебеди на рассвете поют… Хотелось услышать лебединую песню…

* * *

Через два месяца Олдрич Эймс, наш «суперкрот» в Центральном разведывательном управлении США, сообщил, что больше всех о провале агента «Уэя» сожалеет и сокрушается Сэнди Греймс.

Но не потому, что она должна была последовать за мужем на погребальный костер, как то предписывал обычай сати, о котором ее уведомил Полещук. Отнюдь!

Причиной печали Сэнди Греймс были обстоятельства более тривиальные: она опасалась, как бы провал не отразился на ее карьере, — идея-то закладки тайника для «Уэя» принадлежала ей…

Об авторе

Имя Игоря Григорьевича Атаманенко хорошо известно почитателям шпионских боевиков — тем, кто стремится стать обладателем исключительного права на информацию, которая еще вчера значилась под грифом «Совершенно секретно».

Созданные на основе рассекреченных досье спецслужб книги Атаманенко не могут оставить равнодушным любого, кто хотел бы проникнуть в святая святых КГБ, ЦРУ, английской СИС, германской БНД, французской СДЕСЕ.

Знание жизни «не по фасаду»: тренер по современному пятиборью, преподаватель университета, 2-й секретарь РК ВЛКСМ, наконец, профессиональный контрразведчик и литератор могут объяснить многое в его творчестве. Атаманенко «изменял» многим профессиям, но остался верен одному — Слову. В итоге — более 1000 публикаций в российской периодической печати в 1998–2013 годах.

В 2009 году Национальным антитеррористическим комитетом (НАК) Российской Федерации за очерк «Знамя команды «Альфа» Атаманенко присуждена Первая премия, а в декабре 2013 года редакцией журнала «Тайны и преступления» он признан лучшим автором года.

В 2013 году имя Атаманенко наряду с именами мэтров советской и российской журналистики Валентина Зорина, Генриха Боровика, Александра Бовина, Владимира Познера вошло в Энциклопедический словарь «Журналисты России XX–XXI вв.»

Окончив переводческий факультет МГПИИЯ им. М. Тореза, Атаманенко проходил службу в органах КГБ СССР и в Федеральной таможенной службе на офицерских должностях. Подполковник в отставке. По линии контрразведки выезжал в служебные командировки в страны Азии, Африки и Западной Европы. Рабочие языки — английский, итальянский, испанский.

С 1989 года Атаманенко — член Союза писателей РСФСР. В 1992 году учился в Литературном институте им. А. М. Горького.

В 1999–2016 годах столичные издательства «АСТ», «ВАГРИУС», «ВЕГА», «ВЕЧЕ», «КУЧКОВО ПОЛЕ», «МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ», «ОЛИМП», «ЭКСМО» опубликовали 32 книги Атаманенко, среди которых бестселлеры: «Герб США работал на СССР», «Шпионский пасьянс», «Предатели — войско без знамен», «Уроки контршпионажа», «Сто великих операций спецслужб».

Написанные с обезоруживающей откровенностью в ироничной манере, книги Атаманенко не залеживаются на прилавках и не попадают к букинистам.

С 2000 года сюжеты произведений Атаманенко используются режиссерами Центрального телевидения для создания документальных фильмов.

За активную гражданскую позицию, патриотизм и пропаганду ратного труда чекистов в средствах массовой информации и произведениях литературы ЦК КПРФ и Союз ветеранов госбезопасности наградили Атаманенко орденом «За верность традициям» и четырьмя медалями.

Иллюстрации

Коко Шанель: «Мне плевать, что вы обо мне думаете. Я о вас не думаю вообще!»

Коко Шанель и Дмитрий Павлович Романов

Коко Шанель: «Сдерживать себя, когда обидно, не устраивать сцен, когда больно, — вот что такое идеальная женщина!»

Коко Шанель: «Если вы хотите иметь то, что никогда не имели, вам придется делать то, что никогда не делали!»

Вальтер Шелленберг

Ольга Чехова

Разведчики-нелегалы Елизавета и Василий Зарубины. 1930-е гг.

П. А. Судоплатов

А. М. Орлов

Заместитель резидента в Финляндии З. Рыбкина 1936 г.

Умирающий Л. Д. Троцкий

Рамон Меркадер

Н. И. Эйтингон

О. Пеньковский на следственном эксперименте 16 ноября 1962 г. и принятая им радиограмма

О. Пеньковский

О. Пеньковский перед судом

Главный маршал артиллерии С. С. Варенцов

Н. С. Хрущев и Р. Я. Малиновский

Фидель Кастро Рус

Марита Лоренц

Маркус Вольф

Вилли Бранд и Гюнтер Гильом: «Средства, вложенные в разведку, окупаются в тысячи раз»

Первый террорист Советского Союза Сосо Церетели

Первая террористка Советского Союза Тамара Патвиашвили

Кристина Онасис и Сергей Каузов во время бракосочетания

«Съем» Адольфа Толкачева. 1985 г.

«Съем» майора Моторина. Справа — В. Зайцев. Шереметьево-2. 1985 г.

В. Зайцев (на первом плане) во время очередного «съема»

В. Зайцев (слева в кимоно) перед высоким начальством

Генерал-лейтенант В. П. Кудрявцев

Примечания

1

Абвер — военная разведка Германии. В конце 1943 года фактически поглощена ее конкурентом — VI управлением РСХА, то есть политической разведкой под началом бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга

2

Коллаборационист — так в Западной Европе называли предателей — пособников нацистских оккупантов во Второй мировой войне.

3

«Хитростью и обманом ты должен вести борьбу с врагом» — сегодня это девиз сотрудников МОССАДа.

4

БЕЗ ПРАВА НА СЛАВУ, ВО СЛАВУ ДЕРЖАВЫ — девиз сотрудников российской (советской) внешней разведки.

5

Маркус Вольф — родился в 1923 году в семье врача-еврея Лейбы Вольфа. В 1933 году, после прихода к власти Гитлера, вся семья, чудом избежав расстрела, бежала в Швейцарию, откуда по линии Коминтерна была переправлена в Москву, где поселилась в знаменитом Доме на набережной. Десятилетний Маркус, обладая феноменальными лингвистическими способностями, овладел не только русским языком, но и, обучаясь на философском факультете МГУ, постиг и свободно говорил на шести европейских языках. В 1952 году, получив в СССР высшее общегражданское и чекистское образование, Маркус оказался в распоряжении Главного управления разведки ГДР, которым руководил почти 30 лет — беспрецедентный случай в истории разведок мира!

В1989 году над Маркусом Вольфом в Берлине состоялся суд объединенной Германии. Горбачев, с подачи министра иностранных дел Козырева, идя в фарватере политики американской администрации, публично отказался от Вольфа. Но… Помощь пришла с неожиданной стороны. Учитывая еврейское происхождение Маркуса Вольфа, Израиль для его защиты направил в ФРГ четырех своих лучших адвокатов. После оправдательного вердикта израильские адвокаты предложили Маркусу Вольфу должность консультанта главы МОССАД. Вольф отказался и с помощью соратников из КГБ скрылся в Москве. В 2006 году умер в ФРГ.

6

Андрофобия (греч.) — мужененавистничество.

7

Подстава — один из оперативных приемов секретного агентурного внедрения в разработку объекта (САВРО).

8

Jedem das Seine (нем.) — «Каждому свое» — надпись на воротах Бухенвальда.

9

«Крот» — (здесь) офицер спецслужбы, действующий в пользу противника.

Content

Игорь Атаманенко
Про100шпионы

Предисловие

Часть первая Тайный орден агентов

Глава первая. «Chanel № 5» для бригадефюрера СС

Глава вторая. Обвенчанные с разведкой

Глава третья. Великий мастер разведки

Глава четвертая. Елизавета Зарубина: ас вербовок

Глава пятая. Эйтингон: своими преданный герой

Глава шестая. Квартира, где шифры лежат

Глава седьмая. Семейный шпионский подряд

Глава восьмая. Операция «Новогодний принц»

Глава девятая. Брак-загадка XX века

Глава десятая. Международный день лысых

Глава одиннадцатая. Шпион вверх тормашками

Глава двенадцатая. Алтайский эликсир

Глава тринадцатая. Пакет без права передачи

Глава четырнадцатая. Подкоп под резидента

Глава пятнадцатая. Операция «Бурка»

Глава шестнадцатая. Даешь «Героя» за «Стингер»!

Глава семнадцатая. Шпион с сюрпризом

Глава восемнадцатая. Знамя команды «Альфа»

Часть вторая Шпионские явки в постели

Глава первая. Курс на сближение

Глава вторая. Операция «Узы Гименея»

Глава третья. Все дороги ведут в казино

Глава четвертая. Подслушанная исповедь

Глава пятая. К барьеру, шулер!

Глава шестая. Арийский тандем

Глава седьмая. Чужой среди своих

Глава восьмая. Хмельная явка

Глава девятая. Смерть прячется в холодильнике

Глава десятая. К резиденту на поклон

Глава одиннадцатая. Приглашение к сотрудничеству

Глава двенадцатая. Змея в шоколаде

Глава тринадцатая. Возвращение блудного «крота»

Глава четырнадцатая. Разведчики «глубокого прикрытия»

Глава пятнадцатая. Венский информатор

Глава шестнадцатая. Черт из табакерки

Глава семнадцатая. «Булыжник» в марихуане

Глава восемнадцатая. Лебединая песня

Об авторе

Иллюстрации

Примечания