Матиас Мальзьё

Фарфоровый солдат

© Mathias Malzieu, 2022

© Éditions Albin Michel, 2022

© Mathias Malzieu, фотография на обложке

© Н. Мавлевич, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО “Издательство Аст”, 2023

Издательство CORPUS ®

* * *

Матиас Мальзьё

В поэтической прозе, которой славится Мальзьё, талантливо создающий свой зачарованный мир, незримо витают Тим Бёртон и Льюис Кэрролл.

Le Soir

Великолепная книга о горькой утрате, надежде, страхе, мечтах, а еще о семье и о любви.

Le Parisien

Рожденный под покровительством невидимых фей, новый роман Матиаса Мальзьё полон волнующей и энергичной поэзии.

Point de Vue

Название одной из известных песен Мальзьё – “Фарфоровый солдат” – вдохновило его на прекрасную трогательную историю, рассказанную с неподражаемым юмором. У персонажей пылкие чувства и хрупкие фарфоровые сердца. Они прячутся от реальности и воссоздают ее для себя с помощью магической кисти.

Paris-Normandie

* * *

Моему отцу

Хочу, чтобы ты пришла,

Чтобы в дверь постучала,

Сказала: “Привет, это я,

Угадай, что я принесла”.

И принесла мне себя.

Борис Виан

Колыбельная для медведей,

которых нет дома

Пролог

У нас дома было два предмета, которые так и притягивали меня. Оба – из Лотарингии. Первый – деревянный барометр, на его корпусе вырезана пара аистов в огромном гнезде, а под ним – типичная для востока Франции деревушка. До конца восьмидесятых годов отец узнавал, какая будет погода, постукивая по его стеклянному окошку. У меня до сих пор в ушах этот звук. Это было последнее, что я слышал за день, перед тем как сказать всем “спокойной ночи”. Папа барабанил по барометру, даже когда сборная Франции проигрывала немцам. Звяк ногтей по стеклу, а потом: “О! Завтра ясно!” или “Э-э-эх! Дело плохо! Завтра будет дождь!”

Я был еще слишком мал, чтобы разобрать надписи на шкале, и потому думал, что мой папа – синоптик-волшебник.

Вторым предметом была не очень большая деревянная шкатулка, стоявшая в кухне на видном месте. С наклеенной этикеткой: “На память”. Папа доставал из этой шкатулки всякие штучки, которые в детстве казались мне волшебными. Шкатулка напоминала сумку Мэри Поппинс, там лежали бобины с 8-миллиметровой кинопленкой, сине-желтый кораблик, диапозитивы, сохранившиеся со времен войны, когда папа был младше, чем мы сейчас.

И еще альбом с фотографиями. Его мама Элиза. Его бабушка. Дядя Эмиль, тетя Луиза. И он сам в сорок пятом году, гордо позирующий на велосипеде Эмиля, рядом со своим отцом, у которого на груди красуется Боевой крест и орден Почетного легиона.

В самом конце альбома между страницами был вложен конверт. В нем два письма его матери. Иногда папа вынимал их. И долго сидел молча, как будто затерявшись в лабиринте прошлого. А возвращался оттуда, только когда вкладывал письма обратно.

Однажды вечером я решился спросить, что говорилось в этих письмах. И папа прочитал одно, написанное за несколько дней до смерти его мамы. Я был поражен. Письмо и тронуло, и ужаснуло меня. Из него было ясно, что незадолго до трагической гибели, которой, кто знает, можно было избежать, ее всерьез заботила болезнь Менý. Так звали в детстве моего отца.

А еще там была пишущая машинка, черная блестящая “мерседес-прима” на деревянной подставке.

Папа много ездил по миру и отовсюду привозил замечательные истории, которые выразительно, со вкусом рассказывал нам.

Я хотел быть таким, как он, даже когда он на целый месяц попал в плен в Саудовской Аравии. Он бывал в Анкоридже на Аляске, ссорился с японцами, привозил нам то австралийца, который всегда улыбался, даже за едой, то неженку корсиканца, который падал чаще, чем Пьер Ришар в “Невезучих”, то израильтянина, которого звали, как горный перевал, – Изоар, то англичанку с прической, похожей на чипс.

Но самое грандиозное его приключение началось с того, как он пересекал демаркационную линию[1] между свободной и оккупированной зоной, спрятавшись в телеге с сеном.

Монпелье, Помпиньян,

вилла “Иветта”

4 июня 1944

Сегодня ночью ты умерла. И все-таки наступил новый день. Мирей его не увидела, а я никогда не увижу Мирей.

У папы даже не было времени выплакаться. Пришлось наскоро собирать два чемодана и готовить два гроба. Сложенное белье – его сложила ты – пахнет свежей стиркой. Запах-призрак. Лестница помнит твои шаги. Ступени стонут.

А я нет. Я как папа. Он закрывает оба чемодана, заколачивает оба гроба, нахмурив брови. Глаза смотрят в никуда, но руки работают быстро и ловко. Я тоже смотрю в никуда и не вижу там ничего.

“Бедняжка Мену, ты останешься без мамы”.

Это последнее, что ты сказала мне, лежа в постели. Я заплакал и не мог остановиться. Но все-таки потом остановился. И с сегодняшнего дня решил, что больше никогда не буду плакать.

Самые тяжелые чемоданы невидимы. В папином свернулись клубком два призрака: любимой жены, его Лизетты, как он тебя называл, и почти родившейся дочки, в моем – мамы и почти родившейся сестры.

Папа завязывает мне галстук, как новоиспеченному взрослому. Делает это старательно, как всегда, но только очень долго. Глаза и смотрят и не смотрят на меня, веки мигают. “Моргают! – сказала бы ты мне. – Глаза не мигают, Мену, а моргают”. И улыбнулась бы.

– Понимаешь, сейчас я никак не могу заниматься тобой, но мы расстаемся не навек, – говорит папа.

Мне бы хотелось знать, сколько продлится этот ненавек, но я молчу.

– Мой долг – вернуться в строй. Ты ведь знаешь?

Знаю, еще как знаю. Вот и киваю в ответ.

– Ты поедешь к бабушке, для этого придется перебраться через демаркационную линию. Это такая новая граница, французам запрещается ее пересекать. У мамы есть двоюродная сестра Жанна, ее земля лежит по обе стороны этой запретной линии, она переправит тебя на телеге. Тебе придется спрятаться в сено. Так ты попадешь в оккупированную зону. И что бы ни случилось, ты должен сидеть тихо и молчать. Ясно?

– Да-да.

– У бабушки тебе будет хорошо, она очень добрая. Там живут еще дядя Эмиль, большой чудак, и тетя Луиза, она немножко… ну, сам увидишь.

Папа заново перевязывает галстучный узел. Лучший галстучный узел всех времен и народов. Я стою не дыша.

– Вот… а это отдашь бабушке. – Он кладет в мой чемодан небольшую деревянную шкатулку. – Она принадлежала твоей маме… и была ей очень дорога. Вручаю ее тебе. Как только приедешь, сразу отдай ее бабушке и, главное, ни в коем случае не открывай. Понял, сынок?

Я снова киваю, чтобы показать, какой я понятливый. А на самом деле у меня разрывается сердце и пылает голова.

– Мену? – переспрашивает папа, глядя на меня строго-престрого.

– Да-да, – повторяю я, подавив просившиеся наружу вопросы.

В поезде,

4 июня 1944

По радио объявляют, что отправляется поезд, но отъезжает назад Монпелье. А мы не двигаемся с места. Мы думаем. А словами не пользуемся – они бесполезны.

Папа обнимает меня за плечо, рука у него такая большая. Соседи спят – вид у них как у мертвых. Кажется, все осталось далеко позади. У нас с собой шкатулка, два чемодана с призраками и куча застрявших в горле вопросов. Если папино ненавек затянется надолго, то хоть иногда он будет приезжать? Что лежит в той шкатулке? Почему мне нельзя ее открывать? А умирают навсегда?

В поезде стало темно, уже ночь, а я и не заметил. Погруженный в раздумья по поводу вопросов, которые не осмеливался задать. Но видел, как бледнеет луна и гаснут звезды одна за другой.

Я думаю о тебе живой. Думаю с такой силой, что кажется, ты не можешь быть мертвой. Думаю о сестренке. О том, как я думал, что вот она вырастет и мы с ней будем играть в разные игры. Пытаюсь сосредоточиться на каплях дождя, бегущих по стеклу, но как-то не получается.

– Лонс-ле-Сонье, конечная! Просьба всем пассажирам выйти из поезда! – объявляет радио.

– Пошли, Мену! – говорит папа точно так, как говорил, когда ты еще была с нами.

Здорово умеет притворяться.

Он берет меня на руки и спускает с подножки вагона. На несколько секунд я снова “малыш”.

На перроне нас встречает долговязая женщина.

– Мену, это Жанна, дальше ты поедешь с ней.

Твоя двоюродная сестра – самый вытянутый на свете сестринский экземпляр. Цветок в очках на длинном-длинном стебельке. Бесконечно длинном. Пока задерешь голову заглянуть ей в глаза, закружится голова.

Я хотел спросить папу, хорошо ли ты ее знала, любила ли, но, пожалуй, не стоит добавлять тяжести невидимому чемодану, тем более что им не до меня – они говорят про демаркационную линию.

Я слушаю, но не все понимаю. Кроме того, что если их задержат немцы, то могут “застрелить”, и что она сделает все, чтобы я остался “целым и невредимым”. План таков: уехать из свободной зоны в оккупированную, в волчью пасть, проскочить между зубов этого самого волка и спрятаться у него в брюхе вместе с бабушкой, а потом ждать, чтобы кто-нибудь волка убил.

Я вспомнил, как Пиноккио нашел своего отца в брюхе акулы и так далее. Но мы с папой будем в брюхе у разных акул.

– Я за тобой приеду…

– Когда? – перебиваю я.

– Как только кончится эта чертова война.

Папа, конечно, много что может, но в утешениях он не силен. Утешать – это по твоей части.

Папа не сказал мне “будь молодцом” – мне и так ничего другого не оставалось, кроме как прикидываться взрослым. Он обнял и поцеловал меня, будто желал спокойной ночи. Было немножко колко, но приятно пахло одеколоном.

А потом он исчез, как в начале волшебной сказки. Если появится в конце – вот это будет настоящее волшебство.

Кажется, еще пахнет одеколоном. А вот уже и не пахнет – только вокзалом. Вернуться бы назад, домой, уснуть в своей постели и проснуться позавчера. Или нет, это было бы еще хуже – пришлось бы опять смотреть, как папа собирает вещи и смотрит сквозь меня. Ладно, тогда постараюсь не думать ни о чем, вернее, думать ни о чем, и это Ничто мгновенно наполняется призраками.

Мы выходим из вокзала, как выходят нормальные люди. Делаем вид, что все как всегда, как раньше. Долго идем по незнакомым улицам. Кажется, началась какая-то другая жизнь, не моя. Длиннющая мамина кузина сжимает мою руку так сильно, что побелели пальцы. Я медленно дышу, ноги шагают сами по себе. Все как во сне. Как будто я просыпаюсь, опять засыпаю и попадаю в тот же дурной сон.

В запретной зоне,

4 июня 1944

Идем вдоль пшеничного поля, которому нет дела ни до какой войны. Над ним ветер как ветер, солнце как солнце – все своим чередом. Мы идем долго-долго.

Каждые десять минут кузина Жанна окликает меня: “Как ты, Мену?”, я отзываюсь: “Хорошо”. Я пинаю ногой камень и стараюсь его не терять. Привычка из прошлой жизни, когда я по дороге из школы играл в футбол понарошку. Тебя бесило, когда я лез доставать улетевший в канаву камень, вместо того чтобы подхватить любой другой.

Вдруг – лошади ржут. Поворот на тропинку – там их две, бурые, широкозадые. Позади – телега с сеном. У меня забилось сердце, задрожали ноги, сбилось дыхание.

Жанна вырыла в сене ямку, как морская свинка, устраивающая себе гнездо. Я спрятался туда.

– Ну как, Мену, дышать можно? – спрашивает она.

В жизни не слышал такого ласкового голоса.

– Ну что, прокатишься на карусели? – Жанна ободряюще мне улыбается.

Она ужасно старается, чтобы мне было нестрашно.

– Мену… тебе ведь папа сказал… сидеть тихо. Ни слова, ни звука, ты понял?

– Да.

Я упираюсь ногами, чтобы не вывалиться из телеги, боками бьюсь о влажное деревянное дно, под головой вместо подушки жесткая шкатулка.

Лошади переговариваются по-лошадиному. Солнце жарит им спины. Ветер, вот гад, дует на сено, мне щекотно, того гляди чихну. Закрываю глаза, чтобы не кружилась голова, а она кружится еще больше. Душно, не продохнуть. Я чуточку высовываю голову. И тут же кузина вжимает мою макушку обратно и шипит: “Тиххххо! Немцы совсем рядом, увидят тебя – и конец!”

Я снова в своем сенном коконе. Всюду щиплет: в носу, в глазах, в горле. Жутко хочется пить. Да не просто воды, а гренадина из керамического бокала со льдинкой внутри. Изо всех сил стараюсь представить себе его вкус, цвет и холодок во рту.

Ты же меня и научила. “Чтобы развеять печаль, надо подумать о чем-то радостном”. Это было всего две недели назад. Тогда чем-то ужасным казалось, что поднялась температура и нельзя кататься на велосипеде и играть в футбол. Но до чего же было хорошо! Ты так умела утешать, что когда я пошел на поправку, то еще несколько дней прикидывался больным.

И вот я стал представлять себе, как ты кладешь руку мне на лоб, твоя ладонь прохладная, как гренадин со льдом. Думать о том, как пахнет свежескошенная трава на футбольном поле или мокрая земля, когда играем под дождем. О теплом душе, пижаме и чашке горячего шоколада перед камином. О том, как папа заводит новоорлеанский джаз и ты немедленно начинаешь танцевать. Помню, как я смеялся, что ты так вдруг пускалась в пляс. И как звонко смеялась ты, когда я тоже принимался отплясывать в пижаме перед камином. Так звонко…

Телега замедляет ход. И резко останавливается.

– Главное, сиди тихо, – шепчет кузина.

Чей-то голос. Будто не говорит, а лает. Я затаил дыхание. Почувствовал себя посылкой с бомбой. Вот бы уметь, как тот длинный, эластичный, как жевательная резинка, парень, которого мы видели с тобой в цирке, – сжаться в комочек и забраться в крохотную коробку. У него это здорово получалось.

Телега раскалилась под солнцем. Сено колется, как шерстяной свитер на голое тело. Время застыло, не хватает воздуха. Зверски щекочет в носу, а чихнуть нельзя, хоть плачь. Ругаться про себя – совсем не то, что вслух.

Сжимаю зубы – хоть это мне можно.

Телега никак не поедет. Я совсем не дышу. Надуваю щеки. Крепко сжимаю веки. Перед закрытыми глазами, как фильм, прокручивается вся моя жизнь. Не очень длинная, но в ней так много всего!

Монпелье. Вилла “Иветта”. Синие ставни. Синий велосипед. Яйца вкрутую! Роза, увядшая без полива. Драка котов. Снег над морем. Огромное небо. Поле маковых бутонов. Лепестки расправлялись, как спальные мешки для фей. Сине-желтый деревянный кораблик, папин подарок, когда я лежал с аппендицитом. Твой растущий живот – он надувался, как мяч, сначала гандбольный, потом футбольный и под конец баскетбольный. Новенькая сестренка, которую ты, поглаживая живот, называла Мирей. Мой кораблик. “Нос! Киль! Борта!”

И все-таки я чихаю. Коротко. Громко. Сухие травинки шевелятся над головой. Чья-то рука ворошит сено. Пальцы касаются моего затылка. Мои волосы электризуются, как кошачья шерсть. Сенная буря! Я чихаю, чихаю и не могу остановиться. В шкатулке что-то стучит. Тик-так-клак-бум-тик-так-бум-блям! Правда бомба? Рука все шарит. Втягиваю живот, а рука шебуршит. Я уже вижу пальцы. Они нащупали мое плечо. Тихонько за него берутся. Похлопывают. Пальцы длинные, тонкие, как у тебя.

А лающий голос все ближе. Но даже и совсем вблизи я не понимаю ни слова на этом языке. От него дерет горло, и наверняка оно пересыхает, если долго на нем говорить. Кузина-тростинка что-то произносит в ответ, я снова ничего не понимаю, но в ее устах немецкий звучит приятно.

Меня опять разбирает чих. Пытаюсь думать, что чихать совсем не хочется, но это не помогает. Щеки раздуты, веки горят, слезы текут. Глотаю их, воображать, что это гренадин, не выходит. Чихать иль не чихать – таков вопрос. Вопрос жизни и смерти. Чем дольше сдерживаю чих, тем, знаю точно, хуже будет, когда он прорвется.

Десять секунд – и новый чихательный зуд. Ветер шевелит сено. У меня чешется все тело, я весь с ног и до головы – сплошной нос. Тик-так-бум-тик-так-бум! – стучит в шкатулке.

Еще пять секунд – и опять! “Ты заливаешься томатом!” – говорила ты мне, когда я краснел, потому что заранее знала, что я задумал что-нибудь отчебучить. А сейчас я заливаюсь томатом по чисто техническим причинам. Не могу больше дышать. Не могу больше терпеть.

Огонь! Пли! Апчхи! Будто чихнул не человек, а кот-астматик или даже лис. Толстозадые лошади, верно, подумали, что я пытаюсь говорить на их языке, во всяком случае, они мне ответили. Заржали, как ковбойские скакуны.

Снова копается в сене рука. И уже точно пробирается ко мне. На этот раз мне конец. Убьют и меня, и долговязую кузину.

Если есть Бог и всякие силы небесные, надеюсь, они подкинут мне адресок, как отыскать тебя в тех закоулках райских кущ, где положено покоиться душам мертвых. А что, если укусить эту руку? А потом выпрыгнуть из телеги и вскочить на толстозадую лошадь… Я думаю о каких-то небылицах, а думать некогда. Настоящее – вот оно, здесь и теперь.

Рука находит и легонько пожимает мне запястье.

– Они ушли, – говорит долговязая кузина и счищает сено с моего лица.

Я чуть было не бросился с ней обниматься, как будто она – это ты. Так хочется, чтобы это и правда была ты, что мне мерещится твой взгляд в ее глазах. Длиннющая кузина все держит меня за руку, а я все гляжу на нее. Она часто дышит, а вдохнуть и выдохнуть глубоко никак не может. Я не силен в утешениях, наверно, это у меня от папы. Не знаю, что надо делать, только смотрю на нее да жду, пока она надо мной разрыдается.

– Спасибо, – говорю я, и всё.

Она улыбается. А я повторяю опять и опять:

– Спасибо, спасибо, спасибо.

И эти мои “спасибо” действуют как волшебные заклинания.

Лошади снова принимаются лопотать по-лошадиному, ветер шевелит сено, и я чихаю на вольном воздухе оккупированной зоны.

– Будь здоров, Мену! Ты был молодцом!

Эх, мама, честно говоря, не таким уж я был молодцом, просто мне повезло: я чихнул ровно в тот момент, когда одна толстозадая лошадь что-то громко сказала напарнице.

– Мы еще не совсем приехали, так что я не могу тебя выпустить. Посиди еще смирно, пока я не скажу, что можно. Ладно?

– Да-да.

Голос у меня как у охрипшей птицы, в горле сушь, как в раскаленной пустыне.

Я чуточку разгребаю сено – только над лицом, чтобы было легче дышать. При каждом повороте оно насыпается снова, приходится его опять сгребать. Но временами я несколько минут подряд вижу небо. И играю в фигурные облака. Как делал когда-то, сидя на каменном молу. Крабы, песчаные замки да причудливые облака – других забот тогда не было.

Всю спину мне исколотило об дно телеги. Иногда она едет тише, и я слышу: “Ни звука, Мену!”, а потом снова тряска. Я насчитал сорок семь телеграфных столбов, одиннадцать раз чихнул, слышал лай трех собак, или, может, это лаяла одна и та же, и не знаю сколько раз пытался свистеть на все лады по-птичьему, за что на меня несколько раз шикали.

Вот телега снова замедлила ход, и долговязая Жанна заговорила тоном училки в начале учебного года, хотя какая там школа! Строго сказала, что я должен выслушать ее внимательно, – ну, хорошо.

Мне надо будет выполнять определенные правила, которые “ни в коем случае нельзя нарушать”.

– Как правила игры, только тут все взаправду. И от этого зависит твоя жизнь. Слышишь?

Я слышал, но не очень-то слушал. А все считал телеграфные столбы. Сейчас нет ничего важнее телеграфных столбов.

Кузина что-то говорила про оккупированную зону, про опасность, про то, что мы тут больше не хозяева. “Хотя мы во Франции, но все равно что в Германии”, – сказала она между 73-м и 74-м столбом.

Как будто радио бубнит надо мной и звук заглушают помехи. Мой бедный мозг переполнен, чуть не лопается от одних воспоминаний. Чтобы освободилось хоть немного места, надо все в нем разобрать, перетрясти, мне надо прочихаться, и главное, чтобы мне не мешали считать столбы.

Но вдруг ток спасительных мыслей прерывают слова:

– Вся область аннексирована. Мы все на вражеской территории. И ты в еще большей опасности, чем я, потому что ты “подпольный” ребенок.

Как это – подпольный?

– Как сирота?

Кузина объясняет все тем же учительским тоном с нотками раздраженной мамы. Из всего этого я понимаю, что мне придется долго ждать и прятаться чуть не круглые сутки. Разговаривать по-французски можно только с родными и только на ферме. Я помню, как у тебя блестели глаза, когда ты при мне вспоминала о своей подруге детства. Мне страшно нравилось слушать про те времена, когда ты еще не была моей мамой. Эти истории ты мне рассказывала, когда я болел, вот еще несколько дней тому назад.

– Бабушка научит тебя говорить по-немецки самое необходимое, – уверяет кузина.

Телега едет и едет, вместо телеграфных столбов теперь мелькают верхушки деревьев. Темнеет, проступают звезды. Точно так, как бывает всегда. Просвечивают сквозь синеющие облака.

Голос кузины Жанны уже не такой ласковый, как на вокзале. Она разговаривает со мной как со взрослым, и я притворяюсь взрослым.

– Они убрали все памятники героям Великой войны, – тем, благодаря кому твоя мать снова стала француженкой[2]. Сожгли наши книги, даже священные. Закрыли церкви, сделали немецкий обязательным языком в школе. Хотя тебе все равно нельзя туда ходить.

У меня в голове вспыхивает озорной огонек: “Не будет школы!” И тут же гаснет.

– Бабушка будет сама учить тебя во Фромю́ле[3]. Ты должен хорошенько усвоить, Мену: если тебя поймают, жизнь всей семьи будет в опасности. Тут всем заправляет гестапо. Ни один француз не может пересечь демаркационную линию без аусвайса, то есть пропуска.

– Но я же еду к родной бабушке.

– Да, конечно, но все, к сожалению, обстоит именно так. Немцы запретили французам пересекать эту линию, даже к бабушке нельзя. Не спрашивай почему. Могли бы запретить выращивать карликовых кроликов, есть яблоки ренет или приказать всем рыжим стереть с лица веснушки.

– Хорошо, что они не додумались. А то вот у меня, например, вся спина в веснушках, особенно летом!

У нее вырвался звонкий, как колокольчик, смешок.

– Они уничтожают все, что им не понравится. Убивают всех, кто думает не так, как они.

Кузина думает, я корчу из себя храбреца. Она зловеще улыбается, таращит глаза, говорит, чтобы я приготовился: мне будет страшно, и это хорошо, потому что страх – лучшее лекарство от безрассудства.

Сейчас я слишком зол, чтобы бояться. Сердце колотится, стоит только задуматься, а совсем не думать я не могу. Стоит отвлечься от телеграфных столбов, как лавина вопросов снова рвется наружу.

Кузина начинает говорить сладким голосом. Но чем он слаще, тем мне неприятнее.

– Главное правило, которое ты должен соблюдать, что бы ни случилось, таково: никогда не выходить из дома одному, никогда!

Через несколько часов и четырнадцать чихов телега останавливается окончательно.

– Не рыпайся, пока я не скажу! – велит кузина.

И ничего не говорит. Проходит длинное ненавек. Сено ужасно колется. Я ерзаю, и в шкатулке снова что-то подозрительно постукивает.

– Hoppla, isch güet…[4] Ну, можешь вылезать! – Кузина разгребает сено.

У меня в волосах застряло столько травинок, что птицы легко примут меня за пугало. Я выкарабкиваюсь и какое-то время стою на телеге, задрав голову.

Долговязая кузина протягивает свои худые руки, подхватывает меня и ставит на землю. Я прощаюсь с бурой толстозадой парой, а они все болтают о своем, о лошадином.

Кузина отряхивает меня. Похоже, меня привезли в школу вампиров – ночь, ухают совы на деревьях.

Пахнет бензином и машинным маслом, совсем как у нас в гараже, когда папа там возится со сваркой. Два больших желтых глаза горят в темноте.

Подъезжает автомобиль, весь во вмятинах, сосновые иголки шуршат под колесами. Из него выскакивает мальчишка моего возраста и машет мне рукой. Я ему – тоже. Вслед за ним вылезает круглый, как футбольный мяч, усатый господин.

– Это твой дядя Батист, он довезет тебя до Фромюля на машине, так безопаснее, чем в телеге с сеном посреди ночи.

Жанна обнимается с толстяком, шепчет ему “спасибо, спасибо!”. Они стоят, крепко обнявшись и закрыв глаза, я глазею на них дурак дураком. А мальчишка смотрит, как я глазею.

Долговязая Жанна рассказывает дяде Батисту, каким я был молодцом, а я что? Я только телеграфные столбы считал.

Я испугался, что она начнет меня целовать-обнимать, поэтому первым протянул ей руку.

– Спасибо за то, что вы ради меня рисковали жизнью, и простите, что я чихнул, когда рядом были немцы, – сказал я без запинки и очень вежливо, как полагается.

Кузина пожала мою руку и вдруг расплылась в улыбке. Глаза ее часто заморгали, кончики ушей покраснели.

Она снова уселась на край телеги. Увидимся ли мы когда-нибудь еще? – подумал я. Дядя Батист положил руку мне на плечо, и я смотрел на лошадей, пока они не скрылись из виду. А потом чихнул.

– Карета подана! – сказал дядя Батист и открыл багажник.

Голос у него такой спокойный, уютный. И, несмотря на обстоятельства, в нем слышится что-то улыбчивое.

– Можно и я поеду с ним в багажнике?

– Нет, Гастон, вам будет тесно, как сардинам в банке!

– Обожаю сардины! – сказал Гастон.

А я – нет, зато Гастон мне уже нравится. Глаза у него весело сияют. От этого у меня по спине бегут мурашки. Еще два дня назад я сам так радовался.

Багажник захлопывается, нас накрывает темнота. Не видно звезд, не слышно ни звука. Потом машина заводится, мотор начинает хрипеть, как дряхлый старик. Гастон давай тоже хрипеть, как мотор. А я – как Гастон, который хрипит, как мотор. Нас обоих тошнит. Мы соревнуемся, кого дольше не вырвет. Отец Гастона рассказал ему, что мы с ним дальние родственники. За несколько минут мы стали близкими приятелями.

Вдруг нас тряхнуло, мы вцепляемся друг в друга, чтобы не ушибиться. Машина замедляет ход и останавливается. Ручной тормоз скрипит, как здоровенная застежка-молния. Дядя Батист открывает нам вид на небо, усеянное звездами. Мы с удовольствием вдыхаем свежий воздух.

– Ну, кажется, приехали! – объявляет Батист.

Вот она, “маленькая ферма с бакалейной лавкой на бывшей немецкой границе”, как ты ее описывала. Вот она, передо мной. На лугу, посреди которого зияет огромная воронка от снаряда, задумчиво бродят одна, две, три, четыре коровы и два вола. Фромюль – красивое здание из розового песчаника, “под стать красной почве северных Вогезов”, – говорила ты. Здесь ты выросла. Меня попеременно охватывает то радость, то печаль. Я как свеча на ветру. То разгораюсь, то гасну.

Все как ты вспоминала: два этажа, чердак под остроконечной крышей из старой черепицы, а вокруг лес, где полно ежиков и светлячков. Напротив – покатая гора, склон уходит вверх под самое небо. Подумать только: я вижу точно то же самое, что видела ты, когда тебе было столько же лет и ты была такого же роста…

Те же камни, те же ставни, тот же запах влажной земли.

У меня снова заколотилось сердце. Как будто сердитый сосед барабанит в дверь легких.

– Там наверху плато Лежере. На нем была казарма французских офицеров. В ней жил твой отец до того, как познакомился с твоей мамой. По ночам они оба сбегали – из дома и из казармы – и тайно встречались в светлячковом лесу. – Голос у дяди Батиста теплый, как огонь в камине.

Мы подошли к дому, Гастон постучал в дверь. Открыла бабушка. Волосы у нее собраны в пучок и очень туго стянуты – как же она, подумал я, глаза-то закрывает. “Типичная прическа старой учительницы, повернутой на математике”, – говорил папа. “Морщинистая, как прошлогоднее яблоко. Щеки – пергамент с иероглифами” – это уже мои слова. Такой она мне показалась. Старое сморщенное яблоко.

Вот я и записываю в своей школьной тетрадке. Раз больше не надо переписывать в нее разные непонятные стихи, буду писать тебе. Так можно думать, что ты не совсем ушла или ушла ненадолго.

Первая ночь во Фромюле

Бабушка говорит, что теперь Фромюль – мой дом. А я говорю про себя, что ненавек не может длиться очень долго.

Еще она говорит, что я похож на пугало – весь в сене, и старательно снимает травинки по одной. Так она чувствует себя нормальной бабушкой. По всему видно, что ей уж давно не приходится быть мамой. Она рвется помочь мне тащить чемодан, груженный призраками, а я-то вижу: ее собственный весит не меньше тонны.

До того как грянули несчастья, папа называл ее Супермамочкой. Тебя это смешило. А он каждый раз пояснял: “Ну, потому что она, тонюсенькая, как тростинка, произвела на свет семерых детей”. А ты, мама, задумчиво улыбалась.

Бабушка благодарит дядю Батиста и обнимается с ним в замедленном темпе. Гастон протягивает мне ладошку, я ее пожимаю, как делают взрослые. Надеюсь, мы когда-нибудь еще посоревнуемся в моторном хрипе.

Бабушка ростом чуть выше меня и еще более тощая, но ходит так быстро, что я еле за ней поспеваю.

Она с гордостью показывает мне гигантскую кухню. Громадный деревянный стол, часы с маятником, которые всегда отстают, печка, глядя на которую вспоминаешь Железного Дровосека из “Волшебника страны Оз”. Ты мне читала эту книжку, когда я был помладше. Со вчерашнего дня мне кажется, что я уменьшаюсь, а в этой огромной комнате делаюсь совсем маленьким.

– Теперь пойдем в лавку, Мену! – зовет меня бабушка.

Я снова иду за ней. Все похоже на начало летних каникул – жара и все такое. Небо тут занимает гораздо больше места, чем в Монпелье. Луна и звезды лежат прямо на крыше дома. Не слышно никаких машин, только наши шаги, шелест ветра да лай собак вдали.

В лавке пахнет канареечным кормом и воском, как у наших стариков соседей в Помпиньяне. Это тоже сходится с твоими воспоминаниями, я как будто живу в твоей голове.

Бабушка знакомит меня с Гектором – это крупный пес, не то овчарка, не то волкодав. Думаю, скорее добродушная овчарка, которую вся эта война нисколько не волнует.

А вот и знаменитая тетя Луиза. Целая гиппоподама. В руках у нее молитвенник, между страниц засунут похожий на сардельку указательный палец. Точно как на семейных фотографиях.

“Эта книга Луизу так ужалила, что она распухла на всю жизнь. Она твердит об Иисусе, даже когда храпит!” – говорил папа. Тебя это смешило. Да, да, ты прятала усмешку, но я видел!

Рядом с тетей Луизой дядя Эмиль. Лысоватый, здоровенный, как телеграфный столб. В глазах высокое напряжение, кажется, вот-вот искры посыплются и как рванет! Головой до потолочных балок достает. Готов поспорить: если он хоть одну заденет головой, рухнет весь дом.

Они оба идут с нами в домик-курятник.

– Pipélé! Pipélé! Kom, Kom![5] – приговаривает бабушка и бросает курам зерно.

Домик величиной чуть больше большого почтового ящика, хорошенький, хотя и окружен грубой сеткой от лис. Хотел бы я уменьшиться еще сильнее и поселиться в нем. Я стал бы смотрителем яиц, жарил бы с быстротой молнии вкусные яичницы, принимал роды у кур, тут было бы мое царство. Войну в своем курятнике я бы запретил и научился бы кукарекать, как заправский петух.

Идем по лугу. Кругом цветы, смотрю на них, и такое странное чувство… Особенно тюльпаны… точно такие же, как на одной твоей фотографии, и точно в том же месте.

Смотри не упади в воронку, говорит мне бабушка. Это яма диаметром метров десять и глубиной метра два. Всюду мелкие камешки, грязь, но кое-где между ними отрастает трава. Еще немного – и можно будет играть в футбол.

Мы обходим всю ферму, а я засматриваюсь на лес, в котором ты когда-то гуляла. Сейчас бы побежать туда со всех ног, влезть на верхушку каждого дерева и так устать, чтобы уснуть и спать, пока меня не разбудит папа. Скажет, что мне приснился дурной сон, и все станет так, как раньше.

Бабушка представляет мне всех обитателей фермы: шесть свиней, четыре коровы и два вола – Штоль и Май. Бабушка шутит: они будто бы обижаются, если путают их имена. Небось не первый раз повторяет эту шутку.

Вот бы их оседлать и удрать в лес. Сбежать, как ты когда-то сбегала на свиданья с папой. Эту историю я слышал сто раз от всех домашних. Я бы поднялся на плато Лежере и разгуливал в светлячковом лесу. Чему-то радоваться, пусть даже совсем невозможному – как-то странно. Странно думать о чем-то веселом. Вся радость заржавела, и я забыл, как вообще это бывает.

Мы вернулись в гигантскую кухню. Скрип двери, потом тишина, и тикают часы. А больше ничего. По-моему, слишком долго. Сразу столько вещей, к которым надо привыкнуть. Бабушка подходит к какой-то деревянной штуковине, украшенной резным аистом в гнезде, в нее вставлено что-то вроде компаса. Она барабанит кончиками пальцев по стеклу, и стрелка идет вверх.

– Завтра ясно! – говорит она, но быстро умеряет свой восторг, сообразив, что я этой хорошей погодой воспользоваться не смогу.

Ясно, хорошая погода, а ты смотри на нее из окна, как будто болеешь. Я пытаюсь представить себе весы и уравновесить хорошее и плохое.

Так делать учила меня ты, тогда это касалось чего-то не очень важного, и у меня не очень-то получалось. Мне нужно было время, чтобы улеглась злость. Папа говорит, что я чемпион мира по вспыльчивости. Вскипаю как молоко. Когда на меня такое находит, я как в тумане и сам себя не помню. Так быстро становиться таким тупицей – это надо уметь! Сейчас мои нервы набрякли от печали. Но я с ужасом жду, когда пробьется боль.

В данный момент все хорошее, что я мог бы положить на весы, – это вещи невидимые: какие-нибудь воображаемые звери или воспоминания. Вот я и вспоминаю, и если вспомнится что-то слишком уж радостное, так что захочется плакать, начинаю думать о всяких забавных штуках.

Это помогает, но ненадолго, а потом что-то лопается и… пропади оно все пропадом! Все-все. Моя башка и вся ее начинка. Сердце, которое стучит в ушах, как молоток.

Хорошо бы вмонтировать в мозг выключатель. День – ночь. Спокойной ночи, детки! И больше ни о чем не думать. Ничего не вспоминать. Отбой, гасим свет!

– Мену, посмотри-ка, что лежит у камина. Подарок к твоему приезду, – щебечет бабушка, подделываясь под веселую синичку.

У этой бабушки талант подделываться под кого-нибудь.

В гнезде из соломы – огромное замызганное пасхальное яйцо. С розовым бантиком на макушке. Страшно подумать, какой величины дырка в заду у курицы, которая снесла такую штуку. Я предпочел бы получить футбольный мяч или пусть шоколадку, но обычную, из магазина, только не будущую птичку.

Я взял яйцо в руки, чтобы показать, как я счастлив и все такое. Тяжеленькое! По мне, так лучше бы внутри у него были сахарные рыбки или маленькие разноцветные яички, но, кажется, такое тут не в моде.

– Дед Мороз на Пасху снес! – сказал дядя Эмиль, а прозвучало это как “Гляди-ка, дождь пошел”.

Наверняка заранее приготовил эту шуточку.

– Твой дядя Эмиль, чтоб ты знал, борется за то, чтобы соревнования в несмешных шутках стали олимпийским видом спорта, – усмехнулась бабушка.

– Смешно, что до сих пор не стали! – ответил дядя Эмиль.

– Только тебе и смешно! – вставила тетя Луиза.

– Штоль и Май обожают мои шутки. Особенно Штоль.

Дядя Эмиль поднес к уху большое яйцо.

– Аистенок может вылупиться с минуты на минуту. Если он запищит с немецким акцентом, засунь его обратно в скорлупу и выкинь в окошко, – сказал он и протянул мне корзинку.

Я улыбнулся, первый раз после твоей смерти. Это вышло как-то так, само собой, когда я поглядел на кривую ухмылочку дяди Эмиля. Улыбнулся и даже чуть-чуть засмеялся. Кажется, даже пучок у бабушки на голове слегка ослаб.

У бабушки ласковые глаза. Как у тебя, но окруженные иероглифами морщинок.

В конце тетрадки я начертил календарь и поставил крестик на первом дне. А еще записал разговор тети Луизы и дяди Эмиля, перечитаю его, когда опять нахлынет лавина вопросов.

Ну а пока что у меня есть аистиное яйцо. Бабушка говорит, что птенец проклюнется через тридцать три дня. Для этого надо его каждый день заворачивать в одеяло и класть на несколько часов около дровяной печки.

Держу его в руках страшно гордый, как будто это я отец будущего птенца. В общем, получилось что-то вроде адвент-календаря. Параллельный мир, где ожидается счастливое событие.

Чуднó думать, что внутри этой твердой, но хрупкой штуковины зреет живое существо. Мне теперь тоже будет о ком заботиться. Лучше бы это был не аист, а сестренка, но и так ничего.

Обойдя весь первый этаж, мы спускаемся по деревянной лесенке в темный подвал. Там очень низкий потолок. Таким мог бы быть обычный дом после нескольких землетрясений. Тут пахнет цементом и сыростью. На усыпанном гравием полу аккуратно разложены матрасы, похоже на подземный походный лагерь. Очень много книг. Это наводит на мысль о том, сколько же времени, возможно, придется тут провести.

– Мы привели тебя в подвал, чтоб ты привык и не боялся, – сказала тетя Луиза.

На стенах повсюду развешано то, что дядя Эмиль называет “наивным искусством”, а тетя Луиза – “каракулями”. Рисунки углем, короткие фразы.

– Поэзия, красота, романтика, любовь! – воскликнул Эмиль.

– На стенке?

– Везде, дружок, если надо, то и на стенке, раз это открывает выход из этой дыры через собственную голову.

Я достал тетрадку и стал записывать.

– Лучше бы ты первым делом записал не глупости, которые болтает твой дядя, а правила поведения.

Я записываю все подряд, в том числе что я должен записать правила поведения, хоть и так уже знаю их наизусть. Но записываю, раз просят.

Никогда, что бы ни случилось, не выходить одному, даже ночью.

Прятаться в подвале, если кто-нибудь зайдет в дом.

Если вдруг мне придется встретиться с кем-нибудь в доме, ни в коем случае не говорить по-французски.

– Отлично! – говорит тетя Луиза.

– У тебя в голове есть потайной ход, который ведет прямо в сердце. Чтобы туда проникнуть, нужно хорошенько натренировать воображение, – гнет свое дядя Эмиль.

Записываю и это.

– И нет ничего интересней таких тренировок.

– Думаешь, ты ему поможешь, если будешь разрисовывать стены, как пещерные люди? Лучше покажи ему настоящий потайной ход, – говорит тетя Луиза.

В углу подвала стоит пыльный шкаф, она подходит к нему и открывает дверцы. Внутри висит тоже пыльное черное пальто до полу с большими карманами и несколько поникших на вешалках цветастых платьев. Может быть, какие-нибудь из них надевала ты – от этой мысли меня пробирает дрожь. Тетя Луиза сдвигает все вешалки в левый конец и показывает небольшую задвижку, выкрашенную в тот же цвет, что и дверцы.

– Если что, можно выйти отсюда, – говорит бабушка.

– А пока, Мену, читай Библию и молись, чтобы нам никогда не пришлось им воспользоваться! – заключает тетя Луиза.

Вот тут я теряюсь. Я никогда не соглашался петь в церковном хоре, потому что церковь – единственное место, где время тянется еще дольше, чем в очередях за продуктами и за всяким прочим по карточкам. С другой стороны, если не зря болтают про небеса и ты там и тебе хорошо, я готов хоть сейчас передумать.

4 июня,

вечер, в твоей комнате

Тут все почти так же, как в подвале. Только окно есть. Из него видна воронка в саду, который не столько сад, сколько луг. Огромный луг, а прямо за ним лес. Зато кровать как кровать, настоящая. Хотя ты и так это знаешь, она же твоя.

Я сажусь на кровать, открываю свой чемодан. Пахнýло свежестираным бельем – я будто вернулся домой, на виллу “Иветта”. В другое время.

Раскладываю вещи в твой детский стенной шкаф. В нем твое платье – я его узнал, ты в нем на одной из фотографий в семейном альбоме. А я думал, одежда мертвых исчезает вместе с ними.

Стол и стул передвигаю к окну, здесь мне будет удобно писать тебе. А теперь, пока бабушка не позвала на ужин, открою-ка я ту самую шкатулку.

Вдруг земля задрожала от взрыва. Дом зашатался, как боксер на ринге, получивший апперкот. Оглушительно завыли сирены. Все ближе гул самолетов.

Оконные стекла у меня над головой разбились. Осколки по всей комнате: на кровати, на полу. По сравнению с этим страх чихнуть, когда рядом немцы, – пустяк. Сердце лупит по легким, рвется вон из грудной клетки.

Врывается Эмиль и сдергивает меня со стула. За ним – бабушка.

– Мену, скорее в подвал! Давай живо!

– Вот тебе боевое крещение, дружок! – говорит Эмиль, подхватывая меня одной рукой.

На лестнице летают клочья пепла, как будто в гостиную упала и погасла звезда. Они смешиваются с туманом, который вползает через разбитые окна. Вспыхивают, корчатся от боли и плюются шишками сосны. Баран в один миг превращается в баранье жаркое.

Бабушка сжимает мою руку, будто манжетка тонометра. В глазах у нее страх. Она не успевает скрыть его от меня. Лопаются керамические кастрюли, посуда и ложки-поварешки падают на пол. Пахнет жареным хлебом. Становится жарко, как в разгар лета, хотя еще весна. Вдруг вырубился ток. Обрушилась жуткая темень.

Я бы лучше остался в твоей комнате. Растянулся бы на кровати и отключился, постарался бы хоть несколько секунд ни о чем не думать. Но Эмиль кричит, что оставаться нельзя. Он прав, нужно изобрести ракету и сигануть на Луну.

– Здесь нельзя оставаться! Мама! Пошли!

Мысль улететь на Луну грела меня всего пару секунд. Мы спускаемся по лестнице в подвал, грохот все нарастает.

– Я могу идти сам!

Эмиль меня сейчас задушит. Он пыхтит как бык. Бабушка выпускает мою руку. Хлопают двери, наконец открывается дверь в подвал-бункер.

Тетя Луиза в ночной рубашке, со свечкой в руках уже там. Она всегда ложится спать в подвале на случай бомбежки. Видно, на Бога полагается до известных пределов.

Эмиль бережно опускает меня на землю. Взрывы здесь слышны не так громко. Глаза потихоньку привыкают к темноте. Во рту вкус влажной пыли.

– Ну, дружище Мену, вот знатная бомбежка в честь твоего приезда. Такой мощной не было с тех пор, как вон ту воронку на лугу пробило, – говорит дядя Эмиль, зажигая свечу. – Здесь, в подвале, безопасно. Даже если обрушится дом, нам ничего не сделается. Ты как, не очень испугался?

– Да нет, – ответил я. – Не очень.

Я переигрываю, никто мне не верит. Эмиль улыбается и похлопывает меня по плечу. Бабушка распускает волосы и становится совсем другой. Тетя Луиза уткнулась в молитвенник и что-то невнятно бормочет.

– Не беспокойся, бабушка, все будет хорошо!

Такая у меня новая игра – притворяться героем. Бабушка снова собирает волосы в пучок и отвечает мне безукоризненной улыбкой – десять очков!

– Слышишь капли? – говорит мне Эмиль. – Это время сочится в подвал. Иногда замедляется так, что кажется, оно остановилось.

– Ну, началось! Опять его понесло! – говорит тетя Луиза.

– Что я такого сказал?

– Вот именно – твои слова не значат ничего.

– Воображения у некоторых ни на грош! – Дядя Эмиль пожал своими широченными плечами.

Я не все понимаю, но делаю умный вид.

Бабушка ждет. Пережидает. И глядит в никуда, как папа, когда укладывал чемоданы. Эмиль рисует на стене окно. Тут, говорит он, в окно не посмотришь, но теперь можно смотреть на окно. Тетя Луиза поднимает глаза к небу, к небесам, в которые так верит.

Между двумя взрывами пролетел тихий ангел. Бабушка потеряла дочь, а я – сразу и маму, и сестру, которая почти родилась. Сколько же надо бомбить меня шутками, чтобы заставить не думать о третьем июня 1944 года. О том дне, когда все, что шло своим чередом, вдруг оборвалось.

Все думают об этом, но никто не говорит. Особенно бабушка.

Я думаю, как жил бы дальше, если бы все оставалось, как три дня назад. Когда самым большим приключением было проехать на велосипеде через мост Жювеналь или закинуть со штрафного удара мяч через стенку, играя в футбол с приятелем-соседом и его псом-вратарем.

– Вообще-то… Бомбежка – хорошее лекарство от нацистов. Лечение болезненное, но надо набраться терпения. Должно подействовать, – говорит бабушка, воинственно потрясая пучком.

Во мне вскипает злость. Вопросы жгут язык.

– Как это?

– Эти бомбы бросают на наши головы союзники, – объясняет Эмиль. – Англичане атакуют немцев, чтобы выгнать их за Рейн. Наша земля сейчас считается немецкой, вот и получается, что мы сами как будто немцы. Привилегий у нас никаких, а неприятности – вот они. Лечение, как говорит твоя бабушка, болезненное, но оно, возможно, очистит наши края от нацистской заразы.

– Так это не немцы нас бомбят?

– Они обороняются в воздухе, но свою территорию не бомбят. Они тут всюду вокруг. Вот почему ты должен тщательно соблюдать правила. Понял, Мену?

– Мену понял.

– И если бы еще только немцы…

– А кто еще?

– Есть еще и французы, которые служат врагам. Милиция[6]. Они вооружены и ведут себя как нацисты, а иногда и хуже.

– Хуже нацистов?

– Ну, из-за того, что они французы, а ведут себя как нацисты, кажется, что они хуже, но на самом деле они такие же. Гнусность не зависит от границ.

Внутри у меня тоже лопаются стекла – я-то думал, что страшны только немцы. Мне бы другое сердце, бездыханное, чтоб унялось желание крушить все вокруг. Я сам как бомба или целая бомбардировка.

– Есть еще и другие враги, невидимые, и их тоже надо опасаться, особенно сейчас, когда появился ты, – говорит бабушка.

– Коллаборационисты! Французы, которые выдают немцам партизан и евреев. Таким может оказаться любой, кто зайдет в лавку за покупками. Поэтому, Мену, ты никогда не должен…

Я прерываю Эмиля:

– Знаю, знаю… Не должен выходить один и, если кого-нибудь случайно встречу, не должен говорить по-французски! Жанна заставила меня выучить правила наизусть.

– И надо повторять их каждый день. Малейшая ошибка может всем нам стоить жизни. Всем! Иногда по несколько дней подряд не бывает бомбежек и немцы не заходят в лавку, так что невольно расслабляешься. Но, пока война не кончится и мы не победим, расслабляться нельзя! Ты хорошо это усвоил? – спрашивает бабушка.

Я хорошо усвоил, что моя мама умерла, что папу я, может быть, больше никогда не увижу и что из-за какой-нибудь шалости могут погибнуть все, и это будет по моей вине.

Так я подумал. А вслух сказал:

– Да. Спасибо вам за все.

Это я тоже думал, но не так отчетливо.

– То есть днем без особого разрешения заходить в лавку категорически запрещается. Ясно?

– Да, запрещается. Знаю.

“Хватит уже тратить время зря, лучше поговорим о том, что разрешается”, – подумал я, но так громко, что бабушка наверно услышала. Она наклонила ко мне свое лицо – сморщенное яблоко – и заглянула прямо в глаза:

– Прежде чем что-то делать, повтори про себя правила. Мы не всегда будем рядом, чтобы следить за тобой, понимаешь?

– Да понимаю я!

– Главное, чтоб ты понял, почему это так важно.

Когда повисают долгие паузы, мне хочется дурачиться, но как-то не получается.

– Это вопрос жизни и смерти! – твердит бабушка.

Я чувствую себя так же, как когда получаю мячом в живот, – сжимаюсь и жду, когда можно будет снова нормально дышать.

Снова воют сирены. Это, объясняет Эмиль, знак того, что бомбежка закончилась. Дали свет. Все задули свечки. Кроме тети Луизы, она свою не гасит никогда – мало ли что.

Мы поднялись по лестнице и как будто вернулись в мир живых, а зайдя на кухню, увидели настоящий погром, тут здорово порезвились призраки. Можно подумать, в дом, пострадавший от землетрясения, еще и забрались грабители. Все принялись подбирать осколки битого стекла, раскладывать и развешивать утварь по местам, да так невозмутимо, будто грядки пропалывали.

Эмиль что-то насвистывает, узнаю мелодию – это твоя любимая песня “Лили Марлен”. Вот кто умеет быть таким, что хочется быть как он, так это дядя Эмиль!

Я бы пошел в свою комнату, посмотреть, как там мое яйцо и тетрадка. Мне необходимо вытряхнуть все из сердца и из головы.

– Иди к себе, Мену, отдохни. У тебя был трудный день. Ты помог нам, и хватит, закончим без тебя. – Бабушка провела по моим волосам исхудавшими пальцами.

Я вздрогнул – не люблю, когда трогают мои волосы. Даже когда это была ты, и то еле терпел. Но я постарался улыбнуться бабушке и просить себя не заставил, тут же слинял.

Вверх по ступенькам побежал вприпрыжку, будто бы мне ужасно весело. Рефлекс из прошлой жизни, пока самое страшное еще не случилось. Но я чувствую, как меняюсь. Позавчерашний я – уже не я, а какой-нибудь престарелый родственник. Я люблю его, но мне с ним не о чем говорить.

Опять вхожу в твою комнату. Яйцо невредимо, тетрадка тоже, а шкатулка исчезла.

Но я слишком устал, чтобы злиться. Собираю стеклянные слезы, которые натекли из окна, и поскорее записываю все это, пока голова не лопнула от всего, что скопилось в сердце, или наоборот.

В твоей комнате ночью

Я разучился спать. Со вчерашнего дня стал специалистом по бессоннице. В твоей – теперь моей – кровати тесно, почти все место занимает твой призрак. Постель холодная, чтоб не сказать ледяная, но только она согревает меня. Встаю и подхожу к окну. Ветер доносит сосновый дух.

Едва рассветает, я забираюсь в твой шкаф и сам себя чувствую призраком. Запираюсь в нем изнутри и утыкаюсь носом в красное шерстяное платье с большими деревянными пуговицами, запах не твой, не мамин, а свежей стирки – наверное, ты его вдыхала, когда тебе было столько же лет, сколько мне. Остальная одежда бабушкина, она ее носила, когда была помоложе.

Открываю все ящики и нахожу кучу сокровищ: связку ржавых ключей, мешочек с шариками, тетрадь с засушенными цветами, которые страшно тронуть, и синюю музыкальную шкатулочку со звездами. Открываю крышку – крошечная фигурка принимается танцевать под музыку “Лили Марлен”.

Что надо вырабатывать: умение вспоминать или забывать? Пока и вспоминается с трудом, и забывается не очень. Зато теперь я, взрослый ребенок почти что десяти лет от роду, могу многое понимать. Могу и хочу. Свободная зона, оккупированная зона… Когда ты росла на ферме, тут была Германия. И родилась ты немкой, еще до войны четырнадцатого года. Папа всегда говорил, что нацисты – это немцы, но не все немцы обязательно нацисты.

Невысказанных вопросов от этого еще больше. Они дерут горло, как ангина, только все наоборот: легче становится не когда молчишь, а когда говоришь.

После бессонной ночи я довольно кислый, но все же решаюсь кое-что разузнать.

– Мне папа дал с собой шкатулку, – заговорил я. – Деревянную такую, небольшую, но очень тяжелую. Он велел мне не открывать ее и отдать бабушке. Вчера вечером, только я зашел в свою комнату, как началась бомбежка, а когда вернулся, шкатулки не было!

Бабушка уставилась на свои туфли, что-то нашла в них интересное. Тетя Луиза берет в руки свой крест и что-то бормочет так невнятно, что если бы Господь ее слушал, то переспросил бы: “Что-что? Простите… повторите, пожалуйста”. А Эмиль недоуменно жмет плечами.

– Знать ничего не знаю ни о какой шкатулке, – наконец выговаривает бабушка.

– Но кто-то же ее унес из моей комнаты!

– Ты ее в поезде наверно оставил, – говорит тетя Луиза.

– Я, конечно, растяпа, но шкатулку точно в поезде не оставлял. Она потом лежала у меня под головой, отлично помню, как там что-то тикало. Я еще думал, не бомба ли.

– Не бойся, папа никогда не стал бы подвергать тебя такому риску, – говорит бабушка.

– Он велел: главное – не открывать!

– Может, она куда-то завалилась, – подсказывает тетя Луиза. – После такой встряски находишь свои вещи разбросанными по всему дому. В подвале как-то забываешь, а возвращаешься – каждый раз как после землетрясения.

– Может, – опять говорит бабушка, – ее куда-нибудь нечаянно засунули.

– Или, – вклинивается дядя Эмиль, – бомбежный вор утащил.

– Кто-кто?

– Ну, такой воришка, забирается в пустые дома, когда шарахают бомбы, и забирает что под руку попадется. Кто он такой, никто не знает. То ли француз, то ли немец.

– Некоторые говорят, это вдова, которой нечем прокормить детей, вот она и ворует с риском для жизни, – говорит бабушка.

– Ты веришь в эти басни? – спрашивает тетя Луиза.

– Не очень, – отвечает Эмиль, – но, если уж меня обворовывают, пусть лучше это будет вот такой Робин Гуд в юбке.

– Оригинально – Робингудша, которая грабит бедняков! – усмехается тетя Луиза.

– Все относительно. У нас есть огород, курятник, козы и лавка. В золоте не купаемся, но все же не так бедствуем, как многие другие, особенно во время войны.

– Не приготовить ли на всякий случай ящик картошки? – говорит бабушка.

– Зачем? – удивляется тетя Луиза.

– Чтобы, когда она придет в другой раз, ей не надо было перерывать весь дом под бомбами.

– Отлично придумано, мама! Тем более что, говорят, чаще всего она не успевает прихватить добычу. Розали мне рассказывала, что в прошлый раз заметила, как у нее в доме кто-то только переставил вещи с места на место. Может, на этот раз вдова приходила к нам.

Все эти россказни меня ничуть не убедили. В первый же вечер без бомбежки я, вместо того чтобы спать, пойду искать шкатулку.

Фромюль,

6 июня 1944

Бесшумно, как кошка, крадусь в носках по плиточному полу. Роюсь в кухонных шкафчиках, обыскиваю хлев под негодующий лай Гектора. Ночью мы с ним хуже ладим, чем днем. Штоль и Май посговорчивее, мы с ними друзья, ведь я их не пускаю на бифштексы.

Тихо обшариваю лавку, я здорово наловчился. Когда вырасту, могу пойти в грабители.

Шпионю с помощью самодельного телефона на веревочке. Один стаканчик прижимаю к стене кухни, другой – к уху. По большей части слышу только “Пум-пум-пум… Французы – для французов” и обрывки фраз, похожие на заголовки странных стихов: “Луна полна зелеными слонами. Танцуют мошки. Летают жабы. Анемичный петух…”[7]

Но вчера вечером я услышал шаги. Такие частые шажки – топ-топ-топ, – потом скрипнула дверь. Это напомнило мне призрака из гаража на вилле “Иветта”. Там я тоже слышал шаги по ночам. Шуршала одежда, скрипели ворота. Иногда даже звякал велосипедный звонок. Когда я был совсем маленьким, ты говорила, что это гаражный призрак. Бывший гонщик тоскует по велосипедам и является в гараж. Я часами мерз в одной пижаме, подстерегая его, и все без толку. А что это на самом деле были за ночные звуки, ты мне так и не рассказала.

Мне нравится бродить по дому ночью. Все тихо и как-то замедленно. Кажется, ночью старые разлаженные кухонные часы показывают правильное время. Пол скрипит, как расстроенная скрипка. Я со своим телефоном на веревочке похож на доктора. Слушаю, как бьется сердце дома в покосившихся часах, измеряю давление в водопроводных трубах. Залезаю на стул и, как бабушка, постукиваю по стеклу барометра. Почему-то, когда она так делает, мне становится спокойно. Иногда вдобавок ко всему мне достается еще и целый концерт в исполнении тети Луизы. Она храпит так, будто псалмы выпевает. Это звучит как месса для медведей.

Та же месса, но уже без медведей, бывает и днем. Я ни над кем не хочу насмехаться, но иной раз, когда она, закрыв глаза, общается с Богом, меня так и подмывает что-нибудь этакое отколоть.

– Это ее способ найти выход, – сказал мне как-то Эмиль. – Библия – проезжая дорога для воображения, на которой все размечено. Что хорошо, что плохо, что надо и чего не надо делать. По мне, так это скучно, но то я, а то… Думаю, Библия Луизы – одна из последних, сохранившихся во всей округе. Даже эта книга запрещенная. Лично я не верю, что ее молитвы помогут нам победить, но если Луизе от этого лучше, то пусть себе!

– Так тетя Луиза в Сопротивлении?

– Нет… не то чтобы. Ну, или по-своему да. В оккупированной зоне оставаться собой, каким бы ты ни был, это акт сопротивления. Жанна же объяснила тебе, что мы здесь на вражеской территории. Мне больно это говорить, но Лотарингия теперь часть нацистской Германии.

Фромюль,

11 июня 1944

Весь день я жду вечера. Бабушка занимается со мной за большим столом. Старается изо всех сил. Мне не всегда интересно то, что она рассказывает, но она вкладывает в эти уроки всю душу, так что я как в театре.

Учу азы лотарингского наречия, необходимые, как считает бабушка, для жизни здесь. “Ça geths so moal? – Как дела?” И азы немецкого на случай, если вдруг, не дай бог, встречу немца. Если путаю немецкий с лотарингским, бабушка делает страшные глаза. Всего на минуту, но мне и правда каждый раз становится страшновато. Они в самом деле звучат похоже. Но я подумать об этом не смею – боюсь, будут ругать. Так что думать-то я думаю, но про себя.

Смотреть на запретный мир я могу из окна своей комнаты. Даже в хорошую погоду небо синее, но какое-то не такое. Или что-то от горя сломалось в моей голове, или стекло слишком толстое?

Слушаю, приложив свой телефон, как дует ветер. Слышу, как лает Гектор, как грызутся Эмиль с тетей Луизой, слышу бабушкино Pipélé! Pipélé! Kom, kom! из курятника. Чувствую себя аистом в яйце – тесно и жарко. Сидеть в заточении ради спасения как-то дико!

Кажется, все идет наперекосяк с тех пор, как ты ушла, как будто ты по ночам чинила все в мире, что шло не так. Теперь моя очередь. Но я плохо разбираюсь, как устроен мир. Эмиль говорит, что для начала мне бы надо починить самого себя:

– Твоя голова – единственное, на что ты можешь рассчитывать. Откопай под слоем злости остатки веселья и научись опять смеяться.

Неплохо бы написать для моей головы правила пользования. Вот только с ней что-то не то. Ничего не работает, как раньше. Все перепуталось, смешалось – чувства, воспоминания. Включишь какое-нибудь одно – оно только успеет немножко меня согреть, как тут же – раз! – короткое замыкание, и все перегорает. Надо заново чинить всю проводку. В сердце что-то коротит, я еле дышу.

Но с наступлением темноты что-то во мне пробуждается. Как только гасят свет, ко мне возвращается жизнь. Дом превращается в кокон. Ветер в каминной трубе свищет как гигантский чайник. В призраков я не верю, и это хорошо, потому что каждый вечер я слышу шаги, чужие шаги, не мои.

Я пускаю в ход свой телефон на веревочке и слушаю, как Эмиль слушает радио. Что там говорят, я не очень-то понимаю. А Эмиль реагирует бурно – ведет себя как на футбольном матче. Его команда, кажется, забила гол.

Потом он выключает приемник, и наступает мое любимое время, когда я слушаю ночь. Недолгая перепалка сверчков, бесконечная тишина и изредка вдалеке шум мотора. Я наливаюсь гулкой пустотой, и, кажется, весь дом становится живым.

Он дышит, кухня – огромные легкие, сердце – на чердаке, но ходить туда мне запрещено. Это единственная комната, закрытая на ключ. Оттуда-то и раздаются чужие шаги. А иногда там слышны голоса. Ничего общего с голосами, которые слышала Жанна д’Арк, – нет, настоящие, человеческие, и переговариваются шепотом. И волнами частое так-так-так! Может, на чердаке прячется тот самый бомбежный вор?

Фромюль,

16 июня 1944

Я перестал спать по ночам. Пропавшая шкатулка стала моим наваждением. Хотя – что толку врать самому себе! – прекрасно понимаю, что это просто способ не думать о твоей смерти, которая длится так долго. Но и не писать тебе не могу. Вдобавок растравляю сам себя: как ненасытный вампир пьет кровь, так и я впиваю вой ветра, приникнув к стаканчику веревочного телефона. И все-таки это лучше, чем слушать, как тетя Луиза чешет свои псалмы на латинском.

– Лучше бы, как кот, на чеширском чесала.

– Что-что?

– Как Чеширский кот из “Алисы в Стране чудес”!

Эмиль обещал подарить мне эту книгу после войны, когда Алиса, как он выразился, “восстанет из пепла”. А пока рассказал мне историю этой истории: как ее автор придумал целый мир, чтобы развеселить девочку-сироту[8]. Эмиль сказал, что согласен служить для меня мессы по-чеширски, а я ответил, что готов петь на них в хоре, но при условии, что он поможет мне поймать бомбежного вора, который прячется на чердаке.

– Когда даешь волю воображению, главное – не перебрать с дозировкой! – говорит Эмиль. Он прозвал меня “чердачной Жанной д’Арк”. – Будешь выдумывать слишком много – оторвешься от реальной жизни.

– Это, может, и неплохо, когда реальная жизнь такая страшная.

– Нет! Воображение нужно не для того, чтобы отвернуться, а для того, чтобы изменить эту жизнь, сделать ее лучше. Оно – как сироп в гренадине, важно, сколько добавить, понимаешь?

– Да-да, – ответил я.

А подумал: “Нет-нет!”

– Реальность – это вода, а воображение – сироп. Если нальешь его слишком много, вода станет приторной. Если мало – не почувствуешь вкуса. Это можно определить по цвету, надо только научиться.

– Я слышал шаги и голоса на чердаке. Без всякого гренадина.

Эмиль пожимает плечами, так что пружинят подтяжки.

Чему я научился, так это запоминать наизусть наши с ним разговоры, чтобы потом записывать их здесь для тебя. Первое время нервничал, когда что-то из них забывал. А теперь досочиняю то, что вылетело из памяти. И так вошел во вкус, что рад бы сочинять и больше.

Фромюль,

26 июня 1944

Я стащил у Эмиля с верстака отвертку и вчера вечером попытался открыть шпингалет на чердачной двери. Не получилось. А голос и шаги затихли.

Тогда я постучался согнутым пальцем. Никто не ответил, а повторить попытку я не решился – слишком сильно колотилось сердце. И побежал в твою комнату по лестнице смерти в одних носках.

Потом все рассказал Эмилю. Он ответил, что никакого вора на чердаке нет. И запретил мне туда ходить, потому что во время бомбежки это самое опасное место в доме. Я промолчал. Но там кто-то есть, это точно.

Днем, если не бомбят, Эмиль и бабушка ухаживают за домашними животными. А я сижу в хлеву на сене напротив свиней, и мне иногда начинает казаться, что я приехал к бабушке на каникулы. Обожаю смотреть, как она сыплет курам зерно и сзывает их:

– Pipélé, pipélé, kom, kom!

Иногда по утрам меня посылают в курятник собрать яйца, а Эмиль меня стережет. Мне это не очень-то нравится из-за чокнутого петуха, который кидается на людей и клюет их в лодыжки. Эмиль хохочет и дразнит меня “воскресным фермером”. Когда я кричу “Pipolé, kom, kom!” со своим, как он говорит, “южным акцентом”, ему тоже смешно. Это единственное нормальное дело, которое мне не запрещено.

Тетя Луиза сидит в бакалейной лавке. Туда мне нельзя, поэтому я подслушиваю веревочным телефоном. И целый день все слушают радио. Слышны те же странные фразы, что по ночам в комнате Эмиля. Как только в лавку заходит клиент, звук выключают.

Я и в коровник люблю ходить с дядей и бабушкой, смотреть, как они доят коров и пьют парное молоко. Может, если коровам в корм подмешивать шоколад в порошке, у них бы из вымени лилось какао. Я бы тогда тоже, как все остальные, пил парное. А так не могу – уж очень оно жирное и навозом попахивает. Такие шуточки мне часто лезут в голову, приходится сматывать в клубок километры дурацких мыслей. Вот, например, идея автоматического раздатчика завтрака на природе:

• Заставить курицу проглотить карманные часы, чтобы она каждое утро несла яйца в одно и то же время.

• Посадить ее в куст орешника, на ветках которого целая бригада белок раскалывала бы орехи и передавала друг другу ядрышки, как игроки в регби кидают мяч (всем белкам надо тоже дать проглотить часы, нарочно сделать маленькие-маленькие, чтобы они действовали синхронно с курицей).

• Орехи будут падать в немецкие каски (отнятые у немцев, которые в определенный час явятся тырить наши яйца и орехи, а Эмиль их поймает и запрет на чердаке вместе с бомбежным вором).

• В эти каски нальют молоко шоколадных коров. И получится что-то вроде супа с гренками, но для детей. А яйца будут разбиваться о наши головы – вот потеха! – и через раз из них будут выскакивать цыплята.

Я это все обдумываю. По чуть-чуть. Из-за теперешней моей аллергии на веселье.

Так диабетик в мечтах купается в море сладких взбитых сливок. Я так люблю веселиться, что не могу удержаться, хоть это мне и вредно. Ведь я каждый раз застреваю между реальной жизнью и воспоминаниями. И тогда все мечты лопаются как мыльные пузыри. Обязательно вспомню о нормальном завтраке в Монпелье, без всяких летучих цыплят и дрессированных белок. Только ты и запах поджаренных гренков. Ну и готово дело. Я застрял. На несколько часов застрял в прошлом. Вот и выходит: капелька веселья и огромный ком печали в горле.

А еще “Лили Марлен”, твоя любимая песенка. Ее так часто передают по радио, и бабушка каждый раз прибавляет громкость. Слушать эту мелодию для меня все равно что вдыхать запах твоих духов.

Вчера в лавку зашли двое немцев. Бабушка как раз напевала твою песенку под приемник и моментально выключила его. Как будто кошка придушила птицу. Я немцев узнал еще до того, как они заговорили, по топоту сапог.

Но вот эти двое в сапожищах наконец ушли. Хлопнула дверь. Звякнул, как велосипедный звонок, колокольчик, дробно простучала по стеклу занавеска из бусинок.

Бабушка вошла на кухню. Я сидел под столом – прятался там. Она оперлась руками на раковину. Обе руки дрожали мелкой дрожью. Дрожали очень долго, наверно целый ненавек. Мне хотелось как-нибудь ее утешить, хотя бы обнять. Но в нашей семейке никто не способен на нежности. Все неуклюжие и угловатые, будто забыли, как такое делается.

Бабушка плеснула себе в лицо воду, а потом принялась постукивать по барометру.

– Дождь… Как, опять? – тихо сказала она.

И ногти снова застучали по стеклу. Но прогноз лучше не стал. Дождь…

Фромюль,

3 июля 1944

Дождь с самого утра, а лунным вечером Эмиль вышел со мной погулять на лугу. Воронка от снаряда превратилась в озерцо. Я пускаю в нем волны руками.

И вижу папу – как он перечисляет мне названия разных частей сине-желтого кораблика, который мне подарил: “Нос! Киль! Борта!” А ты в наши морские штудии не вникаешь, но я чувствую, ты где-то рядом и ласково на нас посматриваешь.

Иногда воспоминания о тебе начинают блекнуть, как старые фотографии в альбоме. Тогда я принимаюсь тебе писать, и краски понемногу возвращаются. Окунуть ручку в чернильницу – все равно что взяться за штурвал корабля. Я уменьшаюсь и залезаю сам в себя. Капитанский мостик находится в самом сердце. Поднимается страшная буря эмоций. Но я остаюсь цел и невредим. И нахожу тебя. Наконец-то! Мысленно поднимаюсь по реке времени против течения, выуживаю воспоминания; где не хватает памяти, работает фантазия. А некоторые так истрепались, что приходится выдумывать новые.

Иногда я ничего не пишу. Только рисую динозавров и воображаемые созвездия. А иногда пишу и пишу. Изливаю всю душу. Ты умерла. И я, наверно, с этим не смирюсь, пока сам не умру. Теперь же хорошо бы написать книгу. Писать книгу здорово. Можно опять начать сначала.

Я бы начал вот так:

Меня зовут Мену, а полностью – “Жермен, мальчик, который всегда везде прячется”. Я дитя пуль и бомб замедленного действия. Родился 31 декабря 1934 года в Битше, это маленький городок в Лотарингии, которую История заводит как волчок. То она французская на границе с Германией, то наоборот.

В день, когда мне исполнилось пять лет, родители пожелали счастливого года “для всех трех членов семьи”, а через несколько месяцев все взорвалось, как попкорн на сковородке, – разразилась война.

Бабушка говорит, что я вылитый Чарли Чаплин, только без шляпы и усиков. И одет я, как он, когда был мальчишкой.

Болтают, будто какая-то колдунья забрызгала мне веснушками лицо и руки. “Адская соль!” – говорит деревенский кюре. А Эмиль говорит: “Отметины тех, кто заводится с пол-оборота”. У нас в семье все такие. Рыжие и вспыльчивые. Кожа прозрачная, белая, а летом красная.

Я самый младший. Самый огненный. Самый тонкокожий.

После того как ушла моя мама и неизвестно, на сколько исчез отец, я чувствую, что повзрослел и в то же время стал совсем маленьким. У меня есть талант изображать зверей, диких и не очень. Здорово мяукаю кошкой, уже довольно сносно квакаю лягушкой.

Глаза у меня зеленые-презеленые, как свежий газон. Бабушка все старается причесать меня на косой пробор, аккуратный и ровный, как ломтики помидора под ее ножом. Мне кажется, что воскресенье у нас каждый день или никогда – не поймешь.

С тех пор как на меня посыпались несчастья, я чуть ли не все время сижу, запершись у себя в голове. И там все время что-то бурлит. Меня уже ничем не удивишь – хоть бы снег у меня в черепушке посыпался. В свои девять с половиной лет я, кажется, уже три жизни прожил.

Мне все еще хочется, чтобы ты мной гордилась. Как было, когда я залезал на самую верхушку дерева. Если я напишу про нас книгу, то буду с гордостью думать, что ты мной гордишься.

В конце тетради я записываю новые и помечаю любимые слова: Сумерки, Метаморфоза, Ненавек, Бравада, Аистенок, Сопротивление, Белка, Велосипед.

Эмиль как-то раз сказал, что писать книги – почти то же самое, что вкусно готовить: слова – исходные продукты, как краски для художника. Тогда же он и выдал этот свой пример про гренадин. И мне сразу захотелось гренадина. А он признался, что сам в кулинарии не силен и никогда ничего не писал, ни книг, ни картин. И что ему тоже страшно захотелось гренадину, хотя он никогда его не пробовал. А под конец расхохотался.

Я думаю, если бы медведи умели смеяться, они бы хохотали так же, как Эмиль. Здорово и заразительно.

Тогда я тоже засмеялся и никак не мог остановиться. И мне стало так хорошо, что я даже спать захотел.

Фантазии бодрят меня, а реальность, наоборот, утомляет. Голова тяжелеет, когда тетя Луиза дает мне уроки. Особенно от закона Божия, который она впихивает всюду, даже в географию.

– Что это с парнем? Целый день зевает!

Люблю поспать после уроков, чтобы выспаться к тому времени, когда стемнеет и останется только поужинать и сделать вид, что я иду ложиться.

Фромюль,

3 августа 1944

Мы так долго сидим в темноте, что, может, снаружи уже день. В подвале вой и грохот бомб звучат приглушенно, от этой монотонной музыки тетю Луизу клонит в сон. Даже бабушка клюет носом, своим задорно вздернутым носиком.

Зато Эмиль не спит. Вот он встает, проверяет, правда ли все заснули. Я очень похоже притворяюсь. Это легко: сидеть с закрытыми глазами и дышать медленно, чуть глубже обычного. Эмиль куда-то уходит – я слышу его шаги. Открываю один глаз. Вижу, он залезает в шкаф, снимает с вешалки длиннющее черное пальто, покрытое пылью. Старательно складывает в несколько раз какой-то листок бумаги и медленно-медленно кладет его в карман. А потом исчезает в потайном ходе. Куда и зачем его понесло среди ночи? С чего он напялил этот балахон?

Я решил проследить за ним. Тут не покрадешься по-кошачьи, в одних носках, как на кухне, – все усыпано гравием. Пришлось идти на цыпочках, не то как краб, не то как балерина.

Я открыл дверцу шкафа, прошел насквозь, и меня накрыло небо. Чистейшее, в звездах до самого горизонта. Пахнет влажной землей, и мне вдруг захотелось поваляться в осенних листьях, хотя сейчас разгар лета.

Эмиль оседлал свой велик и поехал в сторону плато Лежере. Черное пальто растворяется в темноте, не человек, а тень на велосипеде. А в кармане у тени аккуратно сложенный листок. Мне за Эмилем не угнаться.

Я остался стоять под открытым небом и вдыхать запах воли. Чтоб надышаться впрок. Надо бы вернуться и постараться уснуть, но я так взбудоражен, что сну еще трудней сморить меня, чем обычно.

Я нырнул обратно в тайный ход, прошел на цыпочках через кухню, толкнул тяжелую дверь. Она заскрипела еще сильнее, чем лестничные ступеньки. Спасибо, выручил тети-Луизин храп. Осторожно ступая, я поднялся в кухню и осмотрелся. Обеденный стол, слишком большой для троих. Посуда разбросана – бомбежка, как всегда, устроила разгром.

Что, если я повстречаю того самого вора? Повторяю в уме заготовленные на этот случай фразы. Как-то робею. Но вора на кухне нет. Я осмотрелся по сторонам, будто собирался переходить через дорогу, и ринулся дальше. Вылазка только началась.

Лестница наверх скрипит вовсю. Но мне уже не до этого. Я должен как можно скорее попасть на чердак. Если проснется бабушка, все пропало. Но вот уже и дверь.

Смотрю в замочную скважину и слушаю, приложив к двери веревочный телефон. Я бы и целую ночь так простоял в засаде. Папа научил меня терпению, оно необходимо, чтобы забивать голы и наблюдать за птицами.

Мелькает чья-то тень, слышатся уже знакомые шаги. Кто-то там откашливается, звенит посудой. А потом слышится тук-тук-тук-тук-тук – похоже на стук пишущей машинки.

Лучше сейчас вернуться. Но в следующий раз, когда будут бомбить, я войду и, пока вор обчищает дом, заберу свою шкатулку. Сам взломщиком и вором стану.

Вдруг шаги приблизились, и тень все загородила собой в замочной скважине. От железного скрежета в веревочном телефоне у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. Я отскочил и спрятался в глубине коридора. Дверь медленно открывается. У меня пересохло во рту, язык похож на старую губку, застрявшую между зубами.

Тень, тоже ступая на цыпочках, выходит из чердачной комнаты. Молюсь тети-Луизиному Богу, чтобы тень не заперла за собой дверь на ключ. Она ее на ключ не запирает. Тетя Луиза, я тебя люблю!

У тени обнаруживаются две ноги, две руки и голова в капюшоне, под которым не видно лица. Она обута, но двигается еще тише, чем я в носках. Вот это, я понимаю, настоящая кошка. Даже лестница смерти под ее шагами молчит. Ни единого скрипа.

Я разрываюсь между двумя желаниями: то ли разбудить весь дом, чтобы вора поймали с поличным, то ли забраться на чердак и поискать свою шкатулку. Сердце громко колотится в груди и заглушает то, что подсказывает разум.

Заветная дверь приоткрыта. Я подхожу к ней поближе, заглядываю на лестницу. Прикладываю к стенке веревочный телефон. Слышно, как кто-то ходит и звякает посудой. Тень, значит, тырит еду. Моя гипотеза подтверждается. Наверно, она себе кофе делает. Я чуть не крикнул, чтоб она не трогала бабушкины вещи, но сдержался. Другого случая обследовать чердак может и не представиться.

Глаза не сразу привыкают к темноте. Постепенно проступает серый, потом серебристый свет. Камин разворочен, в крыше дыра, но луна невредима. Она мне заменяет ночник.

Я будто попал в корабельный трюм. Скрипят половицы, ветер играет, как на клавишах, на сломанных черепицах. Моих шагов не слышно – их перекрывает стук сердца. Действовать надо тихо и быстро, лучше, чем бомбежный вор.

С каждым моим шагом крыша все больше сближается с полом. Передо мной что-то вроде каюты, где стоит стул и стол с пишущей машинкой на нем. Такой же, как твоя. Нажимаю несколько клавиш и узнаю звук, который слышал в своем телефоне.

В углу устроено что-то вроде будочки, как маленький чердак внутри большого. На потолке целая россыпь приколотых кнопками записочек. Каждая – как незнакомый язык. Я бы хотел прочитать их все прямо сейчас. Но вор, скорее всего, с минуты на минуту допьет кофе и вернется в свою нору.

Всяких коробок и шкатулок вокруг полным-полно. Целый коробочный городок. И почти все похожи на мою исчезнувшую, которую ни в коем случае нельзя открывать. Что ж, придется открыть их все.

Я прямо задрожал от неожиданной радости. С тех пор как ты ушла, такого не было ни разу. Это немножко выбило меня из колеи, но не настолько, чтобы я перестал искать. Заглядываю в первую шкатулку – пусто. Во вторую – тоже. И третья заполнена пустотой.

Так мне показалось. Но, открыв крышку пошире, я обнаружил потайное отделение. А в нем – фотографии: дядя Эмиль с сигаретой во рту едет на велосипеде, не держась за руль; папа в военной форме; вилла “Иветта” в Монпелье и я в школе – делаю вид, что пишу; бабушка, тетя Луиза и ты.

Я вижу тебя первый раз, с тех пор как ты умерла. Но я поклялся больше никогда не плакать. Хотя одна слезинка все-таки сорвалась. Скатилась по щеке к губам, и я ее тут же выпил, поэтому не считается.

Внутренний голос шепчет, что надо поскорее сматываться, прихватив фотографии, это уже хорошая добыча. Завтра расскажу все Эмилю, и уж на этот раз он мне поверит. Пойдет на чердак с ружьем, которое висит над камином, и выгонит вора, а я тогда, если повезет, смогу забрать свою шкатулочку. Но какой-то другой внутренний голос шепчет: теперь или никогда, надо искать шкатулку, даже если есть риск остаться запертым на чердаке с таинственной тенью.

Все-таки я решил уйти, но тут между двумя фотографиями мне попался аккуратно сложенный листок бумаги. Это письмо. Почерк твой. Чернильные строчки приковали мои глаза – теперь не оторвать.

Монпелье,

20 мая 1944

Дорогая Дениза[9] и все домашние!

Простите, что мы так долго молчали. Представляю, что вы, должно быть, подумали. Сейчас я объясню, в чем дело. Мену простудился и тяжело заболел, температура поднималась до 39°. Мы очень волновались за него, тем более что у него был сильный сухой кашель. Он так потел, что несколько раз пришлось сменить постель. Я ставила ему горчичники, и наконец сегодня он встал. И первый день как нет температуры. К счастью, я еще была дома, так что могла за ним ухаживать.

Да, как видите, я и сейчас еще дома, еще не родила, но это даже к лучшему – могу побыть с Мену, пока он не выздоровеет.

Вы, дорогая Дениза, действительно легко сможете навещать меня в роддоме, и я буду очень рада. Будем надеяться, что все пройдет хорошо, так или иначе, ждать недолго.

Прощаюсь. Следующее письмо я, даст Бог, уже буду писать, когда со мной будет маленькая Мирей.

Элиза

Бог не дал. Или его не было дома.

Я очнулся от скрипа двери. Потом услышал, как кто-то закрывает шпингалет. Ну все, я попался! Шаги все ближе. Я не решаюсь обернуться. Тень у меня за спиной. Трогает меня за левое плечо. И говорит девчоночьим голосом:

– Что это ты тут делаешь?

Она снимает капюшон, и золотистые волосы рассыпаются по плечам.

– Шпионил за мной?

Ишь, улыбается, как будто добрая.

На секунду мне показалось, что она – копия ты, только со светлыми волосами. Но меня не проведешь!

– Я знаю, кто вы!

– Ну и я знаю, кто ты! – ответила она и зажгла трубку. Небось у дяди Эмиля стибрила.

– Я?

– Ну да. Ты Мену. Уменьшительное от Жерменý, иначе говоря, малыш Жермен.

Дым изо рта она выпускает так медленно, что кажется, замедляется само время. Я представлял себе здоровенного верзилу, а вижу перед собой невысокую женщину, у которой не сходит с лица улыбка. Не та ли это, о которой бабушка говорила? Может, они все знают, что она здесь.

Вдруг завыла сирена. Военный будильник.

– Быстро в подвал, Мену!

Совсем рядом с домом бухнуло.

– Откуда вы знаете, как меня зовут дома?

– В подвал, скорее!

Новые взрывы. Я уж почти забыл: звуки такие, будто великан шагает по саду, а на чердаке взрывы и вовсе слышны совсем рядом.

– Я без шкатулки не уйду.

– Не валяй дурака! Марш в подвал немедленно!

– Мену! Спускайся сию же минуту! – Это кричит дядя Эмиль.

А кажется, не он, а тетя Луиза его голосом. Когда Эмиль на меня сердится, это так же странно, как когда тетя Луиза хвалит.

Он ворвался с лестницы и подхватил меня под мышку. Я почувствовал себя совсем маленьким. Помню, однажды я спрятался за кипарисами и написал на цветочную клумбу соседа. Папа тогда примерно так же меня схватил и унес в дом.

Бомбежная воровка закрыла дверь на ключ. Я услышал щелчок шпингалета, когда мы уже спустились до середины лестницы.

– Я сам могу идти!

В ответ ни слова, только пыхтенье, скрип кожаного ремня и зажим еще крепче.

В подвале полный сбор. Бабушка, сморщенная еще больше, чем обычно. Тетя Луиза, красная, как тонна давленых помидоров, в глазах укоризна. Эмиль поставил меня на пол и хлопнул по спине, вроде бы дружески, но так сильно, будто я подавился. И стал меня трясти. Я закашлялся. А смотреть на него не решался – неохота, когда он так злится.

– Ты что, забыл правила? – спросила бабушка.

– Но я не выходил из дома.

– Этот ребенок нас всех подставляет! И сам не понимает, что делает! Ничего ровным счетом не понимает! – Это тетя Луиза сказала.

– Помидорина раскричалась, – фыркнул я.

– Что?

– Да нет, ничего.

Теперь и я заливаюсь томатом. Смотрю в пол. Вижу камешки, много ног и ножки стульев. Считаю их, как телеграфные столбы. Ног восемь, считая мои, ножек у четырех стульев шестнадцать да еще четыре кротовьих лапы. Вот бы надеть на них пару ботиночек и пару перчаточек в тон, подумал я и улыбнулся про себя. Пока я думаю об этом, ничего другого вроде и нет и все хорошо… ну, почти что.

– Мне придется ужесточить правила, Мену, – сказала бабушка. – Если ты будешь так себя вести, придется запереть тебя в подвале. Мне будет тяжело, но я это сделаю, чтобы спасти тебя. Предупреждаю в последний раз.

Хоть говорит она строгим тоном, но что-то ласковое все равно пробивается. Куда-то косит левый глаз и все такое.

Эмиль отвесил мне еще один дружеский тычок, и я чуть не свалился со стула. У меня в горле ком, вот-вот расплачусь, мне столько хочется сказать, а ничего не выходит. И я все держу в себе. Воровку, эти дурацкие слезы и все, что связано со шкатулкой.

Разрывы бомб стихают. Сирена объявляет конец концерта. В погребе опять тишина. Только мышь грызет тети-Луизин молитвенник да крот тычется в ножку стула. Бабушка, кажется, постарела еще больше.

А я разрываюсь надвое. Я виноват, да, конечно. Но с другой стороны… В голове будто полно иголок.

Когда они колются нестерпимо, я прижигаю боль мыслями о твоем письме. Мне нравится слово “прижигать”. Прямо слышу, как ты его выговаривала. Ватка с йодом к душевной ране. Футбол на тротуаре – дело такое, я мог разбить коленки в кровь, но тут ты, то-сё, как умеют только мамы, и сразу все проходило. Увидеть твой почерк, как на списке покупок. Я даже помню, какой ручкой ты писала то письмо. И слишком хорошо помню, как очень скоро весь оледенел, совсем недавно это было.

И снова прорвалась лавина! Откуда воровка, которая живет на чердаке и распоряжается твоими вещами, знает мое имя? И почему мне ничего не говорят ни о ней, ни о шкатулке?

Эмиль приоткрыл один глаз и не успел открыть другой, как я обрушил на него все свои вопросы. Сказал, что голоса и шаги я слышал из-за бессонницы. Веревочный телефон – моя тайна. Что засек, как эта тетка варила себе кофе на кухне, она и есть бомбежная воровка, я уверен, но почему-то она знает мое имя.

Эмиль убедился, что бабушка с тетей Луизой крепко спят, и мы оба выходим на лестницу. Садимся на ступеньку, и я кладу на коленки свою тетрадь. Эмиль усмехается, раскуривает трубку и говорит:

– Сразу писать и слушать не получится. Я отвечу на твой вопрос, но надо, чтобы ты слушал внимательно.

– Ты мне должен ответить на два!

– Вот как?

Он снова разулыбался. Похоже, все это дело – мои вопросы и все такое – его здорово веселит. Но, в отличие от тети Луизы, он никогда не разговаривает со мной как с малым ребенком.

– Как воровка очутилась на чердаке и откуда она знает мое имя?

Эмиль, все так же улыбаясь, затягивается и выпускает несколько идеально ровных колечек.

– Если хочешь получить двойную порцию объяснений, убери свою тетрадку.

Я говорю, что тетрадка – это потому что я пишу тебе.

Эмиль только что подложил табаку в трубку, но давай снова ее набивать. И уставился невидящим взглядом на дверь в подвал. Точно как папа, когда он перед отъездом из “Иветты” без конца поправлял мне узел на галстуке.

– Я предпочел бы все это рассказать тебе после войны, но делать нечего. Только имей в виду: оттого, что ты теперь будешь все знать, увеличится риск для нас всех.

Эмиль закатал рукава, погасил трубку и поманил меня поближе. Потом осмотрелся, убедился, что все остальные крепко спят, и начал шепотом:

– Девушка, которую ты застал на чердаке, не прячется от нас, а наоборот.

– Как это?

– Это мы ее прячем. Ее зовут Сильвия, она лучшая подруга твоей мамы с самого детства. Между ними была какая-то невероятная связь. Одна могла заговорить, а другая – продолжить фразу, или они одновременно произносили одно и то же. Все звали их близняшками. И хотя они были не похожи, каждая легко выдавала себя за другую. Еще с младших классов Сильвия делала домашние задания для твоей мамы, и наоборот. Они умели подделывать почерк и подпись друг друга. Такой у них был дружеский сговор.

Эмиль помолчал. Снова приоткрыл дверь, еще раз проверил – все спят.

– Так почему ж тогда она живет на чердаке?

– Потому что ее ищут. Сильвия – еврейка. Она сменила документы и перекрасила волосы, чтобы скрыться от гестапо. Было бы лучше, если бы она осталась для тебя призраком – чердачным, гаражным, – каким угодно, или бомбежной воровкой, все равно. Вот почему правила такие строгие. Мы рискуем жизнью. Мы все.

У меня кружится голова, тошнота подступает к горлу. Примерно так же, как в тот день, когда я попробовал курить с большими ребятами за футбольной раздевалкой. Сильвия! Теперь я вспомнил. Ты часто о ней говорила. Про светлячковый лес и все такое… ты рассказывала, как вы однажды соревновались, кто выше заберется на дерево, а потом обе боялись спуститься.

Ну а теперь она забралась на чердак и боится спуститься. Ей приходится прятаться, как и мне.

– Только ни слова о том, что ты все знаешь, ни бабушке, ни тем более тете Луизе, и вообще никому, кроме Мая или Штоля. И никаких больше самостоятельных вылазок на чердак.

– А зачем она украла мою шкатулку?

– Это я ее взял на время. Я обещал твоему папе, что ты ее не откроешь до конца войны. Шкатулка в надежном месте, ее легче спрятать, чем Сильвию, и шуму от нее меньше.

Назревает новая лавина вопросов. И у меня появилась новая мания: хочу, чтобы Сильвия рассказывала мне, как ты была маленькой. Это же целые нетронутые залежи воспоминаний.

У меня два секрета. Первый, маленький, находится в пропавшей шкатулке. Второй, большой, – на запретном чердаке. У этого секрета, у большого, светлые волосы и очень длинные ресницы. Тебе-то я могу сказать, потому что ты его, то есть ее, знаешь. И ты никому не проболтаешься, если только у меня не выкрадут тетрадку.

Уже светает, а я все сижу и пишу тебе обо всем, что поведал мне Эмиль. Я утащил бабушкин словарь и нахожу там слова и выражения, как у Эмиля.

Невольно думаю все время о Сильвии. О твоих фотографиях, которые у нее там висят, и о твоих тайнах – уж она-то должна все их знать.

Должно быть, ее сердце – как русская матрешка, и внутри у нее маленькая твоя копия.

Фромюль,

7 августа 1944

Пока я тебе писал, вылупился аистенок.

Сначала я услышал легкий шорох. Очень-очень легкий шорох, как будто белка запуталась в сухом листе. Я посмотрел на гнездо, которое стояло на подоконнике. Яйцо шевелилось. Волшебство какое-то! Я даже дышать не мог от восторга.

И вот через несколько секунд в моей ладони трепыхается какая-то малявка. Дракончик в пуху величиной не больше Эмилевой зажигалки.

Клюв, голова, глаза – и все такое крохотное, а потому особенно трогательное. Наглядеться не могу! Ну как не пригладить растрепанный пушок, как не засунуть такое чудо в карман рубашки – пусть погреется. Я назвал птенчика Марлен Дитрих в честь твоей любимой певицы.

Эмиль сделал для него картонный домик с дырочками для проветривания и для того, чтобы я мог постоянно следить за своей Марлен Дитрих. А бабушка принесла корм – какую-то тошнотворную гороховую жижу, воняющую дохлой рыбой.

– Надо давать ей понемножку каждый час.

Я добросовестно ее кормлю и мечтаю, чтобы у меня навсегда заложило нос. Такая вонючая эта гадость. Еще я должен каждое утро менять соломенную подстилку.

Опять завыла сирена. Мы спускаемся в подвал. Это уже превратилось в рефлекс, как заходить в класс по школьному звонку. Каждый раз немножко страшно, особенно если посмотреть на все бабушкиными глазами.

Я беру Марлен Дитрих в горсть. Боюсь, как бы ее не повредить. Засовываю под рубашку, чтобы она не простудилась. Она такая красивая с этим своим длинным клювиком, вот только изо рта жутко воняет, и я не знаю, что с этим делать. Изобрести, что ли, особые жевательные резинки для аистов.

Заботы об аистенке позволяют отменить занятия по школьным предметам, но от тети-Луизиных уроков катехизиса даже птенец на коленях не спасает. Время на этих уроках становится густым и липким, особенно в подвале. Я слушаю и, кажется, превращаюсь в старичка. Но стараюсь делать умное лицо – все для того, чтоб показать Эмилю, что я заслуживаю разрешения подняться на чердак.

О Сильвии я думаю чаще, чем об Иисусе, Марии и святом Иосифе, вместе взятых. Вот бы она мне тоже рассказала про те деревья. Кто, интересно, из них двоих больше струсил? Вот бы открыла мне разные другие секреты, наверняка она хранит уйму твоих секретов.

Такие мысли – что-то вроде игры. А игра хоть как-то разбавляет тоску. Несколько капель гренадина. Мне становится теплее, и это приятно. Тем более что больше мне развлечься нечем, все запрещено: велик, футбол, любые передвижения: не гуляй в лесу, не бегай далеко и долго и, разумеется, не ходи на чердак, совсем как в тети-Луизиной Библии.

Все же что-то мне остается: разговоры с Эмилем, бабушкина доброта и тети-Луизин храп, как рык бенгальского тигра.

– Дядя Эмиль, – спрашивал я, – раз Бог сотворил таких весельчаков, как ты, значит, у него есть чувство юмора, правда?

– Логично.

– Тогда почему же он в своей книге так серьезно относится к себе?

– Ту книгу написал не он, – шепотом отвечал Эмиль.

– Я так и думал!

– Это апостолы и пророки!

– Кто-кто?

– Ну, такие телепатические секретари Господа Бога. Они слышат его голос и скоренько записывают.

– Ладно, пусть не сам Бог, а у этих пророков что, совсем нет чувства юмора?

– Может, как раз потому, что они себя слишком всерьез принимают из-за этих божьих диктовок. Сдается мне, что в Библии было такое приложение, где собраны лучшие шуточки Всевышнего. Но какой-то мелкий ретивый пророк вырвал эти страницы и сжег или что-нибудь в этом роде.

– Или это доказывает, что Бога нет.

– Если кому-то легче оттого, что они в него верят, то, в конце концов, не так важно, есть он или нет.

– А хорошо бы, дядя, ты такую штуку написал!

– Какую?

– Книгу шуточек Господа Бога.

– Ну-у… у меня, знаешь ли, нет писательского дара. Вот Сильвия могла бы.

Он улыбнулся, и как будто грелку ко мне приложили. Так всегда – Эмиль умеет зажечь во мне искорку радости. И на этот раз я заранее знал, что так будет.

Тетя Луиза храпит как дряхлый кот. Ее стрижка напоминает мне немецкую каску, ужасно хочется попробовать стащить ее с тетиной головы. Из ее нижнего белья можно делать парашюты. Когда она расстегивает на ночь свой огромный лифчик, то просит меня отвернуться, как будто готовит какой-нибудь фокус с картофелинами.

Вдали завыла сирена – конец бомбардировки. В подвале она еле слышна.

– Что теперь будем делать? – шепотом спросил я Эмиля.

Он набивает уже набитую трубку и смотрит куда-то сквозь стену, значит, размышляет.

Я изо всех сил мысленно твержу одно слово: “чердак”. А может, и вслух.

– Хочешь, пошли со мной к Розали? Мне надо отнеси ей яйца. К тому же… ее гренадин лучший во всей округе.

Он думает, лавину моих вопросов можно сдержать гренадином! Он, Эмиль!

– А на чердак сначала не заглянем?

– Нет. Про чердак решаю я. Нагрянуть неожиданно слишком опасно.

Я еле удержался, чтобы не назвать его “тетушкой Луизой”.

Эмиль накинул длинный плащ, обернулся и, подняв брови, сказал:

– Ну, я пошел! Спокойной ночи, Мену!

– Спать что-то не хочется.

– Песий ты дурохвост! – прошептал мне Эмиль со своей плутоватой улыбкой.

– Что это значит?

– Это значит хитрюга по-здешнему. Едешь со мной к Розали? Я знаю, тебя тянет в другое место, но все же как-никак прогулка.

Эмиль усаживает меня перед собой на раму и дает нелегкую задачу: не уронить корзинку с яйцами. Мы бы, может, быстрее пешком дошли, но он, я вижу, лезет из кожи вон, чтобы подбодрить меня и устроить настоящее приключение. Ну ладно, к Розали так к Розали! Мы едем светлячковым лесом. Недаром его так зовут – кажется, с неба упала звезда и разбилась тут на мелкие кусочки. Под колесами велика трещат сосновые шишки, звук такой же, как у заезженной любимой пластинки под иглой граммофона. Выводит гаммы хор сверчков, веет свежестью ветерок. Ты часто мне рассказывала, как гуляла тут по вечерам за руку с бабушкой, а в другой руке держала палку. И как тайком сбегала в этот лес по ночам с близняшкой, совсем на тебя не похожей.

– Предупреждаю заранее, – сказал Эмиль, – я могу разок-другой обнять и поцеловать Розали. Если такое случится, просто отвернись, как в подвале, когда тетя Луиза расстегивает лифчик.

– Это ты к ней шастаешь каждую ночь?

– Так уж и каждую!

– Ну почти каждую, к ней?

– Да. Я отвожу ей яйца и получаю поцелуи за стихи, которые как будто сам ей пишу.

– Стихи?

– Да. И не простые, а золотые. Я тут совсем рядом открыл золотую жилу.

– Как это?

– Где это – хочешь ты сказать?

– Где и как?

– На чердаке. Золотая жила проходит на чердаке. Сильвия их для меня сочиняет.

– Так вот что это за махинации: плащ, велик, стук машинки?

– Это поэтические махинации, вполне невинные. Неуловимые для немецких радаров, как сны.

– И листочки, которые ты так старательно складываешь…

– Так точно, господин шпион! – Эмиль тихонько пихает меня в плечо.

– И это действует?

– Еще как! Я в Розали с первого класса влюбился. А она на меня никогда не смотрела. По правде говоря, пока не появилась Сильвия, я лучше умел ухаживать за курами, чем за девушками. К Розали я несколько лет назад, еще до войны, сватался. Она обещала подумать, что само по себе уже неплохо, потом я предложил ей жить со мной на ферме.

– А она?

– Она сочла это не слишком романтичным.

– По-моему, ферма – это очень романтично!

Сверчки продолжали концерт, где-то по-волчьи завыла собака. Эмиль остановился и прислонил велик к молодому дубу, мы сели на траву и тоже прислонились к стволу. Он улыбнулся и закурил трубку. Это его манера держать паузу. Ветер трепал ветки дуба, обмахивая ими небо точно опахалом. Ласково смотрели звезды и луна.

– Конечно, ферма – это очень романтично. Но надо любить домашнюю живность, как тетя Луиза. Я хотел было перебраться к Розали и по-прежнему помогать бабушке на ферме, но время оказалось неподходящее. Наш край захватили немцы. И тогда Сильвия изменила расклад. “Угощай свою Розали стихами, – сказала и пыхнула трубочкой. – Хватит уже ее заманивать на ферму, дай ей помечтать!” Ты-то знаешь, мечты по время войны – редкая роскошь. Но мечтать не запрещено, даже немцы не умеют перехватывать мечты. Но как за это взяться, я не знал, и Сильвия все сделала за меня: каждый раз вместе с яйцами я приносил Розали книжку, которую мне давала Сильвия. А перед этим прочитывал ее сам и представлял себе, как глаза Розали будут скользить по тем же строчкам и как ей в голову и сердце будут приходить те же мысли и чувства, что и мне. Мы обсуждали с ней героев и то, что нас особенно тронуло. Сильвия построила целый план и втолковала мне: “Это такой механизм, чтобы ее заманить”. На следующем этапе надо было оставить в книжке вместо закладки листок со стихами. Потом еще и еще – Сильвия изощрялась, как могла, чтобы заставить Розали смеяться, плакать, восхищаться. Иногда даже заходила слишком далеко.

– Это как?

– Ну, перехватывала через край с эротикой или юмором. Стихи крепковатые получались, не розовенькая водичка. Скорее шнапс, чем гренадин. Но это делало меня перед Розали таким особенным, глаза у нее сияли звездами. Целыми россыпями звезд, понимаешь? И на седьмом стихотворении – бинго! – она меня поцеловала. В тот вечер я от счастья чуть не заблудился в лесу. Это было какое-то чудо! Я опьянел без вина. И опомнился, только когда завел велосипед в хлев. Штоль и Май глядели хмуро. Пахло соломой и навозом. Я фермер, хороший фермер, а не поэт, и когда Розали это поймет, я больше не посмею приходить к ней, даже для доставки яиц. Но это еще когда, а пока – у войны свои законы. И раз уж я втянулся в эту махинацию… Лови текущий день, не думай о грядущем, как говорил любезный сердцу Сильвии поэт Гораций. Кто знает, может, он тоже был фермером.

Эмиль погасил трубку и сунул в карман. Мы поехали дальше по хрустящим листьям и колючкам.

В тот же вечер у Розали

Лицо Розали как будто сложено из круглых яблок. Все кругленькое: щеки, лоб, глаза. Эмиль так смотрит на нее, как будто хочет все эти яблоки собрать, сделать из них пирог и слопать без остатка. У нее такой задорный, заразительный смех! Она мне наливает гренадин в большущий стакан, такого на долгий ненавек хватит.

Потом дядя Эмиль велит мне отвернуться. Я поворачиваюсь к ним затылком, стараясь, чтоб не заскрипела табуретка. Они милуются как голубки.

На обратном пути Эмиль почти не говорит, но улыбается все время. Едет медленно, чтоб шелест листьев под колесами не заглушал крик филина. И вдруг разражается длинной тирадой:

– Да, знаю, я обманщик, самозванец. Но я не могу отказаться от этого счастья. Это уже как наркотик. Ее улыбка, блеск в глазах. Настанет день, когда откроется правда и бомба взорвется, фитиль уже зажжен.

– По-твоему, тебе никак не обойтись без стихов?

– Да понимаешь, я боюсь прекратить. Когда-нибудь ты узнаешь, что любовь надо возделывать, как огород. И лучшее удобрение – это стихи.

Это так здорово, что почти и не грустно.

Когда молчание затягивается, я меняю тему:

– А не опасно ехать на велосипеде без фонаря?

– Опасно, но тем интереснее.

– Понятно. А когда мы пойдем на чердак?

– Все время нарушать правила почти так же глупо, как не нарушать их никогда, разве что немножко веселее. Возьми нацистов – они дошли до такого скотства, потому что считали своим долгом всегда, не рассуждая, повиноваться. Верить и повиноваться. А кузина Жанна ослушалась – ради тебя. И так же поступает вся семья.

Эмиль прибавляет скорость, и от динамо-машинки загорается, хотя и неярко, фонарь. Мы едем в тумане, не очень быстро. Несколько раз я пытаюсь ухнуть филином.

– Но на чердак-то когда пойдем?

– Тсссс! – обрывает меня Эмиль. – Вот-вот начнется комендантский час, все идут по домам, можно столкнуться с соседями.

И вдруг он тормозит так резко, что я чуть не лечу через руль: перед входом в нашу бакалейную лавку стоит немецкий грузовик. Горят фары, урчит мотор.

Эмиль темнеет лицом. Не думал я, что оно может стать таким мрачным.

– Поворачиваем?

– Нет-нет. Стоим на месте. И ни звука.

Мне не страшно, ничего такого, только скорее бы вернуться домой и написать тебе. Когда я слишком долго пишу тебе мысленно, у меня перегревается голова. Вот уже начала.

Поэтому я достаю из кармана скрученную в трубочку тетрадь. Шуму при этом не больше, чем если наступить на сухой лист. Эмиль машет руками: “Нет, нет!” Но поздно. Тетрадка у меня в руках, засовывать ее в карман значит опять шуметь. Карандаш в другом кармане. А уж он-то совсем бесшумный, не подведет. Но почему-то он не вынимается, я дергаю, он вылетает из кармана. И застревает в спицах заднего колеса. Звяк! – это намного громче, чем сухой лист под ногой.

Эмиль смотрит на меня глазами тети Луизы.

Тут из лавки выходят трое немцев и садятся в грузовик. Кажется, задержали кого-то?

– Сильвия?

– Тссссс!

Грузовик отъезжает в нашу сторону, чтобы развернуться.

Сердце стучит у меня в ушах, не знаю только, мое или Эмиля.

Нас обдало струей выхлопных газов, я закашлялся. Эмиль зажимает мне рот. Грузовик замер. Я сдерживаюсь изо всех сил. Вот интересно, можно ли распознать мой французский акцент по кашлю?

Грузовик снова тронулся, быстро взобрался вверх по склону и исчез на плато Лежере.

– Пошли! – шепчет Эмиль.

Он идет, толкая перед собой велосипед, а я плетусь сзади, как провинившийся школьник. Мы переходим через дорогу и делаем крюк, чтобы войти через хлев. Штоль и Май стоят спокойно, Гектор спит, уткнувшись мордой в лапы. Эмиль осторожно прислоняет велик к стене и облегченно вздыхает.

– Где вы были? – встречает нас бабушка, едва мы заходим в амбар.

Когда она нервничает, у нее трясется голова и ходит ходуном пучок.

– Эмиль увидел грузовик и повел меня в лес. Мы там прятались, – сказал я.

– Спасибо, не надо, Мену, – сказал Эмиль. – Я отвозил яйца Розали и взял с собой Мену. Потом мы смотрели на светлячков и слушали филинов.

– Эмиль! Теперь я тебе, что ли, должна напоминать о правилах? Как ты мог?!

– Мы же договорились, что Мену нужно время от времени выходить на свежий воздух. И что самое лучшее время и место – это ночью в лесу.

– Вы не могли бы обсудить это на кухне? – спрашивает, заходя в амбар, тетя Луиза. – Там накрыт стол и пахнет куда лучше, чем тут.

– Эмиль, Луиза, я приду через пять минут. А ты, Мену, побудь немножко в своей комнате. Потом мы быстренько поужинаем, а ночь, возможно, придется провести в подвале. Ладно?

– Да-да.

Изображаю паиньку, послушно поднимаюсь к себе. А там беру веревочный телефон, в носках спускаюсь вниз и прислоняю один стаканчик к двери, другой – к своему уху. Сначала ничего не понимаю – все говорят разом, но потом бабушка повышает голос:

– Не будем тратить время на споры. Нам надо быть заодно и защищать Мену.

– Вернее, защищаться от Мену! – говорит тетя Луиза.

– Но мальчику надо…

– Hoppla Géis![10] – прерывает их бабушка. – Гестапо давно знает, что где-то здесь прячутся люди из Сопротивления. С тех пор как какой-то храбрец сменил немецкий флаг на французский, мы под их неусыпным надзором. Раньше они просто заходили о чем-то спросить. Один даже покупал конфеты, каждый раз по несколько штук, но сегодня – настоящий десант. Так что Мену должен быть невидимкой! Не-ви-дим-кой! Как Сильвия. Ясно?

– Ясно, – отвечает Эмиль каким-то чужим, жалобным голоском. – Но все-таки нельзя ли ему разрешить по вечерам, когда спокойно, ненадолго приходить к Сильвии? Она же лучшая подруга его мамы. И ей наверняка это тоже пойдет на пользу.

– Никаких больше прогулок! И никакого чердака, он должен сидеть взаперти. Нам надо подумать, что сделать, чтобы он не слишком скучал. Но все развлечения только в доме, за закрытыми шторами!

– Хотя бы письмами обмениваться им можно? Она бы столько ему порассказала!

– Все, я сказала, хватит! – Бабушка как-то странно взвизгнула. – Главное, о чем мы должны позаботиться, это чтобы Сильвия и Мену всегда прятались в разных местах. Если нагрянет гестапо, чтобы мы не потеряли их обоих сразу.

Никто не возражает. Внутренний голос говорит мне, что бабушка права, но я не хочу слышать этот голос.

– Короче говоря, для него и для всех нас это слишком опасно, поэтому вопрос закрыт!

Она встает, и слышится знакомое постукивание ногтями по барометру.

– О, завтра ясно! – говорит бабушка каким-то делано веселым голоском.

Я быстренько сворачиваю телефон и на цыпочках бегу вверх по лестнице, в твою комнату. Ступеньки скрипят, но это ничего – все на кухне. Забираюсь в постель и записываю все, что услышал, чтобы ты точно ничего не пропустила. Тетрадь мне заменяет теплый душ после проигранного матча под дождем. Это никак не изменит ни прошлого – счет останется прежним, – ни, скорее всего, будущего, но успокаивает прямо сейчас. И если повезет, я успею заснуть, пока меня не накрыла лавина вопросов.

Фромюль,

на другой день

Вчера после ужина Эмиль зашел ко мне в твою комнату и объяснил, почему отныне придется забыть о велопрогулках, гренадине у соседки и светлячковом лесе. Для меня это не новость, я состроил покорную рожу: “Конечно, дядя, что ж, я все понимаю”.

Он решил, что я становлюсь взрослее и мудрее. Это, конечно, не совсем так, но я доволен тем, что он доволен.

– У нас с бабушкой и тетей Луизой был военный совет, я сделал все, что мог, чтобы тебя пускали на чердак. Ничего не вышло, но я еще не сказал свое последнее слово.

Я снова притворился послушным мальчиком, который все понимает. Эмиль хлопнул меня по спине, как только он умеет. Чуть сильнее, чем надо. Он защищает мои интересы. Но и бабушка тоже, по-своему, когда ставит мою и всех домашних безопасность выше чегобытонибыло. Тетя Луиза из принципа отстаивает свои принципы. Но только Эмиль считается с тем, что я чувствую.

Сколько новых воспоминаний о тебе я мог бы почерпнуть у Сильвии. Я очень этого хочу, хотя и очень боюсь.

Мне бы хотелось научиться думать о тебе с легкой душой. И иногда получается. Но ненадолго, а потом все рушится.

Марлен Дитрих шебуршит в своем картонном домике. У нее выпуклые, слишком большие для маленькой головки глаза. И она вечно принимается трещать своим клювом как раз тогда, когда я пишу тебе что-то особенно важное. А я каждый раз подскакиваю как дурак. Иногда меня подмывает выбросить ее из окна и посмотреть, правда ли это настоящий аист, который летает и все такое. Представить себе, что, когда вырастет, она будет таскать в клюве детей… Если из этого клюва будет так же вонять, бедные детки задохнутся.

Иногда мне приходит в голову, что Марлен было бы лучше сидеть с другими аистятами в гнезде и кувыркаться с ними в небе, чем жить в комнате сироты-затворника, который пишет письма мертвой матери. Но бывают минуты, когда она пробуждает меня от страшного сна, я ее вынимаю из коробки-гнезда и сажаю к себе на плечо. Тогда на очень короткое время я чувствую себя капитаном неведомо чего.

Фромюль,

10 сентября 1944

Еще одна долгая ночь в погребе под бомбежкой. Меня трясет от мысли, что какой-нибудь снаряд снесет голову дому. Голова – это чердак. Там бьется живое сердце. А ему вторит мое. Сильвия. Новые воспоминания и новые стихи для Эмиля.

Воет сирена. Самолеты возвращаются куда-то в небесный ангар, конец налета.

Мое любимое время. Бабушка открывает один глаз, улыбается мне и говорит:

– Баиньки, Мену!

Никогда бы она не сказала мне такое детское словечко днем, не со сна. Сейчас, пока она полусонная, нетрудно вообразить ее ребенком. Я вижу ее маленькой, свеженькой, без иероглифов под глазами, но почему-то с таким же пучком. А тебе во время Первой мировой было примерно столько же, сколько мне сейчас. И может, она тебе тоже говорила, приоткрыв один глаз: “Баиньки, Лизетта!”

Куртка Эмиля висит на вешалке. Из кармана торчит связка ключей. Стрелка весов мучительно колеблется между чувством долга и желанием попасть на чердак. Если действовать осторожно, никто ничего не узнает.

Убедившись, что все крепко спят, тихонько встаю. Крадусь очень медленно, но гравий на полу подвала все равно поскрипывает при каждом шаге. Слава богу, тетя Луиза храпит будь здоров! С ужасом думаю: вдруг проснется Эмиль, и получится, что я его предал. Он тоже всхрапывает высоким сопрано. Тетя Луиза рокочет баритоном, как мотоблок, а бабушка попискивает мелкой пичужкой с пучком.

Еще шаг, и я дотянусь до ключей. Но под ногами вертится Марлен Дитрих. Если она закудахтает, я пропал.

Смотрю на нее и прикладываю палец к губам, а она отвечает таким же взглядом, как когда:

• она ест,

• ее тошнит,

• она пытается летать.

Взгляд очень выразительный, но выражение всегда одно и то же.

Ключи поблескивают в темноте. Тянусь и достаю их, как луну с неба. Есть! – связка у меня в кармане и больше не бренчит.

Подхватываю Марлен Дитрих, чтобы она не расщелкалась клювом, пока меня нет. Глядишь, еще и натошнит на меня своим мерзким горохом, это ее фирменный трюк.

Толкаю тяжелую дверь в подвал, она скрипит еще громче, чем ступеньки, но благословенный храп тети Луизы и тут меня спасает. Осторожненько поднимаюсь на кухню, где стоит слишком большой для троих длинный стол. Я чувствую себя пиратом, который спасается бегством с собственного корабля.

С дрожью вставляю ключ в скважину чердачной двери. Звук такой, будто шарю рукой в пакете с железными конфетами. Медленно поворачиваю ключ направо – ничего. Потом налево – тоже ничего.

Тогда засовываю ключ поглубже, и – клик! – дверь открывается. Через дырявую крышу пробивается утренний свет и слепит мне глаза. Так бывало, когда папа даже в каникулы открывал ставни в моей спальне, чтобы разбудить меня пораньше. Слышу стук пишущей машинки, потом этот стук обрывается.

– Эмиль?

Я не решаюсь ответить. Долгое ненавек. Еще какой-то клик, не похожий на дверь. И шаги. Знакомые шаги! Все ближе, ближе. Я постепенно привыкаю к темноте и различаю тень, которая идет ко мне. Застываю как снеговик – таких мы лепили зимой на школьном дворе.

– Мену! А я-то испугалась, что… кто-то другой.

Сердце колотится так громко, что я собственных мыслей не слышу.

– Я так и знала, что ты опять придешь, и даже думала, что это будет раньше.

Шаги удаляются вглубь комнаты, тень тоже и там садится на стул.

– Я должна кое-что закончить, если ты не против.

Чиркает спичка, зажигается свеча. Так-так-так-так! – стрекочет машинка. Марлен Дитрих квохчет будто бы ей в ответ. Эта птица меня и мои приказы ни в грош не ставит.

Я стою посреди комнаты, заставленной книгами. Они рассортированы по цветам. Боюсь тут до чего-нибудь дотронуться. Даже смотреть и то неловко, как если бы к нам на виллу “Иветта” зашла на аперитив моя учительница и застала меня в пижаме.

Теперь я все вижу. Кровать у светлой тени такая же, как те, на каких мы спим в подвале. Луна в окне заменяет ночник. Чердак похож на пещеру Али-Бабы, только здешние сокровища – книги. Вот уже знакомый мне коробочный городок и будочка в углу с приколотыми на потолке бумажками.

– Ну вот и все, – вдруг произносит тень и выходит из будочки.

Садится на кровать и набивает табаком свою белую трубку.

– Если ты маленький, это еще не значит, что ты должен стоять. Садись, так мы будем одного роста.

Она поманила меня рукой с длинными изящными пальцами. Улыбка у нее ласковая, заразительная. Я усаживаюсь рядом с ней. Тихонько и невесомо, как никогда в жизни. Даже крылатая Марлен Дитрих не могла бы сделать это лучше.

Светлая тень так хороша собой, что я буквально онемел. А без капюшона – еще лучше, чем в прошлый раз. Похожа на маленькую Линду, с которой я должен был танцевать на празднике в честь окончания учебного года. Красота всегда на меня так действует: пересыхает горло, и сказать ни слова не могу. Поэтому молчу.

– Меня зовут Сильвия, – говорит тень и подает мне руку.

Какие тонкие у нее пальцы, а ладонь мягче, чем пушок у Марлен Дитрих.

– Тебе, наверно, строго запрещено сюда ходить?

– В общем, да.

– Тут мы с тобой похожи! – говорит она, глядя мне прямо в глаза. – Я должна сидеть тут, а если меня найдут, то усадят в битком набитый поезд и увезут. Обратно эти поезда возвращаются пустыми. Кроме того, ты же знаешь, чердак – самое опасное место в доме во время бомбежки. Я слышу, как снаряды свистят у меня прямо над головой. Фью-уууу!

Она делает длинную затяжку. Кажется, говорит не она, а колечки дыма.

– Могу назвать ноту, на которую они свистят. Сами бомбы обычно на ля, как звонок телефона. А мотор самолета вибрирует то на ми, то на фа. Вот зачем я много лет занималась сольфеджио!

Мне хочется столько всего сказать, но пока я молчу, почти не заметно, как меня трясет. Надеюсь. Тихие ангелы пролетают стаями, и я им не мешаю. Сильвия пускает дымные колечки, а я сдерживаю кашель, чтобы казаться взрослым.

– Но мне тут неплохо. Я могу читать, писать и не слушать проповеди тети Луизы. Иногда даже пою под пластинки Эмиля. Он мне заботливо приносит еду. По нынешним временам это тянет на пятизвездочный отель. А вот, посмотри-ка! – Она указала на дыру в потолке. – До неба рукой подать!

Я уж и так смотрю.

– Хочешь покурить? – Она протягивает мне трубку.

– Да, спасибо.

– Я пошутила.

– А!

– Чтоб ты немножечко разморозился. Юмор – хорошая тактика, уж поверь, хотя смеяться не сразу получается. По крайней мере, мне помогает. Когда в лавку нагрянули немцы, я со страху села описывать, как бы я жила, если бы тот усатый мужик работал себе, как прежде, маляром. Представила себе, как пою и танцую в кабаре. Этим я собираюсь заняться, если война когда-нибудь кончится. Вообразила, что бы было, если бы Адольф Гитлер влюбился в еврейку. Настоящую, религиозную, не то что я. Гитлер в кипе танцует со своей невестой под клезмерскую музыку. Гитлер жует фалафель… и все такое прочее. Я слышала внизу немецкую речь, и у меня перехватило горло. Но я вдохнула поглубже и сочиняла дальше историю про другого Гитлера и другую себя.

– Вы и сейчас ее пишете?

– Про себя – каждый день. Про Гитлера – только когда злюсь. Но до тех пор, пока мне удается смеяться над ним и его сворой, у меня в голове остается клочок свободы, который ему никогда не отобрать. И мне от этого становится лучше, хотя и может показаться ерундой.

Сильвия улыбнулась, и время приостановилось. Я как-то забыл, что надо дышать, и чуть не задохнулся. Сердце стучит, как колеса по рельсам, и заглушает мысли. Я жду, пока приду в себя. Сильвия тоже ждет. Прежде чем выговорить то, что хочу, я много раз повторил это про себя, чтобы получилось, как надо. И выпалил наконец:

– Эмиль сказал, что вас с моей мамой называли близняшками. А она, я помню, рассказывала мне, как вы соревновались, кто выше залезет на дерево…

Мне кажется, у нее дрогнули уголки губ, но улыбка с ямочками сбивает с толку. Целая пунктуация на лице: точки, запятые.

– Да, мы были близки, очень-очень близки. Больше, чем сестры. И я ей иногда пишу. Не бойся, не в потусторонний мир, как какая-нибудь спиритическая дура.

Еще одна затяжка – и у меня щиплет глаза от дыма. Хорошая будет отмазка, если вдруг разревусь.

– Просто… по давней привычке. Я научилась писать, смеяться, выдумывать, пока делала за нее домашние задания и сочиняла любовные письма.

– Любовные письма?

– Ну да. Мы умели подделывать почерк друг друга. Такой у нас был договор. Начали с домашних заданий, а когда подросли, перешли на любовные письма. Писали друг за друга, как в детстве. Это у нас называлось поэтической махинацией. Про это знал только Эмиль. И это была всего лишь игра. Пока твоя мама не пленила твоего отца моим стихотворением и они не поженились.

“Выходит, я обязан жизнью поэтической махинации”, – проносится у меня в голове.

– Она не решалась к нему подступиться, они тогда изредка встречались в Гизинге или на плато Лежере, рядом с его казармой.

Сильвия расплывается в улыбке и не перестает улыбаться, пока раскуривает трубку.

Мне сразу захотелось прочитать эти письма. Во мне все всколыхнулось, загорелось что-то похожее на радость… ничего такого я не чувствовал со дня отъезда.

– А папа знает, что письма писала не мама?

– Не знаю. Возможно, она унесла эту тайну в могилу. Она дала ему счастье, это главное. Наверное, считается по результату. Я стараюсь так думать, но не всегда получается. Ночью кажется, что все было правильно, а днем – что не очень.

Снова мощный поток ангелов. Прямо пробки из ангелов на воздушных путях.

– Когда она ушла, я не смогла остановиться. Так и пишу ей. Как будто она все еще здесь.

– И я не смог.

– Не смог – чего?

– Я разговариваю с ней в своей тетрадке.

– Невероятно!

Сильвия смотрит на меня и кусает губу:

– Мне страшно хочется почитать, что ты пишешь, Мену. Но если это секрет, я пойму.

– Да ладно, Марлен Дитрих сколько раз читала, так что… пожалуйста!

Сильвия поперхнулась смешком. Я горд собой, как в тот раз, когда забил свой первый гол с двадцати пяти метров.

– Марлен Дитрих – это мой аистенок, – поясняю я и глажу птенца по головке.

Новый смешок и новый прилив гордости – гол в девятку!

Сильвия обнимает меня и жмет за плечо. Не стану говорить про ее кожу – гладкую, как внутренность перламутровых раковин, которые я собирал в конце лета на каникулах в Палавасе и так ничего из них не сделал. Не стану говорить про ее волосы – чистое золото. Золото, перламутр – драгоценная статуэтка, но живая и разговаривает.

Я дышу медленно и глубоко.

От нее пахнет йодом, как летом на пляже, но вслух я этого не говорю. Только прошу ее рассказать мне о тебе.

– Предупреждаю, будет очень смешно!

Сильвия снова разжигает трубку. Колечки дыма у нее получаются еще лучше, чем у Эмиля. Когда одно подплывает ко мне, я продеваю в него палец. Как и Сильвия.

– Что ты хочешь узнать?

– Всё!

Снова молчание, такое долгое, что Марлен Дитрих уснула, пока я не разбудил ее кашлем. Опять я, дурак, забыл дышать.

– Мы забирались вместе на чердак. Пол тут прогнил, и мы могли провалиться вниз сквозь слой стекловаты. Нам строго запрещали сюда ходить, но тем интересней. Коронным номером было стащить из чулана шнапс, выдуть его, сколько получится, а потом спуститься в дом и вести себя как ни в чем не бывало. Пьешь как жидкий огонь. Противно, но уж очень хочется. Нам было примерно по столько же лет, сколько тебе сейчас. Может, чуть больше. Однажды вечером мы надрались, пошли в курятник и давай там жонглировать яйцами. Двумя, тремя, четырьмя. Стали ронять. И чем больше роняли, тем громче хохотали. Прибежала твоя бабушка и с треском выгнала Элизу. Я сказала, что Элиза не виновата, это все я и мне стыдно. Получила от бабушки взбучку, но надулась от гордости, как индюк. Что там бабушка мне говорила, я пропустила мимо ушей. В благодарность Элиза предложила мне сыграть в математического гения. Она в математике здорово соображала. А я – никак. С этого все началось. Мы стали добрыми ангелами друг для друга. Сочинения друг за друга писали. Потом стали влюбляться в парней, и наконец Элиза встретила твоего отца. Ей пришло в голову завоевать его сердце, в числе прочего, моими стихами. Такие штуки у нас давно вошли в систему, мы не считали их обманом. Но чем дальше, тем больше мне как-то не по себе от этого невинного вранья. Многое изменилось после того, как ее не стало.

– И никто ничего не знал?

– Я открыла секрет только Эмилю после смерти Элизы, но оказалось, она ему давно сама рассказала.

– А письма вы сохранили?

– Они в той шкатулке, которую ты привез из Монпелье. Эмиль закопал ее где-то в светлячковом лесу.

– Зачем?

– Потому что я попросила.

Снова длинное молчаливое ненавек. Такое длинное, что я успел стать совсем другим.

– Если захочешь еще прийти, постучи азбукой Морзе. Три долгих удара, три коротких и снова три долгих. Это сигнал SOS. А потом поскребись – это значит, все хорошо. Чтоб я не перетрусила, как в этот раз.

Мне страшно захотелось обнять ее, мамочка. Прыгнуть на шею, как детеныш обезьянки. Такой был порыв. Я скомкал в одно слово “до свиданья” и “спасибо”. Получилось что-то вроде досвисибо.

– Ты что, гороху наелся?

– Не я, Марлен Дитрих.

– Ну да!

Вниз по лестнице смерти я шел на ватных ногах, этой ваты хватило бы на примочки от ссадин для всей нашей футбольной команды в Монпелье. Птица спала у меня на руках с открытыми глазами, я уж подумал, не умерла ли она, но тут она меня описала, так что вроде бы все ничего.

Я уложил ее в коробку и накрыл тряпочкой. На меня опять накатила лавина вопросов, но в этот раз не такая ужасная. Я уснул, мне приснилось, что нас бомбят, но было не страшно. Дурацкая штука эти сны.

“Что ты тут делаешь?” – спрашивает бабушка в моем сне. Ее голос прорвал сон, и я увидел над собой ее лицо.

Она хватает меня за руку и выдергивает из постели как редиску из грядки. Ах да, я и забыл: когда бомбят, мы должны спать в подвале, даже после сирены отбоя – вдруг снова начнут. Там, на чердаке, я обо всем забыл и все то время жил только в настоящем. В самом настоящем.

– Давай живее!

Бабушка тащит меня вниз, сзади кажется, что это говорит ее пучок. Рассерженный пучок. Я где-то между сном и явью, между чердаком и подвалом.

В подвале бабушка распускает пучок и целует меня в макушку. А кажется, в самое сердце, так мне становится стыдно. Как будто не только ее, но и тебя расстроил.

Хочу спросить, нельзя ли мне сходить за Марлен Дитрих и тетрадкой. Но лучше сдержаться. Эмиль хитро подмигивает мне. Хочу обнять его и рассказать все на ушко. Но лучше сдержаться.

Жду, пока все уснут. Тогда я положу на место ключи. На чердаке – другой мир. Там ты жива. Вернее, там живет кто-то, кто хранит воспоминания о тебе, каких у меня нет.

Скорее бы я вырос, скорей бы кончилась война, чтобы я мог пойти в лес среди бела дня. Я откопал бы шкатулку и там нашел бы частицу тебя. Папа вернется, тетя Луиза дорвется до своей церкви, может, и навсегда там поселится. А я буду волен туда не ходить. Я обзаведусь новыми воспоминаниями, помимо воспоминаний о тебе, которые так больно ранят душу. А еще лучше, научусь прикасаться к тем, старым, так чтобы при этом меня не шарахало током. Только бы рвануть побыстрее! Чтобы ветер в ушах шумел, как на велосипеде Эмиля. Со всех сторон кричат болельщики, ветер пахнет морской солью, и белые облака стоят на горизонте. Такие плотные, что можно в них плавать. Если хваленый боженька существует, то так могли бы выглядеть ворота в иной мир.

Черт, я разбудил тетю Луизу. Она подумала, что я читаю какую-нибудь бредовую молитву, и подошла погладить меня по головке своей лапой с пальцами-сосисками. Надо же, это оказалось даже приятно. Я обнял ее за талию. И мы застыли на долгий ненавек. Когда тетя Луиза молчит, она совсем другой человек.

Фромюль,

11 сентября 1944

Тетя Луиза приступила ко мне с поучениями прямо с утра, за завтраком. Ты никому не разрешала заговаривать с тобой, пока ты не выпьешь кофе, а у меня вместо кофе – стакан молока. Иначе я как кот, которого хотят погладить, когда он ест. Фыркаю и все такое.

– Бог, как ты знаешь, сотворил мир за шесть дней. Если бы он так же возился, как ты со своим молоком, мы бы жили еще в Средние века.

Кажется, это шутка, и я вежливо смеюсь. Что за допотопный юмор! Но все-таки, хоть на меня пахнуло зачерствевшими церковными облатками, я уловил какие-то нежные нотки.

– Идут! – вдруг вскрикивает бабушка.

– Кто? – не понял Эмиль.

– Немцы! Пришли отнимать наших кур! Живо прячься, Мену, и ни звука!

– На чердаке?

– Нет! В подвале. Лезь в шкаф, а если они войдут туда, беги через потайную дверь.

– Давай! – Эмиль хватает меня за руку.

– Зачем им наши куры?

– Они говорят, что у людей слишком много кур, свиней и коров. Распоряжаются, как у себя дома! Это у них – черт бы их драл с их ужасным акцентом! – называется норми-ирен[11].

Я не решаюсь сказать Эмилю, что не вижу большой разницы в произношении, когда бабушка говорит по-лотарингски или по-немецки. Мысленно повторяю несколько слов, которые я на всякий случай выучил наизусть: Hallo, ich heisse Hans (Здравствуйте, меня зовут Ганс, – это мое временное имя) – и danke (спасибо).

Эмиль тихонько открывает дверь в подвал и помогает мне залезть в шкаф. Он так же делано мне улыбается, как улыбалась кузина, когда я сидел в телеге. И говорит со мной так же бодро и отчетливо, как говорил с тобой доктор Годбу.

– Они уже отняли мою любимую курицу, она кудахтала в ля-минор, когда сносила яйцо! Точь-в-точь Эдит Пиаф! – Эмиль показывает, как пела несравненная курица.

Он хитро подмигнул мне и запер дверь на ключ. Я очутился в темноте среди бела дня. Да еще Марлен Дитрих осталась в комнате. Так и вижу ее в виде филе под луковым соусом. Или шашлыка из маринованной с паприкой аистятины. От этого хочется сразу и есть, и плакать. Уж и запах мерещится и все такое.

Нет, лучше заберите на жаркое Штоля с Маем, только не мою Марлен Дитрих!

Одна надежда – от нее так воняет тухлым горохом. Это хранит ее, как тетю Луизу – ее молитвенник.

Ненавек оказался ужасно долгим, я чуть не позабыл, что сижу в шкафу. Такая лично у меня выдалась ночка, и делать было нечего, кроме как трястись от страха… или смотреть сны. Вот я и заснул, и приснился мне сон. Как будто открылось огромное поле где-то между сердцем и мозгом. Там что-то вечно строится, но, как бы то ни было, поле становится все шире. И я по нему иду.

Кругом футбольные поля с зеленой, под цвет папиных глаз, травой. Кругом весна, какие-то велосипеды, вот волейбольный мяч, испачканный в песке, пляж, как раньше в каникулы, крабы между камней, мой кораблик. Нос, киль, борта.

Мне чуточку полегче. По-прежнему так хочется домой в Монпелье, где тебя уже нет, что щиплет глаза и нос, но уже понемногу получается не путать будущее с прошлым. А когда становится не так плохо, по спине бегут мурашки. Двигаюсь на две клеточки вперед и на пять назад. Тише едешь – дальше будешь. Перебираю, отбираю, и наконец то, что было, и то, что будет, превращается в мысленные качели: взад-вперед, взад-вперед. Сердце – киностудия, голова – кинозал. Я сам себе снимаю фильмы про, как говорят взрослые, послевойны, там у меня замерзшие озера в центре Монпелье, и я скольжу по льду с закрытыми глазами.

И вдруг их открываю. Тебя там нет. Не будет никогда. А может, и папы не будет. Да и про самого себя я не уверен, знаю только одно: хочу скорее выбраться из этого чертова шкафа!

– Фрицы ушли! – Эмиль распахивает дверцу, как раз когда я задыхаюсь от горя.

– Где Марлен Дитрих? – с ходу спрашиваю я, чтобы он не успел заметить слезы у меня на глазах, реветь перед Эмилем – ни за что!

– Наверно, где-нибудь дает концерты, поет для солдат.

– Я про свою аистиху.

– Мы ее съели из страха, что ее найдут немцы.

– И правильно сделали! Достала уже этой вонью. Не будет больше тухлым горохом вонять.

Эмилю передается моя улыбка. Эффект домино на примере одной маленькой шутки.

Фромюль,

5 октября 1944

Днем я живу по-заведенному, как положено. Спальня, подвал, безвкусный овощной суп и учеба на кухне. Временами чувствую, как глупо писать тебе, когда военное ненавек все длится и длится, и я даже не уверен, что когда-нибудь увижу папу.

Иногда встрепенется надежда – и тут же следом “такой накатит миссисипский блюз”, как сказал бы Эмиль. Накатывает без предупреждения и чаще всего перед сном. Хочется все переколотить. Сбежать. Отыскать отца где-то в укреплениях неведомой мне “линии Мажино”. Рвануть домой в Монпелье на велике с Марлен Дитрих на багажнике.

А то вдруг хочется швырнуть эту мою тетрадку в печку. Злюсь на твой призрак за то, что он всегда только призрак и никогда ничего не ответит. Вот бы и мне стать призраком. Мы бы тогда с тобой увиделись.

Ночами же я хожу к Сильвии. По-кошачьи бесшумно – эту науку я освоил в совершенстве. Стучу условным стуком, и мне навстречу выглядывает ее трогательная рожица белой мышки. Вместо пирожных приношу с собой заранее приготовленные шутки. Она принимает их спокойно, без притворного восхищения.

Сильвия учит меня горевать. Это очень больно, поэтому я не сильно продвигаюсь. Зато сильно влюбляюсь. От этого каждый раз, когда иду по лестнице, у меня так трясутся коленки, что я чуть не падаю. Сердце бухает мерными взрывами. Иногда мне все-таки удается ее рассмешить, и как только она засмеется, в меня будто зажигательный снаряд попадает или шаровая молния прокатывается совсем рядом или даже внутри, по жилам, как по живым проводам, и таким ударяет разрядом, что я загораюсь, будто лампочка, ярким светом, лежу потом без сна и свечусь электрическим ночником до рассвета.

Сильвия говорит, что я никак не освоюсь с горем, потому что слишком тебя люблю. И не могу расстаться с тобой, даже когда тебя уже нет. Она говорит, что я негодный ученик, и крепко меня обнимает. А мне только того и надо. Две маленькие грелки согревают спину, и Сильвия рассказывает мне, о чем вы обе мечтали в детстве. Ты хотела стать журналисткой или балериной. Или сразу и той и другой. А иногда еще художником. Блаженство притупляет слух. Голос Сильвии усыпляет.

Вчера я так и уснул у нее на коленях. А когда она меня разбудила и я увидел ее склоненное ко мне лицо, это было получше самого лучшего сна. К себе я вернулся сияя. Не голова, а звезда, не волосы, а нежный Млечный Путь, моего излучения хватало на весь коридор. У себя в комнате я бросился навзничь на кровать. И смотрел в потолок до самого рассвета. На рассвете заснул крепким сном, проснувшись же, не сразу вспомнил, что ты умерла. Снилось мне что-то странное. Как будто тут за письменным столом кто-то сидит. Я испугался, что это твой призрак, что ты меня не узнаешь. И сердце застучало так громко, что разбудило меня.

Послышались шаги, потом скрипнула дверь, но наяву или во сне, не знаю. Тогда я представил себе, что ты приходишь по вечерам и читаешь мою тетрадку. Мне так понравилась эта выдумка, что я почти в нее поверил. Но тут заорал чокнутый петух-горлодер, и я понял, что просто наступило утро. Марлен Дитрих глядела на меня с откровенным упреком. Как будто говорила: “Горошку? Горошку?” – голосом тети Луизы. Это и была тетя Луиза – пришла покормить птичку. А я тут красуюсь в пижаме, сияю башкой-светилом с торчащими во все стороны проводками.

– Глазки у тебя что-то свинячьи, совсем заплыли!

На ее языке это и значит: “У тебя башка светится и проводки торчат”. Я чуть не ответил: “А у тебя зад расплылся!” – но удержался.

По утрам, когда она расхаживает в ночной рубашке и еще не начала талдычить про Бога, я ее вполне люблю, эту гиппоподаму. В ней, можно сказать, есть своя прелесть. Какая-то такая красота. Будто надутая гелием балерина исполняет медленный номер кормления аистенка.

В тоске мое сердце распахнуто настежь – входи, кто пожелает! Даже тете Луизе найдется место. Я бы хотел не просыпаться никогда. Остаться навсегда на чердаке у Сильвии, бродить там в пижаме, дышать йодистым запахом. Да-да, прильнуть и нюхать, вдыхать. А мысли о войне засунуть в катакомбы мысленных извилин. Забыть. Забыться. Но вот забыть тебя я не смогу.

Фромюль,

11 октября 1944

В лавку часто заходит один щупленький немец. Они с бабушкой подолгу мирно о чем-то беседуют. Он всегда набирает большой кулек разных сладостей. Конфетки в цветных фантиках как-то не вяжутся с его нацистской формой. Зовут его Ганс как-то там, и он, похоже, играет в нормальную жизнь без всякой войны. Будто взрослый ребенок нарядился в костюм, который ему все еще великоват. Так и хочется выскочить из убежища и сказать ему: “Что за дурь? Хватит уже! Верните людям весну, футбол и мам. Сейчас же! Или пошел вон со своими конфетками!”

Эмиль пытается объяснить мне всю нелепость положения вещей. Нацисты не любят евреев, как я не люблю овощи. Но я из-за этого не сжигаю огородные грядки. Вот этого я не могу понять. Хотя, если в супе попадаются волокна лука-порея, мне кажется, что я жую старушечьи волосы. Нацисты ненавидят овощи с еврейских грядок и вообще все недостаточно белокурое из произрастающего на свете. Но если Гитлер вдруг посмотрит на себя в зеркало, то ему бы следовало сначала убить цирюльника, который годами выстригает ему дурацкие усики, а потом и самого себя прикончить несколько раз подряд!

С тех пор как я влюбился, у меня прибавилось бодрости. Я не меньше думаю о тебе, но что-то во мне смягчилось. В голове бродят цветные мысли, причудливые сны снятся средь белого дня. Я даже начал рисовать.

Но снова пойти на чердак не решаюсь. Вернее, я туда хожу. Прикладываю к стенке свой веревочный телефон, слушаю, но потом возвращаюсь к себе и ложусь спать. Вчера Сильвия храпела. Чердачная фея храпела! Было похоже на моторчик внутри кота.

Сегодня вечером, меняя солому у Марлен Дитрих в гнезде, я нашел там яйцо. И ужасно обрадовался. То ли моя аистиха – пернатая Дева Мария, то ли она по ночам занимается чем-то не слишком благочестивым с чокнутым петухом.

Я пригляделся к яйцу и увидел снизу на нем надпись крошечными буквами: “Это тетя Луиза снесла”.

Я взял свою тетрадь, чтобы опять писать тебе, а из него вдруг выпало письмо, вложенное, как закладка, между страниц.

Миленький мой Мену!

Знаю, ты вправе на меня рассердиться, потому что я прочитала твою тетрадь. Всю целиком. Проглотила в один присест. Всухомятку и с удовольствием. Я просто хотела немножко рассмешить тебя этой шуточкой с яйцом, но увидела открытую тетрадь. И меня потянуло к ней как магнитом. Я начала с последней страницы, где ты рассказываешь, как мы встретились на чердаке.

Можно сказать, я взломала дверь в твое сердце, этот твой чердак. Который больше всего твоего тела-дома. Твое сердце не киностудия, а целая планета. Вулканы извергаются в океаны, снег идет над морем, потому что ты все чувствуешь, все, постоянно. И я тоже чувствовала. Все, постоянно. Иногда ты ворочался в кровати. И я не понимала: то ли ты притворяешься, будто спишь, то ли – будто проснулся.

После того как я все это прочитала, начались работы по расширению сердца. Моего. До сих пор я только не давала ему сжаться, пуская в него друзей. А тут на меня пахнуло свежим ветром. Вдруг отросли широченные крылья, в ногах забегали мурашки – какое там! – целый муравейник защекотал: танцуй, танцуй! Я уж забыла, до чего мне вот этого не хватало. А тут такая встряска. Такой нежданный подарок – да, я потрясена.

Так вот, у меня есть одно предложение. Ничего непристойного, для этого ты слишком мал, все вполне прилично, и, я надеюсь, тебе понравится.

Не знаю, что мне лучше написать: “спасибо” или “извини” – пусть будет то и другое.

До скорой встречи!

Сильвия

Сумасшедшая радость. Как весна до войны, как гол, забитый головой, несмотря на малый рост. Меня распирает. Побежать бы сейчас со всех ног. Быстро и далеко, обгоняя ночь, и очутиться по ту сторону жизни. Где простор и свобода и столько солнца в сердце, что можно получить удар. Радость такая сильная, что ей не надо опираться на костыль надежды. Она сама меня держит. Я горд собой, как чокнутый петух, который своим дурным ором подгоняет солнце, чтобы оно не замешкалось. Сильвии понравился мой дневник. Мой дневник – это я. Следовательно, строго математически рассуждая, и я ей нравлюсь.

Что-то всколыхнулось. Мое сердце – бешеный поезд, он мчится против хода времени туда, где еще нет воспоминаний. И нет сравнений будущего с прошлым. Бомбы сыплются градом, а я ничего не боюсь. Устал, устал всего бояться.

Я чувствую себя живым, как будто вернулась ты. Делаюсь маленьким и усаживаюсь верхом на Марлен Дитрих, между крыльями. Пришпориваю ее, как индеец в ковбойских фильмах. Чем я не индеец?! Во мне все кричит. Сам я крик. Узнаешь меня, мама? Давайте, бомбы! Проломите небо! Давайте! Устройте мне представление! Прочь всякий страх. Повеселимся! Давайте, закатите первое в истории неботрясение! Стрясите звезды!

Вон они падают одна за другой. Вспышки света – долой тьму! Луна на луг свалилась. Штоль и Май гуляют себе и не боятся, что немцы пустят их на бифштексы. Нацисты на луне запрещены. Ты там и не думала умирать. А мне там столько лет, что я могу целовать Сильвию в губы – так долго, что забыл проголодаться.

Но прибегает бабушка и тянет меня за руку. Звезды возвращаются на небеса и с унылой точностью занимают свои места в созвездиях. Луна снова стала светящимся шаром в ночи. Подвал – подвалом. Страх снова стал страшить, а до Сильвии на чердаке так далеко, как до луны.

Марлен Дитрих трясется в икоте, как будто танцует. Я улыбаюсь, а тетю Луизу моя улыбка бесит – кажется, у нее аллергия на любой проблеск радости. Наверно, мне должно быть стыдно. Но больше не стыдно ни капли.

Фромюль,

27 октября 1944

Больше не получается писать тебе. И вообще писать. Мысли вразброд. На чердак не иду – не хватает духу. Снова нападает стыд, вернулся страх. Я понимаю, что иду на попятную. Превращаюсь в тетю Луизу, Эмиль из-за этого огорчается.

А я огорчаюсь из-за того, что он огорчается. Луна, чердак, надежда, папа и твой призрак – все заперто на чердаке. Я знаю, что могу туда вернуться, но больше не выдержу радости, какая меня там охватывает.

Слишком много всего открывается разом.

– Ты умнеешь, – сказал Эмиль.

Это, конечно, здорово, но из-за этого все меняется в голове. Когда я узнал, что Сильвия читала мой дневник, то просто остолбенел. От счастья, но и от ужаса. Мне страшно – вдруг я не сумею быть достойным письма, которое она мне написала.

Меня сковывает робость, такое со мной уже случалось раньше, когда я внезапно становился старше. В четыре года, стоило папе завести на граммофоне джаз, как я принимался танцевать в носках перед камином. Даже при гостях и все такое. А в восемь лет – как отрезало. И чем больше меня упрашивали, тем прочнее меня заклинивало.

Писать твоему призраку легко. А говорить с ним так же, как пишу, невозможно.

– У тебя ступор влюбленных! – шепнул мне Эмиль с нежной насмешкой.

Моим любимым занятием стало сидеть и гладить перышки Марлен Дитрих. Тетя Луиза мной не нахвалится, говорит, что я взрослею день ото дня. Бабушка все старается законопатить трещины и сгладить шероховатости между всеми нами. Интересно, что еще она делает? Когда не стряпает, не работает в лавке. Какие мысли шевелятся у нее в голове перед сном? К ней тоже приходит твой призрак? Просит она твоей помощи? А ты ей отвечаешь?

Однажды я ее про все это спросил. Она готовила яичницу и так сильно сжала скорлупу, что раздавила ее, и желток потек по пальцам. А потом улыбнулась. Мне стало стыдно, а она погладила меня по голове. Это было не очень приятно, потому что чувствовалось, как у нее дрожит рука.

– Париж освободили, зато бомбят с удвоенной силой, – сказал Эмиль и прибавил, чтобы заполнить повисшее молчание: – Это такие качели.

Он так сосредоточен, что забывает валять дурака. Похоже, радио гипнотизирует его. Нацисты, говорит он, на взводе и от этого становятся еще опаснее. Надо, говорит, не давать раньше времени волю своим надеждам.

Тетя Луиза молится вслух и достаточно громко, чтобы ее все слышали. Вчера молилась за меня. Это все равно что тебе подарят какое-нибудь украшение, оно очень ценное, но сразу понятно, что носить его ты не сможешь. Как можно поверить, что какой-то чувак сотворил мир за шесть дней? Звезды, вулканы, снег, динозавры… Только подумать обо всем этом – уже целое дело, а уж запустить, чтоб все оно пылало, клубилось, вылуплялось, да за шесть дней! Или чувак – крутой силач, или у него в подчинении полк суперангелов.

Иногда это даже утешительно – думаешь, раз можно верить в такое, значит, и во все другое тоже можно. Даже в то, что смерть – не навсегда. Какая-то искорка загорается в душе, но очень скоро ее гасит что-то, заложенное глубже. Я бы и рад, чтобы эта мысль подержалась подольше, на целый ненавек, но не получается. Все это невозможно. Нет ни лесных фей, ни говорящих белок. В крайнем случае можно поверить, что лесные ежи – это мыши, которые залезли в панцири дохлых морских и стали вот такими.

Зато Сильвия на чердаке настоящая. Она и правда существует. И ее смех лучше всякого волшебства.

Иногда я чувствую себя ужасно счастливым, а быть счастливым, когда ты умерла, – это какая-то неувязка между умом и сердцем.

Радость оттого, что есть Сильвия, вытесняет тоску. Все во мне как-то меняется. С тех пор как появилась она, я меньше думаю о папе. Он где-то там воюет, а я прижимаюсь спиной к ее груди. И время приостанавливается. Отпускает боль. А потом я ухожу с чердака, и все возвращается.

Невыносимая радость придает жизни привкус супа с пореем. Я убрал по местам все звезды и искры. Все воспоминания, реальные и вымышленные, даже надежду сложил – хватит с меня. Хочу покоя.

Чтобы купить его, делаю вид, будто читаю Библию. Послушно бегу в подвал при малейшей тревоге и прячусь, когда немец-коротышка заходит в лавку. Но иногда бессонной ночью сердце вдруг заколотится, как оркестр ударных инструментов. В ушах и в висках оглушительно звенят медные тарелки. На миг представляется, что завтра я проснусь в Монпелье. Зайду на кухню, а там ты готовишь завтрак. Такое бывает, только когда я в полусне.

Фромюль,

2 ноября 1944

Дни перетекают в ночи и тают. Я капитан корабля без руля. Прищурившись, плыву в тумане. Осень. Солнце скрылось, но раскидало золото повсюду, особенно по деревьям. А ветер возомнил себя художником и стряхивает листья.

Так странно думать о прошлой осени. Ты была совершенно живая. Мама как мама, и казалось, так будет еще лет сто. Так странно думать, что мои дети, если когда-нибудь они появятся, не будут тебя знать.

Смотрю на Марлен Дитрих – она, я уверен, меня понимает. Особенно когда вот так склоняет набок головку.

– Прям Александр Македонский! – говорит Эмиль.

Но стоит мне в это поверить, как она тут же гадит мне на тетрадь или срыгивает горох мне в постель.

Иногда я с ней разговариваю и почесываю ее пальцем между выпученных глаз. Она засыпает, и я чувствую себя хорошим отцом. От этого чехарда в голове утихает и лавина вопросов не грозит обрушиться.

Что-то Эмиль перестал дразнить войну. Никаких больше ночных вылазок на велосипеде в длиннющем плаще, никакого гренадина и никакой Розали. А днем мне страшно. И я перестал подслушивать под дверями.

Из моего окна виден немецкий грузовик. Раньше он приезжал время от времени, а теперь стоит тут каждый день.

Никуда не делась работа в курятнике. Я научился кричать Pipélé, kom, kom! почти без акцента. Еще побаиваюсь чокнутого петуха, “фаната лодыжек”, как говорит Эмиль, но держу себя в руках. Теперь это лучшие минуты за целый день. Я придумал имена каждой курице и наловчился спасать яйца. Прячу их в подвале. Там прохладно и безопасно, немцы не конфискуют. Хоть чем-то я могу гордиться.

Фромюль,

7 ноября 1944

– Хочешь, пойдем сегодня на чердак? Если не будет бомбежки, никому ничего не скажем да и сходим.

Я побагровел, как помидорина, которую забыли на грядке.

Дядя Эмиль пустил в ход весь свой арсенал: подмигивал мне, пихал локтем, так что в конце концов меня развеселил. А вместе с весельем проснулось желание снова пойти на чердак.

От одного предвкушения день проходит в ускоренном темпе. Я ничегошеньки не слышу из объяснений тети Луизы, но развиваю актерский талант. Она уверена, что я внимательно слушаю.

Она напоминает мою помпиньянскую учительницу младших классов, которая раздавала нам билетики за хорошее поведение. Тем, у кого набиралось двадцать штук, она ставила отличную оценку, которая засчитывалась, когда выводили средний балл в конце года. Такую отметку получали паиньки и подлизы. Тети-Луизин фокус с раем устроен точно так же. Чтобы его заслужить, надо усердно молиться, читать Библию и делать кучу разных вещей, часть которых я бы и сам охотно делал, но “грубое догматическое насилие”, как говорит Эмиль, отбивает всякое желание. Не люблю, когда мне как последнему кретину вбивают в башку, что хорошо, а что плохо. Даже если по сути я согласен, мне не нравится такая манера.

На что мне билетики для входа в рай? Мне бы билетик для сегодняшней жизни. Для входа в лес и на чердак.

Я вообще не понимаю, почему люди верят в эту выдумку и зачем она им. Рай нужен здесь и теперь. Особенно когда идет война. И чтобы там, помимо всего прочего, были птицы, звезды, футбол. Как можно верить, что Бог, извини за выражение, инспектирует мозги и ставит крестики в книге учета дурных дел?

Это же Бог! Он, если я верно понял, создал жизнь. И он будет тратить время на какие-то канцелярские проверки? Когда мог бы летать вместе с птицами, изобретать всякие прикольные штуки или писать книгу самых лучших своих шуток. Вот это был бы подарок для человечества! То-то бы все – и верующие, и неверующие – славно повеселились.

Так нет же! Чувак станет копаться в головах у людей и сортировать мертвых: “Так… у этого я насчитал 98 432 дурные мысли и 98 431 хорошую. Очень жаль, но вам дорога в ад, для рая одной мысли не хватило”. Не верю я в такое. А ты, мама, веришь?

Разве что у него есть ангелы-доносчики, которые ему докладывают, например, что я слишком часто думаю о сосках Сильвии, хотя мне в моем возрасте положено думать о футболе.

Не беспокойся, о футболе я тоже думаю. Но что правда, то правда: минутное прикосновение к моей спине этих двух горячих точек действует лучше, чем двухчасовая морская ванна.

– Я хочу жить сейчас. А не когда-нибудь потом, на небе, даже если все это правда…

– У тебя здоровая аллергия на догмы! – говорит Эмиль за ужином.

Тьфу ты, опять я думаю вслух!

– Твое влияние! – отзывается тетя Луиза.

– Просто парню надо гулять! Разминать ноги. Валять дурака. Влюбляться и тому подобное.

– По-твоему, разминать ноги – это лучше, чем верить в Бога?

– Я хочу, чтобы он сам выбирал, что лучше. И его мать хотела бы того же.

– Лизетта была верующей.

– И что же? Разговор не об этом. Думаешь, она стала бы его к чему-то принуждать?

Мне хочется сказать, что я должен был ходить в церковь и все такое, но когда я отказался петь в хоре, мама меня не ругала и ничего не сказала. Но вмешиваться в разговор неудобно. Поэтому я слушаю и мотаю на ус.

– Если бы мальчик верил в Бога, он бы знал, что его мама и сестричка живут на небе.

Вечно тетя Луиза говорит обо мне, как будто меня тут нет. Меня это бесит. Надо же, как она верит в эти свои небеса!

– Тебе не кажется, что и тебе лучше было бы самой выбирать, о чем мечтать, а, Луиза? Ну, попробуй разочек. Вспомни, как ты сама была ребенком, – ты помнишь, как была ребенком? Разве ты сразу поверила в Бога?

– Мне хорошо с моей верой. Иисус в моем сердце, и ничего другого мне не надо.

Странно видеть, как спокойно и мило они разговаривают.

– И я бы хотела, чтобы вера дала мальчику покой, как дала его мне.

– Ты бы хотела, отлично! Но ты не можешь принуждать его верить. Я бы хотел, чтобы он стал фермером, но не стану его тут удерживать, если он не захочет. Моя мечта – чтобы он нашел себя. И это самое главное, о чем я для него мечтаю.

– Твой дядя – мечтатель. Но он забывает, что если все время проводишь в мечтах, то разочаровываешься в реальной жизни.

– Твоя тетя – мечтательница. Но она забывает, что когда не даешь волю собственным мечтам, то помираешь со скуки.

Эмиль затягивается погасшей трубкой и делает вид, что выдыхает дым.

– Мену “станет самим собой”, как говорил Ницше!

– Ну-ну, твой любимый философ, тот, которым восхищается Гитлер?

– Он самый!

– Браво, фашист!

– Фашистка – это ты, и знаешь почему?

– Потому что не хочу, чтобы Мену богохульствовал?

– Потому что у тебя нет чувства юмора. А юмор – это то, что не позволяет стать фашистом.

– Твой юмор как раз и внушает желание стать фашистом!

– Весело тут у вас! – говорит бабушка. Наверно, она только делала вид, что спала.

– Что верно, то верно! – шутит неунывающий Эмиль.

– Ну хватит вам! Если бы Элиза была тут, она бы огорчилась, глядя, как вы грызетесь.

Ты правда огорчилась бы? Потешная перебранка тети с дядей – кто кого, – на это стоит поглядеть хоть раз в жизни. По-моему, ты бы посмеялась. А каков Эмиль – сколько страсти!

Я бы хотел быть таким, как он. Точнее, быть им самим, Эмилем. Чтобы у меня в сердце поселилось то, что у него в голове, или наоборот. Хотел бы курить трубку, носить подтяжки. Я так люблю его, что хотел бы стать его копией. Благодаря ему у меня на спине пробиваются крылья, и чаще всего я утыкаюсь в низкий потолок реальной жизни. Но хоть сколько-то отрываюсь от земли. А когда отрываюсь, кажется, что лечу.

Эмиль не унимается. Упрекает Луизу: дескать, она не читала Ницше, раз говорит такую чушь.

– Повторяешь за другими, вместо того чтобы поразмышлять самой.

– Незачем мне размышлять!

– Ну, значит, ты созрела для фашистского режима!

Луиза ложится на кровать и поворачивается к нам спиной. Точнее, внушительной попой. Это вместо “Спокойной всем ночи”. Эмиль счел, что у сестры разболелась голова, и он, раз так, продолжает говорить, обращаясь к ее заду, как будто ожидая от него ответа:

– Когда люди не хотят размышлять и думают так же, как сосед, который тоже не утруждает себя размышлением и несет черт-те что, они теряют “великое здоровье”. Ты знаешь, что это такое – “великое здоровье”? А “Веселая наука”? Нет? Потому что ты никогда не открывала ни одной книги Ницше.

Эмиль все так же обращается к Луизиному заду, и меня разбирает смех. Бабушка это видит, и я вижу, что она видит.

– Великое здоровье – это душа! А если душу не питает ни поэзия, ни воображение, если душа не размышляет, она загнивает!

Он указывает пальцем на мощный зад тети Луизы, внимающий его речи. Бабушка хохочет.

Впервые слышу ее смех. Как будто чайка заливается. Ничего веселее я в жизни не слыхал. И те несколько секунд, пока звучал этот смех, я не думал о войне и вовсе ни о чем не думал. Теперь же, когда он стих, думаю только об одном: о чердаке.

Фромюль,

7 ноября 1944, ночь

Эмиль дождался, пока бабушка и тетя Луиза уснут. А я тем временем писал в своей тетради, причем так нажимал на перо, что в нескольких местах продырявил страницы. Еще чернила подтекали, и ручку я чуть не сломал. Писал лихорадочно – спешил высказать все.

Дверь заскрипела, как в ковбойском фильме, и вошел Эмиль. Он показал мне ключ, который и без него был мне знаком, и мы тихонько пошли наверх. Шелест наших шагов – как будто по лестнице ползет какое-то огромное насекомое. Встречи с Сильвией, сказал я, я боюсь больше, чем бомбежки, но меньше, чем храпа тети Луизы.

Эмиль согласился:

– При каждом вдохе как будто валится подпиленное дерево. Ты только послушай! В погребе схватка диких зверей!

Я понимаю, что он хочет этой болтовней отвлечь меня, чтобы я не так трусил. Отчасти это помогает.

Вот она передо мной, дверь на чердак, которую я больше не смею открыть. Внутри – “так-так-так!” – строчит свою партию пишущая машинка. Эмиль вставляет ключ в замочную скважину.

– Эмиль, ты?

– Нет, Адольф Гитлер. Но не бойся, я обратился в иудаизм. Открыл для себя клезмерскую музыку, это так увлекательно!

– О, и ты с ним, Мену! Входите, ребятки!

Я продолжаю писать, даже входя сюда, ноги цепляются за дырявую стекловату, чудом не падаю.

Глаза привыкают к темноте, как всегда, стоит переступить порог этой комнаты. Она сияет улыбкой, как лампочка с глазами-бриллиантами и наэлектризованными волосами. А кожа – взбитые сливки.

– Рада, что ты пришел, Мену. У меня для тебя сюрприз.

Пишу: “Рада, что ты пришел, Мену…”

– Пожалуйста, отложи тетрадку. Успеешь потом записать все по памяти.

Ладно, я отложил. Дальше записываю в голове, это, насколько я понимаю, называется “переживать настоящий момент”.

Эмиль хлопнул меня по спине чуть сильнее, чем надо. Я закашлялся. Мы садимся вокруг деревянного чурбака, который служит низеньким столом. Сильвия чокается своей светлой трубкой с трубкой Эмиля. Все как в каком-то странном вестерне, индейцы собрались на чердаке.

Сильвия подходит ко мне, улыбаясь, – эти сумасшедшие ямочки на щеках! И я пьянею от одного ее запаха. Она дает мне какую-то книжку и шепчет на ухо:

– Моя любимая.

Открываю и вижу – это моя тетрадь. Те же слова, перепечатанные на машинке. Аккуратно, без помарок. Буквы, фразы, абзацы – будто какая-то добрая фея мановением волшебной палочки навела порядок в детской, где все было вверх ногами. Моя тетрадь принарядилась. Не могу на нее наглядеться.

– Мне так понравился твой дневник, что я его перепечатала в трех экземплярах. Один для тебя, второй, если позволишь, для моей коллекции, а третий…

– Для тети Луизы! – подсказал Эмиль.

– Третий, чтобы положить в шкатулку. Я не верю в призраки, но мне хочется думать, что эта шкатулка, закопанная под любимым дубом твоей мамы, хранит что-то живое. И твоим записям там самое место.

В мозгу у меня вспыхивает готовый пазл, и я заливаюсь слезами. Я же сказал тебе: не могу больше выносить радость. Четырнадцатое июля – снег в центре Монпелье. Фейерверк леденеет в небе и остается застывшим навсегда узором.

Фромюль,

14 ноября 1944

Вот уж неделю я не поддаюсь искушению тайком увязаться за Эмилем. Я снова научился улыбаться курам, которых осталось не так много. Когда тетя Луиза талдычит мне закон Божий, я думаю о Сильвии на чердаке, об Эмиле, который катит на своем велике по светлячковому лесу с полными карманами стихов. Все это я рассказал Марлен Дитрих, потому что сесть и записать никак не получалось. Я кипящий чайник, я скорый поезд, я вокзал, построенный на сейсмическом разломе. Надо бы изобрести такую парту на колесиках. Вот вырасту – буду писать на ходу. Писать пером и красками в лесу! А парту всюду таскать с собой. Это будет мой дом во всех моих передвижениях.

– Я бы хотел, как ты, писать для кого-то, – сказал я Сильвии.

– Пиши пока что для себя. Придет время – у тебя появятся любимые женщины, потом появится одна любимая, появится семья. Вот тогда можно будет подумать о помощи другим. Но до тех пор надо наладить связь между твоим умом и сердцем. Это большая работа. Мне кажется, этим ты и занимаешься, когда пишешь маме.

Не понимает она, что у меня уже есть любимая женщина. Пусть даже она не очень подходит мне по возрасту. “Деликатный эвфемизм”, сказал бы дядя Эмиль, ведь Сильвия – твоя ровесница, мама. Я чуть ей это не сказал. Слова уже щекотали язык, во рту появился вкус яблока. Я вообще-то только что съел яблоко.

Я вернулся в твою комнату, стою у окна, принюхиваюсь к звездам. Половицы скрипят. Пошел снег. И я почувствовал запах снежинок, прежде чем увидел их.

Время замедлилось. Елки превращаются в ватные палочки, туман размывает углы домов. Я будто фильм смотрю через окно. Ничего особенного не происходит, но очень красиво.

Вдруг тихий звук – снег заскрипел под чьими-то шагами. Это Эмиль выводит свой велик. На нем длинный плащ, карманы набиты стихами. Поедет через дорогу прямиком к Розали или же в светлячковый лес?

Велосипед оставляет четкий след на снегу. Карта с указанием места клада в масштабе один к одному. Эмиль рисует путь к секретной шкатулке.

Вот мерзавец… Сворачивает к дороге. Злюсь, но отлично его понимаю. Он прильнет к нежной женской коже. По ту стороны дороги, по ту сторону войны. Может, сделает крюк на обратном пути? Молю тети-Луизиного Бога, чтобы Эмиль так и сделал, и того, кто на небе распоряжается погодой: пусть снег идет себе и идет. Если повезет, след еще будет виден завтра вечером.

Фромюль,

15 ноября 1944

Я хотел дождаться возвращения Эмиля, но меня загипнотизировал снег. И я заснул, сидя на твоем стуле с Марлен Дитрих на коленях.

Утром видны два следа на снегу. Один ведет к дому Розали, другой выходит из леса. Этот другой и должен привести меня к шкатулке.

День тянется и тянется. Я то и дело поглядываю в окно – убедиться, что снег не тает. Внутри все бурлит, но я притворяюсь спокойным. Наконец вечер. У меня совсем нет аппетита, я лениво ковыряю вилкой, бабушка это тут же замечает.

– Что-то живот побаливает, – вру я.

Бабушка тут же готовит молочный супчик, чтобы согреть мне желудок, стыдно смотреть, как она старается ради меня. Но, по ее любимой поговорке, “не разобьешь яиц – не сделаешь омлет”.

Опять пошел снег. Крупными хлопьями. Вижу в окно, как потихоньку заметает след велосипеда. Еще немного – и его не будет видно. А мне надо дождаться, пока в доме все стихнет, и для верности повременить еще полчаса. Бабушка часто заглядывает в кухню, уже после того как пожелала всем спокойной ночи. Казалось бы, зашла в свою комнату, закрыла дверь, и все, но нет, опять выходит. Что, интересно, она делает в кухне одна среди ночи.

На этот раз там еще и Эмиль, и они, кажется, чем-то взволнованы, поэтому я достаю свой телефон и прикладываю к стенке между лестницей и кухней. Освободили город Тьонвиль, объявляют по радио. Эмиль говорит, что еще рано радоваться, что пройдет еще, может, несколько месяцев, пока американцы доберутся досюда. Но по голосу слышно, как ему хочется радоваться.

Мне тоже хочется. Вопить от радости и все такое, но снег за окном охлаждает восторг. Следы заметает. Бабушка, как я и думал, спускается в ночной рубашке на кухню, скрипят ступеньки. Потом идет обратно и тихонько закрывает дверь. Ну, теперь или никогда.

Сажусь на дядин велосипед на глазах Штоля и Мая. Ноги не достают до педалей, но можно опустить седло – чем я не взрослый!

Прикрепляю к раме корзинку с Марлен Дитрих. Когда она бьет крыльями, мне чудится, что я взлетаю.

Получилось! Такого чистого большого неба я не видел с тех пор, как уехал из Монпелье. Но если так и буду пялиться на звезды в поисках Большой Медведицы, то, чего доброго, шею сверну. Или в дерево вмажусь. Сахарно-белые хлопья медленно кружатся в небе. Должно быть, кто-то на Луне украшает торт. Ладно, сосредоточимся на следе шин. Я ведь ищу сокровище, в котором спрятана частица тебя. Я Мальчик-с-пальчик – подбираю камушки в темноте.

Въезжаю в лес – там совсем темно. Насупились мертвые деревья. Ветки хрустят под колесами, как кости. Заблудиться я не могу, надо только не сбиваться с еле видного следа. Но кажется, как-то сбиваюсь. Следы раздваиваются, а местами совершенно исчезают.

Тишину нарушает лишь шуршание шин. И тут вдруг раздается до боли знакомый звук. Звук, от которого срабатывает рефлекс – бежать в подвал. Сирена.

Сначала вой сирены, а потом рокотание самолетов. Так говорит про самолеты Эмиль – “рокотание”. Первый взрыв вдалеке. Впервые слышу бомбежку так далеко от подвала. Взрывы все ближе.

Дома все будут страшно тревожиться. Мне тоже становится тревожно. И Марлен Дитрих косо смотрит на меня. Хотя она всегда смотрит косо.

Ехать домой – прямо назад, но что-то я не слишком уверен. А взрывы все ближе и ближе. На горизонте видно, как бомбы сыплются из самолетов. Стоит такой свист, будто кипит гигантский, во все небо, чайник. Ночь озаряет вспышка и превращает в день. Должно быть, бабушка с Эмилем повсюду меня ищут. Даже тетя Луиза, наверно, бегает и ищет меня повсюду, прижимая к груди пальцы-сосиски.

Как я ужасно с ними поступил! Я понял это слишком поздно, но так остро, что кажется, мог бы пустить время вспять и оказаться в постели. Бабушка придет и разбудит меня, а если я не проснусь, Эмиль возьмет меня на руки, как “силач из Батиньоля”[12], – ты так всегда говорила.

Время вспять не идет. Мне очень страшно и очень холодно. Замерзли пальцы на ногах, а на руках и вовсе онемели. Я разозлился. На себя злишься бесшумно. Никаких криков. “Идиот!” – вот и все, что я сумел произнести.

Небо за деревьями гаснет. И тут же новые вспышки на несколько секунд озаряют горизонт. Я в темпе разворачиваюсь. Колеса скользят. Я выдохся, наглотался снежных хлопьев. Прислоняю велик к сосне. Засовываю Марлен Дитрих под свитер, чтоб успокоить ее… или себя. Чуточку полегчало. Прижимаюсь к стволу. Жду, когда отгремит. Так хочется сидеть сейчас в подвале, слушать сонаты тетиного храпа и смотреть на кротов. Так хочется быть мальчиком-паинькой, который не мотается ночью по снегу в поисках сокровищ и все такое. Так хочется быть в другом месте и кем-то другим.

Ненавек все никак не кончается и продолжается гораздо дольше, чем бывало, когда я наблюдал бомбежку из подвала. Чуть наступает затишье – я надеюсь услышать сирену отбоя, знак того, что самолеты возвращаются за облака. Но следует только свист новой бомбы.

Гремит все ближе. Три самолета пронеслись над головой. С раздирающим уши ревом. И небо раскололось надвое. Ночь стала белым днем. Но звезды и луна не испугались.

Слышу, кто-то идет.

– Мену?

– Эмиль?

– Ты не ранен?

– Нет, все в порядке!

Эмиль сгребает меня в охапку – его руки длиннее моих ног – и водружает, как мешок, на багажник.

Никогда в жизни стыд не доставлял мне столько счастья. Эмиль жмет вовсю. Знай мелькают деревья. Мне снова кажется, что время пошло вспять. Похоже, так и получается, когда педали крутит Эмиль. Еще немного – и я буду в постели, а завтра утром все забудут про мою выходку. Тетя Луиза, опустив глаза, пробубнит свою молитву над супом, Эмиль пощелкает подтяжками, а бабушка сделает вид, что ничего не знает. Все будет гладко.

– Как тебе там, сзади?

– Мне хорошо. А Марлен Дитрих стучит зубами, хоть у нее их нет.

– Ну, мы уже почти приехали!

Стараюсь не закрывать глаза. Свистят бомбы, трясется земля. Эмиль приплясывает на педалях, я трясусь в родео. Порой велосипед заносит, и мы скользим на роликовых лыжах. Изо всех сил прижимаю к груди аистиху. Велик так разогнался, будто сейчас взлетит. Он и взлетает, когда наезжает на корень под снегом. Закрываю глаза. Родео продолжается, Эмиль ритмично дышит. Загорается дерево. Я сумка со взрывчаткой и сейчас взорвусь за спиной у Эмиля. За пазухой везу больную птицу. Она мокрая. И воняет горохом. Велосипед тормозит.

Открываю глаза. Наша ферма, у входа, как в первый день, стоит бабушка. Эмиль несет меня на руках. На миг мелькает мысль: что, если притвориться мертвым, чтобы не так сильно ругали!

Подвал. Все в сборе. Похоже на неурочное Рождество, только рожи у всех постные, даже у дяди Эмиля. Все смотрят на меня сурово. Мебель вся опрокинута – так близко разорвалась одна бомба.

Я жду хорошей взбучки. Но все молчат. Ни слова. Даже тетя Луиза не открывает рта. Тяжелое молчание – самая страшная нахлобучка в моей жизни.

Фромюль,

16 ноября 1944

Наступило утро, бомбардировщики отправились на покой, домашняя жизнь вошла в свою колею. Эмиль почистил велик и накачал шины, так прилежный конюх обхаживает скакуна. Тетя Луиза пошла собирать яйца в курятнике. По идее, это моя работа, я больше не боюсь чокнутого петуха, дал имена каждой курице и знаю их наизусть. Но ладно, возражать не стал.

Бабушка в лавке. Разговаривает с покупателями по-немецки, потом по-лотарингски – теперь я научился чувствовать разницу. А иногда, вполголоса, и по-французски. Тут все о том же: кончаются припасы, и нужно набраться терпения. Она знает все обо всех, помнит, как чьих детей зовут, чем они в прошлом месяце болели, какие у них отметки в школе. Она “потрясающая”, как любит говорить Эмиль о тебе.

Дожили до вечера, и мне опять приспичило бежать. Вскочить на велик и все такое. Но быстро прошло. Снег превратился в бурую грязную кашу. Ни малейших шансов отыскать заветный дуб. Тот, что бабушка посадила в день, когда ты родилась.

Но сидеть смирно я тоже не мог, поэтому отправился бродить по дому в носках. Чтобы не так скрипели ступеньки.

Я слышу голоса. Не как Жанна д’Арк и не как в случае с гаражными и прочими призраками. Настоящие, разные голоса, и они спорят друг с другом. Они идут из подвала. Узнаю голос бабушки, она ругает Эмиля. В чем там дело, не очень понятно, но постоянно повторяется на все лады мое имя: Мену то, Мену сё. Причем очень серьезно.

Бегу за своим веревочным телефоном, бегу так быстро, что врезаюсь в стены.

– Я думала, Сильвия с ее фантазией сумеет его хоть как-то успокоить. Но получается, я ошиблась. Все мы ошиблись, – говорит бабушка.

– И что теперь? – прерывает ее Эмиль. – Завтра утром объявляем ему, что отныне он должен смирно сидеть в подвале и дожидаться конца войны?

– Я объясню ему, что мы пустили его на чердак, чтобы чем-то занять и помочь ему пережить горе, ведь так и есть. Но вам с Сильвией не надо было говорить ему, где зарыта шкатулка.

– Мама права, – говорит тетя Луиза, – не надо было говорить! А мальчик должен соблюдать правила и контролировать себя…

– Контролировать себя? В девять лет, когда он потерял мать и целыми днями сидит взаперти?

– Ты вообще не должен был говорить ему о Сильвии. Я была против!

– Ты всегда против. Даже была против того, чтобы спрятать у нас Сильвию, помнишь? Это ребенок и в придачу сирота. Нельзя держать его под колпаком. Надо постараться сделать так, чтобы он мог думать не только о смерти матери, о бесконечной войне и об отце, который, возможно, никогда не вернется. Чтобы у него работало воображение. Чтобы он развивался. Читал, писал, рисовал и даже безобразничал.

– Эмиль, сейчас война! Ты понимаешь, что будет, если его увидит какой-нибудь мерзавец? – говорит бабушка.

– Нас всех могут убить. Всех! – причитает тетя Луиза.

Мои мысли – разбитое зеркало. Вижу там себя перекошенным. Прикоснусь к осколку – обрежусь до крови, до крика. Каким же я выгляжу лохом с этой неразлучной тетрадкой, со своей невозможной любовью, с аистихой и тайной шкатулкой. Но быть чуток лохом – оно и неплохо. Так легче, мама. Я обнимаю твою тень, и я не плачу. Я дышу. И чувствую себя живым, таким по-настоящему живым, что чувствую тебя живую.

– Мену – хороший парень, – говорит Эмиль. – Надо только найти к нему подход. Можно сделать ему сюрприз: принести шкатулку и показать, что в ней. Какие-то вещи он поймет и, по крайней мере, больше не сбежит в лес искать ее.

– Ни в коем случае! – хором протестуют бабушка с тетей Луизой.

Опять молчание. В телефоне слышно, как они дышат, тетя Луиза возмущенно сопит.

– Ну, хватит, пошли спать! – командует бабушка. – Всем полезно хорошенько выспаться в своей постели.

Убегаю наверх, в твою спальню. Когда злишься, в ней особенно тесно. Я больше не могу спокойно тут сидеть. Хочется все переломать. Если бы можно было хоть в хлев пойти, Штоль и Май такие смирные, глядишь, и я бы с ними присмирел.

Нет и нет!

Небо, холод, дядин велик – вот что мне нужно. А потом прижаться к Сильвии и согреться.

Прижаться бы к тебе, почувствовать твой запах. Я открываю шкаф, ищу тот свежий аромат твоей постиранной одежды. Но он почти исчез. Лавандовый аромат из прошлой жизни. Пахнет скорее пылью, я чихаю. Но все же что-то ощущается. Или мерещится.

И о Сильвии думаю. Желания под стать ее жилищу. Ведь чердак – преддверие небес. Там можно умереть от сброшенной на крышу бомбы, можно мечтать вблизи от звездного крошева.

Одна мысль не отпускает меня, прекрасная и жгучая. Поцелуй. Сильвия. Теперь, когда я набрался опыта, глядя на Эмиля с Розали, наверное, справлюсь и сам. Обнять ее, почувствовать кожей две жарких точки и прильнуть на долгий ненавек. Как на свадебных фотографиях: знаешь, что вечность не так уж и вечна, но на короткий миг поверишь в невозможное.

Вот он, мой антидот, – всего лишь поцелуй.

Мне полегчало только оттого, что я о нем подумал.

Фромюль,

11 декабря 1944

Вот уже месяц, как все смотрят на меня с упреком. Тетя Луиза – потому что и правда злится. Бабушка – чтобы я больше никогда не делал таких глупостей. Эмиль – только при бабушке. Одна Марлен Дитрих меня не осуждает.

Иногда я сижу и перебираю ее перышки. Долго-долго. Как будто выискиваю в них слова для любовного письма к Сильвии. Само собой, я и тебе писать не перестану. Но пусть и она тоже что-нибудь получит.

“Мне хочется погладить Ваши волосы, на вид они легче перышек Марлен Дитрих”.

Рву в клочья один черновик за другим. Из-за чего страниц в тетрадке становится все меньше.

Сегодня немец с изящными ручками проторчал на кухне целых два часа. И ушел, не купив ни конфетки. Я пытался подслушать с лестницы, о чем они с бабушкой говорят, но они шептались так тихо, что не помог даже мой телефон на веревочке. Но говорили по-французски, причем немец – этаким мирным голосом.

– Что за черт, откуда такой мирный немец? – нечаянно подумал я вслух.

Когда он наконец ушел, бабушка заперла лавку, включила радио лорда[13] и позвала Эмиля с тетей Луизой. Голос диктора объявил, что войска генерала Паттона преодолели линию Мажино[14]. То самое подземное убежище, где вроде бы прячется папа. Может, теперь он скорее вернется? Может, пришлет мне письмо?

“Освобожден Страсбург!”

– До нас всего шестьдесят километров! – радуется Эмиль.

“Американская армия продвигается по направлению к Битшу, невзирая на предпринятую немцами 6 декабря контратаку. Вчера бой завязался у Битшской крепости”[15].

– Фрицам конец! – снова ликует Эмиль.

– Новости хорошие, но надо сохранять спокойствие. Мы правильно сделали, что не поддались панике, когда казалось, что все безнадежно, давайте же теперь не будем тешиться надеждой прежде времени.

Но я на другом конце веревочного телефона все-таки не могу не потешиться.

Чтобы замаскировать свою радость чем-то вполне обыденным, бегу в курятник. Люблю смотреть, как ходит Марлен Дитрих, стараясь не наступать на помет – точь-в-точь городская девица приехала в деревню в неподходящих туфлях.

Ко мне прискакал Эмиль и рассказал то, чего я не должен был слушать. Делаю вид, что удивлен, получается не очень-то естественно, но Эмиль ничего не замечает. Я с удовольствием порадуюсь с ним вместе и разделю с ним, как он говорит, “прочную надежду”. Меня подмывает спросить его про папу, но лучше пока не буду – пусть поликует вволю. Он так классно ликует – любо-дорого смотреть. Хочется с курами пуститься в пляс и все такое. Эмиль ерошит мне волосы. И хоть я этого терпеть не могу, но так люблю Эмиля, что молчу.

– Я за тобой смотрю! – говорит он тоном строгого папы.

Он свистом подзывает Гектора, и этот волчина подбегает с довольным видом. А я уселся на солому и думаю о новенькой надежде. По-прежнему так странно радоваться чему-то, в чем больше нет тебя. Куры расхаживают вперевалку, точно так же, как при тебе. Живые часы – несут яйца с такой же точностью, как бьют куранты.

Загадочная штука эти яйца. Вылезают у курицы из попы и могут превратиться хочешь в яичницу, а хочешь в цыпленка. Пахнут куриными какашками и землей, тетя Луиза и бабушка каждый раз ворчат по-лотарингски, а я готов кудахтать с курами от радости. Я рассказал все это Марлен Дитрих, а тетя Луиза доложила бабушке, что я совсем, как говорил мой папа, “сбрендил”.

И ладно, пусть я сбрендил, если от этого хоть чуточку веселее жить. Эмиль сказал бы, что у меня “склонность к крайностям, как в блюзе”. Мне охота смеяться и валять дурака. Когда я думаю о чем-нибудь веселом, то взрослый, которым я становлюсь в ускоренном темпе, на время тормозит. Ум отключается. У нас переменка.

Возвращаюсь в твою спальню. Здесь я могу развлекаться, никому не мешая. Слышны шаги на чердаке. А в телефон слышны еще и другие. Кажется, кто-то танцует без музыки.

Меняя солому в гнезде Марлен Дитрих, нахожу какой-то маленький сверток. Как будто аистиха снесла яйцо и бережно завернула его в газету.

Разворачиваю бумагу и вижу ромбообразный флакончик духов. Пахнет солнцем и пирогом. Твой запах, твой и ее.

Я брызнул чуточку духов на шею. Подушил шевелюру. И почувствовал себя такой цыпочкой – вот-вот снесу омлетик.

И вдруг на меня нападает шальной стих. Сначала опрыскиваю духами Марлен Дитрих. От нее все еще пованивает горохом, но уже не так сильно. А потом чокаюсь флаконом с клювом аистихи, запрокидываю голову и выпиваю до донышка. По-мужски. По ногам побежали мурашки. Залезли в голову. Язык и горло горят огнем. И весь я запылал. Кричу беззвучнейшим на свете криком. Помню, однажды в Монпелье мне попался в паэлье жгучий перец – так то были цветочки по сравнению с этим. Откуда-то всплывают давние воспоминания. Ты берешь меня на руки. Кожей чувствую твои пальцы. Я совсем маленький, берег моря. Пляжный зонтик, обязательная панамка на голове. Песчинки на коже, пахнет лосьоном от солнца. Духи окунули меня в омут памяти. Вижу тебя и себя в тот день, перед самой войной, когда я потерялся. Я со всех ног побежал за мячом, бежал-бежал, а потом оглянулся – нашего зонтика не видать. Несколько минут, которые тянулись как часы, я простоял у столбика службы спасения. Мое имя выкрикивали через громкоговорители, как будто я выиграл этап в “Тур де Франс”. А потом за мной пришла ты и не стала ругать, а, наоборот, взяла меня на руки. И так, у тебя на руках, уткнувшись носом в твое плечо, я доехал до нашего зонтика. Никогда не было мне так спокойно, как в тот день. Это воспоминание пришло ко мне первый раз и придало мне сил.

Сажаю Марлен Дитрих себе на плечо, чтобы смахивать на пирата, но эта дрянь залезает мне на голову, вспархивает и ухитряется забиться в свое гнездо. Я вырастил самую-самую домашнюю на свете аистиху.

Пожар все полыхает. Заливаю его водой, но чем больше пью, тем, кажется, больше пьянею.

Толкаю дверь. Подниматься по лестнице смерти труднее обычного. Какая там бесшумная кошка в одних носках?! Я грохочу, как бомбовоз. Пытаюсь вспомнить начало своей “налоговой декларации любви”, как написал Эмиль. То есть как написала Сильвия для Эмиля в стихах для Розали. Я хочу быть стихотворением и превращаюсь в него. В живое письмо. Голова идет кругом, и сердце тоже, но в другую сторону.

Подхожу к двери на чердак, сопя, как Штоль и Май, вместе взятые. Дверь приоткрыта. Даже условного стука не нужно. Сильвия меня ждет. Стоит мне повернуть голову, как все двоится. Глаза как будто смотрят через два разболтанных калейдоскопа. Ноги сгибаются в гармошку. Легкие изрыгают аромат цветочного луга. Держусь прямо. Но все равно все шатается.

– Сильвия… как вы однажды сказали… как написали для Эмиля в стихах для Розали, я пришел зачитать вам “налоговую декларацию любви”. Я ничего не понимаю ни в любви, ни в налогах, ни в чем, разве что немножко в курах, но хочу зачитать вам свою декларацию.

В ответ тишина. Только эхо моего собственного противного, размякшего от спирта голоса. Похоже на грампластинку, которую поставили не на той скорости.

– Вы не хотите выслушать мою… декларацию?

Опять тишина.

Кто-то идет по лестнице. А у меня все так и двоится, так и кружится. Открывается дверь.

– Сильвия… – тем же придурочным голосом бормочу я.

Никакого ответа. Ни светлой шевелюры. Ни легоньких шагов. Ни мышиного смеха.

Фромюль,

12 декабря 1944

Эмиль уложил меня в постель. Я изрыгнул цветочный луг. От смеси этих ароматов с гороховой вонью от Марлен Дитрих меня вывернуло еще раз.

Теперь у меня в голове ледяная чугунная чурка. В ушах упорно роется шмелиный рой. Тошно.

Иду на кухню завтракать. От запаха теплого молока хочется убежать обратно и бухнуться в постель. Тетя Луиза улыбается и похлопывает меня по щеке своими сосисками. И вроде бы не притворяется. Бабушка режет яблоко с таким свирепым видом, как будто это ее злейший враг.

Эмиль объясняет мне, что Сильвии пришлось уехать, потому что кто-то ее выдал. А бабушка рассказывает, что ее предупредил и спас ей жизнь тот самый покупатель конфет. Ганс, немец с изящными ручками. Теперь, говорит она, Сильвия в полной безопасности, так лучше для нее и для всех.

Сильвия, говорит Эмиль, оставила мне не только свои духи, но еще и письмо, и было бы разумнее не есть его, а прочитать.

Меня душат слезы. Так что даже прошла тошнота. Подбородок дрожит, ничего не могу с этим сделать.

Тетя Луиза говорит, что я должен благодарить Бога. Видимо, это он сделал так, что меня не схватили.

Я ничего не сказал ей в ответ – из вежливости и еще потому, что уже не так пьян, как вчера, но жить здесь без Сильвии или быть схваченным – особой разницы я не вижу.

– Именно потому, что тебя не схватили, – говорит бабушка, принимаясь кромсать следующее яблоко.

Как бы избавиться от привычки думать вслух! Перестать думать.

– Я рада, что Сильвии удалось покинуть ферму, – говорит тетя Луиза.

Бабушка соглашается:

– Луиза права, мы все должны радоваться.

Эмиль глядит перед собой немигающим взором, это значит, он на пределе.

Я знаю наизусть, чем кончаются такие тяжелые паузы. Тетя Луиза сейчас расплачется и заговорит об Иисусе.

– Где она теперь?

– В другом, более надежном месте, – отвечает Эмиль. – На судне, которое все время движется, с тайным трюмом.

Пытаюсь представить себе это судно и Сильвию внутри. Приходит на ум кораблик, который папа подарил мне после моего аппендицита. Я всегда мечтал, чтобы такой и вправду был, большой, настоящий, а я бы на нем – капитаном.

– Приедешь к нам потом на каникулы? – спрашивает бабушка, чтобы сменить тему. – Сможешь, сколько захочешь, ходить в лес, искать там зверей и даже ездить по ночам на велосипеде, только вместе с Эмилем.

– А Сильвия, думаешь, приедет на каникулы?

Снова пауза. Но не такая тяжелая. Мысль о каникулах без войны начинает меня греть. Вернется папа. Воронки на лугу зарастут высокой травой. Укутываюсь этой мыслью, как теплым одеялом.

– Твоей Сильвии пришлось уйти из-за тебя, – говорит тетя Луиза. – Нас всех из-за тебя чуть не убили. Кто-то видел тебя, когда ты поехал на велосипеде!

“Это правда, что меня кто-то видел?” – спросил я у бабушки, и бабушка сказала “нет”.

Я снова у нее спросил, правда ли, что меня кто-то видел. Тетя Луиза ответила “да”, но бабушке удалось все уладить через коротышку немца.

– Я это говорю тебе, чтобы ты хоть немножко взял в толк, как оно все на самом деле, понимаешь? – Тетя Луиза говорит медовым голосом, как она умеет.

И что хуже всего, я уверен, она не врет.

– Не слушай ее, Мену, – говорит Эмиль, – ты тут ни при чем.

Но я чувствую, он лжет из жалости. У него дрожат руки.

Я сижу за столом вместе со всеми, а кажется, что я на лестнице с приложенным к стенке веревочным телефоном. Они ведут себя в точности так же, как без меня.

Тетя Луиза всхлипывает и крестится.

На этот раз пауза разверзлась пропастью. И всю ее занял гулкий бой часов. Завтрак продолжается, в тишине слышно все: как звякают вилки и как булькает в глотке вода.

Делаю вид, что ем свой омлет. Но куски упираются и не лезут в горло. Это и хорошо: можно сказать, что мне худо, я хотел бы полежать в твоей комнате, – и обойтись при этом без вранья. Бабушка молча кивает. Большего мне не надо, смываюсь.

Марлен Дитрих спит стоя в своем картонном домике. Эмиль называет эту позу “статуей лунатика”. Все аисты так спят. Когда Марлен Дитрих умрет, из нее сделают чучело, и я смогу по-прежнему перебирать ее перышки и думать о волосах чердачной феи. За то время, пока я здесь, у меня здорово развилось воображение. Я научился мысленно играть в футбол, кататься на велосипеде вдоль моря, уплывать дальше лодок и целоваться с твоей ровесницей. А по ночам разговариваю с мертвой матерью и спящей аистихой.

Стучат. Я обернулся – кто-то просунул под дверь белый конверт. Шаги Эмиля – я узнал их – удаляются вниз по лестнице. Бережно, не спеша открываю конверт. Она и сейчас, когда тебя уже нет, подражает твоему почерку. Кладу письмо в карман и крадусь на чердак.

Не могу устоять, чтобы не снять ботинки и не пойти на носках. Приоткрываю дверь, лучи света изрезали кокон. Нет Сильвии, нет ночной темноты – чердак почти неотличим от подвала, только размером поменьше. Витает слабый аромат ее духов. Ваших с ней духов. Я сажусь, потом ложусь на кровать, укрываюсь и только тогда с бьющимся сердцем разворачиваю письмо.

Мой дорогой Мену!

Мне пришлось срочно уйти с чердака, пока не явилась милиция и не обыскала всю ферму. Рисковать и подвергать опасности жизнь всей семьи нельзя. Надеюсь, ты не станешь на меня сердиться за то, что я тебя не предупредила. Обещаю, мы увидимся, когда кончится война.

Храни этот флакон с духами, он принадлежал твоей маме.

Я прерываюсь на минуту – мне кажется, ты смотришь на меня. Да, мама, я первый раз в жизни напился, и чем же? – твоими духами. Не осталось ни капельки.

Нам помог один немец, Ганс. Ты его знаешь – тот коротышка, что покупает конфеты. Под прикрытием офицерского звания и мундира он спасает людей. Евреев, членов Сопротивления, противников нацистского режима. Этот потрясающий человек каждый день рискует жизнью. Он с самого начала знал, что мы тут.

Помни, что немцы проигрывают войну. Я говорю это не для того, чтобы подбодрить тебя, это действительно происходит. Мы близки к победе, это только вопрос времени. Наша обязанность – теперь и твоя на ферме – продержаться. После войны тебя ждет большая, прекрасная жизнь. Семья, дети, путешествия по свободному миру.

Ничто никогда не заменит тебе маму. Потерять маму – все равно что остаться без руки. Эта рука

не отрастет заново. Но у тебя найдутся силы сделать протез.

Ты должен стать алхимиком чувств. Научиться заново быть счастливым, другого выхода у тебя нет.

Сильвия

Снова складывая листок, я нашел на обороте стихи:

Здесь и теперь

Мой гимн настоящему без границ,

Гимн счастью распахнутой настежь минуты,

Блаженству сорвать спелый плод и узнать его вкус,

Вкусить сладость неба со взбитыми сливками облаков,

Ведь правило жизни живой таково:

Помнить о прошлом, но не оставаться в тисках у него,

Из горечи бед и утрат извлекая бальзам

Для врачевания ран и напастей былых и грядущих.

Время настало, пора разбежаться и дальше,

Дальше, вперед!

Посмотри и увидь!

Гимн мой минуте, хвала настоящему, жизни сегодня.

Гимн мой весне, когда здесь и теперь навсегда,

Здесь и теперь все в движенье.

Я перечитал эти стихи три раза. Потом повторил про себя наизусть и заснул прямо там, на кровати у Сильвии.

Разбудил меня голос бабушки. “Все к столу!” – распевала она на весь дом. Я спустился в твою комнату, Марлен Дитрих, увидев меня, защелкала клювом.

Я бережно вложил письмо в конверт и спрятал в потайной ящик твоего секретера. Потом стал гладить аистиху, перебирать ей перышки.

– К стооолуууу! – снова запела бабушка охрипшей синицей.

Эта ее притворная радость невыносима. Искреннее горе было бы в сто раз лучше.

Сделаю вид, что ем, чтобы меня скорей оставили в покое и не мешали думать о Сильвии. Теперь, когда ее здесь нет, думать о тебе опять стало больно.

А как же папа? Хватает ему времени на воспоминания? Изменится ли он так же, как меняюсь я, когда вернется? Узнаю я его? Будет он весело шутить, как раньше, до третьего июня? Или так же смотреть в пустоту, завязывая мне галстук перед школой?

А он-то сам меня узнает? Будет меня, нового, любить? Как же мы будем жить с ним вдвоем и с твоим призраком? Может, надо будет открыть все окна в твоей спальне, чтобы он мог улететь? И держать их открытыми, чтобы он мог вернуться?

Поговорить бы об этом с Эмилем.

Фромюль,

15 декабря 1944

Мы все в подвале, разговариваем шепотом. Никто ни с кем не собачится ни по какому поводу, даже Иисуса Христа оставили в покое. Бабушка все чаще говорит о конце войны. Но пока еще небо грохочет. Сильно и недалеко. Сирена что-то опаздывает.

Эмиль зовет меня остаться здесь, если не так уж хочется обратно в Монпелье. Обещает устроить мне настоящую персональную спальню на чердаке, “с луной вместо ночника”.

– Я подарю тебе свой старый велик!

– А как же сам?

– Ты будешь мне давать покататься!

Бабушка все уговаривает нас не расслабляться:

– Немцы, конечно, проигрывают, но раненый зверь особенно опасен. Они еще могут наделать немало бед. Постараются уничтожить все, что успеют.

Фромюль,

21 декабря 1944

Опять приходили немцы за яйцами и курами. Один даже велел бабушке приготовить яичницу и сожрал ее, положив ноги на стол. Взгромоздил свои до блеска начищенные сапожищи прямо на стол!

Я был на лестнице, и меня трясло. Мучительно хотелось вцепиться ему в морду. Ты не представляешь себе, мама, как я его ненавидел. Никогда не подумал бы, что способен так ненавидеть. Сапоги на столе и еще то, как он жрет яичницу из яиц моей домашней курицы, – все это превратило меня в кого-то другого, каким я сам себя не знал.

Я попробовал телепатически передать Марлен Дитрих: “Лети, дорогуша, лети и насри на его дурацкую пилотку”. Я так и видел эту сцену, и только она помогла мне не ринуться на кухню и не вцепиться в морду немцу.

Но тут передо мной возник Эмиль – видно, почуял, что я подглядываю. Посмотрел мне в глаза, приложил палец к губам и подхватил меня одной рукой. В эту минуту было бы правильней всего сравнить меня с мешком цемента. Эмиль не произнес ни слова до самого чердака, а там прошептал:

– Сиди тут и не двигайся с места, пока я за тобой не приду!

Киваю и сажусь на стул Сильвии, перед пишущей машинкой. На стенке приколоты кнопками клочки бумаги. Недописанные стихи, рисунки кораблей, что-то еще зачеркнутое. Я не читаю их, только трогаю кончиком пальца. На столе много сложенных из бумаги фигурок-гадалок. Не удержавшись, беру одну. На одном уголке нарисовано сердечко, на другом звездочка, на третьем луна, а на четвертом большими буквами написано “Эмиль”.

Снова складываю уголки и кладу квадратик на место. Заставляю себя не разворачивать. Досчитаю до ста. Если на сотый счет никто не придет, разверну.

Раз, два, три… Считаю медленно, но секунды несутся. Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть… На лестнице ни звука. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь… Нет, больше не могу. Разворачиваю листок. Как обертку подарка. Но подарок не для меня.

На лестнице шаги. До конца развернуть не успею. Читаю прямо так, глаза скользят по строчкам.

Дорогой Эмиль!

Я оставила тебе про запас десяток стихотворений для Розали в шкатулке под дубом. Написала их в последнюю ночь. Надеюсь, тебе хватит до конца войны. Если же нет, попробуй писать сам! Уверена, что ты сможешь. Не забывай, она любит тебя, иначе все эти стихи не подействовали бы. Это только трамплин, чтобы ты осмелел. Ты женишься на Розали, не сомневайся!

А если ты решишься сказать ей правду, будет совсем хорошо. Не думаю, что Розали тебя разлюбит, наоборот, будет любить еще больше.

Легче сказать, чем сделать. Легче сказать другому, чем сделать самому, это точно.

В этом была главная прелесть нашей дружбы с Элизой. Каждая участвовала в жизни другой. И мы целиком полагались друг на друга. При полном доверии, это отличная система.

Но видишь, я подталкиваю тебя, а сама так и не смогла сказать правду Мену.

Береги себя, его, свою милую Розали, Катрин и даже несравненную Луизу.

Целую.

Сильвия

Разглаживаю листок ладонью и кладу на видное место, прямо на пишущую машинку.

– Ушли! – с порога говорит Эмиль.

Лавина вопросов готова сорваться у меня с языка, но я не решаюсь обрушить их на него. Лучше пойти окольными путями. Мне необходимо узнать правду, но я слишком люблю Эмиля, чтобы подстраивать ему ловушки. Хватит того, что я прочитал адресованное ему письмо!

– Мне кажется, я становлюсь таким же, как тетя Луиза. Пишу маме, а ее нет в живых, разговариваю с аистом, выучил наизусть письмо Сильвии.

Эмиль берет мою руку и с умным видом щупает пульс. Валяет дурака, хочет разрядить тягостную обстановку шуткой, я это понимаю, но трюк все равно действует.

– Могу вас успокоить, молодой человек, вы не рискуете заразиться догматическим луизитом. У вас стойкий иммунитет против католико-вируса. Иное дело Сильвия. Она причина вашего сердечного недуга. Это пройдет. Или нет. Так или иначе, это приятная болезнь.

Рот у меня сам расплывается до ушей. Эмиль зеркально улыбается в ответ, потом вдруг подхватывает меня своими ручищами, прижимает к себе и долго не отпускает. Обычно, если он меня так сгребает, то тащит в подвал, как мешок картошки, а сейчас совсем иначе. Это самая настоящая ласка. Такое у нас не заведено. Мы любим друг друга не меньше, чем в других семьях, но телячьи нежности и обнимашки – не наши замашки.

Ручищи Эмиля – отличная люлька. Я чуточку всплакнул. Одну-две слезинки пустил, не больше. Мокрое пятнышко на его свитере у самого плеча. Высохнет быстро – он ничего не заметит.

Фромюль,

25 декабря 1944

Падает снег, и вата сугробов приглушает взрывы. Снегу нет дела до воя войны. Он убеляет все подряд, зону свободную и оккупированную, демаркационную линию посередине, ему все едино.

За окном словно огромный торт с белым кремом. Я страшно люблю снег. Само это мягкое слово, и кружево снежинок, и круговерть нежных хлопьев, запущенную чьей-то невидимой рукой на небе.

Помню, как я первый раз увидел снег в Монпелье. Ты показала мне, как он летит на море. И я спросил, бывают ли снежные волны. Ты потом долго улыбалась. А я воображал, как по пушистому снежному морю совсем бесшумно плывет корабль. Вот бы жить на таком корабле всей семьей!

Бабушка как-то раз сказала мне, что Битш, городок и окрестности, прозвали Малой Сибирью. Смотрю в окно и представляю себе, что я в какой-нибудь глухой сибирской деревушке.

Марлен Дитрих стала взрослой птицей, в ней почти метр роста. Иногда она очень тоскует по небу, хотя никогда его не видала. Порхает по комнате, натыкается то на потолок, то на окно. Тогда я беру ее на руки и перебираю ей перышки, а сам думаю о Сильвии. Успокаиваюсь от этого только я.

На днях бабушка придет открыть окно, чтобы проветрить комнату, и Марлен Дитрих улетит навсегда. Будет себе вонять под облаками и не вспомнит папочку, который кормил ее тухлым горохом.

Все семейство встречает Рождество в подвале. Пригласили и Розали. Все так, как будто меня приучают к тому, что, если папа не вернется, я останусь жить тут. Пахнет корицей, это напоминает мне прошлое Рождество. Не хватает только хвороста с сахарной пудрой, а то я бы и правда подумал, что время пошло вспять.

Тетя Луиза украсила гирляндами кротовьи холмики, а мне подарила свою Библию, несмотря на то, что все остальные Библии в округе сожгли немцы. Я тронут, но мне ужасно неловко. Для нее это драгоценная книга, а для меня она как телефонный справочник страны, в которой я никого не знаю.

Дядя Эмиль привязал ленточку к своему велику.

– Это подарок на будущее. Сможешь на нем ездить, когда нас освободят. А пока я буду иногда его у тебя брать напрокат.

Розали подарила мне бутылку гренадина. Эмиль шепнул, что это последняя из ее запаса. Он хочет, чтобы я полюбил Розали – что ж, из любви к нему я готов. Еще она принесла с собой шнапс, который пахнет сливой.

– Дед Мороз в подвал добраться не может, понимаешь?

Это бабушка входит с раскрашенными под елочные шарики яичными скорлупками.

Она воткнула в кротовую кучу ветку сосны, и мы все давай украшать ее кто во что горазд.

Знаешь, мама, я давно не верю в дядьку, наряженного в красный банный халат, который ухитряется за одну ночь закинуть подарки в миллиард каминов, но вижу, как бабушка старается сохранить хоть крупицы этой сказки, поэтому притворяюсь, что верю. И у меня отлично получается делать так, чтобы все поверили, что я верю, потому что я уже в прошлое Рождество натренировался на тебе и папе. Сработало, по-моему, неплохо.

Эмиль отпускает шуточки насчет того, что можно слопать Марлен Дитрих вместо рождественской индейки. И все так здорово разыгрывают веселье, что, может быть, и правда веселятся.

Дядя Эмиль предложил сыграть в футбол сосновой шишкой вместо мячика. В подвале особенно не разбежишься, но мы условились, что расстояние между кротовьими кучами – это ворота, и стали забивать голы по очереди.

Еще я получил три шоколадки. Хотел разделить их на всех, но все отказались. Стараюсь совсем не думать ни о прошлом, ни о будущем годе. Откусываю по кусочку от каждой шоколадки и изо всех сил смакую их сладость.

Эмиль, улучив минутку, когда тетя Луиза с бабушкой о чем-то увлеченно говорили, успел шепнуть мне:

– Завтра фрицы получат хорошенький подарок к Рождеству.

– Какой? – тоже шепотом спросил я.

– Я опять вывесил на въезде в деревню французский флаг вместо немецкого.

Он тайком приоткрыл свою сумку, показал край алого полотнища, на котором угадывалась свастика, и тут же закрыл. Взгляд у него такой же вороватый, как у одного моего помпиньянского приятеля, который таскал с прилавка конфеты. В глазах сиял шальной огонек – вот лучший мой подарок в это странное Рождество.

Фромюль,

28 декабря 1944

Сегодня утром, когда я кормил Марлен Дитрих, опять явились немцы. Я их увидел из своего окна. В подвал уже не успеть, поэтому я забился в шкаф, очутился в компании твоих старых платьев. Сидел там и изо всех сил гнал от себя мысль, что это пришли за мной. Разговаривал с тобой так же, как вот пишу тебе. Как будто ты со мной в этом шкафу. Заговорил о твоем фирменном пюре, и в животе заурчало, да как! Деревянный шкаф – отличный резонатор.

Наконец, через довольно долгий ненавек, медленно открылась дверь. Я услышал шаги на лестнице, кто-то щелкнул пальцами, Марлен Дитрих в ответ защелкала клювом.

– Вылезай, Мену! – сказал Эмиль. – Они с бабушкой в курятнике. Кажется, думают, что мы укрываем кур еврейской национальности.

Это была попытка пошутить, я попытался засмеяться в ответ, но на душе тяжело. Я чувствую себя курицей еврейской национальности. Но на самом-то деле я обыкновенный мальчик, которому больше всего на свете хочется играть в кораблики.

Мы пробираемся в амбар и выходим точно так же, как я выходил, когда отправился искать шкатулку в лесу. Снег скрипит под ногами, холодный ветер бьет в лицо, самое время для санок. Всего-то и нужно взобраться на плато Лежере и скатиться вниз. Мчаться на санках, смотреть вперед и ни о чем другом не думать.

– Вот приедешь в следующем году на зимние каникулы – сколочу тебе деревянные санки, – шепчет Эмиль.

Так-так, мне будут заговаривать зубы. Морочить голову милыми пустяками, чтобы отвлечь от того, что происходит. Ты тоже так делала, когда вела меня к зубному врачу, кузина – когда везла в телеге, бабушка делает то же самое, когда притворяется веселой и радостной, и даже тетя Луиза иногда туда же.

– Помнишь Гастона?

– С которым мы в багажнике ехали?

– Да! У него тоже есть санки, будете гонки устраивать. А ты еще Марлен Дитрих впряжешь. Первые в мире санки на воздушно-крылатой тяге! А Мену – первый в мире ездок на аисте! – Эмиль с чувством шлепает меня по спине, так что я чуть не валюсь в снег.

Так жаль, что я вырастаю из Эмилевых баек. Понимаю, что он старается из любви, ценю, но верить в эти россказни уже не могу. Примерно то же самое, что с добрым боженькой тети Луизы. А иногда так хочется поверить, так было бы утешительно!

Машины по дороге проезжают редко – кому охота по снегу! – и медленно. Я спрятался за толстым деревом, Эмиль подстерегает удобный момент. Над головой гомонят птицы.

– Давай!

Я рванулся, поскользнулся на льду, чуть не грохнулся, Эмиль поймал меня и втолкнул в лавку через черный ход. Он улыбается, хвалит меня. Снежинка тает у него на усах.

Я прячусь в кладовку. Тут пахнет пылью и крупой. Я ужасно устал. Физически устал все время прятаться.

Пока рядом была Сильвия, во мне горел какой-то огонек, а теперь я, кажется, вернулся в исходную точку. Я тут уже так давно, ненавек тянется так долго, что кажется, конца не будет никогда.

Эмиль обслуживает покупателей. То и дело входит за товарами в кладовку и каждый раз подмигивает мне. Чем больше он старается меня подбодрить, тем тоскливее мне становится. Но я ему, конечно, не показываю, улыбаюсь и все такое.

Слышу голос Розали, она здоровается с Эмилем, будто бы зашла что-то купить. И тут же сам Эмиль заскакивает ко мне.

– Слушай, Мену… Можно тебя спросить? – шепчет он.

– Конечно.

– У меня кончились стихотворения Сильвии. На той неделе последнее подарил. А вчера Розали попросила еще одно. Я всю ночь не спал, пытался сам написать, но у меня не получается, все не то… Как ты думаешь, что мне делать: найти отговорку и подождать, пока что-нибудь сочинится, или… признаться, что я ей врал, но вдруг тогда я ее потеряю?

– Лучше сказать правду.

– Ты уверен?

– Нет. Но у тебя нет выхода.

– Ну, я могу поколдовать с черновиками Сильвии, которые остались на чердаке.

– Скажи ей все точно так же, как говорил мне в первый раз.

– А что я тогда говорил?

– Ты сказал, что любил ее с детства.

– Да она знает.

– Скажи, что раскаиваешься, но просто хотел любой ценой добиться, чтобы и она тебя полюбила, поэтому попросил Сильвию помочь со стихами. Скажи еще, что попытался написать сам, но получилось недостаточно хорошо для нее.

– Даже для тети Луизы недостаточно хорошо.

– А вот этого ей не говори.

– А если она попросит прочитать?

– Ну, как-нибудь отвертись.

– Ты уверен?

– Нет. Но я в любви не разбираюсь.

– Еще как разбираешься! – послышался голос Розали за стенкой.

Эмиль стал бледным как привидение. Я вдруг почувствовал себя так, будто это я его дядя, и даже плечи расправил. За него страшно, а плечи расправились.

Розали вошла к нам. Нагнулась и обняла меня:

– Я с самого начала знала, что стихи пишет Сильвия.

Я не решаюсь взглянуть ни на Эмиля, ни на Розали, даже на крупы неловко смотреть.

– Мне нравилось, что ты так стараешься ради меня. Не важно, что ты их не сам писал. Важно, что чувства в них были твои, ты их переписывал своим почерком, приносил мне их ночью, это ничуть не хуже.

Оба молчат, и это лучшее молчание всех времен и народов. Самое-самое лучшее. Смотреть на них я все еще не решаюсь, но мне передается от Эмиля теплая волна счастья. Никогда еще я так не радовался за другого человека.

Фромюль,

31 декабря 1944

В честь моего дня рождения и Нового года весь день слушаем радио. В нескольких километрах от нас идет битва. Как будто слушаешь трансляцию футбольного матча, только счет идет не на голы, а на человеческие жизни.

Никогда еще не видел бабушку такой, как сегодня. Обычно она – само спокойствие, так всегда было с самого моего приезда, а тут вдруг вон что прорвалось. Хорошие новости приводят ее в бешеный восторг.

Эмиль с Розали теперь всегда сидят в обнимку. Любо-дорого смотреть. Вся горестная муть проходит разом. Дядя при малейшей возможности подмигивает мне. Розали делает вид, что этого не замечает, и подмигивает сама.

Фромюль,

1 января 1945, ночь

Глупые суеверия насчет дат, ничего, разумеется, не меняется, но каждый раз чего-то ждешь. Щемящее чувство подступает к горлу – не то радость, не то тоска. Это первый мой день рождения без тебя, и меня осаждают воспоминания. А я еще не готов их переваривать.

Пока что меня больше устраивают те, которые я выдумываю себе сам. Некоторые даже относятся к будущему. Мое сердце стало машиной времени. Я так долго сидел взаперти, в подвале или в твоей спальне, что научился мысленно удирать. И столько писал тебе, что соорудил целый мир, где нахожу тебя живой.

Не бойся, я не спятил, не верю в то, чего нет. Просто такое колдовство ручной работы, похожее на огородничество. Огород – это я. Вода – Эмиль. Удобрением была Сильвия. Я беру аромат твоей постиранной одежды, вернее, воспоминание об аромате, потому что сам-то аромат давно выветрился. Нюхаю флакон, который подарила Сильвия, он еще не совсем выдохся. Прибавляю несколько подлинных воспоминаний, а потом они во мне разрастаются и ветвятся. Я вылепливаю из них нечто новое, новое воспоминание, это и есть путешествие во времени понарошку.

Настоящие воспоминания, даже приятные, нагоняют тоску. А выдуманные греют душу. Пусть это подделка, пусть она растворяется в воздухе, но освежает душу. Я поливаю высохшее сердце, смазываю его механизм.

Фромюль,

16 января 1945

По радио передают, что немцы контратакуют фосфорными бомбами. Не знаю, что это такое, но вижу, как вытянулась физиономия у Эмиля, так что и спрашивать не хочу.

Однако все чаще идут разговоры о том, что будет после войны, а я не знаю, что об этом думать. И кажется, не хочу расставаться со своим вымышленным миром. Я столько трудился, чтобы он мог соперничать с реальным, что теперь мне не хочется из него вылезать.

Пью гренадин малюсенькими глотками, зато чистый. Вчера мне удалось точнехонько воспроизвести ощущение твоей руки, когда я за нее держусь. То самое тепло, так же плотно твои тонкие пальцы сжимают мои.

Но тут Марлен Дитрих врезалась клювом в окно, и я очнулся.

Обнял свою птицу, долго-долго гладил ее, потом открыл окно и поставил ее на подоконник. Холод щипал уши, ветер чайником завывал где-то на горизонте. Лунный серп висел среди звезд. Верхушки деревьев тонули в сизых облаках.

Марлен Дитрих вспорхнула бесшумно. И полетела в небо, как будто всегда знала дорогу. А я, как дурак, хлопал ей среди ночи в ладоши. Ветер так легко подхватил ее крылья, что мне и самому захотелось полететь вслед за ней. Когда смотришь, кажется, что это очень легко. Так просто и прекрасно. Моя Марлен Дитрих стала сначала Марлен Дитрих игрушечной, потом тенью этой игрушки, а потом раз – и превратилась в воспоминание.

Сердце загрустило, но оно научилось летать. Гнездо аистихи все еще воняло тухлым горохом – смешно…

Фромюль,

3 февраля 1945

Эмиль слушает радио, а я через веревочный телефон слушаю то, что он слушает. Он радостно вопит, как папа, когда слушает футбол. Немецкая контратака провалилась. Освободили много окрестных деревень. Эмиль обнимает бабушку, и даже тете Луизе достается немножечко его медвежьих ласк. Мне хочется танцевать. И я танцую. Жалко, конечно, что нет Марлен Дитрих. Только пустое гнездо осталось. Но ведь она наверняка и так уже танцует, аистов война не касается. Надо было отпустить ее гораздо раньше.

Танцую и верю. Так сильно верю, что начинаю понимать тетю Луизу. Мне надо верить. Надо жить дальше. Я стрела, выпущенная из лука, к которому давно не прикасался. А теперь вот. Лечу обратно. Возвращаюсь в себя.

Приезжай за мной, папа! Все устроится. Мы не вернемся в Монпелье, будем кататься на коньках по замерзшему озеру. Пожалуйста, папа, скорее! Будем жить. Давай жить дальше!

Фромюль,

20 марта 1945

Я сидел и писал тебе в твоей комнате, и вдруг вошла бабушка. Обычно за мной приходит Эмиль. Раз пришла бабушка, значит, что-то случилось. Что я такого мог сделать? Вроде ничем не провинился, если не считать того, что расписывал тебе в тетрадке, что с нами будет потом. Может, я опять написал что-нибудь вслух и обидел тетю Луизу? Бабушка позвала меня вниз.

Все собрались на кухне, разодетые по-воскресному. Сегодня и правда воскресенье, но я никогда не видел, чтобы они так наряжались. Эмиль открыл дверь и сказал, чтобы я вышел. Его ржавый велик разукрашен ленточками.

– Теперь он твой. Мало того, теперь ты можешь ездить на нем, куда захочешь. Мы больше не в оккупированной зоне. Мы свободны.

Не может быть, это сон. Я так долго об этом мечтал, что теперь не могу поверить. Это так же невероятно, как если бы ты вечером пришла пожелать мне спокойной ночи. Нагнулась бы надо мной в ночной рубашке, пахнущей духами Сильвии, и поцеловала в лоб.

Так долго я слышал одно: “Война! Опасно! Немцы! Осторожно!” И хотя в последние месяцы из радио просачивалась надежда, я не могу освоиться с этой радостной новостью.

Эмиль так стиснул меня в объятиях, что больно дышать. У бабушки на глазах слезы, а тетя Луиза улыбается, прямо как невеста на свадьбе. От всего этого на меня повеяло какой-то мятной свежестью. Защипало в глазах. И хлынула лавина радостных вопросов.

Фромюль,

21 марта 1945

Я никак не решусь сесть на Эмилев велик. Эмиль подкалывает меня, напоминает, что ночью под бомбами это у меня отлично получалось. Но теперь, когда велик мой, мне что-то мешает.

Погода все теплее. Еще не настоящая весна, но зима уже дает трещины. Упоительный запах свежескошенной травы.

– Я одолжу велосипед тебе, и мы покатаемся вместе, ладно, Эмиль?

– Ладно. Но чуть позже. Я обещал Луизе сходить с ней на мессу.

Он смотрит мне в глаза, затягивается из трубки и гасит ее. Потом кладет руку на плечо тети Луизы, оба улыбаются и застывают, как на фотографии. Эту картинку я запомню навсегда.

– А ты пока катайся сам. Давай!

– Ты правда идешь в церковь?

– Нет, только провожу ее.

Мы дружно смеемся. И этот смех звучит совсем иначе, чем еще вчера, когда мы были в оккупированной зоне. Сегодня мы перепрыгнули в другой мир.

Седлаю велик со странным чувством – мне неловко, настолько я отвык от воли. Еду сначала потихоньку, как будто пробую слишком роскошное блюдо, которое мне не по карману и не по чину. Лязг цепи напоминает о моей злополучной вылазке. Вот только снег давно растаял и плаща на мне нет. В тени еще чувствуется зимний холодок, но стоит выглянуть солнцу, как ветерок обдает теплой лаской. Я разгоняюсь и, привстав на педалях, мчусь свободным ходом. А потом снова налегаю на педали, пригибаясь к рулю на поворотах.

Мне так здорово на Эмилевом велике, что я почти превращаюсь в Эмиля. Отпускаю руль и все такое. Сколько же я мечтал вот так вот съехать с длинной горки перед фермой!

Солнце бьет мне в глаза, я мог бы крутить и крутить педали, ехать и ехать вперед до самого Монпелье, пока не кончится это длиннющее ненавек. Изо всех сил жму на педали и, кажется, мчусь вспять на машине времени. Захватывает дух. Напрягаются мускулы воображения, поднимают весь северный слой Лотарингии, а под ним – юг, Средиземноморье. Я еду, мама, я сейчас! Уже запахло лавандой, синева неба густеет под ветром. Я еду, папа, я сейчас! И я так рад, что даже не проголодался. Или же берегу пустой желудок для маминого домашнего пюре. Не надо было думать о доме и о пюре – теперь так его хочется, прямо жуть! До Монпелье рукой подать. Я прибавляю скорость, ветер громче шумит в ушах. Ура, вот и два дерева! Мама, я уже тут! Это огромный дуб с раздвоенным стволом. Кто его видит с дороги, сразу понимает: еще минут десять, и покажется Монпелье. Наш мост Жювеналь – он такой же, как до этой проклятой войны. Сначала вверх, до боли в ногах, потом свободным ходом вниз и дальше до самой виллы “Иветта”. Под мостом река Лез. За мостом – ближний лес. Я переехал через Лез и слез с велосипеда. Ноги дрожат. Толкнул калитку – знакомый скрип. Сейчас залезу в свою комнату через окно и нырну в постель. Притворюсь, будто сплю. А ты придешь меня будить. Ты устала, тебе тяжело, до родов осталось всего несколько дней. Вот и твои шаги в коридоре. Я их узнаю среди тысячи других. Похоже на мерное, с легкой задержкой тик-так.

У меня онемели икры, и это вернуло меня к реальности. Монпелье испарилось, снова прорезалась Лотарингия с ее высокими травами. Назад на ферму придется взбираться по склону вверх. Спешу домой, хотя никто меня не гонит. Но я еще не освоился на свободе.

Подъем крутой, я налегаю на педали, привстав с седла. Ноют икры, за долгие месяцы отвыкшие от нагрузки. Какое счастье, когда ноют икры! Ни о чем не думаешь, дышишь вовсю, а вокруг только ветер да белый день. Хвойный запах и солнце в глаза.

Совсем запыхавшись, добрался до плато Лежере. Прямо передо мной проезжают три огромных американских танка. Люди встречают их восторженными криками, аплодируют, поют. Все они, с их бурной радостью, меня пугают – я слишком свыкся со своей тетрадкой, птицей и призраками. Вокруг полно детей, моих ровесников. Подумать только, что все это время, все длинное ненавек они были где-то тут, рядом со мной.

Заговорить с кем-нибудь у меня не хватает духу. Я просто смотрю. Происходит все то, о чем мечтали люди, месяцами сидевшие в подвалах. Песни, смех. Такой яркий взрыв жизни, что кажется, тьма никогда больше не сгустится. Расцвели разом все весенние цветы. И летние женские платья. В траве, в канавах – всюду сплошным ковром маргаритки и первоцветы.

Среди цветов уснул с открытым ртом, сложив на груди руки, солдат. Еще двое лежат в канаве на другой стороне. На одном немецкая форма, на двух других – французская. На одежде местами красные пятна.

Я думаю о папе. Опять становится темно. Долгое время я не решался подумать о нем. Все мои мысли занимала ты и Марлен Дитрих с ее горохом. Не знать, что происходит с ним, было вполне нормально, но теперь – нет, совсем не нормально.

Теперь я снова могу его ждать.

И снова – лавина вопросов.

Фромюль,

16 апреля 1945

Моя тетрадка кончается. Поэтому я стал писать мельче. Хочу начать новую не раньше, чем за мной приедет папа, если, конечно, он когда-нибудь приедет. Пока же попробую добраться до шкатулки.

За завтраком я с невинным видом спросил:

– Я помню, мама говорила, что ее отец посадил дуб в тот день, когда она родилась, можешь мне показать его, дядя?

Эмиль улыбнулся и дружески огрел меня по спине. Я закашлялся. А он шепнул:

– Вижу, некоторые желают получить свою шкатулку.

Я молча кивнул, не глядя ему в глаза.

– И ты уверен, что хочешь откопать прошлое?

На этот раз я посмотрел ему в лицо и ясно выговорил “да”.

Эмиль взъерошил мне волосы. Я это ненавижу. Но от Эмиля терплю. Он улыбнулся своей особой, грустной улыбочкой:

– Ладно. Я тебе покажу.

– Когда?

– Сегодня вечером, но только никому ни слова. Идет?

– Господи боже мой! – вмешалась бабушка. – Сколько раз говорить: шептаться за столом неприлично!

Тетя Луиза, услышав про Бога, встрепенулась, но тут же потеряла интерес.

– Я говорил Мену, что хоть мы побеждаем, но все-таки война еще не кончилась. Счет четыре – два в нашу пользу, но сейчас у нас тайм-аут, – сказал Эмиль, посматривая на меня краем глаза. – Надо быть начеку.

Дожидаясь вечера, гуляю по лесу и вообще где вздумается. Делаю все, что было строго-настрого запрещено. Захожу в лавку, катаюсь на велике вниз по склону без рук и здороваюсь с каждым встречным по несколько раз, так мне приятно говорить всем “здравствуйте!”. Вчера я задел ежика и пропорол шину на переднем колесе. Он маленький, похожий на мышку с колючками. Я с ним заговорил, и он мне что-то пропищал и профыркал. Я сел под деревом рядом с ним. Попробовал погладить его мордочку, но он сжался в сердитый клубок и ощетинился иголками. Велик бессильно лежал на земле, а ежик был в отличной форме, но продолжал держать оборону. Такой молодец! Я решил взять его с собой. Под дубом у него было гнездо из сухих листьев и травы, я положил все это хозяйство в корзинку на переднем крыле. Ежик все возмущался, и мне это ужасно нравилось. Я назвал его Жан Габен.

На обочине дороги, ведущей на Лежере, немецкие солдаты с топорами делают глубокие зарубки на стволах и протягивают по ним красную ленту. Снизу вверх, захватывая с полсотни растущих вдоль дороги мощных дубов.

Эмиль говорит, что в зарубки кладут взрывчатку и готовятся поджечь красный фитиль, чтобы деревья повалились на дорогу и перегородили путь нашим. А среди “наших” может быть мой папа. Не наверняка, но может. О папе думают все, но вслух никто не заговаривает. Эмиль даже перестал предлагать меня усыновить.

Однако зажигательная система не сработала, и американские танки преспокойно ползут по склону. Немцы в панике убегают. Изумительное зрелище!

И я смотрю это представление из первых рядов. Не из подвала, не с чердака и даже не из окна. Пускаю Эмилев велик в свободный ход и поднимаю руки, как будто выиграл этап “Тур де Франс”.

Фромюль,

тем же вечером

Валяюсь на твоей кровати и жду, поглаживая кончиками пальцев мордочку Жана Габена. Колючая шевелюра меньше похожа на волосы Сильвии, чем перышки Марлен Дитрих, но все же помогает сдерживать лавину вопросов. Я притащил ежу улитку, и он развернулся. Смотрю, как он таращит глазенки, не понимая, что творится, и это придает мне бодрости.

Стук в дверь – это Эмиль. Он раскуривает трубку, рычит, делая вид, будто заводит мотоцикл, и я запрыгиваю на багажник велосипеда. Мы оба играем, как будто все еще остерегаемся, хотя никакой опасности больше нет. И оба знаем, что, возможно, скоро расстанемся, хоть я и обещал приезжать на каникулы. И тогда мы поиграем в войну, будем прятаться в подвале. А если и Сильвия вернется на чердак, будет совсем здорово.

Вчера Эмиль привел кузена Гастона, того самого, с которым я познакомился, когда вылез из телеги с сеном. Вот это сюрприз! Мы с ним катались на великах и рассказывали друг другу, что с нами было в войну, а Эмиль называл нас ветеранами. То был наш первый разговор после автомобильного багажника. В память о первой встрече мы похрипели, изображая мотор. У меня в голове все перепуталось. Мне одновременно казалось, что Гастон явился из другого мира и что мы виделись неделю назад. “Время в подвале и ускоряется, и замедляется”, – как-то сказал Эмиль. Это одна из первых фраз, которые я записал в тетрадку.

Но сегодня мы держим курс на твой любимый дуб в лесу. Хвойные иголки хрустят у нас под ногами, филин кричит так близко, будто сидит у кого-то из нас на плече. Я впиваю каждую секунду этой прогулки. И вспоминаю, как был тут несколько месяцев тому назад… промокшие ноги, рев самолетов над головой.

Эмиль останавливается и показывает мне совсем небольшой дубок. Я узнаю его – это тут мы разговаривали на обратном пути от Розали. Эмиль становится на колени и расчищает ладонью землю. Под листьями появляется крышка шкатулки.

– Твой ход!

Я хватаю шкатулку. Помнится, раньше она была гораздо тяжелее. Трясу ее, как непонятный подарок. Все это похоже на Рождество в лесу или на ночные поиски пасхальных яиц, только я ищу что-то квадратное.

Эмиль протягивает мне ключик. Вставляю его в скважину и бережно открываю шкатулку. Тот же чердак в миниатюре: письма, несколько книг, исписанные листки бумаги с помарками, рисунки. Почерк твой и ее.

– Раньше там внутри что-то стучало, и шкатулка была намного тяжелее.

– Потому что там лежала пишущая машинка твоей мамы, – сказал Эмиль. – Подарок Сильвии от твоего папы. Он хотел, чтобы она и дальше могла сочинять и печатать свои стихи.

Эмиль берет шкатулку и прижимает ее своими здоровенными лапищами к груди. Глаза у него блестят почти так же, как когда он говорит о Розали.

– Посмотри-ка! – Он что-то сдвигает на дне, и открывается потайной ящичек. – Открывай.

Сердце у меня колотится так громко, что заглушает мысли. Никак не соображу, что надо сделать. Все кажется ужасно сложным. Наконец справляюсь с ящиком и нахожу в нем свой желто-синий кораблик!

– Нос, киль, борта! – Я гордо тычу в каждую часть суденышка.

– Теперь открой сам кораблик, в трюм загляни!

Откидываю верх кораблика – внутри стопка мелких морских карт и… судостроительные чертежи.

– Твои родители собирались переделать старый рыбацкий катер в баржу, чтобы прятать там подпольщиков.

В голове у меня всплывает множество эпизодов из последних месяцев: день, когда папа подарил мне кораблик, шкатулка в телеге с сеном, бомбежный вор, чердак. Вот они, ответы на лавину вопросов, у меня в руках.

– Элиза взяла за образец твою игрушку. Она надеялась, что ты когда-нибудь увидишь это судно в натуральную величину.

– И что же?

– Да, оно существует. И Сильвия сейчас, должно быть, там. Там теперь настоящая подпольная штаб-квартира. А еще в шкатулке были поддельные документы. Это главное, почему ее надо было прятать от немцев.

– А от меня? От меня-то почему ее спрятали, как только я приехал?

– Бабушка подумала, что переписку мамы с Сильвией тебе лучше прочитать после войны. Потому что от этих писем тебе стало бы еще тяжелее. И правда, одно письмо Элизы нас просто потрясло. Но все это принадлежит тебе. Я не должен был отдавать тебе шкатулку, пока не кончится война, но, по-моему, тебе уже хватит ждать.

С минуту мы сидим, глядя на звезды, и слушаем, как ветер надрывается, раскачивая ветки. Похоже на шум южного моря в ветреные дни, когда грохот волн слышен издалека.

Наконец Эмиль медленно встает. Я беру шкатулку под мышку, и мы возвращаемся домой. Всю дорогу молчим, хотя криком кричим про себя.

Эмиль провожает меня до спальни и тихонько шепчет:

– Неспокойной ночки!

Кладу в шкатулку Жана Габена – крохотный клубочек. Потом тихонько снимаю ботинки… непонятно, почему тихонько. Непонятно, зачем вообще их снимать, чтобы подняться на чердак.

Сажусь за стол с пишущей машинкой. Жана Габена выкладываю на пол. Он меленько топает по комнате, и от этого мерного топ-топ немного унимается сердце. Достаю из шкатулки тетрадь. На обложке твоей рукой написано: “Сильвия для Элизы для Эжена”. Впиваю каждое слово. Смакую каждый слог, любуюсь запятыми и даже пробелами. Прикоснуться к бумаге – все равно что к одежде твоего призрака. В этой тетради бьется твое сердце. И пусть писала не ты, а она, мне кажется, что ты.

Мало-помалу втягиваюсь и читаю так, как будто это переписка двух героинь романа. Тут рассказано все: как вы пулялись яйцами, про тайные встречи на чердаке, про духи… и про письма, которые она сочиняла для тебя, чтобы ты соблазняла папу, и уж потом ты сама его соблазняла, как Эмиль Розали, потому что “любовь надо возделывать, как огород. И лучшее удобрение – это стихи”. Интересно, а папа знал? Или так никогда и не узнал? Можно его спросить, но вряд ли я когда-нибудь решусь.

Под пером Сильвии ты живая. Это какое-то волшебное безумие. Будто бы ей удалось сохранить и удержать в себе частицу тебя. Так что ты не совсем умерла.

Другие письма еще лежат в конвертах, я не решаюсь их открыть. Ты не успела их переписать, они пришли незадолго до 3 июня 1944 года. Жан Габен сучит коготками по полу. Ладно, я распечатываю письма.

Тот же почерк, очень похожий на твой, но эти письма не относятся к вашей поэтической махинации. Сильвия обращается в них прямо к тебе.

Спрашивает про меня, говорит, как бы хотела на меня взглянуть после войны. Несмотря на войну, в письмах много забавного, и я смеюсь в голос – на чердаке, один, не считая ежика Жана Габена. Между тем почти рассвело. В глазах резь, но спать ничуть не хочется. Надо как-то освоиться с этим свалившимся на меня счастьем. Мне хочется то смеяться, то плакать, то плакать и смеяться разом. Ливень с безоблачного неба.

Остался один конверт с надписью “Мену” мелкими печатными буквами. Почерк тот же, что на нашей картонной коробке с новогодними гирляндами.

Закукарекал чокнутый петух – значит, вот-вот настанет утро. Петух все голосит, а Жан Габен нелепо тычется во все углы.

Открываю конверт. Знакомая бумага для писем. Знакомый почерк – твой.

Вилла “Иветта”,

3 июня 1944

Мену, мой милый!

Мне так жаль, что ты плачешь из-за меня. Так жаль, что я оставила тебя без мамы. Так жаль, что не могу ничем помочь, а только пожалеть. Но я думаю о тебе, моем чудесном мальчике, о твоих глазках, ставших еще зеленее от слез. И невольно улыбаюсь.

У меня еще теплится искорка надежды, что тебе не придется читать это письмо или что ты и Мирей прочтете его очень не скоро, через много лет после войны, когда повзрослеете и поймете, что ваша мама когда-то едва не ушла из жизни. Я так хочу скорей вернуться! Я всегда опекала тебя, не могла на тебя надышаться, а теперь сама едва дышу. Силы, чувствую, покидают меня. Я слабею и очень боюсь за Мирей. И даже за твоего папу, большого и сильного, тоже очень боюсь.

Если я не вернусь, пусть хоть частица моей любви останется с тобой. Эта любовь так велика, что не может совсем исчезнуть, даже когда меня не станет. Погасшие звезды продолжают светить. Вот и я хочу еще посветить для тебя и хоть немного тебя согреть.

Мама

У меня дрожат руки, бумага шуршит еще громче, чем еж. Нет, я не плачу. Со мной все нормально. Вот только сердце колошматит так, что, чего доброго, переломает ребра.

– К стоооолуууу!

Кажется, с тех пор, как наш край освободили, голос у бабушки стал еще пронзительнее.

Спускаюсь вприпрыжку, стараясь по мере сил выглядеть беззаботным воробушком. И не в том дело, что я огорчен, просто и сердце и голова у меня переполнены. Контакты между ними дымятся. Чтобы вернулась ясность, мне необходимо хоть ненадолго перестать думать.

Завтрак как завтрак, как все завтраки до того, как открылась шкатулка. Все в хорошем настроении, радио не выключается, теперь на него нет запрета. Можно хоть со двора его слушать, через открытое окно.

Дождавшись, пока все уйдут из-за стола, сую в карман Жана Габена и бегу туда, где растут деревья. Мне необходимо бежать – долго-долго. Вот я и бегу долго-долго. И с непривычки быстро выдыхаюсь. Так что перехожу на шаг и долго-долго иду. Захожу вглубь светлячкового леса. В такую глубь, что чуть не забываю вернуться к обеду.

Фромюль,

30 апреля 1944

Я много езжу на велосипеде. Загружаю в карман Жана Габена, и мы с ним катаемся.

– Когда двигаешься, легче разобраться со своими чувствами, – сказал Эмиль.

Поэтому я бегаю, хожу, кручу педали, взбираюсь на деревья и даже играю в футбол во взрыхленной воронке от бомбы. Пускаю свой кораблик в лужах и мечтаю когда-нибудь поплавать на его копии в натуральную величину. От одной этой мысли у меня прибывает энергии.

В курятнике для разрядки даю волю фантазии и придумываю всякие смешные приколы. Например, чтобы куры несли шоколадные яйца. И мы бы праздновали Пасху каждый день.

– Пасха – католический праздник! – произносит у меня за спиной тетя Луиза. – Вот видишь, в Библии каждый что-нибудь да найдет на свой вкус.

Когда же я отделаюсь от привычки думать вслух, которой обзавелся, пока сидел один и разговаривал с тобой!

– А яичница из яиц такой курицы была бы похожа на шоколадное желе.

Тетя Луиза, кажется, даже засмеялась. Во всяком случае причмокнула и растянула рот. Как будто лошадь фыркнула. Звук, похожий на ее же, тети-Луизин храп, но потише.

Набожности в ней не убавилось, но с освобождением многое изменилось.

Теперь она проводит в церкви почти столько же времени, сколько я в лесу.

Сегодня утром видел аистов и подумал, что Марлен Дитрих может быть среди них. Было бы здорово, если бы она спустилась с неба поболтать со мной. Я рассказал бы ей, как жил все это время, и поворошил ей перышки, представляя себе волосы Сильвии и вдыхая запах тухлого гороха.

Фромюль,

8 мая 1945

Всё. Точка. Кончилась война. Войне хана. Мы выиграли. Моя жизнь на ферме тоже скоро кончится. Если вернется папа.

Все в доме сияют, а я, глядя на них, чуть не плачу. Мне посреди всеобщей радости вдруг вспоминаются ночи в подвале, и это ее омрачает.

Как будто сердце атрофировалось и заржавевшие клапаны счастья больше не открываются.

Настанет ли когда-нибудь день или ночь, когда вернется покой? Как при тебе. Не знаю. Пока что я плохо сплю. Меня будит малейший шорох, и в полусне терзает страх – вдруг завоет сирена. Но чаще всего это топот ежа под кроватью.

Эмиль повесил между двумя деревьями перед домом гамак. По вечерам, после работы, лежит там с книжкой. Раскуривает трубку, выпускает несколько колечек и идет за мной.

– Залезай! Увидишь, как там хорошо читать.

Гамак – его гордость. Ну, я залезаю – и правда красота. Чувствуешь себя в подвесном коконе или в чьих-то объятиях.

– Если захочешь, можешь потом жить со мной у Розали. Я очень надеюсь, что твой папа вернется. Но если что, ты знаешь, где я.

Он робеет, когда об этом заговаривает. Примерно так же, как когда говорил о стихах, которые не он писал для Розали.

Кем только он для меня не был, пока я тут жил: старшим братом, приятелем, дядюшкой-весельчаком, временным папой и наставником в прогулах и прогулках. И успевал при этом делать всю работу на ферме и собачиться с “милой сестрицей”.

– А можно ежика с собой взять?

Фромюль,

14 мая 1945

Сегодня утром приехал папа. Тот же папа, каким он был тогда, в поезде, но с приделанной наспех улыбкой. Я слез с гамака, а он подхватил и понес меня на руках, как делал, когда я был совсем маленький. Подкидывал и ловил меня, тебя это когда-то приводило в ужас. А папа говорил, что это развивает чувство равновесия. Знал бы он, что это самое чувство пригодилось мне, чтобы нестись на велике Эмиля, не касаясь руля, под бомбами, уж верно, перестал бы улыбаться.

Меня снова охватывает какая-то надтреснутая радость. Потому что, когда папа старается что-то скрыть, оно становится еще виднее. И я вижу: он весь изломан и разбит. После того как ты ушла, я дал себе слово никогда больше не плакать. И худо-бедно держался, но, когда почувствовал запах его одеколона, плотина лопнула.

Он играет этакого сильного папу, какой он и есть. Держит меня на руках. А я вдыхаю запах его одеколона. Только слова застряли в горле. У нас обоих.

Наверно, нам нужно время. Опять и как всегда нужно время.

Папа, в своей военной форме, пробыл на ферме целый день. Долго разговаривал с бабушкой. Я познакомил его с Жаном Габеном, и они неплохо поладили. Он спросил, что сейчас с Сильвией, и у меня бешено забилось сердце, как в школе, если учитель заставал меня врасплох, когда я витал в облаках.

Бабушка отвечала, что Сильвия вернулась на тот самый переделанный в баржу катер, где в начале войны пряталась вместе с подпольщиками.

Пролетел тихий ангел. Может быть, это ты. Твой дух витает тут и внимательно, можно сказать, нескромно слушает.

– Я обещал твоей маме и как-нибудь отвезу тебя туда. Этим летом, – сказал папа.

Его большая рука легла мне на плечо, и я сразу вспомнил: ты делала так до войны, когда я проигрывал в футбол. Сразу вспомнилось, как мне тебя не хватает и дальше будет не хватать.

Мы сидим за огромным столом на кухне, и Эмиль рассказывает обо всем, даже как я надрался духами, как меня тошнило, и все такое. Нечего и говорить, что я по уши заливаюсь томатом. Потом он просит папу рассказать, что было с ним за этот год. Папа, оказывается, дважды бежал из лагеря для военнопленных и во второй раз получил пулю в предплечье. Остался страшный шрам на руке, который он показывает нам.

Трудно свыкнуться с мыслью, что это мой настоящий папа, тот самый, кто тряс головой от досады, когда Ним проигрывал в футбол Монпелье, тот самый, кто застегивал мой полный призраков чемодан, тот самый, кто звал тебя Лизеттой, тот самый. Только с изуродованной рукой.

А голос… голос так напоминает его прежнего, что в нем вспыхивают искорки твоего. Мне кажется, он чувствует то же самое, но спросить не решаюсь. Я так старался от него отвыкнуть, что теперь как-то робею.

Прощание было странным и ужасным. Как будто голова и сердце вывернулись наизнанку.

Конец войны + папа = радость.

Расставание с Эмилем, бабушкой и даже тетей Луизой = муки бессонницы среди бела дня.

Воспоминания, хорошие и плохие, перекрикивают друг друга, как болельщики на футбольном матче. Стадион – мое сердце, а матч ожесточенный, и кто победит, неизвестно. Добрые бабушкины глаза, Сильвия и ее жаркие грелки, прижатые к моей спине, рождение Марлен Дитрих, самовольная вылазка в лес с Эмилем и откопанный там главный секрет – это голы, забитые с пенальти командой хороших воспоминаний. Она победила.

Я снова погрузил в шкатулку твою пишущую машинку и свой кораблик, туда же запихнул Жана Габена. Попрощался с чердаком, с твоей спальней и кроватью, в последний раз залез в шкаф поговорить с твоими старыми одежками. Кажется, оставляя Фромюль, я расстаюсь с твоим призраком.

Дядя Батист заехал за нами на машине. На этот раз не надо лезть в багажник. Гастон приглашает меня на заднее сиденье. Вот бы еще и кузину Жанну повидать!

Эмиль пообещал передать ей от меня привет. Он крепко… даже слишком крепко обнимает меня.

Следующая очередь прощаться – тети Луизы, и она тоже обнимает и прижимает меня, как будто действительно любит. Обливает слезами и все такое. От ее слез мокро шее. Не уверен, что она будет сильно по мне скучать, но что уж там…

Последняя – бабушка. Она твердит, что все равно ведь я приеду на каникулы, а лето уже через месяц. И нечего плакать, говорит она тете Луизе, скоро опять увидимся.

И тут вдруг я чуть не разревелся сам. Держался целый год, почти ни разу ни перед кем не заплакал, а теперь, когда все хорошо, у меня в горле ком. И щиплет в глазах и в ушах.

Залезаю в машину со шкатулкой под мышкой и ставлю ее между собой и Гастоном. Папа садится вперед. Бабушка, дядя и тетя стоят перед домом, как три фигурки святых в рождественском вертепе, какие делают в Провансе.

Когда машина трогается, я оборачиваюсь и смотрю на них через заднее стекло. Машу рукой, потом обеими руками, чтобы и они видели меня как можно дольше. Чем дальше, тем меньше становятся все трое, но все еще машут руками. Машина поднимается на плато Лежере, сворачивает, и все исчезает: три фигурки и дом.

Гастон на меня смотрит. Храбрюсь, стараюсь показать, как я счастлив, что еду домой. Я рад, конечно, – рад, что кончилась война и папа рядом. Но что до храбрости и счастья… как-то мне не очень хочется возвращаться на виллу “Иветта” без тебя. Тем более что еще до отъезда папа отвел меня в сторонку и сказал:

– Мы едем домой в Монпелье, и там о тебе будет заботиться одна тетя. Конечно, маму она не заменит, но вот увидишь, она хорошая.

Иду по платформе за руку с папой, а другая рука бултыхается в небе – прощается с Батистом и Гастоном. Небо – вот оно, рукой подать! Бояться больше нечего, но я всего боюсь. Ноги ватные. Иду словно во сне.

Когда-то папа, как по волшебству, исчез на платформе. Я столько раз воображал, как он придет в подвал или на чердак и вызволит меня. Если он снова появится, вот это будет волшебство.

Сегодня все так, да не так. Я страшно рад, что он вернулся, но что-то мне подсказывает: волшебство удалось, но оно кончилось навсегда. Я уже не тот прошлогодний маленький мальчик. Может, не очень подрос, однако что-то во мне изменилось. И я почти смирился с мыслью, что мне придется потерпеть изрядный ненавек, пока лавина вопросов растает.

Пишу все убористее, а в уме все настойчивее звучит: я никогда больше не увижу тебя, ты останешься только в памяти. Поезд медленно отъезжает от вокзала, и я осознаю со всей ясностью: это конец, мамы больше не будет.

Жан Габен буянит в шкатулке, не хватает, чтоб он там задохнулся. Меня одолевает столько противоречивых чувств, что я плохо соображаю. Сую руку в карман и натыкаюсь на ежиные иголки. Мне бы хотелось, чтобы этот поезд привез нас к катеру в натуральную величину. С носом, килем, бортами. Хотелось бы отправиться в плавание с Сильвией, папой и твоим призраком. Я бы стоял у штурвала и все такое. Мы бы уплыли далеко и надолго. Так далеко, что вода превратилась бы в лед. И мы бы начали кататься на коньках. Кататься очень хорошо, умело: Эмиль и бабушка, и даже тетя Луиза – все были бы похожи на каких-то потешных птиц. Скользили бы с закрытыми глазами и ни на что не натыкались.

Папа обнимает меня за плечи:

– Я горжусь тобой, Мену. И мама бы тоже гордилась.

Эпилог

Мы много раз ездили к родственникам в Лотарингию уже после того, как ферма была продана. В воронке от снаряда выросли цветы. Мы ходили осматривать бункеры линии Мажино и подолгу гуляли по лесу с палкой в руках.

Я видел там аистов в гнездах, устроенных на каминных трубах. Много раз наталкивался на ежей, а однажды даже встретил дядю Эмиля. Он угостил меня лакричными леденцами, и мы долго разговаривали перед домом Розали. Он ведь на ней в конце концов женился.

Папа сдержал слово – приезжал на ферму каждое лето, пока была жива бабушка. И рассказывал понемножку о том о сем. Воспоминания и призраки оживали, когда мы куда-нибудь шли или кого-нибудь встречали. То вспомнится гнездо Марлен Дитрих, то кораблик, то немец Ганс, любитель конфет, – он заезжал сюда спустя много лет с женой и ребенком по пути на юг Франции просто выпить стаканчик гренадина. Тогда-то он и спросил Эмиля, не он ли заменил нацистский флаг французским 24 декабря 1944 года. И дядя, наливая ему гренадин, признался: да, это был он.

Первый раз я попросил папу рассказать о своем детстве, когда лежал в больнице и ждал пересадку костного мозга. Мы поменялись местами. Я стал его отцом, он – маленьким Мену.

Мы говорили о футболе, не сознавая, что говорим о поэзии. Говорили о браваде, да и сейчас говорим. Поводом был чемпионат мира 2014 года. Когда же в разговорах на разные темы всплывала предстоящая пересадка, я просил его рассказывать о детстве. Он сидел передо мной, такой, каким, возможно, я стану через тридцать пять лет.

Когда он рассказывал, моя болезнь прекращалась. Значит, я не мог умереть. И несмотря на то, что я лежал в стерильной больничной палате, во мне устанавливалось какое-то равновесие. Примерно такое же, какое обретал он, окруженный родными, когда сидел в подвале с кротами и слушал храп гиппоподамы Луизы.

В то время Мену, рано потерявший сначала мать, потом жену, боялся потерять собственную копию, своего сына. Я смотрел, как он на меня смотрит, вкладывая во взгляд всю свою силу и нежность и стараясь скрыть свою тревогу под медицинской маской, – смотрел и думал: “Ты игрушечный фарфоровый солдат, папа. Хрупкий, но бесстрашный, и я тебя люблю”.

Прошло несколько месяцев, и меня спасла немецкая кровь. Сохраненные в жидком азоте при температуре минус 190 градусов стволовые клетки двух женщин, родивших детей в Дюссельдорфе, одна в 1999-м, другая – в 2005 году.

Генетически я все унаследовал от отца. Я мини-копия Мену из этой книжки. Те же зеленые глаза и обнаженные нервы – всё. Это меня и спасло. Ведь тот факт, что нашлись две совместимые с моим организмом пуповины от женщин, рожавших неподалеку от места рождения моего отца, означает, что эти женщины каким-то образом приходятся мне родней. Франко-немецкие отростки одной ветви. Скачок поверх границ, через все войны, сквозь большую и малую историю.

Моя бабушка Элиза родилась на немецкой территории накануне Первой мировой войны. В жилах у членов нашего семейства вот уже целый век течет кровь с немецкой примесью. Столько же лет пишущей машинке, пережившей три поколения. Хорошенькая оплеуха “местным уроженцам” из песенки Брассенса, высмеивающей всех, кто гордится местом рождения, где бы оно ни находилось.

Двадцать шестого мая 2019 года я встретился с женщинами, благодаря которым заново родился. Они нашли меня благодаря конфиденциальным данным, разглашенным в одной книге[16].

Я проехал пол-Европы на мопеде, чтобы увидеться с ними. Реальность превзошла фантастику и все, что я мог вообразить. Граница между возможным и невозможным растаяла. Встретившись взглядом со своими назваными матерями и своей кровной сестрой-близнецом, я почувствовал, что восстановилось что-то важное. Призрак Сильвии, моей покойной мамы, улыбался у меня за спиной – и так бывало каждый раз, когда со мной случалось что-нибудь хорошее. Так мне казалось. И от этого сжималось сердце. Сердце бешено билось в ритме быстрого свинга сороковых годов.

Я думал об отце и о своей уже взрослой младшей сестре. Думал о его матери и о Фромюле. Думал так интенсивно, что все они, живые и мертвые, жили во мне на равных.

Монтележе

(департамент Дром),

15 июня 2021

Барометр показывает “ясно”, я собираюсь тайком положить эту книжку в ту самую шкатулку, которую ни в коем случае нельзя было открывать. С нами за ужином тени и призраки. С тех пор как умерла мама, это стало привычным.

Я расскажу отцу историю про его историю, это будет такая матрешка из трех стихий: реальности, вымысла и чуда. Мы окунемся в прошлое, может быть, изменим какие-то детали, пороемся в шкатулке, найдем там сине-желтый кораблик (нос, киль и борта!), черно-белые фотографии призраков, письма, рассказы, пленки, стихи, пластинку Марлен Дитрих, двойное дно, и оттуда, со дна, вдруг запахнет тухлым горохом.

Но сначала посмотрим по телевизору повтор великого матча Франция – Германия[17].

Благодарности

Спасибо моему чудесному папе, моей семье, всем моим семьям.

Спасибо Дарье Нельсон, которая изо дня в день поддерживала меня все время, пока я писал эту книгу, такую важную для меня.

Спасибо Оливии де Дьелеве и Анне Мишель за внимание и великолепную работу над текстом.

Примечания

1

Герой романа пересекает демаркационную линию в департаменте Юра, потом его перевозят в ту часть провинции Лотарингия, которая в 1940 году была аннексирована Германией и объявлена частью Третьего рейха. Лотарингия была освобождена в декабре 1944 года. (Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, – прим. перев.)

2

В результате поражения Франции во франко-прусской войне 1871 года Эльзас и Лотарингия вошли в состав Германии. Франция вернула себе эти земли после Первой мировой войны в 1919 году.

3

Фромюль (La Frohmühle) на местном наречии означает “небольшая ферма”. (Прим. автора.)

4

Ну, хорошо… (лотарингский диалект).

5

Цыпа-цыпа! Ко мне, ко мне! – на лотарингском диалекте. (Прим. автора.)

6

Имеется в виду так называемая Французская милиция, добровольческие военизированные формирования, служившие оккупационным властям во время Второй мировой войны.

7

Такие шифрованные радиограммы посылал лондонский центр “Свободной Франции” ячейкам Сопротивления внутри страны.

8

На известной фотографии Алиса Лидделл, послужившая прототипом героини сказки Льюиса Кэрролла, изображена в костюме нищенки.

9

Родственница Элизы. (Прим. автора.)

10

Ну, хватит! (лотарингский диалект).

11

От нем. normieren – нормировать.

12

“Силач из Батиньоля” – популярная кинокомедия 1951 года.

13

Так мальчик услышал название “Радио-Лондон”, эфир BBC для Франции.

14

Система французских укреплений под названием “линия Мажино”, прорванная германской армией в 1940 году, была частично использована немцами в ходе их отступления для задержки 3-й американской армии генерала Паттона.

15

Решительная битва в ходе освобождения Битшского края. (Прим. автора.)

16

Книга Матиаса Мальзьё “Дневник вампира в пижаме”, 2016.

17

Вошедший в историю футбола драматический матч между командами Франции и Германии в полуфинале чемпионата мира по футболу 1982 года.

Content

Матиас Мальзьё
Фарфоровый солдат

Примечания