Нина Савчич

Хозяин всего нашего

© Н. Савчич, 2023

© С. А. Алемпиевич, перевод на русский язык, 2023

© Издательство «Фикс Фокус» (Белград), 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

* * *

«В самом деле, какое странное состояние! Лишь только близится вечер, мною овладевает непонятное беспокойство, как будто ночь таит страшную для меня угрозу. Я наскоро обедаю, потом пытаюсь читать, но не понимаю ни слова, еле различаю буквы. Тогда я принимаюсь ходить взад и вперед по гостиной под гнетом смутной, но непреодолимой боязни, боязни сна и боязни постели.

Часам к десяти я подымаюсь в спальню. Едва войдя, запираю дверь на два поворота ключа и задвигаю засов: я боюсь… но чего?.. До сих пор я совершенно не боялся… Я открываю шкафы, заглядываю под кровать, прислушиваюсь… прислушиваюсь… но к чему?..»

Ги де Мопассан «Орля»

Проходят часы. Проходят минуты, десятки минут, затем часы. Вокруг меня во всех углах комнаты расставлены будильники, заведенные на шесть. Я смотрю на стрелки, смотрю на часы. В половине третьего я встала, пошла на кухню, поела. Иногда еда помогает мне, смиряет тревогу, тогда я могу спать. Я выпила три глотка воды и снова легла. Было три, когда я выпила снотворное. Я чувствовала дрожь, беспокойство, которое должно было как-то проявиться, выйти из темных комнат моего нутра. Будильник у изголовья мягко отстукивает, считая секунды тонкой желтой стрелкой. С небольшим запозданием, не согласуясь с ним, китайские часы из розового пластика щелкают грубо. Тик-так, тик-так, тик-так… словно соревнуются, который из них прежде и точнее дойдет до мига пробуждения. Я слушаю один, слушаю второй. Пробую войти в их ритм – равномерное тиканье, которое унесет меня в сон. Не получается. Второй всегда мешает. Точнее говорят, мешают мысли, они не уходят, тиканье часов не справляется с ними – они наваливаются на меня, сменяются со скоростью, за которой я едва могу поспеть. Темнота передвигает предметы в доме и меняет их цвет. Я всматриваюсь в комнату, и мне видится, будто книги двигаются влево. Мне всегда приходится чуть дальше повернуть голову, чтобы ухватить взглядом название – сама не знаю, почему я ищу его в этот глухой ночной час. Может быть, чтобы ощутить уверенность. Зеленый, красный, желтый, зеленый, красный, желтый… – сменяется цвет света, что проникает в комнату. Завтра мой первый рабочий день. Море страха обрушивается на меня.

Два дня назад мне позвонили из службы занятости и спросили, смогу ли я заменить библиотекаря в Институте:

– Добрый день, вот наконец кое-что для вас. К сожалению, опять замена. Нет, не в декрете, не школа. Библиотека одного Института.

– На сколько?

– Не знаю. Говорят, библиотекарь получил травму… вероятно, месяц-два.

– Конечно, согласна. Я еще в детстве хотела работать в библиотеке. Настало время исполнения желаний.

– Под вопросом… Не опаздывайте. До свидания.

Сотрудница не дождалась моего ответа, положила трубку.

В детстве моей первой мечтой была работа портнихи. Меня восхищали разноцветные ткани, огромные, протяженные, и волшебство, по которому из них получалось что-то осмысленное – платье или брюки. Помню, мне было около шести лет, когда мама купила дивную ткань бирюзового цвета – несколько метров мягкой материи, легкой, словно воздух. Тогда я закрылась в комнате и запретила всем входить. Мне так хотелось порадовать маму, сделать что-то для нее. Я взяла нежную ткань, расстелила ее по комнате, от кресла до кровати, и стала любоваться. Ткань была похожа на тихую, спокойную морскую гладь. Кресло было островом, кровать – берегом материка. Я сняла башмачки и ходила по ткани, представляя себе, как мои ноги касаются теплого мелководья. Потом я взяла ножницы и со сноровкой шестилетнего ребенка вырезала две трапеции. Еще я вырезала прямоугольник, который должен был представлять собой карман. Его я слегка приукрасила: нижняя часть закруглялась дугой. Этим я гордилась. Вероятно, что-то подобное я видела на улице или на витрине. Красной ниткой, крупными стежками, я сшила между собой две части юбки – две трапеции, пришила карман и, кажется, добавила даже какие-то украшения. Юбка была готова, и я сгорала от нетерпения. Я приготовила подарок маме! Взяв то, что казалось мне юбкой, я побежала к маме. Она любила красиво одеваться, у нее был полный шкаф элегантных туфелек на низком каблуке и сумочки, которые сочетались с каждой парой, а на полках в изобилии лежали шелковые блузки и юбки, сшитые на заказ у лучших портных в городе. Мне хотелось, чтобы мое творение заняло свое место рядом с плиссированными юбками до колена, выглаженными с хирургической точностью.

– Смотри, это тебе… Тебе нравится?

Я сунула маме под нос изуродованную голубую ткань, которую она так любила, украшенную красной ниткой, висевшей посередине и на поясе.

Я была в восторге. Мама едва не плакала – смотрела на меня, не зная, ругать меня или требовать вернуть все как было. Второе было невозможно, а потому не помогло бы и первое: ее любимая ткань была уничтожена. Мама молчала.

– Ты примеришь? Наденешь завтра на работу?

– Успеется, – едва проговорила мама.

Я не ожидала такой реакции. Мне не было понятно, почему она не обрадовалась, почему не пылает от восторга, как я.

Только потом я поняла ее молчание. Ей не понравилась юбка. Может быть, она была узка, думала я, нужно было сперва снять мерки, но так мама поняла бы мою задумку, и все бы пропало. Материал, к ее удовольствию, был бы спасен, но меня такой результат не удовлетворял.

Когда у меня прошло желание стать портнихой, может быть, из-за той первой неудачи, после которой я шила только сама себе, и то позднее и лишь несколько предметов одежды, во мне родилось сильное желание работать в библиотеке. Это желание предваряла встреча с крупно написанными буквами в букваре, очарование разноцветными формами, которые, взявшись за руки, создают значение, затем период совершенствования чтения слогов, слов, фраз и, наконец, книг. Примерно тогда, в первых классах школы, я стала понимать, что людские сообщества беспокоят меня, что мне не смешно и не интересно то, что смешит или интересует других, и что мне несравнимо приятнее сидеть одной в комнате или на скамье в парке, чем быть включенной в деятельность коллектива, которую у детей всегда сопровождает шум, визг, крики, зачастую ссоры и несносный плач. Дети поняли это и не слишком-то заставляли меня к ним присоединиться. Мы все были довольны: они – тем, что им не мешал скучный элемент в моем лице, а я – тем, что могла проводить время в покое, далеко от их криков. Библиотека стала моим желанным царством: книги и тишина. Я входила в библиотеки и наслаждалась царящим в них порядком, всегда одинаковой организации пространства, всегда одинаковыми обозначениями на табличках на деревянных полках. Все разговаривали шепотом. Скрип стула, когда вставала библиотекарша, шорох ее юбки, тихий звук шагов в балетках были звуками, в которых я отдыхала душой. Важные книги великих писателей, распавшиеся и заново вдетые в переплет, с побледневшими названиями, со страницами, потяжелевшими от влаги, от пролитого кофе, от листания, усталые буквы… И новые, привлекавшие внимание блеском корешков, но часто остававшиеся в стороне, дожидаясь включения в школьную программу или хорошей критики.

Я сидела и наблюдала за людьми в библиотеках разных городов. Когда они вступали на ковровое покрытие, застилавшее пол, чтобы заглушить шаги, их движения менялись – делались мягче, их руки точно играли в воде, ноги двигались медленно, все жесты становились спокойнее, тише. Даже лица приобретали новое выражение. Библиотеки вызывают уважение, возможно, подобно церквям. В почтовых отделениях люди толкаются, в посольстве в них пробуждается гордость, или страх, или нервозность, время ускоряется, люди сбиваются в группы, начинаются споры. В библиотеках время стоит, в плену у строк, создаваемых веками, чувства готовы улечься, посетители библиотек дышат непринужденно, сердца их стучат медленнее. Они объединяются в улыбках, разговаривают глазами.

Я не думала об этом, ворочаясь в кровати. Меня посещали совсем другие картины: новые нахмуренные люди, ярко накрашенные женщины, которые перешептываются за моей спиной, бородатые ученые в белых халатах кашляют, спорят, готовят друг другу пакости… Затем – будильники не звонят, я опаздываю, автобусы встревают в пробку на перекрестке, не двигаются, я приезжаю в Институт на два часа позже, директор смотрит на меня с укоризной, качает головой влево-вправо, шипит сквозь зубы, гнилые от табачного дыма, планирую ли я и дальше так себя вести, спрашивает меня сердито, и я вижу, что он думает отказать мне от места. Нет, больше никогда, оправдываюсь я, обещаю, умоляю… Меня отводят в помещение, в котором мне следует работать. Это маленькая бетонная коробка в подвале. Всего один стул в углу. Книг нет.

– Разве я не должна была заменять вашего библиотекаря?

Директор посмотрел на меня – смотрел десяток секунд без ответа, прямо в глаза, словно хотел меня загипнотизировать, на лоб ему упала тяжелая седая прядь, которую он широким движением вернул на темя, чтобы покрыть узкий участок без волос. Возвратив прядь на место, он кивнул.

– Да, библиотекарь получил травму, – проговорил он наконец.

– Но книг нет – где они?

– Он взял их с собой. Ваше дело – сидеть здесь и записывать, кто входит и на сколько задерживается.

– Где записывать? – я обернулась вокруг: нигде не было ни тетради, ни клавиатуры, ничего.

Когда я вернулась взглядом к своему строгому собеседнику, он разговаривал с красивой женщиной с локонами огненного цвета, обнаженной до пояса, с обвислыми татуированными грудями. Женщина держала в руке птицу. Директор, до той минуты сердитый, начал хохотать, так, что согнулся в поясе. Затем он взял у кудрявой женщины птицу и бросил ее на стену. Теперь смеялись оба. Птица ударилась о бетон и издала крик, потом побежала ко мне и стала клевать мне сапоги.

Я вздрогнула. Посмотрела на часы: четверь пятого. Я спала двадцать минут. Какой сон!

Что же значит эта птица? Несколько минут я размышляла о сне, а затем вернулись страхи, которые можно назвать реальными: автобус запаздывает, будильник не звонит, все сотрудники кашляют. Вирусы для меня – особая опасность. Иногда я пропускаю разные интересные события, чтобы уберечься от вирусов. Вообще я большой ипохондрик, искренний и постоянный. Вместо поездки транспортом я часто иду пешком, вплоть до тяжелой усталости, ни с кем не целуюсь, а в ресторанах пью воду и сок из бутылки. Кроме того, я не заказываю свежевыжатый сок – как бы он ни был полезен, здоровье, что поддерживают эти витамины, могут пошатнуть бактерии с цитрусовых, которые едва ли были вымыты, а ведь их тащили по грязным корабельным палубам или вагонам в дырявых мешках или открытых ящиках. Эту меру предосторожности я считаю выражением своей предусмотрительности, а не проявлением паранойи. Многие со мной не согласны, поэтому свои доводы я оставляю при себе. Лишь неприлично тяну к себе бутылку, когда официант приносит заказ и собирается поставить передо мной стакан. Тогда я улыбаюсь и умильным голосом говорю: «Спасибо, стакан не нужен, я ковбой». Я не дама, зато здорова, – думаю я тогда.

Уже без тринадцати пять. Вставать или снова повернуться на бок? Я выбралась из-под шерстяного одеяла и взяла стакан с полки рядом с кроватью. Стакан был пуст. Я пошла на кухню, налила воды из аппарата – я обязана верить, что он безупречно очищает нашу загрязненную воду, которая льется из крана; этот аппарат стоил столько, что я не смею и спросить себя, неужели я поддалась рекламе и вняла страху отравиться. Свет я не зажигаю. Можно сказать, я уже совсем проснулась, и нет никакой возможности снова погрузиться в сон. Шея болит от ворочания в измятой постели. Лучше всего было бы потихоньку начать собираться. И все же я решаю выпить глоток-другой и вернуться в кровать. Я села на край матраса. Словно в гроб ложусь, так я себя чувствую. Это мучение, доводящее до безумия. Как спать? Как вообще возможно уснуть и спать? Меня удивляет, как прекрасно иногда устроит это природа… Просто устроюсь на чистой простыне, покроюсь душистым одеялом и усну. Мягко и легко. Люди не сознают, как они счастливы, если их физиологией управляет простое, не испорченное страхами естество. Они устали – и этого довольно. Лягут, устроятся головой на подушке, укроются до подбородка и погрузятся в сон.

Пять часов три минуты. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох… но вместо сна мной снова овладевают видения и вопросы.

Два дня назад я оставила одного мужчину. Я выдержала три года. Еле-еле, с перерывами и с герпесом в качестве награды за упорство. Он был тяжелым человеком, выпил бы из меня всю энергию, кровь, лимфу, секреты и костный мозг. И оставил бы меня, иссушенную, у себя в шкафу, чтобы время от времени снова сделать глоток, если случайно соберется еще немного жидкости. Человек с проблемами, я убеждена в этом. «Не желаю тебя видеть, не желаю тебя слышать», – кричала я минувшим вечером. «Но ты оставляла меня и прежде – и возвращалась. Мы оба знаем, что снова будем вместе». – «Не будем, никогда… пойми». – «Я буду ждать тебя перед домом». – «Я на тебя заявлю в полицию», – кричала я все громче. «Я храню нашу переписку и наши фотографии, тебе не поверят», – без тени волнения, хладнокровно заявил он. «Ты создавал впечатление нормального, приличного интеллектуала», – решительно ответила я. «Ты из меня за пять минут делаешь пустое место», – по-прежнему хладнокровно говорил он. «Ничего я из тебя не делала, ты ничтожный, мелкий человек», – голосила я так, что жилец в соседней квартире выключил телевизор и начал осыпать меня бранью из-за, очевидно, недостаточно толстой стены. «Успокойся, дикарка, языкастая…» – ясно слышалось оттуда.

– Чего ты хочешь от меня?

– Кто это лезет в разговор? Ты не одна.

– Чего ты хочешь от меня? – воплю я.

– Кто это лезет?

– Чего ты хочешь от меня?

– Кто лезет?

– Какое тебе дело…

– Мне есть дело. Кто лезет?

– Пошел ты! – я положила трубку.

Почему ты кричала, почему не разговаривала с ним нормально, спрашивала я себя целый вечер – видимо, мне было неприятно, что моя агрессия за долю секунды прекратила меня в двуглавого дракона, из пасти которого вырываются пламя и сера.

С ним невозможно разговаривать, отвечала я себе. В его голове находятся исключительно его потребности. Нет, у него нет головы, только горбатый нос, водянистые испорченные глаза, впалые щеки. У него нет головы, а только котел, где готовятся манипуляции… Это правда, что я возвращалась. Почему?

Сосед снова включил телевизор, однако продолжал громко возмущаться.

Пять двадцать восемь… Я выключила все заведенные будильники на часах и телефоне. Пора начинать первый рабочий день. У меня болела голова, жгло в глазах.

Когда я спешу, у меня замечательная координация движений. Правой рукой открываю шкаф на кухне, левой вынимаю кофейную чашечку, правой включаю воду, пока чашечка не наполнится до краев. Потом правой беру блюдце и ставлю на рабочий стол. Той же рукой включаю конфорку, беру турку, ставлю ее на плиту и наливаю в нее воду. Очень экономно в плане времени, минимальные затраты. Все это проделано за пятнадцать секунд. Пока закипает вода, готовлю завтрак, потом засыпаю кофе в кипящую воду, потом готовлю чай, пока конфорка горячая. Мои сборы длятся не дольше двадцати минут, двадцать пять – если я читаю сообщения и отвечаю на них. Да, я очень горжусь отличной организацией.

Этим утром из-за усталости было по-другому. Руки двигались, как им заблагорассудится, не по привычке, не по установленному распорядку. Они сталкивались и устраивали беспорядок. Поэтому все продолжалось намного дольше. Из рук выпал пережаренный ломтик хлеба, я порезалась, нарезая сыр, и пролила кофе (что для меня, усталой, было наиболее критичным промахом, с учетом того, что у меня не было времени сварить новый). Я встала достаточно рано и тем не менее опаздывала. Бежала за трамваем, а он показал мне хвост. Трамвай уезжал по прямой вдоль бульвара, оставив меня возмущаться.

На остановке быстро создалась толпа. С приглушенным скрипом прибыл следующий трамвай. Шестой. Продолжаю ждать. Пятый. Весь трамвайный парк проедет, пока не появится снова семерка. Вот едет еще один, красивый, новый, вагоны, кажется, с обогревом. Останавливается. Четырнадцатый. Вокруг собираются усталые люди с мешками под глазами. Мы ждем один и тот же трамвай. Рядом со мной стоит девушка или женщина неопределенных лет. Ее нельзя назвать некрасивой, только глаза у нее навыкате от недосыпа. На глазах у нее наращенные ресницы, от которых веки падают вниз. Крупный нос, светлые завитые волосы. Она бездумно смотрит вперед. Коллега, – думаю я, – она тоже не сомкнула глаз.

У одной девушки в руках полный пакет выпечки из пекарни через дорогу. Она не смогла дождаться, пока дойдет до ближайшего стола, – открыла целлофановый пакет, затем бумажный и оттуда доставала мелкие слоеные квадратики. Жевала не переставая, с накрашенных губ падали прилипшие крошки и маленькие кусочки слоеного теста. Думаю, я очень откровенно глазела на нее. Мне было забавно наблюдать, как новые крошки лепятся к ее помаде, а старые спадают. Частички выпечки, которую она закидывала в себя, разлетались по ее сапогам и маленькому треугольнику асфальта между ее ступнями. Она окинула меня резким взглядом, не переставая жевать. Тогда я отвернулась и посмотрела в небо. Мутное, зимнее, еще сумрачное, равнодушное и усталое.

Я задалась вопросом, какой я кажусь всем этим людям, что мерзнут под пластиковым навесом. Возможно ли сквозь мое изнуренное выражение лица проникнуть в причину бессонницы? Мысль о том, что я вхожу в новую, возможно, недружественную среду, больше не вызывала прилив адреналина. Меня не интересовали картины, которые рисовала передо мной моя бодрствующая параноичная часть. Я зевнула. И как раз в тот миг, когда мне стало все равно, что, похоже, я не успеваю ко времени, передо мной остановился зеленый металлический червь, подарок Швейцарии. Семерка. Мы все забились внутрь. Я не ожидала, что этот старый, выдранный из пенсии трамвай так быстро доедет до нижней части Неманиной улицы. Он мчался, раскачивался и наверстал целых пять минут. И мы раскачивались в его ритме, одинаково не-выспавшиеся, замедленные, некоторые с наушниками в ушах, некоторые с телефонами в руках. Мы толкали друг друга, не извинялись, и никто не сердился на это. Девушка с выпечкой неустанно ела. Бездонный пакет, – подумала я.

Я вышла из зеленого швейцарского трамвая, окруженная толпой, которая направлялась дальше к своим рабочим столам, к ноутбукам и другим экранам. К Новому Белграду, Ба-новому Брду, Сурчину…

Следующий шаг – ожидание автобуса с трехзначным номером, который довезет меня до Института. Я вспомнила свой сон. В самом ли деле библиотека будет похожа на бетонную коробку без окон? В тот момент для меня это было неважно. Лишь бы добраться до места вовремя. Новенький красный автобус открыл двери. Словно он ездит на Луну, а не в пригородные поля, – подумала я и вошла. Пассажиров было мало, и мне довелось выбрать сиденье, которое я с того момента назову своим, так как каждый последующий раз (каждый следующий день, поняла я и ужаснулась, зная, что ночи, разделяющие эти дни, будут похожи на предыдущую, которую я провела без сна) я буду стараться занять его. Сиденье было в стороне, словно скрытое, приятное, не очень удобное, но словно защищенное. Я подумала, что это расположение лучше всего спасает от сезонных вирусов и случайных знакомств.

Несколько остановок в черте города, а затем километры полей. Словно я отправилась в путешествие. В автобусе было тепло. Холодное зимнее солнце пробилось сквозь облака и воцарилось на студеном небе, освещая пожухшую растительность. Кусты и высокая трава клонились под порывами ветра. Тонкое длинное облако тянулось вдоль пейзажа. Странно, – подумала я, – откуда такое облако? Оно плыло на высоте трех-четырех метров от земли. Когда я наконец рассмотрела его источник, стало ясно, что это дым, выплывающий из импровизированного дымохода импровизированного жилого строения – картонного дома посреди поля. Этот «объект», который мог сдуть сильный ветер, по цвету совершенно вписывался в окрестное пространство. Внимание на него обращало что-то ярко-голубое в верху окна. Я была без очков и не могла рассмотреть, что это. Кроме того, мне было все равно, как и в отношении много чего другого тогда. Вероятно, это была жестянка, послужившая строительным материалом, когда сооружали домик из сказки про трех поросят – домик первого из них.

Небо вскоре стало почти весенним. Легкие облака плыли в направлении, противоположном движению автобуса. Между ними открылся треугольный просвет бирюзового цвета. Облака мчались навстречу нам и исчезали из вида. Я обернулась. Толстая женщина в пестром плаще дремала в задней части автобуса, старик в пуховике что-то пережевывал. Я засмотрелась на него. Старик словно засунул в рот целый абрикос и теперь сражался с ним, не видя, что я наблюдаю. Он вертел и вертел что-то языком, корчил гримасы и жмурился. Вдруг я поняла, что он борется со своим протезом: между его губ показался ряд зубов, приделанных к розовой пластине. Старик поморщился и потянулся рукой к лицу. Я быстро отвернулась: это зрелище было не для меня. В передней части автобуса сидели два мальчика – может быть, близнецы, – одинаково одетые. Коротко остриженные волосы с темени взлетали вверх. Мальчики недавно проснулись. Они клевали носом, не разговаривали, на коленях у них стояли клетчатые рюкзаки с колесиками.

Мы проезжали остановки, которые обозначались кривыми трубами, торчащими из грязи. На остановках никто не выходил и никто не садился в автобус. Один за другим бежали километры земли, покрытой сухой травой. Время от времени вспархивала невидимая в траве стая птиц, когда к ней приближался гул мотора. Птицы взмывали в лазурное небо и через несколько секунд исчезали из поля зрения. Я встала с места и пошла узнать у водителя, где мне выходить. По-о-осле перек-к-к-р-рестка, – с неохотой проговорил он.

Автобус свернул влево, и это означало, что я приближаюсь к месту назначения. Я посмотрела на часы. Без двенадцати восемь. Если ускорить шаг, я могу прийти вовремя. Было бы очень хорошо не рассердить вспыльчивого директора, который уже встал не с той ноги – вспомнила я свой сон.

К Институту, скрытому от глаз посетителей, вела узкая дорожка. С одной стороны этой ленты из бетонных квадратов, у которых где-то потрескались, где-то отвалились части, высилась длинная стена, такая же запущенная, как дорожка, – исписанная неприличными надписями и местами покрытая ветками, что пробивались сквозь трещины, в то время как сами деревья росли по ту сторону стены, на давно заброшенном участке. С другой стороны размытая земля спускалась к грязному ручью, вероятно, образовавшемуся после недавно прошедшего дождя. Солнце скрашивало все, придавая краски и блеск неживому, серому пейзажу. С неба исчезли облака, просторная лазурь сияла над головой. Нигде ни души. Вокруг бродили стаи собак, и те сонные.

Я достала телефон, чтобы проверить, правильно ли я иду. На гугл-картах, которые я попыталась спросить, как дойти до места назначения, Института не было. Место, к которому я направлялась, отображалось как чистое поле, в красках гугл-сепии. Адрес я нашла на сайте Института, который обновлялся несколько лет назад. Оттуда я скачала карту и теперь шла по красной линии, которая вела к зданию. Ничего другого я не нашла, и приходилось надеяться, что я иду в нужном направлении. Я прошла через калитку, спрятанную в кустах, и свернула влево. Домик сторожа пустовал. Окно в нем было открыто, и я заглянула внутрь. Газета и чашка дымящегося кофе. Может быть, нужно было сообщить о себе, оставить документы, – задалась я вопросом. Подождала одну-две минуты, а затем двинулась дальше, чтобы не опоздать.

Перед зданием меня встретил громогласный лай. Откуда ни возьмись. Какой-то пес разрывался от лая с подвыванием, а я его не видела. Сначала я остановилась, потому что сквозь весь этот омытый солнцем, миролюбивый пейзаж неслось оповещение, что я буду растерзана, если продолжу идти дальше, но затем все-таки зашагала к зданию, осторожно, осматриваясь, не выскочит ли из укрытия пес. В тот самый миг, когда я дошла до входа в неожиданно большое здание и взглядом поискала, как бы войти, дверь открылась и показалась женщина в одежде уборщицы. К ней подбежал грязный кудлатый пес. Он отважился покинуть свою засаду и перестал завывать.

– Добрый день, – я старалась быть любезной.

– Говорите, – она ответила с равнодушием только что проснувшейся домохозяйки.

– Мне нужно встретиться с директором в восемь, я новый библиотекарь, по крайней мере пока ваш коллега не выздоровеет.

– Какой коллега? – не впускала она меня.

– Библиотекарь, – я стояла перед ней.

– Вот еще тоже, – процедила она. Постояла еще некоторое время у входа, а затем впустила меня в вестибюль. – Я не стану вмешиваться, это его дело… – сказала она больше про себя, но с явным желанием, чтобы я тоже услышала.

– Что ж, входите. Идите до конца коридора, а дальше направо.

Я выслушала указания и вскоре очутилась перед кабинетом директора. Сняла шапку, пригладила наэлектризованные волосы и расстегнула куртку. В тот момент, когда я занесла руку, чтобы постучать в дверь, она внезапно широко открылась, показав в проеме крупную блондинку – возможно, секретаршу. Та с усилием улыбнулась.

– Прошу вас, – сказала блондинка почти сердечно.

– Мне назначена встреча с директором в восемь. Я замещаю вашего библиотекаря.

По лицу женщины вмиг пробежала тень невысказанного вопроса. Она едва заметно нахмурилась, но вскоре вернула себе прежнее выражение и шевельнула губами в натренированной вежливой улыбке.

– Ах, так… входите, я позову директора, он в лаборатории. Значит, библиотекарь… Да, конечно…

Я вошла и села за большой стол для совещаний.

Любезная блондинка-«секретарша» проводила меня взглядом и исчезла.

Помещение, в котором я осталась, не было кабинетом в подлинном смысле этого слова, скорее походило на небольшую комнату для переговоров. На стенах висели плакаты с изображением громоздких аппаратов с надписями на немецком. Я не знала, для чего служат эти аппараты, но мне было ясно, что они устарели. Плакаты были пожелтевшие от времени, а устройства явно принадлежали к давно превзойденным технологиям. На столе, помимо пыли, видимой в свете солнца, что пробивался сквозь жалюзи, стояла пустая чашка из-под кофе. Перед чашкой находилась небольшая область без тонкого налета пыли – как будто кто-то в два движения выпил кофе, предплечьем вытирая стол. Чистая часть дешевой поверхности имела форму треугольника. Мне показалось, что это выдает нервозность особы, сидевшей за столом нынче утром. Рука, очевидно, нервно двигалась влево-вправо, в то время как мысли занимали ум, – так я объяснила картину, которая была передо мной.

Я ждала и, словно прошедшей ночью, слушала тиканье часов, скрытых из-за роскошного цветущего кактуса. Без стука, словно фурия, влетела женщина в белом халате с папкой в руках. Увидев меня, она удивилась. Прежде чем пожелать мне доброго дня, женщина обернулась вокруг себя – убедиться, что я в самом деле одна в помещении.

– Добрый день, – улыбнулась я. Встала, чтобы не тянуть время, и попыталась влиться в коллектив, протянув руку и продекламировав все ту же фразу. – Я замещаю вашего библиотекаря…

Через несколько мгновений женщина приняла мою руку, которая повисла в воздухе между нами – и улыбнулась.

– Очень приятно… Директор не здесь?

– Мне сказали подождать, он скоро будет.

– Ему следовало бы посмотреть вчерашний отчет.

Некоторое время она стояла у стола в недоумении, затем опустила папку на пыльную поверхность, улыбнулась такой же, словно клонированной улыбкой и вышла. Не прошло и пяти секунд, как она снова влетела, словно ураган, схватила папку, обхватила ее руками, улыбнулась и пропала.

В каком же это я логове оказалась… – подумала я и вспомнила сон, начиная верить в его пророческое значение.

Наконец вошел директор. Худощавый вежливый человек с небольшими голубыми глазами и пышными усами. Он приблизился ко мне с улыбкой, протянул руку.

– Пожалуйста, садитесь! Извините, что ждали меня… Утро всегда приносит неприятности: не хватает реагентов, как и денег для пополнения запасов. Государство давно махнуло на нас рукой, мы стараемся, выживаем… Итак, добро пожаловать! Вы уже познакомились с моей секретаршей.

Да, конечно, это была секретарша… Как легко разгадать человека, преданного своей профессии. Подражают ли они известному прототипу, или сама работа формирует их и делает из них копию – это для меня загадка. Те, кто часто ездит без билета, говорят, что с легкостью определяют контролеров. Мне это не удается, но секретарш, архитекторов, адвокатов и врачей я узнаю безошибочно. По осанке, жестам, словарю, склонностям, по тому, как они демонстрируют профессиональную гордость. За них говорит и стиль. Архитекторы выделяются, остальные словно питают одинаковый вкус. Даже покупая в различных магазинах и странах, на разных континентах, они всегда без промаха выбирают то, что мог бы надеть каждый из них. Гардероб архитектора находится где-то посредине между гардеробом художника и журналиста – конечно, когда они выкупаются, а их одежда побывает в химчистке.

Я с улыбкой кивнула.

Директор сел за стол рядом со мной, развернул стул так, чтобы не выворачивать шею во время разговора, и положил локти на стол. Кисти рук он сомкнул, левую поместил в правую, принял серьезное выражение лица, слегка нахмурившись, и вздохнул.

Сейчас будет серьезное заявление, поняла я.

Директор разомкнул ладони, пожал плечами и опустил предплечья на стол.

– Как вам сказать? Наш библиотекарь получил травму…

– Да, мне очень жаль, я слышала…

– Да, да… нам всем очень жаль.

Директор от нервного волнения или печали, которая слышалась в его, впору сказать, поставленном голосе и виделась в драматически сведенных бровях, замахал руками влево-вправо, словно двумя веерами, и тем самым очистил от пыли поверхность стола перед собой. Он замолчал, и я подумала, что было бы уместно поинтересоваться несчастьем, которое случилось с библиотекарем. Тем более что тон директора производил впечатление, что человек искалечен насмерть, что для него нет надежды на спасение.

– У него серьезная травма? Он упал?

– Да, видите… случай не выбирает… травма…

– С ним в самом деле все так плохо?

– Потому мы и пригласили вас, чтобы вы заменили его, насколько потребуется… месяц или два, может быть.

Я опустила взгляд и кивнула.

– Спасибо, что выбрали меня.

– Это было не случайно: вас хвалили, и было ясно, что вы – правильный выбор. Мне не пришлось долго раздумывать.

Меня снедало любопытство, кто же меня хвалил, и я сомневалась, спросить ли. Будь я в себе, так сказать, лучше проснувшаяся, передо мной не было бы этого сомнения: я состроила бы любезное выражение лица и снова кивнула бы, словно меня способен порекомендовать кто угодно на свете. А так я открыла свою неуверенность.

– Кто же меня похвалил? Было бы хорошо его поблагодарить…

Директор посмотрел на меня и ничего не сказал. Взгляд его голубых глаз согревал все, на что был направлен. Директор наверняка был красив в молодости. Меня смутило, что он избегает ответов на мои вопросы, как будто здесь так принято. Да произношу ли я вообще вопросы? Мне пришло на ум, что они остаются у меня в мыслях. Вероятно, я забыла из своей головы исторгнуть фразу. Со мной такое бывает. Поэтому я перебила собеседника и на этот раз очень громко, четко артикулируя, повторила:

– Я хотела бы знать, кто меня порекомендовал, если не секрет, конечно…

– Я уверен, что вам не будет трудно войти в коллектив, – посмотрел директор на меня покровительственно.

Не спрашивать, поступать так, как требуют, – так рассудил мой сонный усталый мыслительный аппарат. Притом голубые глаза моего собеседника смиряли жажду расспросов. Это не было на осмысленном уровне – совершенно подсознательно, спонтанно, как реакция на голубой цвет. Неожиданно для себя я перестала настаивать.

– Теперь пойдемте, я покажу вам ваше рабочее место.

– Да, идем! Час пробил… – Я улыбнулась, уверенная, что директор повторит то же самое. Очевидно, мне хотелось ему понравиться. Он прочистил горло, опять на миг нахмурил брови, два-три раза нервно провел ладонью по столу, соединив треугольники чистого пространства горизонтальными линиями, постучал пальцами по протертой поверхности и встал. На мое замечание, призванное добавить шарма, директор не обратил внимания. Или я в самом деле не говорю того, что задумала, или у него проблемы со слухом, избирательная глухота, – подумала я и пошла за ним. Не спрашивать, не комментировать, следовать, – добавилось в описание моей работы.

Мы прошли длинным коридором со множеством дверей – все они были закрыты. Никого не было, но слышались голоса. Уже в конце коридора, рядом с боковой лестницей, которая вела к библиотеке, за дверью ссорились. Мне было не слышно, из-за чего ссора, но звучало так, будто столкновение мнений закончится кулаками или порчей мебели. Директор остановился, попросил меня немного подождать и, сделав пару шагов, возвратился к двери, из-за которой доносился шум. Достал большую связку карточек и выбрал одну из них. Прислонил ее к пластине у двери. После резкого высокого звука дверь открылась, и директор вошел. В последовавшие минуты слышался только его возмущенный голос. Затем настала тишина, и вдруг неожиданно, как раз когда я подумала, что дело кончилось миром, раздался визг.

Библиотекарь получил травму, – подумалось мне…

Директор вышел, поправил тонкие пряди волос, упавшие на лоб, примерно как в моем сне, показал мне рукой вперед, и я пошла. Он за мной, нахмуренный. На стене в торце коридора висели фотографии в рамках.

– Это наши основатели, – сказал директор.

Я пробежала взглядом по черно-белым фотографиям, и единственное, что заметила, – на всех выцветших лицах за стеклами были очки. Институт портит зрение, – заключила я. Мы свернули в темную часть здания, в левый ковчег, подумалось мне, и стали подниматься по ступенькам.

Так мы дошли до библиотеки. Это было большое, хорошо освещенное помещение, нимало не напоминавшее бетонную коробку из сна. Длинные ряды полок и на них аккуратно расставленные белые книги. Я обрадовалась. Именно такое я представляла себе в детстве, в такой библиотеке всегда желала работать. Ни одна библиотека, в которой я побывала до сих пор, не была так прекрасна, аккуратна, ясна. Наконец что-то хорошее, – может быть, сказала я вслух. Я не ожидала, что из мрачного коридора со множеством очевидно запертых дверей и криво повешенных портретов людей, глядящих на посетителей сквозь толстые линзы очков, можно вступить в такие покои. Я хочу остаться здесь, остаться навсегда, – блуждало в моих мислях.

– Что скажете? – директор, отойдя от минувшего случая, с гордостью стоял посреди читального зала.

– Это прекрасно, – я старалась поскорее показать свой восторг.

– Я попросил уборщицу хорошенько проветрить перед вашим приходом.

Пройдясь по помещению, я обошла его полностью и вернулась к директору, который за все это время не шелохнулся.

– Извините, я не увидела каталоги. Каталог только электронный?

– Ваше рабочее время с восьми до трех.

Неужели я в самом деле рассчитывала получить ответ? Сумасшедший дом, у меня стали шалить нервы от такого пренебрежения. Эй, я существую! – захотелось крикнуть мне, но я лишь повернулась к директору спиной в знак протеста, желая показать ему то, что он практиковал в моем отношении все время: выборочное игнорирование.

– В три часа двери автоматически отпираются и открываются, тогда вы свободны, – продолжал директор, ничем не показывая, заметил ли он, понял ли мой знак.

Я обернулась и смерила его дерзким взглядом, он улыбнулся, я тоже осклабилась, а он отвернулся и вышел. Закрыл за собой дверь без ручки. Она откроется в три, до тех пор… я снова пробежала взглядом по прилежно расставленным рядам книг и ощутила теплоту. Книги и я, все эти книги и я, – распевала я вслух, наложив слова своего восторга на мотив популярной песенки.

Куртку и сумку я положила на небольшой застекленный шкафчик у двери и поискала место, предназначенное для библиотекаря. В отдаленной части зала стоял отдельный стол с удобным кожаным креслом. Я перенесла вещи на стол и села. Вид, который открывался с моего места, наполнял меня умилением. Ряды, целые ряды книг. Проходя мимо полок, в то время как мой начальник стоял, словно зачарованный, я приметила таблички: скандинавская литература, русская литература, французская литература… Была и стеллажи, отмеченные лишь набором букв. Я предположила, что это книги по специальности Института. Таких надписей было намного больше. Разумно, это ведь не литературный институт. На столе стояла потертая серая клавиатура и старый монитор, какого я не видела уже лет десять. Системный блок находился под столом с левой стороны. Я пригнулась, нажала на кнопку, ожидая, что заслышится гудение. Тишина. Я снова прикоснулась к кнопке. Нигде не загорелась лампочка, не послышался никакой звук. Я достала системный блок и осмотрела его. От него не вели провода. Это была только скорлупа компьютера, вероятно, состарившегося, испорченного, выброшенного.

Все было тихо. Я уселась в удобное кресло. Мне хотелось взять одну из книг, я даже достала из сумки очки и извлекла их из металлического футляра. И все же я не стала их надевать. Положила их на стол. Закрыла глаза. Нервное состояние, в которое меня повергло это странное заведение, сошло на нет. Мне захотелось спать. Я достала телефон из кармана куртки и нажала кнопку с правой стороны, чтобы посмотреть, который час и не звонил ли мне кто-нибудь: звук звонка я отключила перед тем, как войти в Институт. Экран не засветился, телефон был словно неживой. Я вытащила аккумулятор, затем вернула его на место и попыталась перезапустить телефон. Снова не получилось, и я оставила попытки. Положила телефон рядом с очками и еще глубже погрузилась в кресло.

Я думала о цветущем кактусе из кабинета директора. Он казался мне самым нормальным живым существом в здании. У него были длинные колючие стебли-листья и много красных цветов. Как он выживает здесь? В моих мыслях начали сменяться картины: цветы кувшинки на полотнах Моне, голенастые лиловые орхидеи в дорогом магазине рядом с моим домом, мой первый маленький кактус явно фаллической формы, который я назвала Джордже и месяцами ждала, когда он расцветет, пока он не засох. Я не грустила, скорее сердилась, когда от него остался лишь бурый черешок: мне обещали, что он будет цвести. У меня было еще несколько попыток с кактусами – все неудачные. Я махнула рукой: не буду больше убивать растения, у меня не получается, – думала я. Мне было неясно, как они растут в песке и между камнями, как в фильмах про ковбоев. Врут, – подумалось мне. Вранье, как локоны нашей секретарши, – смеялась я и не могла остановиться, смеялась до слез. Истерика, – поставила я диагноз и погрузилась в видения.

Ко мне шел мужчина, весьма привлекательный, однако в годах. Он взял меня за руку и повел за собой. Мы шли по городу, похожему на пейзаж без людей де Кирико. Миновали здание цвета сепии, на фасаде которого необычно, в полном беспорядке были разбросаны серые балконы. Без растительности, без ветерка, – мы ходили под палящим солнцем. Он обнял меня. Это было очень приятно. Мы же незнакомы, – пронеслось в моих мыслях. Я хотела сказать ему об этом, но у меня не хватило духа. Он повел меня к узким деревянным ступеням. Я поднималась первой, он шел за мной. Поднявшись на последнюю ступень, я увидела, что она ведет в никуда. Напротив была стена, а из стены рос цветок. Я повернулась к нему.

Меня разбудил резкий высокий звук. Потребовалось несколько секунд, чтобы я пришла в себя. Я встала, руками потерла лицо, затем вспомнила, что руки у меня грязные. Трамвай, автобус, ключи от квартиры, телефон… – источники грязи, а я не вымыла руки.

Они чем-то накачали меня, – подумала я. Но как? Я ничего не пила, ничего не ела… Может быть, пустили газ. Я осмотрелась. Потолок состоял из белых плит с отверстиями. Они могли пустить наркотическое вещество и усыпить меня. Вопрос: зачем? Воображаю всякие глупости…

Я собрала вещи и вышла из библиотеки. Дверь со скрипом закрылась за мной. Неужели она закрылась бы и в том случае, если бы я осталась внутри? Может быть, дверь остается открытой только на то время, которое, по чьим-то подсчетам, необходимо для того, чтобы человек вышел. Я снова попыталась включить телефон. На этот раз он работал безукоризненно и показал пятнадцать часов три минуты.

Получается, я проспала все рабочее время. Нет, это не наркотик, я просто была усталой, а внутри было приятно, чисто и тепло, вот и все.

Я шла по коридору к выходу. Никого не было. Двери были закрыты, и за каждой дверью царила тишина.

– Как вам понравился первый рабочий день? – услышала я позади секретаршу. Она словно парила в воздухе, шагая беззвучно. Чем это она подковала свои черные туфельки? – захотелось в открытую спросить мне: голова еще кружилась от сна. Потом я вспомнила: не спрашивать, действовать!

– Очень понравился. Библиотека невероятная. Отличное освещение, так внимательно составлена… – я хотела продолжать, может быть, прокомментировать компьютер, но секретарша легким шагом исчезла в ответвлении коридора. Я поняла, что вопрос был риторическим: она не слушала ответ. За собой она оставила шлейф тяжелого цветочного парфюма.

Иди домой, не оглядывайся… – сказала я себе вполголоса.

Уборщица была уже у выхода, словно ждала случая поскорее выпроводить меня.

Я улыбнулась ей.

Ни «до свидания», ни «увидимся завтра». Она немо, без выражения смотрела на меня. Теперь ее губы были накрашены розовой помадой.

За мной хлопнула дверь. Свежий воздух вернул мне бодрость. Я была отдохнувшей. Шла по потрескавшимся бетонным плитам по дороге на остановку и раздумывала, чем бы наполнить день. Сияло солнце, можно было бы отправиться на длинную прогулку. Я решила не думать о библиотеке. Многие вещи прояснятся сами, а что-то останется непроясненным… Так оно бывает в жизни. Этот отказ от копания в событиях был совсем на меня не похож.

Я дошла до остановки и снова посмотрела на телефон. Двадцать два сообщения. Было пятнадцать девятнадцать. Телефон зазвонил у меня в руке. Тяжеловесное минорное танго. Я посмотрела на экран и отклонила вызов. Двое мужчин, которые ждали автобус на остановке, с подозрением посмотрели на меня. Я улыбнулась им и сунула телефон глубоко в сумку. Снова раздались звуки танго. Я не реагировала. Потом опять, и так несколько раз. Да ответь же, твою ж… Хочешь главной быть? – прокомментировал один из двоих, тот, что пониже.

Я обернулась к ним и снова состроила улыбку. Одна в чистом поле, далеко от помощи, с двумя мужчинами, которые могут сбить меня с ног одним щелчком, а притом борются за мужские права… Нет, ничего не нужно было бы объяснять. По счастью, появился красный автобус. Я вошла, села и отключила звук. Мужчины сели позади меня. Контролеры, – подумала я, и по спине побежала дрожь. Они могут одним движением снять с меня голову. Перед моими глазами встала картина: движение рукой на уровне моей шеи, ни для кого ничего подозрительного. Автобус станет тормозить, мое тело останется на сиденье, а голова скользнет на колени человека, что сидит передо мной. Автобус тронется, тело упадет между сиденьями. Каждый километр отдавался в моей голове, руки вспотели. Мужчины вышли, и я выдохнула. Я смотрю слишком много фильмов.

Белая библиотека, мое новое пространство: старомодно положенный паркет, солнечные лучи, что золотыми нитями сквозь шторы касаются стен и пола, преломляются о полки. Мой новый мир книг. Картины библотеки сменялись в моих мыслях, успокаивая стук сердца.

День первый, подумала я, отпирая дверь квартиры. Что же, мне считать дни? Обычно я бы так и сделала. В ежедневник записывала бы даты, а над ними – цифры по убывающей, обратный отсчет. Каждый день вычеркивала бы эту числовую пару и всегда знала бы, сколько мне осталось рабочих дней. Но сейчас я не знаю, сколько продлится срок моего договора. Странно, что все так удивляются, когда я упоминаю библиотекаря. Что же произошло с этим человеком? Я разделась, надела спортивный костюм и открыла холодильник. Иногда меня берет грусть, когда я вижу, как умирают овощи у меня в холодильнике. Засыхают, вянут на пластиковой сетке и постепенно испускают дух. Время от времени я подхожу с пакетом и бросаю туда сморщенные морковки и засохшие листья сельдерея, вялый перец, тронутый гнилью лук. Сейчас на меня нашло вдохновение. Я вытащила все содержимое холодильника в решимости приготовить настоящий обед – очистить половину кабачка, который еще оставался свежим, нарезать лук-порей, красный перец, картошку, кольраби… Все это потушить и приправить оливковым маслом и базиликом.

Библиотека напитала меня энергией, я улыбалась. Открыла окно, чтобы пар вылетел в холодный вечер. На темно-синем небе еще светилась бирюзовая полоса, однако бирюза бледнела и утопала в ночи. Мимо пролетал полиэтиленовый пакет.

Он поднимался и опускался, развевался и падал, невесомый.

Долетел до моего окна, а затем снова устремился к середине улицы. На небе не было облаков. Люди выходили и входили в магазин через дорогу. Светофор сменял сигналы, машины скользили по асфальту к Бранкову мосту, и когда они переезжали через люк, слышался стук крышки. На пустых ветках липы сидели стаи грачей и громко кричали. Бормотал соседский телевизор. Было бы хорошо лечь пораньше, скажем, в десять, – подумала я, заканчивая обед, и повернулась к кровати. С утра я упустила расправить постель. Я смотрела на смятую простыню, покрывало, сброшенное с кровати, подушку, поверх которой лежала пижама, и вспомнила предыдущую ночь. Вероятно, меня охватывало напряжение из-за нового начала. Теперь будет легче. Я пыталась отбросить картины, в которых я в бреду ворочалась на кровати, но на меня налетели вопросы: что случилось с библиотекарем, почему все удивляются, когда я о нем говорю, почему в библиотеку никто не приходит, дверь закрывается за мной, это ненормально, я не могу выйти, когда захочу, никто не может войти, для чего служит библиотека…

Успокойся, успокойся, успокойся… – повторяю я и глубоко дышу. Раздеваюсь и иду в душ. Горячая вода скользит по мне, гель пахнет розмарином. Успокойся, успокойся… – повторяю я. Библиотека странная, но лишь немного странная, совсем чуть… В здании по ту сторону улицы зажегся свет. В комнату вошла женщина и стала раздеваться. Так мы и стояли нагишом друг напротив друга: я под водой, а она отыскивала что-то в шкафу во вкусе семидесятых. Я давно перестала обращать внимание на то, что любой может увидеть меня в окне душа. Мне нравилось купаться, глядя в небо, на улицу или крыши домов. В комнату женщины напротив вошел мужчина. От дверей он бросил в нее что-то. Говорил, размахивая руками, разгорячившись. Женщина взяла сверток, которым в нее бросил собеседник, и снова скатала его и бросила обратно. Импровизированный мяч не попал в мужчину, неловко упав к нему под ноги. Мужчина еще энергичнее замахал руками и принялся бить себя в грудь. Затем он вышел. Женщина, как была нагишом, села. Опустила туловище, оперлась локтями о бедра, скрестила руки над головой. Думаю, она плакала.

Я завернулась в полотенце и продолжала смотреть за окно в ночь. Слышался ритмичный стук. Остальные окна в здании через дорогу не горели. Качались тонкие ветви липы. Из магазина вышли несколько женщин и встали у входа. Продавщицы. Прощаются, запирают магазин. Я оделась и залезла под покрывало. Взяла телефон, чтобы настроить будильник. Сообщения. Семь сообщений. Я представила себе стук пальцев по экрану. Неужели люди не в состоянии понять?

Я оставила телефон и взяла часы со столика. Стрелку для пробуждения выставлять не было необходимости – только поднять миниатюрную пружинку на одних часах и перевести выключатель с нуля на единицу на другом. Часы словно застучали громче, когда я опустила их на столик между книгами и футляром для очков. А теперь – спать, иронично оповестила я себя. Легла на спину и устремила взгляд в потолок.

На нем шаталась тень люстры. Вероятно, я задела ее, когда проходила мимо. Или ее качал ветер, проникавший сквозь приоткрытое окно. Может быть, землетрясение, – возникла у меня мысль. Не может быть, кровать бы тоже качалась… Я посмотрела в стекло, за которым находились книжные полки. Оно всегда стучало и звенело, когда бывало землетрясение, даже самое слабое. Нет, стеклянная дверца спокойно висела на петлях. Привидения, – я пыталась шутить. Тень конструкции из кованого железа, которая под светом светофора выглядела как тень люстры из готического собора высотой метров в тридцать, ходила по потолку влево-вправо. Да, ветер… это точно ветер, – успокаивала я себя. Не помогало. Если бы люстра случайно упала с потолка, она угодила бы в точности на меня и осталась бы так, пока ее не уберут соседи, ощутившие зловоние смерти из моей квартиры. Я встала и зажгла свет. Все было в порядке, люстра мирно висела там, где ее прошлым летом повесил мастер, и не шевелилась. Хоть и тяжелая, она была крепко приделана к крюку, торчавшему из потолка. Я снова выключила свет и легла, в этот раз на всякий случай подвинувшись к стене. Часы стучали. Тик-так, тик-так, тик-так… Я сознавала каждую секунду. Вдвойне. Не знаю, как согласовать их тиканье. Без десяти одиннадцать. Времени еще много. Думай о чем-нибудь хорошем. О бирюзовом небе, например… Тик-так, тик-так, тик-так… Началось: поворачиваюсь то на один, то на другой бок.

Сосед смотрит полночный выпуск новостей. Я опять считаю, проходят минуты, десятки минут… Встаю. Вспоминаю повесть Мопассана. Главный герой не мог уснуть, вообразил, что в его комнате находится дух, который преследует его, и поджег свой дом… Я задрожала. Жизнь Мопассана завершилась плачевно, – было ли это последствием бессонницы? Чай из мелиссы, – вспомнился мне совет травника. Я зажгла свет на кухне и поставила чайник на плиту. Зеленый, красный, желтый… – сменялся цвет в окне. Было холодно. Это свалит с ног хоть медведя, – подумала я, засыпая высушенные листки в кипящую воду. Чай я остудила на окне, на ледяном ветру, и не спеша выпила его, а потом снова отправилась в кровать. Посмотрела на часы. Без двадцати час. Еще есть время заснуть. Я вообразила себе библиотеку, пытаясь призвать приятное ощущение, которое она пробуждала во мне. Тишина и покой, солнце, которое, светя в окна, делало белые книги еще белее. Паркет, покрытый блестящим лаком, чистый и ровный, как зеркало. Даже дорога к Институту была исполнена необычайного покоя. Словно я вошла в другой мир, стоило переступить за калитку, скрытую за кустами. Нет, еще раньше: когда я зашла в красный автобус, что вез к зданию, которое не знал Гугл, то почувствовала, что отрешаюсь, отстраняюсь от всего, что мне было ведомо до сих пор. Я вспомнила человека, перекатывавшего протез во рту, мальчиков с рюкзаками на коленях. Мне захотелось подойти к ним и спросить, не братья ли они.

Терпение подводит меня. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… считать не помогает, мой разум еще сильнее напрягается, достигая остроты сосредоточения. Так я прежде сойду с ума, чем усну. Часы клюют меня в мозг. Мне жарко. Я встала, подошла к столу и отпила три глотка воды. Сдвинула тяжелую штору, которая не давала свету с улицы проникнуть в комнату. Балкон на здании по ту сторону улицы был затянут полиэтиленом, прозрачным, но очень грязным. Я сдвинула и белую полотняную занавеску из-под шторы и попыталась рассмотреть получше. Мне показалось, что за полиэтиленом кто-то есть. Взяла очки: да, в самом деле, на балконе кто-то был. Без двадцати пяти три. Стоит на балконе, не двигается. Может быть, он увидел меня. Лучше вернуться в кровать и ворочаться там. Что делают люди в эту пору ночи на балконе на минусовой температуре? Пошел дождь. Странная зима: снег сменяет дождь, то теплеет, то холодает.

Не понимаю, как регистрируются книги, где находится каталог и кто берет книги из библиотеки. Не понимаю и того, как я умудрилась уснуть в кресле, а здесь ворочаюсь в кровати и глаз не могу сомкнуть. Я выпила целую грядку сушеной мелиссы. Сделала все, что могла, чтобы погрузиться в сон: поела, искупалась, попила чай, легла вовремя… Эти часы убивают меня. Ты должна уснуть, должна… Есть ли смысл вот так командовать себе? – задаюсь я вопросом. Завтра у меня будет болеть голова. Спи, спи, спи… Один, два, три, четыре, пять… Меня охватывает паника. Вновь начинается сердцебиение. Спи! Я попыталась крепче закрыть глаза, упасть в тоннель… погрузиться глубоко, прямо в сон. Четыре часа десять минут. Я живу словно в жестяной банке – так слышен звук секунд, которые отсчитывают часы. Можно было бы оставить включенными только электронные будильники. Тогда раздраженная кора мозга отдохнет. Нет, так надежнее.

Я встала и настежь открыла окно на кухне. Потом подошла к окну в комнате и вновь посмотрела, по-прежнему ли стоит на балконе незнакомец. Никого не было. На полиэтилен падали капли дождя. Огни везде были погашены. Светофор в своем ритме окрашивал ночь. На улице не было никого, никого. Дождь тихо постукивал о подоконник. Я закрыла окно, взяла пачку печенья и села в кресло, глядя на свою разложенную постель. Одеяло высунулось из фиолетового пододеяльника, его клетчатый край упал на ковер. Подушка была смята, простыня лежала неправильными волнами. Я словно сидела на острове, напротив мягкого русла, которое должно было носить меня морями снов, и ждала, пока меня подберет лодка спасателей и отвезет к безопасному берегу. Пять двадцать семь. Пора выключать будильники и приступать к утренним процедурам. У меня жгло в глазах. Надеюсь, что этим все и ограничится.

В темноте я вошла на кухню. Правой рукой открыла шкафчик, левой взяла чашку, отмерила воду, налила в турку, широко распахнула окно, надела свитер и пошла умываться. Ломтик поджаренного хлеба и тонкий листок сыра. Волосы я завязала в хвост. Моросил дождь. Я спустилась по ступенькам подъезда. Из церкви доносился колокольный звон. Рядом было не больше троих, кто не спал, – подумала я. Только три окна были освещены. Сегодня облака особенно сгустились, темень непроглядная. Я подняла взгляд к балкону, покрытому полиэтиленом. Было невозможно понять, есть ли там кто-то, – по крайней мере без очков, а доставать их и потом вытирать стекла от дождевых капель мне было лень. Захлопала крышка люка. Две машины на зеленый свет тронулись в сторону Калемегдана.

Когда я пришла на остановку, несколько людей уже ждали транспорт. Я узнавала тех, кого видела накануне: вот девушка с наращенными ресницами и большим носом, девушка, которая ела выпечку, низкий худой мужчина, настолько невзрачный, что выделялся этим, – темно-синий пуховик и натертые до блеска ботинки, маленький, лысеющий. Могу предположить, что он бреется каждое утро и что в кармане у него черная вязаная шапка, сложенная треугольником. Он пахнет лосьоном «Нивеа» и не может найти себе пару. Я посмотрела на две точки вдали, где рельсы смыкались с линией горизонта, и увидела свет фар. К нам, раскачиваясь, ехал трамвай. Остановился на остановке, что была перед нашей, а затем стал приближаться, вырастая и издавая все более громкий шум. Снова зеленый трамвай, подарок народа Швейцарии. У меня по-прежнему жгло в глазах. Я испугалась, что у меня разболится голова. Моя голова, враг мой, фабрика по выдумке страхов, волнения, разнообразных ограничений, что не пускали меня в жизнь… Моя голова, в которой сейчас словно звучали легкие удары в гонг. Я нашла свободное место и села. Через два места от меня, лицом ко мне сидела женщина, напомнившая мне секретаршу. Я не была уверена и потому слабо улыбнулась ей. Та не ответила. Я открыла сумку и вынула футляр с очками. Мне казалось, что женщина следит за моими движениям. Поэтому, надев очки, я сделала вид, что читаю надпись на бумажке, извлеченной из кармана брюк. Это был отпечатанный рецепт на капли с пантенолом.

Я сунула бумажку в сумку и получше разглядела спутницу. В другой обстановке она больше не казалась такой крупной и такой искусственной. Человек, сидевший рядом со мной, встал, желая пройти к дверям. Я прибрала свои вещи: только что снятые очки, футляр, в который как раз собиралась их положить, и сумку, из которой выпала упаковка жвачки. Проводив жвачки взглядом, я пропустила выходящего и подвинулась к окну. Когда я вернулась взглядом к секретарше, ее больше не было на месте. Может, это была не она. – подумала я и стала смотреть на дождь. Стекло запотело от нашего дыхания, и все, что находилось на улице, просматривалось словно из-за кисейной занавески. Люди казались движущимися пятнами, машины – двумя световыми точками. Неба словно не было. Как будто еще не закрашенная поверхность холста.

Я вспомнила вчерашнюю бирюзовую ленту между облаками.

Еду в знакомое место, – пронеслась мысль. Вчера я следовала инструкции, сегодня еду без вспомогательства. Я подумала о секретарше. Если это была она, то почему сбежала? Мы едем в одно и то же место – думаю, она отправлялась в Институт.

А если это была не она… Конечно, тогда все в порядке. И тем не менее мне кажется, будто она меня избегает, – вот и вчера она не хотела дождаться ответа на заданный вопрос. Что-то происходит. Или она просто невежлива. Трамвай спускался по улице так, будто у него отказали тормоза. Раскачивался влево-вправо, и я ожидала, что он в любой момент может сойти с рельсов. Резиновые петли на горизонтальном поручне под металлическим потолком описывали круги над нашими головами. Водитель или в исступлении, или ненормальный. Мы же врежемся в здание в конце улицы. Громкий, очень громкий звонок сигнала и внезапная остановка. Мы полетели вперед. Толстуха, стоявшая возле кабины водителя, упала, и несколько молодых людей и девушек пытались ее поднять. Безуспешно. Каждый раз, когда она приподнималась, большая и неуклюжая, трамвай дергался, и она опять со стоном падала на резиновое покрытие пола. После пяти-шести попыток парень в черной шляпе закричал на водителя. Водитель остановил трамвай, и женщина наконец приняла вертикальное положение при усердном содействии помощников.

Я выскочила, как только открылись двери. Вот почему исчезла секретарша, – думалось мне. Дождь перестал, по крайней мере на вид. Воздух был влажный, и мне казалось, будто я погружена в жидкость, но отдельные капли было не различить. Вот такая сырость будет до лета, – гласил долгосрочный прогноз. Пока я подходила к автобусной остановке, мне снова показалось, будто я вижу секретаршу. Ее локоны слегка под-вяли от сырости, но были узнаваемы. Я двинулась к ней, следя за ней взглядом. Не хочу, чтобы она снова исчезла. Красный автобус уже подъезжал, и я побежала. Начали заходить пассажиры. Мне осталось только перейти узкую улицу и пробежать десяток шагов.

Автобус тихо фыркал. Загорелся зеленый свет для пешеходов, и я помчалась. Следующий приходит через полчаса или позже, так что мне нужно было успеть. Мой взгляд по-прежнему был прикован к зеленоватому пальто секретарши. Она еще не вошла, чего-то ожидая. Может быть, меня. Лишь только подумав это, я столкнулась с человеком низкого роста. Боль отдалась в правом плече, и я неосознанно обернулась к нему. Все его лицо было покрыто татуировками, в нескольких местах у него были серьги: нос, брови, щека. Он снова толкнул меня, на этот раз нарочно, и проговорил что-то на неизвестном языке. Все это длилось секунду или меньше. Я хотела побежать, но тут передо мной промчалась машина с жутким звуком сирены. На миг мне показалось, что я теряю понимание происходящего. Что случилось? Мое сердце колотилось, я обливалась потом, в голове завывала сирена. Я побежала и споткнулась. Передо мной выскочила женщина.

– Смотри, куда идешь, пьяная, что ли, – крикнула она. Я не обернулась. Сердцебиение отдавалось во всем теле. Он мог меня задавить, нужно быть внимательнее… Я села в автобус, и он поехал в поля. Растерянная, со сбившимся дыханием, я села. Передо мной сидели вихрастые мальчишки. Обернувшись ко мне, они наблюдали, как я качаю головой и разговариваю сама с собой. Придя в себя, я посмотрела на них, и они отвернули свои наэлектризованные головы.

Я поискала взглядом секретаршу. Ее нигде не было. Я смотрела, как расстилаются километры высохшей травы и кустов, как серый асфальт сливается с мутным бесцветным небом. Мое дыхание вернулось на место. В мыслях я перебирала картины бессонных часов прошедшей ночи. Чувствовалась усталость. Посреди равнины, что ожидала весну, с карканьем поднялась в воздух небольшая стая. Мерное движение автобуса тихо нагоняло сон. Мне нельзя было заснуть, я боролась с дремотой. Подумалось вдруг слово: кручи. Кручи и небо. В мыслях звучало: кручи, кручи, кручи… Некоторые слова успокаивают меня, и «кручи» – одно из них. Именно во множественном числе. Долгое «у» звучало, как летний вечерний ветер, мягко и продолжительно. Хлоп, хлоп, хлоп… – вмешался стук люка, на который наезжали автомобили. Было тепло и удобно. Хлоп, хлоп, хлоп… – не знаю, откуда в памяти вынырнуло воспоминание об этом звуке. Пахло природой.

Все стало небом, мутным, без облаков… Крыши больше не было, и чувствовалась свежесть. Я смотрела вверх. Врассыпную летели птицы. Вдруг я почувствовала, как падает моя голова. Я дернулась, открыла глаза. Мальчишки пристально смотрели на меня. Из громкоговорителя донеслось название моей остановки, и автобус затормозил. Я вышла. Обернулась, чтобы посмотреть, ехала ли все-таки секретарша в том автобусе. Нет. Я была одна, нигде никого не было. Мелкий невидимый дождь и голый пейзаж. Во мне проснулся очень слабый страх. Все было одинакового цвета, мутное и серое: небо, кусты, бетонные плиты, что вели к Институту. Пустырь. Где-то еще лежали остатки снега. И он тоже был серый. Я шла словно по неровной поверхности Луны. Совсем одна. Межпланетный корабль ждет, припаркованный поодаль, и не взлетит, пока я не взойду на борт, но нехорошо, что в этот миг, кромем меня, на всем этом гнетущем небесном теле нет никого, и это никак не связано с моим знанием, что я в безопасности. Я узнаю дорогу и знаю, что приближаюсь к убежищу. Вдруг меня остановила необычная мысль. Я иду забытым, запущенным краем, но могу узнать его нежность. Стыдливая природа спит или, может быть, дрожит в своей постели, как я в своей. Я и в самом деле остановилась и осмотрелась так далеко, как могла. Влажная засохшая трава колебалась и принимала на себя дождь, терпела и молчала. Я ощутила родство, и неприятное чувство исчезло. Я прошла через калитку. Снова в домике перед Институтом на столе стоял горячий кофе, а стул был пуст. Я хотела дождаться охранника, чтобы познакомиться с ним или спросить, пришла ли секретарша. Постояла минуту-две, но никто не появился, и пришлось идти дальше. Я приблизилась к зданию, дверь открылась. Войдя, я заглянула за дверь, чтобы поздороваться с уборщицей.

– Добрый день.

– Опять ты пришла. Что тебе сегодня надо?

– Как это – что надо? Я работаю в библиотеке. Вчера я договорилась с вашим директором, что буду здесь, пока не вернется ваш библиотекарь.

– Опять ты про библиотекаря!

– Я вас не понимаю.

Уборщица закатила глаза и усмехнулась. На ней была темно-синяя форма, какую носили лет тридцать назад. Из кармана она достала бумажку и углубилась в чтение.

– А секретарша приехала? – ненавязчиво спросила я.

– Не знаю, я только открываю дверь по этому распорядку. – Уборщица протянула мне бумажку со списком часов и минут: 6:54, 6:57, 6:59, 7:02, 7:03, 7:05, 7:08… – Кроме того, это тебя не касается. – Она отняла у меня исчерченный список и сунула его в карман. – Иди ищи, кого тебе нужно! Не мешай работать.

Я пошла по коридору налево. Мои шаги отдавались в полной тишине Института.

– Вы очень пунктуальны, мне нужно будет отметить это в ежедневном отчете, – услышала я сладкий голос позади себя. – Нам сказали, что вы ответственны, и это подтвердилось. Комитет это оценит.

Невероятно тихая: как она могла ко мне приблизиться, а я и не почувствовала. Да, женщина, которую я видела, была секретаршей, обмана не было. Я улыбнулась.

– Мне кажется, я видела вас сегодня утром в трамвае.

Мы приблизились к библиотеке. Секретарша коротко посмотрела на меня безо всякого выражения. Потом улыбнулась знакомой улыбкой и сказала:

– Вы ошиблись.

Послышался сигнал. Секретарша исчезла, а я вошла.

Ежедневный отчет? Она собирает информацию, шпионит, наблюдает и переносит в ежедневном отчете. Кому? Директору? Кто им сказал, что я ответственна? В службе занятости? Откуда она могут знать? Я вспомнила, как директор сказал, что меня кто-то порекомендовал. Это какая-то сеть, и я – ее часть, хотя сама того не знаю… Белизна книг, волшебство зала, запах свежести, теплота, свет, в котором купаются все предметы. Успокаивающая атмосфера отвлекла меня от мыслей. Я подошла к своему креслу, сняла мокрую куртку, перекинула ее через сумку и села. Скрипнуло кожаное покрытие, и сиденье подалось под моей тяжестью. Я удобно устроилась. Все тяготы, вся усталость соскользнули с меня. Словно заструились прочь залежи неприятных ощущений, так было приятно. Мне казалось, что когда я снова выйду на улицу, то буду счастливее. Здесь ничто не менялось годами, – подумала я. Лишь чья-то невидимая и очень бережная рука стирала пыль. Я посмотрела на свободные стены. Белые, без пятен и неровностей. Отлично выровненные и покрашенные. Гладкие, словно зеркало. Стулья в читальном зале находились в безупречной сохранности, без единой царапины. Хотя они были старыми, их возраст выдавала только модель – спинка явно в духе семидесятых годов прошлого века. Я не видела таких стульев лет двадцать. Столы, тоже белоснежные, выглядели так, будто с них только что сняли защитную пленку.

Два потока мыслей текли во мне одновременно. Я думала о секретарше и ее отчетах. Она следила за мной. Но почему… Другая волна, сильнее, была скорее чувством, нежели мыслью, – приятным чувством. В чем же тайна белого зала? Мне не хватает снега, холодного снега, что сверкает всеми цветами радуги в огнях улицы. Белизна снега, его запах, свежесть полностью завладели мной, и секретарша с ее старомодными белесыми локонами исчезла из моих мыслей.

Я постепенно погружалась в глубину. Передо мной – поле, у которого не видно линии горизонта, неясно, где оно исчезает в тумане. Вместо горизонта – только обширное пространство земли, покрытое тонким снежным покрывалом. Летят снежинки, такие большие, будто кто-то рвет бумагу и бросает ее сверху, с неба, которого нет. Смотрю вверх и вижу необозримое море снежинок, что закрывают окоем. В этот миг в поле моего зрения влетает птица. Вспорхнула, появилась из ниоткуда и взлетела в белый дрожащий воздух. Я чувствую спокойствие, что исходит от снега, сверкающего белизной и серебром под моим взглядом. Страха нет, белизна умиротворила меня. Сквозь полчища снежинок начинает пробиваться солнце. Его золотые лучи заставляют меня опустить взгляд. Я рассмотрела свои серебристые туфли, покрытые блестками, подходящие к окружению и очень красивые. Какие они замечательные, какие чудесные, – подумала я и глубоко вдохнула.

Рассмотрела получше: их серебристый цвет шел не от блесток, а от рыбьей чешуи. Вдруг мои ноги начали двигаться, поплыли. Вместо туфель у меня были две серебристые рыбы с отрубленными головами. У них дергались хвосты и приводили в движение мои ноги. Я шла туда, куда они меня согласованно вели. Какие они замечательные, какие чудесные, – продолжала думать я… Вдруг рыбы остановились. Послышался щелчок большого, тяжелого переключателя, затем резкий высокий звук, и блеснул очень яркий свет. Он ослепил меня, и я зажмурилась. Солнце опустилось совсем низко, на уровень моего роста, и освещало меня сбоку. Я ничего не видела, но слышала аплодисменты и крики. «Браво, браво, вы сами откусили им головы!» – кричали люди рядом. Я не видела их из-за яркого света. Это я откусила им головы! Мне стало нехорошо. Я провела рукой по губам и посмотрела. Ладонь была в крови, на которой светились чешуйки. «Не-е-ет! – закричала я. – Не-е-ет…» Но мой голос не был слышен за аплодисментами и возгласами. «Браво, браво… – раздавалось рядом, – браво, браво!» Я стояла словно на сцене. Свет слабел, и я узнала секретаршу. Она что-то записывала. Я смотрела на нее. Все сошлось в ней, в ее крупной фигуре. Аплодисменты таяли. Ко мне подошел пожилой человек с сигаретой во рту. Он протянул мне руку.

«С сегодняшнего дня я директор и говорю, что вы получили отличную оценку. Мы еще будем наблюдать за вами».

«Где прежний директор?» – спросила я и почувствовала на губах чешую. Снова вытерла ее пальцами, а потом лизнула их. Мелкие твердые чешуйки прилипли к моему языку. «Вкусно», – шепнула я человеку с сигаретой. Раздался сильный высокий звук. Сигнал открывающейся двери вернул меня в реальность. Белизна библиотеки отразилась в моем сне. С трудом открыв глаза, я некоторое время не могла понять, что происходит. Заспанная и неловкая, я взяла куртку и сумку, поправила кресло и пошла к выходу. Дверь закрылась за мной, и я спустилась по лестнице. Я была еще одурманена, но почувствовала необычное. Свет в вестибюле был другой – приглушенный. Внутреннее пространство Института приобрело медный оттенок. Я не хотела задерживаться, желая как можно скорее выйти на улицу. Однако что-то влекло меня открыть, что же происходит. Я остановилась и обернулась. Раньше я не обращала внимания, что окошки на дверях с левой стороны прикрыты коричневыми занавесками. Это придавало коридору теплый тон. Мне показалось, что окошки – что-то новое, что их не было вчера и сегодня утром. Я точно ошибаюсь, – подумала я, – они не могли сотвориться просто так. Медный оттенок света обратил на них мое внимание – вероятно, заменили цвет ткани, натянутой на стеклянный просвет. Внезапно меня сильно заинтересовало, как выглядят помещения за свежевыкрашенными деревянными дверьми.

Я подошла к одной двери, которая не была заблокирована, и поднялась на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. Мне хотелось пройтись по зданию и расспросить уборщицу, кто здесь работает и чем занимается Институт. До этого мгновения мне не приходило в голову разузнать, где я провожу время, – Институт, и все, я приняла это как должное, прибавив то, что каждый ожидал бы от такого учреждения. Институт занимается исследованиями в какой-то неизвестной мне области. Теперь, стоя на цыпочках, еще не до конца проснувшись и в изумлении от сна, я пыталась узнать больше об этом странном месте. Я вытягивала шею как могла, но увидеть комнату за дверью никак не получалось.

– Уборщица ждет, чтобы открыть вам, – услышала я секретаршу за спиной.

Мне стало стыдно.

– Да, спасибо вам… я уже иду.

Секретарша улыбнулась и безмолвно исчезла, словно ее унесло ветром.

Ну вот, я испортила мнение о себе. Как же это попадет в ежедневный отчет, – подумалось мне. Я смотрела в серо-белую плитку на полу, чистую, как слеза. Складывалось впечатление, будто по плитке никто никогда не ходил. На улице была грязь, а в целом здании ни одного отпечатка запачканных подошв. Пока мои шаги отдавались в коридоре Института, я размышляла о сне. Конечно, уборщица сердилась. Я нарушала ей распорядок открывания двери. Если бы мне спрятаться и немного подождать, может быть, я увидела бы еще кого-нибудь из своих таинственных коллег. Уборщица встретила меня, держа руки в карманах вязаного свитера.

– До свидания!

Тишина в ответ. Уборщица очень энергично заперла за мной дверь. Я снова была отдохнувшей, несмотря на неприятный сон. Что означают обезглавленные рыбы на моих ступнях? Я выпрямила спину и посмотрела в небо, по-прежнему сырое и серое. В воздухе пахло рекой. Странно, подумала я и сделала глубокий вдох. Раз, потом еще раз… На моем лице заиграла улыбка. Хорошо. Рядом со мной пробежал пес, тот самый, что лаял, когда я появилась здесь в первый раз. Теперь он не обратил на меня внимания. Он подскакивал, словно обезумев. Я наблюдала за ним: он ни за кем не гнался, его тоже никто не гнал. С ума сошел… Описывая по двору неправильные круги, он чуть не врезался в меня.

Хорошо, что он не задел меня, потому что в своем упорном беге он поломал бы мне пальцы ног, если бы наступил на них. Свобода. Он бегает, не сознавая, что, будь он человеком, его бы отвели в полицию. А для собаки он ведет себя нормально, просто с безуминкой… По крайней мере с точки зрения человека. Что бы для меня означала свобода? Не знаю, даже не могу предположить. Да, скажем, в нынешних обстоятельствах – взять с собой в библиотеку плед, не пытаться уснуть дома, накричать на уборщицу за то, что она меня игнорирует, оторвать локоны секретарше… Или просто дышать и ходить. Не к остановке, которая возвращает меня домой, – ходить, просто идти вперед. Я шагала, перепрыгивая через лужи между бетонными плитами. Голые деревья, что росли на краю поля, протягивали ветви в небо, пробивая его. Вонзали сухие мертвые ветки в воздух, пахший рекой.

Ветра не было. Деревья были словно нарисованы пером. За тонкими стволами, поднимавшимися из земли, скрывался киоск. Сейчас я в первый раз заметила его. Стекло, местами треснувшее и заклеенное широкими серыми лентами, было нечисто, заляпано грязью. Ненадежная металлическая конструкция колебалась в соединениях. Киоск был покрашен синей краской, которая местами облезала. Тонкие ленты облезшей краски, словно лепестки на ветру, дрожали от струения воздуха. Было не похоже, чтобы киоск работал, и все-таки это оказалось так. На витрине лежали бутылки с напитками и выцветшие пакетики чипсов. За заляпанным стеклом и картонкой, закрывавшей окошко, сидела седоватая женщина. Рядом с киоском валялась гора жестянок от пива и кока-колы. Некоторые стояли вертикально, а некоторые перекатывались по асфальтированной платформе, забиваясь за ненадежное сооружение, звякая при соприкосновении. Картонная коробка, стоявшая между киоском и деревьями, была переполнена. Ее бока, залитые дождем, разбухли и рвались, и содержимое выпадало на землю. Ветер разносил мусор, и в радиусе нескольких метров от киоска красным и желтым блестели пустые упаковки.

Когда я дошла до остановки, впереди меня выскочил безумный пес из двора. Он впился в меня взглядом и исступленно вилял хвостом, сипло дыша. Мой опыт взаимодействия с Институтом подсказал мне, что в этой собаке, может быть, кроется заколдованный сотрудник. Может быть, это секретарша, которую превратили в собаку. Эксперимент не удался, и вместо локонов покрасивее у нее появилась кудрявая шерсть и мордочка. А может быть, в собаке – дух библиотекаря.

Сожалею, собачка, теперь библиотека моя. Моя, моя… Так и знай! Я наклонилась и погладила пса. Он по-прежнему дышал тяжело, будто пробежал сто километров, и весь дрожал от своего дыхания. Пока я его гладила, он сел и попытался сунуть морду мне в рукав.

– Библиотека моя, – шепнула я ему на ухо. Пес вскочил и, скуля, как ошпаренный, убежал. Я была горда: победила! И кого? Паршивого пса, – пронеслось у меня в мыслях. Я попала в трясину. Сама не своя. Соберись, соберись, – тихо повторяла я себе. По позвоночнику полз легкий холод. Все это слишком странно. Библиотека, сотрудники Института, снежная белизна, невероятные сны… А все-таки хорошо. Все вместе. Особенно прозрачность белого зала с книгами, расставленными аккуратно, как в аптеке.

Свобода, – снова подумала я. Метафорой свободы для меня всегда был Пьяный корабль. Он плывет по морям, влекомый течениями. Я думала, что свобода несет с собой разрушение, удар об утес, распад, исчезновение. Быть свободным и погибнуть – обязательное сочетание. Развязка – смерть. Но разве это не всегда так? Отчего же мы тогда не свободны, а ограниченны и перепуганы? Мы крепко держимся за каждый день, каждый час, каждую минуту. Даже те, которые, считая, проводим в измятой постели. Перед моими глазами встала картина огромного заржавевшего корабля. Его бурая ржавчина так красиво сочеталась с синей краской, которой он был выкрашен когда-то, когда его собирали в путь. Я сфотографировала его в одном порту. Не знаю, ходил ли он в море, – он был привязан толстым канатом к столбу в доке. У корабля был усталый и несвободный вид. Моя подруга заметила, что я не свожу глаз с корабля. «Ты готова отвязать канат?» – спросила она. «Да», – ответила я. И разбиться о скалы, – подумала вдогонку. Это была неправда. Я никогда не была готова пуститься в плавание.

Полетели снежинки. Они сияли, как в моем сне. Я вошла в автобус, теплый и пустой. В памяти появилась еще одна фотография из альбома с моря. Старый деревянный стул, поставленный в полутора метрах от обрыва каменистого берега. Сцена напоминала мне Магритта. Стул был пуст, но выглядел так, будто куда-то смотрит и ждет. Ожидание, – так я назвала эту картину. Волны внизу бьются о камни. Спускается вечер. Небо было раскаленным, потом стало синим, затем алым. А потом тьма начала накрывать всю картину. Черное, очень черное угрожающее море захлестывало берег – сильнее, когда вдалеке покажется корабль, слабее, когда корабль исчезнет из вида. Стул в темноте напоминал скелет. В нем было что-то человеческое, живое и будоражащее. Тут сижу я, – подумала я тогда. Под дождем, под солнцем, утром и вечером.

– Выходим, все выходим! – закричал водитель на последней остановке, повернувшись к сиденьям, сживая в руке переключатель скоростей. Он смотрел на меня, обращался ко мне.

Я вышла. День второй, – пробормотала я со вздохом. По Караджорджевой улице бродили пешеходы. Смотрели себе под ноги и сталкивались. На их куртках белел снег.

Сколько дней пройдет вот так? Семь? Обещали по меньшей мере тридцать. Хотя бы столько… Я посмотрела в небо – огромный полый свод, без цвета, без начала и конца. Огромное небо, что глотает нас. Из него сыплются снежинки.

Я вошла в магазин, положила в пакет связку бананов и пошла к весам, чтобы их взвесить.

– Видите, как летит? – услышала я за спиной. Оборачиваться на вопрос я не стала, уверенная, что он обращен не ко мне. Кто-то потянул меня за рукав куртки. Пожилая женщина низкого роста, с начесанными рыжими волосами. – Видите? – повторила она вопрос, с видом соучастника подняла брови и закивала, чтобы усилить впечатление. Ее второй подбородок ходил ходуном, и я смотрела на него. – А? Что скажете?

– Извините, я не поняла, что вы обращаетесь ко мне… Да, летит, – ответила я и вернулась к весам и бананами.

Женщина снова потянула меня за рукав. – А сколько так, что скажете? – она продолжала кивать, второй подбородок мягко ходил туда-сюда.

– Не знаю, – процедила я сквозь зубы.

– Знаете, у меня диабет, мне нельзя бананы.

– Мне очень жаль.

– Но я держусь молодцом.

– Отлично, – я была сердита. Сумасшедшая уборщица, сумасшедшая собака, сумасшедшая старушка… доколе? Я направилась к кассе, женщина шла за мной по пятам.

– Мне почти семьдесят лет, но я в отличной форме. А вам сколько лет?

– Столько же, – сказала я, чтобы отвязаться.

– Не может быть! Вы тоже отлично выглядите.

Я снова посмотрела на нее. Второй подбородок двигался.

– Когда я прихожу к гинекологу, он удивляется, как все красиво выглядит. А я ему говорю – это потому, что я каждый день делаю упражнения. И хожу пешком. Пью лекарства, конечно, это обязательно, и употребляю травки, которые мне помогают сохранить свежесть, знаете…

Мне стало дурно. Я поспешила к кассе, заплатила и вышла. Хлопнула дверью перед ее носом. Она тоже вышла и двинулась за мной, ничуть не сердясь, что я вела себя неприлично.

– Видите, как летит… Мне нужно ходить пешком, потому что я диабетик. Пешая ходьба обязательна. Все мне говорят, что я отлично выгляжу, а я говорю: стараюсь… Если сидеть в кресле и кушать пирожные, не получится хорошо выглядеть.

Она решила поселиться у меня, – подумалось мне. Я прибавила ходу. Да, она в самом деле в отличной форме: мой быстрый шаг ей ничуть не мешал.

– Я и бывшему мужу сказала: женись на мне, я золото, я и в сто лет буду хоть куда, а он решил послушать брата и сбежал. Ан нет, от меня сбежать нельзя.

Это было самое страшное, что я слышала. Может быть, она хочет сказать, что мне тоже не удастся сбежать от нее.

– Никому не сбежать. Я сказала ему, и он повел меня в загс. А потом умер.

– Пожалуйста, оставьте меня! – крикнула я старушке. Та посмотрела на меня удивленными глазами, слегка кивая, мешочек на ее шее покачивался.

Я воспользовалась моментом ее смущения и побежала так быстро, как только могла. Пробежав метров двадцать, я обернулась посмотреть, идет ли она еще за мной по пятам. Нет, она стояла под Бранковым мостом и разговаривала с каким-то человеком.

Я вошла домой и заперла дверь.

Может быть, нужно переменить сапоги, – подумала я. Пальцы хлюпали в воде от растаявшего снега, который налип на обувь, пока я шла. Я повесила куртку и отнесла бананы на кухню. Было так приятно пить горячий кофе и смотреть в небо. Я открыла окно и облокотилась на кухонную мойку. Небо теперь было мрачным, почти черным, как на фотографии с деревянным стулом на берегу. Бездна. Волн не было, но слышался звук проезжающих машин и стук колес о крышку люка. Хлоп, хлоп, хлоп… Красный, желтый, зеленый, красный, желтый, зеленый, красный… – без устали сменялись цвета. По тротуарам вертелись зонтики. На ветках образовался тонкий белый налет. Женщина, которая вчера ходила голышом, теперь орудовала утюгом. Она брала вещь из кучи белья, разворачивала ее, гладила, разворачивала, гладила, складывала и аккуратно клала в стопку. Потом брала новую вещь, расстилала, гладила, разворачивала, гладила и тоже клала в стопку. Я наблюдала за ней. Ее движения были словно запрограммированы, не отступали от заведенного порядка: постоянно одна и та же рука, которой она брала белье из кучи, постоянно один и тот же путь вещи на доску, то же движение раскладывания, та же другая рука тянулась к утюгу, не глядя, всегда три-четыре жеста, то же сочетание движений, когда она отворачивалась, – все повторялось как заведенное. Меня успокаивало наблюдение за ее однообразными движениями. Казалось, она прекратит их повторять только тогда, когда кто-нибудь вытащит из нее батарейку. Мне казалось, что эта женщина будет продолжать заведенное действие глажки и в том случае, если выключат свет, а может быть, даже и утюг. Само действие было неважно – важны были движения, как будто ей нельзя останавливаться, как будто ей нельза изменить траекторию, когда она брала новую вещь из груды белья, даже на пять градусов. Она, вероятно, и не думает, что кто-то наблюдает за ней. А небо было – дыра, его просто не было.

Мы силой притяжения Земли прикованы к полу, а покрывают нас потолки и крыши, ничего больше. Небо – это мрак. А что за часть речи слово «мрак»? – задалась я вопросом и оторвалась от мойки. Оставила сигналы светофора, засохшие липы и женщину-робота. Хлоп, хлоп, хлоп… – остался напоминанием звук на улице. Вода, которую я поставила греться, полностью испарилась, пока я смотрела в окно. Я налила новую и осталась рядом с плитой, чтобы согреться. Возможно, это неразумно, но я осталась при своем выборе: сварю кофе. Все равно я не сплю ночью, так что кофе не собьет мне ритм. Я взяла чашку и вошла в комнату. Окинула взглядом кровать. Решено: не буду спать. Соберу кровать, спрячу постельное белье и сяду в домашнем платье. Так я встречу новый день. Я взяла телефон. Снова миллион сообщений и пропущенных вызовов. У соседа на удивление тихо. Может быть быть, он умер. Я была уверена, что телевизор у него выключит тот, кто найдет его мертвым в кресле напротив ящика, который трещит круглосуточно. Может быть, сосед уехал…

«Ты обещала, что мы поговорим… Я многое тебе дал. Все вложил в нашу любовь…»

Это последнее, чем я бы хотела обременять себя. Я стерла все и выключила телефон. Заиграла фирменная мелодия отключения, и экран погас. Половина первого. Иногда время словно висит у нас над головами, угрожающе висит на невидимой нити и не двигается. Нам кажется, будто оно приблизилось, будто оно спустилось на миллиметр ниже. Однако нет… Оно висит над нами, пока с силой не обрушится нам на голову. Обрушится на нас. Коварный хозяин всего нашего. Время. Жуткий, своевольный судья. Тик-так, тик-так, тик-так… Это решение намного лучше: я не жду сна. Я еще удобнее устроилась среди мохнатых подушек и посмотрела в потолок. На нем сменялись цвета светофора. Размеренный ритм успокаивает. Насколько иначе все смотрится в темноте… Шкаф казался выше и глубже, стол словно накренился, лампа выглядела тонкой, словно нарисованная, ее части терялись на фоне книг, которые населяли полки. Экран… На экране появилась картинка. Большой, едва различимый круг… Я присмотрелась: круг походил на часы со множеством стрелок, которые двигались назад. Вместо цифр на нем были нарисованы животные. Собака, черепаха, змея, птица, пестрый попугай… Волк. Кошка. Вдруг кошка шевельнулась. Оставила свое место и пошла ко мне. Она двигалась не в двухмерном пространстве. Сначала одну черную лапу, затем другую, затем третью она высвободила из экрана. Вошла в третье измерение. Шла тихонько, нежно, извивалась на ходу, приближаясь ко мне. Выйдя полностью, кошка обернула себя широким, пушистым, ухоженным хвостом и замурлыкала. Она не отрываясь смотрела на меня. Вдруг прыгнула на кровать и в два шага оказалась у меня на груди. Как только кошка села на меня, я почувствовала тяжесть, сердцу было негде биться – грудная клетка была мала, чтобы принять его сокращения. Мне не хватало воздуха. Нужно было сбросить с себя животное, но я не могла, главным образом из-за странных ощущений, что появились во мне. Любовь? Я почувствовала, что мое сердце остановилось от любви. Кошка прижалась к моей щеке. Меня затопил теплый свет. Пусть она останется, – подумала я. Это странное чувство, совсем новое, придавало мне жизни. Я утопала в нем.

Страшный звук, раздался страшный звук раскалывающегося неба. Гром. Кошка исчезла. Мое сердце билось быстро и сильно. Еще один раскат. Внезапный звук ливня. Словно кто-то стрелял в небо, запустил ракету прямо в дождевое облако, и хлынула вода. Еще один раскат, тише и ближе. От сильного ветра распахнулось окно, и холод ринулся внутрь. Я поспешила закрыть окно. Пока я добежала, открылась и вторая створка. Дождь лился на стол и экран на нем. Слышался соседский телевизор. Жив, – промелькнула мысль. Без двадцати три. Я заснула. Да, все дело в ожиданиях. Ожидания – это груз, который не пускает нас вперед. Я собрала воду, которая ворвалась в комнату, и снова прилегла на мохнатые подушки. Что же это за чувство явилось мне во сне? Оно увлекло меня.

– С ума сойти, – сказала я вслух и встала, чтобы посмотреть, вдруг кто-нибудь еще не спит. Может быть, я хотела сбежать от ответа. Я подошла к окну комнаты, отодвинула штору и тонкую полотняную занавеску. Город спал. По полиэтилену, который покрывал балкон на пятом этаже в доме напротив, лились струи дождя. Мне показалось, что я вижу маленькую светящуюся точку. Я надела очки. На балконе снова кто-то был. Мужчина или жещина, скрытые за полиэтиленовой ширмой. Этот кто-то курил: огненная точка блуждала вниз-вверх, вправо-влево, наискосок. Описывала неправильные круги. Свет в моей комнате был погашен, но я ощутила себя в опасности. Мне была неприятна мысль о том, что мы смотрим друг на друга. Мы вдвоем, одни в ночи, через стекло и ширму вступаем в контакт. Было что-то зловещее в этом союзе. Так мог бы начинаться фильм любого жанра: драма, триллер, мелодрама, комедия, эротика… Вот начинается документальный. Дневниковые записи, день третий.

Я отпустила занавеску. Комнату наполнял приглушенный трехцветный свет. Порой у меня голова кружится от городского ритма. Светофоры работают не переставая, дорожное движение не останавливается, сосед сидит у телевизора… Мне не хватает звуков природы, ветра, просто ветра. Свиста, который не отрывает от опор шатающиеся дорожные знаки, когда в каждом порыве с шумом ветра звучит и вибрация металла, и удар полуоторванного знака о трубу. Шороха дождя – без плеска автомобилей, переезжающих через лужи. Звуки города раздражают нервы. Я перешла на другую сторону квартиры. Из окна ванной стала смотреть на пустую дорогу – реки, что сливаются и перетекают в Бранков мост. Уличный свет украдкой освещал путь. Все спали. Хлоп, хлоп, – послышался звук колес, переезжающих через люк. Машина сквозь ливень направлялась к Соборной церкви. Проехала на красный. Я открыла окно, чтобы послушать дождь. Он лил из черной дыры, которую мы называем небом. Летел стремглав и разбивался о подоконник. С размаху заворачивал и наполнял ванну, стоявшую под окном. Хлоп, хлоп, хлоп… Люди куда-то ехали, направлялись или возвращались. По квартире разлилась свежесть и душистый запах зимы. Может быть, сейчас, успокоенная, я могла бы заснуть, – подумала я, закрыла окно и пошла в кровать. Мне было лень ее раздвигать. Я снова погрузилась в подушки и накрылась. Почти четыре. Шансы уснуть минимальные, – сообщил внутренний мучитель. Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так… – неустанно работали часы. Красный, желтый, зеленый, красный, желтый, зеленый… – цвета сменялись у меня перед глазами, даже если я жмурилась. И все-таки вдруг смена цвета исчезла, все стало зеленым, глубокого зеленого оттенка… Я находилась в непрозрачной воде – нырнула на глубину. Признаки жизни отсутствовали: мертвая зеленая очень глубокая вода. Бассейн, – подумала я, хотя ограды или бетонной границы не было видно. Вынырнув, я увидела свет вдалеке. Неба не было: тот же цвет воды находился и над ее поверхностью. Свет приближался. Я не хотела, чтобы кто-нибудь прервал мое уединение, и потому нырнула так глубоко, как только могла. Мне не хватило дыхания, и я захотела вернуться, но не могла и продолжала опускаться, тонуть. Я закрыла глаза и ждала, пока спущусь на самое дно, чтобы оттолкнуться и подняться к воздуху. Прикоснувшись ко дну, я вдруг оказалась среди людей, которые что-то праздновали.

Некоторые танцевали, некоторые делали фигурки из материала, что доставали из карманов. Получалось у них очень хорошо. Я подошла и увидела, что они лепят разноцветных животных из пластилина, а когда заканчивали, помещали фигурки в клетки. Однако стоило фигуркам попасть в клетку, как они оживали, начинали двигаться и расти. В одном кресле сидел старик. Он пытался есть торт, но руки у него так тряслись, что до рта он доносил только остатки взбитых сливок. На коленях у него лежали большие куски коржей, перемазанных кремом, под ногами – пестрые цветы: вероятно, украшения с поверхности торта. Я подумала, что он именинник. Было трогательно, с каким трудом он старался преодолеть дрожь в руках и, вытягивая шею, поймать падавший кусочек. Я расплакалась. Печальная картина бессилия, архетипическая. Я подошла к нему и дотронулась до его плеча, присела на корточки и спросила, могу ли ему помочь. Он поднял на меня бесцветные глаза, подхватил вилкой огромный пласт крема и запустил его мне в лицо, а потом встал и завизжал… Прибежали все. Он показал на меня пальцем теперь уже спокойной руки, и я почувствовала страх. Выпрямилась, оттолкнулась ногами от дна и поплыла к поверхности бассейна. Сквозь воду доносились угрожающие крики. Я вздрогнула. В руках я крепко сжимала подушку, одеяло сбросила с себя, вероятно, пока бежала во сне сквозь воду, была вся в поту. Тик-так, тик-так, тик-так… – обрадовалась я звуку часов. Цветной свет в комнате сменялся в обычном ритме. Все: белье, майка, домашнее платье, – все было на мне таким мокрым, словно я в самом деле плавала в бассейне. Сердце колотилось. Пять пятнадцать. Я встала и открыла шкаф. Все равно больше не буду спать. Достала вещи и переоделась. Раздернула шторы, пошла на кухню и открыла окно. Дождь теперь тихо моросил. Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп… – люди ехали на работу.

Я шла по лужам, в которых отражался вверх ногами город и облака. Небо обрело цвет. Оно было хмурым с синими просветами. Сегодня все шло как надо. Трамвай тихо скользил по рельсам, машины разбрызгивали воду, автобус приехал вовремя, за окнами проносились безжизненные поля – мы ехали дорогой, на которой виднелись кусочки неба, плававшего в лужах. Около половины восьмого вышло солнце и осветило грязь на дороге к Институту. Я глубоко дышала, шагая по бетонным плитам, затопленным дождем и занесенным слоем земли. Несмотря на усталость и головную боль, я радовалась библиотеке. Когда я пришла, мне открыла девочка, которая держала в руках огромную банку с лягушкой. Лягушка уставилась на меня огромными, искаженными толстым стеклом глазами, и открывала рот, будто хотела что-то сказать. Я удивилась.

– Доброе утро, – сказала я девочке, когда поняла, что она не собирается ни поприветствовать меня, ни впустить внутрь.

– Привет. Тебе нельзя.

– Почему?

– Потому что пришли мастера и налаживают лифт.

– В Институте нет лифта.

– Сейчас его установят.

– Зачем Институту лифт, когда тут всего три этажа?

– Неверно, под подвалом есть еще семь.

– Семь?

– Девочка шутит, – донеслось из коридора.

Появилась секретарша и грубо оттолкнула девочку, которая едва не упала и убежала с банкой в руках, сердито ругаясь.

– Ребенок, ничего не знает, просто выдумывает, – улыбнулась секретарша.

– Можно войти? – спросила я.

– Конечно, проходите. – Секретарша подвинулась, и я вошла, а она осталась у дверей. Когда я была уже у ступеней, что вели в библиотеку, то услышала, как секретарша с кем-то ругается. С уборщицей – показалось мне. На верхней ступеньке меня ждала девочка. Она не выпускала из рук банку.

– Что ты делаешь с лягушкой? Она же задохнется в закрытой банке. Дай ей воздуха.

– Не могу, хочу посмотреть, сколько она выдержит. Она уже три часа вот так закрыта. А ты кто?

– Я заменяю библиотекаря.

– Я серьезно спрашиваю. Никогда тебя раньше не видела.

– Я серьезно заменяю библиотекаря. Я появилась несколько дней назад.

Девочка встала, громко выругалась и бегом спустилась по лестнице. Раздался сигнал, и дверь библиотеки открылась. Я поспешила по короткому коридору, который вел от лестницы и вошла. Ненормальный ребенок, – подумала я. И все-таки мне не давало покоя, что никто, кроме меня и директора, не слышал о библиотекаре. Не исключено, что библиотекарь – выдумка директора. Не может быть, есть же библиотека… Я села в свое кресло. Зачем здесь ребенок и что он делает с несчастной лягушкой? Я вспомнила, как животное выпучило глаза, глядя на меня. В них было что-то человеческое, что-то узнаваемое. Страх. Это чувство, свойственное каждому, – я видела в них страх. И покорность. Лягушка приняла позицию подчиненного. Зависимая лягушка. Правду сказать, что другое она могла сделать, – иногда ситуация сама распределяет и закрепляет роли. Ряды белых книг, белые столы, белые стулья, блестящий паркет… Мир библиотеки отстоял так далеко от всех миров, которые я когда-либо видела. Всего одной дверью отделенный от сумасшедшего Института. Теплый, прозрачный, свежий… Мир неживых вещей, – вспомнила я монитор и системный блок. Было необычно, что я спала в кресле и это меня, не знаю почему, не беспокоило. Мне было достаточно находиться внутри, между книгами, расставленными с аптекарской точностью, одной, в кресле, в котором я утопаю, которое принимает меня в теплые объятия. Я еще глубже погрузилась в него. Тепло и мягко… Руки я положила на обитые тканью подлокотники, откинулась на спинку. Кресло наполняло меня желанием. Я тонула, тонула в нем…

Наслаждалась тишиной, секундами, которые не отсчитывали китайский будильник и старые часы «браун», соревнуясь в громкости, так бесцеремонно ударяя по нервной системе каждую единицу времени, каждую минуту, каждый час, день, год и десятилетие… Нет звуков города, нет светофора, нет криков, ссор, телевизора, который заставляет весь организм работать на повышенных частотах. В один миг мне стало душно и тесно. Я открыла глаза. Все вокруг меня выглядело странно, искривленно и мутно. Полки поднимались до потолка вертикальным зигзагом, книги словно падали, стол неясно виднелся вдалеке. Я посмотрела на свои руки. Они тоже находились далеко, очень далеко. «Какие у меня длинные руки», – сказала я удивленно, и произнесенная фраза отдалась эхом и упала, ударившись о невидимые стены. Голова была тяжелая. Потому что я не спала, – подумала я первым делом, но потом захотела своими далекими пальцами, таким длинными, что могли прикоснуться к столам в читальном зале, дотронуться до глаз. Не получилось: меня остановила твердая оболочка, окружавшая мою голову. Я ощупала ее. Это была банка. Огромная банка, в которой была закрыта моя голова.

Я начала задыхаться. Стекло плотно прилегало к моему темени. Голова была в плену. «Не-е-ет! – крикнула я. – Не-е-ет!» И вспомнила лягушку. Это же я… Зависимая, перепуганная, бессильная. Толстая стеклянная оболочка была такой тяжелой, что я больше не могла выдержать – пришлось опустить голову на стол. Я дышала коротко и редко, желая сэкономить воздух. У меня теперь вытаращенные глаза, как у лягушки, которую поймала девочка. Я постепенно опускала туловище, и когда голова коснулась поверхности стола, раздался тихий звон… Стекло разлетелось на мелкие куски, я была свободна.

Ощупала лицо – все в порядке. Это был сон? Почти весь стол покрывала мелкая стеклянная пыль. Прозрачная пыльца лежала и на клавиатуре, и на моих ногах, на паркете, сложенном елочкой. Я дышала, дышала… Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох… Медленно и глубоко. Я встала, стряхнула с себя остатки стекла и встала возле стола. Солнце освещало зал. От него библиотека казалась еще белее. Я снова ощупала лицо. Нет ли царапин? В волосах за ухом остался крохотный кусочек стекла, вонзившийся в кожу. Я извлекла его и вытерла немного крови, проступившей на месте занозы. Вдох, выдох, вдох, выдох… Я буду ходить, обходить полки, буду двигаться по проходам мимо рядов книг – и так до звука сигнала. Сегодня я больше не сяду в кресло. Я обошла несколько кругов, трогая корешки белых книг. Захотела сесть на стул в читальном зале. Взялась за спинку одного из стульев в длинной череде и потянула. Стул не поддавался. Я потянула сильнее. Выдвинуть его не получилось. Я попыталась потянуть второй, третий. Это были ложные стулья: у них была только спинка и две задние ножки. Обманки были приделаны к доскам столов. Макеты, – поняла я. Потому они и выглядели новыми, неиспользованными – их и невозможно было использовать, они были просто статистами. Бутафория. Послышался звук, сопровождавший открывание двери. Я взяла свои вещи и вышла. На лестнице меня ждала девочка. В руках у нее снова была банка – на этот раз внутри находился хомяк.

– Привет, – сказала она.

– Привет! Кто у тебя теперь в банке?

– Грызун, я из школы взяла.

– А где твоя лягушка?

– Она сдохла, и я ее выбросила.

– Теперь и хомяка убьешь?

– Да. Я хотела посмотреть, сколько он выдержит.

– А раньше ты уже закрывала животных в банке?

– Конечно. Мышь, попугая, черепаху, белку… Вроде все.

Я пригнулась к ней. Хомяк не сдавался, истерически пытаясь добраться до воздуха или выскочить. Он вертелся, подпрыгивал, осматривался, шевелил мордочкой… Живое творение. Знание, что это его последние часы, порождало грусть. И все же эта грусть была смешана с облегчением, радостью, что я принадлежу к тем, на чьей стороне сила. Мы знаем, что наше бытие конечно, но еще сильнее потрясает то, что мы не знаем, когда настанет конец – может быть, он настигнет нас уже в следующее мгновение. Он всегда рядом. За этим не существует ничего, и тут прекращается наша сила. Мы можем мучить слабых, но это печальное утешение.

– Каково было бы тебе, если бы тебя закрыли в банке и смотрели, как ты умираешь?

Девочка посмотрела на меня и одним духом проговорила с десяток самых грубых ругательств. Невыразительно, словно читала таблицу умножения. Я поднялась и пошла к выходу.

– Эй, подойди сюда, посмотри, – позвала меня девочка, когда я была уже в низу лестницы.

Я обернулась. Она стояла и пальцем показывала на дверцу шкафа с предохранителями, очень тщательно скрытую – ее едва можно было различить. Дверца выглядела как часть стены, ошибка красильщика.

– Вот здесь, – воскликнула девочка умильным голосом. Ни следа от дикарки, с которой я недавно разговаривала.

Я поднялась и прошла два-три шага за ней.

Девочка опустила банку, в которой хомяк безуспешно боролся за жизнь, и достала из кармана карточку. Прислонила ее к невидимому сенсору, и дверь открылась.

В тот же миг мне стало дурно, закружилась голова. Небольшая комната была полна животных, гвоздями прибитых к деревянной доске. Богатая коллекция зловещего охотника. Я думала, что упаду. Быстро убежала, а смеющася девочка осталась на месте.

На выходе меня ждала нервная уборщица.

– Что это за ребенок ходит по Институту? – спросила я, приближаясь к двери, не скрывая волнения.

– А, та девочка с банками… Не знаю, она тут слоняется время от времени.

– Она серьезно больна, – от страха и шока я рубила сплеча.

– Много ты знаешь…

За мной хлопнула дверь.

Небо, обжигающий воздух и стыдливо пригревающее солнце. Всюду вокруг еще были лужи, но отражавшаяся в них бирюза преображала пейзаж. Я пошла к остановке. Эта девочка ненормальная, – повторяла я. В моих мыслях, словно замороженная, стояла картина животных, прибитых к доске. Смех девочки не шел у меня из головы. И запах… Это не был запах тления – скорее запах старых шкафов, запах старых людей. Я вспомнила огромный шкаф из орехового дерева, который стоял у меня в комнате, когда я была маленькой. Массивный, с блестящими досками… Он был на консервации, где его очистили от пятен, от насекомых. Покрыт ста слоями лака, морилки, специальных защитных средств, кто знает, чего еще. И все же он хранил запах старых людей. Я могла держать в нем освежители, парфюмерию, целую клумбу лаванды – запах, который принадлежал только этому шкафу, его личный запах, не мог исчезнуть и побеждал все навязанные ароматы. Со временем этот запах стал моим, сделался запахом моего гардероба. Я ненавидела старый лакированный шкаф. Изумительный предмет мебели, – говорили гости, когда родители приводили их на него посмотреть. Это была семейная драгоценность, которую подсунули мне на хранение. Вещи я предпочитала развешивать на стулья, чем засовывать их в коробку из блестящего орехового дерева. Я избавилась от шкафа только с переездом. Тем не менее одежда, даже перенесенная в новую среду, сохранила прежний запах. Мне казалось, будто все новое, что я вношу в квартиру, сию же минуту, когда я переступаю порог, приобретает запах старых людей.

Я сдалась и больше не пыталась победить. Теперь я почувствовала этот запах впервые за пятнадцать лет. Он вернул меня в детство. Я вспомнила ощущение бессилия. Решения принимались в высших инстанциях – в договоренности между родителями, ко мне они только применялись. Ненавистный шкаф был одним из навязанных выборов, из которых состояло детство. Вероятно, все это, заново разбуженное в воспоминаниях, усиливало брезгливость и отторжение, которое я испытывала к хобби девочки из Института.

Автобус остановился передо мной. Я вошла и села. Мы миновали угасшие поля, купающиеся в холодном свете закатного солнца. Вдали виднелся населенный район: труба теплоэлектроцентрали и крыши домов. Все было покрыто пеленой измороси. Не пойду домой, – решила я, выйдя из автобуса. В непосредственной близости от последней остановки была река. Я купила в киоске фалафель и по раскопанным улицам отправилась к набережной. Десяток минут, которые потребовались мне, чтобы дойти до реки, я посвятила размышлению о гигиене пищи в киосках. В мыслях мне виделись грязные руки, что скатывают шарики из измельченного вареного нута; толстые мужчины – те, что работают в киоске, не знаю, повара ли они – смеются, трогают бороды и усы, деньги, ключи от машины, грязные джинсы, в которых они чинят машину, лежа на асфальте; затем они кладут скатаные шарики в масло, которому уже дней десять и в котором изжарена уже гора фалафеля, ковыряют в носу, в ушах и так далее, пока жарится фалафель, а потом теми же руками берут лепешку, суют в нее немытые листья салата, немытую тертую морковь, мнут горячие шарики фалафеля, поливают их соусом тахини… Я дошла до набережной Савы, отыскала пустую скамейку, села и стала есть лепешку, завернутую в бумагу. Если выживают все остальные, все в порядке, выживу и я, – подсказывала я себе, словно оправдываясь, что отступаю от строгих правил гигиены.

Река была спокойна, на поверхности воды лежали солнечные лучи. Вода светилась. Небо переливалось через корабли, стоявшие на якоре, смотрелось в реку, в окна ресторанов на воде, которые открывали свои двери около полуночи. Гуляющих было мало, мне встретился только один велосипедист. Какие-то люди в толстых куртках сидели на раскладных табуретах и ловили рыбу. Солнце отступало. Снова остатки бирюзового неба поглощала темнота. Я вспомнила Петра Райича, героя Црнянского, который рассказывал о знакомом с фронта. Небо, небо, небо… – сказал бы классик. Я часто повторяла это, спускаясь с Кнез-Михаиловой улицы к своему дому. Шпили, венчавшие купола здания на углу, пронзали мутное бездонное небо осени и бирюзовое, чистое, прозрачное небо весны и лета. Я радовалась, когда со второго переселилась на шестой этаж. Мне открылось небо, горизонт, что синел и простирался всюду, куда хватало глаз. Каждое утро, каждый вечер, каждый день в послеполуденные часы, оторвавшись от экрана ноутбука, я распахивала окна и смотрела в небо. Теперь граница между водой и темным сводом терялась. Все постепенно покрывала ночь. Запах реки усилился. Корабль пересекал спокойную воду, и до берега доходили волны.

Я могла бы сидеть здесь часами, днями… Мои мысли обратились к библиотеке. Вернее сказать, она постоянно присутствовала в них. Образ библиотеки никогда не покидает меня, лишь иногда уступая место другим мыслям и затем снова выходя на первый план. Тишина набережной – тишина библиотеки.

Домой я пришла поздно. Тик-так, тик-так, тик-так… – сразу обрушились на меня шумные механические секунды. Темноту комнаты смягчал светофор. У соседа работал телевизор. Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп… – проезжали машины. В зданиях вокруг светилось много окон. Были видны движущиеся фигуры: люди занимались обыденными делами. Под полиэтиленом снова кто-то стоял – и курил. Огонек сигареты двигался, человек, управлявший огненной точкой, был виден лишь смутно. Я встала под горячую воду и смотрела в окно. Было приятно. Ванную комнату наполнил пар и запах розмарина. Оконное стекло покрыл молочный туман, который не давал рассмотреть ничего снаружи. Только слышалось: хлоп, хлоп, хлоп, хлоп…

Я разложила кровать, хотя снова собиралась сидеть без сна. Заменила постельное белье. Пододеяльник был белоснежным, на наволочке по бокам красовались два вышитых маленьких слоника. Я вспомнила девочку из Института. Потушила свет, задернула шторы. Легла. Темнота снова меняла форму, светофор окрашивал комнату сквозь узкий проход между кухней и спальней. Когда мне надоедало участвовать в этом неустанном цветовом ритме, я закрывала двери кухни. Сейчас мне было интересно, что будет, если предаться успокаивающей монотонности. Я должна узнать, что случилось с библиотекарем, – пронеслось у меня в голове. Я должна узнать… На телефоне засветился экран. Существует некое равновесие, – подумала я. Чем больше я принадлежу библиотеке, тем меньше – всему остальному. Это было скорее чувство, чем наблюдение. Глупости, – сказала я сама себе и понюхала чистую постель. Лаванда… Меня сдавливала усталость. Однако проходили минуты и минуты, десятки минут, затем часы, а мне не удавалось уснуть. Я все знаю. Встану, попью воды, посмотрю на спящий город, раздерну шторы и буду следить за сигаретой невидимого жильца моей улицы. Буду считать, слушать секунды. Звук соседского телевизора доносится сквозь стены. Футбол. Зеленый, красный, желтый, зеленый, красный… Я не пытаюсь заснуть, просто следую ночному ритуалу. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Вслушиваюсь в биение сердца. Прижала ладонь к грудной клетке. Все спокойно. Сердце делает свою работу, стучит, стучит, стучит…

Мы никогда не одиноки. Наш организм – система систем, организация, что трудится без отдыха, – всегда здесь, при нас. Работает на нас. Непрестанно, честное слово, непрестанно!

Это испугало меня, и я села в кровати. Снова прислонила ладонь к сердцу: теперь оно стучало в ускоренном темпе, билось и билось. Что, если хотя бы один из органов в такой сложной системе забудет, хотя бы на десять секунд забудет участвовать в процессе, называемом жизнью? Что тогда будет? Невозможно, чтобы все работало безукоризненно десятки лет и каждый день в течение этих лет, каждый час, каждую секунду! Что-нибудь да откажет, потому что я не верю в безупречность, – что-то хоть раз должно отказать, забыть, подвести… Тогда вся система развалится, так сказать, за моей спиной. Меня оставит, меня предаст жизнь. Это огорчило меня. Я встала и открыла окно в ванной. Светофор будет менять цвета, а мой организм угаснет. По-прежнему будет стучать крышка люка, часы продолжат отмерять секунды, будет звонить колокол Соборной церкви, шпиль купола на углу все так же будет пронзать небо. Не надо думать об этом, хватит, хватит, хватит… Ты сейчас здесь, это важнее всего. Я закрыла окно и снова легла между хоботами вышитых на наволочке слоников.

Без семнадцати три. Когда стоит сдаться? Около пяти, скажем, не раньше… Бессонные ночи копятся – сколько я их выдержу? Вспомнилось библиотечное кресло. Не пойму, как это я никогда всерьез не задумывалась над тем, почему оно меня настолько опьяняет, что семь часов пролетают в один миг, в странном состоянии. Там я сплю потому, что не сплю дома, но есть и что-то еще. Что же? Не знаю, вправду не знаю… Накопительный эффект, который блокирует или гипнотизирует.

Все это настолько странно, что я не могу выделить ни одной подробности и остановиться на ней. Странно все вместе. Может быть, самое странное – магическая привлекательность зала. Так бело, так чисто, тишина и покой. Множество книг, все эти повести, фразы, стихи. Писатели покойные и живые… Библиотека – сокровищница. Правду сказать, с необычайной бутафорией, которая создает видимость читального зала. Все ясно: эти книги никто не читает.

Хлоп, хлоп… Машины медленно проезжали Поп-Лукиной улицей. Три двадцать пять. Вот так будет каждую ночь. Мне следовало принять снотворное. Как много что, эти препараты вызывали во мне страх. Остановят мне сердце, – оно и само иногда так тихо бьется, что лишь мое наблюдение за ним подтверждает его работу. Сколько еще осталось? Месяц-два, сказал директор. Стало быть, месяц-два минус три дня. Расслабь кисти рук, левую и правую, расслабь руки, левую и правую, расслабь ступни, левую и правую, расслабь икры, левую и правую, расслабь бедра, левое и правое… – вспомнила я, как учили нас расслабляться на занятиях по йоге. Расслабь все тело… все тело – и слушай ритм сердца. Тик-так, тик-так, тик-так… – невозможно слушать сердце, розовый будильник убивает все другие звуки. И все-таки я почувствовала, что парю, легкая, как перышко. Меня подхватил ветер. Взял меня в руки, поднял и понес над крышами домов. Я видела реку, в которой сверкали огни города. Путешествую по небу! Меня обрадовало это приключение. Я вижу все. Огни мостов, Калемегдана, темноту Военного острова, птиц, спящих на ветвях, обнаженные ветви, что ждут весну… Я посмотрела на руки ветра и увидела, что сижу на переплетенных хоботах слонов. Летающие слоны? Такого не бывает, – поняла я и стала падать. Я стремительно падала на стены крепости. Вздрогнула и проснулась прежде, чем коснулась земли. Не знаю, что я заметила прежде, что вернуло меня в реальность: сигналы светофора или тиканье часов. Или биение сердца. Если у меня продолжатся такие сны, мое сердце в самом деле выйдет из строя. Слишком большие требования, постоянная перемена ритма… Может быть, нам отведено определенное количество ударов сердца, как количество яйцеклеток? Когда они потратятся, то все… Больше нет. Может быть, с сердцем так же. Пробьется определенное количество раз и уйдет на вечный заслуженный отдых, погасит свет, нажмет на предохранитель, разомкнет электрическую цепь… Я открыла дверь кухни. Взяла половинку яблока, которая осталась сохнуть на блюдце. Села в кресло. Половина пятого. Иногда время бежит необычайно быстро. Я вспомнила, что видела, как загорелся экран телефона. Взяла его и посмотрела входящие. Миллион. Я не могла бы сказать наверняка, как мы познакомились – виделись ли на улице, познакомил нас кто-то или он сам сел за мой столик. Есть опыт, который нам не нужен в жизни. Мне это не было нужно. Не потому, что было так плохо, – просто не нужно. Время, потраченное на бессмыслицу: так много произнесенных слов, большие заявления, малые высказывания… Сколько раз еще мне предстоит пройти этим путем?

Я не зажигала свет. Светофор достаточно освещал маленькое пространство, в котором я могла ориентироваться и с закрытыми глазами. Я умылась над ванной и оставила лицо мокрым, чтобы высыхало само. Я смотрела в небо. Огромное, черное. Лишь в одном окне горел слабый свет – может быть, от настольной лампы. Кто-то читает, пишет или готовится к экзамену. Я бы вернулась в те времена. Намазала лицо кремом и выпустила волосы из когтей заколки. Начинается. Правой рукой я открыла шкафчик, левой взяла чашку, правой открыла кран, чтобы отмерить количество воды, необходимое для утреннего кофе… А хлеб кончился. Забыла зайти в магазин. Я открыла холодильник, надеясь обнаружить что-то, чем можно было бы наесться. Вспомнила, что с Нового года у меня осталась крошка печенья. Печенье и какао на воде. Вполне удовлетворительный завтрак, – довольно подумала я. Калории, искусственные витамины, эмульгаторы и тому подобное из печенья и магний из какао.

Я заперла дверь и спустилась через пустой подъезд на улицу. Знакомые лица ждут трамвай. Туман покрывал всех нас. И рельсы. Когда подъехала красная металлическая труба, что перевозит сонных, невыспавшихся людей, было похоже, будто она парит в воздухе. Трамвай выступал из тумана и мягко двигался по невидимой улице. Рядом со мной села девушка, которая каждое утро ест слоеную выпечку. Расположившись, она достала бумажный пакет с логотипом пекарни и принялась за завтрак. Вокруг летели крошки. Время от времени девушка доставала из сумочки бутылку с водой и отпивала два-три глотка. Слышалось: «буль, буль…» Люди, которые громко едят и пьют, не представляют себе, как они нарушают покой тех, рядом с кем оказались. Было неприятно присутствовать при этих звуках.

– Приятного аппетита, – обратилась я к завтракающей, надеясь, что она поймет иронию, застесняется и вернет слоеный квадратик в пакет, из которого она его достала.

Девушка улыбнулась, открыв крошки слоеного теста, прилипшие к зубам и накрашенным губам. Поблагодарила меня движением головы и словами, искаженными содержимым, что перекатывалось во рту.

Трамвай проскользил вниз по улице и мягко остановился. Я вышла и направилась к автобусной остановке. Странное дело: я была одна под навесом, когда автобус открыл двери, хотя ожидала увидеть вихрастых мальчишек. Я вошла и села на свое любимое отдельное место. В последний момент в автобус вбежал худощавый человек в шляпе. Он налетел прямо на меня. Директор, – изумилась я. Он остановился и развернулся, чтобы выйти, однако водитель уже закрыл двери. Стоя ко мне спиной, человек доехал до следующей остановки и вышел, не оборачиваясь. Он, не он, он, не он… Я никогда не узнаю. Туман покрывал поля и дорогу, было похоже, будто мы плывем по облакам. Водитель вел автобус так, будто голову оставил дома. Мне пришлось держаться за поручень впереди. Эй, полегче, – хотелось мне крикнуть, но я не стала. Молчала и ожидала, когда в целости прибуду на свою остановку. Автобус свернул, и вскоре я вышла. Почувствовала, что телефон вибрирует в кармане. Сообщения. Которые я читать не буду. Никогда. Туман возле Института поднимался до крон деревьев. Не было видно ни грязной дороги, ни ручья. Просматривался домик сторожа. Да, я заглянула внутрь. Никого не было. Вновь дымился горячий кофе.

Мне открыла уборщица. На этот раз она была в ночной рубашке. Меня больше ничто не удивляло: когда я выходила из автобуса и вступала во двор, словно в сказку о ведьме и ее Институте, все делалось возможным, и в целях экономии энергии лучше было не обращать внимания и не раздумывать.

Уборщица улыбнулась, чего никогда прежде не делала, впуская или выпуская меня, На нижней челюсти у нее не было зубного протеза.

– Вы видели маньяка? – обратилась она ко мне.

– Нет, по дороге сюда никого не было.

– А эти две из подвала видели его в кустах… Набрасывается, но не трогает. – Я едва поняла ее. Нижняя челюсть играет весьма важную роль в артикуляции.

Я хотела пройти, но уборщица перегородила мне путь.

– Погадайте мне на кофе, – почти любезно произнесла она. Поправила растрепанные волосы и широким шагом – на ногах у нее были красные тапки – подошла к столику рядом с окном. Взяла с блюдца чашечку, слила лишнюю гущу, поднесла чашечку ко мне и сунула мне в руки.

– Я не умею гадать на кофе. – Держа в руках щербатую керамическую чашечку, я думала о том, что дверь библиотеки закроется. Нужно было спешить.

– Неважно, говори, что видишь…

Я посмотрела в чашку, покрытую изнутри кофейными пятнами. Ничего не вижу, только извивались какие-то ветки и образовывали изящное, почти филигранное кружево неправильной формы. Я пыталась распознать хотя бы что-то осмысленное. Вдруг мое внимание привлекли две фигуры.

– Ждите гостей, – вырвалось у меня.

– Ага… Кто бы это мог быть? – пробормотала женщина в ночной рубашке.

– И получите подарок, – не знаю, с чего я это взяла. Должно быть, от желания как можно скорее расправиться с заданием и исчезнуть. Дверь закроется, дверь закроется, – пульсировало во мне. От волнения у меня закружилась голова, а от головокружения стало страшно. Страх прошел по телу от середины позвоночника, разлился вниз до ступней и вверх до самого темени, сердце ускоренно билось, дышать глубоко не получалось.

– Что там еще видно? – нетерпеливо лезла женщина в ночной рубашке.

– Ничего, – сунула я ей чашечку в руки и побежала к библиотеке. Уборщица осталась бормотать что-то без нижнего протеза.

У меня все сильнее кружилась голова. Мне пришлось встать посреди коридора. Все вертелось, словно на корабле в шторм. Мне показалось, что моя голова сорвется с шеи и упадет на холодный гранит коридора. Так тонки нити, что держат голову закрепленной на теле, всего лишь узкая шея, всего лишь только узкая шея – целую голову… Я часто волнуюсь, думая, что голова может упасть с плеч.

– Дыши, дыши, дыши… – повторяла я себе.

Я услышала звук открывающейся двери, резкий высокий сигнал, который значил начало отсчета. Это заставило меня сдвинуться с места: у меня всего шестьдесят секунд, – подумала я. Побежала до конца коридора и вверх по лестнице. Проскочила в последний момент. Дверь с монотонным высоким звуком закрылась, и передо мной блеснула белизна библиотеки. Все волнение исчезло. Мой корабль достиг суши, и я чувствовала себя прекрасно.

Я решила больше не спать на рабочем месте. Если это вообще возможно. Я не буду садиться в кресло, предназначенное для меня, – оно словно удобная, приятная кровать, мне нужно ее избегать. Проведу день в читальном зале на столе-обманке. Буду читать.

Оставив вещи на первом столе, я двинулась к полкам, на которых стояли произведения русской литературы. Чехов, – вот кого я искала. Он всегда был моим любимым писателем. Пьесы или рассказы? – тихо спросила я себя. Словно ребенку предлагать выбор между тортом и пирожными, – подумалось мне.

Уникальный знаток обычного человека, автор, в ста строках которого было все, что необходимо, ни больше ни меньше. Если Бернхарда я выбирала за неповторимый синтаксис и чистый стиль, то Чехова – за художественный дар и точное отображение психологического состояния.

Мы отдохнем! Мы отдохнем! – декламировала я заключительные слова «Дяди Вани» и искала среди названий пьесы Чехова.

«Чайка»?

Да, можно. Я давно ее не читала.

Я протянула руку к белой книге в аккуратном переплете, на корешке которой значилось: «Чайкаа». Сначала меня удивило, как могли допустить такую ошибку: лишняя буква портила репутацию очевидно уважаемого издательства и издания, которое я никогда раньше не видела. Я взяла с полки книгу и попыталась ее открыть. Но обложка белой книги не открывалась. Это вообще была не книга, а коробка, скорлупа без страниц. Я брала одну за другой книги с полки, где стояла русская литература. Тургенев, Лермонтов, Гоголь, Ахматова… проза, поэзия, пьесы… Все это были лишь белые коробки с бронзовыми буквами на корешках. Мой корабль снова попал в шторм – мною завладели головокружение и страх, струящийся по спинному мозгу.

Важно, чтобы моя голова осталась на плечах, буквально, буквально, чтобы не слетела с плеч. Чтобы она осталась на шее, соединяющей ее с остатком тела. Шатаясь, я пошла за сумкой и курткой и упала в черное кресло, которое лишает сознания.

Я ждала прихода сна. Подумала, что надо бы замерить, сколько времени мне необходимо, чтобы погрузиться в сон, но телефон наверняка не работал. Я пыталась считать. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… восемь, восемь… Мои веки отяжелели, и я провалилась в сон.

Я шла по мощеной дороге, глядя перед собой. Вокруг было сияние, и я не смела поднять взгляд. Дул легкий, словно летний ветер и пах морем. Я слышала шум волн, набегающих на берег. Может быть, на эту самую дорогу, которой иду… Я обернулась, чтобы посмотреть, долгий ли путь прошла, но стоило мне отвести глаза от мощеной дороги, вокруг меня открылась бездна, а дорога, по которой я шла, пропала. Я стояла над обрывом, под моими ногами ничего не было. И все-таки я не падала, а крепко стояла на воздухе. Ко мне что-то летело, птица или какой-то предмет.

Я вздрогнула. Вместо кресла, в котором уснула, я сидела на стуле с другой стороны стола. В этот раз я не чувствовала себя отдохнувшей – я была словно перемолота и выжата, будто на меня взвалили десяток стульев, а не я сама сидела на одном из них. Как будто все эти стулья скакали по мне что есть мочи. У меня болела голова, руки свело судорогой, и, кажется, было слышно, как скрипит шея, стоило повернуть ее влево-вправо. Нет, ни за что не поворачивать шею… Может отвалиться голова. Снова эта навязчивая мысль о том, что может отвалиться голова.

Мне вспомнилось, что уборщица упомянула двух женщин из подвала. Что это значит: что они там закрыты или что в подвале их кабинет? Библиотекарь получил травму… Как же не получить травмы, когда здесь воможно уснуть за столом, а проснуться на потолке. Я села у двери и стала ждать, когда она откроется. Минуты, минуты, минуты, минуты… проходят, проходят, проходят… Тишина сдавливает. Трудно ждать без малейшего понятия о течении времени. Может быть, уже наступило завтра, может быть, я проспала весь рабочий день… слишком долго все это длится.

Как только мне показалось, что я снова засыпаю, раздался знакомый высокий звук. Я метнулась за своими вещами и выбежала в коридор.

Уборщица тем временем оделась и вставила все положенные зубы. Ее враждебное расположение вернулось. Она косо смотрела на меня и едва выпустила за дверь. Мне хотелось упасть ей в ноги и просить ее открыть мне тайну этого странного здания.

До остановки я добежала бегом. Я даже не знала, что нахожусь в такой физической форме. Мой бег напоминал истории, которые мне рассказывали, когда я была маленькой. Человек, когда испугается, бежит быстрее тигра. Я всегда сомневалась в правдивости таких эпизодов из жизни в саванне, в существование неожиданных человеческих способностей, – даже в детстве. А все-таки, если бы за мной сегодня погнался медведь, я бы точно побежала. Я промчалась по дороге, на которую в обычное время у меня уходило по меньшей мере десяток минут. Краем глаза я заметила и местного маньяка, о котором шла речь. Он стоял возле велосипеда и наяривал. Мне показалось, будто он позвал меня.

Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, я перебежала через улицу и выскочила перед автобус. Водителю пришлось меня впустить, потому что я была полна решимости не двигаться, пока он не откроет двери. Он закачал головой и, думаю, выругался, когда я садилась на сиденье позади него, – мне было все равно. Прочь, прочь…

У меня зазвонил телефон.

– Ты выехала?

– Да.

– Почему ты так тяжело дышишь?

– Так просто, – мне было лень объяснять, да и сил не было. Только сев, я поняла, насколько этот внезапный марафон превосходил мои способности. Моя голова была на плечах, но сердце изо всех сил хотело наружу. Будь здесь, успокойся, останься… – уговаривала я его не покидать меня. Сердце с силой колотилось, настолько, что мне показалось, будто женщина, рядом с которой я села, нагнулась к моей грудной клетке, чтобы проверить, оттуда ли исходит шум. Я улыбнулась соседке и отодвинулась в сторону, обняла куртку и сжала сумку у груди, как последнюю защиту.

– Ты что, бежала?

– Да…

– Почему?

– Просто так…

– Ты сегодня с кем-нибудь разговаривала?

– Нет…

– Ты не выяснила, что случилось с библиотекарем?

– Уколося веретеном и упал…

– Как это?

– Очень просто: укололся, упал в овраг и все себе поломал.

– Я тебя не понимаю. Ты в порядке?

– Да, в полном…

– Почему ты кричала на меня? У тебя был истерический припадок. Чем я это заслужил? Почему ты не отвечаешь мне на звонки и сообщения? Как…

Я сбросила звонок. Мне не хотелось больше произносить слова – только бы сидеть в покое и смотреть в поля сквозь начавшийся мелкий дождь. Еще не пробудившаяся трава клонилась под дождевыми каплями. Это было видно, несмотря на ход автобуса: дождевые капли подскакивали, ударяясь о мягкую зимнюю землю, и трава сгибалась под их тяжестью. Стекло запотело, и я бы протерла его, если бы не сидевшая рядом крупная женщина.

Домой я приехала мокрая. Зонтика у меня с собой не было, и вся куртка промокла. Я словно упала в пруд. Разделась, приняла теплый душ и забралась в кровать – эту темную мягкую коробку, в которой я лежала прежде в надежде уснуть. Теперь опять все то же самое – меня ждет все то, что я уже знаю: буду ворочаться, вставать, три глотка воды… всюда вокруг меня – часы, страх проспать, страх того, что откроется дверь, а я не успею… страх остаться внутри, ожидая сигнала. Однажды, может быть, я усну и не проснусь. Будут идти минуты, десятки минут, потом часы, дни и недели… К чему столько противоречий? Я хочу остаться навсегда в этом зале волшебной белизны, в новом снежном мире, где у меня есть удобное место, где стоят все эти ложные книги, на которых сверкают бронзой, когда выглянет солнце, названия с ошибками. Однако я хочу и сбежать оттуда, вернуться в жизнь, которая наполняла мои дни все эти десятилетия. Два непримиримых мира, которые не могут быть соединены воедино. Объективно говоря, мне не нужно выбирать. Еще примерно полтора месяца я буду посещать библиотеку, буду ее бесполезным хранителем. А дальше все пойдет по-прежнему, и я забуду о днях в белом зале в полугосударственном, полу-невесть чьем и каком Институте. И все же упрямая иррациональная часть меня словно требовала определиться. Что влечет меня так сильно к уединению, к комнате без людей, комнате с кошмарными снами, – к помещению словно из странных фильмов и его ненормальным обитателям? Не знаю, но это влечение очень сильно.

Я зашла в тесный дворик, со всех сторон окруженный зданиями. Дворик зарос колючим кустарником, очень высоким кустарником, безлистные тонкие ветви которого переплелись так, что невозможно было пройти. Я пробивалась сквозь колючие ветки, которые царапали мне лицо и руки. Не знаю, что я искала, но я упорно шла к середине двора, не сдаваясь. Когда я пробилась на середину, рядом со мной сотворилось дерево, а под деревом сидел маленький симпатичный грызун, миролюбивый – кажется, хомяк. Он пристально смотрел на меня снизу вверх, словно чего-то ожидал. Я не обратила на него внимания и пошла к выходу. Когда я добралась до просвета между зданиями, хомяк подскочил и укусил меня за руку. Я взвизгнула.

Мое сердце снова билось учащенно, в голове ухало… Я выпрямилась, села на край кровати и попыталась прийти в себя. Без двадцати одиннадцать. Я уже схожу с ума от страха и вся в поту, а еще только нужно уснуть…

Я включила телевизор. На одном канале шел фильм про войну, на другом детективный сериал, а на кабельном – сериал о привидениях… Этот ящик существует для того, чтобы питать тревожность, чтобы люди случайно не уснули.

Заменив мокрую наволочку, я снова легла. Запах чистой подушки смирял тревогу. Мое сердце совсем успокоилось, но голова решительно отказывалась спать. Она отвергает мои желания и приказы… У нее всегда свой план действий. А ее главная задача – погрузить все мое существо в мрачный колодец страха.

Я встала и пошла в ванную. В доме через дорогу светилось окно – было видно, что вся комната заставлена коробками. Кто-то переселился, – подумала я. Попыталась припомнить, кто проживал там раньше, но мне не удавалось. Поверх окна, в котором были коробки, моталась трубка от кондиционера. Толстый черный шланг. Внешний блок сняли, оставили внутреннее устройство. Или оставили только трубку раскачиваться на ветру. Некрасивое, облезлое высокое здание обрело странную динамику. В ее бедные наружные стены вдохнули жизнь. Было бы занятно, если бы напротив всех окон развесили длинные черные шланги, чтобы те плясали в воздухе. Это напомнило мне замысловатые скульптуры Александра Колдера. Фаллическая символика висящего толстого шланга заставила меня улыбнуться.

Несколько лет назад в городе проходила акция по облагораживанию фасадов. Тогда привели в порядок несколько зданий и на этом остановились. Дом, на который я смотрела, только облупили и оставили томиться, замерзать без штукатурки. Здание выглядело несчастным, больным, словно в лихорадке, время от времени у него отваливались части – оно распадалось на виду у собственных жильцов.

Было около полуночи. Необычайно тихо. Не было неустанного рокота автомобилей, никто не тормозил резко, разогнавшись и въезжая в боковую улицу. Из соседней квартиры не доносился шум. Лишь гудел ветер. Порывы ветра заглушал мусоровоз. Меня всегда успокаивал звук мотора, что бормочет на низких частотах, пока машина обхватывает и поднимает, а затем переворачивает контейнер и вытряхивает мусор в утробу кузова. Это был один из моих любимых городских звуков. Когда-то я дожидалась его в кровати. Мусоровоз приезжал в одно и то же время, из него выходили люди, опустошали одни и те же контейнеры и со стуком возвращали их на место – и так каждый вечер. Сейчас я смотрела с шестого этажа, как они тащат переполненные мусорные ящики, как шутят и смеются, как возвращают контейнеры на место и залезают в грузовик. Надевают перчатки, снимают перчатки, поправляют шапки, подтягивают штаны. Они не знают, что я наблюдаю за ними. Не знают, что помогают мне поверить в постоянство. Утешают меня, не имея об этом понятия.

Одно за другим гасли освещенные окна. В половине первого все уже спали, или по крайней мере делали вид, что спят, или занимались чем угодно из того, чем занимаются в темноте.

В окне на один этаж выше моего я заметила прислоненную к стеклу камеру на штативе. Вероятно, кто-то что-то снимал. Рядом с камерой никого не было, но объектив, направленный в мою сторону, рождал неприятное ощущение. Я пошла на кухню и приложилась к бутылке кампари. Три раза. Мерзкий вкус, мерзкий… Кому это может нравиться? – задавалась я вопросом каждый раз, когда мой взгляд останавливался на изумительном красом цвете напитка, который я получила в подарок и не знала, что с ним делать. Три больших глотка кампари возымели желаемое действие. У меня закружилось в голове. Я поправила простыню и легла. Часы ударяли меня в мозг. Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так… И ни в один миг они не тикали синхронно. Не знаю, почему стук часов передают междометием «тик-так». Это так не звучит. Звучит однообразно. Так, так, так, так, так, так, так, так, так, так… или тик, тик, тик, тик…

Сначала мы ошибочно передаем звук идущих часов, затем ту же ошибку переносим на работу сердца. Тик-так, тик-так, тик-так, – так мы имитируем мелодию сердечного ритма. А сердце вообще не издает такой звук. Скорее так: таф-ш-ш-ш, таф-ш-ш-ш, таф-ш-ш-ш… Половина третьего. Я сопоставляю удары часов с ударами сердца. Мое сердце стучит так, словно спит, а голова мучит меня изо всех сил. Мысли я смирила тем, что начала планировать визит к психиатру. За советом или лекарствами. Я сидела в неопрятной комнате, точнее, в коридоре квартиры. Сидела на плетеном стуле и смотрела на дверь перед собой. Старая дверь квартиры-салона. Деревянная коробка с восемью прямоугольниками мутного стекла. В одном поле стекло отличалось от других, было светло-голубым. Через него было видно, что происходит в помещении за дверью.

Чьи-то ноги ходили туда-сюда. То видны, то снова исчезают. Паркет скрипит. Я жду. Ноги сгибаются, видны штанины, затем руки в сером свитере. Дверь открывается.

– Пожалуйста, входите!

– У меня проблема, приятельница сказала, что вы можете помочь.

– Раздевайтесь!

Я удивилась приказанию и тем не менее расстегнула рубашку.

– Снимайте все!

Я кивнула и поискала ширму. Мне казалось, что она обязательна в таких случаях. Ширмы не было. Пожилой человек низкого роста в брюках и сером вязаном свитере повернулся ко мне спиной и тоже начал раздеваться.

– Сначала я повешу свитер на спинку кресла, потом вы, но наоборот… затем я поверх вашей рубашки положу свои брюки, потом вы, но наоборот…

Я слушала его и делала так, как он говорил, в том самом темпе, в котором он говорил.

Когда мы остались совсем голыми, мужчина сел за стол и указал мне рукой на стоматологическое кресло напротив вороха нашей одежды.

– Доктор, шланг мотается на ветру…

– Пожалуйста, называйте меня владыкой…

– Да, конечно, извините, я забыла… Красный щланг и черный качаются вверх-вниз…

– И вы не можете их поймать?

– Сколько это будет стоить?

Человек, который просил называть его владыкой, что-то забормотал. Я не понимала.

– Я вас не понимаю. Сколько это будет стоить?

– Каждый месяц, три раза в день и через две недели.

В комнату вошла женщина средних лет с растрепанными седыми волосами, собранными в хвост. Мне было стыдно, что я голая. Женщина дошла до места, где сидел владыка, и начала рыться в ящиках его стола. Он склонял голову, она была сердита. Что-то шепнула ему и задвинула ящик с такой силой, что закачался весь стол и с него упала на пол лампа.

– Я не поняла. Сколько будет стоить? Не знаю, хватит ли у меня денег.

Владыка снова бормотал, женщина ушла, а я приблизилась к столу, чтобы слышать, что он говорит.

– Будет бесплатно, потому что вы спите. Наше время истекло, – сказал владыка и вдел ноги в тапки, стоявшие перед стулом.

Невероятно, – подумала я и ощутила боль в шее. Да, я заснула. Без семи пять. Постепенно я приходила в себя. Кампари сделал свою работу: я все-таки поспала. Я встала, дошла до кухни и взяла бутылку кампари с собой в кровать. Выпила десять глотков, опустила бутылку на пол и принялась ждать, пока засну. Заснуть не удалось, только вместе с шеей заболела еще и голова.

Так, так, так, так, так, – ударяло мне в израненную нервную систему. Не буду больше пить.

Без двадцати шесть. Я поднялась, сбросила с себя одеяло и осталась так сидеть минут десять. Мне было одновременно жарко и холодно, в голове бушевал пожар. Не буду больше пить! – повторила я несколько раз. Обхватила голову ладонями – чтобы ее, скажем, утешить, или чтобы ощупать и убедиться, что она сохранила прежнюю форму и размер. Заглянула в телефон. Семнадцать сообщений. Вернись. Я люблю тебя. Я сделаю все. Ты груба со мной. Ты любишь меня. Я обожаю тебя. Я идиот. Не могу… Ненавижу тебя. Люблю тебя…

В чем секрет немногословных предложений? – подумала я. Меня впечатлила неизобретательность изъяснений любви. Затем меня еще сильнее впечатлило то, что они, по существу, содержат все, что должны были бы содержать. Из этих сто раз высказанных фраз, использованных столько раз, что они теряли всякое значение, можно получить всю необходимую информацию. Их смысл опустошен от употребления, изношен, а все-таки они нас греют или возмущают… Мы наполняем их, мы их и опустошаем. Я умылась, правой рукой открыла шкаф, левой рукой взяла кофейную чашечку, правой рукой налила воду, перелила ее из чашечки в турку на плите, включила плиту и открыла кухонное окно. От холодного воздуха головная боль прошла. Воздух сек мне лицо тонкими холодными, словно бритвы, волнами ветра. Небо поблескивало: пролетал редкий снег. Снежинки светились, взмывали и стремительно падали. Они сияли желтым, словно золото, отблеском, синим и лиловым… Утро прекрасно, – улыбнулась я. Попила кофе, намазала маслом ломоть поджаренного хлеба и не спеша жевала свой завтрак, все время перед открытым окном глядя, как поблескивает снег, и дрожа от холода.

Я оделась, взяла телефон, удалила все сообщения и погрузилась в прохладный белый день. Тонкий нехоженый слой снега таял и исчезал под каждым моим шагом. Я шла по улице, глубоко дыша. Когда я дошла до остановки, у навеса стояла только одна девушка. Она втянула шею в воротник пальто и красный шарф, склонила голову. Мне понравилось, как красный швет ее шарфа добавляет живости общей картине. Сине-серое небо, снег под ногами, рельсы, которые справа и слева идут до линии горизонта, фасады, на которых от влажного воздуха или снега образовались огромные пятна высотой по два этажа, грязные машины и ярко-красный шарф. Девушка подняла подбородок из шарфа и открыла лицо. На ней был толстый слой пудры, намного темнее собственного цвета кожи. Обращали на себя внимание синеватые тени вокруг глаз и заячья губа. Шрам над верхней губой так удивил меня, что я непристойно засмотрелась на него – в упор, без намерения и осознания того, что делаю. Лицо девушки, эстетическая ошибка, ошибка формы на нем не пробудили во мне никаких чувств, мне не было жаль – я испытывала только удивление. Словно в мае пошел снег. Удивление. Когда вещи не занимают свое место, не выглядят так, как мы этого ожидаем, не имеют обычного размера или цвета, когда они выпадают из системы, мы удивляемся. Такие явления напоминают нам, что все может быть иначе. Я вспомнила книги в библиотеке. Эти книги – не книги. Это системная ошибка. У всего есть свое имя. Если между двумя сторонами картонной обложки нет заполненных страниц, тогда это не книга. А что же? Не знаю… Для этого не существует имени. Ложная книга, может быть. Это заячья губа, не просто губа. Девушка повернулась ко мне спиной. Я и не заметила, что на остановке прибавилось народа. В основном знакомые лица. Девушка, которая ела выпечку, сегодня утром без остановки разговаривала по телефону. В руке у нее снова был пакет – полагаю, полный слоеных квадратиков. Она перекладывала пакет из руки в руку и то же самое делала с телефоном. Томилась на высоких каблуках, перенося тяжесть то на одну, то на другую ногу, что, вероятно, сопровождало развитие разговора.

Снег перестал падать, а шум машин усилился.

Трамвай, потом автобус. Я сошла по четырем ступенькам красного автобуса и двинулась по дорожке к Институту. Зазвонил телефон.

– Почему ты не отвечаешь на мои сообщения?

– Мне нечего тебе сказать.

– Ты грубо себя вела, кричала на меня. Я хочу, чтобы ты извинилась.

– Извини.

– Я не принимаю извинение. Ты должна искренно это прочувствовать.

– Тогда ничего.

– Что ты чувствуешь? Разве тебе не жаль?

– Я ничего не чувствую.

– Ты разговариваешь со мной, будто я доставил тебе неприятности.

– Так и есть.

– Это не так, ты из меня сделала несчастного, который умоляет.

Я сбросила звонок.

Существует бесчисленное множество приложений для телефонов, но ни одно не позволяет нам быстро узнать самое важное: что кроется за кожей, костями, броней головы, рук, ног и туловища.

– Кис, кис, киса… ох, киса, подойди сюда, посмотри кое-что, потрогай меня немножко… – Местный эксгибиционист был на посту. Занимался своим делом, прислонившись к забору. Я прошла мимо него.

Подойдя к двери здания, которое напоминало букву П, я стала ждать, когда она откроется. В первый раз мне пришлось стоять перед дверью и ждать. Изнутри слышались голоса, кто-то стучал по стеклу, будто по ту сторону двери шел бой.

Наконец дверь открылась, и показались усы директора. Из-за него выглядывала уборщица, в этот ранний час уже накрашенная красной помадой, со смелым декольте, из которого виднелись иссохшие груди. Кожа образовывала складки, привлекашие мое внимание. Целый веер складок.

– Доброе утро, – улыбнулся директор. От него ширился запах свежевыбритых щек, обильно смоченных цветочным лосьоном после бритья. Он что, живет в Институте? – подумала я. Что касается уборщицы, я была уже убеждена, что она десятилетиями не показывала носа вне этих стен.

– Доброе утро, – ответила я и стала ждать, пока директор впустит меня. Он стоял в дверях и тоже чего-то ждал. Мы оба улыбались. Уборщица поправила кружево бюстгальтера – вероятно, заметила, что ее груди слегка выбили меня из колеи.

Потом она развязала шарфик, повязанный вокруг талии, и прикрылась им. Я повела себя неприлично, – пронеслось у меня в мыслях.

– Ах, да… пожалуйста, входите…

– Спасибо! – Когда я прошла мимо директора и уборщицы, то обратила внимание, что от них одинаково пахнет. Может быть, он взял ее туалетную воду, может быть, она – его лосьон после бритья. Может быть, они – пара, мне никогда это не приходило на ум. От сильного запаха меня мутило. Так же пахло и от секретарши. Я представила себе большой аппарат, как для воды, только вместо перевернутого баллона с водой – хромированный бочонок с парфюмом. Любой желающий может подойти к нему, подвинуть трубку с верха на желаемую высоту и нажать на красную кнопку, получив дозу аромата. Мне представлялась длинная очередь в помещении для прихорашивания. Очередь из сотрудников завивалась спиралью. Подходили новые, а те, кто уже принял свою порцию тяжелого цветочного аромата, уходили довольные и благоухающие.

– Позволите? Я хотел немного поговорить с вами…

– Конечно.

– Следуйте за мной.

Я поступила так, как мне было сказано, ни о чем не спрашивая. Потому что – к чему вопросы?

Директор повел меня в помещение, где я никогда не была раньше. Комната, в которую мы вошли, находилась сразу возле входа. Она была свежепобелена и скромно обставлена. Два антикварных стула и круглый столик из массива дерева. Стены были пустые, окна без занавесок. Комната для кратких разговоров, – подумала я. Ощущение от комнаты было приятное, несмотря на то, что пространство словно звенело от недостатка мебели.

– Видите ли, вчера у нас было заседание, и мы пришли к мнению, что для престижа нашего Института – надеемся, вас это не обидит – нам пришлось бы попросить вас сходить к парикмахеру. Нам кажется, что у вас недостаточно аккуратная прическа.

Этот человек умеет удивить. Я почувствовала, как горят мои щеки: мне стало стыдно. Да, может быть, я была слегка менее аккуратна, чем этого можно было ожидать от хранителя белых коробок с надписями на корешках, но в этом здании меня видела только уборщица. Несколько раз – секретарша, два раза – директор, зловещая девочка с банками. Еще кто-нибудь? Нет, никто… абсолютно никто.

Думаю, я смотрела на него во все глаза. Это, разумеется, на него не действовало, потому что железы, отвечающие за коммуникацию, были у него удалены или умерщвлены. Я представила себе: директор лежит на столе в одной из тайных комнат Института, и над ним производится операция удаления органа, который отвечает в нас за контакт. Это было бы ритуалом вступления в должность, как в фильмах посвящаемый в рыцари становился на колени и кто-то значимый касался кончиком клинка его плеча. Когда у человека отнимают способность слушать и воспринимать реплики собеседника, он становится хорошим воином государственного учреждения, в котором проводятся исследования. Какие же? Понятия не имею и думаю, что никогда и не узнаю.

– Я еще ни разу не обратил ваше внимание на правила внешнего вида в Институте: они предписывают сотрудникам быть аккуратно подстриженными и свежевыкупанными. Это очень важная часть нашего имиджа.

Мне никак не удавалось отвести взгляд от лица директора. Неухоженные сальные волосы струями падали ему на глаза каждый раз, когда он шевелил головой. Директор поправлял их, может быть, даже закреплял лаком, но волосы непослушно торчали, как им заблагорассудится.

– Да, конечно, я схожу в парикмахерскую, – прервала я его сообщение о гигиене волос, которое последовало сразу за лекцией о манере одеваться. Думаю, он все еще продолжал говорить, когда я встала и пошла к выходу.

Я дошла до двери. Меня нисколько не удивило, что дверной ручки не было. Я не могла выйти, пока меня не выпустит директор, а он, похоже, делать этого не собирался. Он погрузился в навязчивое говорение. Моего отсутствия он не заметил, адресуя слова и фразы воображаемому собеседнику. Могу предположить, что он делал это и в свободное время. Я задалась вопросом, только ли я для него невидима или все остальные тоже… Или только некоторые? Как происходит выбор, кого видеть, а кого нет?

Потом мне подумалось: кто вообще мог рассудить, что мне пора к парикмахеру. Неужели за мной шпионила уборщица, или у них есть камеры, и они снимают меня – вспомнила я холодный объектив, направленный на мое окно, – и комментируют. Соберутся на заседании и включают видео: я вхожу в Институт, снимаю шапку, поправляю волосы, подхожу к лестнице, поднимаюсь к библиотеке, захожу внутрь, опускаю сумку на стол, снимаю куртку, перекидываю ее через спинку кресла, сажусь на черное кожаное сиденье, сплю, вижу сны… просыпаюсь, беру вещи, жду, когда откроется дверь, выхожу…

Я почувствовала, что позади меня кто-то есть. Обернулась: директор стоял прямо за мной и улыбался, пригнувшись ко мне. Я развернулась всем телом и прислонилась спиной к двери. Директор протянул руку, приложил карточку, которая была у него в ладони, к сенсору рядом с моим виском, и остался в том же положении, прижавшись к моему телу. Я задержала дыхание. Раздался резкий высокий звук, но дверь не открывалась. Мы мешали ей. Механизм упорно издавал звук сигнала, я не могла пошевелиться, а директору, словно замороженному, не было дела до раздражающего звука, до двери, до моего положения… Он смотрел мне в глаза, глубоко, очень глубоко.

Думай о чем-нибудь, думай о чем-нибудь… – повторяла я себе, – он тебя гипнотизирует. Смотри в другую сторону, избегай его глаз, – почти кричала я в мыслях, но не могла пошевелить телом, не могла повести зрачками. Они были прикованы к его глазам. Дверь перестала издавать звук сигнала, а директор по-прежнему был передо мной, и я не дышала. Что-то словно переменилось в воздухе: прошла едва заметная волна, наподобие небольшого сквозняка. Замороженное выражение лица директора постепенно стало обретать жизнь, усы вздрогнули, он шевельнул бровями и выпрямился. Слегка повел левой рукой, которая лежала на сенсоре, и дверь опять издала высокий звук. В этот раз он посторонился, я повернулась и шагнула в сторону, а затем вырвалась наружу. Директор остался в комнате. Снова раздался сигнал: я была одна в коридоре.

Я медленно шла к библиотеке. Меня не переставало повергать в растерянность все, что я обнаруживала в зачарованном здании на окраине города. Теперь, видите ли, мне нужно к парикмахеру.

Из всех моих страхов, может быть, самый странный – довольно сильная боязнь парикмахеров. Не знаю, что отразилось в ней: страх смерти, страх получить травму, страх равнодушия, страх быть отравленной… Несколько дней назад я отменила запланированную покраску волос. Я мучилась часами, а потом позвонила по телефону и сказала, что я уехала. И выдохнула с облегчением. Для них, парикмахеров, их работа – все равно что для хирургов операция аппендицита. Хирурги, вероятно, могут удалить ааппендикс с закрытыми глазами, так же, как парикмахеры могут с закрытыми глазами стричь или сушить волосы феном. И все-таки мне не хотелось бы попасть ни в одну из этих ситуаций. Женщины любят, когда кто-то занимается их головой. Они с радостью передали бы свои головы в руки другим, чтобы те их гладили, массировали, чтобы трудились, трудились, трудились над ними – и чтобы в конце получилось красиво. Я – нет. Другие женщины расслабляются и думают, что это – качественно проведенное время, название которому – «время, посвященное себе». Для меня это часы мучения. Я смотрю, как им приятно, намазанным кремом разных оттенков. Пока мне моют волосы и тянут голову, как им заблагорассудится, перед моими глазами постоянно встает картина того, как мне случайно отрывают голову, как мне ломают шейные позвонки и как моя голова остается в фарфоровой мойке, полной волос. Это первая фаза – мытье головы. Когда это пережито, следует фаза ожидания.

В течение этого времени я сижу с мокрой головой под кондиционером, который дует прямо на меня. Дует, куда бы я ни села… Заработаю менингит, – навязчивая мысль мелькает в голове. «Вы могли бы немного уменьшить мощность? У меня проблемы со здоровьем», – вру я, когда не могу больше выдержать. Сжавшаяся от тревоги, я в самом деле выгляжу болезненно. Иногда они убавляют мощность. Мне по-прежнему дует, но я больше не смею ничего сказать. Раздумываю о том, как мне нужно выдержать, как мне будет наградой то, что в последующие три месяца мне не придется повторять все это.

Если в парикмахерской я крашу волосы, мучение намного сильнее. Я задаюсь вопросом, какой вред наносит организму эта их химия. Мне кажется, я слышу, как трещит кожа на голове. Мне все равно, какой получится цвет, лишь бы уцелеть… «Зачем ты это делаешь с собой?» – повторю я беспрестанно.

И дело не в том, что меня не оставляют навязчивые зловещие мысли, которые не позволяют расслабиться, – не пойму, для чего я вообще прихожу в такие места, которые крадут у меня жизненную силу. Мне кажется, они все видят и смеются надо мной. Но даже это не беспокоит меня – я просто хочу как можно скорее уйти. Когда мне намажут краской корни волос, я спрашиваю, сколько придется ждать, словно бы спешу… Это даже и не ложь, потому что я спешу убежать без оглядки. Потом я считаю минуты и погружаюсь в исступление от страха, когда время истечет, представляя себе, как краска проникает в мою кровь, как мое тело борется и сдается. Иногда, когда мне кажется, что я задохнусь, я зову парикмахершу и говорю, что мой час пробил. Пытаюсь быть остроумной. Это мне никогда не удается. Да, я уверена в том, что мой последний час пробил, и может быть, поэтому получается не смешно. Если бы я утверждала это с большей легкостью, может, и получилось бы, кто-то бы улыбнулся.

Я шла по коридору, поднималась по лестнице, словно паря в закрытом ящике страха. Мне придется идти к парикмахеру. Я не ожидала, что мне в скором времени потребуется парикмахер. Институт не создавал впечатления учреждения с особыми эстетическими запросами. Я красила себе волосы сама, воображая женщин, которые задумчиво сидят с тюрбанами на головах и листают журналы. Некоторые из них, вероятно, кашляли и чихали. Я не только избегала ощущения ужаса на всех стадиях парикмахерской обработки, но и спасалась от вероятности, что эти насморочные дамы меня заразят.

Я стояла у двери библиотеки.

Сигнал, вход, блестящая белизна и покой… Ни звука, полная тишина. Если бы я верила в понятие рая, он состоял бы из многих различных областей. Рай, каким он мне представляется, индивидуализирован: каждый получает в нем то, что сам считает приятным местом пребывания. Для меня это мир, освобожденный от шума, омытый светом, помещение, из которого видно огромное голубое небо, множество книг – вот рай. Я размышляла об этом, медленно идя к своему креслу, проносясь взглядом по аккуратно расставленным коробкам с блестящими надписями. Села и продолжала смотреть на полки. Когда редкие солнечные лучи пробивались между вертикальными полосами, которыми были прикрыты окна, делалось видно, как по залу летит мелкая пыль. Словно снежинки сегодня утром, – вспомнила я и словно опять ощутила холод ветра. Встала и подошла к окнам, желая освободить стекло и впустить свет в библиотеку. Я искала шнур, при помощи которого можно сдвинуть шторы. Идя вдоль стены, в которой были окна, я смотрела в каждую раму между широкими створками. Не было никаких шнуров, никаких кнопок, не было ничего. Не знаю, как открывались эти окна: у них не было щеколд, не было даже мелких отверстий для поворотного ключа. Все было цельным, сотворенным в таком виде. Как если бы на человеческом теле искать соединения в надежде его разобрать или отворить, раскрыть. Не удалось бы найти ни единого места соединения, никаких петель, никакой кнопки, которая при нажатии разделяет части. Я отказалась от своего замысла и выглянула из окна. Библиотека находилась странно высоко. Мне казалось, что она на втором этаже, но, похоже, здесь каким-то образом уместился еще один этаж, – я стояла на уровне выше, чем ожидала. Может быть, тут участок под уклоном, – подумала я. Из окна была видна ограда, мимо которой я прохожу каждое утро, заброшенная территория, которую она скрывала, грязные плиты, ведущие к Институту. Маньяк был на месте и без устали занимался своим делом. В какой-то миг мне стало его жаль. Мне придется идти к парикмахеру, – вспомнила я разговор с директором. Не знаю, говорила ли я кому-нибудь когда-либо о своей боязни парикмахеров. Думаю, что нет. Иногда я представляю себе своего дядю, который весь воплощение человека здравого разума. Мысленно усаживаю его в кресло и говорю ему, что меня беспокоит. Эта картина забавляет меня.

– Тебе нужно что-то сделать с волосами, ты вся растрепана.

– Я боюсь парикмахера.

– Вот еще! Что он тебе сделает? Ограбит?

Для людей здравого разума не существует иррациональных страхов наподобие «отравит меня краской», «пробьет голову ножницами» или «заработаю менингит из-за открытого окна». Им понятен страх обмана или пропажи денег, остальное – нет.

– Ухо тебе отрежет? Ха-ха-ха…

Я смотрю на него… Как это не пришло мне в голову? Да, парикмахерша могла бы надрезать мне ухо и занести мне через кровь какие-нибудь бактерии. Эти парикмахерские ножницы постоянно падают… Удивительно часто падают. Словно бегут от своих хозяев. Дяде пришла на ум удачная завязка. Мне рассказывали об искусных каратистах, которые могли прикоснуться к человеку одним им известным, особым тайным образом, и тот жил как ни в чем не бывало десять лет, а потом от этого прикосновения умелого мастера в один прекрасный день падал мертвым. Никто не знал, почему, – просто падал, и все. Да, так могло быть и с грязными ножницами. Слегка надрежут ухо… «Ах, извините, извините… Ничего страшного, сейчас мы все исправим. Всего одна капелька… Вот и все! Стрижка за наш счет». Вы немного обрадуетесь, подумаете, что все хорошо обошлось, – что значит царапина на ухе? Все равно ее не видно. Сэкономите деньги, а через десяток лет (или меньше, потому что местные парикмахеры не такие уж умельцы, к тому же бактерии не дремлют) просто упадете с ног. Аукнется стрижка, которой больше никто не помнит.

К парикмахеру я не могу, боюсь, что меня отравит краска или от нее выпадут волосы, все останутся в мойке, когда их будут мыть. Боюсь, что меня поранят ножницами или обо мне забудут, и я буду сидеть с волосами, перемазанными ядовитой краской, пока она не разъест кожу до язв. Что потом? Да, и еще мне страшно, что мне поранят шею или что заработаю менингит… Может быть, мне следовало открыться директору. Их ножницы меня убьют.

Небо было пасмурное, синевато-серое, и все же порой лучик света пробивался сквозь тяжелый свод. Я ходила вдоль застекленной стены между окнами и длинными полотняными полосами. До конца, затем снова до противоположного угла, и так несколько раз. Совсем случайно, проводя подушечками пальцев по горизонтальной доске подоконника, я нащупала мелкую неровность в форме круга. Она была слишком правильной для пятна. Я прижала ее сильнее, и вдруг по целому зданию разнесся жуткий звук воющей сирены. Мое сердце остановилось. Я выскочила из-за штор и села на место, отведенное мне. Сирена завывала. Я ожидала, что ко мне ворвется команда Института, предназначенная для экстренных вмешательств, и уведет меня в подвал, где, как я полагала, находятся помещения для перевоспитания. Никто не появлялся. Завывание сирены перешло в однообразный ритм бесконечной трансовой композиции, а затем в громкое биение сердца. Так-так, тик-так, тик-так… – затем в стук секундной стрелки на часах. Проходит время, и это пройдет: сегодняшний день, сирена, часы, пыль, снег… Все пройдет. Может быть, пройдет белизна библиотеки. Время есть движение, – может быть, оно сдвинет с места вещи, которые нам кажутся неподвижными. Полки в библиотеке, книги. Они тихо стояли на месте. И все же – я вгляделась получше – их неподвижность была иллюзией. Медленно, очень, очень медленно книги выплывали с полок без понятной мне логики, словно влекомые незримым ветром. Когда книги покидали полки и устремлялись к полу, с них отпадали бронзовые буквы. О, как меня это огорчило… Буквы падали мягко, не желая повредить землю, или словно у них не было тяжести или силы опускаться по ровной траектории. Буквы покачивались. Падая, книги раскрывались. Обложки расходились в стороны, белые корешки отпадали вместе с буквами. Библиотека распадалась… Как мне было жаль! Внезапно и страницы книг начали летать вокруг, выпадать и кружиться вверх-вниз, замирая только на земле. Это настоящие книги, – подумала я и расплакалась… Я ринулась удержать их, собрать, но, едва соприкасаясь с блестящим паркетом библиотеки, книги таяли и превращались в мутные лужи, темные от типографской краски. Буквы тонули, и я не могла сделать ничего для их спасения. Я плакала. Мне хотелось поднять руку, чтобы утереть слезы, но рука была тяжелой, словно налитой свинцом, и я не могла пошевелить ею.

Опустив взгляд к пальцам, я увидела в них перьевую ручку.

Старая черно-зеленая ручка прижимала меня к поверхности стола и не давала двинуть рукой. У меня текли слезы, книги продолжали раскрываться и исчезать в лужах на полу, а собравшаяся вода, темная от букв, протекала сквозь швы между досками паркета, сложенными елочкой. «Подпишите внизу, где звездочка», – услышала я голос директора. Он стоял у стола и смотрел на меня. Протянул руку, пальцем показал на место, где нужно было подписаться, и улыбнулся. «Я не могу двинуть рукой», – сказала я. «Здесь», – повторил директор, начиная сердиться, что я не исполняю его повеления. «Не могу двинуть рукой», – крикнула я. Директор указывал пальцем на звездочку и черту, которая ожидала моей подписи, и улыбался. Он стоял передо мной, высокий, с прядью сальных седых волос на лбу. Снова произнес: «Здесь», – и начал громко смеяться. Я с удивлением наблюдала за ним. Он смеялся все громче, и его лицо кривилось все сильнее. Это длилось невыносимо долго, невыносимо долго. Когда директор успокоился и прекратил смеяться, я заметила, что у него заячья губа. Я присмотрелась получше. Да, усов больше не было, а заячья губа оказалась главной особенностью его лица. Я смотрела на него не мигая, смотрела и не могла отвести взгляд. Из головы директора, из его темени начали показываться покрытые шерстью заячьи уши. Уши росли, а он словно не чувствовал этого. «Здесь», – проговорил директор, шевеля расщепленной верхней губой, которая и при сомкнутом рте открывала сероватый налет на языке. «Здесь», – показал он на бумагу, лежавшую передо мной, а я упорно смотрела на уши, которые выросли уже сантиметров на сорок. Достигнув длины в полметра, уши стали клониться назад и повлекли за собой все тело директора. Он с глухим ударом упал на мокрый паркет. От звука удара я вздрогнула. Я сидела, вжавшись в спинку кресла, и не могла согнуть шею. Открыв глаза, я попыталась вернуться в реальность. У меня кружилась голова, перед глазами стояла пелена. Я смотрела, как уходит пленка сна и делается все ярче картина реальности. Однако, хотя я теперь ясно видела полки и ровно, как в аптеке, расставленные коробки, передо мной по-прежнему стоял директор. Что это на сей раз такое? – подумалось мне. Удалось ли проснуться? Я смотрела на него. Директор стоял и посмеивался, подрагивали его усы. Я отвела взгляд, желая проверить, будет ли он на месте, когда я снова посмотрю в его сторону. Не получилось: директор не исчез. Он возвышался надо мной и ждал, пока я приду в себя. Я закрыла и заново открыла глаза. Теперь рядом с директором стояла большая бурая собака.

– Сегодня утром у нас были проблемы с грабителями, – наконец заговорил директор, и кончики его усов заходили ходуном. – Нам удалось поймать двоих, сейчас их допрашивают. К сожалению, еще двое скрываются в Институте. Мы закрыли все выходы, идет розыскная операция, однако пока результата нет. Вот Дино, он будет вас охранять. Он спокойный, отлично выдрессирован – вам не нужно бояться. Можете продолжать работать, а он постоит в углу.

Я ничего не сказала. Директор ушел, а собака вальяжным шагом дошла до самого угла зала и там села, не сводя с меня глаз.

Мы сидели друг напротив друга, не отводя взгляда. Мне было неловко: я больше не была одна. Хотя Дино в самом деле был спокоен, чувствовалось присутствие другого живого существа, а это для меня не было приятным ощущением. Он нарушает мою свободу, – думала я и следила за ним, надеясь, что мой пристальный взгляд заставит его уйти куда-нибудь, откуда он не будет меня так хорошо видеть. Но нет, Дино сидел как вкопанный и, кажется, даже не дышал. Моргают ли собаки? – задалась я вопросом. Этот пес не моргал.

Заслышался звук сигнала. Дверь открылась, и я пошла к выходу. Дино не повел глазами, не пошевелил ни единой мышцей. Я пыталась позвать его и показать ему, что нужно выйти из помещения, – он не реагировал. Меня удивило, что даже такой раздражающий звук не испугал его. Может быть, он глухой. Я вышла, и дверь закрылась за мной.

В коридоре на вид было все как обычно, но в воздухе чувствовалось напряжение. За одной из дверей слышался разговор. Я подошла и попыталась подслушать. Распознать слова мне не удавалось. Казалось, будто говорят на иностранном языке – скажем, на арабском. Я постучала в дверь. Никто не ответил. Я постучала сильнее. Ничего. Я слегка толкнула дверь, и она, к моему удивлению, открылась. Помещение за дверью оказалось пустым, маленьким и темным. Я вошла внутрь, помня, что меня снова могла испугать сирена. По счастью, было тихо. Шаг, два, три… Ничего не происходило. Я почувствовала себя свободнее. Дошла до середины комнаты и осмотрелась. На доске из исцарапанной красной фанеры, которая проходила на высоте чуть меньше метра вдоль целой стены, под окном находилось несколько мониторов. По меньшей мере на три-четыре больше, чем следовало. Мониторы мешали друг другу, ни один не стоял параллельно краю стола, они были наставлены в беспорядке, черные экраны косо перекрывали друг друга. Перед мониторами стояли деревянные стулья, похожие на школьные, – маленькие, может быть, слишком маленькие для людей обычного роста.

Сиденья стульев располагались параллельно экранам. Кто-то сидел на этих стульях и до недавнего момента толкался перед мониторами – так выглядел общий вид. Однако экраны были выключены. Ничто не выдавало человеческого присутствия – только голоса, которые я слышала, проходя по коридору. Может быть, я ошиблась, может быть, мне показалось.

Стены были голые, у двери стоял шкаф, заставленный папками. Папки выглядели старыми, как будто их не открывали уже полвека. Я прошла безнаказанно, – подумалось мне: все было тихо – мой вход, несколько шагов, насколько позволяла глубина комнаты, по паркету, такому же, как в библиотеке, сложенному елочкой. Я развернулась, чтобы выйти: это уже было достаточное приключение для меня – но, подойдя к двери, снова услышала шепот. Кто-то двигался и тихо говорил за моей спиной. Я остановилась, по-прежнему спиной к мониторам, окну, столу. Посмотреть ли, кто это пробрался из укрытия и теперь снова разговаривает, понимая, что я еще не ушла и могу его обнаружить? Или оставить все за спиной?

Я стояла перед дверью. Что я могу узнать, хочу ли я вообще узнать что-то еще в здании, которое охраняет маньяк, где неизвестно, кто откуда выйдет, которое опьяняет словно усыпительным газом, – в здании чудес; что бы я еще хотела узнать? – задавалась я вопросом, глядя перед собой. Я пошла к выходу, не оглядываясь. За мной со скулением старых петель закрылась дверь. Я шла медленно, мне было все равно, когда я дождусь автобуса, когда приеду домой. И все-таки что-то не давало мне покоя, влекло изучить хотя бы еще одно помещение Института. Я остановилась у следующей двери. Как это получилось, – подумалось мне, – что дверь открылась, когда я просто легонько толкнула ее, а директор их открывал карточкой? Может ли так открыться любая дверь или только эта – особая? Я попыталась открыть и ту, что теперь была передо мной. Толкнула дверь, но она осталась закрыта. Я толкнула сильнее. Не получилось. Подошла к соседней двери. Ее тоже толкнула. Ничего. Я стала идти от одной двери к другой, сама не зная, что ищу. Еще одна дверь легко открылась. До меня донесся тоскливый запах еды. Это была, очевидно, кухня. Большие кастрюли на полу, сковороды, подвешенные на крючки на стене, груды немытых тарелок. Меня удивила неопрятность. Во всем Институте было очень чисто, и это помещение сильно выделялось. Я вошла. Не было ни плиты, ни мойки, ни даже холодильника или продуктов, из которых готовилась еда. Помещение было перегорожено колоннами, нишами, стенами, которые не предназначались ни для чего. Из-за одной горы тарелок до моего слуха донеслись вздохи. Я заглянула за тарелки, ожидая, что снова никого не увижу и что мои звуковые галлюцинации – следствие воздействия магнитного поля Института, или энергетического поля, или чего-нибудь такого, что естественно вязалось бы с представлением об этом здании. Однако когда я дошла до места, из которого неслись вздохи, я увидела секретаршу: сжавшись, она плакала, сидя на маленьком табурете. Ее локоны обвисли и потеряли форму, тяжелая тушь оставляла черные следы на руках, на которые капали слезы. Секретарша, эта крупная, уверенная в себе женщина, дрожала.

– Что-то случилось? – спросила я.

Секретарша запричитала.

– Я могу помочь? – продолжала я.

– Уборщица забрала у меня каблук. Я шла, а каблук поломался, уборщица взяла его и унесла с собой. Все видели. Я опозорена… – выговорила наконец секретарша, захлебываясь в слезах и делая между фразами большие промежутки, в которых всхлипывала и несвязно бормотала.

– Это не позор, – утешала ее я.

Кто эти «все», – занимало меня, – сколько людей ходят по этому зданию, почему я их никогда не встречаю, они что, прячутся? Не понимаю, в чем дело, почему я так изолирована – остальные, очевидно, общаются, как-то контактируют в течение рабочего времени… Я тронула секретаршу за плечо. В миг, когда я опустила руку на блестящую оборку на ее блузке, она исчезла. Вместе с секретаршей исчез и табурет, и тарелки, и кастрюли. Помещение, в которое я вошла, было пусто и зловеще темно. Дверь закрылась, и я не могла выйти. Вокруг меня виднелись только углы, колонны, темные ширмы, закрашенные окна, вентилятор на потолке, рядом с большой люстрой из кованого железа. Я была уверена, что вентилятор не работает: для движения его пропеллера не было довольно места. Для чего его повесили?

Мне придется сидеть здесь до завтра или до послезавтра?.. Или до неизвестного момента в будущем, когда кто-то отдаст двери приказ открыться? Сон. Это точно сон… В какой-то миг я услышу сигнал, с которым открывается дверь. Возьму куртку и сумку и выйду в коридор. Из коридора выйду на улицу, потом войду в автобус, затем в трамвай, стану смотреть на пассажиров, мы будем толкаться, мокрые от снегопада, дышать друг другу в шею, от нашего теплого дыхания будет идти пар… Я приеду домой. Там я буду слушать тиканье часов, смотреть, как шланг от кондиционера раскачивается на ветру, впущу в комнату снег. Нужно только дождаться, когда придет время. Это точно сон. Я проснусь, скорченная в кресле, будет болеть шея, уборщица откроет мне дверь, когда я буду выходить из Института, маньяк будет удовлетворять себя. Нужно только подождать, терпеливо подождать, пока придет время, пока я проснусь и меня выпустят наружу. Я ждала. Минуты, минуты, минуты, десятки минут. Тик-так, тик-так, тик-так… Что-то заслышалось в коридоре. Я подошла к дверям. Из коридора доносился шум. Мужские и женские голоса переплетались в неразборчивых возгласах. Кто-то взвизгнул. Раздавался грохот шагов. Люди бежали. Словно весь Институт обул бетонные сапоги – так звучали шаги, тяжелые, сильные. Громыхали… Удары отдавались у меня в голове. Вот миг, когда мне полагалось бы проснуться. Но я не просыпалась. Это был не сон, я бодрствовала. Я стояла посреди комнаты, когда дверь открылась и взволнованный директор вбежал в темноту помещения.

– В следующий раз, когда вам захочется прогуляться по Институту, нужно будет заполнить заявление… – проговорил он, тяжело дыша. Было похоже, будто директор пробежал ультрамарафон. Он был в поту, его волосы рассыпались, с бледными щеками контрастировал нос, расцвеченный красными капиллярами. Директор никак не мог перевести дыхание. Он пытался сказать что-то еще, но никак не мог набрать воздуха. Открыв дверь, он широко взмахнул левой рукой, и невидимый сенсор включил свет, так что теперь я ясно увидела его. Комната, в которой до тех пор царил мрак, сверкала.

– Хорошо, – ответила я.

Директор пригнулся, чтобы стереть кровь с исцарапанных коленей. Брюки на нем были порваны, а вокруг дыры расплывалось пятно крови. Костюм в клетку «принц Уэльский»… Я никогда прежде не видела его в таком костюме. Правду сказать, я и видела его лишь несколько раз – и на нем всегда был светло-серый пиджак и темные брюки. Теперь – «Принц Уэльский» и галстук-бабочка, аляповатая, слегка криво посаженная, шелковая, летняя… дешевая, это было очевидно. До меня донесся цветочный аромат, смешанный с тяжелым запахом пота. Когда директор согнулся, из небольшого кармана пиджака у него выпали складные очки. Я хотела их поднять, но директор был быстрее. Он взял очки, разложил и посмотрел, целы ли они. Вытер их о брюки и вернул в карман пиджака.

– Ох, печет… Вас искали всем Институтом. Если бы не Дино, неизвестно, когда бы мы вас нашли.

– Откуда Дино знал, где я? Он ведь остался в библиотеке, когда я пошла домой.

Директор лишь посмотрел на меня и выполнил ритуальное движение – убрал сальную прядь со лба. Не знаю, для чего он делал это, если прядь всегда возвращалась на место, которое, очевидно, считала своим.

– И что, вы попали домой? – спросил меня директор, больше интересуясь, чем укоряя, глядя мне прямо в зрачки – в мозг, показалось мне.

Невероятно: он иногда слышит, что я ему говорю, или лишь иногда реагирует, – подумалось мне. Я прошла мимо директора и направилась к выходу.

У двери Института стояла уборщица. Красная помада, декольте, юбка до колен. Она тоже была растрепана и едва переводила дух.

– От вас одни проблемы, – прошипела она, когда я прошла мимо нее. – Я газету не прочитала, потому что пришлось вас искать.

– Почитайте теперь.

– Ее уже унесли.

– У вас листок в волосах.

– Где?

Я сбросила с ее растрепанной головы листок, который оказался там, думаю, когда она чистила двор где-нибудь под деревом. Она была уборщицей, должна же она хоть иногда где-то убирать.

– Вот, извольте, – протянула я ей листок.

Я вышла в ночь. Неужели я настолько задержалась? Вся дорога до остановки выглядела в темноте куда лучше, чем когда ее освещало солнце. Приобретала мистический колорит. Небо было ясное, но месяц и звезды еще не показались. В чистом воздухе разливался синий оттенок, стена выглядела по-дружески, словно внушала уверенность, предлагала свою защиту.

– Ах, киса, ох… смотри, киса, что я тебе дам… Подойди-ка на минутку, смотри, как хорошо… – Я прошла мимо человека со спущенными штанами, почти соприкоснувшись с ним. Он вздыхал все громче. Его тяжелое ускоренное дыхание летело за мной. Он звал, стонал. Это невозможно было больше слушать. Я быстро развернулась, взяла палку, которая лежала рядом с дорожкой, и двинулась к нему. Маньяк не заметил меня, он был занят своим нехорошим делом. Как только у него ничего не отвалится от такого частого употребления? Я подошла к нему на полметра, и только тогда он обратил на меня внимание. Слегка испугался, но ненадолго. По его лицу пробежала улыбка. Он продолжал орудовать рукой.

– Вот же ты, киса, нравится тебе эта штучка… ну-ка, давай, ох… тебе рассказала подружка, как хорошо?..

Когда он увидел, что я несу с собой палку, то замер. Из кармана я достала скомканный пакет и двинулась к нему.

– Раздевайся, скотина, все с себя снимай и клади сюда, – протянула я ему пакет.

Маньяк опустил руки, сделал шаг назад, в потрясении глядя на меня.

– Ты вообще нормальная, дура?..

– Раздевайся! – закричала я. – Все снимай! – Я толкнула его, и он упал. Начал отползать назад, все время что-то бормоча.

– Все с себя снимай! – кричала я, пока он отступал на четвереньках. Я поймала его за штанину и стала тянуть.

– Иди прочь, дура, спасите, спасите!

– Ну же, раздевайся! – кричала я ему в лицо. Замахнулась палкой, он взвизгнул, а я ударила его по ногам.

– Я тебя найду и изнасилую, – угрожал он сквозь плач, снимая штаны.

– Все! Свитер, майку, трусы… Все, скотина ты эдакая!

– В милицию пойду, а потом найду тебя и изнасилую.

– Я сама пойду в милицию и изнасилую и тебя, и всех, кого там застану… Раздевайся!

Сняв штаны, маньяк развернулся и побежал. Я погналась за ним и снова, на этот раз сильнее, ударила его по голым ногам, так что он снова упал.

Он снял с себя все, положил вещи в пакет и остался голым белеть в холодной темно-синей ночи. Его немощная игрушка теперь раскачивалась и вихлялась, пока он подскакивал от холода и бессилия, – маленькая, хрупкая и равнодушная.

– Положи пакет на землю.

Положил. Я взяла пакет, прицепила к кончику ветки и катапультировала через стену.

– Дура ненормальная, дура ненормальная… – повторял он, оставаясь, пока я уходила к остановке.

Вечер пах дымом. Ночью будут заморозки, – подумала я и глубоко вдохнула. «Вы попали домой?» – вопрос, который задал мне директор, не шел у меня из головы. Где мой дом? Квартира, в которой я живу? Я шла и время от времени смотрела в небо. Там, в квартире, меня ничто не ждет: смятая постель, часы, тиканьем отмеряющие время, глаз камеры из квартиры по ту сторону, шланг, раскачивающийся на ветру, мусоровоз, сосед с его телевизором.

Я стояла под потрепанным пластиковым навесом. Завернулась в шарф, втянула руки в рукава, опустила края шерстяной шапки на уши. В ночи я видела рядом с собой совсем новые предметы. Пейзаж разделял массивный подъемный кран. Он поворачивался медленно, неспешно. От него доносился скрип: кран скрежетал, мучительно поворачиваясь. Город разрастается, вскоре этот край займут новостройки, дома культуры, рестораны, поликлиника, почта… Исчезнут поля, построится торговый центр. Что же тогда будет с Институтом? Поодаль стояли вагоны. С редких фонарных столбов у остановки на улицу лился слабый свет, как будто их задачей было осветить только воздух вокруг себя. Раньше я не видела здесь железнодорожных рельсов. Рельсы исчезали в грязи с правой стороны, а с левой резко прерывались. Вагоны были в беспорядке: некоторые стояли на рельсах, по которым их пригнали, а некоторые лежали рядом, на голой земле, лишь местами покрытой пожухшей травой и кустарником. Совсем ржавые, с большими красноватыми пятнами, – их краснота оживляла тон холодной ночи. Вагоны были похожи на те, в которых в кино перевозили нежелательных людей в лагеря. Теперь в них кто-то живет. Виднеется тонкий дымок. Вероятно, готовят ужин. Один человек перешел по короткой дорожке между первым вагоном и странным прямоугольным объектом метрах в десяти. Постоял минуту-другую и возвратился в убежище. Может быть, он ходил за водой к колонке, которая когда-то поила проезжающих. Рядом со мной встал ребенок, мальчик. Потянул меня за куртку.

– Хочешь, я продам тебе это, – показал он мне пакет, в котором копошился заяц.

– Нет, спасибо тебе, заяц мне не нужен.

– Дай сигарету.

– Зачем тебе сигарета?

– Покурить.

– Сколько тебе лет?

– Летом будет семь.

– И ты куришь?

– Еще с тех пор, когда был маленький, вот такой… – показал мальчик свободной рукой на уровне пояса.

– У меня нет сигарет.

– А где ты живешь? Я живу вон там, у киоска, – махнул мальчик головой, показывая направление. У киоска, прислонившись к шатким стенкам, стояли двое мужчин, склонив головы. Вероятно, они были пьяны. Вокруг них перекатывал жестянки ветер.

Заяц потихоньку, шевеля лапками, рвал пакет. Мальчик не заметил, что дыра в прозрачном полиэтиленовом пакете разрастается, крепко держал его за ручки и болтал как ни в чем не бывало. В один миг заяц выпал из пакета и убежал, а мальчик вздрогнул и помчался за ним.

Было около полуночи, когда я отперла дверь квартиры. Насыщенный день, – подумала я, включая горячую воду, чтобы согреться. Перед моими глазами проходили сцены из Института, вспоминался мальчик с остановки. Он стоял в одной рубашке. Штанины грязных вельветовых брюк были заправлены в резиновые сапоги, каких я не видела с самого детства. Правда ли, что для него жизнь так проста, как я предполагала, или это только мой предрассудок, – спрашивала я себя. Может быть, и его снедает мука, которая не дает ему заснуть всю ночь. Семь лет, – гордо произнес он. Я улыбнулась. Без тринадцати час. Зеленый, красный, желтый… цвета моих ночей. Я подошла к окну в комнате и отодвинула полотняную занавеску. Снова раскаленная точка, составленная из череды пикселей, бродила вверх-вниз, высвечивая оранжевым траекторию. Полиэтиленовая пленка, скрывавшая за собой призрак, преломляла всякую фигуру и превращала ее в совокупность неправильных квадратиков. Словно сквозь воду смотрю – так выглядел огонек сигареты, что бродил туда-сюда.

Я вспоминала лица с трамвайной остановки. Они стали частью моего ежедневного дружеского альбома. Их тени под глазами, сутулые спины, их накрашенные губы, локоны, что всю ночь томились на бигуди, облезлые портфели, сумочки из кожзама, подобранные в тон туфлям из настоящей кожи, или кеды, или сапоги на платформах. Это единственные люди, которых я вижу. Секретарши и стажерки. Мимо нас проезжают в раннее утро автомобили, а мы собираемся вместе, в одежде, остывшей за ночь. Я много раз хотела обратиться к женщине, с которой утро за утром сажусь в один и тот же трамвай. Мне хотелось узнать что-то о ней: есть ли у нее дети, провожает ли ее кто-то на работу и встречает ли, когда она возвращается. Простые вопросы, на которые кто-нибудь да ответит. Мне не хватало разговора с дружески настроенными людьми. Мою тревогу успокоило бы, если бы мне иногда удавалось поговорить с обычным человеком. Я потеряла связь со своими друзьями. Когда возвращаюсь домой, говорить не с кем. Я смотрю в темноту. Ем – или не ем – и отправляюсь в свою мягкую тюрьму, чтобы стать рабой ночных кошмаров. Чтобы считать и дышать в ритме движения стрелок одних и других часов. Они бегут к рассвету, я лежу и жду, потом встаю.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… я пью воду, три глотка, сижу на краю кровати и прислушиваюсь. Сосед смотрит телевизор, с часу до половины четвертого кто-то неустанно ссорился. Мне несколько раз хотелось постучать в стенку, напомнить им, что пора спать или расходиться. Я не сделала этого. Жду, как обычно. Дожидаюсь, пока они придут в себя и каждый пойдет своей дорогой, или пока они отселятся.

Один, два, три, четыре, пять, шесть… шестнадцать, семнадцать… Я в лесу. Ко мне подходит человек. Он достает из часового кармана платок и складывает его треугольником. Снимает пенсне и вытирает угол правого глаза. Затем, потупившись, вытирает нос. Подойдя совсем близко, он вновь поднимает голову. Это Чехов, он плачет. «Нет, ни в коем случае, – вырвалось у меня. – Не грустите». Я пошла к нему, хотела его обнять, но он ускользнул. Я обняла дерево и держала его в объятиях пару мгновений, пока не поняла, что Чехов сбежал от моего прикосновения и плачет дальше, в десяти шагах. Я не сдавалась: печаль затопила меня, и мне казалось, что он будет рад утешению. Я подкралась к нему так, чтобы он меня не почувствовал, и напала на него со спины. Он немного повозражал, побился, подергался, но потом успокоился и позволил себе утонуть в моих объятиях. Я держала его руками и покачивала влево-вправо, когда кто-то хлопнул меня по плечу. Я обернулась: это был еще один Чехов собственной персоной. Он тоже собирался плакать. Веря, что и ему нужно утешение, я оставила первого, так сказать, изначального Чехова и обняла второго. Но за его спиной стоял еще один, за ним еще один… Все они выходили откуда-то, каждый печальней предыдущего. Все они плакали и хотели моего внимания. Я не могла это выдержать и бросилась бежать. Вдруг с земли стал подниматься туман и скрыл меня – лишь позади раздавались голоса людей, зовущие меня.

Пять двадцать семь. Пора.

Я встала чуть более отдохнувшей, чем после предыдущей ночи. Капал мелкий дождик. Я умылась, поджарила хлеб, намазала его маслом и положила сверху кусочек сыра. У соседа все еще спорили. Не знаю, как им не надоест. Я пыталась расслышать, в чем дело, но мне не удалось: только громко выговариваемые слоги, которые я не могла сложить в слова. Звучало так, будто ругаются на болгарском или еще на каком-нибудь, неродственном языке: румынском или турецком. Из-за стены с другой стороны доносились звуки утренней телепередачи. Я оделась и взяла сумку. Бросила беглый взгляд на разложенную кровать. Сейчас она кажется такой ласковой, миролюбивой, обещает отдых… А вечером превращается в китайскую камеру пыток, салон для издевательств моего подсознания. Я вышла из дома раньше, чем обычно. Пройду пешком несколько остановок, – подумала я и взяла зонтик.

Мой путь лежал мимо трамвайной остановки. Она была пуста. Нет тех, кто населил мою жизнь: они еще сидят по квартирам, просыпаются. Стук дождевых капель по туго натянутой ткани зонта усыпляет. Сейчас я могла бы погрузиться в двухцветный плед для послеполуденного отдыха, в теплый домашний халат, опустить голову на подлокотник дивана или мохнатую подушку и заснуть. Я чувствовала: это был бы настоящий отдых, без тяжелых снов, легкий и приятный, как облако.

Скрежет тормозов вернул меня на улицу. Человек вышел из машины и кричал на меня. Да успокойся, все живы… я просто задумалась, не кричи, – подумала я, а сама задрожала от страха. Соберись, – сказала я себе, – не спи, присутствуй. Смотри на улицу. Вот лужа. По ней прыгают капли дождя, который уже постепенно сходит на нет. Концентрические круги разбивают картину города, отражающуюся в воде. В витринах виднеются красные платья. Я читала, что женщины в красном выглядят привлекательнее. Мне они кажутся мишенями. Я поняла: может быть, в этом и есть штука. Я не могла бы надеть красное платье. В нем мне терло бы и чесалось со всех сторон.

Зазвонил телефон.

– Почему ты не отвечаешь на звонки? Я вчера весь день звонил.

– Я вышла, уже на улице.

– Это не ответ на мой вопрос. Что ты там делаешь так рано?

– Гуляю. А ты что делаешь так рано?

– Не могу уснуть.

– Слушай дождь.

– Не помогает.

– Оставь меня.

– Эй, не избегай меня, не уходи от меня…

Я сбросила вызов. Ухожу от себя, – подумала я и сложила зонтик. Я дошла до устья Неманиной улицы. Вошла в красный автобус, что словно вез на Луну, и села на свое место. На сиденье напротив сел высокий парень в черной шапке, надвинутой на самые брови. Рябоватое лицо, но красивый: тонкий нос и бледные губы правильной формы, черные глаза. Он листал что-то в телефоне, который время от времени издавал высокий звук. Мы ехали в полутора метрах друг от друга. Я вышла, он поехал дальше.

Я подошла к Институту. Каждый раз, когда я подходила к нему, во мне появлялось одно и то же ощущение, то самое, которое я испытывала, глядя на картины де Кирико. Весь вид здания был де-кириковский. Здание молчало. Снаружи и внутри. Даже сигнал открывающейся двери не нарушало молчания, которое неизгладимым впечатлением врезалось в меня.

Уборщица делала вид, что в здание входит призрак, не желая обращать на меня внимание. Она открыла мне дверь, отвернувшись в сторону, сердитая, оттого что не прочитала газету. Мне это казалось очень смешным.

– Добрый день, – я была любезна. Уборщица заперла дверь и исчезла в коридоре.

Когда я вошла в библиотеку, Дино сидел на том же месте, где и вчера, когда я выходила. Он не повернул головы, чтобы взглянуть на меня, не вильнул хвостом, не моргнул. Его зрачки безотрывно уставились на место, которое мне следовало занять, на высоте моего взгляда. Когда я устроилась в кресле, мы смотрели друг другу в глаза, пока я не отвела взгляд, потому что он мог бы так глядеть на меня хоть до завтрашнего дня. Я – не могла бы. Дино сидел без единого движения мышц, без единого звука, словно гипсовая статуя Анубиса. В этом есть логика, – подумалось мне, – он привел меня к месту, где меня будут судить. Я почувствовала легкое дуновение страха. Анубис был проводником мертвых до судилища. Мне вспомнился библиотекарь. Неужели его тоже стерег Анубис, пока однажды не явилось решение суда? Тогда его отнесли в погреб и там покончили с ним. Какие преступления были на его совести? А какие – на моей? Я сидела в кресле и смотрела на свое отражение в неживой поверхности монитора. Экран искажал мое лицо: голова была вытянута и на середине повернута влево, то есть вправо, потому что это было зеркальное отражение. Я дотронулась до монитора пальцем. Не было ни пылинки. Не знаю, как это возможно – вероятно, кто-то приходит и основательно протирает мебель. Кто-то невидимый. Я засмотрелась в свое отражение на мертвой пластиковой коробке, из которой вынули все необходимые для жизни детали и оставили ее, как пустую ракушку, в подражание действующему предмету. Вещи… Мы окружены вещами. У многих из них больше нет никакого предназначения. Вот этот монитор – просто декорация, как и системный блок, как и полки, полные белых коробок. С другой стороны, материалы, из которых делаются вещи, в сравнении с нашим сроком жизни кажутся вечными. Эти вещи переживут поколения после меня. Они никогда не истлеют. Будут стоять вот так, пока я буду распадаться. Пластик не поражают вирусы, рак, бактерии… Монитор ни для чего не служит – вопрос, служил ли когда-нибудь, – однако он переживет нас, всех нас, что ходят по планете. И наших детей, и их детей. Кто-то, может быть, соберет все эти неживые вещи, окружающие нас, и выкинет на орбиту. Только так они смогут распасться, взорваться на миллион частей. Единственно так. Я вспомнила подругу, которая умерла незадолго до зимы. Красивая женщина с длинными русыми волосами, с сияющими глазами невероятной голубизны. Люди с голубыми глазами удивительны. Впору подумать, что они присутствуют лишь частично, что у них есть свой цветной мир, что они иначе воспринимают нас, проходящих словно сквозь озеро, сквозь фильтр, который погружает в голубой цвет и отдаляет, охлаждает. Я часто смотрела в раскосые, как у хаски глаза подруги и задавалась вопросом, доходит ли до нее мое изображение.

В последний раз мы виделись минувшей весной. Было холодно, март, кажется. Она была элегантно одета, как всегда, в красном. Рассказывала мне, что идет к дерматологу. У нее появился псориаз. Она смеялась этому. Псориаз!

Десять часов спустя после того, как подруги не стало, я смотрела, как курит ее муж. Псориаз! Помню, в голове вертелся ее диагноз. Глупость дерматолога. Она лечилась от псориаза… Мысли навязчиво возвращались к псориазу каждый раз, стоило мне вспомнить, как мама сообщила мне, что подруга умерла. Помню, я проснулась и спросила, есть ли новости. Мама сказала: «Она в коме».

Я завязала пояс домашнего платья и покачала головой. Ну вот еще, – кажется, так я отреагировала. У нее были непростые дни, – продолжала я с апельсином в одной руке и телефоном в другой. Поправится, молодая же…

У нее были непростые дни, – снова повторила я фразу, которую несколько раз прокрутила в голове. Она поправится. Я думала об этом, глядя, как курит ее муж, я, паникер, ипохондрик и пессимист. Все в порядке, она поправится, – повторяла я целый день. Собрала вещи и пошла на улицу. Прогулялась по улицам и снова домой. Декабрь стоял удивительно приятный. Никакой смерти, никакой болезни. Приятно было вернуться в теплую квартиру. Я сняла джинсы и достала из сумки подарки к Новому году. Книги, шарфики, диски, фарфоровые кухонные шкатулочки цвета слоновой кости… Я открывала и закрывала их, слушая, как звякает крышечка, соприкасаясь с краем шкатулки. Как приятно держать в руках фарфор. Взяв телефон, я позвонила маме. «Есть новости?» – спросила я, с радостью глядя на гору подарков, разложенных на кровати. Помню, какой-то ребенок разучивал гаммы на фортепиано. Медленно, затем все быстрее, от нижних нот к верхним и обратно.

«Есть», – вот все, что сказала мама. И умолкла.

«Как это возможно? Как это возможно?» – повторила я. Мама заплакала.

Десять часов спустя я сидела в окружении ее друзей и родных. Наблюдала за ними. Они плакали. У меня не было слез.

Слышались всхлипывания, вздохи. Я повторяла: «Псориаз, псориаз…» Она лечилась от псориаза. Я смотрела на вещи, которые принадлежали ей. Чашки, из которых она пила кофе, ее кровать, зажигалка, цветы в вазе, картины маслом на стене… Я пошла в ванную. Наполовину использованный рулон туалетной бумаги, пакетик на ручке голубого шкафчика с обшарпанными краями, из пакетика торчит вата. Кто пользовался ею? – подумала я. – Она? Снимала ватой макияж? Зубные щетки. Расческа с ее длинными светлыми волосами.

Ее муж угощает нас водой и кофе и холодной выпечкой, заказанной днем. Сначала я попросила сока, потом передумала. Назвала какую-то неубедительную причину, – я уверена, что в такие минуты никто не размышляет об убедительности доводов. Кто знает, кто пил из этого стакана с оранжевым соком, поставленного передо мной. Мыли ли стакан, кто его мыл, кто дотрагивался… Я подумала: может быть, подруга пила из стакана, который я так неприлично вернула, может быть, она его вымыла, – может быть, она была последней, кто к нему прикоснулся. Меня пронзила эта мысль.

Гости жуют холодные безвкусные рогалики, испеченные еще утром. Берут из горки маленький рогалик, подносят к губам, целиком суют в рот, жуют, глотают и плачут. Снимают очки, вытирают слезы, жуют и всхлипывают. Почему мне не грустно? Моя мама тоже плачет. Я – нет.

Муж подруги курит. Я наблюдаю за ним. Он выглядит обессилевшим, но не печальным. Любили ли они друг друга? – думается мне. Я была свидетельницей на их свадьбе. Не знаю, почему она выбрала меня. Мы не много общались. Помню ее, когда ей было пятнадцать лет. Самая красивая девушка в округе. Она приходила к нам, разговаривала с моей мамой. Я была маленькой. Наблюдала за ней с восхищением. Мне нравилось расчесывать ее густые волосы, всегда длинные, всегда русые. Она сидела на диване рядом с моей мамой, слегка обернувшись к ней, а я забиралась на спинку дивана и проводила расческой по русым волнам, стараясь не вырвать ни волоска. Она была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видела. Иногда я наблюдала за ней, когда она не знала этого – например, ждала лифт или входила в здание. Красная куртка, стройные ноги, высокие сапоги, шапка… И длинные русые волосы, мягкие, как шелк. Она выбрала меня в свидетельницы из-за моей мамы, не из-за меня. Я знала это.

Кто-то сказал: «Она отдохнет».

Что за чушь! Она не отдохнет, – хотела сказать я. Она не устанет и не отдохнет – она умерла. У меня в голове отдалось: мертва. Тогда передо мной впервые появилась картина: она лежит в пустой темной комнате на старой железной больничной койке, на каких, как мне представлялось, перевозят умерших. Ее волосы, густые, русые, длинные, ниспадают по спинке койки и колышутся на ветру, на сквозняке. В этой темной комнате, которая сама по себе уже словно гроб, она одна на сквозняке. Теперь в клочке использованной ваты в ванной больше жизни, чем в ней.

Я пошла домой и забрала фотографии. В них была фрагменты, бессвязные остатки ее жизни. Красный мобильный телефон лежал на столике в гостиной. Теперь будут открыты тайны, которые содержались в смс-ках. Может быть, телефон будет звонить, чтобы напомнить о запланированном визите к парикмахеру или дерматологу. Жизнь, которую мы себе предполагали и рисовали в будущем, продолжается вне связи с тем, что мы остановились навсегда. Будильник звонит, телефон сообщает, когда у кого день рождения, напоминает о запланированных встречах. А нас нет. Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так… Мне подумалось: мои часы будут отмерять время и тогда, когда меня не станет. Что будет с ее электронной почтой? Кто будет читать сообщения? Останутся ли они в сетевом пространстве, продолжат ли жизнь там, пока их не вычистит провайдер? Человеку просто нельзя иметь тайны: они когда-то откроются, и мы с ними. Существование предметов, которые останутся после нас, – дерзость. Из этого монитора, что стоит передо мной, извлечено все, что могло бы дать нам сведения о его бывшем пользователе. Он информационно стерилен.

Настал день похорон. Было холодно. На самом краю кладбища с видом на Дунай ее опустили в землю. Снова все плакали, кроме меня. Нет печали, нет ничего. Так, наверное, оберегает меня мой неприличный защитный механизм. Болезни, смерть… об этой части существования биологических организмов я не могу думать без последствий. Они переполняют, поглощают меня, я утопаю в них. Держаться на краю пропасти, насколько возможно, витать над тревогой, страхами, ужасом, – не падать в заманчивую бездну. К сожалению, это, если смотреть со стороны, означает быть отчужденным, неприличным, холодным. Только без чувств, – настойчиво повторяю я себе, – чувства есть засвидетельствованная опасность. Когда они стронутся с места, их ничто не может остановить.

Священник поет, я думаю о том, как простужусь, и слежу, чтобы не пропустить мгновения, когда нужно перекреститься, как указывает посмертный религиозный ритуал.

Одна женщина разрывается от рыданий. Она старая, едва ходит, худая. Кажется, что ее может сдуть ветром. Действительно, может. На лице у нее белые чешуйки. Я вспомнила упорство покойной в намерении вылечить псориаз и задалась вопросом, обращает ли кто-нибудь вообще внимание на этот кожный дефект, знает ли эта заплаканная согбенная женщина, что ее лицо покрыто белыми пятнами? Я смотрю на нее: она дрожит. Не от холода – от скорби, от глубокой скорби. Старческими руками, похожими на когти большой птицы, с крупными суставами, с неровно подстриженными ногтями, она утирает слезы. Поправляет шапку, может быть, скорее, чтобы заглушить боль, чем потому что шапка криво сидит или падает на глаза. Мне было неприятно стоять рядом с ней, как будо я предаю любовь, верность, дружбу. Она рыдает, я наблюдаю за заплаканными людьми и думаю о том, как мне хочется поскорее войти в теплое помещение, спрятаться.

Священник поет о том, как подруга теперь в месте, где нет болезни и скорби… О том, как мертвые воскреснут, как Иисус пожертвовал собой за всех нас. В обратном порядке. Неправильно выговаривает ее имя. С упоминанием имени перед моими глазами вновь появляется картина: она лежит в мрачной бетонной коробке, а ее волосы колышутся на сквозняке. Сквозняк, сквозняк, сквозняк… Я останавливаюсь на слове и печалюсь не оттого, что она умерла, но оттого, что она на сквозняке. Что не может скрыться, что понапрасну колышутся ее волосы, что никто не видит ее, красивую и нежную. Что она останется здесь, что никто больше не увидит ее. Ее, самую красивую девушку, чьи волосы я расчесывала в детстве. Она, ее облик, ее мысли, ее любовь, наполнение ее тела – теперь мертвы, все исчезнет, а этот монитор, эти полки, эти белые коробки будут жить здесь. Может быть, и Дино будет сидеть на том же месте, куда опустился, неслышно отойдя от ног директора. Я посмотрела на него. Он не спускал с меня взгляда. Я решила не отводить глаз. Кто выдержит дольше? Я впилась взглядом в его спокойные зрачки, такие крупные, что белков не было видно. Старалась не мигать. Я пыталась войти в его глаза, слиться с его взглядом. Но чем больше я погружалась, тем сильнее испытывала страх. Мне грозит встреча с чем-то страшным, жестоким, злым, – знала я и все-таки проникала внутрь. Темная вода без дна, необозримая глубина океана, на дне которого нет жизни, нет ничего, только пепел. Мне было страшно, но я шла дальше. Глубже дна. В один миг оно стало непрозрачным и густым, будто я погружалась в желатин. Я скользила с пригнутой головой. Меня влекла магнетическая сила, так что мне не приходилось пользоваться своей энергией. Я проваливалась, двигаясь быстрее, чем мне было бы приятно. Сделалось тесно и холодно, желатин стал лепиться к моей одежде, и она расходилась по швам, исчезая в темной липкой массе. Я осталась нагишом. Тогда желатин стал снимать с меня слои кожи. Я с усилием обернулась и увидела, как распадаюсь, сливаясь с массой. Позади меня оставались мои кровеносные сосуды, мелкие волоски с кожи, кровь разливалась и проникала в строение глубокого, словно океан, густого пространства бездны. Я остановилась, открыла глаза и увидела себя. Передо мной стояла я. Страх сделался невыносимо сильным. «Я» шевельнуло рукой, чтобы дотронуться до меня. Я увернулась, зная, что оно потянет меня за собой и мне будет не вернуться. Тогда в пространство ворвался громкий звук, и все исчезло, лишь падал пепел. Заслышался приглушенный шум мотора. Я открыла глаза. Дино был на своем месте, не сдвинувшись ни на миллиметр. Его взгляд по-прежнему был прикован ко мне. Мотор гудел. То громче, то тише, и снова то громче, то тише, словно приближаясь и отдаляясь с определенной частотой. Я выпрямилась и посмотрела в направлении, из которого доносился звук. В десятке сантиметров от потолка летал небольшой дрон. Он приближался и удалялся, описывая в воздухе восьмерки.

Слежка, – подумалось мне. Проверяют, не стану ли я снова ходить по запретным комнатам. Я сидела, глубоко погрузившись в кресло, пес, замерев, безмолвствовал на отведенном для него месте, а дрон пролетал над моей головой. Минуты, десятки минут – летал, летал, летал с тихим жужжанием, мягко рассекая воздух библиотеки. Это задавало ритм и вносило особый покой в атмосферу. Я вспомнила свой любимый шум мусоровоза. Приятный звук возвращал меня в сон. На одном из кругов над ложными книгами дрон остановился над моей головой. Донесся высокий звук, и Дино с коротким вздохом упал наземь. В него выстрелили из дрона.

Я задержала дыхание. Что произошло? Неужели это конец? Теперь и в меня будут стрелять? Обливаясь потом, я не дышала – не могла или забыла, как это делается… Дрон по-прежнему висел надо мной. Слышался тихий звук пропеллера – безмятежный, успокаивающий. Дрон парил на месте неизъяснимо долго. Я ждала… Слезы катились у меня по щекам, я не дышала, глядя перед собой. Маленькая лужица крови растекалась у лба мертвой собаки. Это было единственным доказательством, что Дино когда-то был жив. Я смотрела, как ширится лужица…

Дрон стронулся с места и снова стал кружить надо мной восьмерками, а затем исчез за полками. Его больше не было слышно. У меня стало громко биться сердце, ударяя так сильно, что мне казалось: оно меня задушит. Что это было? Тихонько, – успокаивала я себя. Ты выйдешь, сядешь в автобус, уедешь, ляжешь в свою кровать, встанешь у окна, включишь душ, выживешь… – говорила я себе.

Наконец открылась дверь, и я вышла. По лицу у меня, не переставая, катились слезы. Я хотела отыскать директора и спросить его, почему они убили собаку. Невозможно было свыкнуться с мыслью, что пса пристрелили на моих глазах, что его вообще пристрелили, хотя это меня не касалось. Я спустилась по нескольким ступенькам, которые возвышали библиотеку над уровнем второго этажа, и остановилась, чтобы прийти в себя, чтобы перестать плакать. Я дышала – вдох, выдох, вдох, выдох… Вытерла лицо, посмотрелась в карманное зеркальце. Если им и раньше не нравилась моя прическа, теперь они разбегутся от меня без оглядки. Я окончательно подорву престиж учреждения. Это заставило меня улыбнуться. Отекшие веки, размазанная тушь… Я снова посмотрелась в зеркальце. В мыслях появилась картина: я иду по коридору, а все сотрудники Института стоят в ряд вдоль стен, и каждый, кто видит меня, оказывается потрясен настолько, что хватается за грудь и замертво падает с инфарктом. Только самым крепким удается добежать до выхода. А там – все заперто… приходится ждать, пока чья-то виртуальная рука нажмет кнопку, чтобы дверь открылась. Они сгрудились, прижались к стеклу и, дрожа, умоляют… Дверь открывается, и они топчут друг друга, желая как можно скорее выбежать. А потом, когда выберутся наружу – там их дожидаюсь я. Странно? Здесь ничто не странно. Последовательное применение принципа уничтожения всех законов логики и физики, благодаря которым не распадается наш мир и наши мысли… Я успокоилась и направилась к приемной директора.

Его не пришлось долго искать: он стоял в вестибюле с уборщицей. Когда я их увидела, он поправлял ей воротничок рубашки, а она соблазнительно улыбалась. Вокруг ее рта была размазана помада. Пятна ее розовой помады был на лице директора. Я подошла и покашляла, чтобы на меня обратили внимание. Уборщика заметила меня, склонила голову, вытерла углы рта, как будто это могло помочь, и нахмурилась. Ей было явно неприятно мое появление. Она могла посмотреть на часы – я ведь не решаю сама, когда войти и когда выйти, ей следовало предположить, что я появлюсь. Директор меня не видел. Он продолжал трепать воротник уборщице и что-то шептать.

– Вы, конечно, знаете, что в Дино стреляли из дрона и теперь он, мертвый, лежит в библиотеке, – я была сурова и груба и хотела, чтобы мой голос звучал сердито, не испуганно.

– Чушь говорите, – отрывисто заметила уборщица. Только когда она открыла рот, директор устремил свой взгляд на меня. В один момент он принял серьезный вид.

– Что теперь случилось? – спросил директор.

– Она говорит, что Дино погиб, – ответила уборщица за меня.

– Глупости! Вон он на улице, гоняет кошку. Это все, барышня, в вашей голове. Может, вам бы стоило поговорить с кем-то, вы сильно напряжены.

«А вы смешны», – хотела сказать я, но лишь миновала их и вышла в раскрытую дверь. Директор в самом деле выглядел смехотворно: хмурый и серьезный, с помадой на лице. Это они-то насылают на меня эстетическую полицию? – а сами на что похожи. Могли бы предаваться ласкам где-нибудь по здешним безумным комнатам, почему я должна быть свидетелем их гротескной нежности?

Дино в самом деле бегал по двору, исступленно гоняясь за кошкой, которая запрыгивала то на дерево, то на поручень, то исчезала в снегу, то выпрыгивала прямо перед его мордой. Не знаю, кого пристрелили в библиотеке, – здесь буйствовал нервный клон Дино. Такого Дино я не знала.

Неужели все действительно в моей голове? Но я вижу, я все вижу. Сейчас – снег, окутавший белым неприятную дорожку к Институту. Вижу, как кто-то поскользнулся и оставил за собой след на небольшом склоне над ручьем – две бороздки в снегу. Смял белое покрывало и оголил землю под ним, длинные редкие стебли травы совсем поникли, вжавшись в мокрую жижу. Снег в этом месте был грязным. Кто-то пытался подняться и оставил грязные следы. Может быть, маньяк, когда увидел меня. Я улыбнулась. Может быть, в самом деле он, потому что кто здесь ходит, кроме меня? Да, это заставило меня снова вернуться к вопросу, который уже несколько дней не шел у меня из головы. Ездят ли домой сотрудники Института, есть ли у них дом – или они живут здесь, полностью отданные работе? Неужели для них дни проходят так же странно, как и для меня? Снег открыл бы посетителя, были бы видны следы. Когда я прихожу в библиотеку и когда возвращаюсь домой, снежный покров сияет, нетронутый. Здесь прохожу только я. Вижу сумерки, вижу большую дыру в покрытии моста. Дорожный бетон пробит и оставлен так, чтобы кто-нибудь, погруженный в мысли, или кто-нибудь, кто смотрит в облака или, может быть, бежит от маньяка, упал в дыру, еще и поранившись о рваную арматуру. Когда я в первый день шла в Институт, то едва не упала в ручей, через который перекинут мост. Вижу киоск, оставленный распадаться на краю поля. Ветку дерева, растущего поблизости, сейчас пригнул ветер, и она сбросила снег с обшарпанной жестяной крыши. Я вижу хорошо, очень ясно вижу. Как я тогда могла видеть то, чего не было, что не произошло? Дино упал замертво, дрон летел, жужжал, остановился, выстрелил, пес упал, его кровь разлилась по паркету, сложенному елочкой.

Вероятно, мне это приснилось… Другого объяснения не было. Нет, нет, нет… невозможно, чтобы я спала: выходя оттуда, я бодрствовала, Дино лежал рядом с лужицей крови, он в самом деле был мертв. По двору бегал другой пес – директор лгал или не знал, что случилось. Я ждала на остановке. Рядом со мной стоял парень с наушниками в ушах, крупного телосложения, в шапке, надвинутой на лоб, почти поверх глаз.

Рослый и очень симпатичный. Я встала поближе к нему. Так в полумраке, вдали от библиотеки и от дома, я почувствовала себя приятно. Массивное тело юноши сулило защиту. Он курил, не замечая меня. Струйки дыма достаточно покрывали его лицо, чтобы от моего внимания ускользнул большой синяк на скуле. Парень повернулся в сторону, откуда должен был подъехать автобус, и тогда увидел меня: я пристально смотрела на него. Он полоснул меня строгим взглядом, я застыдилась и склонила голову. Тогда я и приметила синяк. Парень словно фыркнул. Я поняла: ему не нравилось, что я стою рядом с ним. Тогда я отступила на шаг назад. Парень потушил сигарету и бросил ее на длинную полосу снега, составлявшую границу между тротуаром и проезжей частью. Оглянулся, видимо, чтобы проверить, отошла ли я достаточно далеко. Послышался шум мотора. Автобус повернул и подъезжал к остановке, оставляя за собой следы, отпечатки шин в снегу, который снова начал падать, сначала потихоньку, а затем все сильнее. Пока мы доехали до следующего пригорода, снег уже перешел в метель. Парень с остановки сел напротив меня – не знаю, почему, ведь он уже показал достаточную неприязнь к моему присутствию. Он сидел и смотрел на экран телефона. Сильные ноги, обтянутые узкими джинсами, не давали мне отвести от него глаз. Красивое, мощное тело пробуждало во мне чувство покоя, безопасности, хотя недружелюбный вид юноши говорил, что надо бы спрятать взгляд, отвернуться и наслаждаться видом из окна. Мы ехали сквозь сильные порывы ветра и множество снежинок, которые ветер нес на нас. Мы были окружены снегом.

– Дальше не едем, – сказал водитель автобуса и открыл передние двери. Я подошла к дверям и посмотрела на улицу. Ничего не было видно, нас окружало огромное белое пространство под серым мутным небом. Не было уличных фонарей, только месяц прятался за облаками. В автобусе нас было четверо. Кроме парня, который ни разу не поднял глаза от телефона, и меня, на сиденьях сидели еще один пожилой мужчина и мальчик – похоже, его внук. Мальчик спал, прислонившись к плечу своего дедушки.

– По такому ненастью невозможно идти, – тихо сказала я водителю. – Непонятно, где мы есть.

– Делайте что хотите. Сидите или идите, воля ваша. У меня через десять минут кончается смена, и я отправляюсь домой, а вы… как вам угодно.

– И вы оставите нас на краю белого света в снегу?

– Да, – не раздумывая, почти радостно ответил водитель.

– Мы же замерзнем.

– Замерзать не надо, делайте какие-нибудь упражнения и не спите.

– Как же вы пойдете, когда сквозь метель невозможно пройти, ничего не видно, а мы посреди дороги?

– За мной брат приедет на машине – вот он, уже фары видно. – Водитель встал и намотал на шею шарф, который висел рядом на крючке. Из кармана достал шапку, нахлобучил на голову и выключил двигатель.

В самом деле, приближались фары какой-то машины.

– Возьмите и нас с собой, не оставляйте.

– Места нет – думаю, он с семьей.

– Но как вы оставите нас здесь, мы же поумираем?

– Не драматизируйте, госпожа, это у вас истерика. Оставьте меня.

– Ума и совести у вас нет.

– Оскорбляйте, мне какая разница. Я ушел, а вы остались, – знаете, как в песенке поется.

– Не знаю такую песню. Прошу, не оставляйте нас.

– Ага, теперь вы просите.

Водитель обернулся, чтобы посмотреть, кто сидит в автобусе, который он собирался бросить.

– Ладно, посмотрю, что я могу сделать…

Я была на грани слез. Парень в шапке сидел неподвижно, уставившись в телефон, а мальчик проснулся и шептался с дедушкой. Как будто меня одну беспокоила ситуация, в которой мы оказались. Может быть, я в самом деле драматизирую. Как они так легко это переносят, будто мы остановились средь бела дня на светофоре. Не волнуются. Я бы хотела уметь сейчас предаться метели и мутному небу, в котором простиралась красная линия – выглядело, будто небо лопнуло. Странное небесное явление – может, из-за света отдаленного пригорода, о котором я знала, что он есть, но которого не было видно. Не было видно и горизонта – только армада густо мчащихся снежинок и темные серые тучи, из которых они летели.

– Я повезу мальчика, – сказал водитель и пошел за ним. Мальчик двинулся за незнакомым человеком, а дедушка крикнул адрес и уткнулся в воротник поношенной куртки на меху, какие носили лет двадцать назад. Ненужная куртка сына, – подумала я.

Мальчик, выходя, махнул дедушке, и водитель нажал на кнопку. Дверь закрылась, и снег перестал залетать в автобус. Мы остались одни, в плену. Было непохоже, чтобы кто-либо из двоих мужчин был расположен к беседе. Мне требовалось общение, оно успокаивало меня. Всего лишь краткий разговор, краткий обмен репликами. Как они могли сохранить самообладание? У меня сжималось горло, меня обуревал страх. Мы в самом деле можем остаться здесь до утра, замерзнуть. Спать нельзя ни в коем случае, это единственное, что я знаю. И нужно двигаться. Я стала ходить по автобусу. Вперед, назад, вперед, назад, вперед, назад…

– Хватит! – прикрикнул парень с наушниками. – Вы мне на нервы действуете, поднимаете панику.

– Ситуация серьезная, – вырвалось у меня, и на глаза навернулись слезы.

– Это не так. За нами кто-нибудь приедет.

– Не приедет. Никто не знает.

– Перестаньте! – крикнул парень с такой силой, что мне пришлось обуздать панику.

Я укуталась в куртку и села на холодное сиденье из красного пластика, не переставая плакать от страха и бессилия. Дедушка собрался было что-то сказать, но передумал. Я смотрела в занесенное окно. Если бы мне не было так стращно, если бы мы не были в плену, без выхода, – метель, тяжелое небо, что не переставая сыплет снежинки, пробудили бы во мне любовь к жизни. Сила природы в двух тонах. Снег, ветер и дождь, палящее солнце – это дары, на которые мы не обращаем внимания. Они рождают во мне чувство присутствия при величии природы, что раскрывается перед нами и дарит нам самое лучшее, напитывает нас жизнью, обновляет нас. Как прекрасно, когда идет ливень или град! Тогда я широко открываю окно в ванной и радуюсь, что на меня попадают капли, с силой отлетающие от эмали ванны или дерева подоконника. От откосов отскакивют ледяные шарики и летят мне в руки, лицо, шею… Деревья клонятся, фасады темнеют, а зеленый цвет редкой травы приобретает глубокий оттенок. Дожди прекрасны, и снег прекрасен.

– Вы работаете в библиотеке? – обратился ко мне парень, садясь рядом со мной.

Я посмотрела на него. Не знаю, что меня больше удивило: то, что он подошел и заговорил со мной, или то, что он меня явно знает или по крайней мере слышал обо мне и сопоставил факты. Откуда ему знать меня?

– Да.

– Я вас сразу узнал.

– Разве мы знакомы?

– Ну… за руку мы не здоровались, но да, однажды встречались. Даже два раза, но в тот второй раз вы меня не видели. – Юноша вмиг сделался вежливым. Чего он хочет от меня? Он в одночасье преобразился в любезного соседа.

– Извините, я не помню. Полагаю, мы виделись в автобусе?

– Нет, мы виделись в библиотеке.

Это невозможно. Конечно, невозможно. Меня прошиб пот, холод разлился по всему телу, начиная с головы и вниз, до конца, до кончиков пальцев на ногах.

– Я был в библиотеке, и вы дали мне книгу, – спокойно сказал юноша, хотя было очевидно, что я снова нервничаю. Он сдерживал себя, чтобы не показать вида. – Я взял «Три сестры», вы мне посоветовали.

– «Три сестры»?

– Почему вы все время удивляетесь, что с вами? Да, «Три сестры». Вы сказали, что Чехов – беспроигрышный вариант. Сказали и улыбнулись.

Я смотрела на него и пыталась дышать, уверенная, что сейчас, прямо сейчас проснусь. Конечно: все было похоже на сон. Метель, в которой оставил нас водитель, незнакомцы, Чехов… Все это сон. Я смотрела на юношу и ждала, когда раздастся сигнал. Какой угодно сигнал. Будильник моих часов, которые наверняка тикают рядом со мной, а я их не слышу, звук, означающий конец рабочего времени, когда открываются двери загадочного мира белой библиотеки, белой, словно метель, белой, словно густые облака, из которых сыплются снежинки, необозримое море снежинок.

– Почему вы на меня так смотрите? Вы так пристально глядите, мне становится неприятно…

Я смотрела на юношу и ждала, когда проснусь, не заговаривая и не сводя глаз с его лица. Внезапно парень обеими руками ударил поручень, за которым были спинки сидений впереди нас. «Господи Боже», – пробормотал он про себя, встал и опустился снова на место, на котором сидел до этого. Еще раз окинул меня взглядом, надел наушники и стал смотреть в экран.

Дедушка, который все время прислушивался к нашему разговору, отвернулся и стал смотреть в ночь. А я ждала пробуждения.

Очень слабо, едва заметно вдали показались красные искры. Сначала они казались прерывистой лентой, потом постепенно стали обретать ясную форму. В сумрачном белом пейзаже, в плену которого мы находились, эти красные светящиеся пятна напоминали мне маки. Их было полно на лугу, где я играла в детстве. Ярко-красные нежные лепестки, колеблющиеся на ветру, и вся в точках, словно обрызганная черной тушью сердцевина. Маки были соблазнительными и сильными. Я любила их, простые и красивые. Их однообразный пламенный цвет освобождал меня изнутри. Мне нравилось рисовать маки, у меня была целая серия работ. Заканчивая одну или две картины, я чувствовала себя пробужденной, – эротическое вдохновение цветка вдохновляло меня на любовь. Помню, однажды утром, когда я рисовала маки, у меня пошла носом кровь и попала на акварельную бумагу. Кровь разошлась по листу, и я оставила ее на растянутой белой бумаге. Несколько капель крови, моей крови, стали лепестками красных маков. Вот так сейчас выглядела белизна пространства, в которое я смотрела сквозь заледеневшее стекло водительской кабины. Всюду бело и влажно – и приближающиеся красные пятна. Они колыхались, преломлялись в ледяном узоре на стекле, как цветы на ветру. Тишину холодной ночи прорезал скрежет тормозов. Перед нами встал грузовик Авто-мотообъединения, украшенный гирляндой из семи красных лампочек, вероятно, оставшихся от празднования Нового года. Послышался звук открываемых дверей и мужские голоса, затем энергичный стук в окно:

– Открывайте! Мы приехали за вами. Ну же!

Я побежала к панели управления. Дедушка и парень в наушниках сидели словно замороженные. Они не обращали внимания на людей – ни на спасателей, ни на меня, – сидели и смотрели каждый в свою сторону: дедушка – в окно, парень – в экран телефона.

– Как вам открыть? Что нажать? – крикнула я.

– Кнопка рядом с переключателем скоростей. Зеленая. Скорее, у нас мало времени.

Я нашла кнопку, нажала, и дверь водительской кабины открылась. Ледяной ночной воздух и порыв ветра со снежинками ворвались в автобус, где уже было довольно холодно, но еще терпимо в сравнении со стужей дикой метели за пределами его металлических стенок. Было почти десять вечера. Невероятно: мне ни разу не пришло в голову посмотреть на часы.

Нас всех усадили в кабину и отвезли к железнодорожному вокзалу. Я сидела в грузовике и слушала разговоры о церкви, государстве и наркомании. Один участник спасательной команды предложил нам спиртное. Я не стала, парень с наушниками тоже. Дедушка радостно принял бутылку, ее едва отняли у него после того, как он влил в себя пол-литра. Каждый раз, делая глоток, он испускал странный звук, напоминающий победный возглас. Это раздражало. Я подумала о том, как ему хорошо, как прекрасно вскрикнуть при каждом глотке алкоголя – почувствовать радость, абсолютную радость. Иногда я наблюдала за людьми, занятыми самыми обычными повседневными делами. Смотрела, как они берут корзинку и выбирают фрукты, как идут к кассе, платят, благодарят кассиршу, улыбаются ей, выходят из магазина… Как легко они выполняют простые действия. Легкость жизни, – вот чего я никогда не умела. Взять корзинку и выбирать сыр или мясо. Каждое мое действие было отягощено мыслями. Для каждого было нужно завести машину, пустить в ход систему и только тогда протянуть руку и взять сыр из холодильника.

Я вышла из грузовика и пошла пешком дальше по Караджорджевой улице. Снег падал неустанно. Он лез мне в глаза, и я постоянно моргала или жмурилась, сужая поле зрения. Я открыла сумку и поискала очки. Было разумнее смотреть сквозь запотевшие стекла, чем идти с закрытыми глазами. Очков не было. Я остановилась. Перетрясла всю сумку, снова и снова. Конечно, они не могли остаться в библиотеке: я их не доставала. Совершенно точно я брала их из дома. Надела куртку, повязала шарф, взяла сумку, проверила, в ней ли бумажные платочки, кошелек, футляр с очками. Да, я их точно брала. У меня ударяло в голове. Без очков я не могу.

Почти ничего не могу без очков. Возможно ли, чтобы их у меня кто-то украл? Парень с наушниками? Он один находился рядом со мной, сел в автобусе рядом. Никто другой так не приближался ко мне. Потому он и заговорил со мной, чтобы обокрасть. Все это время я стояла, и снег падал на меня. Я думала, что у меня взорвется голова. Неприятный холод полз по позвоночнику. И вечно одна и та же картина: моя тонкая шея не выдержит тяжести шара, полного идей, кошмаров и смутных мыслей, и голова с тупым звуком соскользнет на улицу, покрытую мягким влажным снегом. И исчезнет в сугробе… Теперь все будет выглядеть иначе. Краски будут мутными, очертания предметов – нечеткими, все сольется в неясную картину. Еще один уровень отрешения от мира: все, что вижу, будет строго субъективным, только моим. Я двинулась к дому.

Отперев дверь, я вошла. Пахло апельсинами. Утром я почистила их и забыла взять с собой. Я сняла куртку, зажгла свет, – блеснула измятая постель на разложенной кровати. Разувшись, я легла. Полночь. Звук грузовика, вывозящего мусор, перекрикивание рабочих, что тащат контейнеры. Редкие автомобили наезжают на крышку люка – и тогда слышится сильный удар металла: крышка люка, плохо закрепленная, бьется об основание. Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп… Свет улицы попадает в комнату сквозь промежуток между шторой и стеной. В моих мыслях сменяются картины, но я чувствую покой. Тик-так, тик-так, тик-так… – уравновешенные удары сердца. Я все детство боялась, что у меня однажды перестанет работать сердце: забудет стучать. Не от лени или болезни – просто задумается и встанет. Многие умирают во сне, сон опасен. Думаю, поэтому я не могу спать. Ворочаюсь, встаю, беру апельсины и встаю у окна. Все как обычно: сценография моей жизни – здесь, расстилается передо мной. Как можно представить себе, что все это будет существовать и тогда, когда меня не станет? Все: облезлое здание, висящий шланг от кондиционера; окна, за которыми спят люди; улицы, по которым ездят автомобили; светофоры, на которых сменяются яркие цвета – зеленый, красный и румяно-желтый. Часы отсчитывают свое, напряженно, погрузившись в себя. Кто-то поднимает крик в подъезде. Этажом ниже меня живет молодая пара – самые известные торговцы наркотиками в округе. Может быть, кричит полиция, может быть, они сами – они без конца дерутся. Хочешь, пойдем в полицию, хочешь, пойдем выпьем кофе, хочешь, поговорим? – спросила я эту крупную блондинку, когда застала их дерущимися возле лифта.

Нет, – ответила блондинка и вышла из подъезда, а ее благоверный сбежал в квартиру. На этаже подо мной собираются бомжи, иногда под крышей ловят голых китаянок и их клиентов, по утрам мы проходим мимо мусора, презервативов, лежат шприцы, иглы, бутылки из-под пива. Шум делался все сильнее. Кто-то стучался в мою дверь – звонок я давно сняла. Дверь пинали ногами. Полвторого… Я не открою, я никогда не открываю, когда снаружи заваруха. Ворочаюсь, меняю подушки. Часы отмеряют время… Неделю назад у меня был день рождения. Кажется, это было в тот день, когда я оставила открытым окно в ванной – или плохо его закрыла. Когда я пришла домой, все было мокрым, в ванне лежал снег. Полотенца сочились влагой, мыло почти заледенело, баночки с кремом и флаконы с гелем для душа попадали с полок и валялись в луже на полу. В квартире стоял ледяной холод. В тот день не переставая шел снег. Странная нынче зима, – подумала я. Что-то тихо похрустывало. Звук доносился из-под моей кровати. Я нагнулась. Большая мышь держала в передних лапах лист салата и отчетливо хрустела. Мышь посмотрела на меня, когда в ее поле зрения появилась перевернутая голова – это я, лежа на кровати, свесила голову, чтобы посмотреть, что это за звук. «Добрый день, – сказала мышь. – Не мешай мне, я здесь живу». Я ничего не сказала, лишь смотрела на нее. Мне стало неприятно. Оказывается, у меня есть сосед по комнате. Я вернула голову на подушку и продолжала слушать, как мышь жует салат. Но хруст становился все громче – в какой-то миг он превратился в невероятный шум, от которого у меня заболела голова. Звук с рокотом разносился по комнате, словно какие-то огромные керамические зубы бились не на жизнь, а на смерть. «Перестань!» – закричала я. Ничего не произошло. «Перестань! – крикнула я громче. – Перестань сейчас же!» Несносный шум прервал стук в стену. Хруст затихал, но стук становился все сильнее. Я открыла глаза. Кухня была окрашена красным от сигнала светофора. Я учащенно дышала. Сосед стучал в стену. Может быть, я кричала вслух. Доносились звуки телевизора, кто-то ссорился. Сосед прекратил стучать. Половина четвертого. Часы все бегут. Неутомимые, занудные, сосредоточенные на себе часы стучат в своем однообразном ритме. Одни – другие, одни – другие, одни – другие… Я хотела заглянуть под кровать, но мне показалось, что если я нагнусь, у меня лопнет голова. Кухня снова осветилась красным. Выпрямившись, я приподняла майку, в которой спала. Я смотрела на сменяющиеся цвета сигнала: зеленый, красный желтый, зеленый, красный желтый… – на ямку на груди, ямку между двумя рядами ребер, образующих крепкую дугу, что защищает сердце, слегка вытянутое вследствие вытянутой грудной клетки – так мне сказали. Ямка вдрагивала в такт взволнованным ударам. Кожа поднималась и опускалась в ритме бегущего сердца, которое словно хотело выскочить наружу. Я наблюдала за сердцебиением, и меня, как и всегда, завораживала эта картина: какое движение в спокойном, меланхоличном теле, какая борьба мышца и свода ребер, чтобы остановить сердце, убедить его остаться на месте.

Обещание, что все будет в порядке, – и сердце снова поддается, верит этому. Словно верткая зверюшка, которая остается в клетке, когда ей покажут лакомство. Наивно. Я сбросила с себя одеяло и увидела, что легла в штанах. Поискала очки. Ох, нет… Я вспомнила, что у меня больше нет очков, и меня стала одолевать паника. Онемела нижняя челюсть, ледяной поток прошел по позвоночнику, сердце спешило, с ужасной силой ударяя о грудную клетку.

Я снова легла. Ничего страшного, – повторяла я себе, – ничего, ничего страшного… Сосед опять стучал в стену. Теперь мне было непонятно, почему. Завтра, может быть, я узнаю, что у него был сердечный приступ и он просил о помощи. Такое может быть, он уже старый… Носит усы, одинаковую шляпу во все времена года и никогда не спит. И плохо слышит – включает телевизор на громкость, которая не позволяет сосредоточиться на своих мыслях даже на два этажа ниже нашего. Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, – машины проезжали Поп-Лукиной улицей.

К остановке я шла по привычке. Не видела четких очертаний людей и зданий, но ориентировалась вполне хорошо. Пролетали снежинки. На остановке было больше людей, чем обычно. Наверное, не смогли завести свои машины и были вынуждены воспользоваться общественным транспортом. Часть улицы была очищена. Зима прекрасна, – подумала я и выдохнула пар. Холодно не было – было влажно, пасмурно. Я шла вдоль столбиков, отделявших тротуар от проезжей части, и оставляла за собой след ребристых подошв. Трамвай все не подходил, и те, кто его ждал, уже очевидно нервничали. Собирались в группки и разговаривали. Неприятности сближают. А я? Не знаю: телефон я не включала уже несколько дней, думаю, со дня рождения, а часы не взяла, так как стрелки не разглядеть без очков. Что, если двери закроются, – подумала я. – Если я не попаду вовремя в свой белый мир. Я поищу директора. Иногда во мне странным образом рождалось доверие к нему.

Я застала директора перед библиотекой. Ожидала разговора, но он все время молчал. Войдя со мной, он стал разглядывать полки. Дошел до моего кресла.

– Вам нравится здесь? – спросил меня директор, помолчав несколько минут, наблюдая за мной.

– Да.

Мы оба молчали и смотрели друг на друга. Директор не спрашивал меня, почему я опаздываю. Мы не играли в детскую игру «кто дольше выдержит» – мы погружались друг в друга. Обычный человек, – думала я. Голубые глаза, следы помады на подбородке и возле носа, цветочный шлейф, который он оставлял за собой. А он, возможно, анализировал мою прическу. Когда я подумала об этом, то поправила челку.

– Все в порядке, – понял директор мой жест. – Вы чего-нибудь хотите?

Он меня удивил. Я покраснела.

– Давно хочу спросить вас, есть ли новости от библиотекаря, – неожиданно вырвалось у меня. Директор ничего не говорил, по-прежнему не сводя с меня взгляда. Может быть, вопрос неуместен, может быть, он меня не слышал. Я опустила взгляд. На брюках директора, у самого основания застежки расходилось пятно. Сначала это был небольшой влажный круг. Он расширялся. Я не могла ответи глаз – меня волшебным образом привлекало пятно, которое теперь растекалось вниз по правой штанине. Мне показалось, что я слышу, как капли стучат о паркет. Директор стоял как ни в чем не бывало. Стоял и смотрел на меня.

– Библиотекарь умер, – отчетливо сказал директор голосом, который словно не принадлежал ему, – металлическим голосом автомата, таким, которым нас оповещают о приземлении ожидаемого самолета. Пятно на брюках продолжало расти и теперь покрывало почти всю их переднюю часть. Жидкость наполняла ткань, и в воздухе уже запахло теплой мочой. Мне стало дурно. Я не была уверена, но мне показалось, что по мере того как ширится пятно, директор уменьшается. Он словно таял. Да, в самом деле он исчезал у меня на глазах. Я наблюдала за этой переменой, а в голове у меня звучало: библиотекарь умер, библиотекарь умер… Директор стал уже совсем маленьким: он едва доставал подбородком до моего стола – и тут заслышался его голос. «Однажды один человек на узкой улице хотел сесть в свою машину. Его опередил грабитель». Директор произнес это и остановился. Он пытался продолжить, но потерял голос, совсем обессилел. Перед моими глазами стояла картина. Маленькая тупиковая улица, с обеих сторон невысокие здания. Тихо. Я иду к парку. Прохожу по этой улице, как всегда, – она ведет от моего дома к старому зданию университета. На улице припаркована одна-единственная машина – внаглую, посреди проезжей части. К большой и на вид очень дорогой серебристой машине подходит человек средних лет – высокий, в костюме. На миг посреди улицы были только мы вдвоем. Но вот к машине подбежал парень в спортивной одежде, с маской на лице. Он подскочил к хозяину машины, прислонил пистолет к его спине и отобрал ключи. Человек спокойно сдался. Грабитель в маске ловко забрался в машину, завел двигатель и исчез. Когда он скрылся за углом, человек в сером костюме, сам не свой, помчался за своей машиной. Автомобиль пропал из вида, а человек в сером подошел ко мне. Я испугалась: он выглядел потерянным, а когда сдвинулась пола его пиджака, стало видно, что на ремне у него висит пистолет в кобуре. Человек стоял надо мной, учащенно дышал и пытался что-то сказать, но получалось бессвязно.

– Вы видели. Он взял мою машину. Свидетелем будешь?

Нет, нет, нет! – кричал во мне голос, – Не хочу вмешиваться…

– У вас пистолет, – ответила я.

– Ах, да, конечно, – сказал человек, достал из кобуры пистолет, прижал дуло к своему лбу и нажал на спуск. Раздался ужасающе громкий выстрел, эхом пронесшийся по улице. Брызнула кровь и окропила все вокруг: меня, воздух, тротуар. Все было красным. Человек упал. Обрушился, огромный, прямо мне под ноги.

– Зачем вы стреляли в себя? – закричала я, нагнувшись над ним.

– Я растерялся, – прошептал он.

Сильная боль пронзала мои виски. Сильная, очень сильная боль. Неужели он стрелял в меня? Я открыла глаза. Блеснули аккуратно расставленные корешки. Белизна библиотеки быстро успокоила меня. И все же сердце вновь билось как ненормальное. Когда-нибудь ему в самом деле удастся сбежать, – подумалось мне. Директора передо мной больше не было. Вероятно, мне все приснилось. Я нагнулась через стол: на месте, где стоял директор, была лужица. Пахло мочой.

* * *

Проходят минуты, проходят часы, проходят дни. Впервые меня разбудил будильник. Один, другой, а затем еще два в один голос. Это становится моей жизнью, частью меня. Нет больше внутреннего сопротивления, бессонницы. Я встала. День стал длиннее, и уже утреннее холодное солнце входило в комнату через тонкий просвет между стеной и тяжелой темной шторой. Я пошла в ванную и посмотрелась в зеркало, чего давно не делала. Я плохо вижу без очков, однако заметила темные круги возле отекших глаз. И это стала я. Приспосабливание. Упав в колодец, мы тонем и боремся за спасение. А потом мало-помалу принимаем мысль о том, что это наш колодец, только наш, предназначенный нам – может быть, навязанный, а может быть, избранный некой частью нас, дружеской, вражеской, мазохистской, иррациональной… – и становимся его хранителями. Он затапливает нас, а мы его защищаем, свыкаемся с ним, он становится нашим домом – больше нам некуда идти. Темные круги под глазами – это часть моей личности, я больше не покрываю их пудрой.

Я включила музыку: Гольдберг-вариации, музыка на каждое утро, – и отправилась навстречу дню. Поджаренный хлеб и тонкий листок сыра. Я добавила горчицу. Сегодня я одеваюсь в зеленое, в честь зеленой травы. Утро еще бывает свежим, ночью были заморозки. Пахнет чистый воздух. Я иду по улице, спешу к остановке. На деревьях возле здания ранняя весна словно обрызгала ветви: на них крохотные зеленые листочки и зачатки бутонов.

– Вы пришли?

– О чем вы? Конечно, я пришла, отчего же нет?

– У вас вчера истек договор.

– Мне никто не сказал.

– Нужно было смотреть, что подписываете.

– Вернулся ваш библиотекарь?

– Какой библиотекарь?

– Ваш, тот, что получил травму, которого я замещала.

– Библиотекаря не существует.

– Как не существует? А мне сказали, что я замещаю человека, который на больничном.

– Библиотекаря не существует.

– У вас огромная библиотека, кто там работает?

– У нас нет библиотеки: там на полках коробки, которые изображают книги, а настоящих книг нет. Поэтому нам не нужен библиотекарь.

– А что я делала здесь?

– Об этом вам следовало спросить директора.

– Он не отвечал мне на вопросы.

– Да, он глуховат и плохо это скрывает. Теперь все, вы нам больше не нужны.

– Я не знала. Я просто перестала спрашивать, когда увидела, что он не отвечает. Мне было тяжело здесь.

– Почему вы не ушли?

– Не знаю.

– Уходите, мне нужно закрывать дверь.

Я отступила на шаг назад и продолжала смотреть на уборщицу. Она закрыла дверь и ушла внутрь здания, постепенно затих звук ее тяжелых шагов в облезлых тапках. Небо было прозрачное и голубое, солнце освещало здание. Я не могла сойти со ступенек, словно приклеенная к потрескавшимся гранитным плитам, так похожим на бетонные, что вели к Институту, но темнее и более блестящим. На ступени падала тень моих сапог. Я не могла вернуться – мне было некуда идти. Я словно застряла между реальностью и сном. Ни туда, ни сюда. Минуты, десятки минут, часы… Я стояла перед Институтом и ждала, чтобы меня вернули в колодец, который я для себя выбрала. Если нет книг и нет библиотекаря, тогда не было всех часов и дней, которые я провела в этом здании. Эта мысль показалась мне страшной. Я разрыдалась. Теперь я так одинока, отброшена и унижена…

Как собаку, – пронеслось у меня в голове, – как собаку, как собаку…

– Как собаку! – крикнула я.

Я не могла пошевелиться. У меня лились слезы: библиотека стала моей жизнью, и я не хочу, чтобы это прекращалось.

Наконец мне удалось сдвинуть с места ноги, поднять сперва правую, потом левую, с огромным трудом. Однако моя ступня не отделялась от блестящей гранитной плиты – плита двинулась за мной. Сначала одна, за ней чередой остальные, до самого входа во двор Института. Плиты двигались волнообразно по мере того, как я поднимала ногу. Шевелилась трава, которая росла в трещинах.

Как мне быть теперь, в неволе? Страх, ужасный страх обуял меня. Опять страх. Рядом со мной не было никого, я была одна на целом свете. Я зарыдала еще горше.

Мои ноги не могли сдвинуться с места, словно их залили цементом. У меня болели виски, я была измучена. Я проснулась в слезах. Встала, пошла в темную ванную и стала смотреть в большое окно на спящий город… Я не могла остановиться, плакала и корчилась в судорогах.

Почему сейчас это так устремилось из меня, хлынуло наружу? Институт стал частью меня, как бессонные ночи, как приснившиеся мне тени под глазами. Хочу ли я выйти из затянувшегося кошмара? Не знаю, сколько дней прошло с тех пор, как я начала работать в библиотеке. Я больше не считаю: встану и иду, доезжаю до Института, пройду по коридору, поднимусь по ступенькам и погружаюсь в ослепительный свет, в мой белоснежный мир.

Я больше не могу без этих ложных книг. Разве важно, в самом ли деле под обложкой Чехов или только пустое пространство? Если я не хранитель книг, то хранитель тайны. Я смотрела в город, что ворочается в кроватях или пьянствует по кабакам. Когда наступает ночь, когда я смотрю на здания, которые больше походят на декорации, проводившие прочь публику и отдыхающие без движения, чем на городский пейзаж с домами для людей, – я принадлежу целому городу, принадлежу себе, своему жилищу, и мое жилище принадлежит мне. Когда приходит рассвет и улицы наполняются пешеходами – между мной и жизнью, что мелькает за стеклом, разверзается бездна.

Мое место – в библиотеке. Я оделась и села в кресло в темноте комнаты. Сидела и ждала время, когда будет пора выходить. Мне вспоминались сны, обрывки… Вспоминался первый рабочий день, мои страхи, удивление, необычный мир Института, непослушные волосы директора и его изумительные голубые глаза, волосатые ноги уборщицы и тяжелый цветочный запах, которым пользовались все сотрудники. вспомнила, как тихо и легко ко мне подкралась секретарша в тот первый рабочий день. Все это – я; я порвала со всем, что меня связывало с миром за пределами библиотеки. Существуют только дни, омытые белизной огромного помещения, полного коробок на полках, и ночи в квартире, где несогласованно тикают двое часов. Я хожу мимо двумя мирами, покрытыми сном, вхожу из одного в другой, плыву по рекам подсознания.

Я встала, взяла ключи, отперла дверь и вышла. Спустилась на лифте. Я редко делала это. Словно во сне, сама не знаю, почему я не сошла по ступенькам. Я покинула свое здание и посмотрела вверх. Два окна моей квартиры смотрели на улицу, одно из них без занавески. За ними находились, скапливались часы кошмаров, часы бессонницы, сотни часов мучения, миллионное тиканье двух часов. На кухонном столе остался ломтик хлеба, баночка с медом, в холодильнике – половинка грейпфрута и треснувший банан. Что я в последний раз готовила? – подумалось мне. Я не могла припомнить. Шла и шла. Было около четырех, когда я дошла до автобусной остановки. Кажется, первый автобус в сторону Института идет около половины пятого. На улице было тихо, совсем тихо. Настала весна. Я была единственной в автобусе, единственной на дорожке к Институту. Утро так прекрасно, – подумала я и стала повторять эту фразу: она показалась мне самой точной, самой значительной в тот миг. Ручей возле дорожки вышел из берегов, а ветки, что пробивались сквозь трещины в стене, покрылись листвой и украсились мелкими белыми цветками. По временам, когда ветер дул в мою сторону, налетал тонкий аромат цветения.

Я села на ступеньки перед Институтом. Может быть, за два часа до обычного времени послышался скрип и бормотание.

Я прошла мимо уборщицы, растрепанной, в ночной рубашке, босой. Ее ногти на ногах, местами накрашенные красным лаком, были такими длинными, что, загибаясь книзу, почти прикасались к отполированному граниту входа.

– Что ты здесь делаешь? Еще рано. Я открыла, чтобы проветрить.

Я не ответила ей. Поднялась по ступенькам до двери библиотеки. Ждала, ждала. Раздался сигнал, дверь открылась, и я вошла. Проходили минуты и часы. И снова прозвучал сигнал: можно было выйти. Я отвернулась к окнам. Я не стала выходить – осталась.

Content

Нина Савчич
Хозяин всего нашего