Тессьер Томас

Фантом. Последние штрихи

Томас Тессье

Фантом. Последние штрихи

Посвящается Сэму

И памяти Джо Каваны, Хъюби Холла и Дуга Шоу

THOMAS TESSIER

PHANTOM

FINISHING TOUCHES

Перевод с английского Елены Вергизаевой

PHANTOM Copyright © 1982 by Thomas Tessier FINISHING TOUCHES Copyright © 1986 by Thomas Tessier

© Елена Вергизаева, перевод, 2023

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Фантом

Сверхъестественное всегда оказывается проявлением естественных условий, действий и состояний…

Барон фон Хюгель[1]

Только то место, которое было найдено, обжито, покинуто и забыто людьми, может быть населено призраками.

Дональд Калросс Питти[2]. Путь натуралиста

Ночь, когда они пришли

Ребенок лучше всех слышит то, что происходит в темноте. Он может бодрствовать или спать, его сознание может блуждать по сонному серому пейзажу между этими состояниями, но слух всегда улавливает то, что творится на темной стороне дня. Ребенку не обязательно понимать то, что он слышит: события обладают тайным смыслом за пределами царства простых слов. Не стоит объяснять, кто такой Песочный Человек, когда он все еще рядом, только и ждет, чтобы убить тебя, засыпав глаза, уши, нос и рот песком.

Неду Ковингтону еще не было и пяти. Он лежал в своей постели, почти уснув, но услышал звуки, доносящиеся из-за двери спальни. Шаги по коридору. Ноги босые. Приближаются. Но с ними что-то не так. По их нерешительности мальчик понял, что это не мама или папа идут в ванную. Нед повернулся к окну, но не почувствовал свет сквозь сжатые веки. Значит, утро еще не настало.

В коридоре раздался странный стук, словно человек за дверью не был знаком с планировкой дома и в темноте наткнулся на стену. Потом наступила тишина. Нед попытался проснуться. Это точно не мама или папа, они так себя не ведут. Ему был знаком каждый их звук, он знал, как они ходят, вес их шагов. То, что он сейчас слышал, звучало совершенно по-другому. Может, кто-то вломился в дом, плохой человек или, того хуже, ночное чудовище? С родителями все хорошо, или их трупы уже лежат в спальне? Почему отец не проснулся и ничего не предпринял?

Нед хотел выбраться из кровати и побежать как можно быстрее в спальню родителей, но та находилась в конце коридора, и ему пришлось бы столкнуться с тем, кто там находился. Можно было закричать, но нет, тогда бы чужак его обнаружил. И, кроме того, мама и папа могут его не услышать или не успеть ничего сделать. Лучше всего спрятаться под одеялом и надеяться, что все это пройдет вместе с ночью.

В своей постели Нед чувствовал себя в безопасности, но оставалась одна проблема.

Укрывшись под одеялом, он не мог ничего видеть. По ночам дверь в его комнату всегда была приоткрыта на пару сантиметров, чтобы никто и ничто не могло застать Неда врасплох. Много раз он аккуратно разбрасывал игрушки по полу, чтобы сделать таким образом идеальную сигнализацию, но отец всегда заставлял убрать их перед тем, как идти спать. Предпринимать что-то было уже слишком поздно. Но Нед чувствовал себя в относительной безопасности в своем убежище, несмотря на его недостатки.

Он знал, что из этой ситуации есть только один выход. Нельзя шевелиться. Нужно спрятаться под одеяло и не двигаться. Тогда останешься невредимым. И, хотя ему хватило ума никогда это не проверять, Нед знал, что если нарушить это правило и встать, или всего лишь высунуться из-под одеяла, тогда наверняка кто-то или что-то ужасное окажется в комнате и набросится на тебя, и уже ничто в мире не сможет тебя спасти. А если ты невовремя высунешь руку, чтобы проверить воздух, ее могут отрезать или превратить в камень.

Звук был совсем рядом, Нед был уверен, что прямо за дверью. Он хотел заткнуть уши, но даже это движение казалось слишком рискованным. Нельзя шевелиться. Это был звук дыхания, но в нем не было ничего нормального. Кто-то отчаянно пытался вдохнуть ртом, но его дыхательные пути были забиты паутиной или песком – вот что слышал Нед. Он хотел закричать так громко, чтобы окно распахнулось, и свежий ветер унес все это прочь, но сейчас важнее всего было лежать тихо и бездвижно.

Вот. Оно прошло мимо его комнаты. Несколько секунд спустя Нед услышал перемену в звуке. Босые ноги зашли в ванную комнату. Тяжелый глухой стук означал, что кто-то сел, даже почти упал на сиденье унитаза. Нед подумал, что, может быть, это все-таки кто-то из родителей. Он резко сел в кровати; на мгновение все демоны растаяли в воздухе. Ужасный звук не смолкал, и потом Нед услышал короткий механический щелчок, за которым последовало тихое шипение. Конечно, это же мамино лекарство. Он много раз видел, как она пользуется ингалятором, и, хотя понятия не имел, для чего он нужен, мог с легкостью узнать этот звук. Но неужели это – его мама? Он никогда раньше не слышал, чтобы она так дышала.

Нед выбрался из кровати и подошел к двери. Выглянул в щель. Дверь в ванную комнату была широко открыта. Пока глаза привыкали к темноте, он смутно различал очертания фигуры матери на унитазе. Белая ночная сорочка придавала ей форму в темноте. Сперва Нед почувствовал облегчение от мысли, что в их доме не было никакого призрака или ночного чудовища, но потом в его сознании пробудился другой смутный страх. Почему его мама сидит там вот так? Ее голова упала на грудь, и волосы, словно занавес, закрывали ее лицо. Что-то не так. Она уснула? Она не издавала звуков, которые можно услышать, когда люди пользуются туалетом. Она вообще не издавала никаких звуков. Нед осознал, что даже ужасное дыхание прекратилось. Он весь дрожал, и ему казалось, что ноги приклеились к полу. Ужас другой природы начал заполнять его изнутри.

Рука его матери расслабилась, и ингалятор со стуком покатился по плиточному полу. Этот звук показался Неду очень громким, и он вздрогнул. Что-то внутри него пыталось заставить его пошевелиться, побежать к маме и сделать для нее все, что только можно, но он не мог сдвинуться с места. Кости превратились в крепко приваренные друг к другу железные прутья, и он мог лишь стоять там, неподвижный, словно огородное пугало.

Потом его мать соскользнула с унитаза и рухнула на пол с таким грохотом, словно задрожали стены. Этот звук отпечатался в мозгу Неда бездонным громом. И тут резко зажегся свет, словно взрыв, и боль пронзила его глаза.

Появился отец, в одних трусах. Но Нед продолжал смотреть на мать. Ее глаза были полуоткрыты, но казались подернутыми какой-то дымкой, как окно машины зимой. Щеки окрасились в невероятно белый цвет, и губы… ее губы сделались синими, а потом лиловыми, прямо у него на глазах. «Она превращается в призрака», – подумал Нед, и вправду ожидая, что через несколько секунд она улетит от них навсегда.

– О боже, нет. – Майкл Ковингтон склонился над женой и приложил ухо к ее губам. – Дыши, Линда, дыши.

Майкл схватил ингалятор с пола, но когда он попытался засунуть его в рот Линды, то обнаружил, что ее зубы плотно сжаты, и раздвинуть челюсти невозможно. Он легонько ударил ее по щеке ладонью, потом сильнее – безрезультатно. Сбрызнул ей лицо холодной водой из-под крана, но никакой реакции не последовало. Еще раз Майкл приложил ухо к ее лицу. Ничего. «Если она не дышит, – подумал он, – значит, умирает». Сейчас. Здесь. На полу их квартиры. Он схватил ее запястье, но руки дрожали, и он уже рыдал, поэтому не мог понять, есть ли у нее пульс или нет. Он бросился в гостиную, чтобы вызвать скорую. Каким-то образом ему удалось набрать номер и дозвониться.

– … Сильный приступ астмы…

Эти слова ничего не говорили Неду. Он знал лишь то, что фантом пришел и сделал что-то ужасное с мамой. И в любую секунду она исчезнет прямо у него на глазах. Потом она окажется в плену и станет одной из них, а он ее никогда больше не увидит. А что потом? Скоро, другой ночью, они вернутся и заберут отца. Разве можно их остановить? И Нед останется совсем один. До тех пор, пока они не придут и за ним. Мальчик знал, что, когда это произойдет, ничто его не спасет, даже границы его собственной кровати.

Майкл Ковингтон вернулся к своей бездыханной жене. Подложил подушку под голову, укутал шерстяным одеялом. Приподнял ее ноги и положил на край унитаза, чтобы больше крови притекало к голове. Но она все равно выглядела как мертвая женщина. Майкл поспешил в спальню, чтобы одеться.

В нескольких метрах от этой сцены, во тьме свой комнаты, Нед наблюдал за происходящим через щель, которая вела в ад. Возможно, он увидел слишком много; услышал определенно слишком много. Перегруженный, он начал цепенеть и уходить вглубь, в дальние внутренние гавани. Как и все люди, Нед жил в двух мирах: дневном и ночном. Но сейчас перед его глазами разворачивалась третья реальность. Странная и пугающая, словно ночь, но в то же время связанная с дневной жизнью родителей, теперь мрачной и искаженной. Всего за несколько минут эти два мира переплелись, и получилась дьявольская смесь. Ничего подобного Нед еще не испытывал. Там, прислоненная к унитазу, словно доска, лежала его собственная мать.

Даже сейчас он не мог пошевелиться. Казалось, он врос в пол. Огородное пугало. На него не падал свет, его не было видно, но сам он видел все. Его мысли, словно огромные аморфные кляксы, сталкивались друг с другом и неуклюже расплывались в сознании. Он не сдвинулся с места. Не сделал ничего, чтобы помочь маме. Ей пришлось сражаться одной, и она проиграла, пока он прятался в своей комнате. Теперь было слишком поздно.

Они его одурачили. Это было хуже всего. Теперь Нед понял, каким дураком он оказался. Думаешь, что понимаешь, что к чему, думаешь, что делаешь все в точности как надо, а потом – бах – и оказывается, что ты ошибался. Какому правилу надо следовать, чтобы спастись? Все просто – после того, как спрятался под одеялом и оказался под защитой своей собственной кровати, нельзя вылезать до утра. Если нарушишь это правило, если высунешь хотя бы кончик носа из-под одеяла, произойдет нечто ужасное. Так и случилось. Нед выскочил из кровати, как черт из табакерки и пошел посмотреть, в чем дело. Теперь он все видел, и кошмар стал реальностью. Теперь он вынужден смотреть, смотреть и смотреть, пока все не закончится. Потому что назад под одеяло дороги нет.

Майкл вернулся, полностью одетый, и приложил руку ко лбу Линды. Как по волшебству, от его прикосновения она пошевелилась и слабо застонала. Майкл вздрогнул от неожиданности, но почувствовал облегчение. Потом в дверь постучали, и события начали развиваться с бешеной скоростью. Нед видел, как отец впустил двух мужчин в белой униформе. Один из них нес в руках складное кресло-каталку. Они оба выглядели старше отца. Все трое уставились на мать Неда, словно не знали, что делать с этим беспорядком на полу. «Может, она умерла», – подумал мальчик. Нет, она же только что шевелилась и стонала.

– У нее был приступ астмы.

– Раньше такое случалось?

– Нет, никогда так… Она раньше никогда не теряла сознание.

– Она принимает какие-нибудь препараты?

– Вот. – Майкл протянул им ингалятор. – Я пытался дать ей его, но не смог открыть рот.

Парамедики взглянули на баллончик и вернули его Майклу.

– Хорошо, мы ее забираем.

Один из них начал раскладывать кресло-каталку.

– Кажется, она не дышит, – нервно сказал Майкл. – Проверьте, пожалуйста.

– Мы сделаем это в машине.

– У вас есть кислород? – спросил Майкл. – Думаю, ей необходим кислород. Срочно.

– В машине. Первым делом необходимо отвезти ее в машину, – ответил парамедик с креслом-каталкой.

Его напарник сидел на полу и осматривал Линду. Проверил пульс, разжал ее губы и поднес циферблат своих часов к ее носу.

– Она вроде как дышит, – объявил он и поднялся с тяжелым вздохом. – Лучше отвезти ее в больницу, там ее осмотрит врач.

Каталка была готова, и все трое мужчин попытались поднять Линду и усадить ее, но она вдруг начала яростно отбиваться руками и ногами, сопротивляясь любой попытке ее переместить.

– Эй, эй, это еще что, – произнес один из парамедиков.

– Линда, дорогая, расслабься и дай нам усадить тебя в кресло, – сказал Майкл.

– Она не хочет ехать.

Нед видел, что глаза его матери теперь были широко открыты. Она бешено озиралась по сторонам, словно видела иной мир или какое-то другое, неизвестное измерение. Казалось, она не узнает мужа и квартиру.

– Ладно, погнали.

– Раз, два…

Они предприняли еще одну попытку, и снова Линда принялась отбиваться руками и ногами. Они так и не смогли поднять ее с пола, где она осталась лежать, обхватив себя руками.

– Как ее зовут?

– Линда.

– Фамилия?

– Ковингтон.

– Миссис Ковингтон, мы усадим вас в большое удобное кресло, – ласково сказал парамедик. – В нем вам будет гораздо лучше, чем на полу. Поэтому расслабьтесь и дайте нам сделать свою работу. Хорошо? Готовы?

– Раз, два…

«Он разговаривает, как чертов Лоренс Велк[3]», – со злостью подумал Майкл.

В этот раз Линда оттолкнула одного из парамедиков, освободившись из его хватки, и ногой заехала Майклу в челюсть, сбив его с ног. Второй парамедик, который так и не смог схватить ее, неверяще наблюдал за происходящим. Линда свернулась калачиком на полу, в дверях ванной комнаты. Ее взгляд плясал по стенам.

Парамедики были недовольны. Они подняли ингалятор и изучили его второй раз.

– Она часто это принимает?

– По необходимости, – защищаясь, ответил Майкл. Что-то поднималось в его сознании, пыталось вырваться наружу. Что-то уродливое.

– С ней происходило что-то подобное раньше?

– Нет, я же сказал вам. В худшем случае она начинает задыхаться и у нее кружится голова. Она использует ингалятор и садится, пока ей не станет лучше.

– Вы утверждаете, что у нее астма, но я ни разу не видел, чтобы астматики так себя вели.

– Это точно, – согласился второй парамедик.

– Вы можете что-нибудь сделать? – взмолился Майкл.

– Ничего, пока не отведем ее в машину.

– Это что, какой-то закон? – закричал Майкл.

– Если хотите знать мое мнение, – спокойно продолжил парамедик, – она передознулась этим. – Он указал на ингалятор, словно на вещественное доказательство номер один в зале суда. – Пшик, пшик, пшик – понимаете? Поэтому она и ведет себя как сумасшедшая. Она просто под кайфом.

Майкла его слова не убедили. Он никогда не слышал, чтобы ингалятор от астмы так действовал.

– Ее скоро отпустит? – спросил он. – Может, нам подождать несколько минут и попробовать поднять ее еще раз?

– Да черт знает, – сказал один парамедик, а второй пожал плечами. – Наверное, вы можете связаться с ее лечащим врачом и спросить, что делать.

«Эти ребята всего лишь водители», – в отчаянии подумал Майкл. Наверное, они уже несколько лет работают в скорой, и они желают только добра, но ничего не смыслят в медицине. С тем же успехом они могли бы заехать сюда, чтобы вывезти запас старых газет. С чем они сталкиваются постоянно – огнестрельными и ножевыми ранениями да алкашами? Они знают, что делать с такими пациентами. Но астма? Вряд ли.

– Ей нужен кислород, – услышал себя Майкл. – Хотя бы его дайте.

Парамедики обменялись взглядами, потом кивками, и один из них вышел за кислородным баллоном.

– Не знаю, поможет ли это, – сказал оставшийся парамедик. – Но мы попробуем.

Он снова повертел в руках ингалятор с видом человека, только что открывшего новую форму жизни.

– Разве у вас нет протокола помощи пациентам с приступами астмы? – спросил Майкл.

– Слишком много пшиков, – пробормотал мужчина.

Нед не сводил глаз с матери. Она напоминала загнанного зверя. Глаза бешено вращались в глазницах, дыхание было прерывистым и хриплым. Казалось, она находится за миллионы километров отсюда. «Она попалась им, – подумал Нед. – Она здесь, но она попалась».

Второй медик вернулся в коридор с длинным металлическим баллоном и пластиковой маской для лица.

– Миссис Ковингтон, сейчас мы дадим вам вдохнуть хорошего свежего воздуха, хорошо? Расслабьтесь и сделайте хороший, глубокий вдох.

Стоило им поднести маску к лицу Линды, как она начала извиваться, мотать головой и отбиваться от окружающих.

– Господи Иисусе, я ни разу не видел, чтобы астматики так себя вели. Что, черт возьми, здесь происходит? – спросил парамедик обвинительным тоном.

Майкл скрежетал зубами, словно пытался прогрызть толстую деревянную доску. Ужасные слова рвались наружу. Наконец мысль обрела форму: необратимое повреждение мозга.

– Ей нужен кислород, – в бешенстве сказал Майкл. – У нее был сильный приступ астмы, и в мозг не поступал кислород. Дайте кислород.

Майкл навалился на жену сверху и прижал ее руки к полу. Один парамедик крепко держал ее голову, а второй приложил маску к ее лицу и включил подачу кислорода. Линда забилась в агонии и закричала, как смертельно раненый зверь. Они с трудом удерживали ее долгие две минуты. Она рычала, ревела, выла и наконец застонала. Силы оставляли ее. Она была похожа на умирающее земное создание во время конца света. Когда все было кончено, она обмякла на полу. Лицо было бледным, а волосы и ночная рубашка пропитались потом. Она походила на кучу костей в тонком кожаном мешке. Только взгляд был все еще жив и лихорадочно метался по комнате.

– Я в порядке, все хорошо. – Слова поспешно сорвались с ее губ. – Я устала, я так устала.

– Готов поспорить, что устали, – с улыбкой сказал один из парамедиков. – Я тоже устал.

– Линда, милая! – воскликнул Майкл. Ему не верилось, что она смогла прийти в себя.

– Я устала, так устала, – повторила она.

– Конечно устала, милая, – сказал Майкл. – Все будет хорошо, но тебе надо к врачу.

– Хорошо, но не сейчас, – устало произнесла Линда. – Я хочу немного отдохнуть.

– Отдыхай, милая, все хорошо. Мы тебя отвезем.

– Нет, оставьте меня пока. – Ее рука задрожала. – На пару минут… – Она закрыла глаза.

– Похоже, она уснула, – через минуту сказал один из парамедиков.

– Я бы тоже не против, – заметил второй.

Наконец они смогли усадить Линду в кресло-каталку и застегнуть ремень на ее талии. Можно было ехать.

– Хотите поехать с нами?

– Да… о, нет. Я не могу, – сказал Майкл. – У нас там ребенок спит. – Он жестом указал на дверь в комнату Неда, не заметив, что она приоткрыта.

– Ничего страшного, – успокоил его один из парамедиков. – Все равно ваша помощь в больнице не потребуется.

– Отдохните пока, – посоветовал второй. – Приедете к ней попозже.

Майкл улыбаясь смотрел, как они увозят Линду. Это показалось Неду странным. Да, его мать не улетела и не исчезла, но ее все равно нет. Почему же отец так счастлив?

Майкл пошел в гостиную и записал название больницы и номер отделения. Через пару часов нужно будет позвонить туда и узнать, как идут дела. Наконец он рухнул на диван. Он провел рукой по волосам и заметил, что они слиплись от пота. «Будто в боях без правил поучаствовал, – подумал он. – Слава Богу, с ней все в порядке… если, конечно, в порядке».

Что бы случилось, если бы он не услышал, как сначала ингалятор, а потом Линда, падают на пол? Что, если бы он не заставил себя проснуться и проверить, в чем дело? Умерла бы она прямо там, на полу ванной – с головой, торчащей из двери? А потом он нашел бы ее труп. Или Нед…

Нед!

«Боже, надеюсь, он все это проспал», – взмолился Майкл. Было тяжело встать с дивана, но он все-таки пошел в комнату сына. Он знал, что дверь в комнату Неда всегда немного приоткрыта, но в суматохе не подумал ее закрыть или убедиться, что мальчик крепко спит.

– О нет, – прошептал он. Нед все еще стоял на месте и грустно смотрел вперед. Одной рукой он держался за свой пенис через пижамные брюки.

– Эй, почему ты не спишь? – спросил Майкл, стараясь звучать как можно спокойнее. – Тебе нужно в туалет, Нед?

– Нет.

Какой он крохотный и несчастный!

– Тогда иди в кроватку спать. Ночь-полночь.

Майкл взял мальчика на руки и отнес в кровать. Смахнул мягкие светлые волосы с его лица.

– Ты уверен, что не хочешь писать?

– Да. – Его голос задрожал, словно он вот-вот расплачется.

– Хорошо, тогда давай спать. – Майкл обнял Неда. – Ты же знаешь, что Халку нужно спать, иначе утром он не будет таким сильным.

– Я не хочу.

– Нед, все хорошо?

– Где мамочка?

Ну вот.

– Мамочка заболела, Нед. Ей пришлось уехать к врачу, но она поправится, и завтра мы с тобой к ней съездим. Хорошо?

– Но где она?

– Уехала к врачу.

– Я хочу к ней.

– Хватит, Нед. Я же сказал, что скоро мы к ней поедем. Ты же хочешь, чтобы мамочка поправилась, правда?

– Да.

– Чтобы поправиться, ей пришлось уехать в больницу. А нам с тобой надо как следует выспаться, чтобы завтра ее навестить.

– Но я хочу к ней сейчас.

– Я тоже хочу, Нед. Но сейчас самое главное, чтобы она поехала к врачу. Ты любишь мамочку, я люблю мамочку, а она любит нас. Мы любим друг друга, но мамочке нужно в больницу. Я же не плачу из-за этого, правда?

– Нет. – Как это слово в устах четырехлетнего ребенка может звучать так твердо?

– Мы же рады, что мамочка поехала к врачу и скоро поправится?

– Я хочу…

– Мне хочется лечь спать здесь с тобой, Нед. Хорошо? Можно? Потом мы проснемся и утром поедем к мамочке. Ладно? Можно мне лечь спать здесь с тобой?

– Хорошо, – наконец ответил Нед.

– Здорово. А теперь обними меня крепко-крепко.

Нед обнял Майкла за шею, но его руки очень ослабли. Майкл укутал себя и сына одеялом и прижался к мальчику. Свет за окном был серым, и он задумался, сколько времени прошло. Казалось, миновали часы с тех пор, как он увидел Линду на полу, но вполне вероятно, на самом деле пролетели минуты. Наполнявшие сознание образы были слишком яркими, надо было поскорее прогнать их сном, если получится.

Нед крепко прижался к нему – хороший знак. Майклу невыносимо было думать о том, что видел мальчик. И Линда, дорогая Линда… Что, черт возьми, с ней произошло? Да, у нее астма, но у нее никогда не было приступа, даже отдаленно напоминающего этот. Что его вызвало? Она пользовалась ингалятором три или четыре раза в день, в особенно сухую погоду немного чаще, но это все.

А теперь случилось это. Она билась в истерике и бредила. Словно обезумела, дралась, орала. Парамедики наверняка решили, что она принимает наркотики, а не только лекарство из ингалятора. С болью он вспоминал, как они посмотрели на Линду, когда ее ночная рубашка задралась выше бедер. И как они смотрели на Майкла, словно это он виноват в том, что произошло.

Майкл глубоко вздохнул. С мальчиком все хорошо. Что бы он ни видел, теперь он крепко обнимал отца и размеренно дышал во сне. «Когда взойдет солнце, это все покажется ему дурным сном», – подумал Майкл. Дети отличаются крепостью духа.

Линда должна поправиться. «В Вашингтоне у нас только дела пошли в гору. И наша совместная жизнь только начинается, – думал он, – так что она просто обязана пойти на поправку. И еще Нед. Пусть произошедшее не травмирует его, не оставит шрамов на его душе. Пусть…» Майкл заснул.

Нед находился в полудреме, но сознание еще не совсем покинуло его. В объятьях отца он чувствовал себя в безопасности. Одно из правил заключалось в том, что, если ты с одним из родителей или с обоими, с тобой ничего не произойдет. Как ему хотелось спать с ними каждую ночь, но они не разрешали. Нед не мог понять, почему. Словно им хотелось накликать беду.

Он был не в состоянии думать о том, что произошло этой ночью. Слишком устал и ослаб. Кроме того, какая разница. Может быть, мать вернется, а может, и нет. По сравнению с настоящей проблемой это казалось не таким важным. Нед знал, что произошло на самом деле. Пришел фантом и превратил его мать из человека в ревущего бешеного пса. Даже если она выживет и вернется домой, ничего не изменится. Назад дороги нет. День и ночь смешались раз и навсегда.

Это была лишь демонстрация того, на что они способны.

Если они смогли сотворить такое с твоей матерью, только представь, что они могут сделать с тобой…

1. Линнхейвен

Теперь это был и не город вовсе. Можно было ездить по старому прибрежному путепроводу каждый день и даже не заметить Линнхейвен. Те, кто все-таки заезжал в него, описывали городок как «сонный». Местные эксперты часто использовали слово «кома», а городские чиновники утверждали, что Линнхейвен находится в переходном периоде. Даже если и так, то период этот длился уже тридцать или сорок лет. Линнхейвен был не столько городом, сколько рыбацкой деревушкой, но даже рыбными промыслами здесь почти никто больше не занимался. Все больше молодых людей считали ловлю рыбы и крабов тяжелой малооплачиваемой работой и отправлялись попытать счастья куда-нибудь еще. Если у Линнхейвена и было будущее, то оно лежало в области легкой промышленности, типового жилого строительства, кондоминиумов, торговых центров и сетей ресторанов быстрого питания. Но новая эра еще не наступила. Линнхейвен оказался забытым маленьким городком, который вяло ждал, когда о нем вспомнят.

Вдоль побережья располагались другие города, больше по площади и обросшие пригородами, поэтому Линнхейвен не казался удаленным или изолированным. Но территория вдали от моря, лежавшая за низкими холмами, представляла собой неосвоенные, неприветливые леса и болота, которые тянулись на десятки километров. Линнхейвен был всего лишь одной из небольших и непритязательных остановок на пути вдоль Чесапикского залива из Аннаполиса в Норфолк.

В старые времена, до того, как Великая депрессия и скандальные происшествия привели к закрытию спа-отеля, население Линнхейвена составляло десять тысяч человек, но к настоящему времени оно сократилось на треть. Шервуды давно умерли или уехали, от их спа-отеля остались лишь руины на холме. С жильем в Линн-хейвене проблем не было. Несколько приличных домов, отделанных белой вагонкой, стояли пустые, с заколоченными ставнями и ждали нового владельца. Все до единой пристани вдоль Полидори-Стрит нуждались в починке или косметическом ремонте, но никого это не беспокоило. Да и какой смысл? Это место превратилось в царство облупившейся краски и прибитых к берегу серых коряг, и если его обитатели давным-давно перестали относиться к нему серьезно, то, может, так было проще.

Спа-отель на холме прославил Линнхейвен в 1920-е. Построившие его Шервуды на несколько лет принесли городу относительное процветание. Местные старожилы, которые что-то помнили о тех временах, относились к отелю как к чудачеству или безделице, возникшей посреди их города и потом, как обычно происходит с подобными предприятиями, рухнувшей. Конечно, деньги – всегда хорошо, но прошло слишком много времени, и жители Линнхейвена испытывали лишь безразличие к смутным воспоминаниям, похороненным в руинах на краю города.

Линнхейвен нельзя было назвать мрачным или неприятным местом. Некоторые даже считали, что в его запущенности есть что-то причудливое и привлекательное. Но город не мог похвастаться хорошим пляжем или другими достопримечательностями. Туристы, проезжавшие через Линнхейвен, обычно ограничивались посещением пары центральных улиц.

В местном супермаркете продавалась бутилированная Линнхейвенская вода, но ее почти никто не покупал. Ее минеральный состав, содержавший большое количество серы, может и был полезен для здоровья, но вкус оставлял желать лучшего. Среди других коммерческих заведений города выделялись пара магазинов «Все для рыбалки», винтажный авто-салон «Вестерн Авто», кондитерская «У Мэй», которая специализировалась на непримечательных ирисках с солью, и антикварная лавка, часы работы которой полностью зависели от желания ее владельца, Монро Тиллотсона.

Два самых больших и элегантных дома в городе были превращены в пансионы и предоставляли недорогое жилье для линнхейвенских вдовцов и вдов, старых дев и холостяков, тех, у кого не было родственников или денег, чтобы жить где-то еще. Они жили на пенсию и случайные заработки. Например, мисс Меррион, снимавшая комнату в «Лорел Хаус», торговала журнальными подписками и отправляла почту для компании из Миннеаполиса, которая находилась за тысячу километров от Линнхейвена.

Хотя в Линнхейвене не было ничего особенно привлекательного, худшим местом для жизни на земле назвать его тоже было нельзя. Если вам нравятся морепродукты, то здесь можно было очень дешево питаться. Лодки выходили в море каждое утро и возвращались каждый вечер, и когда они разгружались, можно было неплохо поторговаться. Более того, Линнхейвен был абсолютно безопасным городом. На протяжении более чем сорока последних лет единственной работой местных полицейских в составе двух человек было содержать в порядке служебный автомобиль, да приструнивать разбушевавшихся пьянчуг. Мисс Мэррион и прочие жители города могли спокойно возвращаться домой после игры в бинго, не опасаясь за свою безопасность. Даже местные собаки вели себя как следует.

Естественно, Линнхейвену приходилось обходиться без некоторых благ цивилизации. Здесь не было местной газеты и библиотеки, а кинотеатр «Реалто» много лет назад переоборудовали в склад. «Эббот и Кастелло встречают Франкенштейна» 1948 года оказался последним фильмом, показанным в этом кинотеатре. Ближайший гипермаркет находился почти в десяти километрах, а церковь Святого Павла, единственная в Линнхейвене, собирала под своей крышей немногочисленную, но надежную лютеранскую паству. Пожарная часть состояла исключительно из волонтеров и выезжала на вызовы лишь несколько раз в год, когда у кого-то загорался жир на сковороде или случалось короткое замыкание из-за старой проводки. Если бы когда-нибудь произошел настоящий пожар, особенно на Полидори-Стрит, где здания стояли вплотную друг к другу, то половина города оказалась бы стерта с лица земли за считанные часы. Но в Линнхейвене ничего подобного никогда не происходило.

Некоторые утверждали, что Вторая мировая война была последним событием, взволновавшим жителей города. Местные мужчины, по тем или иным причинам не призванные в армию, организовали своего рода неофициальный отряд территориальной самообороны. Вооружившись ружьями, дубинками и гарпунами, они патрулировали побережье днем и держали караул ночью. Если бы немецкая подводная лодка попала к ним в руки, то ей бы не поздоровилось. Но даже нацисты не стали утруждать себя посещением в Линнхейвена.

Президенты вступали в должность и уходили, а жизнь местных жителей никак не менялась. Лишь немногие из них были зарегистрированными избирателями, а голосовали и того меньше. Политика, как и преступность, казалась им чем-то чужеродным. За ней можно следить по телевизору, если уж очень хочется. Несмотря на близость к Вашингтону, а может, как раз из-за нее, в Линнхейвене не было ни одного бомбоубежища на случай ядерной войны. Какой в нем смысл? Только один из сынов города, Марв Уилкокс, воевал во Вьетнаме. Оттуда он вернулся с кучей сувениров и порядочным банковским счетом. Марв переехал в Ньюпорт-Ньюс и работает по контракту на ВМФ.

У всех городов есть свои тайны, и Линнхейвен – не исключение. Но тайны на то и тайны, чтобы о них каждый что-нибудь да слышал, и тогда они, погруженные на дно каждодневной жизни, становятся частью обыденности, слишком привычной и банальной, чтобы вызывать какой-то интерес у кого-нибудь, кроме сплетников – и даже для них они – скудная пища. Измены, петушиные или собачьи бои, которые проводятся в лесу – раз в месяц во время воскресной проповеди лютеранский священник преподобный Хэрнак упоминал эти греховные дела, но даже он ограничивался лишь дежурным осуждением. Тайны? Да, самые обычные.

Более или менее.

2. Рыболовная лавка

Старик крепко привязал один конец лески к полоске свиной кожи длиной в семь сантиметров.

– Вот и все, – сказал он.

– Разве тебе не нужен крючок? – спросил Нед.

– Для того, чтобы поймать рака, крючок не требуется. Погоди и увидишь.

Старик забросил приманку в воду и подергал за короткий конец лески. Нед видел, как полоска свиной кожи держалась какое-то время на плаву, а потом пошла ко дну.

– А теперь что?

– Подождем несколько минут, пока они соберутся вокруг приманки, чтобы пообедать. Уже скоро.

– Лузгарь, а как эта речка называется?

– Не речка, а ручей. И называется он ручей Олд-вудс. Вся земля вокруг это Олд-вудс.

– Ручей Олд-вудс, – повторил Нед. – А какая разница между речкой и ручьем?

– Если можешь его перепрыгнуть, то это ручей. Если не можешь – то речка.

– А тогда какая разница между речкой и рекой?

Лузгарь фыркнул в ответ.

– Река – это просто речка, которую кто-то решил назвать рекой. – Потом он добавил. – Если ты, конечно, не имеешь в виду реку вроде Миссисипи. Вот это – настоящая река. Но таких не много. Большинство рек – всего лишь разлившиеся речки.

– Думаешь, кто-нибудь уже попался?

– Давай посмотрим.

Лузгарь потянул за леску. С полоски свиной кожи свисало четыре рака.

– Ух ты! Ты только погляди! – воскликнул Нед.

– Маленькие жадные негодники, – улыбаясь сказал Лузгарь. – Мистер Рак такой дурак, что ни за что не выпустит добычу, даже если его поймали и он сам превратился в приманку для окуня.

– А они кусаются?

– Большие могут и цапнуть, пожалуй. С ними надо быть осторожней. Но эти малыши ничего тебе не сделают.

Лузгарь осторожно открепил раков от лески и бросил их в ведро с водой. Затем он и мальчик переместились на несколько метров вдоль ручья и снова забросили леску с приманкой в воду. Лузгарь порылся в старом холщовом рюкзаке и достал банку пива.

– Можно мне?

– Сколько тебе лет, Недли?

– В августе будет десять.

– Хорошо, – ухмыльнулся Лузгарь. Он передал банку Айрон Сити Неду, тот сделал глоток и поморщился. – Только родителям не проболтайся.

– Не скажу. Мне все равно не понравилось.

– Погоди несколько лет и попробуй еще раз.

– Лузгарь?

– Хммм?

– Это твое настоящее имя?

– Сейчас да.

– А раньше у тебя было другое?

– Боюсь, что так.

– Какое?

– Это секрет.

– Я никому не скажу.

Старик вскинул бровь и с притворной серьезностью посмотрел на своего маленького спутника.

– Откуда мне знать, что ты правда никому не скажешь?

– Обещаю.

– Правда?

– Честно.

– Хорошо, я тебе поверю. Но если нарушишь слово, то у тебя будут большие неприятности.

– Никому не скажу, честно-честно.

– Хорошо. Меня звали Хэмиш.

– Это еще что за имя такое? – спросил Нед. Он никогда раньше его не слышал.

– Что б я знал, – ответил Лузгарь. – Никогда его не любил.

– А почему тебя теперь зовут Лузгарь?

– Лучше, чем Обловщик, правда?

– Обловщик?

– Ага.

– Разве это имя?

– Могло им быть, – сказал Лузгарь и снял еще трех раков со свиной кожи.

Нед молча наблюдал за ним. Иногда старик нес какую-то чепуху, но это не имело значения. Неду нравилось быть в компании Лузгаря. Они познакомились несколько недель назад, почти сразу после переезда Ковингтонов в Линнхейвен. В одну из своих первых прогулок по городу Нед наткнулся на длинный низкий сарай, стоявший в том месте, где заканчивалась улица и начинался пустырь. На серой стене он с трудом смог прочитать выцветшую надпись «ПРИМАНКИ». Мучимый любопытством, Нед подошел к открытому дверному проему, ступая по густой траве. Внутри было темно и слышалось тихое журчание воды. Нед хотел уже уйти, но заметил, что немного света поступает через окошки в центре сарая. Он зашел внутрь и подождал, пока глаза привыкнут к полумраку. В сарае оказалось прохладно и чувствовался сладковатый запах свежевспаханной почвы. Нед понял, почему. Под ногами вместо пола была голая земля. В сарае стояло много столов с ящиками. В каждом ящике был слой земли в несколько дюймов толщиной, дом для сотен извивающихся червей. «Идеальное жилище для вампира», – подумал Нед. В глубине сарая он нашел две потрескавшиеся ванны, в которых копошились несколько десятков раков. Нед никогда их раньше не видел живьем, хотя видел их на картинках в книгах. Свежая вода тонкой струйкой поступала в ванные через шланг. На других столах стояли большие металлические корыта с чем-то, что напоминало ошметки водорослей, плавающих в воде, и ящики с песком и мхом. Нед не знал, есть ли какие-то объекты животного мира в этих контейнерах, но засовывать туда руку и проверять наощупь не собирался. Оконные стекла были настолько грязными и засиженными мухами, что уличный свет внутрь почти не проникал.

Нед направился к выходу и увидел высокого крупного мужчину, стоявшего в дверном проеме. В одной руке он держал металлическую корзинку с живыми крабами, которые щелкали клешнями и взбирались один на другого. Нед подпрыгнул от испуга. Но мужчина добродушно рассмеялся, вошел в сарай, представился Лузгарем и поприветствовал мальчика. В итоге Нед провел с ним больше часа в болтовне за разделкой крабов.

– Значит, вы только что переехали из Вашингтона, округ Колумбия?

– Да.

– Тут все совсем по-другому, правда? – Лузгарь опустил руку в корыто с водорослями и достал из него банку пива.

– Это точно, – согласился Нед.

– Твой папа работает в Вашингтоне?

– Да.

– И ездит туда-обратно каждый день?

– Конечно.

– Наверное, он любит свою машину.

– Она коричневая, с белым верхом.

– Чтоб меня.

Лузгарь был высоким, крепким мужчиной, которому приходилось слегка нагибаться внутри сарая. Его грубое, обветренное лицо не было лишено теплоты и дружелюбия. Когда он улыбался – почти каждый раз, когда Нед что-то говорил – то улыбался одними глазами. Должно быть, мальчику Лузгарь казался столетним стариком, но они сразу же подружились. Его шершавые и огромные, как у великана, руки поражали своей ловкостью, когда разделывали краба или завязывали сложный узел.

Еще Нед познакомился с Мутным, чернокожим стариком с блестящим круглым лицом, золотыми зубами и кудрявой копной седых волос. Мутный был «партнером Лузгаря по ловле приманки, крабов и всему такому».

– Он рассказал тебе, как ловит этих крабов? – спросил Мутный.

– Нет.

– Неужели? Тогда я тебе расскажу. Он идет на мелководье, в место, где живут крабы, и ловит их на свои большущие белые пальцы ног.

– Пальцы ног? – Нед не знал, верить этому или нет.

– Именно. И когда он чувствует, что клешня сомкнулась на пальце, то понимает, что поймал краба.

– Хотел бы я посмотреть на краба, который захочет схватить тебя за палец, – сказал Лузгарь.

В последующие дни Нед старался бывать у Лузгаря и Мутного как можно чаще. Они всегда шутили, рассказывали истории и были рады его видеть. И они всегда одевались в одну и ту же одежду. Лузгарь был одет во фланелевую рубашку, зеленые рабочие штаны и тяжелые ботинки, а Мутный – в костюм и кроссовки. Одежда у обоих была мятая, местами прохудившаяся и казалась их ровесницей. Иногда Лузгарь носил выцветшую серо-зеленую бейсболку. А в нагрудном кармане пиджака Мутного лежал пластиковый пенал, полный шариковых ручек, которыми он никогда не пользовался.

Рыболовная лавка была местом чудес. В глубине, за столами и ваннами, находился закуток с тремя креслами – двумя обычными (без ножек) и одним автомобильным. На стене над ними висели различные инструменты, каждый из которых казался Неду чем-то загадочным. Повсюду валялись ржавые пивные банки, и эта коллекция постоянно пополнялась новыми пустыми экспонатами. Пусть сарай был обшарпанным и захламленным, но почти десятилетнему мальчику, только что переехавшему из большого города, он казался волшебным местом – прохладным и темным убежищем от жаркого солнечного лета.

– Думаю, на сегодня хватит, – сказал Лузгарь. Вода в ведре кишела раками. – Они скоро начнут друг друга жрать, если их не поместить в ванные.

– Жрать друг друга? – переспросил Нед. – Как каннибалы?

– Чем дольше мы тут пробудем, тем больше клешней и лап они друг у друга поотрывают.

Они вернулись к рыболовной лавке. Рядом на деревянном ящике сидел Мутный, прислонившись к куче старых покрышек.

– Только посмотри на этого ленивого сушкиного сына, – громко сказал Лузгарь. – Эй, разве ты недостаточно загорел?

– Перерыв на обед, – произнес Мутный, не открывая глаз.

– Он всегда спит во время обеденного перерыва, – объяснил Лузгарь Неду. – Никогда не видел, чтобы он обедал.

Лузгарь зашел в сарай, а Нед остановился рядом с Мутным. У него был вопрос, который он не мог задать Лузгарю.

– Мутный.

– Ммм?

– Что это?

Мутный открыл глаза и увидел, что Нед показывает на хибару, стоявшую за сараем. Она казалась крохотной – четыре стены, плоская крыша с трубой, дверь и единственное окно. Площадь дома была около трех с половиной квадратных метров. Рядом стоял старый автомобиль. Стекла в окнах сохранились, но кузов проржавел, а колеса без покрышек заросли травой. Это был «Студебекер», но больше походил на останки древнего чудовища, выброшенного на берег.

– Это? Дом Лузгаря.

– Да? Я так и подумал, что он там живет, – сказал Нед.

– Он в этом доме не живет, – поправил его Мутный. – Это его дом, но он в нем не живет. Нет, он не может там жить.

– Не может? Почему?

– Сам посмотри, – предложил Мутный, махнув рукой. – Вперед, открой дверь.

– А он не будет против?

– Нет, не будет. Лузгарь сам покажет тебе свой дом, если ты попросишь.

Нед подошел к двери в хибару и застыл в нерешительности. Что он ожидал увидеть за дверью – выпотрошенный интерьер, обвалившийся пол, полчища крыс? Нед потянул за дверную ручку и отскочил назад. Из хибары выкатилось несколько десятков пустых пивных банок. Нед услышал за спиной смех Мутного.

– Ух ты! – воскликнул мальчик. – Где он взял столько банок?

Услышав этот вопрос, Мутный рассмеялся еще громче. Нед подошел ближе и заглянул внутрь. На полу хибары от стены до стены разлилось озеро пустых пивных банок, около полуметра глубиной. Этих банок хватило бы, чтобы построить город размером с Питсбург. Посреди этого озера, словно мачта затонувшего корабля, торчала ручка от швабры. Мебели или других вещей видно не было. Нед не мог даже представить, сколько всего банок было в хибаре.

– Здесь можно найти старинные банки, – сказал Мутный. – На самом дне.

– Боже, и где он тогда живет?

– В машине, где же еще.

– В машине?

В этот момент из сарая показался Лузгарь и выбросил пригоршню крабовых ошметков в небольшую овощную грядку, находившуюся в нескольких метрах. Потом он посмотрел на Неда.

– Кстати, эта машина чертовски хороша, – сказал он и снова скрылся в сарае.

– У него других не было, – лениво проговорил Мутный. – Хранил ее все это время.

– Как и пивные банки, – предположил Нед. – Здесь, наверное, все, которые он выпил за свою жизнь.

– Не совсем. Остальные закопаны где-то неподалеку. Не помню, где точно.

– Закопаны?

– Конечно. Раньше он все закапывал, пока их не стало слишком много.

Мутный сказал это таким тоном, словно вполне естественно хоронить пустые пивные банки, но для Неда это было уже слишком. Он подошел поближе к машине. Ее окружали густые высокие заросли сорняков и полевых цветов. Казалось, сама машина выросла здесь, словно экзотический овощ, питаемый почвой, морем и бесчисленными подземными пивными банками. Переднее сидение отсутствовало. Скорее всего, именно оно находилось в сарае. На полу лежали одеяла и подушка. Все выглядело очень опрятно.

– Здорово спать в машине. Но разве зимой не холодно?

– У него есть обогреватель и радио. Нужно лишь время от времени заряжать аккумулятор.

– Но почему он спит здесь, а не в доме?

– Я никогда не знал ответа на этот вопрос, Головастик. – Мутный задумался и пожал плечами. – Полагаю, по какой-то неизвестной причине.

Лузгарь вернулся с банкой пива в руке и сел на деревянный ящик рядом с Мутным и Недом.

– Значит, этот лодырь рассказал тебе о моем доме?

– Да, он классный. Вот бы мне ночевать в машине. Мужчины рассмеялись.

– Но зачем тебе столько пивных банок? – спросил Нед. – Почему их нельзя просто выбросить?

– Я так и поступал. Выкапывал яму в земле, выбрасывал их в нее, и потом закапывал. Потом я устал и начал забрасывать их в машину. Не лучшая идея, потому что в машине скоро не осталось места. Поэтому, вместо того чтобы жить в доме и бросать банки в машину, я решил жить в машине и хранить банки в доме. Долго я эту проблему решал, но с тех пор все в порядке. Отлично работает.

– Это его система, – встрял Мутный, как будто это все объясняло.

– Но почему нельзя попросить мусорщика забирать их каждую неделю?

– Если мусорщик придет сюда, он заберет все с потрохами, – ответил Лузгарь, и они с Мутным расхохотались.

– А ты где живешь, Мутный? – спросил Нед.

– В городе.

– В отеле «Капитолий», – саркастически заметил Лузгарь.

– Недалеко от Полидори-Стрит, – продолжил Мутный, не обращая внимания на замечание друга. – Снимаю там комнату.

– Не знал, что в этом городе есть отель, – искренне удивился Нед. Он всегда думал, что отель – это большое здание с большой вывеской. Ничего подобного в Линн-хейвене не было.

– Его сложно заметить, – рассмеялся Лузгарь.

– Раньше, во времена линнхейвенского спа, здесь было много отелей.

– Спа? – Нед впервые слышал это слово.

– Да, конечно. Богатые белые из самого Вашингтона приезжали сюда, чтобы принять ванну.

– Во всех смыслах, – добавил Лузгарь.

– Это точно, – согласился Мутный.

– Ванну? – Нед приготовился выслушать очередную удивительную историю.

– Да, говорю тебе, – продолжил Мутный. – Толстосумы из правительства приезжали сюда со своими женами и подружками, и они принимали горячие ванны в спа. Говорят, полезно или вроде того. Прямо здесь, в Линнхейвене. Когда-то этот городишко был шикарным.

– Здесь даже железнодорожный вокзал был, – сказал Лузгарь. – Поезда напрямую из Вашингтона ходили.

– Точно. И город назывался Линнхейвен-Депо. Потом, когда все кончилось, люди стали звать его просто Линнхейвен. Они забыли о депо.

– Что же случилось? – спросил Нед.

Мутный вытянул вперед руку ладонью вверх.

– Вода испортилась, – ответил Лузгарь.

– Вот значит, в чем дело, – усмехнулся Мутный. – А я так и не понял.

– Вода испортилась, кто-то из-за этого окочурился, спа закрыли, железную дорогу разобрали. Вот и все.

– Как может вода испортиться?

Лузгарь улыбнулся в ответ:

– Недли, человек может испортить все, что угодно. Кто-то что-то положил в воду или в землю, и вода испортилась. Вот что произошло.

Мутный нахмурился:

– Разве это доказали?

– Никто ничего не доказал, – многозначительно произнес Лузгарь. – А это означает, что я прав. Мы с тобой, Мутный, последние жители города, которые помнят о произошедшем.

– Это точно.

– Но ты мало что помнишь…

– Еще Мистер Макл из отеля. Он тоже может об этом рассказать. Он застал те события.

– Думал, Макл уже умер.

– Можно подумать, тебе есть до него дело.

– Мутный?

– Да, Головастик.

– Мутный – твое настоящее имя?

– Дались тебе эти имена, – сказал Лузгарь и покачал головой.

– Настоящее? – повторил Нед, не давая себя отвлечь.

– Я не скажу тебе свое настоящее имя, – широко улыбнувшись, ответил Мутный. – Но расскажу, почему меня называют Мутным.

– Хорошо. – Такой расклад Неда устраивал. – Почему?

Чернокожий мужчина наклонился к Неду и пристально на него посмотрел.

– Посмотри в мой правый глаз, – сказал он. Нед повиновался. – И что ты видишь?

– Ну… – Нед сосредоточился. – Большой карий глаз.

Лузгарь рассмеялся и сделал еще один глоток пива. Банка опустела, и он швырнул ее в хибару.

– Что еще? – настойчиво спросил Мутный. – Что с ним не так?

– Не знаю. Обычный глаз.

– Эх, ты ничего не замечаешь, Головастик. Хорошо, я скажу. Когда мне было столько же лет, сколько тебе, моя мама посмотрела в мои глаза и сказала «Твой правый глаз мутный. Мутный». И один из моих братьев начал меня дразнить: «Твой правый глаз мутный, Мутный?» А я ответил: «Нет, просто мутный». С тех пор меня и зовут Мутным. Понятно?

– Но твой глаз не мутный, ведь так? – Нед не знал, как выглядят мутные глаза. Он ни о чем подобном не слышал.

– Наверняка мутный. Все так говорят.

– Как ты видишь, ну, нормально? – спросил Нед.

– Да, я хорошо вижу. Только все кажется немного мутным.

Мужчины снова расхохотались, и Лузгарь открыл очередную банку пива.

– Хотите, скажу свое второе имя? – предложил Нед.

– Конечно, хочу.

– И я.

– Майкл. Так зовут моего отца.

– Майкл, – повторил Мутный. – Хорошее имя.

– Вам можно сказать, потому что вы – мои друзья.

– Спасибо, Недли, – с теплотой сказал Лузгарь и поднял большой палец.

– В таком захолустье без друзей не обойтись, – весело отозвался Мутный. – И теперь они у тебя есть.

День тянулся своим чередом. Пару раз в сарай заезжали покупатели. Нед рассказал Лузгарю и Мутному, каково это было жить в квартире в Вашингтоне, и что его родители дождались окончания школьного года в июне и после этого переехали в Линнхейвен, хотя дом купили двумя месяцами ранее.

– Вы теперь живете в бывшем доме Фарли, – сказал Лузгарь.

– В доме Фарли? – Брови Мутного взлетели вверх. – Он там живет?

– Что за дом Фарли? – спросил Нед.

– Ты там живешь, – сказал Лузгарь. – Чем твой папа занимается в Вашингтоне?

– Работает в налоговом управлении. – Нед понял, что своим ответом он позволил Лузгарю снова сменить тему, но это было не важно. Разговор с Лузгарем и Мутным всегда вился вокруг да около, словно птичье гнездо.

– В налоговом уравнении, – нараспев протянул Мутный.

– Хорошая и надежная работа, – быстро сказал Лузгарь. – Твои родители родом из Вашингтона?

– Из Буффало, штат Нью-Йорк. Мы ездим туда пару раз в год к бабушке и дедушке. Обычно летом и на Рождество. Но этим летом мы к ним не поедем, потому что только что переехали.

– Буффало, – произнес Мутный. – Ты был в Буффало. А я никогда там не был, хотя в тыщу раз старше тебя, Головастик. Что ты на это скажешь?

Много позже после того, как Нед ушел домой и тучи на небе склубились в темнеющий закатный пурпур, Мутный пнул кучу грязи носком ботинка, словно нетерпеливый конь.

– Мне пора в город.

– До встречи.

– Тот парнишка очень славный.

– Это точно.

– Он живет на земле Фарли?

– Верно.

– Знаешь…

– Чепуха, – перебил его Лузгарь.

– Знаю, знаю.

– Кроме того, ни черта уже не сделаешь в любом случае.

3. Родители

Майкл Ковингтон передал жене бокал с шерри и налил себе двойной бурбон с капелькой воды. Он попробовал напиток, оценил его положительно и уселся в свое добротное кожаное кресло.

– Мы хотели поселиться в Богом забытом месте, – сказал он. – В уютном, тихом, старом городке. И мы теперь здесь.

Линда кивнула.

– Знаю.

Она не притронулась к шерри и крепко держала бокал в одной руке.

– Здесь никто не строит бесконечные ряды новых коттеджей, как в городках вокруг, чего мы и хотели избежать.

– Знаю. И мне правда нравится Линнхейвен, – сказала Линда. – Есть что-то очаровательное в его захудалости.

– И? – Майкл взял одну из своих курительных трубок и начал вертеть ее в руках. Он уже давно не курил дома, но всегда имел при себе минимум одну трубку.

– В этом вся проблема, – продолжила Линда. – Линнхейвен подходит мне, и тебе, насколько я могу судить, но…

– Именно.

– …но я не уверена, что он подходит Неду.

– Здесь ты ошибаешься, – уверил ее Майкл. – Ему здесь нравится. Не надо быть дипломированным детским психологом, чтобы это понять. Лучшее, что мы могли сделать для этого ребенка – вывезти его из Вашингтона.

– Не называй его «этим ребенком», Майкл, пожалуйста.

– Милая, послушай, впервые в жизни он видит, что такое природа. Здесь есть лес, и поля, и ручьи, и пляж. Он может наблюдать, как рыболовные лодки выходят в море и возвращаются с уловом. Он в полном восторге от всего этого.

Майкл откинулся на спинку кресла с видом человека, который только что дошел до последней черточки в идеальном бухгалтерском балансе.

– Все так, – признала Линда, – и это действительно важно, и я рада за него. – Она говорила медленно и четко, словно пыталась объяснить свои сомнения прежде всего самой себе, а не своему мужу. – Но… Не знаю… У него здесь нет друзей.

– Они появятся. Дай ему время. Мы здесь всего лишь месяц.

– Вот именно. Дети заводят друзей за день-два. И даже за пару часов. Но местные ребята или гораздо старше, или совсем малыши.

Майкл вздохнул.

– В сентябре он пойдет в новую школу, познакомится с ровесниками. Тогда у него появятся друзья.

– Может быть, но они наверняка будут жить далеко.

– Солнышко, ты слишком беспокоишься на пустом месте. Правда. Давай расслабимся и посмотрим, как пойдет. Думаю, все будет хорошо. Нед здесь прямо ожил.

Линда взглянула на бокал с шерри, словно впервые его заметила, и сделала глоток.

– Если бы он занимался каким-нибудь командным видом спорта…

– Ты же знаешь, Неда это не интересует, – терпеливо возразил Майкл. – Я пытался заинтересовать его бейсболом и баскетболом, помнишь? Они ему не понравились. У него есть свои увлечения, и пусть он ими занимается. Я не собираюсь становиться придурошным папашей, который заставляет своего сына быть лучшим питчером или квотербеком в округе.

– Нет, нет, мне этого тоже не хотелось бы. – Линда скорчила гримасу, раздосадованная, что она не может понять источник своего беспокойства и даже сформулировать, в чем это беспокойство заключается.

«Может, ничего страшного, – подумала она. – А может, страшно все». Она стареет. Обычный кризис тридцатилетних, о котором пишут в журналах и говорят на ток-шоу. Но в реальности проблемы она не сомневалась. Нед был ее единственным ребенком, и она знала, что других у нее не будет. А очень сложно знать наверняка, что хорошо для твоего ребенка, а что – плохо. Ты надеешься, что, когда ребенок подрастет, будет легче. Но это не так. Становится только хуже и тяжелее.

Она посмотрела на Майкла. Хороший муж, который желает семье только добра. Крепкий и надежный. Она с удовольствием наблюдала, как за годы их совместной жизни из нервного и неловкого юноши он превратился в уверенного в себе мужчину. В преданного мужа и отца. И если иногда он бывал немного самодовольным, если сглаживались острые углы – не так уж это неожиданно, не так ужасно. Это происходит со всеми. Разве нет?

Что касается ее самой, Линда понимала, что не прилагает особенных усилий, не пытается плыть против течения, настоящего или воображаемого. Тело становится дряблым, на лице появляются морщины. В конце концов, она была матерью уже почти десять лет. Материнство меняет не только тело, но и разум. Она осознавала, что читает больше журналов и меньше книг, чем раньше.

Она с удовольствием слушала любую ретро-музыку, хотя раньше предпочитала хорошую классику. И хуже всего, теперь она подчинилась власти телешоу, на которые несколько лет назад и краем глаза бы не взглянула. В периоды особенно мрачного настроения Линде казалось, что она стала частью масштабного процесса обветшания, медленного, но неумолимого ускользания личности.

День за днем

Со всех сторон

Я уплываю в глубь времен.

С другой стороны, Майкла, казалось, подобные мысли никогда не посещали. Он принимал жизнь такой, как она есть, и получал от нее удовольствие. Счастливчик. Он никогда не испытывал сомнений, и Линда не знала, завидовать ли ему или бояться за него.

Одно дело – их жизнь. Но благополучие Неда гораздо важнее. И Линда намеревалась сделать для него все, что было в ее силах.

Ребенок – это все, что у тебя есть.

Единственный сын.

– Эй, милая, что случилось?

Да, и еще муж. Линда машинально улыбнулась и сделала глоток шерри.

– Сыграем в криббедж? – предложил Майкл.

– Я сегодня не в состоянии сосредоточиться на картах. Ты не обидишься?

Майкл пожал плечами.

– Ладно. Я просто спросил.

– Тебе не кажется, что Нед проводит слишком много времени с теми мужчинами из рыболовной лавки, или что там у них? Я немного беспокоюсь.

– Думаю, ничего страшного, – ответил Майкл, поразмыслив пару секунд. – Я спросил о них нашего соседа Билла Фишера, и он говорит, они вполне безобидные старикашки.

– Вдруг они немного… того? Нед – красивый маленький мальчик, знаешь, и они…

– Не, слушай. Про них никаких слухов не ходит. А они были бы, если бы имелись хоть малейшие подозрения. Ты же знаешь. Кроме того, Билл говорит, что они живут чуть ли не со времен царя Гороха и никогда никаких проблем.

– Но мне все равно это не нравится, – продолжала настаивать Линда. – Он ходит к ним почти каждый день.

– Получается, у него все-таки есть друзья.

– Майкл, они старые портовые крысы, которые живут в настоящей дыре.

Майкл нахмурился и уставился в бокал с виски.

– Тебе не кажется, что это прозвучало слишком грубо и свысока?

Линда отвела взгляд.

– Прости, – сказала она. – Может ты и прав, но речь идет о нашем сыне.

Майкл встал с кресла, чтобы налить себе еще бурбона. Что-то ему подсказывало, что разговор затянется на три или четыре бокала.

– Милая, слушай, дедушка и бабушка Неда живут черт знает где, в Буффало, и он видится с ними только пару раз в году. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он с удовольствием проводит время со стариками. Это вполне естественно и полезно. Расширяет его кругозор. И кроме того, нравятся они тебе или нет, а ты с ними даже не знакома, что ты собираешься делать? Запретишь Неду с ними встречаться и приближаться к их хибаре? И чего ты добьешься?

Линда печально покачала головой.

– Нет, не думаю, что это как-то поможет.

– Конечно, нет. Еще шерри?

– Нет, спасибо.

– Линда, если хочешь, я еще поспрашиваю про этих стариков, а может, и сам с ними познакомлюсь. Но я правда считаю, что нам надо продолжить делать то, что мы и делали: оберегать нашего сына от того, что может ему навредить, но позволить ему расти самостоятельным ребенком.

– Хочешь сказать, что я себя накручиваю?

– Нам это и так известно, дорогая.

Майкл взял в руку пульт от телевизора. Словно рыбак, закидывающий удочку, он поднял руку над головой и опустил, направляя устройство на экран и одновременно нажимая кнопку включения. Он повторил это движения несколько раз, переключая каналы, прежде чем нашел что-то приемлемое.

Бедняжка Лин. Иногда на нее находят подобные настроения. И он не мог никак ей помочь. Оставалось по возможности сохранять спокойствие и рассудок. Он осознавал, что разубедить ее не получится. Надо попробовать помочь ей самой во всем разобраться. Ее можно было понять. Во-первых, переезд в Линнхейвен после многих лет жизни в городе. На то, чтобы привыкнуть, ей потребуется время, но он был уверен, что с этим она справится без проблем. Сам переезд – не ошибка, а то, ради чего они так долго работали. Во-вторых, конечно, ее здоровье – страх не всегда сознательный, может быть, но в то же время очень реальный. Должно быть, она каждый день думает о том, не повторится ли тот ужасный приступ, который случился у нее пять лет назад. Доктора тогда так и не смогли его объяснить. Линда страдала от астмы с самого детства, и время от времени у нее случались приступы удушья, с которыми помогали справиться ингаляторы. Но тот приступ был таким сильным… К счастью, пока он не повторялся, но сама мысль о том, что такое может произойти еще раз, пугала. Он постарался максимально обезопасить их дом – установил кондиционеры, воздухоочистители, увлажнители и ионизаторы. Этого всего хватило бы, чтобы открыть небольшой магазин бытовой техники. В-третьих, Нед – их единственный ребенок. Если бы они завели еще детей, да хотя бы еще одного, возможно, ее тревожность не была бы такой сконцентрированной. Но доктора запретили ей рожать еще раз. Не самая веселая ситуация, но лучше радоваться ребенку, которого им повезло завести, чем скорбеть по неродившимся.

Майкл был уверен, что все со временем решится само собой. Линнхейвен – чудесный городок, и им достался прекрасный дом. Он мог бы счастливо жить здесь до конца своих дней. У дома был свой характер. Большой и просторный дом-солонка с двумя каминами, участок площадью в добрых четыре акра. Выгодное вложение капитала. Это было грустно, но неизбежно – рано или поздно люди снова откроют для себя Линнхейвен, и цены на недвижимость здесь взлетят до небес. Конечно, Майкл не планировал продавать этот дом, но приятно было осознавать, что твой дом в ближайшие годы значительно – даже драматически – вырастет в цене. В конце концов, у них все получилось и дела шли хорошо.

Но попробуй убедить в этом Лин.

4. Особенная комната

Это была лучшая комната в доме. Открытый космос и недра Земли, триумф мальчишеского воображения.

Марки, и монеты, и подержанное собрание книжек о братьях Харди, и крабовые ракушки с остатками слизи, и камни странного цвета, и высушенные червяки, и желуди, и каштаны, и микроскоп, и телескоп, и саламандра в аквариуме, и комиксы, и всевозможные карточки, и припрятанная на какой-то особенный, но пока неизвестный случай петарда, и резные палочки, и перочинный нож, и непромокаемые спички, и фляжка, и карманное увеличительное стекло, чтобы поджаривать жуков, и кроличья лапка, и ракушка с мертвой улиткой внутри, и…

Это была лучшая комната в любом доме. Это была комната мальчика. Здесь и только здесь можно было обнаружить магические силы. Невидимые Гири, которые в определенные дни утяжеляли руки и ноги, и ты не мог вылезти из постели, пока они не решали тебя отпустить. Живой Камушек, который каждый раз сдвигался на пару сантиметров. Ночной Огонь, видный только в зеркале в темноте, когда причесываешься (тебе известно, что это статическое электричество, но если это все, что тебе известно, то ты ничего не знаешь).

Это была небольшая узкая комната, и Нед выбрал ее только по этой причине. Он понимал, что следить за каждым квадратным сантиметром – непростая задача, и в большой комнате это было бы невозможно. Кроме того, большая комната кажется пустой и нежилой, как бы ты ее ни обставил. Эта обувная коробка со скошенным потолком казалась ему идеальной.

В некоторой степени замкнутое пространство – это не всегда плохо, поэтому одно окно лучше, чем два. Из него видно: задний двор, газон, который отец Неда должен привести в порядок, будущие клумбы и огород, пара шезлонгов и, чуть поодаль, два величественных клена и несколько берез. За пределами участка Ковингтонов лежал широкий луг, заросший густым кустарником.

На фоне этого непримечательного пейзажа выделялось старое покосившееся пугало, безмолвный и одинокий свидетель лучших времен, когда за лугом кто-то ухаживал. Нед внимательно изучил его сразу после переезда в этот дом. На нем осталось лишь несколько лоскутов истлевшей одежды, но «тело» было крепко врыто в землю, а веревки, связывающие «руки», так натянулись, что у Неда не получилось их развязать.

Если Нед находился в доме, то большую часть времени проводил в своей комнате. Он почти не смотрел телевизор, не считая пары любимых программ, так как сильно от него уставал. И находиться в такой особенной комнате было гораздо интереснее, чем сидеть, уставившись в плоский экран телевизора.

Прежде всего, дело в волшебстве. Не только в Живом Камушке, но и в волшебстве за пределами этого феномена. Невидимом волшебстве. Нед верил в него, хотя не до конца понимал. Для того чтобы его прочувствовать, нужно оказаться в особенном месте. Все остальное – обыденность. Нед уже привык к страху вперемешку с приятным волнением. Когда его родители окончательно решили переехать из Вашингтона, он испугался, что волшебство его комнаты пропадет навсегда. Но в свой первый день в Линнхейвене, выбрав свою комнату, он понял, что все будет хорошо. Может, дело в том, как падает свет, или в местном воздухе, но казалось, комната была наполнена почти осязаемым волшебством. Конечно, «волшебство» – довольно широкий термин, но даже если Нед не мог точно его назвать, он ощущал его присутствие.

– Такое вообще бывает? – спросил он Лузгаря как-то раз.

Старик на мгновение задумался; его лицо приобрело серьезное выражение.

– Думаю, да, – ответил он наконец. – Бывает.

– И что это такое?

– Никто не знает, даже если они пытаются убедить тебя в обратном. – Потом он поднял указательный палец вверх, подчеркивая свою следующую мысль. – Но я точно знаю одно. Это не имеет ничего общего с кроликами из цилиндров или карточными фокусами и прочими подобными трюками.

– Но, если никто не знает, что это такое, и никто этого не видит, откуда ты знаешь, что оно вообще существует?

– Ну и вопросы у тебя, мальчик. Воздух же тоже не видно, но ты знаешь, что он есть. Может и с волшебством точно также, хотя я его давным-давно не ощущал.

– А настоящие волшебники бывают? Люди, которые знают, как его использовать?

– Никогда их не встречал, – фыркнул Лузгарь. – Даже не слышал о таких, только о фокусниках с их трюками. Вот этих ребят кругом полно.

Неда его ответ удовлетворил. Неплохо было бы обладать какими-то знаниями, но что-то ему подсказывало, что это невозможно, и Лузгарь подтвердил его догадку. Волшебство – качество, или состояние, что-то, на что можно не обратить внимание, вроде резкого похолодания или облака пара. Но то, что оно является таким эфемерным, не значит, что нельзя его искать и, возможно, даже найти.

– А всякие там ночные твари, фантомы, существуют, Лузгарь? – Нед знал ответ на этот вопрос, но ему хотелось услышать мнение старика.

– Скажи, что ты имеешь в виду, и я отвечу.

– Я не знаю, – сказал Нед. – Их нельзя увидеть, но иногда ночью в темноте можно почувствовать их присутствие. Короче, странные твари, и нельзя вылезать из кровати, а то они нападут.

– Да, кажется, я их помню, – ответил Лузгарь. – Я бы сказал, что они связаны с волшебством.

– А они опасны?

– Не думаю.

– Когда вырастаешь, они исчезают?

– Все исчезает, когда вырастаешь, – проговорил Лузгарь, но, увидев выражение лица Неда, улыбнулся и добавил: – Но появляются другие прекрасные вещи, Недли. Главное их не проморгать.

– А Мутный знает о волшебстве?

– Так же, как и я. Он ничего ни о чем ниоткуда не знает, это факт. Спроси его, он сам тебе скажет.

– Но ты же много чего знаешь.

Лузгарь лишь рассмеялся в ответ.

Неду фантомы были очень хорошо знакомы. Казалось, он знал об их существовании большую часть своей жизни. Конечно, он их не видел, и ему приходилось признать, что он на самом даже не испытывал на себе их прикосновения, но все равно знал, что они существуют. Иногда, когда несколько ночей подряд они не приходили, ему казалось, что он по ним соскучился. Но потом они возвращались, окружали кровать, щекотали нервы и будоражили страхи, и он готов был отдать все на свете, чтобы они исчезли.

Он пытался представить себе, как они выглядят. Двуногие уродливые полулюди с большими невидящими глазами, вылезающие из земляных недр. Отвратительные антропоморфные растения с корнями вместо ног, чья огромная покрытая мхом пасть с громким причмокиванием может поглотить взрослого человека целиком.

Или Песочный Человек, который на самом деле вовсе не человек. Каждое его движение сопровождается ужасным, скрежещущим, зубодробительным звуком, словно кто-то царапает стекло, только в тысячи раз хуже. Или жирный, рыхлый мешок слизи, в который можно засунуть руку, но лучше не надо. Они приходят по одному или толпой, принимая бесчисленные формы и обличия. Невидимые и неосязаемые. Но они приходят, они существуют. Какое-то время назад Нед пытался закрепить их в своем сознании, придать им индивидуальность, снабдить именами. Бронк, Лори, Цулл, Норгуб – все равно, что насаживать снежинку на рыболовный крюк.

Как-то раз, несколько лет назад, сразу после того, как мать вернулась из больницы, Нед спросил родителей о ночных тварях и фантомах. Они сидели за обеденным столом, и отец погонял горошинки по тарелке, прежде чем ответить.

– Они в твоем воображении, вот и все. Люди представляют себе разные вещи, но это не значит, что они реальны.

– Как ночные кошмары, – вторила ему мать Неда. – Ты знаешь, что они бывают очень страшными, но понимаешь, что это лишь сон, и они не могут тебе навредить. Все это в твоей голове.

– Все так, – подтвердил отец Неда.

Нед решил, что некоторые вещи с родителями лучше не обсуждать. Конечно, в них не было ничего постыдного или секретного, просто не имело никакого смысла заводить о них разговор в их присутствии. Волшебства и фантомов для них не существовало. Неду казалось, что его родители в каком-то смысле даже победили. Они были свободны от страхов, которые приходили вместе с темнотой. Но если это и была победа, то она скорее заключалась в сохранении нейтралитета, и поэтому не казалась Неду чем-то привлекательным.

Ему по-прежнему было страшно вспоминать то, что произошло с его матерью тогда, пять лет назад. Несмотря на его худшие страхи, она вернулась, и жизнь шла своим чередом. Но даже если у врачей имелось для этого название, даже если его родителям казалось, что они знают, что это было, Нед был уверен, что только он понимает, что на самом деле произошло той ночью. Пришел фантом. И разбудил черную магию ночного мира. От этого понимания ему лучше не становилось, а его родителям не вредило незнание. В любом случае, люди были не властны над всем этим. Если такое снова произойдет, Нед знал: никакие лекарства или приборы не помогут. Оставалось жить с этим, или… или что? Но никто не мог этого избежать.

Однажды ночью, после того дня, когда они с Лузгарем ловили раков, Нед заснул рано. В Вашингтоне он обычно долго не мог уснуть и читал при свете фонарика или представлял себе источники звуков за окном. Но в Линнхейвене, возможно, из-за морского воздуха или из-за насыщенного дня, он все чаще и чаще засыпал, как только становилось темно.

Но кое-что не меняется. Ночные создания.

Нед открыл глаза. Комната казалась наполненной бледным лунным светом.

Его внезапно пробудившемуся сознанию было не за что зацепиться, ни грохочущих грузовиков, ни автомобильных гудков за окном. Ничего, кроме тишины линнхейвенской ночи. Дом стоял далеко от моря, и до него не долетал шум волн или звон колокола на буе.

Этот свет.

Никогда раньше Нед его не видел. Он вообще никогда ничего не видел, сколько бы раз ни просыпался посреди ночи. Теперь он видел свет, прозрачный, бледный, делавший комнату похожей на аквариум.

Существовал мизерный шанс проснуться с открытыми глазами, когда голова не под одеялом. Тогда надо сразу укрыться с головой. Стоит замешкаться – и наступает паралич. Остается надеяться на то, что выдержишь.

Нед лежал в кровати, как тряпичная кукла, с широко открытыми глазами и обмякшим телом. Что это за свет? Он почти мог различить очертания предметов в комнате. Они были лишь размытыми фигурами на границе его сонного поля зрения. Но сознание было в состоянии понять, что этот призрачный свет уникален. Он смог слегка потрясти головой, но свет не исчез, рассеянный, но настойчивый, словно след от вспышки фотоаппарата.

– Что это?

Нед понял, что это его собственный голос, хотя он звучал тихо и размыто, словно эхо со дна очень глубокого колодца. Через секунду он начал сомневаться, что это сказал именно он.

– Что это?

Теперь громкий голос так близко напугал Неда. Он часто заморгал в надежде на то, что это движение вернет его в знакомую темноту. Но нет, свет никуда не делся. Он был настоящим, а вовсе не сном или побочным оптическим эффектом быстрого пробуждения. Он представлял себе сотни, тысячи различных созданий, но даже помыслить не мог о таком леденящем, рассеянном свечении.

Этого не может быть.

Комнаты так себя не ведут. Комнаты вообще никак себя не ведут. Комнаты – это просто… комнаты.

Этого не может быть, но…

Нед внезапно осознал, что ему не страшно. Он не испытывал страха, несмотря на то, что просто лежал там, абсолютно беззащитный и беспомощный. А все потому, что он мог видеть что-то, что бы это ни было. Он находился в комнате, полной различных вещей, но не чувствовал опасности, а лишь замешательство.

– Что это?

Ничего.

– Кто здесь?

Ничего.

– Что вам нужно?

Ничего, ничего, ничего. Нед подумал, что его родители, по сути, оказались правы. Все это, на самом деле, ничто.

Ничего.

Может, он просто глупый мальчишка, населивший свое воображение глупыми созданиями, не имеющими никакого отношения к реальности? Может, фантомы – всего лишь фантомы его сознания? Нед зажмурился и какое-то время отсчитывал секунды в уме. Потом снова открыл глаза.

Все еще свет.

Теперь страх. Возможно, он ошибался, сильно ошибался. Недооценивал происходящее, думал, ничего особенного, но на самом деле это было что-то большее, настолько значительное, что он не в состоянии это понять. Нед задрожал всем телом.

– Есть тут кто?

Его голос прозвучал обреченно, и он возненавидел его, как только услышал.

Потом свет внезапно пропал. Он не потух медленно, не исчез постепенно. Вот он был, а в следующую секунду исчез. Это даже больше расстроило Неда, потому что он увидел какое-то ужасное подтверждение своих страхов. То, что он видел, вовсе не было ничем. В этот раз он не пострадал, но какая разница? В его мир было совершено вторжение. Он видел свет, не похожий ни на один свет на земле. И этот свет окружил его, но не поглотил.

Пока не поглотил.

5. Сказки Олд-Вудс

– Мутный?

– Ась?

– Есть такое имя – Обловщик?

– Конечно, есть.

– Правда? И что оно означает?

Мутный восседал на своем ящике рядом с кучей покрышек. Он пытался починить найденные где-то электронные часы. Часы были подключены к удлинителю, другой конец которого скрывался в рыболовной лавке. Секундная стрелка крутилась, но минутная и часовая застыли на десяти минутах третьего. Мутный отложил упрямый прибор в сторону и посмотрел на Неда.

– Зачем тебе это знать?

– Просто я никогда раньше не слышал такого имени.

– Ты никогда его не слышал, но хочешь знать, что оно означает?

– Ну, Лузгарь как-то раз его упомянул.

– Лузгарь, значит, упомянул. – Мутный снова принялся за часы. Сломанные стрелки двигались под пальцами, но сами по себе работать отказывались. – Конечно, Лузгарь упомянул, потому что он сам и есть обловщик.

– Правда?

– А то!

– А что это – «обловщик»?

– Что такое «обловщик»? Головастик, ты правда ничего не знаешь?

– Не-а.

Мутный снова отложил часы. Его лицо приняло выражение, как будто ему приходится объяснять, сколько будет два плюс два. Вообще-то, он был рад отвлечься, так как понимал, что с чертовыми часами у него ничего не получается.

– Обловщик – это человек, который облавливает. Ну то есть бродит по болотам и ручьям и ловит, что под руку подвернется. Например, раков…

– Мы ловили раков с Лузгарем.

– Видишь? Ты облавливал, но не знал об этом.

– Что еще он ловит?

– Да что угодно. Раков, сома, ондатру, норку, да любую тварь, которую можно поймать в капкан или на крючок или просто стукнуть по голове. Ныряет за крабами или ловит угрей на удочку, и все в таком духе. А еще кармановую черепаху выманивает, этим обловщик тоже иногда занимается.

– Кармановую?

Мутный энергично закивал.

– Их здесь полно. Но чтобы их выманить, нужно спеть и станцевать особым образом. Она высунет голову, и сразу хватай, но осторожно, чтобы она тебя не укусила. Большая кармановая черепаха легко откусит твой маленький пальчик.

– Так ты про каймановую черепаху.

– Верно, кармановую.

Мутный нерешительно потыкал часы пальцем, словно опасаясь, что прибор набросится на него.

– А ты сам обловщик, Мутный?

– Я занимаюсь этим по выходным, как Бабушка Мозес[4]. Я обловщик на полставки, ловлю живность, когда больше нечем заняться. А у Лузгаря ловля в крови. Настоящий обловщик.

– Лузгарь, конечно, много пива пьет. – Нед сам не понял, зачем сменил тему. Наверное, привычка Лузгаря передалась и ему.

– Он любит пиво, – согласился Мутный.

– Но ты его не пьешь, ведь так?

Чернокожий старик возмущенно взглянул на него и пробормотал:

– О Боже, нет, нет, я совсем не пью, нет, больше нет.

Он взял часы в руки и принялся их изучать, словно это был примечательный артефакт инопланетной цивилизации.

– Почему?

– Что почему?

– Тебе не нравится пиво и все?

Мутный снова обратил внимание на мальчика.

– Даже не начинай, Головастик. В прошлом я постоянно пил. Нравилось ли мне пиво? Я его обожал. Выпивал при любой возможности. Когда ты молод, то тебе кажется, что можно делать все, что угодно, и не думать о последствиях. Но был у меня один друг, Юстас Боггз. Но все называли его Жалким. Правда. Жалкий Боггз. И однажды с ним произошел несчастный случай. Не помню точно, что случилось, но старина Жалкий потерял обе ноги и не мог больше ходить. И он стал по-настоящему жалким. Не покидал своего дома, большую часть времени проводил в кровати. А жена у него была та еще мегера. Мэрилу Боггз. От ее воплей у них дома обои в трубочку скручивались. Она все не унималась: Жалкий то, Жалкий это. А бедняга Жалкий был вынужден все это выслушивать. Не знаю почему, но мне нравился этот неудачник. Мы с ним давно были знакомы. Поэтому я часто приходил к нему, приносил газету, рассказывал последние новости, анекдоты, всякие сплетни. Другим было на него плевать, так что только я связывал его с миром снаружи. И у нас был небольшой секрет. Каждый раз я приносил ему бутылку виски, завернутую в газету, чтобы Мэрилу не видела, и Жалкий мне за нее платил. Иногда он давал мне десятку, иногда двадцатку, и сдачу не требовал. Нас обоих эта сделка устраивала. Ему досталась куча денег в качестве компенсации за несчастный случай, так что он их не считал. Сначала мне эта идея не очень понравилась, и я спросил у него: «Жалкий, разве врач не запретил тебе пить алкоголь?» А он ответил: «Ничего подобного мне врач не говорил. Мне жена запрещает пить, но она же не врач». Так что это Мэрилу не хотела, чтобы он пил. Но что еще ему оставалось? Без ног он не мог никуда пойти. Вот я и помогал ему. Не знаю, что он делал со всем этим виски, может, цветы поливал, но я ему доставлял новую бутылку каждый божий день. Только представь. У нас была налаженная схема. Но потом все прекратилось.

– Почему?

– Он умер, черт возьми. Свалился с кровати прямо на пол, и лежал там, мертвый, с бутылкой виски в руке. Мне рассказывали, что он ни капли не пролил. Может, доктор кому проболтался… но я слышал, что печень его была размером с баскетбольный мяч. Вот тогда я и бросил пить, раз и навсегда.

– Ого, с баскетбольный мяч!

Мутный рассмеялся:

– Да, это наверняка его убило, а я выучил свой урок. Я никогда в жизни столько не зарабатывал и своими руками убил гуся, несущего золотые яйца. Если б я мог вернуться назад, то уговорил бы Жалкого пить поменьше, чтобы мы оба могли получать удовольствие от ситуации чуть-чуть подольше. Но есть кое-что, что я так и не узнал.

– Что?

– Куда он девал пустые бутылки? Каждый день я приносил ему новую, но он никогда не возвращал мне пустую тару. Не знаю, что он с ними делал. Может, Мэрилу ему помогала… Может, она не такая уж и плохая…

– Сколько ему было? – спросил Нед.

– Совсем молодой, лет сорок или пятьдесят.

– Он жил в Линнхейвене?

– Да, в Олд-Вудс.

– Рядом с ручьем, в котором мы с Лузгарем ловили раков?

– Да, в той стороне. Все, что там есть – это Олд-Вудс, Головастик. Там и жил Жалкий, до тех пор, пока не покинул этот мир. Говорят, что он был из болотных, но это не так.

– Кто такие болотные?

– Люди, которые живут глубоко в болотах, за Олд-Вудс. Туда никто не ходит, но там живет несколько человек. По крайней мере, раньше жили. И они очень опасные. Перережут тебе глотку и приготовят на ужин, или что похуже. Я точно не знаю, но скажу тебе одно: никто туда на пикник не ходит. Жалкий всегда казался мне нормальным, но говорят, что у него в жилах текла болотная кровь. Не знаю, мне кажется, он был обычным рыбаком. Он…

– Они там людей убивали? – Теперь Неда больше интересовали болотные, чем Жалкий Боггз. – И сейчас? Они убивают людей?

Мутный рассмеялся.

– Спорю, если ты отправишься на другую сторону Олд-Вудс, то увидишь, что болота давно осушили, и теперь кучка белых играет на них в гольф и попивает коктейли. Я так думаю. Нет уже никаких болот и болотных. Они давно ушли в мир иной.

– Правда? – Разочарование Неда было очевидным.

Пока мальчик рисовал в своем воображении ужасных болотных и их кошмарные деяния, Мутный встал, положил часы на землю и растоптал их. Хорошего понемножку.

– С другой стороны, – обратился он к Неду, – я бы не ходил шарахаться по другой стороне Олд-Вудс. Вдруг я ошибаюсь, ну знаешь, и болотные там все еще бродят…

6. Дом Фэрли (1)

«И какая цель у этого небольшого похода», – задавался вопросом Майкл, шагая вниз по улице. Успокоить Линду. Надо убедиться, что все в порядке, вот и все. Кроме того, не повредит познакомиться со стариками, которые подружились с его сыном. Вообще, это очень даже неплохая идея. Конечно, он не ожидал ничего особенного от встречи. Майкл был уверен, что он найдет подтверждение тому, что и так знал, а именно – что эти двое совершенно безобидные старики, которые развлекают Неда россказнями о рыбалке и сельской жизни. Скорее всего, их болтовня больше никого не интересует.

Майкла это вполне устраивало. Со временем, когда начнутся занятия в школе, у Неда появятся друзья одного с ним возраста, и он потеряет интерес к старикам. Линда всегда пыталась контролировать Неда, направить его по нужному ей пути, но Майкл знал, что с этим легко переусердствовать. Поэтому от него требовалось сохранить идеальный баланс. Важно было помнить, что Нед совсем недавно оказался в совершенно новой для себя среде, полностью отличавшейся от той, к которой мальчик привык за первые девять с половиной лет своей жизни. Майкл и Линда старались помочь ему адаптироваться, и он неплохо справлялся, но нельзя было слишком его контролировать. Пускай Нед самостоятельно привыкнет к новому окружению, в удобном ему темпе. Первые недели и месяцы могут оказаться трудными для мальчика, поэтому они должны обеспечить его любовью и поддержкой, но слишком сильная родительская опека только навредит. Майкл был уверен, что Линда все это понимала, но с трудом могла себя сдерживать.

Очень жаль, потому что они могли бы получать максимум от своей новой жизни. Майкл усердно работал и терпеливо ждал того дня, когда сможет купить хороший дом с участком приличного размера, и теперь, когда он и его семья наконец достигли этой цели, он намеревался наслаждаться каждой секундой своей жизни. И в его планы не входило лишать себя этого опыта, и в любом случае он был уверен, что так будет лучше для всех. Майкл и Линда были женаты достаточно давно, и он понимал, что Линде потребуется больше времени, чем Неду, на то, чтобы привыкнуть к новому месту и расслабиться. Нет смысла ее торопить, но если она увидит, что ее муж и сын здесь счастливы, то успокоится сама.

Что касается Неда, казалось, что он не испытывал никаких проблем. Иногда он смотрел каким-то отсутствующим взглядом, но надо было признать, что в этом не было ничего нового. Нед всегда был мечтательным мальчиком. Конечно, у него не могло не быть каких-то внутренних переживаний и неуверенности, но ничего серьезного. Нед хорошо реагировал на новый дом и новый город. Майкл мысленно повторил одну из своих любимых сентенций: «Дети сильны духом, это взрослым нужна помощь».

Существовало еще кое-что, с чем Линда не могла никак смириться. Нед был из тех детей, которые предпочитали держать свои переживания при себе. Он был смышленым, но тихим, а не шумным или активным. Возможно, в будущем его ждут трудности с обретением социальных навыков, ну и что? Майкл всегда знал, что Нед – скорее одиночка, и это его радовало. Если все будет идти своим чередом, то он вырастет в сильного, хладнокровного мужчину. «Работа госслужащим помогает особенно ценить эти качества, потому что именно их и лишает», – с горечью подумал Майкл. Иногда его раздражало то, что приходится раз за разом объяснять жене очевидные вещи, но он понимал, в чем проблема. Ее хрупкое из-за астмы здоровье, а также тот факт, что других детей у них не будет, вкупе стали причиной страха, что Нед был каким-то особенно уязвимым. Поэтому она хотела, чтобы он был максимально здоровым и активным, что в принципе неплохо. Но она постоянно настаивала на том, чтобы он занимался каким-нибудь видом спорта, а Неда спорт совершенно не интересовал.

– Ты хочешь, чтобы он был Тедди Рузвельтом, – однажды в шутку сказал жене Майкл. – Позволь ему оставаться самим собой.

Линда обиженно взглянула на него, и он понял, что совершил ошибку, и с тех пор не ограничивал жену в изъявлении ее обеспокоенности о том, что Нед не занимается спортом. Но сам он не поддерживал ее начинания, убеждая себя, что если воздержится от обсуждения, то сохранит необходимый баланс.

Майкл понял, что шел слишком долго и свернул куда-то не туда, потому что уже приближался к центру города. Как можно заблудиться в таком маленьком городке? Он повернул назад и через несколько минут нашел нужную тупиковую улицу.

Впервые Майкл смог вблизи рассмотреть место, которое пользовалось популярностью у его сына. Что можно ожидать от рыболовной лавки? Это грубое строение прекрасно ей подходило. За сараем он видел маленькую, покосившуюся хибару – там, наверное, живут эти старики. Он продолжил изучать обстановку: небольшая грядка, старая машина, на которой, казалось, никто никогда не ездил, куча старых покрышек, снасти для ловли крабов и прочий хлам. Да, подобное место вызовет беспокойство у любой матери. Но на мальчишеский взгляд это все потрясающе, да и даже отца-бухгалтера оно совсем не отталкивало.

– Есть кто? – крикнул Майкл, опасаясь, что выбрал неудачное время для своего визита. Казалось, здесь никого не было.

Через секунду из сарая вышел Лузгарь. Он сразу понял, что этот мужчина в городской одежде пришел сюда не за рыбьими глазами.

– Здравствуйте, чем могу помочь?

– О, привет. Меня зовут Майкл Ковингтон. Я отец Неда.

– Вот как? Рад с вами познакомиться, мистер Ковингтон, искренне рад. Как вы?

– Хорошо, спасибо, – ответил Майкл, отметив про себя дружелюбную улыбку и крепкое рукопожатие мужчины. Ничего настораживающего. – Приятно познакомиться. Как я понимаю, Нед часто здесь бывает. Он все время о вас говорит, так что я подумал, что неплохо бы зайти поздороваться.

– Очень рад. Очень рад. У вас чудесный сын. Ужасно чудесный.

Майкл кивнул.

– Он хороший малыш. Надеюсь, он не путается у вас под ногами и не мешает вам работать.

– Ни капельки. Нед приходит почти каждый день, и мы всегда ему рады. Внимательный и вежливый мальчик. Наверное, благодаря воспитанию.

– Спасибо. Рад слышать.

– Конечно, задает миллион вопросов, но это нормально для ребенка его возраста, ведь так?

– Да. – Майкл почувствовал, что его зацепило, словно рыболовным крючком: сколько вопросов Нед задает собственному отцу? Не очень много… Что ж, рыбаки склонны к преувеличениям.

– Он никоим образом ничем нам не мешает, – уверил его Лузгарь.

– Я рад, – сказал Майкл, мысленно отметив тройное отрицание в реплике собеседника. – Как понимаю, вы торгуете приманкой.

– Да, продаем приманку. Рыбачим понемногу, ловим крабов. Чиним кое-что.

– Правда? – Майкл постарался изобразить восхищение.

– Да, всегда есть чем заняться, – сказал Лузгарь. – Не одно, так другое. Без конца.

– Похоже, вы мастер на все руки.

– Наверное, можно и так сказать. – Лузгарь услышал нотки снисходительности в его голосе, но это его не особо волновало. – А вы работаете в Вашингтоне, верно? – Он тоже умел сменить тон.

– Да, это так.

– Но вы не политикой занимаетесь?

– Нет, – улыбнулся Майкл. – Всего лишь бухгалтер.

– Хорошо. Не люблю политиков.

– А кто их любит?

– Напоминают мне дождевых червей, копошащихся на дне консервной банки. Склизкая масса. Вам так не кажется?

Майкл рассмеялся:

– Иногда.

– Значит, вы купили дом Фэрли.

– Дом Фэрли? – Майкл выглядел озадаченным. – Мы купили коттедж на Честнат-Стрит.

– Это он и есть.

– Но мы купили его у семьи Уинслоу, супружеской пары пенсионеров, которые переехали во Флориду.

– Да, Уинслоу жили там несколько лет, – сказал Лузгарь. – А до них Петиты. Но когда-то давно этот дом принадлежал Фэрли. Мне кажется, именно эта семья его и построила.

– Правда? Я не знаком с историей дома, – с неподдельным интересом сказал Майкл, – но меня уверяли, что он не очень старый.

– Так и есть.

– Вернее, ему около восьмидесяти или девяноста лет, но он не такой старый, как остальные коттеджи.

– Но вам он нравится?

– Да, очень. Конечно, он нуждается в ремонте. Знаете, как говорят: единственное, что работает в старом доме – это вы сами. Но в целом он в хорошем состоянии, и мы очень счастливы, что нашли его.

– Чудесно, – сказал Лузгарь с нотками сомнения в голосе.

– Значит, так все зовут наш коттедж? Дом Фэрли?

Лузгарь кивнул.

– Почему? – спросил Майкл.

– Не знаю, – ответил Лузгарь. – Может, по привычке.

Они поговорили еще несколько минут, но скорее по инерции. Было ясно, что им нечего сказать друг другу. Майкл просто проверял взрослого друга своего сына. При других обстоятельствах с этим мужчиной он бы вряд ли заговорил. Лузгарь это отлично понимал и подыгрывал своему собеседнику. Главное – не сказать что-нибудь шокирующее. Нельзя дать Майклу Ковингтону повод запрещать сыну приходить сюда.

– Где ваш партнер? – спросил Майкл, уже собираясь уходить.

– Мутный? Думаю, он в городе. Он там живет и у него там есть дела.

– Ясно. – Майкл сразу же почувствовал облегчение.

– Он не все время здесь проводит, – продолжил Лузгарь. – Мутный – мой напарник на полставки. Время от времени он мне помогает, но у него есть и другая работа.

– Жаль, что я его не застал. Но уверен, мы еще встретимся.

– Конечно.

Майкл ушел довольный тем, что теперь сможет успокоить Линду рассказом об этой встрече со стариком. Лузгарь и Мутный. Она будет рада узнать, что они не живут вместе в этой крошечной хибаре. Что еще можно о них сказать? Странные имена, колоритные метафоры и несколько грамматических неточностей. Ничего, что могло бы вызвать беспокойство. В школе Нед наверняка слышал вещи и похуже. Майкл чуть не рассмеялся – эти старики получали удовольствие, играя свои роли.

Лузгарь вернулся в сарай, выловил банку пива из ванны и сел в свое любимое разваливающееся кресло. Он не пригласил отца Неда зайти внутрь и выпить, потому что не собирался пить с налоговиком, даже если он пришел сюда из вежливости (забавно, что он не назвал своего работодателя!). Но Лузгарь вынужден был признать, что Майкл Ковингтон относительно неплохой человек. Немного лучше, чем он ожидал. Возможно, он хорошо справляется со своей работой, но в целом бесполезен. Типичный житель большого города, который навсегда таким и останется, как бы он ни старался обосноваться здесь. Но в целом неплохой человек. И самое главное – он не возражает против общения Неда с Лузгарем и Мутным. Может, я и выживший из ума старик, но чуйка у меня хорошая, и прямо сейчас она говорит мне, что скоро случится нечто важное, какая-то перемена, и просто необходимо держать этого мальчика рядом.

В противном случае…

7. В развалинах

…Грядет смерть.

Нед не чувствовал ничего странного, но у него не было никаких сомнений. Он прошел вдоль старой железной дороги, потом поднялся на холм и очутился в этом мрачном месте. Он уже разведал раньше этот обходной путь, и решил воспользоваться им, чтобы подойти с тыла. Холм был пологим, но на нем густо рос кустарник, поэтому подъем занимал много времени, а деревья постоянно закрывали обзор, и он с трудом мог понять, насколько отклонился от прямого пути. Нед начал свою экспедицию сразу после обеда, теперь приближался вечер, а он успел дойти только до полусгнившей стены. Она был сложена из серо-коричневых кирпичей и достигала трех метров в высоту. Стена простиралась направо и налево, и Нед не видел, где она заканчивается. Даже в такой жаркий день кирпичи были холодными и влажными наощупь.

Какое-то время он шел вдоль стены и дошел до угла. За ним Нед увидел упавшее дерево; верхушка лежала на стене. «Наверное, повалило штормом», – подумал мальчик. Он решил, что лучшего способа попасть на территорию у него не будет. Ствол дерева был оплетен растениями-паразитами, похожими на вздувшиеся вены, и Нед с трудом мог найти точку опоры. Кроссовки скользили по вязкой разлагающейся массе, но в конце концов у него получилось подтянуться на ствол дерева. Он почти добрался до верха стены и протянул руку, чтобы за него ухватиться, но начал соскальзывать вниз по стволу. Ему удалось уцепиться за стебель одного из растений-паразитов, толщиной с бычий хлыст. Он оказался в неудобном положении – для того, чтобы удержаться на дереве, ему нужны обе руки и ноги. И как тогда попасть на стену, которая находился всего в метре от него? Так близко, но, как оказалось, слишком далеко. Нед посмотрел вниз и с тревогой заметил, что расстояние в три метра сверху кажется гораздо значительнее, чем снизу. Может, лучше сползти по стволу вниз, двигаясь по паре сантиметров за раз. Но когда Нед попробовал это сделать, то на своей шкуре испытал принцип многих ловушек. Маленькие засранцы обвивали ствол по всей длине и росли вверх, поэтому было невозможно спускаться против их роста. Он не видел и не мог нащупать точку опоры. Нед чувствовал себя глупым котенком, который из любопытства залез на дерево и застрял на нем. Только вот никакой пожарный на помощь не придет.

Он еще раз посмотрел на стену. Может, до нее меньше метра. Кроме того, другого выхода у него не было. Нед прополз еще немного повыше, сократив расстояние до стены. Дальше подниматься было опасно из-за сухих веток и скользких стеблей. Нед знал, что этого делать не следует, но все равно посмотрел вниз. Казалось, до земли было пять или шесть метров, но этого не могло быть. Воображение играет с ним злую шутку. Но в любом случае, если он упадет вниз, то сломает пару костей. Лучше об этом не думать.

От него требовалось следующее: одним точным движением ухватиться за край стены и подтянуться на нее. Самое опасное произойдет, когда он перекинет одну руку на стену. Тогда ему придется держаться за ствол только одной рукой и носками кроссовок, упирающимися в скользкие стебли. В любом случае, Неду предстояло узнать, насколько сильная у него хватка.

Он чуть не упал. В первый раз его пальцы соскользнули по поверхности стены, и он снова вцепился в ствол. На какое-то время Нед замер, приходя в себя от шока. По какой-то причине он упустил из виду тот момент, что сама стена может оказаться ненадежной. Значит, его первоначальные расчеты могли оказаться неверны. Вопрос: что бы сделал Кен Холт[5], мальчик-детектив, если бы оказался в подобной ситуации? Ответ: попробовал бы еще раз.

Нед так и сделал. На этот раз у него получилось ухватиться за кирпичи. Необработанная поверхность врезалась в кожу предплечья. Нед пожалел, что не надел футболку с длинными рукавами. Не дав себе времени на передышку, мальчик отпустил дерево. Он изогнулся, оттолкнулся ногами от ствола и спустя несколько секунд уже лежал лицом вниз на стене. «Получилось немного неуклюже, – подумал он, – но какая разница?» У него было чувство, словно он только что покорил Эверест. Какое-то время он лежал не двигаясь и наслаждался этим ощущением.

Когда Нед наконец огляделся, то от того, что он увидел, у него перехватило дыхание. Старый спа-отель находился в лощине на вершине холма. Со своего места на стене мальчик видел всю территорию, располагавшуюся на пологом склоне. Главный корпус отеля, гротескное здание с башенками, разделенное на два флигеля, располагался в нескольких сотнях метров от Неда и чем-то напоминал полуразрушенный замок несчастного поверженного принца. Пространство между стеной и зданием было заполнено густыми зарослями, которые испещряла удивительная сеть низкой изгороди. Она была похожа на пчелиный улей или лабиринт, но, присмотревшись внимательнее, Нед смог различить продуманный узор. Здесь изгородь образовывала равнобедренный треугольник, там круг, а еще чуть подальше – прямоугольник. Неду виделись и другие геометрические фигуры, но из-за зарослей он не мог определить их наверняка. Впрочем, было ясно, что непрерывный сложный узор изгороди доходил до внешней стены и до главного здания. Эта панорама вызывала в воображении Неда образы из древней истории или забытых легенд – небольшой средневековый городок и королевский дворец, а может, древняя крепость инков и священный храм. Когда-то здесь обитали странные люди, а может, и необыкновенные создания, у которых не было названий. Теперь ничего не осталось, все умерло. Грядет смерть. Даже со своего места на стене Нед мог чувствовать особое послесвечение, излучение смерти, которое так долго не пропадает.

Но его это не волновало. Нед чувствовал, что только что ступил на новый континент, и буквально дрожал от волнения. Реальность превзошла все его ожидания. За стеной его ждали не просто руины, а огромная тайна, и он был готов принять вызов.

Недалеко от того места, где он сидел, располагалась еще одна стена, с которой открывался доступ к внутренней территории. Когда Нед до нее добрался, то обнаружил, что она была всего два с половиной метра в высоту. Если соблюдать осторожность, то по стене можно обойти и как следует рассмотреть всю территорию, а потом найти удобное место для спуска.

Первые несколько акров, изученных Недом, к его разочарованию, оказались слишком однообразными: колючие сорняки с человека высотой. Они росли так густо, что приходилось как следует всматриваться, чтобы различить землю у основания стены. Сорняки, окруженные изгородью, напоминали огромную миску с салатом, и Нед никак не мог понять, с какой целью изгороди были выстроены таким образом. Однако он заметил, что в каждой из внутренних стен находилась дверь или арка. На некоторых из этих проходов даже сохранились оригинальные двери – выцветшие тяжелые деревянные доски. Между изгородями не было проходов, одно пространство переходило в другое, и таким образом все они соединялись друг с другом. Планировка довольно проста, подумал Нед, но для того, чтобы не заблудиться, потребуется карта, особенно, если нужно попасть из главного здания в этот закуток в форме полумесяца, куда сможет поместиться только пара человек. Зачем надо было проектировать такое крохотное пространство, и вообще какой смысл во всех этих изгородях? Нед продолжал обходить территорию, но чем больше он видел, тем меньше понимал. Лузгарь и Мутный говорили, что люди приезжали в спа, чтобы поправить свое здоровье. Но это место совсем не походило на больницу.

И здесь кто-то жил. Стоило Неду отойти от внешней стены, как он услышал звуки – шевеление, шуршание за спиной, удаляющиеся шаги. Время от времени он резко оборачивался, и в его поле зрения попадала еще качающаяся ветка или какой-то силуэт среди травы. Сперва Нед не придал этому значения. «Просто животные», – сказал он себе. Но его сознание рисовало пугающие картины и в конце концов он замер, прислушиваясь. А вдруг в этих заброшенных развалинах прячутся болотные? Он огляделся. Внешняя стена уже была опасно далеко. Нед оказался практически посредине территории. Он продолжил свой путь к главному зданию. Ему казалось, что вот-вот толпа уродливых дикарей выскочит из зарослей и утащит его со стены. «Не думай об этом. Просто поскорее закончи, что задумал, а потом вали. В противном случае…»

Нед добрался до круга и остановился. Он оказался гораздо больше, чем казалось с внешней стены. Это была самая большая фигура, которую он здесь видел. Но остановился он не по этой причине. Земля здесь была покрыта той же самой темно-зеленой растительностью, но в самом центре находился второй круг, около трех метров в диаметре. Он не мог видеть землю, но то, что в центре ничего не растет, было заметно. Таким образом, круглая изгородь напоминала огромный венок. Но в этой загадке было еще что-то жуткое. Прямо из центра круга доносился глубокий хлюпающий звук, словно в этом месте находился гигантский причмокивающий рот… Над растительностью в воздух поднималась дымка. Нед смог заметить ее, только когда дошел до круга – гигантское невидимое отверстие исторгало столб белого пара… Нед представил себе мифического людоеда, монстра, сокрытого под землей, оказавшегося в плену окружающих его стен, запутавшегося в густой растительности. Только его дыхание было заметно глазу. И он ждет, когда сможет вырваться на свободу и станет наводить ужас на окрестные земли… Нед был рад, что не было видно самый центр, и поспешил прочь, тихо-тихо, стараясь не разбудить великана.

По мере приближения к главному зданию он заметил перемену в ландшафте. Растительность внутри секторов стала менее густой и иногда состояла только из травы и нескольких кустиков ежевики. Теперь Нед понял, из-за чего в этом диком саду ему было не по себе. У всей здешней растительности был какой-то не такой цвет. Зеленый с голубоватым оттенком. Сначала Нед подумал, что его зрение его обманывает или что все дело в тонких солнечных лучах, падавших на листья. Но чем больше он вглядывался в пейзаж, тем сильнее убеждался, что растения были отравлены каким-то ядом, но не погибли, а стали ядовитыми.

В тени особняка Нед заметил остатки нескольких небольших зданий – окон, дверей и крыш у них не осталось. Возможно, когда-то это были коттеджи, купальни и раздевалки. От оранжереи остался лишь погнутый шаткий скелет. Внутренняя ограда заканчивалась на этом месте, примерно в сорока метрах от главного здания. Она загибалась направо и налево и соединялась с внешними стенами на краю каждого флигеля. На площадке перед зданием располагались широкие каменные ступени, ведущие на террасу, и высокие заколоченные двери спа-отеля. На балюстраде стояло несколько больших каменных ваз. Окна нижних этажей закрывали листы ржавого железа, а верхние зияли пустотой глазниц, но добраться до них было невозможно.

«Возможно, у меня так и не получится попасть внутрь, – подумал Нед, – но, может, оно и к лучшему». Здание выглядело негостеприимно, и мальчик представлял себе отвратительных тварей, скрывавшихся в темных углах – полчища крыс, пауков размером с ладонь взрослого человека, змеиные гнезда за потайными дверями и кровососущих летучих мышей…

Он остался на стене и решил дойти по ней до левого флигеля. Нед оглянулся и оценил путь, который прошел. Он испытывал одновременно волнение и чувство облегчения, словно человек, который только что прошел на цыпочках по краю бездны. Теперь оставалось слезть со стены и направиться домой.

Но потом Нед заметил, что все-таки есть возможность попасть внутрь отеля. Последнее окно правого флигеля находилось всего в полуметре от места соединения внутренней ограды и стены, и примерно на одном с ней уровне. Железный лист прилегал неплотно и слегка отгибался с одного края. Если бы для того, чтобы попасть внутрь, требовалось перепрыгнуть со стены на оконную раму, то Нед решил бы, что это слишком рискованно – окно находилось в трех метрах от земли. Но на окнах обоих флигелей была небольшая чугунная решетка, за которую можно ухватиться.

Нед знал, что уже поздно и разумно было бы пойти домой, чтобы успеть до ужина. Он разведал путь и сможет вернуться сюда в любое время, хоть завтра, и продолжить исследовать отель. Да, это было бы разумно.

Но… он уже здесь, и было бы глупо поворачивать назад на последнем этапе своей экспедиции. Если он сейчас уйдет, то всю ночь будет думать о том, что упустил. Лист гофрированного железа тускло поблескивал на солнце, так близко – и казался скорее приглашением, чем преградой. Как просто будет его отогнуть и оказаться внутри, в самом сердце крепости, в командном пункте мертвого отеля. В центре всего. Полуразрушенные стены снаружи представляли собой потрясающее зрелище, но кто знает, что его ждет внутри? Что, если там находится ржавое оборудование лаборатории Франкенштейна или шкаф, полный костей и черепов? Страшно, конечно, но это единственный способ узнать об отеле и, может быть, что-то о том, что там происходило. Страшно, но заманчиво. Нет, конечно, он не мог сейчас уйти. Возможно, ему не хватит времени обойти весь отель или даже этот флигель, но он сможет заглянуть в пару комнат и потом вернуться домой и застать еще не до конца остывший ужин. И он пошел вперед.

Затем последовала гораздо более опасная версия трюка, который он проделал на внешней стене. Как только Нед схватился за решетку, один ее конец полностью вырвался из слабого, раскрошившегося цемента и отклонился далеко от стены. Мальчик пришел в ужас, но ничего не мог поделать, кроме как продолжать висеть на ней, а затем решетка поддалась полностью и Нед рухнул на землю. Он приземлился на спину; густая трава смягчила удар. У него сбилось дыхание, и какое-то время он лежал неподвижно, потрясенный. Наконец он постепенно пришел в себя и осознал, что произошло…

Я в западне.

До этого момента он изучал территорию с высоты ограды и чувствовал себя в безопасности. Теперь же он оказался внизу, на территории спа-курорта. Ему было страшно. Он осознавал, что пересек невидимую черту, зашел слишком далеко – и теперь его ждала расплата. «Я должен попасть на террасу и найти выход отсюда, – сказал себе Нед. – В противном случае…»

Нед сбросил с груди предательскую решетку и понял, что он тонет. Что-то холодное и мокрое пропитало его одежду, и ему казалось, что земля хочет его поглотить. Он попытался высвободиться, но руки увязли в густой черной грязи, от вида которой его чуть не стошнило. Нед смутно начал понимать, в чем дело. В этом слабоосвещенном месте, находившемся в тени здания и ограды, почва превратилась в болото, и он упал прямо в… зыбучие пески? Нед видел зыбучие пески только в кино, но в его сознании это словосочетание было таким же опасным, как нитроглицерин. В одиночку выбраться из него невозможно. Когда он попадает в уши, человек перестает думать, и мозг умирает. Словно Песочный Человек, он наполняет нутро, просачивается в нос и рот, забивает глаза. И в конце концов ты исчезаешь навсегда.

Нед заставил себя сосредоточиться. Паника сделает только хуже. Если что-то худшее еще возможно. Он вспомнил, что надо сделать. Лечь плашмя и не шевелиться. «Твое тело легкое, – подумал он, – даже если тебе так не кажется. Достаточно легкое, чтобы остаться на поверхности, если расслабиться». Нед закрыл глаза и замер. «Правила везде одинаковые, – напомнил он себе. – Единственное отличие – ты сейчас не в кровати и ощущаешь дьявольскую опасность через одежду и на руках, можешь почувствовать ее запах». Нед ждал, что противная слизь вот-вот наполнит уши, но этого не произошло. Правило снова сработало. Наконец он открыл глаза. Над ним возвышался неприветливый фасад спа-отеля, и Нед не удивился бы, если бы услышал, как он прогрохотал: «Ты жалкий идиот, раз решил прийти сюда». Нед осторожно повернул голову и заметил, что глубже его не засосало. Возможно, все дело в лишнем давлении, когда он скидывал с себя тяжелую решетку. Ему хотелось на это надеяться. В любом случае, пружинистая трава каким-то образом удерживала его на поверхности, и она же поможет ему выбраться.

Медленно и терпеливо Нед приподнялся на пару сантиметров и отполз в сторону. Таким образом у него получилось продвинуться на приличное расстояние, главное было избегать резких движений. Стоило ему слишком сильно опереться на одну руку, как его снова начало затягивать в трясину.

– Ааааааа!

Он оказался лицом к лицу с жирной, лоснящейся тварью около шести сантиметров длиной, похожей на улитку без раковины. Нед схватил ее двумя пальцами и зашвырнул как можно дальше. Кто это? Пиявка? Кровососка? Скорее всего, и раз есть одна, есть и другие… Неда всего передернуло, и он неловко пополз назад, сантиметр за сантиметром прокладывая путь через болото. Он представил себя крабочеловеком, передвигающимся на спине.

Внезапно он понял, что уже несколько метров ползет по твердой земле. Нед вскочил, прошелся руками по телу и волосам, чтобы убедиться, что на нем нет пиявок. Он весь дрожал – от сырости, пытался убедить себя мальчик. Теперь он мог осмотреться, чтобы получить представление о своем местонахождении. Он не знал, сколько времени у него ушло на то, чтобы выбраться из болота, но его больше не волновало, сильно ли он опоздает домой. Главное – вообще туда попасть. Терраса по-прежнему казалась лучшим, если не единственным путем к выходу, и Нед направился к ней. Помимо двух огромных дверей, на террасу выходило несколько окон, и он рассчитывал попасть внутрь через одно из них, а потом выбраться с другой стороны. Если не получится, то можно забраться на балюстраду и найти место, с которого легко перебраться на стену.

По пути на террасу Нед споткнулся о корягу и обнаружил дверь в нижней части здания. Конечно, она вела в подвал – у всех таких зданий есть подвал. Дверь была прикручена к каменному дверному проему, но после того, как Нед потянул за нее, она поддалась, скрипя ржавыми петлями.

Путь был свободен, крепость поддалась натиску, но Нед колебался. Дневной свет проникал только на несколько метров внутрь здания, а дальше лежала кромешная тьма. Придется бродить в темноте внутри огромного незнакомого здания, а нет ни фонарика, ни спичек, которые остались дома в комнате. Разве это действительно такая хорошая идея? Нед снова корил себя за беспечность. Ты уверен в том, что делаешь, но всегда очень больно обнаруживать, что ошибался. И этот момент является закономерным итогом всего сегодняшнего приключения. Благодаря удаче или чему-то еще, у Неда получилось дойти до цели, несмотря на ошибочные решения. И, возможно, он уже израсходовал свой запас везения, поэтому любая ошибка внутри здания может оказаться последней. Когда он окажется внутри, сможет ли найти выход? Сможет ли справиться с опасностью, которая поджидает его в темноте (пиявку хотя бы было видно)? Возможно, Нет и Точно Нет – вот ответы на эти вопросы. Что ж, может, лучше попробовать залезть на стену…

Нет. Дверь была открыта, и Нед решил, что это будет лучшим завершением его экспедиции. Кроме того, глаза привыкнут к темноте, и хоть что-то можно будет увидеть. Какой-то свет с улицы наверняка проникает внутрь. Главное быть осторожным и не действовать необдуманно, вот и все. Эта дверь ведет в подвал под правым флигелем, значит надо идти налево, пока не дойдешь до лестницы. После того, как он выберется из подвала, станет гораздо легче, на верхних этажах много окон.

«Задача кажется сложной, – пытался убедить себя Нед, – но стоит взглянуть на нее еще раз и разложить на несколько этапов, и все окажется гораздо проще. Вроде как».

Ему показалось, что он входит в каморку с включенным кондиционером. Температура воздуха в подвале оказалась ниже на пару градусов. Света, падавшего через открытую дверь, было достаточно, чтобы Нед смог разглядеть небольшое помещение. В противоположной стене он увидел другую дверь. Она открылась без труда, но за ней лежала кромешная тьма. Нед зашел в следующее помещение и подождал, пока его глаза привыкнут к темноте. «В каждой комнате должна быть дверь, – подумал он. – Вместо того чтобы идти напрямик, разумнее передвигаться вдоль стены, пока не нащупаешь следующую дверь». Наконец он пришел к выводу, что его глаза вряд ли привыкнут к темноте, глубоко вздохнул, повернул налево и пошел вдоль стены. Прямоугольник тусклого света от открытой двери скрылся из поля зрения, поэтому важно было действовать с осторожностью. Нед касался стены тыльной стороной левой ладони и старался идти, не отрывая ног от пола. Правую руку он вытянул перед собой, чтобы не наткнуться на предметы, которые могут появиться у него на пути.

Какое-то время Нед передвигался таким образом, пока его левая рука не нащупала деревянную поверхность, сменившую каменную стену. Хорошо, вот и другая дверь. Нед был готов открыть ее, но задумался. Он шел более-менее параллельно внешней стене здания, и, возможно, эта дверь ведет в комнату, похожую на ту, из которой он пришел. А если это так, то ему туда не надо. Конечно, за этой дверью могла быть и лестница… или не могла. Нед прошел мимо двери, надеясь, что он оказался в коридоре, который проходит через весь флигель, и что он направляется прямо в его центр. Хотя находиться в густой темноте было некомфортно, он старался не обращать на нее внимания. Он закрыл глаза и притворился, что на самом деле в помещении горит свет, превратив таким образом испытание в игру. Это сработало. Нед почувствовал уверенность и ускорился. Но затем он открыл глаза, поняв, что ведет себя глупо. С закрытыми глазами можно пропустить луч света, указывающий на лестницу. Хороша игра – с закрытыми глазами здесь можно бродить целую вечность.

Нед прошел мимо еще одной двери, потом третьей, и после нее он бросил считать, но их было еще несколько. Хотелось бы заглянуть за каждую из них, но не сегодня, не в полной темноте. Сейчас нужно следовать намеченному плану.

Как далеко он продвинулся? Наверняка уже дошел до центра здания. Очередная ошибка: если бы он считал шаги, то хотя бы приблизительно представлял себе, где находится. Нед попытался мысленно нарисовать план здания, прозрачную схему, а потом пунктиром нанести на нее проделанный путь. Наверное, он в районе… бессмысленно, все равно, что гадать на кофейной гуще. Он может быть на каком угодно участке воображаемой прямой линии. Если она, конечно, прямая. Нед продолжил идти в том же направлении, понимая, что сейчас нельзя менять первоначальный план. Он шел почти со своей обычной скоростью, надеясь найти что-то кроме бесполезных боковых дверей.

Нед не знал, что его ждет внутри здания, хотя его сознание заполнили обычные образы: скрипучие полы, липкая паутина, звук удаляющихся шагов, клацанье цепей, писк голодных крыс, может, даже мумифицированный труп, чьи глаза откроются, как только на него посмотришь. Но ничего подобного внутри не оказалось, лишь пронизывающий насквозь холодный воздух. И тишина, настолько полная и всепоглощающая, что даже тихие звуки его движений казались чем-то кощунственным. Настолько глубокая тишина, что просто находиться здесь было сродни богохульству. Идеальное место для призраков, но Нед подумал, что даже призраки чувствовали бы себя здесь неуютно.

Мальчик остановился. Слишком далеко, я зашел слишком далеко. По-другому думать у него не получалось. Его ощущения не могли его так обманывать, правда же? Возможно, он дошел до левого флигеля и не заметил этого. При выполнении любого плана наступает время, когда его недостатки нельзя больше игнорировать. Рано или поздно, если путь вдоль стены никуда не приведет, придется поменять свой план и открыть дверь. Но Нед не хотел идти дальше. Стена дарила ощущение комфорта, словно линия жизни, по которой можно выйти наружу, если он сдастся. Хотя даже эта мысль теряла свою привлекательность. К тому моменту, когда он выберется из здания, на улице будет темно и он не сможет найти место, где можно перелезь через стену. Он дошел до момента, когда все планы кажутся невыполнимыми. Нед знал, что если он просто сядет на пол и заплачет, то в конце концов почувствует себя лучше, но он не был готов сдаваться, еще нет.

Значит, повернуть назад нельзя. Значит, придется смириться с пустотой и ощущением, что он идет в никуда. Вдоль стены, и вдоль стены, и вдоль стены… Больше всего Неду хотелось лечь на пол, заснуть и проснуться следующим утром в своей постели. Или увидеть лучи фонариков, разрезающие темноту и услышать голоса, выкрикивающие его имя, и побежать, рыдая, в объятья отца. Но так в реальности не бывает. Если ему и суждено спастись, то сделать это он должен своими силами.

Он мог продолжить двигаться вдоль стены, или… Можно выяснить, действительно ли он находится в своего рода центральном коридоре. Пойти прямо от стены, считая шаги; если он прав, то дойдет до противоположной стены. Если ему покажется, что расстояние слишком большое, то он сможет повернуть назад. Нед какое-то время размышлял над этой идеей, прежде чем пришел к выводу о разумности данного эксперимента.

Два… Восемь… Двенадцать… Можно остановиться на двадцати… Двадцать… Хорошо, дойду до двадцати пяти, и уже точно все… Двадцать пять. Ничего. Вряд ли бывают такие широкие коридоры. Но если это не коридор, то что за комната? Нед замер в темноте, пытаясь понять, что делать дальше. Если он повернет назад, как и было запланировано, то смалодушничает, и когда он дойдет до стены, то ему придется решать, продолжить ли путь вслепую, или выйти наружу. Однако Нед осознавал, что нет никакого смысла бесцельно бродить по такому огромному помещению. Оно может оказаться настолько большим, что придется часами бродить кругами. Нед убедил себя, что лучше придерживаться плана. Повернуть назад и отсчитать двадцать пять шагов.

Но прежде чем развернуться, Нед замер. Было по-прежнему темно, не раздавалось ни малейшего звука, но что-то его остановило. Непонятно, почему, не было никаких рациональных обоснований, но его накрыла новая волна ужаса, и тело отказалось поворачивать назад. У Неда не оставалось сомнений, что если он повернет назад и пройдет несколько шагов, то окажется в огромной опасности. На лице выступил пот, что невероятно в таком холодном месте. Нед старался не дышать, но мозг быстро обработал новую информацию. Главное – следовать правилу, которое работало и при других обстоятельствах. Если обернуться назад, то там обязательно будет нечто, прямо за спиной. Тело Неда пришло в движение раньше, чем в его голове сформировалась мысль. Он будет в безопасности, только если продолжит идти вперед. Надо было это предвидеть – как только ты вылез из-под одеяла, или, в данном случае, отошел от стены, пути назад нет. Продолжай идти вперед, и оно останется позади. Нед молился, чтобы это было действительно так.

Он понятия не имел, куда идет. Он пытался двигаться по диагонали, налево, к центру здания, но не был уверен, что идет в нужном направлении. И даже если Нед придерживался задуманного курса, то нет никаких гарантий, что он куда-то приведет.

В этот раз, дойдя до двери, Нед открыл ее без колебаний и обрадовался, что не уперся в еще одну стену. Наградой стал бледный серый свет в отдалении. Может, это была иллюзия, но Неду этого было достаточно. О том, чтобы поворачивать назад, не могло быть и речи. Он физически ощущал прикосновение страха. Нед захлопнул дверь за спиной, хотя понимал бессмысленность этого действия. Тому, что его пугает, двери и стены не помеха.

Он продолжил продвигаться вперед такими же неловкими, но равномерными скользящими шагами, испытывавшими на прочность подошвы его кроссовок. Но несмотря на осторожность, Нед споткнулся и распластался на каменном полу. Руки отчаянно хватались за темноту, и каждая нервная клеточка тела вопила о его уязвимости. Нед вскочил на ноги, надеясь не потерять направление, в котором он двигался. Причиной его падения стала деталь какого-то сооружения или механизма. Но впереди мальчик увидел пятно серого света, продолжил путь к нему и почти сразу же снова споткнулся, попав ногой в какой-то таз или чан. Нед вскрикнул от злости. Он выбрался на пол и постарался отойти в сторону, но уперся в стену и понял, что теперь уже точно находится в коридоре, довольно узком и полном всякого барахла. Чье-то присутствие за спиной стало более ощутимым и подстегнуло ускорить шаг. На разные непонятные предметы он натыкался почти с каждым шагом и старался как можно быстрее перелезть через них или обойти. На теле появились синяки и ссадины, но задумываться о них не было времени. «Если выберусь отсюда, то вернусь с фонариком и большим молотком, – пообещал себе Нед, – и разгромлю это барахло на мелкие кусочки». Но потом он понял, что никогда этого не сделает. Если он выберется, то никогда сюда не вернется.

Нед наткнулся животом на железный прут, торчавший из какого-то невидимого прибора. Мальчик сложился пополам от боли, отполз в сторону и лег на спину. На этот раз он остался лежать на месте, хватая ртом воздух, и вскоре вдохи перешли во всхлипы. Он больше не хотел никуда идти, будь что будет. Если здесь действительно есть фантомы, то пусть заберут его, раз и навсегда. И все будет кончено. Но ничего не произошло.

Нед лежал в темноте и тишине, которую нарушал лишь звук его дыхания. Он почувствовал смутное разочарование, словно оказался слишком маленьким и незначительным для них. Нед заставил себя встать и продолжил движение в сторону серого света. В своем воображении он почти видел нечто за спиной, расплывчатую фигуру, которая пристально смотрела на него сверху вниз и говорила: «Иди, малыш, сейчас ты в безопасности, но мы можем забрать тебя в любое время, где угодно…»

Источником тусклого света была открытая дверь на верхней площадке лестницы. Нед наконец добрался до выхода, но вместо радости или облегчения чувствовал только странное опустошение. Он поднялся по лестнице и вышел в большое круглое помещение. Нед решил, что раньше это был холл спа-отеля. Теперь здесь было пусто, на полу валялись куски штукатурки, осколки стекла, пивные банки, фантики от шоколадок и прочий мусор. Слой краски свисал со стен длинными лоскутами. Внушительная лестница спиралью поднималась на четыре этажа и заканчивалась на самой верхней площадке, над которой возвышался огромный каркас застекленной крыши. Стекол в ней почти не осталось – постарались погода и вандалы, но можно было представить, каким грандиозным когда-то было это место. Да оно и сейчас таким оставалось, в некотором роде. Кроме того, Нед заметил, что у него сбилось чувство времени. Ему казалось, что он часами бродил по подвалу и сейчас должно быть около девяти вечера, но на улице было довольно светло. Может, сейчас половина седьмого или семь? Может, время в этом месте замедляется… На полу валялось разоренное осиное гнездо, и Нед пнул его ногой. Он победил. Он исследовал спа-отель, начиная его дальней внешней стеной и заканчивая холлом. Он справился, несмотря на все препятствия и сложности. Тогда почему он чувствует себя сбитым с толку и даже побежденным?

Входная дверь была заколочена, но кто-то выбил нижние доски, и Нед понял, что ему не составит труда выползти на улицу. Словно щенок. Однако он резко остановился, не дойдя до двери. По толстому слою пыли и грязи на полу были выведены слова. Казалось, что буквы извивались, подобно змеям, но держали форму, чтобы можно было прочитать послание.

ТЫ СНОВА

БУДЕШЬ МОИМ

Вся кровь в теле Неда устремилась к сердцу, которое колотилось как бешеное, словно вот-вот взорвется. Мальчик дрожал, но стер слова, букву за буквой, носком своего кроссовка. И побежал, словно от этого зависела его жизнь, побежал по длинной подъездной дорожке, ведущей от отеля, через кусты и через заброшенную железную дорогу, он бежал и сам не знал от чего, и замедлился только когда наконец оказался на знакомых улицах с обычными домами.

В течение полутора часов тревога и страх все больше заполняли ее сознание. Линда чувствовала, что ее тело состоит из стальных прутьев. Воображение разыгрывало короткие пьесы из материнских кошмаров. И потом в один момент, единственный хороший момент ее дня, все ее страхи рассеялись, когда она увидела, как Нед идет к дому через задний двор. Он никогда не возвращался так поздно. Линда с трудом сдерживала слезы. Она была так счастлива видеть его дома, живым и невредимым! Конечно, как только он открыл дверь и вошел в кухню, ее радость превратилась в чистейший гнев.

Кроссовки Неда были покрыты толстым слоем грязи. Одежда запачкалась, особенно на спине. Грязь была у него в волосах и на лице, а руки казались черными. Линда заметила длинную ссадину на его правом предплечье. Без сомнений, и другие травмы терпеливо ждали обнаружения под слоем пакости.

– Привет, мам.

Нед казался слишком равнодушным для девятилетнего ребенка. Он спокойно подошел к шкафчику у раковины и достал из него упаковку антисептика.

– Где ты был? – закричала Линда до того, как Нед начал мыть руки. – Только посмотри на себя! Ты весь в грязи, поранил руку и больше чем на час опоздал к ужину! Где ты был? Чем занимался?

Нед оцепенел. Вся его уверенность улетучилась, снесенная ураганом тирады матери. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле. Он сглотнул и попробовал еще раз.

– Я просто гулял в лесу, – сказал он дрожащим голосом.

– Гулял в лесу? – продолжила бушевать Линда. Она хотела, чтобы все страхи, которые завладели ей, пока она ждала Неда и молилась за его безопасное возвращение, вырвались наружу. Хотела, чтобы он понял, насколько беспомощным и напуганным может быть человек. Но потом ее глаза наполнились слезами, они потекли по щекам, и Линда уже не могла ничего с ними поделать.

Нед простоял несколько секунд в нерешительности, потом подошел к ней. Линда почувствовала, как он обнял его своими тонкими руками, и крепко прижала его к себе, все еще рыдая. Краем глаза сквозь слезы она заметила Майкла. Линда моргнула несколько раз, вытерла слезы и шмыгнула носом.

– Как ты мог, Нед?

– Ну… У меня же нет часов, – резонно заметил он.

– Да, но тебе известно, когда пора идти домой, – продолжила Линда. – Ты знаешь, как…

Нед молча кивнул, готовый выслушать мать до конца. Не было смысла с ней спорить. Зачем? Он знал, что у него нет оправдания. Судя по тому, как на него смотрел отец, Неду предстояло выслушать еще одну лекцию после того, как мать закончит. Двойная порция. А затем последует какое-нибудь наказание.

Но Нед не возражал. На самом деле, он был рад, что вернулся домой, рад был принять все то, что его ждало. Ему повезло. Совсем недавно, не очень далеко отсюда, он смог сбежать от кое-чего гораздо страшнее. Те четыре слова все еще пульсировали в его сознании. Он никогда их не забудет.

8. Полидори-Стрит

Майкл намеренно выбрал самый захудалый бар на побережье. Полидори-Стрит являлась старейшей улицей Линнхейвена и выглядела соответствующе. «Здесь можно найти старожилов и впитать местный колорит», – думал Майкл, посмеиваясь над своими планами. Он осознавал потенциальный идиотизм предстоящего квеста, но не был готов от него отказаться. «Я не какой-нибудь глазеющий турист, – успокаивал он себя, – я тоже живу здесь». Кроме того, Майкл понимал, что в гостинице «Вашингтон Ирвинг», или в баре «Патрик Генри», или в ресторане «Эдисон», или в любом другом заведении, расположенном вдоль шоссе за пределами города и обставленном мебелью, обитой искусственной кожей, он не найдет ничего интересного. Они были клонами чего угодно из Штат Какой Угодно, США.

Бар, в который вошел Майкл, оказался настолько непритязательным, что у него даже не было названия, только неоновая реклама пива «Будвайзер» над входом. Оказавшись внутри, Майкл заметил, что пол от двери идет под уклон. Пока он шел к барной стойке, чтобы занять свободное место, у него было физическое ощущение, что он идет по наклонной. «Атмосферно, – подумал он, – мне это нравится». В баре почти никого не было. Два посетителя сидели за хлипким столом в углу. Они неотрывно смотрели на свои напитки, столь же веселые и жизнерадостные, как два кактуса в горшках. «Может, их лодка только что затонула, а они ее не застраховали», – подумал Майкл. Третьим и последним посетителем был молодой человек с кудрявыми волосами. На нем была футболка с отрезанными рукавами, и он сидел на табурете у дальнего конца барной стойки. Бармен безучастно слушал рассказ молодого человека, который тот сопровождал активной жестикуляцией. Майкл не мог разобрать, о чем идет речь, поэтому принялся набивать свою трубку (он предусмотрительно взял с собой самый видавший виды экземпляр своей коллекции). Зеркало за баром украшали открытки, банкноты разных стран и металлические таблички с различными броскими фразами типа «ТЯЖЕЛОГО МУЖИКА ХОРОШО НАЙТИ!» или «ВИСКИ – ВРАГ. А МОРЯК ВРАГОВ НЕ БОИТСЯ!»

Бармен заметил Майкла и подошел к нему, чтобы взять заказ.

Он был грузным человеком неопределенного возраста: ему могло быть тридцать пять, а запросто и пятьдесят. Судя по опухшему лицу в шрамах, он часто участвовал в драках. На черепе, которой мог бы стать достойным объектом изучения для френолога, словно лишайник, росли короткие волосы.

– Бутылку «Бада», – попросил Майкл.

С пятерки он получил сдачу четыре доллара пятнадцать центов. Бармен вернулся к кудрявому юнцу, который назвал его Тедом. Тед, бармен, послушал Кудряша еще пару минут, пожал плечами и отошел. Он зажал зубочистку между зубов и взглянул на Майкла поближе.

– Вы местный? – спросил Тед. Вопрос прозвучал как обвинение.

– Да, переехал сюда не так давно.

– Вот как? – Тед слышал истории поинтереснее. Он продолжал жевать свою зубочистку.

– Тихо тут у вас, – заметил Майкл.

Тед пробормотал что-то неопределенное. В этот момент в бар вошли еще три юнца и присоединились к Кудряшке. Они заказали 7&7, коктейль из виски и 7-Up, который Майкл терпеть не мог. Тед начал наливать напитки, и взгляд Майкла упал на табличку «УШЕЛ ВЫПИТЬ НА ОБЕД!». Он заметил, что все надписи заканчивались восклицательным знаком.

Один из мужчин у бара начал громко рассказывать анекдот про моряка, который провел месяц в море, а потом пошел по барам, пока наконец не нашел понравившуюся проститутку. Они пошли к ней домой, он заплатил пять долларов, и они занялись сексом. Но моряк слишком много выпил, и у него ничего не получалось. Но он старался и в конце концов спросил у скучающей девушки, насколько он хорош. «На три узла, морячок», – ответила она. Моряк не понял, шутит ли она над ним, и попросил объяснить. Ее ответ: «Он не стоит, он не вошел, и я не верну твои пять баксов». Молодые люди расхохотались. Майкл улыбнулся. Тед, который слышал этот анекдот уже много раз, изучал серийные номера на банкнотах.

В бар вошла женщина и, быстро оглядевшись, села на табурет рядом с Майклом. «Как раз вовремя», – подумал он. Он предвосхитил появление шумного трио своим замечанием о том, как здесь тихо. Теперь их анекдот предварил появление этой роковой женщины. Единственный намек, который не работал в этом баре – восклицательный знак, он пока никого не рассмешил. Похоже, Тед был знаком с этой женщиной, потому что сразу налил ей виски с имбирным элем, не дожидаясь, пока она сделает заказ. Потом он уставился на большую банку с маринованными яйцами, пытаясь, вероятно, угадать их количество.

– Привет, – сказала женщина улыбнувшись.

– Привет, – отозвался Майкл.

– Здесь сегодня многолюдно.

– Яблоку негде упасть, – согласился Майкл с ноткой сарказма в голосе. Проще и безопаснее было рассмотреть ее в зеркало за барной стойкой. У нее было яркое искусственное кукольное личико. Возможно, теперь на макияж у нее уходило больше времени, чем раньше, но она еще не достигла той стадии, когда косметика не помогает. Быть может, это ее скоро ждет, но не сегодня.

– Меня зовут Ви, – представилась она. – Сокращенно от Вийеллы[6], как фирма по производству рубашек. Как тебе такое имя? Все зовут меня Ви. А тебя?

– Дейв, – ответил Майкл. Это было его среднее имя.

– Хорошее имя. Надежное, – сказала Ви. – Имена меня завораживают, а тебя? Моего первого мужа звали Илиано, но все звали его Или, что ему подходило. Он никак не мог решить, кем ему быть или чем заниматься. Он был или в человеческом обличье. Постоянно застревал между альтернативами, никогда не знал, что выбрать. Все время, что я его знала, он был этим или. Может, таким он и остался, бедняга.

Чем больше Ви говорила, тем меньше он хотел ее слушать. Он задал ей всего один вопрос – из вежливости:

– Ты живешь в Линнхейвене?

Но этого было достаточно, чтобы Ви взяла диалог в свои руки.

– Линнхейвен забавный старый городишко, – сказала Ви. – Миленький, но дурацкий, понимаешь? Город неплохой, но не самое оживленное место на земле. На самом деле, жизнь здесь течет чертовски медленно, если разобраться.

Майкл кивнул в знак согласия. Не было никакого смысла говорить ей, что город нравился ему именно по этой причине.

– Я хочу отсюда уехать, – продолжала Ви. – Но не знаю, куда. Поэтому я все еще здесь. Я уже полгода об этом думаю – вот какая я нерешительная. С тех пор как умер Ральф. Может, поеду в Аризону, или в Орегон, я слышала, что там неплохо. Но потом я вспоминаю, что в Аризоне активизировалась мафия. Думаю, это лишь вопрос времени…

«Она не подозрительная, – решил Майкл. – Просто дурочка». Теперь он понял, что глупо было приходить сюда. Дома его ждали жена, сын и много выпивки. Так что же он делает в этой безымянной дыре? Чего ищет? На самом деле, ничего. Просто приятно дойти пешком до бара, выпить пива и вернуться домой. И этого достаточно. Достаточно, чтобы вспомнить, насколько ему повезло. Мир был полон несчастных людей, таких, как Ви, Тед и те кактусы. Людей, у которых ничего нет, в жизни которых ничего не происходит. Даже Линда, его собственная жена – где бы она была без него? Она хороший человек, она полна любви, но сможет ли она жить одна, если придется, удержит ли она себя в руках? Есть ли в ней необходимая внутренняя сила? Майкл задумался. Конечно, у нее будет Нед, но дети часто мешают, а не помогают. Если когда-нибудь что-то случится с Майклом, то Линде потребуется помощь. В том числе помощь другого мужчины. Она просто не из тех людей, кто может жить один. Может, Майклу следует увеличить сумму страховки на случай его смерти, чтобы у Линды была подушка безопасности, если произойдет немыслимое. Страховка лишней не бывает.

– …на обратном пути, – Ви продолжала свой рассказ. – Мы с Бруно поженились, вот так. Такие уж мы люди. Но наш брак продлился всего неделю. На медовый месяц мы поехали на Гаити, что оказалось удобно, потому что там можно достаточно быстро развестись. Что мы и сделали. Не спрашивай меня, почему. Кто вообще понимает в браке? Скажу лишь, что это смешная штука. В любом случае, позже я узнала, что Бруно занялся оружейным бизнесом в Никарагуа и стал очень богатым. Вот так мне повезло. Он продает оружие и тем, и этим, вообще всем – в этом прелесть свободного рынка. Так себе способ зарабатывать, конечно. Я наконец поняла, почему он был таким нервным.

«Уязвимость», – подумал Майкл. Да, это одно из качеств, а возможно и основное качество, которое привлекало его в Линде. Она была очень уязвима. Она нуждалась в заботе и защите. Она была главным проектом его жизни, и одна мысль об этом делала Майкла счастливым.

– Когда разговариваешь в баре с незнакомцами, в голову приходят интересные мысли, – сказал Майкл отрешенно. – О которых ты раньше не задумывался.

– Не говори, – согласилась Ви.

Майкл еще раз посмотрел на женщину и вынужден был признать, что она вполне ничего. И фигура у нее хорошая. Он даже мог бы найти ее привлекательной, если бы задумался об этом.

Хорошо, что он счастлив в браке.

9. Под полумесяцем

Перед сном.

Сидя у окна.

События в спа-отеле проигрывались у него в голове, словно фильм, снова и снова.

А потом пугало, освещенное светом полумесяца, пошевелилось.

Руки-палки, сначала одна, потом вторая, повернулись и указали.

На Неда.

10. Линда

Она ждала знака.

Ее муж, пролистывающий последний номер журнала «Бизнес Уик»? Ее сын, тихонько смотрящий «Бака Роджерса» по телевизору? Бульканье и гудение посудомоечной машины? Нет, это не то.

Линда подумала, что ее проблема заключалась в том, что она была слишком романтичной. Перечитала Вордсворта[7] в колледже, или что-то в этом роде. Можно всю жизнь прождать знака о том, что началась идеальная, идиллическая жизнь, о которой ты мечтала. Но этого никогда не произойдет. Даже если все сложилось, как надо, и до мечты уже рукой подать… Как тяжело было сомкнуть пальцы вокруг нее. Воспоминания? Можно осветить их волшебным фонарем, но они так и останутся самыми обычными.

Но Линда ждала совсем другого знака. Того, который предвещает неприятности. Нельзя сказать, что Линда ждала их с нетерпением, но здравый смысл подсказывал ей, что они рано или поздно произойдут. Когда у тебя есть один-единственный ребенок, осознание потенциальной опасности повышается. Знак, когда он появится (если появится), может означать что угодно, но больше всего она боялась какого-нибудь недуга. Хотя Нед казался абсолютно здоровым ребенком, в нем мог быть заложен ее собственный физический изъян, словно бомба с часовым механизмом.

С астмой связано множество мифов и ложных представлений. Друзья из Вашингтона уверяли Линду, что она сошла с ума, когда решила переехать на побережье, так как влажный морской воздух убьет ее. «Переезжай в Аризону», – советовали они ей. Но астма на разных людей влияет по-разному, и Линда на собственной шкуре убедилась, что сухой воздух с большей вероятностью может спровоцировать у нее приступ. Даже здесь, в Линнхейвене, они установили увлажнители воздуха на обоих этажах своего дома. Некоторые люди считали астму исключительно психологической проблемой, и это ее раздражало. Она сбилась со счета, сколько раз ей советовали хорошего психиатра. Конечно, стресс играл свою роль, но астма все-таки физическое заболевание. Даже люди с самой устойчивой психикой не были застрахованы от сильных приступов. Но больше всего ее огорчало то, что некоторые были уверены, будто астмой заболевают только в детстве. Если бы это было действительно так, то Линда начала бы отсчитывать дни до того момента, когда Нед будет в безопасности. До его подросткового периода осталось всего несколько лет. Но астма могла проявиться у человека в любом возрасте. А во многих случаях она появлялась у взрослых. Поэтому Линда испытывала облегчение каждый день, когда Нед был здоров, но в то же время чувствовала неминуемую угрозу. Никогда нельзя знать наверняка, никогда нельзя чувствовать себя в полной безопасности.

И астма была лишь одной из многих опасностей. Ребенок может умереть по миллиону различных причин. Пускай наркотики и уличные банды остались в Вашингтоне (по крайней мере, она на это надеялась), но Линнхейвен по-прежнему являлся незнакомой территорией, и было бы ошибкой относиться к нему, как к абсолютно безопасному месту. Нед мог пораниться о ржавый рыболовный крючок, например, и заразиться столбняком.

Линда почувствовала, что оказалась в знакомой западне и постаралась себя из нее вытащить: чем больше ты волнуешься, тем больше находишь поводов для волнений. И эта дорога может привести к фатализму и апатии. Но Линда знала, что лучше всего сохранять бдительность.

Майкл сохранял олимпийское спокойствие. Казалось, ее страхи его не беспокоили. Она хотела бы быть похожей на него, с готовностью и уверенностью принимать каждый день. Линда всегда ценила это в своем муже, даже много лет назад, когда в нем еще играл мальчишеский задор. Ей недоставало его уверенности. Майкл не плыл по течению. Он всегда знал, кто он и что он делает, и он выстроил свою жизнь на этом фундаменте. Линда крепко держалась за это ощущение определенности, несмотря на то, что оно иногда ее раздражало.

Может, проблема заключалась в том, что они с Майклом редко оставались наедине. Последний раз они отдыхали вдвоем – боже – целых шесть лет назад. Они оставили Неда с дедушкой и бабушкой в Буффало и поехали в Монсеррат на неделю. С тех пор они даже на одну ночь в мотель не выбирались. Да, им пошло бы на пользу уехать куда-нибудь вдвоем. Но она знала, что в этом году не получится. Они уже потратились на новый дом, и осталось еще много работы.

Со времен студенчества в Бостонском университете они с Майклом проделали огромный путь. Оттуда они переехали в Пенсильванию, где Майкл работал над диссертацией. Потом в Вашингтон, волнительное приключение, которое с течением времени превратилось в рутину. Линда с горечью думала о старых книгах по истории искусств, которые теперь пылились в подвале, разложенные по коробкам. Она не могла вспомнить, когда последний раз ходила на выставку или покупала новую книгу об искусстве. Майкл тоже изменился. Его стала устраивать скучная стабильность госслужбы. Он перестал задумываться о переходе на работу в одну из престижных частных фирм, не говоря уже о создании собственной.

«Это и есть жизнь, – подумала Линда. – Рано или поздно, так или иначе, приходится идти на компромисс и выбирать стабильность».

И вот они поселились в Линнхейвене. Уехали из большого города. Теперь у них свой дом, а не квартира. Четыре акра земли. Следующая ступень на бесконечной американской лестнице, которая ведет… куда? Может, в этом весь смысл: движение, видимость перемен, которой подменяются сами перемены. Но на что Линде жаловаться? Чего ей еще не хватает?

Друзей. Кто знает, когда Линда говорила Майклу о том, что Неду необходимы друзья, не имела ли она в виду себя? У нее есть ребенок, за которым необходим присмотр, и брак, удобный, как старое кресло, но нет ни соседей, с которыми можно было бы общаться, ни друзей.

В Вашингтоне у нее были знакомые, жены коллег мужа и соседи по многоквартирному дому. Но переезд в Линнхейвен свел общение с этими людьми к редким телефонным звонкам и туманным обещаниям с обеих сторон встретиться в ближайшее время. «Не происходит ли со мной что-то», – задавалась вопросом Линда. Когда ты переезжаешь в маленький городок из мегаполиса, то сразу становишься старым и скучным человеком? Одно она знала наверняка: переезд обрывает связь со многими аспектами прошлой жизни.

Даже с Дженис, и это расстраивало ее больше всего. Дженис Робертс была лучшей подругой Линды в Вашингтоне, но, казалось, за эти несколько месяцев они стали чужими друг другу. Они все еще общались по телефону, но теперь их разговоры стали короткими и почти обезличенными. Это беспокоило Линду, но она пыталась убедить себя в том, что они проходят через временный застой, который иногда возникает в отношениях.

Линда и Дженис познакомились в колледже в Бостоне, но их дружба расцвела только после случайной встречи в Вашингтоне. Дженис устроилась в небольшую, но перспективную фирму по связям с общественностью и поселилась в крошечной квартире на окраине Джорджтауна, неподалеку от Майкла и Линды. Они были не только бывшими однокурсницами, но и в некотором роде дополняли друг друга. Дженис жила одна и занималась своей карьерой, а Линда вышла замуж и мечтала о детях. В их дружбе не было ни намека на соперничество. Линда и Дженис были довольны своим выбором и поэтому могли без зависти ценить способности и сильные стороны друг друга.

В Вашингтоне Линда и Дженис регулярно встречались, чтобы сходить в галерею, в кино или театр, или просто пообедать вместе, а потом пройтись по магазинам. Даже после рождения Неда они общались не сильно реже, чем раньше. Майкл не отказывался сидеть с младенцем несколько часов вечером в будни или днем в субботу. И Дженис иногда присматривала за малышом, чтобы Майкл и Линда могли выбраться куда-нибудь вдвоем. Майкл и Дженис неплохо ладили. Хотя он считал ее слишком претенциозной, а она находила его немного душным, вражды между ними не было.

Но теперь – что же такое творится с Линдой, от чего их с Дженис дружба меняется? С тех пор, как Ковингтоны переехали, они виделись ровно два раза. Сам по себе этот факт не так удивителен: Дженис слишком занята на работе, а Линда с трудом справлялась с Недом и новым домом. Нет, было что-то еще. Возможно, атмосфера тех двух встреч беспокоила Линду.

В первый раз они виделись вскоре после переезда, когда Дженис приехала в Линнхейвен. Ей понравился дом и участок. Она провела в гостях у Линды почти весь день. Женщины непринужденно болтали, пили вино с паштетом и кофе с выпечкой. Не было ни неловкого молчания, ни напряженных моментов. Приятная встреча, как и многие до нее. Да, но?.. Линда вспомнила. За несколько минут до расставания Дженис огляделась и сказала: «Что ж, ты и вправду теперь здесь». Но дело не в том, что она сказала, и даже не в том, как она это сделала. Линда запомнила выражение глаз Дженис, которое задержалось на мгновение, а потом исчезло. Даже сейчас, пару месяцев спустя, Линда не могла понять, что оно означало. Возможно, ничего. Возможно, ей просто показалось. Но она не могла забыть это выражение.

Спустя какое-то время они снова встретились. В пятницу. Она позвонила в офис Майкла и сообщила, что он заболел и на работу не придет. На самом деле он был здоров и просто захотел устроить себе длинные выходные. Это освободило Линду от домашних обязанностей, и она сразу же решила съездить в Вашингтон. Днем Дженис должна была быть на приеме, но она решила улизнуть пораньше и пообедать с Линдой. Они провели вместе чуть меньше часа, но Линде показалось, что гораздо дольше.

– Как прошел прием?

– Ужасно, что даже хорошо, – ответила Дженис. – Толпа коррумпированных копов и амбициозных молодых помощников конгрессменов.

– Чему он был посвящен?

– Тефлоновым пулям.

– Ты шутишь? – улыбнулась Линда, но потом поняла, что Дженис была абсолютно серьезна. – Почему…

– Поверь, ты не хочешь это знать.

Их разговор кое-как продвигался, то и дело стопорясь, еще полчаса. Дженис казалась не уставшей, но какой-то изможденной. Это было не похоже на нее, и Линда почувствовала смущение. Внезапно она поняла, что ей не о чем рассказывать. Словно над столом между ними возник вакуум. Обе женщины испытали облегчение, когда пришло время расставаться.

– У тебя все хорошо? – спросила Линда, когда они вышли из ресторана.

– Конечно. А что?

– Не знаю. Мне кажется, тебе не помешал бы отпуск.

«Это прозвучало ужасно», – подумала Линда. Но сказанного не воротишь.

– Может, ты и права, – согласилась Дженис. – А ты как? Как дела в твоей глуши?

Линда вспомнила свой ответ:

– Чудесно.

По дороге в Линнхейвен она пыталась отогнать от себя меланхолию. Так иногда бывает. Мы обе не в настроении. Дженис слишком много работает. Я еще не до конца привыкла к новой обстановке. И так далее. Бла-бла-бла. Чудесно? Неплохо? Нормально? Так себе? Или… как?

С тех пор у нее пропало желание ездить в Вашингтон, но она надеялась, что Дженис приедет еще раз. Их дружба была слишком крепка, чтобы пострадать из-за небольших неурядиц. Но теперь Линда понимала, что Дженис не решит ее проблемы. Линда знала, как просто было почувствовать себя невидимой в большом городе; после переезда в Линнхейвен она почувствовала на своей шкуре, что можно испытывать такое же одиночество и в маленьком городке. «И единственный человек, который может хоть что-то изменить, – это ты сама», – напомнила она себе еще раз.

Линда оторвалась от остывшего чая и неоткрытого журнала.

Она что-то услышала или ей показалось? Голос. Нед с кем-то разговаривает. Линда вышла из кухни и тихо прошла через столовую. Она увидела Неда в гостиной. Он стоял и смотрел прямо перед собой, в пустоту.

– С кем ты разговаривал?

Нед обернулся, напуганный присутствием матери.

– Ни с кем.

– Я слышала твой голос минуту назад.

Яркий солнечный свет заливал комнату через широкое окно, что только усиливало дискомфорт Неда. Он отступил в тень.

– Нет… Наверное, я просто прочитал вслух реплику. – Он указал на газету на кофейном столике, развернутую на странице с комиксами. – Вот и все.

– Нед, у тебя все хорошо?

– Конечно.

– Тогда не забудь, что твой отец попросил тебя прополоть сорняки в саду.

– Я помню. Я сделаю это попозже, когда будет прохладнее.

Нед поднялся в свою комнату. Линда свернула газету и вернулась на кухню. Вслух? Да, Нед не пропускал ежедневные комиксы в газете, и в его комнате полно журналов с комиксами. Но читать их вслух – совсем не похоже на ее сына. Нед любил читать, этим он пошел в отца. Если больше нечего было читать в туалете, Майкл изучал этикетку освежителя воздуха, сидя на унитазе. Однажды он вышел из «тронного зала», критикуя производителей косметики за перевод нефтепродуктов. Но Нед был из тех детей, кто мог читать часами, не производя ни звука. Он даже никогда не смеялся над комиксами, не говоря уже о том, чтобы читать их вслух.

«Не делай в очередной раз из мухи слона», – укорила себя Линда. Какая разница, если Нед вдруг начал читать вслух или даже решил поговорить с воображаемым другом? Дети постоянно так делают. В этом нет ничего страшного, более того, во всех книгах пишут, что иногда такие диалоги даже полезны. Но Неду почти исполнилось десять, и ничем подобным он раньше не занимался. Или она об этом не знала…

Можно было бы обсудить такое поведение с Майклом, но разве было здесь о чем говорить? Он бы выслушал ее, он всегда так делал, внимательный, сочувствующий, обеспокоенный, и потом спросил бы: «Что именно ты слышала? Ни единого слова, ни даже слога. Ничего. И переживать нечего».

«Возможно, он был бы прав», – подумала Линда. Ей просто нужно быть начеку. Важно быть готовой, если ее сыну будет что-то угрожать, быть готовой сделать что угодно ради его безопасности. Она защитит Неда. Она умрет за него, если до этого дойдет. Без вопросов.

11. Объяснения

Майкл Ковингтон потягивал джин со льдом. В такие жаркие вечера этот напиток казался ему более освежающим, чем бурбон. Весь день в Вашингтоне он чувствовал себя как в парилке. Кондиционер в офисе не работал три часа, а с такой влажностью пот льется градом, даже если сидеть спокойно. Теперь, на закате, растянувшись в шезлонге на заднем дворе со стаканом в руке, он чувствовал себя гораздо лучше. Рядом с Майклом на траве лежал его сын и смотрел на него, ожидая, что тот скажет.

– Нед, я хочу рассказать тебе историю, которая произошла со мной, когда мне было столько же лет, сколько сейчас тебе. Я помню все, как будто это произошло вчера. Возможно, эта история даст ответы на твои вопросы.

Майкл замолчал и уставился в прозрачный ледяной напиток, словно это был магический шар, показывающий прошлое.

– Кажется, я уже рассказывал тебе, – продолжал он, – что в детстве я подрабатывал разносчиком газет. Я доставлял воскресные выпуски во многие дома в округе. В какой-то момент у меня было сто восемь клиентов. Можешь представить, что мой маршрут был достаточно длинным. И в те дни мы доставляли несколько разных газет, которых сейчас уже не существует, например «Джорнал-Американ», «Геральд Трибьюн» и «Миррор». Я даже доставлял одну польскую газету, не помню ее названия. Спорю, что и сейчас помню свой маршрут, имена клиентов и названия газет, которые я им доставлял… Хотя сейчас это не имеет значения.

В Буффало зима гораздо более суровая, чем здесь. Снег валит тоннами. Помнишь фотографии, которые тебе прислал дедушка Фред в позапрошлом году, с сугробами в человеческий рост? Когда я был маленьким, каждую зиму было так же, если не хуже. Или, по крайней мере, мне так казалось. И ты знаешь, какой тяжелой и толстой бывает газета «Нью-Йорк Таймс» по воскресеньям. И вот представь себе, как я тащу ее через сугробы высотой до подбородка, стараюсь ее не намочить и доставить в целости до чьей-то защитной двери, которая примерзла и не закрывается до конца. Я совру, если скажу, что мне нравилась эта работа. Я ее ненавидел. Погоду, собак, подъемы в шесть утра, жадных клиентов, которые удавятся из-за жалких пятнадцати или двадцати центов… Но в любом случае, это полезный опыт, и деньги, пусть и небольшие, были в те времена не лишними.

История, которую я хочу тебе рассказать, произошла в один летний пятничный вечер. Было так же жарко, как сейчас. Я ехал по округе на велосипеде и собирал плату со своих клиентов. Было девять часов вечера, а может, и чуть позже, потому что я помню, что уже полностью стемнело. Я заехал в местный продуктовый и купил там конфет, любимых мятных леденцов. Когда я вышел из магазина и поехал дальше, то обратил внимание на луну. Она была огромной, словно гигантская золотистая тыква в небе. Такой большой луны я раньше не видел.

Я продолжил свой путь, заехал еще в несколько домов за деньгами, параллельно поедая конфеты. Но я крутил педали все медленнее и не мог глаз оторвать от луны. Она была просто огромной, и мне показалось, что здесь что-то не так. И потом мне стало страшно. Единственным объяснением такого размера было то, что она приближается к Земле. Чем больше я смотрел на нее, чем больше я думал об этом, тем увереннее становился в том, что луна врежется в землю именно той ночью. Наступит конец света, и самое ужасное – у меня в этом не было сомнений – луна рухнет прямо на Буффало.

Понимаю, как глупо это звучит, но тогда я в это верил. И мне было очень страшно. Неужели я единственный человек в мире, которому известно, что за катастрофа скоро произойдет? Почему не слышно сирен, не предпринимаются никакие действия? В районе было тихо и спокойно. Должны же специальные ученые следить за подобными катастрофами. Но потом я подумал, что сделать ничего нельзя. Как можно остановить луну от столкновения с Землей, если этому предначертано случиться? Может, об опасности специально не сообщили, чтобы избежать паники.

И вот, Нед, эта огромная луна висела в небе. Я был уверен, что умру той ночью, и моя семья умрет, и все люди на планете умрут вместе со мной. Я хотел промчаться по улицам на своем велосипеде и предупредить всех людей о грядущей катастрофе, как Пол Ревир[8]. Мне казалось полным безумием, что никто, кроме меня, не видит этого. Поэтому я решил рассказать о своих опасениях первому взрослому, кого я встречу, и посмотреть на его реакцию.

Следующим клиентом в моем списке оказался мистер Транк, страховой агент, который выписывал «Таймс» и всегда был добр ко мне. Я позвонил в его дверь, забрал деньги вместе с чаевыми. Я так нервничал, что почти не проронил ни слова.

Но перед тем как закрыть дверь, я сказал: «Мистер Транк, взгляните на луну».

Он вышел на крыльцо и уставился в небо. «Да, ничего себе луна», – произнес он абсолютно спокойно.

«Она такая большая», – сказал я.

Мистер Транк кивнул и ответил: «Да уж. Сегодня луна прекрасна». Потом он попрощался со мной и вернулся в дом. Его ничего не насторожило.

Мысль о том, что грядет конец света, потихоньку улетучилась из моей головы. Когда я вернулся домой, я даже никому не рассказал о произошедшем. Но мне было трудно поверить в то, как я ошибался. Та самая луна, которая вызвала у меня видения смерти и разрушений, кипящих морей и городов, стертых с лица земли, вызвала диаметрально противоположную реакцию у мистера Транка. Он думал, что она прекрасна, и он был прав. Я еще не до конца понял, что произошло, но скажу тебе одно: я был просто счастлив, когда проснулся следующим утром и увидел, что мир все еще существует. И еще кое-что: если луна действительно врежется в Землю, то какая разница, произойдет это днем или ночью, ведь так? Но такие мысли к нам приходят только по ночам. По какой-то причине они не появляются у нас днем.

Понимаешь, Нед, ты смотришь на что-то и думаешь, что все об этой штуке знаешь. Ты можешь быть так уверен в своей правоте, что сердце у тебя выскакивает из груди и ты двух слов связать не можешь. Но вдруг ты ошибаешься, на все сто процентов. Самое важное – помнить, что любому явлению существует объяснение. Мы можем его не знать или не понимать полностью, но это не значит, что все наши домыслы – правда. Мы просто еще не нашли истинное объяснение, оно скрыто от нас и ждет, когда же мы его отыщем.

Ты спросил меня, верю ли я в привидения и фантомы, и вынужден признаться, что нет, не верю. Многие люди верят в них, даже взрослые. Может, я ошибаюсь, но за многие сотни лет никто так и не представил неоспоримого доказательства их существования. Почему же? Думаю, потому что их просто не существует, как бы людям ни хотелось обратного. Разве не здорово поболтать с другом или родственником после его смерти? Мне хотелось бы поговорить со старшим братом Джимом. Я был совсем маленьким, когда он погиб в Корее. Но одного нашего желания недостаточно, и, если мы воображаем что-то, оно еще не становится реальностью.

То же самое касается и магии. Все любят хороших фокусников, но, чтобы понять, что происходит на самом деле, надо найти объяснение их трюкам. Помнишь, как много лет назад тысячи людей восхищались великим Гудини? Его заковывали в цепи, надевали наручники, и перед тем, как фокусника опускали в аквариум, жена целовала его, словно на прощание. На самом деле, у нее во рту был ключ, и, когда она целовала его, этот ключ оказывался во рту у Гудини. Так у него и получалось чудесным образом освободиться. Но это никакое не чудо и не магия. Всего лишь ключ.

Это и нужно искать, когда тебе кажется, что ты столкнулся с чем-то странным или жутким – объяснение. Можно пару часов сидеть, уставившись в небо, и рано или поздно увидеть что-то необычное. Пятно света необычной формы или цвета. Но значит ли это, что мы видели летающую тарелку с другой планеты? Ну, вероятность есть, но весьма небольшая, правда? Скорее всего, это будет реактивный самолет, летящий в вышине, или зависший над горизонтом вертолет, или метеорит, или один из орбитальных спутников, да и вообще что угодно – хоть отсвет прожектора на темном облаке. Возможно, все эти объяснения не так интересны, как гости с других планет, но так обычно и бывает. Самое простое и банальное объяснение оказывается верным.

Скажу тебе еще кое-что, Нед. Ни одно объяснение не сделает то, что ты испытываешь, менее особенным. После той ночи в Буффало я смотрел на луну тысячи раз, и она больше никогда не была такой же огромной, как тогда. И вряд ли будет. Та луна и та ночь навсегда останутся для меня особенными, потому что никто не видел в них то, что видел я. И даже тот факт, что я ошибался, этого не изменит. Понимаешь, о чем я?

– Да, – с сомнением ответил Нед.

– О’кей?

– О’кей. Спасибо, пап. – Нед мог многое возразить. А как же необъяснимые НЛО, как же люди, которых привидения или полтергейсты выгоняют из домов, как же люди, которые просто исчезают при невыясненных обстоятельствах? Но его отец сказал все, что хотел, и Нед решил, что лучше ему не перечить. – Пойду посмотрю телевизор.

Майкл смотрел улыбаясь, как сын идет через лужайку к дому.

«Эх, а какую речь толкнул», – думал он. Но, возможно, удалось донести до мальчика хоть что-то. Если получилось достучаться до него или хотя бы до его подсознания, этого будет достаточно. «С ребенком все нормально, – убеждал себя Майкл. – Мне бы хоть крупицу его воображения. Пускай наслаждается им, пока может. Жизнь слишком быстро становится обычной. После того, как Нед увидит свой первый эротический сон, вся эта чепуха улетучится у него из головы».

Линда вышла из задней двери и направилась к нему. Майкл в очередной раз увидел, какой привлекательной может быть его жена. В шортах и легкой летней блузке она выглядела соблазнительно. В этой женщине все еще можно было увидеть призрак девятнадцатилетней студентки, чье появление, бывало, сразу вызывало у него эрекцию (ужасно неловко). Если бы не изнуряющая жара, Майкл был почти готов погнаться за ней до самой спальни.

– Ну и переговоры вы тут устроили.

– Просто поговорили, как мужчина с мужчиной.

– Рассказывал сыну о своих коварных бывших?

Майкл усмехнулся:

– Не настолько как мужчина с мужчиной.

– Ты так активно жестикулировал. Декламировал «Кремацию Сэма МакГи»[9]?

– Нет, просто разбирался со слабыми местами в теории относительности.

– Я люблю тебя, Майкл.

– Хорошо, потому что я тоже тебя люблю.

12. Существует магия… и магия

– Так-так-так, – воскликнул Мутный. – Неужели это Головастик собственной персоной?

– Привет.

Нед застенчиво улыбнулся. Мутный держал в одной руке электрический миксер, а во второй – венчики от него. Лузгарь с банкой пива в руке откинулся на спинку кресла, его лицо затенял козырек бейсболки. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на Неда и снова его закрыл.

– Думал, твой папочка запретил тебе со мной видеться, – сказал Лузгарь.

– Нет. С чего бы?

– Он приходил сюда несколько дней назад.

– Правда? – удивился Нед. – Зачем?

– Поздороваться и представиться. Кажется, это было на прошлой неделе. Я боялся, что ему не понравилось то, что он увидел, и он запретил тебе сюда приходить.

– Нет, он мне ничего такого не говорил. Я даже не знал, что он приходил.

– Так где ты был? – спросил Мутный.

– Дома.

– Дома, значит?

– Меня наказали, – признался Нед.

– Наказали? За что?

– На прошлой неделе я ходил на холм посмотреть развалины отеля.

– Ты ходил туда? Один?

Мутный выглядел удивленным, а Лузгарь сдвинул кепку на затылок и начал слушать внимательнее.

– Да, и я поздно вернулся домой, весь перепачканный и с парой царапин, мама и папа разозлились, и мне несколько дней пришлось сидеть дома.

– И правильно сделали, что разозлились, – сказал Мутный. – Ни в коем случае не ходи туда, Головастик. Никогда.

– Там опасно, – вторил ему Лузгарь. – Ты мог сломать ногу и застрять там, и никто бы не услышал твоих криков о помощи.

– Знаю, знаю, – согласился Нед; его голос звучал чуть ли не восхищенно.

– Я и правда чуть там не застрял. Никогда не видел такого потрясающего места.

– Провалишься в один из ихних садов, – предостерег его Лузгарь, – никогда не выберешься.

– Знаю, там как в джунглях.

– Хуже, – сказал Мутный.

– Зачем вообще нужны были все эти изгороди?

– Это были сады.

– Каких садов там только не было, – продолжал Лузгарь, – например, в одном росла трава, как войдешь, аромат – что твои духи. Другой засадили одним цветком, только одним, так, что когда в нем гуляешь, то пропитываешься запахом. А в третьем саду еще что-нибудь, и так далее. Все они были разные, кто знает, зачем это все.

– В свое время эти сады были диковинкой, – перебил его Мутный. – Белые приезжали отовсюду, и им так там нравилось, что они возвращались еще и еще. Они кучу денег платили за проживание в отеле. – Он покачал головой, словно его до сих пор это забавляло. – Во времена его расцвета, конечно же.

– Некоторые изгороди там в форме разных фигур, например, там был прямоугольник, – сказал Нед.

– Наверное, это бывший теннисный корт, – предположил Лузгарь.

– Да?

– Там много всякого такого было.

– А другая изгородь образует круг, и там был булькающий звук, и из центра идет пар. Но там все заросло, и я не смог разглядеть.

– Я, кажется, догадываюсь, что это, – сказал Лузгарь.

– Что?

– Просто грязь.

– Грязь?

– Именно. Я слышал, у них там была какая-то яма с горячей грязью и паром, шедшим из-под земли, типа гейзера. Говорят, гости раздевались догола, забирались прямо в эту горячую грязь и валялись в ней, покуда хватало сил.

– Как «Джорджийские кабаны»[10],– ухмыльнулся Мутный.

– Зачем они это делали? – спросил Нед.

Лузгарь пожал плечами:

– Наверное, кто-то им сказал, что это полезно для здоровья и еще какую-нибудь брехню. А может, просто развлекались. Шут его знает, почему народ делает то, что делает.

Нед попробовал представить себе взрослых мужчин и женщин, которые голыми барахтаются в горячей, ужасно хлюпающей грязи. Картина показалась ему необычной и отвратительной.

– Знаете, – сказал мальчик, – я слышал, как кто-то шевелился в кустах. Я никого не видел, но чувствовал, что кто-то или что-то постоянно следило за мной. Что это такое было?

– Животные какие-нибудь, – безразлично ответил Лузгарь.

– Так я и думал, – немного разочарованно сказал Нед.

– За годы там должно было поселиться много зверей – еноты, лисы, опоссумы.

– Спорю, что в пруду с лилиями живет большая сочная кармановая черепаха, – воскликнул Мутный, – если, конечно, там есть пруд с лилиями. – Немного подумав, он добавил: – В таких местах всегда есть пруд с лилиями.

Нед решил поделиться с ними своей самой дерзкой мыслью:

– Я тут подумал… а что если там живут болотные?

– Вряд ли, – сказал Лузгарь.

– Слишком близко от города, – развил мысль Мутный. – Болотные не любят города и других людей рядом с собой. Они прячутся как можно дальше, поэтому они не очень рады, когда кто-то забредает на их территорию, понимаешь?

– Если бы у меня была старая карта этой местности, я бы показал, где жили болотные, – сказал Лузгарь. – У них были свои поселения, например, Куриная Трясина, Квартал Долли, Малая Бухта и Впадина Дженкинса. Там болотные и жили.

– Помню некоторые местечки, – сказал Мутный. – Те еще дыры.

– Они что, были как настоящие поселки? – спросил Нед.

– Нее, едва ли, – фыркнул Лузгарь. – Кусок болота, огороженный той или иной семьей, и двадцать или тридцать дуралеев, живущих в свинарнике. Вот и весь поселок. Но если ты нарвешься на того, на кого лучше не нарываться, то они расколют твою черепушку, глазом не успеешь моргнуть.

– Точняк, – согласился с ним Мутный.

– Они все еще живут поблизости?

– Даже если и так, мне без разницы, – поспешно ответил Лузгарь. – Последний раз я видел одного из них десять или двадцать лет назад. Смог разглядеть его лицо в тени дерева в сотне метров от меня, а может, еще ближе. Короче, я притворился, что не заметил его, и просто спокойно убрался оттуда, словно уже собрал все ягоды. Уж точно мне не хотелось встретиться с ним лицом к лицу, да и с другими представителями его короткозубого народа, так я скажу.

– Ты их не трогай, и они тебя не тронут, – сказал Мутный. – Проблема в том, что, когда ты поймешь, что тронул их, может быть уже слишком поздно.

– Как бы там ни было, – подвел итог Лузгарь, – в окрестностях отеля они не живут, зуб даю. Вообще никто там не живет, учитывая состояние тех мест.

– Я в самом здании тоже побывал.

– В самом здании! – воскликнул Мутный, словно от боли.

– Так можно беду накликать, – сказал Лузгарь. Нед никогда еще не видел, чтобы он так почти взаправду разозлился. – Держись от этого места подальше, понял?

– Да, но…

– Хватит. Ты же хочешь быть нашим другом?

– Конечно.

– Хорошо, тогда слушайся нас.

– Ладно, – тихо сказал Нед.

Какое-то время все трое молчали. Мутный продолжил возиться с электрическим миксером. Мотор работал прекрасно, но как только к устройству подсоединялись венчики, оно издавало сдавленный, скрежещущий звук и отказывалось работать. Он вынул венчики, и мотор снова заработал как надо.

– Чертов агрегат, – пробормотал Мутный, нарушив молчание. – Прекрасно работает, пока не пытаешься использовать его по назначению.

– Хлам, – с издевкой сказал Лузгарь.

– Я знаю, что хлам, – ответил Мутный. – Проблема в том, что это поломанный хлам.

Он яростно потряс миксер, словно ожидая, что из него выпадет монетка, которая решит проблему и заодно сделает его богаче.

– Лузгарь?

– Мммм?

– Как думаешь, в старом спа-отеле живут призраки или злые духи?

– Нед, клянусь, иногда ты упрямей осла. Выброси уже то место из головы.

Лузгарь встал и зашел в сарай, где открыл очередную банку пива и занялся проверкой аквариумов. «Любопытство – чудесная штука, – думал он, – но с ним не всегда совладаешь». Как объяснить мальчику, что существует магия… и существует магия? Что надо быть к ней открытым, но также следует ее опасаться и держаться подальше? Если ты слеп к магии, то упускаешь лучшие моменты жизни. Если ты ее игнорируешь, то сильно рискуешь. А если ты сам ее ищешь, то жди беды. Магия – тоже энергия, и как любую энергию, ее нельзя удержать, она сама тебя удержит. Мальчик был как щенок, который обнюхивает подозрительный камень; если сможет перевернуть, он может пожалеть об этом.

Нед появился в дверном проеме и нерешительно вошел в сарай. Лузгарь заметил его, но продолжил заниматься своими делами.

– Ты на меня злишься? – робко спросил Нед.

– Не-а.

– А ведешь себя так, словно злишься.

– Не злюсь.

– В чем тогда дело?

– Просто мне не нравится, что ты бродишь там, где тебя может укусить щитомордник, и ты не успеешь позвать на помощь, вот в чем дело.

– Я был осторожен.

– Конечно, был. – Лузгарь показал свое отношение к его словам, сплюнув на землю.

– Я выбрался невредимым.

– В этот раз.

– Я больше туда не пойду, Лузгарь, честное слово.

– Не надо было тебе об этом месте рассказывать.

Так вот в чем дело – в его чувстве вины.

– Я бы все равно его нашел, – сказал Нед. – Всем известно про спа-курорт, и здание отеля видно из города.

– Может, и так.

– Я там побывал и больше туда не вернусь. Молчание.

– Честно, Лузгарь. Я даже не хочу туда возвращаться. Мне там не понравилось.

– Как скажешь.

– Честно-честно.

Лузгарь оставил в покое рака и взглянул на Неда.

– Я рассказывал тебе, что не хочу встречаться с болотными. И поверь мне, точно так же я держусь подальше от спа-отеля Шервудов. Иногда стоит рисковать, но чаще всего в риске нет никакого смысла. Понимаешь?

– Да.

– Надеюсь, ты действительно все понимаешь, – сказал Лузгарь. – Надеюсь, мне удалось вбить это в твою голову.

Лузгарь выловил еще одну банку пива из аквариума. Нед остался стоять на месте, все еще чувствуя себя неловко, но был рад, что чувствительный вопрос теперь закрыт.

– Я собираюсь к Стоуни-Пойнт, – сообщил Лузгарь. – Пойдешь со мной?

– К Стоуни-Пойнт? Ну…

Нед колебался. Ему не хотелось идти к Стоуни-Пойнт тем вечером, но в сложившихся обстоятельствах лучше согласиться. У Мутного всегда находились другие дела, а Нед уже несколько раз был там; Лузгарю нравилось ходить к Стоуни-Пойнт пару раз в неделю как раз перед закатом. Это была открытая возвышенность недалеко от города, с которой во всех направлениях открывался потрясающий вид. Закаты с этой смотровой площадки казались просто потрясающими, но, похоже, Лузгаря интересовали не они. Всегда, когда Нед ходил туда с Лузгарем, как только солнце исчезало, старик хмурился, или бормотал: «Дерьмо», или просто разворачивался и шел домой. Очевидно, Лузгарь ждал чего-то, и расстраивался всякий раз, когда этого не происходило. Каждый раз он отмахивался от расспросов Неда и говорил ему смотреть молча. Потом ожидания оказывались тщетны, и по дороге домой Лузгарь почти ничего не говорил.

В эти минуты Неду не нравилось находиться рядом со стариком, но он понял, что ему выпала участь быть свидетелем того, что никогда не произойдет.

– Если родители разрешат, – сказал Нед. – У меня все еще типа условный срок.

– Хорошо, – отозвался Лузгарь.

Нед в итоге пошел с Лузгарем к Стоуни-Пойнт тем вечером. Как обычно, старик указал на большое грязножелтое облако на северо-западе и сказал:

– Вон там старый добрый Вашингтон, округ Колумбия.

Солнце окрасилось в темно-красный цвет и не слепило глаза. Нед уже научился наблюдать за закатом и Лузгарем одновременно. Когда последняя пурпурная капля скрылась за горизонтом, старик нахмурился и побрел домой. Он был похож на человека, который прошел долгий путь только для того, чтобы в итоге увидеть лишь кучку собачьего дерьма.

13. Прощай, Грета Гарбо

Линда купила эти две книги, чтобы что-то себе доказать, но теперь ей казалось, что она совершила ошибку. Они лежали на кофейном столике, словно два кирпича, и бросали ей вызов. Во всех газетах и журналах писали об их авторе, Конраде Лингере, и публиковали интервью с ним. У него не было литераторского образования, но тем не менее он добился популярности. Обе книги, роман «Бросить якорь» и сборник рассказов «Прощай, Грета Гарбо», находились в списке бестселлеров, установив таким образом рекорд. Линда никак не могла вспомнить, какой именно: или впервые две книги одного автора попали в список, или сборник рассказов последний раз был в бестселлерах несколько десятилетий назад. В любом случае, Конрада Лингера стоило прочитать.

Линда купила обе книги в «Читальном зале», магазинчике в торговом центре неподалеку от Линнхейвена. Судя по фотографии на задней обложке, Конрад Лингер был похож на Мистера Роджерса из детского сериала. Линда начала с романа «Бросить якорь», но отложила после пары глав. Сюжет отсутствовал, зато присутствовало множество туманно изъясняющихся персонажей. Линда вспомнила, что в одной рецензии упоминался персонаж, который общался только с помощью хокку, но ей показалось, что эта особенность была у всех героев книги. Почти на каждой странице встречались «Быть по сему» или «Как бы то ни было». «Может, у меня в другой раз будет настроение его почитать», – подумала Линда и взяла в руки «Прощай, Грета Гарбо». Местом действия всех рассказов этого сборника был роскошный океанский лайнер, который плыл в неизвестном направлении. Заглавный рассказ повествовал об отчаявшейся женщине, которая находит облегчение, выбрасывая за борт свою коллекцию старых виннных этикеток. Герой другого рассказа весь круиз просидел в своей каюте, декламируя хокку своем попугаю. Несмотря на все старания, мужчине так и не удается обучить птицу хотя бы одному трехстишию. Единственное, что попугай был согласен произнести, это «Пошел на хрен». Во всех рассказах появляется капитан лайнера. У него нет имени. Его глаза «устремлены во внутреннюю даль». Ему постоянно сообщают о грядущей непогоде. «Быть по сему», – говорит он стоически. Линда сдалась после пяти рассказов, около двенадцати остались непрочитанными. Она еще раз взглянула на фотографию Конрада Лингера. Такую улыбку редко увидишь у серьезных писателей.

«Что со мной не так, – подумала Линда. – Я даже книгу уже не в состоянии дочитать». Она знала, что люди из разных кругов эти книги прочитали и сочли их остоумными, проницательными и во всех отношениях отличными. Но она не могла как следует сконцентрироваться и втянуться ни в одну из них. Неужели «Шоу Дика Кэветта» и воскресный выпуск «Нью-Йорк Таймс» теперь являются пределом ее интеллектуальной жизни? Несколько лет назад она без проблем читала книги и без проблем делала все, что хотела. Когда она успела так измениться? А может, она просто стала… обычной? Скучной? Дело было не только в том, какую ответсвенность она несла, будучи женой и матерью. Нет, эта перемена с ней произошла не так давно. А может, и давно, может, она просто недавно начала замечать то, что с ней происходило какое-то время. Если это так, то ей следует быть благодарной за то, что переезд в Линнхейвен открыл ей глаза. Спасибо большое…

Сидя в гостиной и глядя на эти два обломка культуры, Линда вспомнила неприятный инцидент, произошедший в колледже, когда ей было девятнадцать. История искусств была ее любимым предметом, хотя тогда она еще не выбрала ее в качестве своей специализации. В колледж в качестве приглашенного лектора приехала известная художница Беверли Болдер. Линда посетила все три лекции, и они произвели на нее сильное впечатление. Беверли Болдер была худой, нервной женщиной; несколькими годами ранее она чуть не погибла из-за безумного несчастного случая. Ее зажженная сигарета оказалась слишком близко от емкости с растворителем. Последовал небольшой взрыв, в результате которого у художницы сгорели брови и большая часть волос.

Беверли Болдер выглядела как бывшая узница Аушвица, которую спасли прямо из печи крематория.

После последней лекции декан факультета, профессор Беллини (которого некоторые студенты называли Арт Дего[11]) устроил вечеринку. Линде удалось на нее попасть, и там она встретила Беверли Болдер. Между ними завязался откровенный разговор, и они на несколько минут отошли в сторону от остальных гостей. Линда прекрасно проводила время и была довольна собой. Пока известная художница не положила руку ей на бедро и не пригласила ее в свой номер 308 в гостинице «Рамада Инн».

Линда была шокирована. Впервые женщина сделала ей подобное предложение, и то, что этой женщиной оказалась великая Беверли Болдер, еще больше усугубляло ситуацию. Но, раз за разом обдумывая случившееся в последующие дни, Линда расстраивалась прежде всего из-за своей наивности. До этого неловкого момента у нее сложился идеальный образ Беверли Болдер: женщины травмированной, но продолжающей трудиться, героической души, посвятившей всю себя Искусству, жрицы алтаря Культуры. Может, в этом и была доля правды, но ко всему прочему Беверли Болдер оказалась лесбиянкой в красном парике, которая делала недвусмысленные предложения студенткам на вечеринках. Не то чтобы в этом было что-то плохое. Саму Линду это не интересовало, но кто она такая, чтобы осуждать других? Нет, Линда злилась на себя за то, что, благодаря такому банальному по сути инциденту, она поняла простую вещь. Герои и героини существуют только в голове их почитателей. Великие и знаменитые – всего лишь люди (и у них тоже есть половые органы). Почему Линда создала такой экзальтированный и односторонний образ Беверли Болдер, картинку, которую реальность могла только испортить? Что этот факт говорил о ней?

Хуже всего было то, что Линде потребовалось много времени, чтобы оправиться от того вечера. Каждый раз, сталкиваясь с одной из миллиона вариаций подобного сюжета в фильме или книге, она снова расстраивалась. Ей казалось, что она столкнулась с одним из величайших клише и жизнь будет постоянно напоминать ей об этом.

И вот: Конрад Лингер.

«Ты купила эти две книги совсем не по той причине, – убеждала себя Линда. – Это такая же ошибка. Ты не хотела прочитать их, ты только думала, что хочешь. И теперь узнала, что не можешь их читать. Возможно, это самые глупые книги на свете, а может, они лучшее, что есть на Земле, после арахисового масла, но ты просто не можешь заставить себя перевернуть страницу».

Ну и что? Разве это имеет значение? Разве важно для Неда, что его мать прочитала Конрада Лингера? Нет. Пора Линде начинать быть собой, жить в собственной шкуре и чувствовать себя в ней комфортно. Надо сделать это ради мужа и сына, и, конечно, ради себя.

Она с радостью отметила, что две книги на кофейном столике больше не казались ей важными и не вызывали у нее чувство неполноценности. Это всего лишь две книги.

Воистину, прощай, Грета Гарбо.

14. Сопротивление

Нед проснулся рано, что было для него необычно.

Каждую ночь он уходил в свою комнату в приличное для девятилетнего ребенка время, но это не означало, что он сразу ложился спать. Он сидел у окна и смотрел на улицу, или пытался разглядеть Юпитер в телескоп, или читал под одеялом при свете фонарика, или просто лежал в кровати и прислушивался к ночным звукам, бродя в воображении по тысячам неизведанных миров. Каким бы уставшим он ни был, сон приходил к нему не сразу. Так было, сколько он себя помнил. Поэтому обычно по утрам его будили родители. Но сегодня его глаза открылись с первыми лучами солнца.

Какое-то время он лежал спокойно, позволяя мыслям сформироваться самостоятельно. Было раннее утро, на что указывал серый свет за окном и тишина в доме. Было прохладно, и он мог чувствовать росу в воздухе, ее сладкий вкус щекотал его нос. Сейчас шесть утра? Может, и еще раньше. Нед смаковал момент. Это чудесное, восхитительное время суток. Мир полон ощущений, но в то же время умиротворен. Ты не чувствуешь свое тело и паришь на облаке. Сознание уже пробудилось, но пока не забито рутинными мыслями, открытое для восприятия.

Когда это чувство стало слишком трудно сдерживать, Нед откинул одеяло и сел. Он задрожал, приятно удивленный тем, что в середине июля может быть так прохладно. Серый свет за окном становился все светлее, и вдали, над лугом, Нед увидел низкий утренний туман. Он натянул голубые джинсовые шорты и рубашку, выскользнул из своей комнаты и на цыпочках дошел до лестницы. Дом казался огромным и пустым. Было очень тихо. Он осторожно спустился по лестнице, держась за перила и стараясь не наступать на скрипучие ступеньки. Он не хотел разбудить своих родителей.

Электронные часы на кухне показывали 6:13. Нед выпил стакан холодного апельсинового сока и потом, сам не зная зачем, спустился в подвал и взял один из отцовских топоров. Он был немного тяжелый, но удобно лежал в руке. Пару минут Нед простоял в прихожей, не понимая, что он делает. А потом он оказался у задней двери, тихонько открыл ее и вышел на улицу.

Он хотел изрубить что-нибудь топором, хрясь-хрясь-хрясь… И теперь он видел, что именно. Пугало. На этом поле больше никто ничего не выращивал. Пугало было лишним, бельмом на глазу. Кроме того, оно беспокоило Неда почти каждую ночь. Ему казалось, что оно танцует и показывает на окно его спальни. Нед пытался игнорировать его и не смотреть, но как можно было сдержаться? Это было невозможно. Теперь он решит эту проблему. Нед двинулся через лужайку к полю, где стоял раздражавший его объект. Мокрая трава приятно щекотала его босые ноги.

Я иду, мистер Пугало.

Видишь, я иду.

Я разберусь с тобой.

Раз и навсегда.

Жесткая трава и сорняки, росшие в поле, царапали и кололи подошвы босых ног Неда, но он этого не замечал и продолжал свой путь.

Ты думал, тебе ничего не угрожает.

Ты думал, я никогда не выйду из дома.

И не осмелюсь прийти сюда и разобраться с тобой.

Но ты ошибался.

Нед остановился в метре от пугала, и теперь все вихрем закружилось в его сознании. Фантомы, странный свет в его комнате, неразличимые звуки, которые он слышал в доме, нелепые сады спа-отеля, ужас, который он ощущал за своей спиной, находясь там, и это пугало, которое надсмехалось над ним и угрожало ему в лунном свете…

Хрясь! Топор был острым, и пугало быстро разлетелось на куски. Да, это был фантом, но он совершил ошибку, показавшись при свете дня, когда Нед мог что-то с ним сделать, а не прятаться под одеялом. Словно он нашел гроб Дракулы и вбил кол в его сердце до захода солнца. Нед продолжал наносить удары с мрачной улыбкой, довольный тем, что наконец он может отомстить. По крайней мере, этот фантом будет уничтожен.

Хрясь! Так же будет уничтожен тощий призрак, которым он сам являлся до сих пор, бледный ребенок, приходивший в ужас от всего вокруг, укрывавшийся с головой одеялом, боявшийся оглянуться. Когда Нед увидел свою мать, лежащую на полу ванной, он стал мальчиком-пугалом, неспособным пошевелиться, неспособным помочь, неспособным сделать хоть что-то. С тех пор ты начал увязать, и это продолжалось все последующие дни и ночи, Песочный Человек засыпал тебя изнутри. Но сейчас ты наконец понял, что можешь сказать «Хватит», можешь сделать хоть что-то.

Хрясь!

Когда Нед закончил, он с удовольствием заметил, что вспотел. Но это был пот не от страха, а пот от хорошо сделанной работы. От пугала на земле остались только щепки. Нед поднял их и по одной забросил как можно дальше в поле – вжух, вжух, вжух.

Вся королевская конница, вся королевская рать не сможет тебя собрать. Прощайте, мистер Пугало.

Нед вернулся в дом, положил топор на место и рухнул на кровать. Один раз он встал и выглянул в окно. Там никого не было, и он почувствовал себя счастливым. Обычная лужайка, обычное поле и роса, которая испаряется под первыми лучами солнца.

Нед вернулся в кровать и постарался уснуть. Но его глаза отказывались закрываться. Он наблюдал за туманом, который исчезал под натиском жары и света. Один за другим появлялись фантомы, но в следующее мгновение распылялись на мелкие частицы. Это было радостное зрелище. Если бы только эти слова исчезли – ТЫ БУДЕШЬ СНОВА МОИМ – но они заевшей пленкой повторялись у него в голове.

Нед уставился на то место, где стояло пугало, и задумался, добился ли он чего-нибудь.

15. Звуки

Это было похоже на неприятное жужжание рядом с ухом, и Нед пытался отогнать его рукой, словно назойливое насекомое. Он никогда не видел источник этого звука и лишь слышал жужжание. Впрочем, этого было достаточно, и оно его раздражало. Он не знал, что страшнее – пчела, которая заползла в ухо и собирается ужалить в барабанную перепонку, или комар, сосущий кровь прямо изнутри головы. Но хуже всего уховертка – насекомое, которое пробирается в мозг и медленно его поедает. Ваши умственные и физические способности исчезают одно за одним между жвал этого жука. Сначала человек становится буйнопомешанным, а потом умирает мучительной смертью. Как же тогда спастись? С помощью доктора, который введет тонкий, как игла, пинцет в череп и вытащит злобное жужжащее создание вместе с кусочками мозгового вещества. Нет, это не спасение. Даже если вы выживете, то превратитесь в овощ.

Пару раз родители Неда были свидетелями того, как он размахивает руками с перекошенным от страха и гнева лицом, и он сразу же чувствовал себя глупо. Хотя они смотрели на него странно, но ни разу не спросили, что такое он делает. Конечно же, стоило кому-то из них появиться, как жужжание немедленно замолкало, и Нед начинал сомневаться, слышал ли он его на самом деле. Но потом оно снова появлялось. Нед слышал этот раздражающий звук почти каждый день. Он мог появиться в любое время – когда Нед читал, готовил перекус или смотрел «Звездный путь». Жужжание начиналось, когда он был один, и чаще всего днем. Он понимал, что насекомые здесь ни при чем, но это мало успокаивало.

Нед хотел рассказать о нем кому-нибудь – маме, папе, Лузгарю или Мутному, но как у него получится объяснить, что происходит, и не звучать при этом глупо? Они могут подумать, что у него крыша поехала. И это его тоже беспокоило. Может, у него что-то не то с головой. И эта проблема реальная и серьезная. Ведь люди и правда сходят с ума. И для таких людей строят психушки, да? Это могло произойти и с ним; насколько он знал, дети тоже лишаются рассудка. Эта идея снова пришла ему в голову, когда он понял, что вслух разговаривает с жужжащим звуком, настолько тот его достал. «Кто это? Кто ты такой? Что ты такое? Убирайся… Оставь меня в покое». Но в ответ он услышал лишь тихое жужжание. Может, он слишком сильно ударился головой, когда упал в спа-отеле. Но тогда он не получил никаких травм, лишь на минуту сбилось дыхание.

За последние несколько недель он слышал этот звук и раньше, но всего пару раз и не придал ему никакого значения. Но внезапно жужжание решило взяться за Неда всерьез, и он начал слышать его регулярно. Он пытался его игнорировать, но это оказалось невозможным. Попытки поговорить с ним принесли хоть какое-то облегчение, так как звук его собственного голоса заглушал жужжание. Но этого было недостаточно, и Нед знал, что если он будет слышать этот звук чаще, и если он будет доставлять ему дискомфорт, у него не останется выбора, кроме как рассказать о нем родителям… и смириться с любым их решением. И тогда его ждут врачи, обследования и прочие малоприятные вещи.

Странный свет, который однажды разбудил Неда, больше не появлялся. Но по ночам его беспокоило кое-что другое. А именно звуки, которые он слышал в темноте. Нед решил, что избавиться от пугала было мудрым решением, и в течение нескольких ночей после этого он спал спокойно. Но потом он начал слышать звуки. И противное жужжание на пару минут днем – это одно, но то, что он слышал ночью, было нечто совсем иное.

Источник звуков находился не в комнате, а за стенами или над потолком, под полом или за окном. Сознание Неда отфильтровывало знакомые шумы – шаги родителей в доме, пение сверчков, шелест крыльев птиц и летучих мышей, ветер в деревьях – и создавало вакуум тишины, в которой можно было различить незнакомое.

Нед смог определить несколько таких звуков. Однажды после того, как родители ушли спать (так что это точно были не они), он услышал, как кто-то или что-то бродит по двору. Нед вылез из кровати и выглянул в окно, но ничего не увидел. Однако звук не прекращался: тяжелые шаги, словно кто-то идет по траве, потом по дорожке, выложенной каменной плиткой, а затем послышался скрип пластика, будто кто-то сел в одно из садовых кресел на лужайке. Но Нед прекрасно видел, что на лужайке никого нет и кресла пусты. Он был уверен, что эти звуки слишком отчетливы, чтобы являться продуктом его воображения. Но, с другой стороны, вряд ли непрошенный гость будет спокойно прогуливаться по их лужайке и садиться в кресло. Возможно, Нед слышал простые, обычные звуки, а его сознание превращало их во что-то большее. Но…

Он слышал и другие звуки. Некоторые были такими резкими, словно их источник находился в нескольких сантиметрах от окна Неда, а некоторые доносились издалека, с луга, будто кто-то ходил туда-сюда, через заросли, как солдат в ночном карауле. Но даже в свете луны Нед не мог разглядеть источник этих звуков. Иногда он даже жалел, что пугала больше нет. С невидимым справиться гораздо сложнее. Но пугала больше не было, и самое забавное заключалось в том, что Нед не помнил, слышал ли он что-то необычное, когда оно находилось на лугу.

Больше всего Неда пугали звуки, которые раздавались совсем рядом с его комнатой. Однажды он соорудил палатку из одеяла и читал книгу о приключениях братьев Харди, когда услышал, как что-то ударилось об окно. От неожиданности он выключил фонарик. Конечно, это могла быть ночная бабочка, но могло быть и что-то другое. Потом он услышал другой звук. Словно кто-то надавливал руками на обшивку дома вокруг его окна. Давил, толкал, скользил, тер… А затем этот звук шел уже отовсюду – из-под половиц, из-за стен, из-за потолка, словно эти руки сомкнулись вокруг комнаты Неда. Мальчик представил, что его комната – спичечный коробок в руках огромного невидимого великана, который в любую минуту может вырвать ее из дома, поднять на сотню метров от земли и потрясти, наблюдая, как Нед барахтается внутри. Может, он раздавит комнату, как бесполезную игрушку, и выбросит ее. Может…

Следующей ночью звук вернулся, но немного изменился. Снова он начался у окна; послышалось тихое царапание по стеклу. Потом раздался более громкий звук, словно кто-то тащил что-то тяжелое по твердой поверхности. Сначала по краю оконной рамы, затем протянулся уже по самому дому, вокруг комнаты Неда, зигзагом отскакивая от штукатурки, и наконец стих где-то над головой. Так продолжалось несколько ночей подряд, всегда с новыми вариациями, и с каждым разом Неду казалось, что звук сжимается все теснее и теснее вокруг его комнаты.

Одним августовским утром Нед проснулся и понял, что не может пошевелиться. Казалось, что его тело привязано к кровати тысячью проволок, а лицо заштопано наглухо. Даже дыхание через нос давалось ему с трудом, а рот он открыть не мог. Чем больше он просыпался, тем больше осознавал ситуацию и чувство тревоги захватывало его. Дыхание стало более отрывистым, а сердце бешено забилось. Это пот стекает по шее… или кровь сочится из ушей? Потом он почувствовал что-то на лице, тоненькие ножки пробежали по щеке, заштопанному рту, перебрались через нос, их прикосновение было едва ощутимым, но настойчивым. Паук! И теперь он сидел прямо у него на носу, собираясь оплести его паутиной, лишив Неда последнего доступа к воздуху. Его глаза уже были зашиты. Нед не сомневался, что это паук, и он отчаянно пытался высвободиться из его пут и стряхнуть маленькое чудовище со своего лица. Но он находился в железном коконе, который все теснее сжимался с каждой его попыткой освободиться. Ему стало тяжело вдыхать воздух, стальные путы медленно сдавливали его грудь. «Помогите! Я не могу дышать», – беззвучно кричал он. В это мгновенье Нед услышал новый звук, так близко, словно он исходил от паука, сидевшего на его лице. Тихий, рассеянный, жужжащий шум, звучавший жалобно и скорбно, но в то же время неумолимо. Возможно, это микроскопическая эманация паука, эхом отражающаяся от паутины и попадающая прямо в мозг Неда. Это был звук умирающего живого существа, возможно, крови Неда, или призрак его дыхания. Это была музыка печали, сломанная, раздавленная и доведенная до уровня какофонии, знаменующей конец кошмара.

Нед почувствовал, как он распадается на миллионы ярких огоньков и повисает в воздухе, чистом до боли. Он все еще существует? Нед не мог сосредоточиться, у него кружилась голова. Его мозг распался на множество бессмысленных осколков, которые перемешивались в бесконечном столбе света, постепенно скрепляясь друг с другом. Нед задумался, можно ли будет собрать его снова, чтобы все части оказались на своем месте. Пугало.

Теперь он плакал от чувства облегчения, жадно глотая ртом воздух, сладкий и чистый, как вода из горного источника. Родители подняли его с пола и прижимали к себе. Они сидели на кровати, пряча Неда между своих тел. Чувство любви и покоя переполняло Неда, и он начал плакать еще сильнее, желая, чтобы это мгновение продлилось вечно.

– Боже, как он вспотел. Его пижама вся мокрая.

– Страшный сон приснился, Нед?

– У него температура?

– Нет, он здоров.

– Думаешь, он ударился?

– Дети постоянно падают с кровати. Он просто немножко испугался, правда, Нед?

Нед кивал, но почти не слушал родителей. Он снова начал ясно мыслить. То, что он испытал, было гораздо серьезнее, чем обычный ночной кошмар.

Они пришли.

Они нарушили безопасность его комнаты.

И они почти захватили меня.

– И что будет, когда они придут в следующий раз?

– Что ты сказал, Нед?

– Он еще не проснулся, бедняга.

– У него на голове шишка.

– Милая, это всего лишь шишка. Она скоро пройдет.

Майкл и Линда нежно обнимали и укачивали Неда, пока его глаза наконец не закрылись и он снова погрузился в сон.

Пару дней спустя, когда Нед пришел в рыболовную лавку, он рассказал Лузгарю о звуках, которые он иногда слышит. Но только о внешних звуках. О жужжании в ушах и о том, что произошло в его спальне, Нед предпочел умолчать. Старик затачивал рыболовные крючки и внимательно слушал Неда, который ходил вокруг да около, стараясь притвориться, что ему скорее любопытно, чем страшно.

– В этом ничего такого нет, – сказал Лузгарь. – Металлический каркас садовых кресел нагревается на солнце и расширяется, а когда ночью становится прохладно, он уменьшается до своего обычного размера. То же самое касается москитной сетки на твоем окне. Вот что ты слышишь по ночам, поверь мистеру Магу.

Нед боялся услышать подобное объяснение – простое, приземленное. Так бы сказал его отец. Этой луны нечего опасаться, сынок. Единственное различие заключалось в том, что отец верил в то, что говорит. А Лузгарь звучал не очень убедительно. Он дал Неду дежурный ответ, и мальчик это почувствовал.

– А как же другие звуки, за стенами и над потолком?

– У каждого дома есть свои звуки, – сказал Лузгарь. – А у такого старого дома, как твой, их еще больше.

Дом дышит днем и ночью, но ты замечаешь это только по ночам, потому что вокруг тихо, и тебя ничего не отвлекает.

Снова самый простой ответ. Неужели Лузгарь не понимает, что Нед и так все это знает, и ему не нужно все это объяснять? Существуют другие, правильные ответы, даже если Лузгарь не хочет их сегодня давать. Нед чувствовал себя расстроенным и слабым, и разрывался между нежеланием говорить о том, что его беспокоило, и потребностью добиться хоть каких-то объяснений.

– Почему ты спрашиваешь? Что это за звуки, по-твоему?

– Не знаю. – Нед не ожидал этого вопроса, но теперь Лузгарь преподнес ему возможность приоткрыть еще дверь, и он не мог ее упустить. – Возможно, это фантомы, приведения, или что-нибудь в этом духе. Как думаешь, может это оказаться правдой?

– Ага.

Нед не понял, был ли это ответ на его вопрос, или Лузгарь обращался к ржавому рыболовному крючку, который изучал в данный момент.

– Когда я тебя спрашивал в прошлый раз, ты сказал, что веришь в такие вещи, – продолжал Нед.

– Разве?

– Да.

– Может, верю, а может и нет.

– Думаешь, я их слышу?

– Возможно.

– Лузгарь, почему ты не отвечаешь прямо? – Нед больше не смог сдерживать раздражение. – Скажи мне правду, – потребовал он.

Лузгарь отложил в сторону крючок и точильный камень.

– Я бы сказал, если бы знал ее, – ответил он. – Но дело в том, что я не знаю. Послушай, Недли, если ты меня спросишь таким же чудесным солнечным утром, то я отвечу: конечно нет, ничего такого не существует. Но если ты меня спросишь пасмурным днем, где-нибудь в чаще леса, то я не буду так уверен. А если ты задашь этот же вопрос темной ночью, когда на улице жарко, но я дрожу, как осиновый листок, когда я не знаю наверняка, кто роется в моем мусорном баке, скунс или что-то пострашнее, то я отвечу: да, в твоем доме живет нечисть. Но вся соль в том, что объяснить это невозможно. Ты можешь называть их фантомами, но мне кажется, это тебя еще больше запутывает. Я тебе уже говорил, если горошину назвать горошиной, она из стручка не выпрыгнет.

– И что же мне делать?

– Ничегошеньки. Не важно, слышишь ли ты магию или мышь на чердаке, не вмешивайся.

Нед в это не поверил. Позже, когда он размышлял над их разговором, то был шокирован, как категорично отверг совет Лузгаря, но бездействовать он не мог.

– Лузгарь, меня это пугает.

– Почему?

– Потому что я не знаю, что это такое.

– Так все говорят, но они ошибаются, и ты ошибаешься.

– Что ты имеешь в виду?

– Человека пугает не неизвестность, даже если он уверен в обратном. Ты замечаешь движение краем глаза, или слышишь странный звук ночью, и чувствуешь, как внутри тебя что-то оживает, что-то, так глубоко похороненное в твоей голове, что ты не знаешь, как оно называется, но оно там есть, и это известное, вот оно и пугает тебя до усрачки.

Лузгарь взял в руки длинный отрез голубой лески, на обеих концах которой висели грузила и крючки.

– Вот какое двойное удилище я сварганил, – сказал он, меняя тему разговора. – Подвесил грузило в верхней, а не в нижней части. Прекрасно работает, когда ловишь солнечника на мелководье. С помощью этой штуковины вытаскивал две, три и даже четыре рыбы за раз. Похоже на телеантенну для лилипутов, правда?

– Это не просто воображение, – уверенно сказал Нед, возвращаясь к изначальной теме их разговора. – Это что-то серьезное. Я… – Он не знал, что еще добавить.

– Если это так, Нед, ты узнаешь и поймешь все раньше меня. Но не жди от меня ответов, по крайней мере стоящих. – Лузгарь проверял узлы на леске. – Ведь это ты слышишь те звуки, и рано или поздно ты решишь для себя, что они означают.

Нед не понимал. Как он может решить, что означают эти звуки? Ведь он просто их слышит. Правда? Возможно, он так хотел услышать и увидеть странное, что органы чувств подвели его, и все это лишь плод его воображения. Об этом говорил его отец, и теперь он слышал то же самое, или почти то же самое, от Лузгаря. Может, старик прав, и не надо принимать простые звуки за то, чем они не являются. Они были реальны, но насколько реальны? Казалось, Лузгарь пытался его убедить, что это не имеет значения.

Но Нед вспомнил еще один совет, полученный от Лузгаря и Мутного. Нельзя лезть босыми ногами в водоем, в котором могут обитать кусачие черепахи. Ты можешь не видеть эту тварь, а может, ее там и вовсе нет, но лучше действовать так, словно она сидит на дне, иначе, когда выяснишь наверняка, можно недосчитаться одного пальца. Хорошо, может, садовые кресла и дом действительно издают все те звуки. Может, жужжание – всего лишь симптом ушного заболевания. Но лучше действовать так, словно все иначе. Словно причина этих звуков в чем-то абсолютно другом.

Будь готов к худшему.

16. Некка[12]

– Это всего лишь огромная грязевая яма, – сказал Лузгарь, вытирая пот с лица. – Ручей, который протекает через нее, не дает ей засохнуть.

– Именно, – подтвердил Мутный.

Нед с интересом смотрел на пруд. Его площадь составляла всего пару акров.

Он казался неглубоким, наполненным грязью и стоялой водой. На его поверхности плавали останки мертвых деревьев – хрупкие стволы цвета истлевшей кости и зазубренные гниющие пни. Это заброшенное место ничего хорошего не сулило. Они шли сюда очень долго. Нед впервые так далеко зашел в Олд-Вудс.

– Здесь водятся сомы, – продолжал Лузгарь, возясь с леской и удочкой. – Причем довольно крупные. Сейчас самое время попробовать их поймать. В августе окунь уходит на глубоководье, где попрохладней, но взрослые сомы все еще рыскают ближе к берегу.

– Сом – днищенская тварь, – заявил Мутный. – Только и занимается тем, что жрет всякую дрянь со дна.

– Зато сам он вполне вкусный, – добродушно возразил Лузгарь. – И поймать его не так-то просто.

– Это верно, – согласился Мутный. – Когда я был маленьким, мы ели сома почти каждый день. – Он посмотрел на Неда. – Классные снасти у тебя, Головастик.

Мальчик с гордостью улыбнулся и показал ему поближе свой облегченный спиннинг с катушкой.

– Мне его подарил отец.

– Чертовски мило с его стороны.

– Держи спиннинг крепче, – предупредил его Лузгарь. – Ты же не хочешь, чтобы дедуля-сом вырвал его из твоих рук и уплыл с ним под воду.

– Вряд ли эта рыба такая большая, – сказал Нед с долей сомнения. – А ты не хочешь порыбачить, Мутный?

– О, нет, не хочу. Я подожду, пока вы с Лузгарем не начнете вытаскивать огромных рыбин, и размозжу им черепушки. Сейчас найду крепкую дубину.

С этими словами Мутный ушел в чащу леса и вернулся через несколько минут с большой сломанной веткой.

– В самый раз, – сказал он сам себе, замахнувшись ей несколько раз.

– Ты правда собираешься бить их этой штукой? – спросил Нед.

– Конечно. Другого выбора нет. Сом может жить вечно, пока его не убьешь. Лузгарь выбросил одного в огороде несколько лет назад, и он жил там почти все лето, пыхтя как паровоз. Правда же?

Лузгарь кивнул:

– Отпугивал енотов.

Нед улыбнулся. Это была одна из тех историй, поверить в которую он не мог, но ему хотелось, чтобы она оказалась правдой.

Лузгарь забросил удочку и сел на камень с банкой пива в свободной руке. Он посмотрел в сторону мальчика, чтобы оценить его работу.

– Эй, насади еще пару червяков на леску, – сказал он. – Сомы любят много есть. Они не будут тратить время на одного дохлого червя. И подвесь еще одно грузило. Оно позволит тебе забросить леску подальше, и наживка останется на дне, где они живут.

Нед последовал указаниям Лузгаря, затем забросил спиннинг, подтянул леску и стал ждать. Теперь, присмотревшись, он заметил, что в пруду кипит жизнь. Жуки-плавунцы танцевали под самой поверхностью воды, пузыри воздуха поднимались со дна, и круги на воде появлялись то тут, то там. «Конечно, тут водится рыба», – подумал Нед. Лузгарь знал это наверняка. Он ни за что не проделал бы такой путь, чтобы порыбачить в мертвом пруду. Мальчик был весь на иголках от нетерпения. «Ну же, рыба», – подзывал он ее про себя. Туго натянул леску между пальцев, как Лузгарь. Спустя какое-то время он почувствовал поклевку.

– Там что-то есть, – сказал Нед. – Я чувствую.

– Пусть он заглотит наживку и двинется в твою сторону, – посоветовал Лузгарь. – Потом резко дерни леску, чтобы крючок как следует впился в рыбину.

Первая поклевка ничем не завершилась, но не прошло и часа, как старик вытащил трех крупных сомов, а Нед одного. Лузгарь показал мальчику, как держать рыбину, чтобы та не поранила его своими острыми усами. Мутный оглушал каждую пойманную рыбу своей дубиной, а Лузгарь перерезал им глотки. Затем он вспарывал им брюхо и выскребал из него внутренности, которые заворачивал в мокрую траву и складывал в корзину. Неда поразило, как яростно сопротивлялся первый сом. Он исступленно извивался в воздухе, затем внезапный удар дубиной, лезвие ножа полоснуло по коже, из раны заструилась ярко-красная кровь – все это произошло очень быстро. Но зрелище было скорее волнующим, чем отталкивающим.

Нед как завороженный смотрел на поверхность пруда. Она постоянно менялась. Легчайший ветерок, облака на небе, едва заметная перемена в освещении, все это отражалось на воде, становилось частью ее бесконечной трансформации. Нед был загипнотизирован этим зрелищем, которое вкупе с послеполуденной жарой, чуть не усыпило его. Вдруг он увидел что-то в самом центре пруда. Сначала ему показалось, что причиной этих кругов и завихрений стала рыба, которая охотилась за добычей на поверхности воды. Но она была слишком большой, около полутора метров в длину, и Нед подумал, что такая большая рыба не смогла бы жить в этом маленьком пруду.

– Смотрите, – сказал он, показывая в ее сторону. – Посмотрите туда.

Оба встали и подошли ближе к воде.

– Я же говорил, что здесь водятся крупные рыбины, – сказал Лузгарь.

– Это настоящее чудовище, – воскликнул Мутный. – Лучше не ловить его, Головастик. Иначе с ним проблем не оберешься.

– Не похоже на рыбу, – сказал Нед. – Слишком большая для этого водоема.

– Здесь встречаются такие. – Лузгарь снова сел на камень. – И даже больше.

– Правда? – В голосе Неда послышалось восхищение.

– Такая рыбина проглотит тебя в два счета, – рассмеялся Мутный.

– Может, это была некка. – Улыбка Лузгаря превратилась в хитрую ухмылку.

– Что?

– Некка.

– А что это?

– Да, что ты такое говоришь? – спросил Мутный с преувеличенным выражением скептицизма на лице.

Лузгарь дернул леску, заставив червей на ней пуститься в пляс для развлечения проплывающих мимо рыб.

– Я сам их никогда не видел, – сказал он. – Но один сумасшедший норвежский моряк рассказал мне однажды о некке.

– Погоди, – перебил его Мутный. – Не Счастливчик Хансен случаем?

– Именно, Счастливчик Хансен.

Мутный хмыкнул:

– Этой старый дурак давно не просыхал. Он и двух слов связать не в состоянии.

– И что он рассказал? – спросил Нед Лузгаря.

– Он рассказал мне, что некка – это большая, черная, склизкая тварь, живущая в реках и прудах. Никто не знает, как она выглядит, потому что люди видели ее только мельком, да и то очень редко. Некки очень уродливы. У них грустные глаза, и можно услышать, как они воют и стонут, оплакивая свою потерянную любовь, или потому что они очень одиноки, или еще по какой-то похожей причине.

– А они опасны?

Лузгарь пожал плечами:

– Возможно. Я слышал, что они проказничают – поют под водой, переворачивают лодки, рвут лески, все в таком роде.

– А ты в них веришь?

– Кто знает? Как я уже сказал, я их ни разу в жизни не видел, но Счастливчик Хансен всегда говорил, что одна водится где-то поблизости, и что он ее однажды видел.

– Да, как же, видел, – проворчал Мутный. – Когда на полу в пивной валялся.

Движение в центре пруда прекратилось. Нед продолжал наблюдать, но больше ничего так и не увидел. Некка. Конечно, он не поверил в ее существование. Но все же попробовал представить, как бы она выглядела, если бы действительно существовала. Лузгарь рассказывал подобные истории как что-то само собой разумеющееся, и Неду было трудно относиться к ним как к чистой выдумке, как бы абсурдно они ни звучали.

– А что стряслось с Счастливчиком Хансеном? – спросил Мутный.

– Думаю, некка в конце концов до него добралась, – рассмеялся Лузгарь. – Он был что-то с чем-то.

– Это точно.

Еще один час прошел без поклевки, и они решили собираться домой. Нед начал медленно сматывать леску, но она внезапно остановилась. Чем сильнее он пытался ее выдернуть, тем сильнее сгибалась его удочка. В какой-то момент показалось, что она вот-вот переломится.

– Кажется, я зацепился за камень или корягу, – сказал он, размахивая удочкой в разные стороны, чтобы высвободить крючок, но он не поддавался.

– Похоже, тебе придется обрезать леску, – сказал Лузгарь.

Нед уже был готов сдаться и последовать его совету, но тут леска немного ослабла. Он смотал еще пару метров, и ему стало казаться, что на другом ее конце что-то тяжелое.

– Она освободилась, – сказал он, запыхавшись от усилий.

– Тяни медленно и осторожно, чтобы не потерять крючок, – руководил им Лузгарь.

Глаза Неда расширились, и он воскликнул от удивления, когда из-под воды прямо перед ним показалось нечто. Оно было темно-зеленое, длиной и толщиной с его предплечье. Нед увидел два черных глаза-бусинки, уставившиеся на него. Потом тварь разомкнула челюсти и выплюнула крючок, уже без червей. Азатем погрузилась назад в воду и скрылась из виду. Нед стоял с открытым ртом, не в состоянии вымолвить ни слова.

Наконец он услышал, как Лузгарь и Мутный рассмеялись, словно расшалившиеся школьники.

– Что это такое?

– Судя по твоему виду – чудище какое-то, – предположил Мутный.

– Некка, – вторил ему Лузгарь. – Почти до тебя добралась.

– Нет, я серьезно, что это было?

Лузгарь улыбнулся и похлопал Неда по спине.

– Это была большая старая черепаха, – сказал он. – И злющая, к тому же.

– Такой огромной черепахи я в жизни не видывал, – добавил Мутный. – Почему ты ее не вытянул, малыш? Ты ее почти поймал. Какой бы суп мог получиться!

– Это была черепаха? – переспросил потрясенный Нед.

– Иисус, Мария и святой лопух! – Лузгарь поднял леску Неда и положил крючок на свою ладонь. – Вы только посмотрите.

Стальной крючок, в своем обычном состоянии похожий на букву J, разогнулся и напоминал миниатюрный гарпун.

– Боже! – воскликнул Нед. – Это сделала черепаха?

– Ты сам видел, как она это сделала. И обмотку перекусила.

– Будь осторожней, Головастик. Кажется, ты так разозлил эту черепаху, что она придет за тобой.

Лузгарь отрезал крюк от лески и вручил Неду.

– Покажи его своему отцу, – сказал он. – Теперь у тебя появилась собственная рыбацкая история и улика, которая может ее подкрепить.

Всю дорогу домой они шутили и весело болтали, но Нед никак не мог забыть ту черепаху. Он мысленно видел эту мощную шею, пустой взгляд черных глазок и грозные челюсти, выплюнувшие крючок. Такая большая и сильная черепаха. Похоже, в этом пруду действительно водится крупная рыба. Он еще раз подумал о твари, которую видел под водой в центре пруда. Кажется, она была крупнее самого Неда.

Когда Нед вошел в дом и протянул матери пойманного сома, она завизжала. В комнату вбежал отец, но, когда увидел, что у сына в руках, рассмеялся и настоял на том, чтобы сфотографировать мальчика и его улов. Нед рассказал им о своей рыбалке, и родители внимательно слушали его, и ему было приятно, что их искренне впечатлил разогнутый крючок. Он положил его в спичечный коробок и оставил на прикроватном столике. Когда он выключил свет и лег спать, то снова подумал о черепахе. Какие еще неизвестные твари обитают в том пруду в Олд-Вудс? Некка? И что они делают сейчас? Спят? Нет, это слишком скучно. Они рыскают в темной воде, а может, даже выбрались на сушу и отправились на охоту. Огромные сомы, огромные черепахи, некка…

Нед был рад, что он сейчас дома, в своей постели.

17. Прямые линии ломаются и превращаются в круги

В августе случается всякое. Жара невыносима, она парализует, обессиливает, но… что-то происходит.

За пару суток, а может, даже в течение одного дня, целые миры могут полностью измениться.

Нед шел по лужайке к дому. В руке он держал футболку, которая стала такой липкой, что ему пришлось ее снять. Еще он нес банку с мутной, застоявшейся водой из маленького пруда в дальней части луга. Это был даже не пруд, а лужа около трех метров в ширину, но Нед обратил на нее внимание сразу после переезда в Линнхейвен. Иногда ночью, когда его не отвлекали другие звуки, он слышал что-то похожее на кваканье большой лягушки, доносившееся из лужи. Он никогда ее не видел, но был уверен, что она там живет. Несмотря на жару, испепеляющее солнце и отсутствие дождей, лужа не высохла, и Нед думал, что, скорее всего, она подпитывается из какого-то подземного источника.

Линда загорала в патио и слушала ток-шоу по радио. Какая-то женщина жаловалась на то, что деньги американских налогоплательщиков тратятся на помощь другим странам.

– Мы даем им деньги, мы кормим их, мы строим им дамбы и другие сооружения, – говорила она, – а они нас ненавидят.

– А почему вы решили, что они нас ненавидят? – спросил ведущий, которому платили зарплату за провокации.

– Они плюют на нас и сжигают наш флаг, – ответила женщина. – Мы должны положить этому конец, прямо сейчас.

Линда дремала, поэтому Нед зашел в дом, чтобы ее не потревожить.

Он налил ледяной лимонад в стакан и поднялся с ним наверх. В его комнате было всего на пару градусов прохладнее, чем на улице. Нед поставил банку с водой на стол. Потом достал чистые предметные стекла и настроил микроскоп на малое увеличение. Он допил лимонад и приступил к работе. С помощью пипетки Нед осторожно взял образцы из верхнего, среднего и нижнего слоя воды и поместил каждый на отдельное стекло. На четвертое стекло он нанес мазок зеленой слизи. Нед наклонил зеркало под нужным углом и настроил резкость линзы.

Как и всегда, увиденное привело его в восторг. Между четырьмя образцами не было никакой разницы, по крайней мере, заметной Неду. Каждый представлял собой головокружительное и необычайное королевство простейших микроорганизмов во всей его абсурдной красоте. Амебы лежали в летаргическом сне. Толпы инфузорий-туфелек носились, как взбесившиеся электромобили. Инфузория-трубач стояла под наклоном, похожая на крошечную копию Пизанской башни с бахромой на верхушке. Коловратки плавали в воде, величественные, словно дирижабли. Гидра терпеливо дожидалась своей добычи, чтобы запустить в нее смертоносные щупальца. Эвглена хлестала сама себя резкими, судорожными движениями, будто кающийся пилигрим. А вот любимчик Неда – вольвокс, который является не просто микроорганизмом, а целой их колонией, где они скреплены друг с другом. Единая, идеальная сфера, сверкающая зеленая планета. И все это обитало лишь в нескольких каплях воды и было невидимо человеческому глазу. Потрясающая вселенная, по которой Нед мог путешествовать часами.

Микроскоп был его космическим кораблем. Нед пытался представить себе, каково это, быть таким же маленьким, как инфузория-туфелька. Он воображал себя исследователем, прокладывающим путь через лягушачью лужу, через этот океан странных и опасных созданий. На это может уйти вся жизнь, если он не погибнет во время своего путешествия. Что можно использовать в качестве оружия – серебряные водоросли? Может, у него получится приручить коловратку и скакать на ней, как на лошади. Переплыть Тихий океан на плоту – детская забава по сравнению с этим приключением.

Нед сделал мысленную заметку. Если бы вода была соленой, то в ней не обитало бы столько микроорганизмов. Значит, пруд подпитывался пресноводным источником, пусть и небольшим. Интересное наблюдение, учитывая, что пруд находится рядом с морем. Но почему бы и нет? Линнхейвенский спа-курорт тоже располагался рядом с заливом и был построен на пресных источниках.

Нед оторвался от микроскопа и прислушался. Что это было?

Снова жужжание. Но в этот раз оно звучало по-другому. Почти как человеческий голос. Звук доносился издалека, но в нем было что-то сокровенное. И жуткое. Нед заставил себя сосредоточиться и постарался расшифровать то, что слышал. Словно радиостанцию во время ночной грозы, сигнал которой прерывается помехами. Было похоже на стенания, или на вопли, в невыносимом тембре звука слышалась какая-то настойчивость, в которой переплелись злость и страдание. Это точно голос. Но человеческий ли?

Нед замотал головой и выбежал из комнаты.

Нужно скрыться от этого ужасного звука. Он, казалось, насмехался над ним, как ужасающее доказательство его неоформившихся страхов. Угроза, которой Нед не мог дать название, но понимал, что она приближается. Снова в его собственной комнате. Прямо посреди солнечного дня.

Нед остановился на кухне. Он запыхался и вспотел, но мыслил ясно. Дом казался абсолютно нормальным. Здесь было тихо, как в любой другой день. Из патио доносились звуки вашингтонской радиостанции. Теперь дозвонившиеся на передачу слушатели обсуждали цены на арахисовое масло.

«Так называемый дефицит – полное надувательство», – с жаром утверждал мужчина.

Нед подошел к задней двери и выглянул во двор. Его мать продолжала загорать на том же самом месте. Она перевернулась на живот, но все еще дремала. Нед смотрел на нее несколько секунд, но потом отвернулся. Он не знал, что делать дальше, но сразу же понял, что у него нет другого выбора. Он должен вернуться наверх, в свою комнату.

Свою комнату.

Происходило бы с ним то же самое, если бы у него был брат или хотя бы младшая сестра? Нет. Они никогда не приходили при свидетелях. Может, все эти звуки – лишь плод его воображения, заполняющий пустоту в его жизни? Но как может быть пустота на месте того, кого никогда и не было? Кроме того, воображаемый друг – это одно, а странные, пугающие звуки – совсем другое, и в них не было никакого смысла. Однажды он спросил у родителей, почему у него нет брата или сестры, но он не помнил, что они ответили. Теперь он понимал, что то, что он единственный ребенок в семье, не имеет к происходящему никакого отношения. Все это не могло внезапно начаться именно сейчас, когда ему почти исполнилось десять. Скорее всего, предпосылки к этим событиям возникли раньше.

Перспектива сойти с ума – вот что его по-настоящему беспокоило. Если ты сумасшедший, значит, болезнь в твоей голове. Значит, с тобой что-то не так, и никто не может это исправить. Что-то закоротило в твоем мозгу. И если ты сумасшедший, то тебе придется жить с такими же сумасшедшими до конца твоих дней. Это пугало его больше всего. «Я схожу с ума?» – Нед не представлял, как можно воспринимать такую возможность всерьез, она казалась слишком ошеломляющей, чтобы на ней сосредотачиваться.

Он задержался на пороге своей комнаты, но потом вошел внутрь и направился прямо к микроскопу. Подготовил чистое предметное стекло и взял образец мутной воды. Пока он выполнял эти операции, сознание отсчитывало секунды, и с каждой секундой он чувствовал себя немного лучше. Размытые фигуры проплывали перед его глазами, и он был готов вернуться в волшебный мир инфузорий, когда вдруг обнаружил, что не может пошевелиться.

Глаза Неда отказывались фокусироваться. Его пальцы были не в состоянии повернуть колесико линзы. Все мысли улетучились из его головы. Он не мог ничего сделать. Нед встал со стула, но на это действие ушли его последние силы. У него закружилась голова. Он устал, очень устал. Он думал, что заснет прямо сейчас, стоя, и как мог сопротивлялся этому. Вот так люди и идут ко дну, когда перестают бороться. Он увидел себя в огромном медленном водовороте, утягивающем его в черную дыру, в которой он исчезнет навсегда. Он вспомнил, что его мать находится совсем рядом, за окном, но теперь ему казалось, что она далеко-далеко, за миллионы километров от него. Он попытался позвать на помощь, но слова тихим стоном застряли у него в горле. «Вот и все, – подумал он, – на этот раз они заберут меня с собой».

Уничтожив пугало, ты обрек себя.

Теперь он это почувствовал: то же ощущение, которое он испытал в подвале спа-отеля. Некая сущность, фантом, находился здесь, в его комнате, прямо за его спиной – но сейчас все было гораздо хуже. Сейчас Нед не мог пошевелиться, ни говоря уже о том, чтобы идти вперед. Он чувствовал, как горячий, мертвый воздух обволакивает его, словно саван, и он чувствовал отвратительное, зловещее дыхание смерти. Оно обжигало затылок и лезло в лицо. Нед чувствовал, что задыхается, но не мог пошевелиться. Все, что ему оставалось – стараться наполнить легкие хоть небольшим количеством воздуха.

Что со мной?

Чьи-то руки прикоснулись к его голове.

Нет, нет…

Руки гладили его по волосам, проскользнули по его ушам.

Нет, пожалуйста, оставь меня в покое.

Руки сомкнулись на его горле, потом начали ощупывать лицо. Невидимые пальцы опустили ему веки, потом позволили им открыться. Дыхание фантома ревело в ушах. Одна рука зажала ему рот, вторая сдавила ноздри. Он ничего не видел, но все это происходило с ним на самом деле. Казалось, что на лицо упал стальной пресс и теперь выжимал из него жизнь. Он оказался во власти фантома.

– За что?

Дыхание на мгновение заколебалось, затем последовал тихий тошнотворный выдох. Хватка усилилась.

– Я скучал по тебе.

Голос шептал у него в голове, отчетливый, но обезличенный. Нед смог снова дышать, едва-едва, и руки продолжили ощупывать его. После этих прикосновений тело Неда превращалось в тонкий слой желе на соломенном каркасе.

Что?

– Я скучал по тебе.

Что тебе нужно?

– Ты.

Кто ты?

– Ты.

Невидимые пальцы крепко схватили руки Неда, невидимые руки сжали его в удушающих объятьях. Дыхание с силой вырвалось из груди, казалось, что глаза вот-вот выскочат из глазниц. Комнату заволокло темной пеленой. Руки острыми, как иголки, пальцами вскрыли его грудную клетку и добрались до самого сердца, словно собирались его вырвать.

«Ничего этого нет, – отчаянно вопило его сознание. – Здесь никого нет. Ты ничто».

Хватка ослабла, но жужжание вернулось, взрывая каждую нервную клетку в теле Неда. Он оказался в центре роя разъяренных фурий.

– Ты снова будешь моим.

Нет! Нет! НЕТ!

Нед вырвался из объятий и побежал, словно смерть гналась за ним по пятам. Ощущение присутствия не отпускало его, окутав все его тело. Оно наполняло его рот и нос, лезло в глаза. Жужжание превратилось в хохот, злой, издевательский хохот.

Он навалился на заднюю дверь на кухне и вылетел в патио.

– Не дай им меня забрать, – простонал мальчик, прежде чем потерять сознание.

18. И/Или

– Нет, я не хочу пить, – отрезала Линда. Она не могла сидеть спокойно и ходила взад-вперед по гостиной. – Майкл, мальчик был напуган до смерти. Я никогда ничего подобного не видела.

– Знаю, знаю. – Майкл уставился на бутылку скотча, словно собирался передумать, но в конце концов налил себе двойную порцию. Выпивка не решит проблемы, но хуже не сделает.

– Мы должны что-то предпринять.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю, честно, не знаю. – Она умоляюще смотрела на мужа. – Можешь что-нибудь предложить?

– Да, могу. Самое простое решение, – спокойно сказал Майкл. – Пусть он отдыхает днем.

– Отдыхает?

Майкл кивнул:

– Он просто перегрелся на солнце.

Линда не верила своим ушам:

– Ты правда так считаешь?

– Конечно. Это же август. А он всего лишь маленький мальчик, милая. Он не знает, когда нужно отдыхать. Слишком много времени проводит на улице, на такой жаре, под прямыми лучами солнца – вот и перегрелся. Нам следовало это предвидеть.

– Майкл…

– Если он не захочет прилечь, усади его. Пусть почитает часик. Или посмотрит телевизор. Без разницы, чем он будет занят, главное, чтобы меньше времени проводил на улице, пока жара не спадет. Осталось каких-то три недели.

– Майкл, он сказал, что в его комнате кто-то был.

– Конечно, был. В его воображении.

– Ты не веришь в такую возможность?

– Нет. Да ты и сама в это не веришь. В противном случае ты бы сразу вызвала полицию.

– Я была занята Недом, и он мне рассказал об этом только спустя какое-то время, и потом ты вернулся домой.

– Хватит, Лин. Это всего лишь плод его воображения, вот и все. Если кто-то и проникнет в дом, то не для того, чтобы прокрасться наверх, напугать ребенка, а затем сбежать. Это глупо.

– А что, если так все и было? Мы с Недом здесь вдвоем одни в течение дня, ты же знаешь.

Майкл вертел в руках трубку. Этого он и боялся – незначительного происшествия, которое спровоцирует страхи Линды и раздует их до гигантских пропорций.

– Во-первых, здесь вы в большей безопасности, чем в вашингтонской квартире, и тебе это известно. – Его голос звучал твердо и холодно, как и следовало в таких случаях. – И во-вторых, когда мы попросили Неда описать этого «кого-то», он не смог. Даже его одежду. Ничего.

– Говори что хочешь, но я уверена, все это гораздо серьезней. – Линда боялась, что это происшествие сигнализировало о том, чего она больше всего боялась: Неду действительно что-то угрожает. Но она все еще не понимала, что именно, и как она могла помочь сыну.

– Ладно, ты считаешь, что все гораздо серьезней, – допустил Майкл. – Что конкретно ты имеешь в виду? Я весь внимание. Ну же, скажи.

– Не знаю, – беспомощно призналась Линда. – Но когда чувствуешь, что что-то не так, совсем не обязательно знать, что именно. И сейчас я чувствую, что что-то не так. И нам не следует игнорировать произошедшее или списывать все на солнечный удар.

– И?..

Это ее раздражало, бесило. Что она могла ответить? Майкл сохранял хладнокровие и здравый смысл, но сегодня от всего этого не было никакого толку. Тем не менее самой Линде не хватало хотя бы крошечной крупицы разума, с помощью которой ее тревоги могли бы превратиться в четкий план действий.

– Думаю, мы должны уехать, – выпалила она.

Эти слова вызвали беспокойство на лице Майкла.

– Уехать? Что ты имеешь в виду? Куда?

– Не важно. Куда угодно, – ответила Линда. – Можно съездить в Буффало, к родителям, или отправиться на юг. Будет здорово съездить в отпуск на пару недель.

– Погоди, дорогая. Мы же обсудили это перед переездом и решили провести отпуск в этом году здесь, помнишь? В доме много что нужно сделать, и кроме того, нам нужно экономить. Лучше вложить деньги в ремонт, чем потратить их на бензин и мотели.

– Дом никуда не денется, – возразила Линда. – Необязательно приводить его весь в порядок за один раз.

– Конечно, но трата денег на отпуск тоже ничего не решит. Если ты уверена, что существует какая-то проблема…

– Да.

– …то почему ты думаешь, что она не последует за нами в отпуск или не будет ждать нас здесь, когда мы вернемся? – Аргумент не очень, и Майкл это знал. Следовало настаивать на необходимости экономить.

– Лучше сделать хоть что-то, чем бездействовать.

Она сама облегчила ему задачу.

– Необязательно, – сказал Майкл терпеливо. – По опыту знаю, что некоторые проблемы сами разрешаются, если оставить их в покое на какое-то время.

– Майкл, мы сейчас говорим о нашем сыне, а не о чертовой бюрократии!

– Успокойся, детка. Ты мыслишь иррационально. Не подумай, что я бесчувственный. Просто я не хочу предпринимать необдуманные шаги только ради того, чтобы сделать хоть что-то. В этом нет никакого смысла, и если ты все как следует обдумаешь, то, я уверен, согласишься со мной.

Линда отвернулась от него и попыталась сдержать подступившие слезы. Майкл поставил стакан на стол, подошел к ней и обнял. Какое-то время они молча стояли, обнявшись.

– У тебя был тяжелый день, – утешал он ее. – Но это совсем не значит, что нечто подобное повторится или будет еще хуже. Просто нам надо быть осторожнее. При других обстоятельствах ты бы не расстроилась так сильно из-за какой-то мелочи.

Линда прекрасно понимала, что он имел в виду под «другими обстоятельствами». Если бы у нее не было астмы, если бы она не жила в постоянном страхе нового приступа, если бы Нед не был их единственным ребенком… Тогда, возможно, она согласилась бы с Майклом, списала бы сегодняшнее происшествие на солнечный удар и перестала беспокоиться. Но Линда не жила в «других обстоятельствах», ей приходилось разбираться с проблемами здесь и сейчас. Она действительно больна. Нед действительно их единственный ребенок. Ей было плевать, стала ли она из-за этого тревожной матерью-наседкой. У нее не осталось другого выбора.

– Может, показать его врачу? – спросила Линда.

– Конечно, почему бы и нет? Если хочешь, своди его на обследование. Расскажи врачу о том, что произошло сегодня и узнай, что он об этом думает. Это хорошая идея, – с радостью согласился Майкл. Если за мир и спокойствие в семье придется заплатить врачу, то это будет стоить гораздо меньше и окажется гораздо полезнее, чем поездка в Буффало. Кроме того, он уверен, что доктор с ним согласится. И, может быть, Линде станет легче после этого.

– Хорошо, так и поступлю, – сказала Линда. – Мы должны сделать хоть что-то, Майкл. Иначе я себе не прощу. Завтра с утра запишу Неда к врачу.

– Мудрое решение.

– Ох, Майкл, если бы ты только видел его лицо. И когда он пришел в себя, то повторял: «Не дай им меня забрать, не дай им меня забрать». Это было ужасно.

– Знаю, милая. – Майкл снова обнял ее и начал массировать шею и плечи. Она все еще была напряжена. – Весь этот опыт оказался для него чем-то вроде кошмара. Он не знал, что с ним происходит, и его сознание придумало такое чудовищное объяснение. Конечно, он верит в то, что это было на самом деле, но…

– Ты считаешь, что я беспокоюсь о нем слишком сильно, потому что он наш единственный ребенок. Но посмотри на это с другой стороны. Поставь себя на его место. У тебя есть я, у меня есть ты. Но у Неда есть только мы. Он более одинок, чем мы с тобой. Мы не можем подвести его, иначе он пропадет.

– Не пропадет, дорогая. Никогда.

– Ты меня понимаешь?

– Угу. И, между прочим, я заметил хороший знак.

– Какой?

– Нед не отказался идти спать в свою комнату. Он вообще не переживал по этому поводу, значит, его комната не ассоциируется у него с чем-то страшным или неприятным. Думаю, это хороший знак, согласна?

Линда кивнула:

– Надеюсь.

Наверху Нед по-турецки сидел на кровати. Возможно, он ошибался, но был уверен, что этой ночью, после дневного нападения, больше ничего не произойдет. Он пережил нападение. Как еще это можно назвать? Самое забавное, теперь он был более уверен в себе, чем раньше. Противник сделал шаг, вся таинственность спала, игра началась. Он понимал, что совершенно один в этой борьбе, и на победу у него всего один-единственный шанс, но по крайней мере ему больше не нужно было теряться в догадках. Оно говорило с ним. Оно прикоснулось к нему. Да, это произошло на самом деле. Но что это было – приведение, фантом, злой дух, Сатана?

Рядом с ним на кровати лежала книга, которую он только что дочитал, – «Призрак на Скале мертвеца». Это был детектив о контрабандистах и диверсантах, и в конце братья Харди выяснили, что «привидение» – всего лишь огромный воздушный шар, покрашенный фосфоресцирующей краской, чтобы все приняли его за дух древнего индейского вождя.

Нед не нашел в этой книге ответов, но он на это и не рассчитывал. Не существовало такой книги, в которой можно было бы найти объяснение тому, что с ним происходит, или прочитать совет, что делать дальше. Он был сам по себе. Родители не могли ему помочь – да и что Нед должен был им рассказать, чтобы они ему поверили? Лузгарь и Мутный, казалось, хоть немного понимали, что с ним происходит, но не могли предложить выход. Возможно, потому что выхода не существует. Разве Лузгарь не говорил что-то о том, что Нед ничего не сможет с этим сделать, только пережить? И еще он сказал, что Нед первым узнает, что именно с ним происходит… И что теперь? Взрослые ему не помогут. Совсем как тогда, в спа-отеле, когда Нед знал, что никто ни придет к нему на помощь. Если он хочет спастись, то ему придется сделать все самому.

Но сможет ли он сам себя спасти? Он даже не знал, с чем столкнулся. Его противник был невидимым и, похоже, обладал неограниченными способностями. Нед чувствовал, что при такой игре в одни ворота надежды на выживание у него нет. Он был крошечной мышкой в лапах грозного хищника. Попал в ловушку сверхъестественных сил, которым невозможно сопротивляться. Нед подумал об инфузориях в банке на столе. Могли ли они каким-то образом повлиять на свою судьбу? Вряд ли. Они даже не понимают, что с ними происходит – рассматривает ли он их под микроскопом или просто смывает в унитаз. И Неду казалось, что в данной ситуации он мало чем отличался от инфузории туфельки. Но он не мог просто так отдаться на волю слепой судьбе. Инстинкт подсказывал ему бороться, и не важно, спасется он или нет.

Что могло его защитить? Существует ли оружие против такого врага? Нед видел в фильмах, что вампиры боятся чеснока и распятья и что их можно убить, если проткнуть сердце деревянным колом. Средство против оборотней – серебряная пуля или клинок из того же металла, а зомби следовало сжигать. Но все эти знания абсолютно бесполезны в его ситуации. Вампир уже давно выпил бы всю его кровь. А то, что он столкнулся с оборотнем или зомби, было еще менее вероятно. Нет, его противник – вовсе не из этих знакомых и предсказуемых созданий. В их существование сложно поверить, чего нельзя сказать о сверхъестественном. Было бы глупо полагать, что связка чеснока поможет справиться со сверхъестественными силами.

Нед попробовал вспомнить, как ему удавалось спасаться до этого момента. Когда он лежал в кровати, то прятался под одеяло, не выглядывал и не обнаруживал своего присутствия, и таким образом избежал прямого столкновения с опасностью. В старом спа-отеле он выжил, потому что все время шел вперед и не поддался искушению обернуться и взглянуть на того, кто был за его спиной. В обоих случаях он не смотрел в лицо бездне, это его и спасло. Но сегодня, в этой комнате, этого было недостаточно. Зло прикоснулось к нему и почти забрало с собой. Его жалкая защита больше не работала. Или все-таки работала? Как у Неда получилось вырваться в последний момент и сбежать? Может, все дело в том, что он так и не видел лица своего врага? Или его спас отчаянный выброс ментальной ярости – ты ничто — отрицающей существование призрака. Если это действительно так, то, возможно, весь этот ужас – лишь плод его воображения. И возможно, он и в правду сходит с ума, растворяется в собственных кошмарах. В таком случае он предпочел бы оказаться в лапах настоящего фантома.

Значит, его спасло что-то еще. Это единственное альтернативное объяснение. Он не понимал, что именно, но вспомнил, что в тот ужасный момент подумал о пугале.

Почему? И не стал ли он сам невольным виновником произошедшего, когда уничтожил пугало на лугу? Но тогда он думал, что пугало – это воплощение темных сил, окружающих Неда. Оно танцевало и смеялось над ним. Потом мальчик ясно увидел пугало в своем сознании и это его шокировало. Если снять с него лохмотья, то что останется? Крест. Может, он на верном пути. Родители Неда не отличались религиозностью, и они не воспитывали его согласно постулатам какой-либо веры, поэтому кресты не имели для него значения. Лишь символы, которые можно видеть на некоторых зданиях и в фильмах про вампиров. Но теперь он понял, что крест может оказаться важным элементом. Что, если он переступил невидимую черту, когда тем утром разрубил пугало на мелкие кусочки.

Слишком сложно. Он не мог найти ответы, как бы ни старался. Если бы он мог все рассказать Лузгарю и попросить о помощи. У него было огромное желание рассказать все кому-нибудь, и ему казалось, что Лузгарь его обязательно поймет. Но Нед знал, что ответит ему старик: зря он решил во всем разобраться. Он совершил ошибку, когда начал искать объяснения и ответы, потому что их нет, а если и есть, то никакой пользы не принесут. Он скажет Неду, что это вовсе не головоломка, которую надо решить. И, возможно, Лузгарь будет прав. Но от этого не легче, потому что он оказался в ситуации, в которой ему жизненно необходимы ответы, или хотя бы подсказка. Он не мог просто продолжать жить, будто ничего не произошло.

Он хотел, чтобы все было кончено, не важно, каким образом. Хватит думать, самое время действовать. Хватит прятаться. Пора вылезти из-под одеяла, обернуться и взглянуть врагу в лицо. Он испробовал все, и больше ничего не оставалось, кроме как найти его самому. Напасть первым, пусть и с голыми руками.

Нед решил вернуться в спа-отель. Пусть то, чему суждено произойти, произойдет именно там. Он не хотел дожидаться очередного вторжения в эту комнату, в его комнату, в дом его родителей. Это не их война. Нед понимал, что глупо возвращаться в спа-отель, но другого выбора нет. Он не мог продолжать жить в постоянном страхе, прятаться за спины родителей или Лузгаря и Мутного. Он уже не маленький. Это его проблема, и справиться с ней должен он один. Поэтому он пойдет в развалины и раз и навсегда покончит с ней.

Но в этот раз он подготовится как следует. Возьмет с собой свечи, спички, фонарик и батарейки. А еще веревку и нож. Он наденет подходящую одежду. И не будет думать о том, что его там ждет. Такие мысли только отвлекают. Он будет готов ко всему, или ни к чему.

И, на всякий случай, он найдет пару крепких палок на лугу, сделает из них крест и возьмет его с собой.

19. Спа-отель (1)

Ему пришлось подождать почти неделю. Мать отвела его к врачу через пару дней после нападения. Терапевт тщательно осмотрел Неда и сделал заключение, что тот абсолютно здоров, но отметил, что, пока не спадет жара, лучше мальчику не перенапрягаться. Линда рассказала доктору Мелкеру о произошедшем, и его мнение совпало с мнением Майкла. Врач добавил, что приступ головокружения у Неда мог быть спровоцирован голодом, так как все произошло во второй половине дня, а легкий ланч – норма для летних месяцев. Он посоветовал Линде давать Неду больше фруктов между приемами пищи. После визита к врачу она почувствовала облегчение. По дороге домой они заехали в магазин спорттоваров и купили Неду бейсболку для защиты от солнца. Мальчик вел себя послушно, но безучастно. Поход к врачу, бейсболка – все это, очевидно, было важно для его родителей, но сам Нед понимал, что, когда настанет час, это ему никак не поможет.

Эти дни он потратил на тщательную проработку плана и подготовку к экспедиции. Список необходимых вещей увеличивался, пока его рюкзак не оказался набит до отказа. Он хотел, чтобы вылазка и последующее столкновение с врагом прошли, по возможности, по его правилам. Нед считал, что, приняв решение отправиться в спа-отель, он взял инициативу в свои руки. Более того, он намеревался выдвинуться сразу после завтрака, чтобы в его распоряжении был весь световой день. Нед с интересом изучил прогноз погоды. Через шесть дней после нападения жара спала. Температура не поднималась выше тридцати градусов, а устойчивый ветерок сделал погодные условия еще более благоприятными. Нед понимал, что больше медлить нельзя.

Он заранее подготовил родителей, сказав, что собирается гулять весь день и ловить лягушек и раков. Он намекнул, что все время будет в компании Лузгаря и Мутного. Родители не возражали, только попросили соблюдать осторожность и не снимать бейсболку. Впервые в своей жизни Нед по-настоящему солгал своим родителям. Ему это не нравилось, но другого выхода он не видел. Еще он переживал, что если ему не суждено вернуться из спа-отеля, то эта ложь навсегда омрачит последние часы, проведенные с родителями. Нед раздумывал о том, чтобы написать им записку. Он мог бы спрятать ее среди своих вещей в ящике комода. Тогда они найдут ее спустя какое-то время, если и только если случится страшное. Но когда он попытался написать записку, то столкнулся с трудностями. Он снова убедился в том, как сложно сформулировать его проблему. Наконец он сдался и написал просто: «Мама и папа, я буду любить вас всегда. Нед». Он поставил дату, запечатал листок в конверт и положил его под стопку чистых рубашек во втором ящике комода.

Еще Нед хотел увидеться с Лузгарем и Мутным. Они были его единственными друзьями в Линнхейвене. Но он боялся, что если он встретится с ними, то расскажет им все, в том числе и о своих планах вернуться в спа-отель. Тогда они расстроятся и, возможно, помешают ему. Нет, ему оставалось лишь надеяться, что они еще увидятся после того, как он разберется со своей проблемой.

Идя по улицам Линнхейвена к своей цели, Нед размышлял о том, что с ним может произойти в этот день. Он старался избегать подобных мыслей – не из-за страха, хотя, конечно, ему было страшно. Но прежде всего, он не хотел, чтобы мысли о различных вариантах развития событий отвлекали его. Главное – сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас. Но теперь, по дороге в спа-отель, он больше не сдерживал себя. Весь смысл этой экспедиции заключался в том, что как только Нед снова окажется в спа-отеле, что-то произойдет. Но что именно? Он встретит дьявола? Будет сражаться за свою душу? Увидит огромный фосфоресцирующий воздушный шар? Фантом? Или ничего. Последний вариант беспокоил его больше всего. Если в спа-отеле ничего не произойдет, то значит, он ошибался, призрака не существует, все это было лишь у него в голове? Или его ставка не сыграла? Он знал, что глупо рассчитывать на свою победу. Но у него были все шансы на то, чтобы выжить. Он верил в это, он просто не мог по-другому. При альтернативном раскладе они его заберут. Он умрет. Смерть. Нед не исключал, что может умереть, поэтому и написал записку родителям, но старался об этом не думать, иначе не смог бы продолжить свой путь. Кроме того, люди всегда уверены, что выживут, несмотря ни на что. Человеческое сознание отвергает саму мысль о собственной неотвратимой смерти, а сознание ребенка и вовсе не знает, что это такое.

Нед пересек старые железнодорожные пути и пошел вдоль длинной подъездной дороги. В этот раз он войдет в отель через главный вход. На то были две причины. Во-первых, это гораздо проще, чем опять лезть через заднюю стену, и Нед сэкономит время и силы. Во-вторых, это своего рода психологический прием – он возвращается тем же путем, которым сбежал в прошлый раз, поворачивая время вспять, но в свою пользу.

Когда он дошел до главного входа, страх сменило нарастающее чувство волнительного ожидания. И пусть он стоит перед воротами, ведущими в ад. Это же настоящее приключение! Нед понимал, что, возможно, совершает самую большую ошибку в своей жизни, но был максимально готов к тому, что его ждет. Он напомнил себе о возможных преимуществах на своей стороне. Кто знает, может, у неизвестных сил, с которыми столкнулся Нед, существуют пределы. И, возможно, то, что он решил бросить им вызов, – самый разумный шаг при сложившихся обстоятельствах. Стоя на пороге огромного здания, Нед осознал, что в любом случае добьется успеха. Если сегодня ничего не произойдет, то он по крайней мере сможет покорить старый спа-отель и исключит его из списка составляющих своего кошмара. Да, убеждал он себя, он все делает правильно. Так или иначе, его сегодняшняя миссия – это шаг вперед.

Он заткнул за пояс крест, сделанный им из двух палок, и подлез под досками, прибитыми к дверному косяку. Оказавшись внутри, мальчик выпрямился в полный рост. Он снова здесь.

Первым делом он нашел место на полу, где была начертана угрожающая надпись. Тогда он стер ее ногой и теперь увидел, что ничего не изменилось. Надпись никто не восстановил. Хороший знак.

Лобби отеля тоже ничуть не изменилось. Хотя в прошлый раз Нед провел здесь всего несколько минут, атмосфера казалась ему знакомой. Не зловещей, а мертвой. Не опасной, а просто… печальной. Снова он представил себе, каким роскошным был этот отель во времена своего расцвета. Сияющий дворец богатства и красоты. Но главное – не забывать, что теперь это всего лишь руины.

Согласно плану, он собирался подняться по широкой лестнице на верхний этаж, осмотреть комнаты там, потом спуститься на этаж ниже, повторить процедуру, и так пока не дойдет до первого этажа. По расчетам Неда, к полудню он обойдет все здание отеля, за исключением подвала, который он решил оставить на потом. Нед вовсе не боялся снова спускаться в темноту, – он взял с собой два фонарика и запасные батарейки. Просто понимал, что если осмотрит сначала остальные помещения, то сможет подступиться к подвалу с сильных позиций.

Лестница шла вокруг центрального атриума. Краска и обои лоскутами свисали со стен. Нед дотронулся до одной полоски, и она рассыпалась между его пальцев. «Похоже на странное создание, которое линяет изнутри», – подумал он. Остаток пути до площадки верхнего этажа Нед проделал без остановок.

Там он с удивлением обнаружил, насколько разными могут быть зрительные перспективы. Казалось, словно ярко-голубое утреннее небо лежит прямо на крыше отеля, так близко и осязаемо, что Нед почти поверил, что сможет оторвать от него кусочек, если получится дотянуться через сломанную раму застекленной крыши. Потрясающая иллюзия. Возможно, нечто похожее испытывал Джек, когда лез по бобовому стеблю сквозь облака.

Нед обернулся и посмотрел вниз, в лестничный колодец. У него перехватило дыхание – словно он смотрел в телескоп с обратной стороны. Первый этаж отдалялся от него, будто дно бездны. Казалось, все здание наклонилось в сторону Неда, чтобы столкнуть его в проем. Он крепко схватился за мраморные перила и зажмурился, чтобы побороть ужасное ощущение того, что он соскальзывает в бездну. Было что-то притягательное, смертельно притягательное в том, чтобы смотреть вниз, и Нед понимал, что ему нельзя поддаваться этому искушению. Может ли здание на самом деле вертеться вокруг него? Конечно, нет. Но тогда почему Неду казалось, что оно висит вверх ногами? «Это иллюзия, оптический трюк, – убеждал он себя. – Просто отель хочет поздороваться. Не забывай про здравый смысл, не позволяй использовать твои ощущения против тебя». Самообладание постепенно вернулось к нему. Ему стало лучше, и он твердо решил не поддаваться иллюзиям. Нед открыл глаза. Теперь зрение не обманывало его. Он отошел от лестничного колодца. Пора заняться осмотром комнат.

На полу лестничной площадки валялся мусор, который ветер годами надувал через разбитое окно в потолке – в основном гниющие листья и ветки. Летняя жара иссушила здешний воздух, но сегодня в нем витала приятная прохлада, смешанная со сладким древесным ароматом. Нед двинулся к коридору слева, внимательно смотря под ноги, на случай появления змей. Когда он осмотрит левый флигель, то снова вернется к лестнице и перейдет к правому. Коридор напоминал ему пещеру, темную и манящую. Что-то не так. Нед помнил, что окна верхних этажей не заколочены, поэтому коридор должен быть хорошо освещен. Но нет, он ошибался. Должно быть, двери всех комнат закрыты, а дневной свет из потолочного окна над лестницей не достает до коридора. Нед достал фонарик из рюкзака, включил его и вошел в мрачный тоннель.

Почти сразу же он вскрикнул и отпрянул назад, споткнувшись и потеряв равновесие. Фонарик выпал из его рук, и Нед поспешил подобрать его. К счастью, он работал. Мальчик осторожно шагнул вперед. Что же я увидел? Что-то неожиданное, но не страшное. Стену или какую-то перегородку. Но было в ней что-то странное. Луч фонарика шарил по темноте. Вот она, полупрозрачная серая вуаль, свисающая с потолка до самого пола. Крошечные тени разбежались в стороны за ней, вернее, в ней. Нед понял, что это пауки. И вуаль на самом деле состоит из десятков, сотен паутин. Целая колония. Пауки захватили коридор левого флигеля.

Нед вернулся на лестничную площадку и нашел там кусок дерева. Потом снова подошел к паутине и попытался проделать в ней проход. Паутина оказалась необыкновенно плотной. К его удивлению, она была глубже, чем он мог предположить, просто бесконечной. Как только Нед начал проделывать в ней дыру, несколько пауков направились прямо к нему. Он сделал шаг назад и отбросил палку. В США водится только один вид ядовитых пауков – черная вдова. Он понятия не имел, что за пауки свили ту паутину, но они точно не принадлежали к ядовитому виду. Но совсем безобидными они тоже не выглядели и казались агрессивными.

Нед вернулся на лестничную площадку и на этот раз подобрал с пола большой кусок штукатурки. Он немного крошился, но в целом казался достаточно крупным. Мальчик снял рюкзак и со всей силы зашвырнул кусок штукатурки в паутину. Он должен был пролететь ее насквозь и упасть на пол, но вместо этого бесшумно исчез во тьме коридора. Нед не верил своим глазам. Он нашел еще один кусок штукатурки и бросил его с такой силой, что у него заболела рука. Но снаряд снова бесшумно сгинул во тьме. Что же это за пауки такие?

Нед взял оба фонарика в руку и подошел как можно ближе к паутине. Он прислонился щекой к стене и направил свет фонарика вдоль нее. Впереди не было ничего, кроме паутины. «Колония пауков заполняет собой весь коридор, – подумал Нед, – отсюда и до конца крыла». Его губы округлись, словно он хотел сказать «ух ты», но ни звука не вырвалось из его пересохшего горла.

Теперь он направил свет в центр паутины, в то место, где он пытался проделать дыру. Несметная армия пауков шевелилась в ее глубине. Паутина, словно серебряное кружево, поблескивала в свете фонариков. Она была испещрена туннелями и напоминала Неду швейцарский сыр. «Эти ходы нужны для вентиляции, – подумал он, – и для передвижения внутри паутины, что-то вроде скоростного шоссе. Кроме того, через эти отверстия внутрь могут попасть насекомые». Все это сооружение было невероятно хорошо продумано и собрано.

Нед заметил несколько крупных коконов, подвешенных к сводам паучьего королевства. Они напоминали жуткие елочные игрушки или иссушенные головы туземцев. Птицы? Нед не слышал, чтобы пауки охотились на птиц, но начинал верить в то, что в этом месте все возможно. Не такое уж и фантастическое допущение. Воробьи залетали в здание через разбитое окно в крыше, попадали в эту огромную паутину, а тысячи крошечных пауков убивали несчастных. Это вполне могло бы происходить в тропических джунглях, так почему не здесь? Только так Нед мог объяснить то, что видел. Интересно, пауки откладывают яйца? Возможно, но он не знал наверняка. В любом случае, эти коконы не похожи на хранилище яиц, слишком большие. Они больше походили на запас еды. Или на… трофеи.

Нед перешел в другой флигель и столкнулся с тем же самым – с огромной колонией пауков. Значит, они властвуют на верхнем этаже спа отеля, в обоих флигелях. Только на центральной лестничной площадке их нет. Нед уселся на пол на пару минут и посмотрел налево, потом направо. Он раньше видел большие паутины, но не такие огромные. Во всяком случае, в них не было ничего сверхъестественного. Возможно, это крайне необычный естественный феномен, и только. Естественный феномен. Который можно объяснить с научной точки зрения. Возможно, вода в минеральных источниках испортилась (он слышал что-то о скандале, произошедшем несколько десятилетий назад), и обычный садовый паук превратился в мутанта, который вьет огромные колонии из крепкой паутины. Почему бы и нет? Берджесс Мередит мог бы снять про этих пауков сюжет для своей передачи «Эти удивительные животные», но они не имеют никакого отношения к проблеме Неда.

Он снова взглянул на ближний коридор и заметил какое-то движение. Несколько пауков на полу. «Но они же не охотятся, – подумал Нед. – Они просто ждут, пока жертва запутается в паутине». Хотя, может, это еще одна их необычная особенность – их так много, что в поисках жуков они рыщут среди листвы на полу. Для такой огромной колонии требуется много пищи.

Много пищи?.. «Нет, это безумие», – подумал Нед. Но теперь он заметил еще больше пауков, ползающих по лестничной площадке. Что они делают – хотят окружить его и поймать в ловушку? Глупости. Это всего лишь маленькие паучки, и вряд ли могут прокусить человеческую кожу. Но их становилось все больше, и Нед вспомнил о птицах в коконах. Обескровленных и мумифицированных. Ему стало не по себе. Он убрал фонарик, встал и надел рюкзак на плечи.

Вторая волна пауков собралась возле входа в другой коридор. Нед оказался в окружении. Беспокойство сменилось досадой, затем гневом. Казалось… Нет, этого просто не могло быть. Это просто смешно. И невозможно. Он смутно помнил историю Гулливера, которого связали лилипуты. Но Нед знал, что это сказка. Хотя однажды утром, не так давно, он проснулся и не мог пошевелиться. Даже его веки были сшиты. И тогда он чувствовал, как по его лицу ползает паук. Настоящий паук, и, возможно, ему следовало лучше задуматься над тем, что это могло означать. А что, если тот паук и эти его собратья являются одной из многих манифестаций фантомной сущности, присутствие которой он чувствовал, и голосов, которые он слышал? Разве сверхъестественные силы не могут принимать различные формы, подобно тому, как вампир превращается в летучую мышь, а человек – в оборотня?

Зачем ты стоишь здесь?

Пауки выдвинулись на лестничную площадку, словно приливная волна. Они покрыли пол серо-коричневым ковром и неумолимо приближались к центру. Когда один паук слишком близко подполз к Неду, он смахнул его носком ботинка, но сделал это машинально. Пауки больше его не волновали.

Иди.

Было интересно за ними наблюдать. Чтобы колония таких размеров функционировала должным образом, ее обитатели достигли наивысшего уровня кооперации. Пауков можно рассматривать как составные части единого целого, высшего существа, чем-то похожего на вольвокс, любимый микроорганизм Неда. Да, эти пауки были поистине необыкновенными.

Убирайся отсюда.

Нед не хотел никуда идти. Теперь пауки напоминали ему ласковые волны прилива. Как хорошо было бы просто лечь и позволить им омыть себя. Это принесет приятную прохладу и… сладость. Именно. Да, он ляжет и искупается в них, и откроет рот, чтобы они наполнили его изнутри прохладой и сладостью чистейшей воды. Всего пара капель. Для начала.

Оно тебя гипнотизирует. Убирайся отсюда, пока еще можешь!

Ноги Неда двинулись почти против воли, и от движения у него закружилась голова.

Он закрыл глаза в надежде прекратить головокружение. С каждым шагом он слышал ужасные хлюпающие звуки. Казалось, они пытаются что-то ему сказать, но он не мог разобрать, что именно. Это были крики агонии, которые молили его прекратить. Каждый его шаг уничтожал десятки насекомых, и звуки, которые сопровождали их гибель, воплощали отчаяние. «Не поступай так с нами, – говорили они. – Не убивай нас, не бросай нас». Но тело Неда продолжало движение, и звуки становились все более невыносимыми. Потом его нога опустилась на чистую мраморную ступеньку. Ботинок скользнул по налипшей на подошву паучьей массе и, совершив кувырок в воздухе, Нед рухнул на каменную поверхность. Острая боль выдернула его из морока, и он смог остановить падение, пролетев несколько ступенек вниз. Он сел, прислонившись к стене лестничного пролета. На лбу вскочила шишка, а левая рука болела, потому что он на нее приземлился, но серьезных травм, к счастью, не было. Внезапно Нед завопил и схватился за ногу. Ему показалось, что в его голень вонзилась раскаленная игла. Он оттянул штанину и увидел паука. Нед раздавил его между пальцев и быстро вытер руку о джинсы. Серая слизь, то же тошнотворное вещество, что и на обуви. Его чуть не вырвало, и несколько минут он не мог пошевелиться.

Пауки. Они облепили его там, наверху. Свежие воспоминания волной накрыли его, и он поежился при одной мысли о том, что с ним могло произойти. «Оно действительно находится в этом здании», – грустно подумал он. Ставки в игре выросли. Дважды он чуть не проиграл, чуть не сдался, как агнец на заклании. На сколько еще испытаний хватит его сил и удачи?

Пауки. Как близок он был к тому, чтобы просто лечь и позволить им поглотить его. Вряд ли могут прокусить человеческую кожу? Ха! Они бы прогрызли его глаза, залезли в его голову через глазницы и скатились вниз по пищеводу. Нед с трудом поднялся на ноги и посмотрел на лестничную площадку верхнего этажа. Они все еще ждали его там, на случай, если он полный идиот и решит вернуться. Простите, ребята. Я не ваш ужин. Скажите спасибо, что я огнемет с собой не захватил. Но несмотря на мысленную браваду, Нед испытал настоящий шок. Гибель была близка. Он как можно быстрее соскреб паучью массу с ботинок и спустился на следующий этаж.

Здесь коридоры обоих флигелей были абсолютно свободны. Дневной свет заливал их через слегка приоткрытые двери номеров. Казалось, каждая из комнат приглашает Неда зайти внутрь. На верхнем этаже у него так и не получилось исследовать ни одну из них. Здесь же все двери были для него открыты, и он не знал, радоваться ли ему или бояться. С чего начать? По крайней мере, этот этаж был больше похож на заброшенное здание.

Будь осторожен, ничего не принимай за чистую монету.

Он осторожно пошел вдоль первого коридора. Двери по левой стороне вели в комнаты, выходившие окнами на лабиринт садов, справа располагались номера, окна которых были видны на фасаде отеля. Он решил начать с левых, а к противоположной стороне перейти на обратном пути к лестнице. Нед толкнул первую дверь. За ней оказалась абсолютно пустая комната средних размеров. На полу валялось несколько ржавых пивных банок и то, что осталось от какого-то журнала. Нед склонился над страницами и увидел фотографию обнаженной женщины. Типографские цвета выцвели, придав картинке голубоватый оттенок. Он попробовал перевернуть страницу носком ботинка, но страницы слиплись между собой. Однажды он уже видел такие фотографии, в школьном дворе в Вашингтоне. Из-за них у него внутри появлялось странное ощущение. Нед подошел к окну, распахнул его и выглянул в сад. Ему показалось, что с прошлого раза территория отеля изменилась, но, возможно, дело в том, что он смотрел на нее с высоты. Нед вышел из комнаты, испытывая легкое разочарование. Ничего интересного, лишь следы побывавших здесь какое-то время назад подростков.

Следующая комната оказалась такого же размера, что и предыдущая. В ней были те же самые выгоревшие и облупившиеся стены и такой же паркетный пол, на котором валялось чуть больше пивных банок и женские трусы. Похоже, они лежали здесь достаточно давно, потому что Нед не сразу понял, что это за тряпка. И снова испытал это странное ощущение. Зачем приходить сюда – сюда! – заниматься бог знает чем и уходить без трусов? Бред какой-то.

Третья комната оказалась точно такой же, только совершенно пустой. И четвертая. Неду это начинало надоедать. Он шел вдоль коридора и с ноги открывал двери в пустые комнаты, одну за другой. Отель оказался не таким, как он ожидал, по крайней мере, на этом этаже. Но по мере приближения к концу флигеля он заметил что-то необычное. Ему показалось, что чем дальше от лестницы, тем уже становится коридор. Это игра воображения или очередная оптическая иллюзия? Нет, потолок в этой части коридора был определенно ниже, а стены ближе. Нед обернулся. Ему показалось, что он находится в туннеле, все четыре стороны которого сходятся в точке, где он стоял.

Нед открыл последние две двери с левой стороны коридора. Ничего. Он дошел до конца флигеля и повернул назад, заглядывая в комнаты на противоположной стороне. Но теперь перспектива выбила его из колеи. Стены и потолок сомкнулись вокруг него, и он почувствовал, что находится в ящике. Казалось, все здание обволакивает его, переносит свой вес на его тело. Само по себе пугающее ощущение, но еще страшнее его сделала волна скорби и печали, накрывшая Неда. Он начал горько плакать. Его тело сотрясали рыдания, и ему казалось, что он вот-вот разлетится на осколки. Какой-то всеобъемлющий, ужасающий образ сковал его сознание. Он не понимал, что конкретно происходит, но это было как-то связано с его матерью. Она в беде. Ей грозит смертельная опасность, возможно, она умирает в эту самую минуту, и Нед никак не может ей помочь. У него было чувство, словно его похоронили заживо, а спа-отель стал его склепом.

Мама, возьми меня с собой.

Ее лицо то появлялось, то исчезало перед его мысленным взором, словно фрагмент забытого сна. Ее глаза расширились от ужаса, а губы, жуткого лилового цвета, двигались лихорадочно, но беззвучно. Потом мамино лицо стало отдаляться и исчезло вдали, как бледная монетка, брошенная на счастье. Нед завыл и побежал за ним.

Не бросай меня! Мамочка!

Нед бежал, и казалось, его тело сделалось легче и быстрее, словно он растворялся, превращался в субатомную частицу, со скоростью света летящую в никуда. Нед выбежал из коридора на лестничную площадку и резко остановился. Мать исчезла, видение улетучилось. Он снова был мальчиком в собственном теле. Его пронзила боль, и он согнулся пополам, шумно хватая ртом воздух, потом тяжело и бесцеремонно опустился на пол. Влага стекала по лицу, но он не знал, пот это или слезы. Ему было все равно. Самое важное заключалось в том, что он вырвался. Нед все еще дрожал, но смог улыбнуться. Оно снова попыталось до него добраться, но потерпело неудачу. Сюрприз-сюрприз, очередной тайм позади, и аутсайдер продолжает лидировать. Призрак даже не погнушался использовать образ матери, но у него ничего не получилось. «Я смогу, – думал мальчик. – Пускай я набью пару новых шишек и синяков, и у меня больше не останется сил, но я справлюсь. Обязательно».

Наконец Нед отдышался и был готов двигаться дальше. Он встал и подтянул лямки рюкзака. Деревянный крест все еще торчал у него из-за пояса, но Нед заметил, что он слегка погнулся. Наверное, из-за падения с лестницы. Он поправил его.

Теперь он пошел в противоположный флигель. Первые две комнаты оказались пустыми. Когда Нед вернулся в коридор, то заметил какое-то движение в дальнем конце флигеля. Тень появилась, потом исчезла в одной из последних комнат. Может, ему показалось; но существовал только один способ выяснить это. Нед не мог позволить себе отвлекаться на другие комнаты, когда что-то подбирается к нему. Медленно, но решительно он направился вперед по коридору, к месту, где, как ему показалось, он видел движение. Он вынул маленький охотничий нож из ножен и держал его наготове.

Нед снова подумал о матери. Что, если она и правда в беде, как тогда, много лет назад, в вашингтонской квартире? Вдруг ей плохо, и она лежит на полу совершенно одна. Отец Неда сейчас на работе. Дома нет никого, кто мог бы помочь ей или вызвать врача. Нед слышал о том, что у некоторых людей в экстренных ситуациях бывает предчувствие, или телепатические вспышки. Что, если он испытал нечто подобное. Он попытался отогнать эту мысль, списав ее на проделки призрака, но она продолжала свербеть в его сознании. Вдруг она звала его в кризисный момент? Возможно, эта экспедиция в спа-отель на самом деле – уловка, чтобы выманить Неда из дома и воспользоваться уязвимостью его матери.

Нет, только не это.

И если это действительно так, то он несет прямую ответственность за…

Нет, нет, нет!

Нед не заметил, как дошел до конца коридора. Образ матери снова наполнил сознание. Она упала и лежит, может быть, на кухне или в гостиной или на холодном кафельном полу в ванной. Из радио слышны глупые голоса, которые соревнуются с монотонным урчанием кондиционера. Она лежит на полу. Она окоченела. Ее зубы крепко сомкнуты, а в уголках губ, шокирующе лиловых губ, поблескивают несколько пузырьков слюны. Почти белое лицо постепенно синеет, словно негатив. Веки полуоткрыты, обнажая стеклянный блеск невидящих глаз. Она не дышит.

Мамочка!

Нед видел все это с пугающей ясностью, но ничего не мог сделать. Демон выманил его на безопасное расстояние, в место, где он был бесполезен. Он вошел в последнюю комнату и подошел к окну, выходящему в сад. Его мать мертва. Он знал это. Он потерял ее. Он отдал ее. Он позволил забрать ее без борьбы.

Нед встал на широкий подоконник. Кованая решетка прогнулась на пару сантиметров под его весом. Больше некуда идти, нечего делать. Его мать мертва. Он взглянул на нож в руке. Лезвие поблескивало на солнце. Какой чудесный день. Но его мать мертва. Дикая растительность в саду шелестела на ветру, словно морские волны, прохладные и манящие. Нед снова взглянул на нож. Отблеск солнца слепил его глаза, но он не мог оторваться. На лезвии что-то было. Лицо матери, увенчанное сияющей короной.

Мамочка!

Он вытянул руку на уровне глаз и держал в ней нож, словно факел. Но теперь образ матери удалялся от него, дрейфовал в сторону зеленой глубины сада.

Не бросай меня, возьми меня с собой.

Отчаяние и чувство потери переполняли его, но в эту секунду Нед понял, что он может навсегда остаться с матерью. У него остался последний шанс. Он мог полететь, да, и он выпорхнет из окна и нырнет в зеленую воду сада, прямо за ней. Он подвел ее, отпустил, и теперь остался единственный способ все исправить. Мертвы, но вместе. Только так. Навсегда.

Мамочка, я иду…

Решетка прогнулась на несколько сантиметров с правой стороны, и Нед ударился об оконную раму. Нож выпал из его вытянутой руки и перевернулся в воздухе, словно подбитый истребитель. Он шумно ударился о чугунную решетку и упал на землю далеко внизу. Нед спрыгнул с окна в комнату. Его организм инстинктивно среагировал на опасность.

Он отошел от окна еще на один шаг. Синь неба и зелень сада, которые были видны из окна, менялись. Пока он стоял и смотрел на них, они становились темнее, пока не слились в одно черное облако. Солнце исчезло, за окном не было ничего, кроме кромешной тьмы. И теперь она пробиралась в комнату, ее тонкие щупальца облизывали стены и пол.

Нед выскочил из комнаты и захлопнул за собой дверь. «Все хорошо, – пытался убедить себя мальчик. – Здесь ничего для меня нет». Он пробежал по коридору и вернулся к безопасности лестничной площадки, залитой светом.

Неду было тяжело думать о том, что только что произошло. Что спасло его? Не ангел-хранитель, не крест у него за поясом и уж точно не выдержка с его стороны. Возможно, все дело в удаче. Он чувствовал себя подавленным, но ему хотелось верить, что очередное чудесное спасение означает, что ему суждено выжить в этой схватке. Хотелось верить, но был ли он на это способен? Как мог человек одолеть силы, которые с легкостью играли с его сознанием и чувствами? «Быть может, именно это со мной и происходит, – думал он. – Со мной кто-то играет, дергает за ниточки, загоняет в угол, подвешивает над пропастью и вытягивает из нее в последний момент для того, чтобы отсрочить неизбежное. Оно может забрать меня тогда, когда захочет. Что ж, наиграйся со мной вдоволь», – с горечью подумал Нед. Его переполняла злоба, ненависть и разочарование из-за того, что он не в состоянии нанести ответный удар. Он не хотел сдаваться без боя, словно оцепеневшее пугало.

Нед спустился на следующую лестничную площадку. Он устал, но ему осталось осмотреть всего один этаж. По крайней мере, если он решит выпрыгнуть из окна, у него будет больше шансов не разбиться. «Хоть какая-то хорошая новость, – подумал он. – Ха-ха». Комнаты на трех верхних этажах, по-видимому, предназначались для гостей отеля. Здесь же он рассчитывал найти офисы, переговорные, комнаты прислуги, столовую и тому подобное.

Он пошел вдоль одного из коридоров, но остановился после пары шагов. Он услышал какой-то шум. Невнятный, доносившийся издалека, но в нем было что-то знакомое. Нед сделал еще несколько шагов и снова остановился. Гул становился все громче. Он огляделся, но ничего не увидел. Источник звука находился не в коридоре и не на лестничной площадке. Он доносился из противоположного флигеля. Нед задумался, стоит ли ему прямо сейчас идти туда или не обращать внимания на звук и осмотреть сперва этот коридор. Но как можно что-то здесь игнорировать? Не успел он принять решение, как несколько крошечных черных точек попали в его поле зрения. Сначала он подумал, что это очередной обман, но вскоре понял, что видит их на самом деле. Их количество быстро увеличивалось. Жужжание стало громче, противнее и настойчивее. Потом они вылетели из противоположного коридора и заполнили лестничную площадку. Пчелы, шершни, осы – без разницы, какие именно насекомые. Нед сразу понял, что у него проблемы. Они жужжали как-то по-особенному агрессивно. Он поборол желание бежать в сторону лестницы; для этого было уже слишком поздно, они наверняка догонят его. На лестничной площадке их уже было слишком много, и с каждой секундой становилось все больше. Насекомые образовывали не плотный рой, а скорее клубящееся облако. Огромная эскадрилья неуправляемых ракет, которые летают кругами в поисках цели.

Именно это ужасное жужжание он множество раз слышал дома, но здесь оно приобрело новое, более пугающее измерение. Теперь этот звук мог стать для мальчика фатальным. Вопрос о том, ядовитые они или нет, больше не стоял. Пчелы могут убить человека, точка.

Нед осторожно сделал шаг в сторону, но это движение произвело эффект гальванического шока. Пчелы среагировали мгновенно и полетели в коридор, прямо на Неда. Мальчик бросился бежать. Ему казалось, что он совершил последнюю ошибку в своей жизни, которую невозможно исправить. В этом флигеле они поймают его в ловушку. Он бросил быстрый взгляд через плечо. Пчелы заполняли коридор, словно горячий расширяющийся газ, и приближались к нему. Его мысли утонули в жужжании. Он видел конец коридора впереди (интересно, что он будет делать, когда добежит до него), но тот ближе не становился. Воздух превратился в густой суп, а потом в желе, и его тело увязло в нем. Чем быстрее Нед старался бежать, тем медленнее двигался. Пчелы почти его догнали.

Хватит бежать.

Уходи из коридора!

Нед навалился на одну из дверей и открыл ее. Оказавшись в комнате, он мгновенно развернулся и захлопнул дверь. На полу валялась куча тряпья; что-то с ней было не так, но подумать, что именно, не было времени. Он схватил длинную тряпку и засунул ее в щель под дверью. Нед пихал и подсовывал ее в щель, пока она не оказалась плотно закрыта.

Только теперь он почувствовал запах. Сладкий, слишком сладкий. «Здесь не должно пахнуть так сильно, – подумал Нед, – окно же открыто». Жужжание пчел снова прервало ход его мыслей. Кроме того, он услышал легкий стук в дверь, словно насекомые пытались протаранить деревянную поверхность. Их жужжание стало яростным и настойчивым, словно торнадо. Нед проверил задвижку и тряпку под дверью и убедился, что пчелы не смогут проникнуть в комнату.

Он снова взглянул на кучу тряпья. Очевидно, она лежит здесь много лет. Старые одеяла. Когда-то они были зеленого цвета, но теперь потускнели и посерели. На полу валялись и другие вещи, но Нед не мог на них сосредоточиться. Неважно. Притягивали его одеяла. В них было что-то важное.

Нед отогнул верхнее одеяло.

Под ним лежал труп, хрупкий, как иссушенный цветок.

Полупрозрачная кожа желтоватого оттенка обтягивала тонкие кости скелета.

Нед отпрянул, закричал и начал задыхаться. Рвотные массы обожгли его горло. Комната завертелась вокруг него со скоростью карусели, вышедшей из строя. Жужжание резко смолкло, и пол подпрыгнул, чтобы его поцеловать. Нед потерял сознание.

Труп принадлежал его матери.

19. Спа-отель (2)

– Дитя.

Голос из тьмы.

– Дитя.

Эхо шепота.

– Иди со мной.

Настойчиво, но еле слышно. Шелест листьев, растревоженных ночным ветром.

Нед пришел в себя от страха. Его глаза тревожно распахнулись. Он лежал щекой на грязном полу. В голове пульсировала боль. Он вспомнил: пчелы… комната… тряпье… и труп. Жужжание пчел не стихло. Нед не понимал, почему он все еще жив. Почему его не забрали? Мгновение назад он слышал голос. Вернее, не слышал, а чувствовал его в своей голове. Но теперь он исчез. Это был сон? «Пусть это все закончится, – взмолился Нед, мучимый отчаянием. – Я пришел сюда так или иначе покончить с этим. Заберите меня прямо сейчас».

Может, это конец. А может, он все-таки выживет. Ведь ему удалось вырваться из всех ловушек. Но такие мысли больше не поднимали ему настроение. Как бы ему ни хотелось, Нед не мог убедить себя в том, что у него есть шанс на победу. По крайней мере, в одиночку, а может, и вообще. Он столкнулся не с фосфоресцирующим воздушным шаром, который может проткнуть находчивый юный сыщик. «Я еще жив, потому что оно этого хочет. Других причин нет». Он стал пленником титанических сил из другого мира или измерения. Нед просто не в состоянии повлиять на них или побороть, как бы он ни старался. Он – лист на бурной реке, плывущий туда, куда угодно течению.

«Выбрось эти мысли из головы, – отругал себя Нед. – Это место сведет тебя с ума, если ты ему позволишь. Сосредоточься: решай проблемы по мере их поступления. Ты все еще жив, это все, что имеет значение». Он сел. Боль в голове усилилась. Он достал маленькую аптечку из рюкзака, принял две таблетки аспирина и запил водой из фляги. Вода была свежей, с холодным, металлическим привкусом, но оставила неприятную горечь во рту. Нет, дело не в воде. Нед вспомнил, что недавно его чуть не вырвало. Он сплюнул, стало легче, но ненамного. «Все дело в запахе, – понял он. – В тошнотворном, липком запахе смерти». Нед обернулся и снова увидел изодранные одеяла и труп. Все еще там. Это не обман, а реальность.

Он постарался сохранить контроль над собственным сознанием. «Не важно, насколько страшно тебе будет, – напомнил он себе, – ты должен довести дело до конца и во всем разобраться». Он боялся встать и приблизиться к трупу, но мысленно перечислил рациональные доводы. Это точно не его мать. Даже если она в беде, даже если она умерла (нет, нет!), здесь ее быть не может, тем более в таком состоянии. Это просто невозможно. Следовательно, труп принадлежит кому-то другому. Кроме того, он никак ему не навредит. Мертвецы мертвы. Они не нападают на людей (правда ведь?). Даже если это утверждение не доказано, оно служит основой для следующего вывода: если бы труп хотел что-то сделать с Недом, то сделал бы это уже давно. Мальчику и в голову не пришло, что его попытка объяснить проблему логическим путем порадовала бы его отца. Он продолжил мыслить рационально.

Мусор на полу. Консервные банки. Примус. Холщовая сумка. Картина постепенно вырисовывалась. Кто-то укрылся здесь от непогоды, возможно, даже жил какое-то время, и умер. И до этих пор его не нашли. Может, это бомж, или одинокий цыган, или отщепенец из племени болотных. Вот и все. Конечно, неприятно наткнуться на останки человека, но теперь Нед был уверен, что это точно не его мать, и точно не вампир, алчущий его крови.

Нед неуверенно поднялся с пола, надеясь, что он прав. Вид черепа заставил его поежиться. За этим последовало чувство облегчения – он убедился в том, что перед ним не его мать. Просто… кто-то. Спа-отель и его собственное воображение уже не раз играли с ним злую шутку. Теперь он ясно видел, что у трупа не осталось ни кожи, ни плоти. Этот человек умер довольно давно, от него остались только гниющие кости и характерный запах. Интересно, кто же ты, и почему пришел именно сюда, чтобы окончить свой земной путь в одиночестве? «Мои кости тоже останутся здесь, – с горечью подумал Нед, – если я не выберусь отсюда. Пора идти».

Нед знал, что пчелы все еще в коридоре, но все равно подошел к двери и прислушался. Их жужжание походило на низкое рычание, словно кто-то поставил мощный мотор на нейтральную скорость. Если попытаться выйти через дверь, то он до лестницы никогда не доберется. Пчелы были настоящими, как и пауки на верхнем этаже. Не сверхъестественными, а просто смертельно опасными. Все опасности, с которыми Нед успел столкнуться здесь, были реальными, родом из этого мира. Что касается видений, оптических иллюзий и игр разума – возможно, его собственный мозг несет ответственность за все это. Лузгарь был прав. Спа-отель – очень опасное место, и неважно, живут ли здесь призраки. Но осужденному на смерть никак не поможет осознание опасности гильотины, если у него не получится сбежать из тюрьмы. У него была насущная проблема – как выбраться из этой комнаты в целости и сохранности.

Нед подошел к окну. Он находился на втором этаже здания, но в этой части флигеля окна выходили на сады. И если он спустится здесь, то попадет в их лабиринт и джунгли поглотят его. До площадки вокруг террасы было около десяти метров. Эта сторона отеля отличалась от той, где Нед упал в прошлый раз. Сады доходили до самого здания. Заросли внизу выглядели неприветливо. Получится ли из них выбраться? Придется забраться на одну из изгородей. Можно попробовать сложить кучу из веток и залезть по ней на стену. На это уйдет много времени и сил – ножа, чтобы резать ветки, больше не было, – но задача вполне выполнимая. Кроме того, другого пути нет.

Нед проверил чугунную решетку на окне. Она казалась достаточно крепкой. Он навалился на нее всем весом и покачался. Решетка не сдвинулась с места. Нед достал из рюкзака пятнадцатиметровый моток нейлоновой веревки. Она выдержит; должна выдержать. Он разорвал целлофановую упаковку и размотал веревку. Один конец привязал к чугунной решетке скользящим узлом, как его научил Лузгарь. Нед понятия не имел, подходит ли этот узел для его задачи, но всяко лучше, чем стандартный узел, которыми он завязывал шнурки на кроссовках. Второй конец веревки он выбросил в окно. Она достала до земли с запасом.

Теперь вопрос заключался в следующем: сможет ли он удержать свой вес, спускаясь на землю по веревке? Нед отказался от использования привязных ремней и решил не спускаться вниз, отталкиваясь от стены. Во-первых, ему пришлось бы сильно раскачиваться, а это могло быть опасно. Во-вторых, он понятия не имел, как соорудить привязные ремни из веревки. Поэтому ему оставалось положиться на собственные руки и ноги. По всей длине веревки, через каждый метр, он навязал узлы. Скучная работа, но теперь по крайней мере у него были «ступеньки», по которым можно спускаться вниз.

Нед еще раз проверил узел на решетке, потом залез на подоконник. Он нервничал, но все равно взялся за веревку. Потом поставил одну ногу на другую, а веревку зажал между ботинками. Когда он оторвался от подоконника, на мгновение его захлестнула паника; он захотел забраться назад в окно, но сдержался и крепко ухватился за свою «линию жизни». Несколько глубоких вдохов помогли ему успокоиться. Веревка была слишком тонкой и больно врезалась в ладони, но он не осмеливался ослабить хватку. Нед начал спускаться, медленно, переставляя руки на несколько сантиметров за раз. Веревка легко скользила между ступнями, и узлы Нед завязал на нужном расстоянии. Но для того, чтобы удержаться, требовалось много усилий. Дыхание участилось, он начал кряхтеть. Одежда промокла от пота, а руки сильно заболели. Сама веревка тоже пропиталась влагой, и стало сложнее за нее держаться.

У него начало сводить икроножные мышцы, но Нед уже был рядом с землей и понимал, что у него все получится. Он отпустил веревку, когда до земли оставалось около метра, приземлившись в заросли папоротника. Все тело болело, но он довольно улыбнулся и посмотрел наверх, на здание отеля. «Я снова тебя победил», – подумал он. Неду пришло на ум, что он совершил, пожалуй, самый отчаянный поступок в своей жизни. С некоторой долей гордости он осмотрел красные мозоли на ладонях.

Нед решил немного отдохнуть. Он перекусил яблоком и шоколадным батончиком и выпил еще немного воды из фляжки. Когда он спускался по веревке, головная боль усилилась, но сейчас аспирин наконец начал действовать. Не считая потерянного ножа, он отделался малой кровью. И был все еще жив.

Нед был готов двинуться дальше и осмотрелся. Теперь, когда он оказался внизу, сад вокруг него выглядел по-другому. Сверху, даже со стены, он казался непроходимым нагромождением зарослей шиповника и прочих кустарников, задыхающимися джунглями. Но эта картина оказалась обманчивой. На земле, во всяком случае, в этой части сада, растительность местами была не такой плотной. Под высокими, раскидистыми, согнутыми кустами пролегали похожие на тоннели проходы, по которым медленно, с трудом, но все же мог передвигаться невысокий человек. Нед решил, что если и в остальных частях сада есть такие же проходы, то он сможет добраться по ним до террасы, и ему не придется залезать на стену.

Он пошел по пути наименьшего сопротивления, стараясь не упускать из виду изгородь, чтобы не просмотреть проход в другую часть сада. В некоторых местах он мог встать в полный рост, но большую часть пути ему приходилось проделывать согнувшись или даже ползти на четвереньках. Рюкзак за спиной постоянно цеплялся за ветки, но ему ничего не оставалось, кроме как продолжать свой путь. К счастью, плотная листва не пропускала послеполуденное солнце, и в саду было прохладно.

Примерно через двадцать минут Нед дошел до двери в изгороди. Сперва она не поддавалась, но мальчик пнул ее несколько раз, пока она со скрежетом не отворилась. Интересно, дверной проем есть во всех изгородях, или по одному в каждой части сада? Нед попытался вспомнить, что он видел во время своего предыдущего визита, но не смог.

Он хотел переместиться влево, ближе к центру, но у него ничего не получилось. Густая поросль позволяла ему идти только прямо, и через какое-то время он оказался у другой двери, на этот раз уже открытой. Нед отдалялся от здания спа-отеля, хотя ему нужно было обойти его и выйти на террасу. Час спустя он остановился и попытался сориентироваться. Мальчик посмотрел на здание отеля и смог примерно определить, где находится: где-то на полпути между спа-салоном и задней стеной, практически в середине сада, но по-прежнему не в самом его центре. «Слишком далеко, – подумал он. – Придется идти поперек, в обратном направлении». Несмотря на тень, ему было жарко, он вспотел и уже начинал уставать. Нед снова присел на пять минут, чтобы отдохнуть. Насекомые доставляли ему много хлопот – крошечные мошки лезли в глаза, а вокруг жужжали уродливые жирные мухи и действовали ему на нервы. Но Нед напомнил себе, что они были намного лучше пчел. Пока что он не встретил ни пчел, ни пауков, ни змей. Надо думать о хорошем.

Забавно… Эти сады все время казались Неду наихудшим местом, страшнее и опаснее даже темного подвала. Он представлял себе всевозможных странных зверей и смертоносных тварей, скрывающихся в этих джунглях, которые только и ждали, чтобы разорвать на части любого, кто по глупости вторгнется на их территорию. Но этот страх исчез, как только он оказался в саду, хотя тогда он не придал этому значения. Теперь это место казалось не опаснее любых других диких зарослей. Возможно, растительность здесь была гуще, но в остальном мало чем отличалась от зарослей в Олд-Вудс. Если он и оказался в логове дьявола, то в нем нет ничего страшного. Во всяком случае, пока; он будет в безопасности, только когда выберется отсюда, но это не точно.

Чуть подальше Нед наконец смог сместиться влево. Царапины от колючек кустов ежевики покрывали его руки и лицо, но он понимал, что идет в нужном направлении, и это пробудило в нем новый прилив энергии и энтузиазма. Низко пригибаясь, смахивая колючие сорняки и сухую траву, он пересек центральную часть сада. Теперь – назад к отелю, чтобы выйти на поляну перед террасой. Он уже видел и сделал достаточно для одного дня. Скоро начнет темнеть. Нужно покинуть территорию спа через парадную дверь и отправиться домой. При необходимости сюда можно вернуться в другой день, чтобы закончить осмотр первого этажа и подвала, но прямо сейчас ему это не казалось чем-то срочным или важным. Таинственность спа-отеля и его садов немного рассеялась. Здесь он столкнулся лишь с опасными представителями живой природы и игрой воображения, но не пережил ничего, что мог бы честно назвать сверхъестественным. Нед улыбнулся. Теперь он понял, что в некотором роде сделал то, что всегда советовал его отец. Он столкнулся с кошмаром, странными явлениями, с чем-то необъяснимым и непонятным, и вместо того, чтобы поддаться панике, прокладывал себе путь через территорию спа-отеля, находил ответы на вопросы и приходил к рациональным выводам. В конце концов окажется, что никакого фантома не существует.

Нед посмотрел в сторону здания спа-отеля. Надо идти в его направлении. Он знал, что впереди его ждет изгородь и дверь, а за ними еще одна изгородь и еще одна дверь, и так далее, пока он не окажется на поляне перед террасой. Но путь преграждали огромные заросли шиповника с толстыми, как канаты, ветками и со зловещими шипами длиной в два сантиметра. Если окажешься там, то истечешь кровью за несколько минут. И Неду снова пришлось сойти с намеченного пути.

Он не сразу узнал следующую изгородь, но, когда он шел вдоль нее в поисках дверного проема, его осенило. Это была стена круглого сада, в котором, по словам Лузгаря и Мутного, находился горячий источник или что-то в этом роде. Нед решил на него посмотреть. Он попытался вспомнить, как выглядел этот сад со стены. Если он заглянет в круглый сад, то потратит не так много времени. Кроме того, еще довольно светло, а его маршрут в любом случае настолько непредсказуем, что несколько минут ничего не решают. Но даже если бы время поджимало, Нед понимал, что должен исследовать этот сад; инстинкт подсказывал ему, что мимо него нельзя пройти. Он держался поближе к изгороди, боясь потерять ее из виду. Растительность была настолько плотной, что, казалось, отталкивала его, но он упорно продолжал продираться сквозь нее вдоль основания стены. Рюкзак стал мешать ему еще больше, но Нед и не думал избавляться от него.

Вход, ведущий в сад, тоже был круглым. Ни петель, ни отверстий от гвоздей. «Здесь никогда не было двери», – подумал Нед, окидывая взглядом сплошную кирпичную кладку. Но внутри, впрочем, было некоторое ее подобие. Небольшая рощица кривых молодых деревьев выросла у внутренней стены. Держа свой рюкзак в одной руке, он легко проскользнул мимо этого естественного барьера и оказался в круглом саду.

Различия сразу стали очевидны. Он смог выпрямиться в полный рост. Растения здесь были высотой с окружающую сад стену, и их тяжелые листья переплелись наверху, образуя колючий зеленый потолок. Стволы, или, точнее, стебли, были тонкими и искривленными, похожими на переплетенные виноградные лозы, изуродованные узловатыми наростами. На земле почти не росла трава, ее покрывала только голая твердая глина. Это место настолько отличалось от любой другой части садов вокруг спа-отеля, что Нед несколько минут стоял, изумленно оглядываясь по сторонам. Он задался вопросом, не так ли выглядит бамбуковая роща. Потом подумал: да, в дурном сне.

Он почувствовал запах, как только подошел ко входу в сад. Не удушающее зловоние, но все равно едкий и всепроникающий запах. Нед провел достаточно химических экспериментов, чтобы знать – именно так пахнет горящая сера. Трудно было себе представить, что кому-то хотелось проводить здесь время, дышать этим воздухом, не говоря уже о том, чтобы считать, что это как-то полезно для здоровья. Даже насекомые держались подальше от этого места; не было видно ни мухи, ни комара, ни какой-либо другой жужжащей твари. Это был самый тихий уголок спа-курорта.

Своеобразие здешней растительности позволяло Неду передвигаться свободно. В прошлый раз, когда он был в этом месте и смотрел на сад со стены, зелень напомнила ему гигантский венок, который опоясывал сад, оставив открытое место в центре. Он обязательно доберется туда, но сперва надо обойти стену с внутренней стороны. Без сомнения, он мог бы пойти в библиотеку и найти наименование растущих здесь растений в каком-нибудь справочнике, но придумал для них свое собственное название: деревья-ершики. Они были липкими и блестели от какого-то сока или смолы. Нед осторожно прошел между ними и вскоре вернулся ко входу.

Теперь к центру, откуда исходил то ли дым, то ли пар. Он хотел увидеть, что там на самом деле: пасть огненного зверя, врата в ад или вообще ничего?

Поляна в центре представляла собой небольшой круг, примерно шести метров в диаметре. Он был окружен деревьями-ершиками, которые в этом месте росли гораздо плотнее друг к другу. Нед протиснулся между ними и встал на краю пологого спуска. Всего в нескольких сантиметрах от его ног глина стала похожей на густую кровяную колбасу, от которой поднималась легкая дымка. Воздух был очень теплым, и запах серы резко бил в ноздри. «Лузгарь снова оказался прав», – подумал Нед. Это была та самая странная грязевая ванна, о которой упоминал старик. В центре ямы пар был гуще, а грязь кипела, словно на слабом огне. Горячие пузырьки размером с бейсбольный мяч прорывались на поверхность с противным булькающим звуком. Неду стало интересно, какая там температура. Он наклонился и потрогал пальцем грязь у своих ног. У нее оказалась удивительно гладкая, кремовая текстура, совсем не шероховатая, как у обычной грязи. Она была горячая, но не слишком; примерно как… приятная ванна. Естественно, в центре ямы грязь намного горячее. Но по краям достаточно места, чтобы при желании в этой жиже поместилось довольно много людей.

Нед задумался. Неужели люди действительно приходили сюда, чтобы барахтаться в грязи, словно свиньи, как уверяли его Лузгарь и Мутный? Голые? Мужчины вместе с женщинами? Как такое могло прийти им в голову? И какое это странное зрелище. Были ли они молодые, старые или всех возрастов? Дети тоже? И как они выглядели, когда выходили из ямы – черные, покрытые грязью с ног до головы? Наверное, поблизости, в одном из прилегающих садов, были душевые. Или, может быть, их поливали из шланга прямо здесь, на месте, где теперь росли все эти деревья-ершики.

Глядя на яму и наблюдая, как пузырится грязь и плавно клубится туман, он почти смог представить себе эту картину. Человеческие головы, мужские и женские, опоясывающие черную массу, словно бусины на ожерелье. Их так много, они так близко друг к другу, что их невидимые тела, должно быть, соприкасаются под толщей грязи. Этот образ вызвал у Неда неприятное чувство, природу которого он не мог понять. В нем было что-то тревожащее. Его мысли постоянно возвращались к той комнате в спа-отеле, к фотографии молодой и красивой женщины, которую он видел в журнале. Теперь он представлял себе, как она входит в этот сад, снимает одежду и валяется в грязи вместе с другими людьми. Мысль об этом вызывала у него отвращение, но в то же время в ней было что-то притягательное. Казалось, это было частью атмосферы спа-курорта – красота, возведенная в абсолют и превратившаяся в нечто другое, в нечто неправильное.

Грязь булькала и причмокивала. Пар танцевал в зловонном воздухе. Что это, легкий ветерок? Деревья-ершики плавно покачивались, их листья шептали и шипели над головой. Они выглядели по-другому, как будто за последние несколько минут претерпели неуловимую трансформацию. Теперь они стали плоскими, двумерными, словно детальный и сложный линейный рисунок с извращенной перспективой. Монохромное изображение, серое на сером, каждая линия отбрасывала тень. «Как детская картинка-головоломка», – подумал Нед. «Сколько животных вы можете насчитать на этой картинке?» Или: «Можете ли вы найти всех людей, спрятанных на этой картинке? (Подсказка: их 27!)» Но эта головоломка была в натуральную величину, и Нед находился в ее центре. Завораживающая картина. Повсюду возникали лица, пальцы скручивались и сгибались. Но если Нед пытался сфокусироваться на каком-либо месте, изображение исчезало – лицо становилось еще одним корявым сучком на дереве-ершике, а пальцы – веточками. Фокус заключался не в том, чтобы сосредоточиться, а в том, чтобы позволить своему взгляду медленно блуждать, охватывая всю панораму. Когда Нед сделал так, эффект оказался впечатляющим. Роща странных деревьев внезапно наполнилась скрытой жизнью, лица, руки и тела вкрались в поле его зрения в замедленном движении, словно облака в цикле видеосъемки метеорологического спутника.

Не играй в эту игру.

Нед попятился назад, но деревья задержали его. Он вытянул правую руку в сторону, и она, казалось, слилась с картиной. Класс! Когда Нед был младше, он думал, что было бы здорово залезть в телевизор и оказаться в стране мультфильмов, этом волшебном мире. Теперь ему казалось, что он почти осуществил свою мечту; не совсем мультяшная страна, но что-то похожее. У него закружилась голова, как будто он только что нашел ключ, который даст ему эту сверхспособность. Больше ни у кого на свете ее нет. Он стоял у ворот в страну детского счастья, тайн, приключений, веселья и радости, страну, в которой игры никогда не кончаются. Здесь нет страха, нет боли, а жизнь длится вечность. Но через эти врата можно пройти только один раз. Нед смутно понимал, что если он развернется и пойдет домой, то никогда больше не сможет найти дорогу обратно ко входу в это чудесное место. Оно слишком прекрасно, чтобы его потерять, но…

В самом центре поляны к нему взывала женщина, окутанная легкой дымкой. У нее была самая прекрасная улыбка, которую он когда-либо видел, а руки ее были разомкнуты для объятий.

– Дитя.

Она говорила беззвучно, ее голос звучал прямо в его сознании. «Кто ты, – хотел спросить он. – Женщина из журнала? Да. Нет, его мать?» Сердце Неда защемило из-за неопределенности.

– Мое дитя.

Слова-мысли сияли в нем волшебным светом. Бежать, прямо к ней. Всего несколько шагов – и навсегда потеряться в ее любви и доброте, за порогом волшебного царства.

– Дитя, дитя, иди ко мне.

И больше не будет ни боли, ни страха. Ты нашел то, что искал. Нед нерешительно двинулся вперед, его ноги увязли в горячей грязи.

– Дитя, сегодня ты снова будешь моим.

Слова сдетонировали в его мозгу. Нед застыл на месте, его глаза расширились от ужаса. Ты снова будешь моим – он узнал эти слова. Они были написаны на пыльном полу в спа-отеле. Они означали, что ему следовало уходить оттуда немедленно. Он попятился назад, но деревья, казалось, подталкивали его к женщине.

Теперь улыбка на ее лице сменилась выражением страдания и ярости. Ее лицо, которое было прекрасным, теперь оказалось искажено вечным конфликтом. Он снова попытался отступить назад, но деревья, словно калейдоскоп из рук, лиц и тел, окружили его призрачной армией и не отпускали. Пар с ревом поднялся из центра ямы, обжигающий поток поглотил женщину. Кипящая грязь бурлила у ее ног. Листья деревьев, приведенные в движение взрывной волной, зашелестели непристойным хохотом толпы. Нед не мог отвести взгляд от глаз женщины. Они горели от горя и потери и обвиняюще сверлили мальчика. «Это моя вина, – подумал он. – Я виноват во всем, я делаю это с ней».

Из-под земли забил горячий источник. Обжигающая струя пара взметнулась на пять метров вверх. Неда забрызгало горячей грязью и сернистой водой, но он едва заметил это. Женщина на его глазах стала ярко-красной, а затем ее кожа начала отслаиваться, а плоть с шипением лопаться.

– Дитя, за что?

Нед закричал.

– Дитя, за что ты так поступаешь со мной?

Нед развернулся, продрался через окружение деревьев-ершиков и побежал.

– Дитя, почему ты снова бросаешь меня?

Ее слова рыданием звучали в его голове, воплем, полном эмоций, настолько сильных и неожиданных, что мальчик пришел в замешательство. У него не осталось никакой защиты, никакого последнего очага здравого смысла или понимания происходящего, на которые можно было бы опереться. Все, что он мог делать – это бежать, полный стыда и ненависти к самому себе. Когда он добрался до выхода, то не стал раздумывать, а мгновенно начал карабкаться по молодым деревьям, подтягиваясь, как обезумевшая мартышка.

Внезапно он оказался в темноте. Все изменилось. Он стоял на стене, и она превратилась в тонкую светящуюся ленту у него под ногами. Стена летела на миллионы километров вниз, в бесконечное пространство. Вокруг него была только темнота, кромешная ночь. Бледная, светящаяся полоса, на которой он стоял, была его единственной точкой опоры. Он бежал так быстро, как только мог, не сбиваясь ни на шаг, следуя за нитью, которая разворачивалась перед ним. Слезы текли по его лицу, плач по женщине, которую он оставил позади. Она сгорела и умерла, а он ничего не сделал. И она умерла не одна. Многое ушло вместе с ней. Шанс, которого у него больше никогда не будет. Тайна, правда, которую он никогда не узнает. Это чувство Нед не мог выразить словами. Все, что у него осталось, – это бесполезные слезы и пустота внутри.

Лента кончилась, и Нед не заметил, как начал падать. Затем – бум! Ошеломленный, он часто заморгал, перекатился на бок и огляделся. Он находился на поляне.

Рядом была терраса и здание спа-отеля. Он лежал на мягкой полевой траве. Стена была прямо за ним. Он выпрыгнул из пустоты обратно на дневной свет.

И горько заплакал.

21. Мать и дитя

Два дня спустя он все еще не понимал, что же случилось с ним в спа-отеле. Действительно ли он выжил в последнем бою со своим врагом, или это была просто галлюцинация? Стоял ли он у дверей в рай или ад? Была ли эта женщина реальной или просто фантазией? Но самый важный вопрос заключался в том, закончилось ли наконец его наваждение? Ему казалось, что последнюю тайну он так и не разгадал, но у него не было возможности узнать, была ли вообще эта тайна. Как было бы хорошо, если бы он мог списать все эти ужасы на мальчишеское воображение, но Нед знал, что в невежестве или в невинности найти убежище невозможно.

Нед не был встревожен, скорее подавлен. Физически он чувствовал себя так, словно из него выжали всю силу и энергию. Он провел эти два дня, вяло слоняясь по дому. Он не мог прочитать больше одной страницы ни в одной книге, которую брал в руки. Он смотрел телевизор, дремал, почти не разговаривал с родителями. Практически все время он размышлял о произошедшем на территории спа-отеля. Кое-что казалось ему удивительным. Например, он не мог вспомнить, как взбирался по молодым деревцам на стену, и все же сделал это. А затем смог пробежать по стене – бегом — в критический момент, когда ему казалось, что он перенесся в черные глубины дальнего космоса. Его ангелом-хранителем оказалась та часть мозга, которая сохранила контроль над телом, рефлекторно функционировала и спасла его от… чего угодно.

На вторую ночь после экспедиции в спа-отель Нед отправился спать после того, как пару часов без интереса смотрел телевизор. Он надел свою легкую пижаму и сел у окна. Небо было довольно темным и очень ясным. Нед сдвинул москитную сетку и поднес телескоп к открытому окну. Он был недорогой и несложный, но позволял в ясную ночь разглядеть Сатурн. Он узнал планеты, спутники Юпитера и множество звезд, но рано или поздно понадобится справочник, чтобы идентифицировать другие объекты в ночном небе. Например, пульсары или эти непонятные квазары. В одном школьном журнале он прочитал статью о квазарах; в ней говорилось, что астрономы точно не знают, что это такое, и это порадовало Неда. Существуют вещи, которые даже взрослые видят и изучают, но не могут объяснить.

Нед нашел Плеяды. Расстояние – сложная штука. Глядя на это звездное скопление, можно подумать, что все звезды в нем тесно прижаты друг к другу. Но Нед знал, что на самом деле их разделяют сотни миллионов километров, огромные космические пропасти. Разум не в состоянии постичь подобные масштабы.

А что, если вся эта вселенная – лишь пятнышко на предметном стекле микроскопа, которое рассматривает мальчик в другой вселенной, то же самое верно и для его вселенной, и так далее, и так далее… Поговорим о великанах! Привет, там, наверху. Мог ли фантом каким-то образом вписаться в эту схему? «Глупость какая-то», – решил Нед. Но кто знает, может быть, у одного из мальчиков в другой вселенной была похожая проблема. Размер и расстояние ничего не значат, когда дело касается призраков. «Надеюсь, у него все получается лучше, чем у меня», – подумал Нед.

Нед услышал, что кто-то идет по коридору. Он обернулся и в дверном проеме увидел свою мать.

– Нед?

– Привет, мам.

Линда зашла в комнату.

– Не спится?

– Еще пару минут посижу. Сегодня ясное небо.

– Все звезды на месте?

Нед улыбнулся.

– Кажется.

Линда села на его кровать и прислонилась к стене.

– Иди сюда, посиди со мной минутку, – сказала она.

Нед убрал телескоп и вернул москитную сетку на место.

Он залез на кровать.

– Ой, мне включить свет?

– Не надо. Просто придвинься поближе.

Нед сел рядом с матерью. В лунном свете они были похожи на две призрачные фигуры в темноте. Линда обняла Неда, положив свою голову на его. Он придвинулся еще ближе, наслаждаясь ее теплом, запахом чистоты и любовью, которой она всегда окутывала его.

– У тебя все хорошо, Нед?

– Конечно.

– Тебя ничего не беспокоит?

– Нет.

– Ты же знаешь, что можешь обо всем мне рассказать.

– Угу.

– Просто в последнее время у тебя какое-то странное настроение. Понимаешь, о чем я?

– Ну… – Нед пожал плечами.

– Мне так кажется, – продолжала Линда. – Чуть-чуть.

– Мам?

– Да?

– А сколько тебе будет лет, когда ты умрешь, как думаешь?

– Не знаю, милый. Людям не дано знать такие вещи. А что? Это тебя беспокоит?

Нед снова пожал плечами.

– Не знаю.

– Если в этом все дело, то не трать время на такие мысли. Самое важное – прожить счастливую жизнь, полную любви. Вот и все. Любовь – это все.

– Номам…

– Мммм?

– Я не хочу тебя терять.

– О, Нед. – Его голос звучал так грустно и беспомощно, что Линда чуть не расплакалась. – Ты не потеряешь меня, милый. Никогда. Прошу, не беспокойся об этом. – Она крепко его обняла, убрала волосы с его лба и несколько раз поцеловала. – Нет, нет, нет, – прошептала она.

– Но, мамочка. – Теперь, когда Нед начал, он не мог остановиться, его голос дрожал. – Меня не будет, и я больше никогда тебя не увижу.

– Нет, нет, нет, – нежно, но твердо.

– Но это правда, меня не будет и…

– Нет, Нед. Как не будет?

– Не знаю… Они заберут меня куда-то далеко-далеко.

– Кто?

– Кто-то.

– Нет, это не…

– Да, – с удивительной настойчивостью. – Я знаю это, мамочка, знаю.

Линда нашла глаза сына в темноте и увидела, что они полны страха.

– Нед, ты говоришь о тех двух стариках? Они…

– Нет, они мои друзья.

– Ты видел кого-то еще? Он следил за тобой или угрожал тебе?

После долгой паузы тихий голосок:

– Нет.

– Хорошо. Теперь послушай меня, дорогой. Тебе нечего бояться. Никто не заберет тебя у меня с папой.

– Нет, заберут.

Снова Линда удивилась уверенности в голосе Неда.

В чем дело? У таких маленьких детей не бывает паранойи. Потом она вспомнила один эпизод из собственного детства. Сколько ей тогда было – пять? В любом случае, тогда впервые кто-то объяснил ей значение слова «похищение». Несколько недель после этого Линда жила в состоянии полного ужаса, уверенная, что в любой момент ее кто-то похитит, убьет и похоронит в каком-нибудь болоте. И ее тело так и не найдут. Спустя какое-то время она успокоилась, но все еще живо помнила тот страх. Неду почти десять, но он все еще ребенок. Любая идея в его сознании может разрастись до гигантских размеров.

– Мой бедный малыш. – Все дело в каком-то иррациональном детском страхе. Линда обняла его и начала укачивать. – Думаешь, папа или я позволим кому-то забрать тебя у нас? Конечно, нет.

– Но что если вы не сможете им помешать?

– Этого никогда не произойдет, Нед. Никогда, никогда, никогда.

– Мамочка, я люблю тебя.

– И я тебя.

– И папу.

– И папа тебя любит. Мы оба любим тебя сильносильно.

– Я не хочу, чтобы это со мной случилось.

– Ничего плохого с тобой не случится, Нед. Все будет хорошо. И никто никогда-никогда не заберет тебя у нас.

– Мамочка…

– Мы тебя любим больше всех на свете.

– Побудешь здесь со мной, пока темно, мамочка?

– Конечно.

– Правда? Всю ночь?

– Обещаю.

– Я правда хочу, чтобы ты осталась и обнимала меня, пока я сплю.

Он говорит как маленький. Регрессия? Больше похоже на пятилетку с эдиповым комплексом. «Наш сегодняшний разговор – это шаг назад, – подумала Линда. – Но во всяком случае он наконец честно признался, что его беспокоит. Побольше любви и немного удачи помогут ему справиться с переживаниями через день или два. Надеюсь».

– Я побуду с тобой столько, сколько ты хочешь, Нед.

– Мамочка, мамочка…

Все его тело сотрясали рыдания, и Линда чувствовала, как его горячие слезы пропитывают ее блузку насквозь. Она не смогла сдержаться и несколько минут плакала вместе с ним, потом крепко обняла его еще раз. Линда спела ему все колыбельные, которые знала. Нед уснул в ее объятьях со слезами на глазах, но каждый раз, когда она пыталась пошевелиться, он крепко хватался за нее. В какой-то момент в комнату заглянул Майкл, но Линда жестами прогнала его, испугавшись, что Нед может проснуться.

Позже, намного позже она смогла наконец выскользнуть из комнаты Неда. Ее руки и ноги затекли, а дыхание было немного неровным. Она сделала два вдоха из ингалятора. Майкл уже спал.

Через какое-то время она тоже уснула.

22. Дом Фэрли (2)

– Эй, испанская красотка, покажи свою пилотку… – тихонько напевал Мутный, когда Нед подошел к рыболовной лавке. Он сидел в дальнем углу сарая на табурете у небольшого цинкового столика, служившего ему верстаком, и возился с десятком фонариков. Лузгарь сидел в своем кресле и пролистывал старый каталог рыболовных снастей. Оба взглянули на мальчика.

– Я же говорил, что он не сбежал на флот, – сказал Мутный.

Лузгарь хмыкнул.

Утро было дождливое, подходящее для ничегонеделания, и Нед был уверен, что найдет одного или обоих своих друзей в рыболовной лавке. Он стряхнул капли дождя со своей бейсболки и подошел к ним мимо столов с аквариумами и деревянными ящиками.

– Где ты взял столько фонариков?

Мутный кивнул в сторону Лузгаря.

– Они годами валяются у этого старого идиота, и ни один из них не работает. Я принес новые батарейки, так что сейчас разберемся, что к чему. – Он нажал на кнопку на фонарике, который держал в руке. Ничего не произошло. – Ясно, лампочка перегорела, понял?

Нед кивнул.

– Во всех чертовых приборах, которые я пытался включить, перегорела лампочка. – Мутный вытащил батарейки и положил фонарик к четырем другим, лежавшим на краю стола. Насвистывая ту же непристойную песенку, он взял следующий фонарик.

Нед подошел к лотку с маленькими раками и принялся дразнить их пальцем, заставляя носиться в воде.

– Так чем ты был занят? – спросил Лузгарь через несколько секунд.

– Да ничем особенным.

– И в этом лампочка перегорела, – объявил Мутный. – Нужно много новых лампочек.

Лузгарь хмыкнул.

– Надо проверить контакты, – сказал он. – Нет толку от новых лампочек или хороших батареек, если контакты ни к черту.

– Знаю, знаю.

– Некоторые из них валяются здесь очень давно, и у них точно отходят контакты. Вот что надо починить в первую очередь.

– Да, да.

– Больше одного фонарика мне все равно не нужно, – пробормотал Лузгарь.

Нед подождал немного, чтобы убедиться, что их диалог закончен, и сказал:

– Со мной кое-что действительно случилось пару дней назад. Я думал, что крепко влип.

– Что стряслось? – Лузгарь взглянул на него поверх страницы каталога.

– Да так, прогуливался… рядом со старыми железнодорожными путями. – Нед вел свой рассказ, не отрывая взгляда от лотка с раками. Он не собирался признаваться в том, что еще раз ходил в спа-отель, но совсем врать ему тоже не хотелось. – И вдруг на меня налетел целый рой пчел. Боже, и напугали они меня. Я никогда в жизни так быстро не бегал.

– Бывает, – сказал Лузгарь и вернулся к каталогу.

– Может, это осы? – спросил Мутный.

– У меня не было времени выяснять.

– Наверное, ты наткнулся на их гнездо и растревожил их, – сказал Лузгарь. – У меня было такое.

– Было страшно.

– Да, эти твари опасны, – сказал Мутный. – У меня был один знакомый. Лузгарь, помнишь старину Билли ЛеБо? Ему от пчел серьезно доставалось.

– Да, – ответил Лузгарь.

– От всего пары пчелиных укусов его лицо раздувало, как большую розовую зефирину, и он начинал задыхаться.

– Правда?

– Да, просто ужас. Однажды на него пришлось надеть кислородную маску. И еще он все время носил с собой таблетки, на случай, если пчела его ужалит.

– Ему даже видеть пчелу не надо было, – сказал Лузгарь. – Стоило ему услышать жужжание, как он бросал свой улов и убегал прочь. Кстати, что с ним стало в итоге?

Мутный задумался на мгновение, потом покачал головой:

– Не знаю. Делся куда-то. Много лет от него ничего не слышно. Может, в пустыне где-то, или на севере, с эскимосами. Да где угодно, лишь бы пчел там не было.

– Думаю, у нас в доме есть их гнездо, – сказал Нед. – Я часто слышу жужжание.

Но вопрос пчел уже был закрыт, потому что на эту его реплику никто не отреагировал. Лузгарь продолжил листать каталог, словно пытаясь найти что-то давно потерянное, а Мутный принялся возиться со следующим фонариком, напевая себе под нос.

– Когда ты в следующий раз собираешься на рыбалку? – спросил Нед.

Лузгарь пожал плечами:

– Может, завтра. Если дождя не будет. У меня есть лишние навозные черви, так что можно пойти к мельничному пруду Баксли, половить солнечников.

– Их на похлебку много надо, – запротестовал Мутный. – А потом замучаешься чистить.

– Они не так уж и плохи, – возразил Лузгарь. – Мы все поучаствуем в рыбалке. И Нед нам поможет, правда?

– Конечно.

– Видишь, думаю, это хорошая идея. Я слишком обленился за эту неделю, это вся работа, на которую я способен.

– Ты бы и на рыбалку не пошел, если бы мальчик почти всю работу за тебя не делал, правда ведь, Головастик?

Нед рассмеялся:

– Я не против. Люблю рыбачить.

– Хорошо, хорошо, – сдался Мутный. – Я пригляжу за лавкой, а вы возвращайтесь домой с уловом, – потом пробормотал себе под нос: – Вонючая мелкая рыбешка.

Лузгарь бросил каталог через плечо, потянулся и широко зевнул, потом откинулся на спинку кресла, его глаза немного заслезились.

– Будь я проклят, чувствую себя как часы, у которых заканчивается завод, – сказал он. – Видимо, дело в погоде.

– Да, у нас уже лет тридцать как такая погода, – заметил Мутный, подмигнув Неду.

– Лузгарь.

– Мммм?

Нед сел на деревянный ящик рядом со стариком.

– Расскажи мне про мой дом, – попросил он.

– Твой дом?

– Да.

– Что ты хочешь знать?

– Ну, его называют дом Фэрли, верно?

– Да.

– Почему?

– Потому что давным-давно там жила семья по фамилии Фэрли. Они построили этот дом.

– Но почему дом все еще называют их именем, раз они жили там давным-давно?

– В этом нет ничего такого. Некоторые названия привязываются, вот и все.

– Что там произошло?

– В каком смысле?

– Что-то случилось в том доме, с семьей Фэрли, ведь так?

Лузгарь улыбнулся, но Нед заметил, что старик закусил нижнюю губу. Мутный развернулся на своем табурете, не обращая внимания на фонарик в руке.

– Хватит фантазировать, Недли.

– Но ведь что-то произошло, правда?

– Почему ты так думаешь?

– С этим домом что-то не так. Не знаю, что именно, но у меня иногда возникает странное чувство.

– Он думает, что там живут призраки, – сказал Мутный с натянутым смешком.

– Может, и так, – допустил Нед. Он почувствовал, что перехватил инициативу, и ему это нравилось. Он продолжил давить: – Расскажи мне, что там произошло.

Лузгарь снова зевнул. Казалось, ему скучно, и Нед подумал, не ошибался ли он насчет прошлого семьи Фэрли.

– В этой стране нет ни одного старого дома, у которого не было какой-нибудь истории, – сказал он пренебрежительным тоном.

– Я хочу знать историю дома Фэрли, – продолжил настаивать Нед. – Я теперь там живу, Лузгарь. Расскажи мне все, пожалуйста.

Нед с радостью заметил, что дождь из моросящего превратился в ливень. Он барабанил по железной крыше сарая, которая кое-где протекала. Он загнал Лузгаря и Мутного в угол, по крайней мере, пока ливень не кончится. Нед подался вперед, поставив локти на коленки. На его лице отразилось нескрываемое нетерпение.

– Да тут нечего рассказывать, – нехотя начал Лузгарь. – Меня тогда еще не было. Ну или я тогда был маленьким, не знаю. В любом случае, у Фэрли стряслась какая-то беда, вот и все. Кажется, один из сыновей работал на рыбацкой лодке. Неожиданно налетел шторм, так иногда бывает, и его смыло за борт. Его так и не нашли. Такие вещи постоянно в те дни случались. Намного чаще, чем сейчас. Скорее всего, никто не придал бы этому значения, если бы вскоре не погибла и мать. Я подробностей не помню, был ли это несчастный случай или она умерла своей смертью. Но так как это случилось практически сразу после гибели сына, то произвело впечатление на местных.

Нед слушал молча. И думал: «Вот и объяснение, это точно оно».

– Кажется, примерно в это время и у Шервудов начались какие-то неприятности, так ведь? – спросил Мутный. – Та лодка им принадлежала?

Лузгарь кивнул.

– Да, это была их лодка. Они владели целым рыбацким флотом в здешних местах. Зашибали кучу денег.

Вроде бы кто-то обвинял их в смерти сына Фэрли, но это все чушь. Как может кто-то быть виноват в том, что кого-то смыло за борт во время шторма.

– В те времена гораздо больше людей умирали молодыми, – сказал Мутный. – Тогда были большие семьи – восемь, десять, двенадцать детей. Поэтому никого не удивляло, если кто-то из них не доживал до старости. И еще много ребят умирало из-за несчастных случаев на работе. И из-за болезней – тогда современных лекарств не было. Поэтому в те времена такое происходило чаще…

– Да, верно, – подхватил мысль Мутного Лузгарь. – В его смерти не было ничего необычного.

– А что случилось с остальными членами семьи? – спросил Нед.

– Ты меня подловил, – ответил Лузгарь. – Не знаю. Думаю, дети выросли и разъехались кто куда. Отец больше так и не женился, насколько я знаю. Наверное, тоже куда-то уехал. В любом случае, я о них ничего не слышал.

– Кажется, тот дом стоял пустым какое-то время, – сказал Мутный. – Ручаться не берусь, но смутно припоминаю, что между отъездом отца и новыми жильцами прошло много времени.

– Да, – согласился Лузгарь. – Кажется, ты прав. Самое главное – такие истории постоянно случаются. Происходит трагедия, семья распадается, последний ее представитель куда-то уезжает, и об их дальнейшей судьбе никто не знает. А они просто переехали на новое место, начали жизнь с чистого листа. Но местным это неизвестно, вот в их памяти и остается только самое плохое.

От внимания Неда не ускользнуло то, что Лузгарь и Мутный сначала отнеслись к теме разговора настороженно, но затем объединились, чтобы обрисовать самую обычную, банальную историю. Они сильно постарались убедить Неда в том, что в истории Фэрли нет ничего из ряда вон выходящего, что «такое часто случается». Но они зря тратили время; Нед понял, что напал на нужный след. Фэрли имеют отношение к тому, что с ним творится. Трагические смерти. Сын и мать. Родители Неда, а также Лузгарь с Мутным, скорее всего назвали бы это простым совпадением. Но только не Нед. Он через слишком многое прошел. Всю обратную дорогу домой он размышлял о Фэрли.

– Зачем ты ему все это рассказал? – спросил Мутный, когда Нед ушел.

– Не знаю, – признался Лузгарь. – Я не собирался ему ничего говорить, но оно как-то само вырвалось. – Он потер подбородок и посмотрел на приятеля. – Ты тоже постарался, внес свою лепту.

– Ну ты же первым начал. Пришлось тебе помогать.

– Ну конечно.

– Чтобы все это не зашло слишком далеко.

– Слишком далеко – это куда?

– Он всего лишь мальчик, Лузгарь. Такие истории могут его напугать. Теперь он уснуть не сможет. Неправильно все это. Просто неправильно.

– Он и без того напуган, разве ты не заметил?

– Знаю, знаю, – грустно сказал Мутный. – Но мы сделали только хуже. Напугали его до смерти.

– Возможно, – сказал Лузгарь. – А может, это и к лучшему.

Мутный строго сказал:

– Все эти годы ничего ни с кем в этом доме не случалось, это чистая правда, и тебе она известна.

– Со времен Фэрли там не жил ни один мальчик, – возразил Лузгарь. – До сих пор.

23. На твоей улице

– Он был так напуган, – категорично заявила Линда. – По-настоящему напуган. Пришлось очень долго ждать, прежде чем он заснул, только после этого я смогла выйти из его комнаты. Он меня не отпускал.

Она очищала тарелки от куриных костей и остатков еды. Майкл сидел за столом, допивая белое вино, и терпеливо ее слушал. Они недавно поужинали. Ближе к вечеру небо прояснилось, и Нед искал дождевых червей на заднем дворе, полагая, что из-за дождя они выползут пораньше. Ему не терпелось на следующий день отправиться на рыбалку с Лузгарем, а дождевых червей было легче насадить на крючок, чем навозных. Кухонное радио играло попурри из инструментальных мелодий.

– Мне тоже было страшно, – продолжала Линда. – Я не знала, что делать или что ему сказать. Он был совсем не похож на себя, почти бился в истерике. А потом он просто расплакался.

– Такое и раньше случалось, – спокойно сказал Майкл.

– Раньше да, но…

– Он вел себя примерно так, когда ему снились кошмары.

– Но в этот раз он не спал, Майкл. Я тебе уже говорила. Когда я вошла, он не спал, сидел у окна и смотрел в телескоп. Потом мы сели на его кровать и несколько минут разговаривали. Мне показалось, что он держал эти страхи в себе какое-то время, а той ночью они наконец вырвались наружу.

Майкл энергично закивал, словно намекая Линде, что пора заканчивать свой рассказ.

– Ладно, я понял, – сказал он. – Это не кошмар. Я сказал лишь, что это похоже на кошмар. Как в прошлый раз.

Линда выбросила мусор в большой зеленый пластиковый мешок под раковиной и поставила тарелку в посудомоечную машину.

– Он убежден, что кто-то собирается забрать его у нас. И он в ужасе от этого.

– Да, и через это мы проходили. Когда у него был солнечный удар, он говорил что-то подобное.

– Совсем не похоже на то, что это ему приснилось, Майкл.

– Что же это такое, по-твоему?

– Это что-то значит.

– Ха! – воскликнул Майкл, не в силах больше сдерживаться. – Я не смеюсь над тобой, дорогая, – добавил он быстро, – но неужели ты действительно в это веришь?

Лицо Линды омрачила неуверенность.

– Неделю, две недели назад, я бы сказала, конечно, нет. Но сейчас… я не так уверена. Я не знаю, что и думать, и чувствую себя такой глупой и беспомощной.

Майкл наблюдал за тем, как его жена чуть не уронила пакет с молоком, когда ставила его в холодильник. Выражение ее лица было озабоченным и рассеянным. Она вытирала столешницу отрывистыми и нервными движениями. Он подумал, что она похожа на актрису, тщетно пытающуюся добиться определенного эффекта. Она слишком преувеличивала проблему, позволяя ей так действовать на себя. Майкл никак не мог согласиться со своей женой. Настоящая проблема заключалась в том, как ее успокоить и заставить образумиться.

– Ты ошибаешься, – сказал он. – Не надо себя винить, да и за что? Если Неда что-то беспокоит, мы с этим справимся. Но я не хочу, чтобы ты слишком драматизировала эту проблему.

– Слишком драматизировала? – Голос Линды дрогнул. – Майкл, он мой сын. Ты хочешь, чтобы я вела себя так, словно ничего не произошло?

– Нет, – ответил он громко, потом смягчил тон. – Просто я волнуюсь о тебе так же, как и о Неде. И меньше всего мне хочется, чтобы твои чрезмерные переживания… Спровоцировали очередной приступ астмы. Ты же знаешь, что напряжение и стресс являются одними из факторов.

– Раньше я тоже этого боялась, – сказала Линда. – Но теперь мне страшно за Неда. То, что происходит с ним, важнее всего на данный момент.

Хотела ли она притвориться смелой или говорила совершенно серьезно? Майкл не мог сказать наверняка, но ему было трудно поверить в то, что его жена так изменила отношение к своей астме. Последние пять лет больше всего на свете она боялась повторения того ужасного приступа.

– Не важно, как ты к этому относишься, – логично рассуждал Майкл. – Правда в том, что ты находишься в группе риска. И прямо сейчас ты подталкиваешь себя ближе и ближе к пропасти. Скажи мне, как ты сможешь помочь Неду, если у тебя случится приступ и ты проведешь несколько недель прикованной к постели, а может, даже попадешь в больницу? Как это поможет Неду, да и любому из нас?

– Легкая музыка на «Легком радио», – объявил приторный голос. – Далее «Тысяча и одна струна» и их версия песни «На твоей улице» из мюзикла «Моя прекрасная леди».

– Я понимаю, – сказала Линда. – Ты абсолютно прав.

– Хорошо. Хоть в чем-то мы согласны.

– Нет, – резко продолжила Линда. – Разговор о моем здоровье никак не решит проблему Неда, а она настоящая, очень, очень настоящая, по крайней мере, для него. И это то, что происходит с ним прямо сейчас, а не какая-то гипотетическая ситуация, как мой приступ астмы. Здесь и сейчас. Ты это понимаешь?

Майкл постучал пальцем по скатерти.

– Хорошо, Линда, я поспрашиваю на работе рекомендаций насчет хорошего детского психиатра, и мы отведем Неда к нему. Или к ней, – сказал он, словно сдавшись. Он надеялся, что такая неприятная альтернатива заставит жену отступить. Судя по перемене в ее лице, его тактика сработала.

– Погоди. Нет, – сказала Линда. – Я совсем не это имела в виду.

– Почему нет? – продолжал Майкл. – Врач сказал, что он абсолютно здоров. Поэтому если у него есть проблема, то, скорее всего, психологическая, и ему надо к мозгоправу. Так ведь?

Майкл понизил голос и выглянул в кухонное окно. Он с облегчением увидел, что Нед находился на заднем дворе вне пределов слышимости. «Господи, у мальчика действительно появились бы проблемы, если бы он слышал, как его родители говорили о нем в подобном ключе», – подумал Майкл. Он должен раз и навсегда положить конец этой чепухе.

– Нет, – повторила Линда. – Мне не нравится эта идея.

Как могла она согласиться с тем, что ее сыну, которому нет еще и десяти, нужен психиатр? Ни за что.

– Какие еще варианты?

– Ты ни на секунду не допускаешь, что он может быть прав? – спросила она неуверенно. Она не верила, что Майкл с ней согласится, но не могла придумать ничего другого.

– В том, что кто-то может его забрать?

Линда кивнула, опустив взгляд в стол.

– Дорогая, мы это уже обсуждали, – сказал Майкл. – Если бы я считал, что существует хоть какая-то возможность, хоть самая мизерная, что Нед прав, мне бы пришлось нанять вооруженных телохранителей, и они бы неотступно за ним следовали с утра до вечера. И еще я бы установил решетку на его окно и повесил бы замок на дверь. Ты этого хочешь? Если этого, то надо будет подумать, где найти деньги на…

Он замолчал. Плечи Линды поникли, и он почувствовал, что этот вариант ее не устраивает. Майкл сделал еще один глоток вина и улыбнулся про себя. Нет ничего лучше, чем немного апагогии, чтобы встряхнуть ситуацию.

– Майкл… Помоги нам…

Она говорила как маленькая потерянная девочка. У Майкла снова появилось чувство, что она переигрывает. Сколько еще он сможет потакать такому поведению, пока у них не начнутся настоящие проблемы? Переезд в Линнхейвен дался Линде труднее, чем он ожидал. Намного труднее, чем даже Неду. Может, мальчика действительно что-то беспокоит, но это скоро пройдет. Дайте растению спокойно расти, и в девяноста девяти случаях из ста оно вырастет. Для этого есть все условия. Если Линда отказывается вести Неда к психиатру или другому подобному специалисту (Майклу тоже этого делать не хотелось бы), тогда не о чем больше говорить. Пора проявить твердость.

– У всех детей есть страхи, Линда, – начал он. – Большие, яркие, до мурашек. Им кажется, что они что-то увидели в темноте, и потом при свете дня они начинают видеть то же самое. Но этого на самом деле не существует. А ты раздуваешь естественные страхи Неда до огромных пропорций, а потом он перенимает их от тебя, только в гораздо худшем виде. Вы оба подпитываете страхи друг друга. Разве ты этого не видишь? И ваши страхи путешествуют по порочному кругу, туда-сюда, между вами. Нечто ужасное рождается из ничего. Линда, нельзя врываться в фантазии Неда и поощрять их, делая вид, что ты в них веришь. Это должно прекратиться.

Линда взяла в руку бутылку вина, но она была пуста. Тогда Линда налила себе щедрую порцию шерри из графина.

– Я серьезно, милая, – продолжал Майкл. – Факт: наш сын абсолютно здоров. Факт: нашему сыну не угрожают, повторяю, не угрожают ни похитители, ни педофилы, ни упыри и прочие чудовища. Факт: ты…

Линда стояла к нему спиной, пока он продолжал разглагольствовать. «Он прав», – говорил ее разум, но легче от этого ей не становилось. Она ненавидела, когда Майкл начинал говорить о фактах. И больше всего ее бесило, что иногда он заставлял ее делать то же самое. «Засунь все свои факты себе под подушку, – хотелось ей сказать своему мужу. – Может, зубная фея найдет им лучшее применение. А я не могу. К чему это все сводится? К бесконечной болтовне. Вот и все».

Линда перестала слышать, что он говорит, хотя он находился всего в нескольких метрах от нее. Она не слышала его, и ее это беспокоило. Неужели они начали отдаляться друг от друга? Ей всегда казалось, что они надежно настроены на волну друг друга, телом и душой. Но может ли такая близость длиться вечно? Скольким бракам был отмерен такой срок? Если они оказались так далеки друг от друга в вопросе, касающемся самого дорогого – их единственного сына… неужели между ними все кончено?

И что-то из того, что он сказал, раздражало ее. Что же именно? Когда Майкл говорил о том, что если бы Нед был прав и его действительно кто-то собирается похитить… То он сказал, что ему «пришлось бы нанять вооруженных телохранителей» для защиты мальчика. Не инстинктивное «я бы нанял», а неохотное «мне бы пришлось нанять». Конечно, телохранителей никто всерьез не рассматривал, но Линда чувствовала, что таким выбором слов ее муж выдал себя и предал ее с Недом.

– Нед переживает по каким-то своим причинам, – говорил Майкл. – Ты переживаешь из-за Неда, а я переживаю из-за тебя. Это просто смешно.

Раньше, до недавнего времени, она бы с улыбкой ответила: «Не волнуйся, дорогой. Уверена, что твоя мама все еще переживает из-за тебя», или что-то похожее. Но сейчас она не могла. Она чувствовала, что осталась в полном одиночестве, и ей было горько от того, что они дошли до этого вместо того, чтобы наслаждаться жизнью.

Она ударила кнопку включения посудомоечной машины побелевшими костяшками сжатых в кулак пальцев.

24. Стоуни-Пойнт

На следующий день Лузгарь был в гораздо лучшем настроении. Стояла ясная свежая погода, август как бы намекал на то, что осень не за горами. Когда Нед показал Лузгарю пойманных им дождевых червей, старик рассмеялся и сказал:

– Чтобы поймать солнечника, такие громадные черви не нужны. Черт возьми, можно разрезать одну штуку на три или четыре части, и будет достаточно. Конечно, можно насадить червя на крючок целиком, но это все равно, что пытаться скормить кокер-спаниелю жареного буйвола; он, конечно, его попробует, но кусок колбасы подойдет не хуже.

Мельничный пруд Баксли находился за пределами Линнхейвена, но с той же стороны, что и рыболовная лавка Лузгаря, поэтому идти до него было недалеко. Нед был здесь раньше, но еще ни разу не рыбачил. Он снова обратил внимание на то, что на береговой линии отсутствовала какая-либо застройка. Местность поросла небольшим леском с редкими опушками вдоль кромки воды. Но нигде не было видно ни одного дома. Больше похоже на небольшое озеро, чем на мельничный пруд.

– Почему его назвали мельничным прудом Баксли? – спросил Нед.

– Если задуматься, я даже не знаю. Наверное, это произошло давным-давно, потому что, сколько я себя помню, он всегда так назывался. И всегда так выглядел. – Лузгарь обвел его руками. – Просто лесное озеро, чистое, но мелкое. Никто его не использовал ни для каких целей, если уж об этом говорить.

– Может, сто лет назад здесь все было по-другому, – размышлял Нед. – Или во времена гражданской войны.

– Может и так, – с сомнением произнес Лузгарь.

Они нашли свободное от деревьев место на берегу, достаточно большое, чтобы можно было ловить рыбу, не мешая друг другу. На земле росла высокая полевая трава, покрытая брызгами прохладной воды. Нед знал, что Лузгарь захватил с собой запас пива. Старик приступил к своим приготовлениям так, словно это был священный ритуал. Нед, который мог подготовить снасти и насадить червя на крючок меньше, чем за минуту, стоял и наблюдал. Лузгарь никогда не торопился забросить удочку.

Сначала он осторожно развернул выцветший матерчатый чехол и достал две половины своей удочки. Затем провел концом второй половины по крылу своего носа, чтобы слой себума обеспечил плавное соединение. Потом выровнял направляющие и собрал удочку. Наконец, небольшой поворот фланца для идеальной прямой линии. Лузгарь несколько раз замахнулся удочкой в воздухе, пока результат его не удовлетворил. Закрепив катушку и намотав леску, он сел, положив удилище поперек ног, и достал потрепанную папку с крючками. Он выбрал один из самых маленьких и привязал его, отрезав несколько сантиметров лишней лески. Затем он зацепил крючок за первую направляющую и крутил катушку до тех пор, пока удилище послушно не изогнулось дугой. Теперь почти готово. Он прикрепил маленький поплавок к леске примерно на полметра выше крючка. Лузгарь поднял глаза и увидел, что Нед наблюдает за ним.

– На что ты уставился? – добродушно спросил он. Нед улыбнулся.

– Ни на что.

Лузгарь внимательно посмотрел на снаряжение мальчика.

– Ты что, собираешься акулу поймать?

– Что не так с моей удочкой?

– Для начала, поплавок слишком большой, – ответил Лузгарь. – Привяжи к леске самый маленький, а то он будет буксовать, как якорь, когда рыба захочет поиграть с твоей приманкой.

– Ладно.

– И на что ты собираешься ловить?

– На дождевого червя.

– Целого?

– Да.

Лузгарь покачал головой.

– Эта чертова тварь похожа на итальянскую фрикадельку, – сказал он. – Рыба им наестся, и ей даже не придется заглатывать крючок. Кстати, какого размера у тебя крючок?

– Не знаю.

– Что ж… Поглядим.

Улыбаясь, Лузгарь насадил на крючок крошечного розового червяка. Они забросили удочки, и через пару минут каждый вытащил по красногрудому солнечнику, меньше двенадцати сантиметров длинной.

– Мелочь, – пробормотал Лузгарь и швырнул свою рыбу в кусты. Он подошел к Неду. – Давай поглядим… Да, посмотри. От твоего червя ничего не осталось. Эта рыба со своими друзьями съела его по кусочкам. Тебе повезло, что она попалась на крючок. Если хочешь ловить на дождевого червя, разрежь его на части в пару сантиметров длиной. Тебе нужно спрятать в него крючок, вот и все. – Лузгарь ловко снял рыбу Неда с крючка и выбросил ее в сторону деревьев. – На твоем месте я бы привязал к леске крючок поменьше.

– Почему ты не выпускаешь рыб обратно в пруд, если они слишком маленькие? – спросил Нед.

– Их там и так слишком много, – ответил Лузгарь. – Надо проредить. Тогда у оставшихся будет больше шансов дорасти до приличного размера.

Нед заменил крючок и насадил на него небольшой кусок дождевого червя, как и советовал Лузгарь. Это сработало. Полчаса спустя каждый из них поймал примерно по полдюжины солнечников, причем пара оказалась нормального размера. Лузгарь положил удочку и открыл очередную банку пива. Он сделал глоток, и немного холодного напитка стекло по его губам, подбородку и шее. Приятное ощущение.

– Эй, Лузгарь.

– Да?

– Ты же совсем не смотришь телевизор, правда?

– Не смотрю.

– Почему?

– Раньше смотрел. – Лузгарь сорвал колосок высокой травы и начал жевать стебель.

– Смотрел? А что?

– Я ходил в бар Руди и смотрел бейсбольные матчи. Давно это было. Потом мне надоело, и с тех пор я ни разу не смотрел телевизор.

– Но почему?

– Потому что один сушкин сын перевез команду «Вашингтон Сенаторз»[13] в Миннесоту и их перестали показывать по телеку.

Нед с трудом сдерживал смех.

– И поэтому ты бросил смотреть телевизор?

– Конечно. Я по нему только матчи «Сенаторз» смотрел.

– Но…

– Как-то я слышал одну историю, – начал свой рассказ Лузгарь. – Не знаю, правдивая ли она, но хочется думать, что да. Жил-был один парень, лет двадцати. И он влюбился в прекрасную девушку. Ухаживал за ней и ухаживал, пока наконец не сделал ей предложение. И она согласилась. Он был самым счастливым человеком на земле. Но через какое-то время она передумала и разорвала помолвку. И как думаешь, что сделал этот бедняга?

– Что?

– Он бросил работу, перестал разговаривать и ушел жить в богадельню. Так и прожил там до конца своих дней, сорок четыре года, не проронив ни слова.

– Ни словечка? – Нед в это не поверил. Никто не сможет и четырех лет прожить, не сказав никому ни слова, не говоря уж о сорока четырех.

– Угу, – подтвердил Лузгарь. – Ни единого.

– Это… глупо.

– Может и так. – Лузгарь выплюнул остаток стебля и улыбнулся. – Сказать по правде, я иногда слушаю трансляции матчей по радио в машине. Это лучше, чем смотреть бейсбол по телевизору, но не спрашивай, почему.

– Я не особо люблю бейсбол, – признался Нед.

– У каждого свои недостатки.

Лузгарь допил пиво и встал на ноги, чтобы продолжить ловить рыбу. Внезапно он замер, словно персонаж мультика, которому только что в голову пришла потрясающая идея.

– Что случилось? – спросил Нед.

– Тесс.

Лузгарь нагнулся и схватил что-то рукой.

– Попался, – объявил он, выпрямившись. – Только посмотри, какой красавец.

Нед положил удочку и подошел к старику. Лузгарь осторожно держал чернокрылого кузнечика за его длинные ноги.

– Ты собираешься использовать его как приманку? – спросил Нед.

– Еще как собираюсь. Смотри, как это делается, может, научишься. – Лузгарь поднес заостренный конец крюка к основанию головы кузнечика. – Через его горло… и да конца… аккуратно… вот так.

Кузнечик впустую шевелил челюстями. Он бил ногами и махал крыльями, но крючок крепко держал насекомое, его заостренный конец выходил из нижней части брюшка кузнечика. Вес кузнечика позволил Лузгарю забросить удочку дальше. Они с Недом наблюдали, как насекомое несколько секунд барахтается на поверхности, потом сильный всплеск. Лузгарь подсек, и удочка согнулась под тяжестью добычи. Рыба немного поартачилась, но быстро сдалась. Лузгарь без проблем вытащил ее из воды.

– Это что за рыбина? – взволнованно спросил Нед. Он никогда раньше не видел такую рыбу. Она была около восемнадцати сантиметров в длину и формой напоминала солнечника. Но ее бока переливались синим и фиолетовым, а темное пятно на жабрах было менее заметно.

– Красноглазый окунь, – ответил Лузгарь. – И размер приличный. Они редко бывают больше двадцати сантиметров. Ну разве что у лгунишек.

– Это окунь?

– Красноглазый окунь, так его называют, – сказал Лузгарь. – Но названия пресноводных рыб сбивают с толку. Запомни, белый лаврак – на самом деле не лаврак, а окунь из семейства окуневых. А красноглазый окунь – не окунь, а принадлежит к семейству солнечников. Один из самых крупных. И вкусных.

Нед положил одну руку на бедро и спросил:

– Почему окуня называют лавраком, а солнечника – окунем?

– Так их зовут, и все, – ухмыльнулся Лузгарь. – Как я и говорил, от названий нет никакой пользы. Самое важное – знать, какую рыбу стоит есть, а какую – лучше не надо.

Лузгарь просунул веревку через жабры красноглазого окуня.

– Красивая рыба.

– Это точно, – согласился старик. – Слушай, там, где есть одна такая рыбина, там обычно живет целый косяк. Добавь пару грузил на леску, между поплавком и крючком. Тогда у тебя получится забросить удочку подальше, в то место, где я его поймал.

Лузгарь продолжил использовать червей в качестве наживки, а Нед потратил четверть часа на то, чтобы поймать черного кузнечика. Стоило ему подобраться к одному поближе, как тот сразу ускакивал. В конце концов Нед сдался и разрезал очередного дождевого червя.

– Надо ловить их рано утром, – сказал Лузгарь. – Когда они еще не до конца проснулись и тяжелые от росы. Мне просто повезло.

К середине дня тринадцать крупных красноглазых окуней висели на веревке, жабры к жабрам, не считая около тридцати мелких солнечников, которых они выбросили.

– Думаю, хватит, – сказал Лузгарь. Он разобрал свою удочку и завернул ее в чехол. – У енотов сегодня праздник – столько мы рыбы для них в кусты выбросили.

Они шли на рыбалку бодрыми, нетерпеливыми шагами, но возвращались Лузгарь и Нед в рыболовную лавку ленивой походкой. Лузгарь доверил Неду нести их улов, и во время движения рыбины ритмично хлопали его по ноге. Они шли в приподнятом настроении, которое появляется, когда люди вместе отправляются сделать что-то приятное, а после возвращаются с чувством полного удовлетворения. Никаких проблем, никакого беспокойства, просто хороший день, который прошел так, как и предполагалось. Настроение казалось настолько подходящим, что Нед, недолго думая, снова поднял интересующую его тему.

– Помнишь, вчера ты рассказывал мне про семью Фэрли?

– Да.

– А Шервуды… Владельцы лодки…

– Что ты хочешь знать?

– Спа-отель ведь тоже им принадлежал?

– Позже, да. Они его построили спустя много лет после того происшествия. Когда сын Фэрли пропал, Шервуды только рыбным бизнесом занимались, насколько я помню. Так что их дети или внуки построили спа-отель.

Нед кивнул.

– Я так и думал. Просто хотел удостовериться.

Сейчас разговаривать об этих вещах было намного легче, возможно, потому, что они шли плечом к плечу и смотрели вперед.

– В чем? – спросил Лузгарь как бы между прочим.

– Мне кажется, призрак матери того парня все еще живет в нашем доме. – Это прозвучало так обыденно, что Нед чуть не рассмеялся, но потом добавил со всей искренностью: – Я правда так считаю.

Лузгарь удивил их обоих.

– Я об этом тоже думал, – сказал он. Почему бы и нет? Ему плохо спалось этой ночью, и может, пора стать с Недом немного более откровенным.

– Правда? – Нед продолжил идти, смотря прямо перед собой, но его пульс участился.

– Да, про нее существует местная легенда. Полная чушь, конечно. Якобы она вечно ждет возвращения своего пропавшего сына, или того, что его найдут, кто знает.

– Ты думаешь, это правда?

– Не, – фыркнул Лузгарь. – Народ любит подобные сказки придумывать, чтобы им было о чем поговорить.

– Но ты сам сказал, что тоже об этом думал.

– Да… Да, думал. И может, даже поверил в это, чуть-чуть. Лишний раз показывает, какой я старый дурак. А еще хуже, что мой напарник – тоже старый дурак.

– Ты не дурак, Лузгарь, – возразил Нед. – Я считаю, что ты самый умный человек, которого я встречал.

Лузгарь продолжил идти молча. Конечно, мальчик ошибается, и когда он вырастет, то все поймет. Но его искренность глубоко тронула старика.

– Иногда, когда я думаю о той женщине, – продолжил Нед, – мне становится страшно.

– Вполне естественно. Мне из-за нее тоже было не по себе. Не глупо ли? Женщина умерла восемьдесят или сто лет назад. Но в этом вся прелесть рыбалки.

– Что? – Нед не мог угнаться за ходом мысли Лузгаря.

– Рыбалка помогает проветрить голову, – продолжил Лузгарь. – Даже такую забитую мусором, как моя. Я хочу сказать, что она мертва, и нет никакого смысла в том, чтобы бояться мертвых.

– Почему же тогда мне иногда страшно… и тебе тоже?

Лузгарь остановился и повернулся к Неду. Его глаза светились теплотой и уверенностью, но также в них была серьезность, которую Нед раньше не видел. Он взял мальчика за подбородок.

– Тебе нечего бояться, Недли.

Вот и все. Они продолжили путь.

– Ты хочешь сказать, что не веришь в привидения, – сказал Нед через несколько минут. – Или что-то в этом роде?

Лузгарь улыбнулся.

– Расскажу тебе забавную историю о призраках. Когда ты маленький, ты не можешь в них не верить. Когда вырастаешь, ты не можешь в них поверить. И когда становишься таким же старым пердуном, как я, то снова начинаешь думать о них, и, возможно, даже хочешь в них верить.

– Будто впадаешь во второе детство?

Лузгарь снова остановился. Его тело начал сотрясать безудержный смех.

– Ты прав, Недли, богом клянусь, ты прав.

Они продолжили путь.

– Значит, ты все-таки в них веришь.

– Нет. Если честно, не верю. Какая-то часть меня хочет в них верить, как и большинство людей. Нам кажется, что таким образом мы узнаем что-то о загробном мире, хотя бы то, что он существует. Но это так себе причина. Поэтому мой ответ – нет.

Нед какое-то время молчал.

– А ты веришь? – спросил Лузгарь.

– Нет… Думаю, нет, – неуверенно ответил Нед.

– Помни, что я тебе сказал. Тебе нечего бояться. Ты понял? Та женщина давно умерла.

Наконец они пришли в рыболовную лавку. Мутный дремал в теньке. Они почистили рыбу и закопали очистки в огороде. Мутный развел костер во дворе, потом смазал небольшие кусочки рыбы маслом и зажарил их на большой сковороде. Нед ел с удовольствием. В конце трапезы не осталось ни кусочка.

– Кажется, ему понравилось.

– Мне тоже.

Они отдыхали около часа, болтали о рыбах и рыбалке. Лузгарь и Мутный соревновались друг с другом в том, кто расскажет самую невероятную историю. Мутный победил. Он рассказал о молодом человеке, с которым был знаком много лет назад, когда жил на юге. Этот человек каждым субботним вечером привязывал мертвого угря к ноге и отправлялся в кафе-мороженое. Но однажды угорь оказался живым и принялся извиваться у него в штанах, пока он общался с посетителями переполненного кафе.

Это произвело фурор. Парень выбежал из заведения, и больше его не видели. Нед не мог понять, зачем кому-то привязывать мертвого угря к ноге, но Лузгарь и Мутный смеялись над этой историей дольше всего.

Лузгарь встал из своего кресла. Он подошел к маленькому деревянному секретеру, взял что-то из него и положил в свой холщовый рюкзак.

– Пошли.

– Куда?

– К Стоуни-Пойнт.

– Я устал, – запротестовал Нед.

– Я тоже, – сказал Мутный.

Лузгарь уставился на своего напарника.

– Как это ты устал? Ты же ничего не делал весь день. – Потом повернулся к Неду. – А что касается тебя, то если даже я могу дойти туда на своих старых ногах, то у тебя с этим точно никаких проблем не будет.

– Ну Лузгарь, – взмолился Нед. Но тем не менее тоже встал. После такого чудесного дня было бы некрасиво отказать старику.

– На улице чудесно, – сказал Лузгарь. – Пошли.

– Здесь тоже чудесно, – проворчал Мутный. – Не уверен, что на Стоуни-Пойнт будет так же.

Но он присоединился к Лузгарю и Неду и всю дорогу балагурил.

Наконец они добрались до возвышенности и устало сели на землю. Воздух был прозрачен, а горизонт на западе казался необычайно четким. Лузгарь достал банку пива для себя и содовую для Неда.

– Дай-ка мне тоже пива, – попросил Мутный. Когда все с удивлением на него посмотрели, он пояснил: – Я и так из ума выжил, если согласился прийти сюда с вами, так что немного пива хуже не сделает.

Лузгарь молча вручил ему банку. И они принялись ждать.

– У-у-у, странный вкус, – сказал Мутный, изучая пивную банку, словно какое-то необычное изобретение. – Будь любезен, расскажи, чего мы здесь ждем?

– Да, Лузгарь, – подхватил Нед. – Мы уже были здесь много раз. Скажи, что мы здесь делаем.

Лузгарь не сдавался.

– Просто смотрите, – сказал он тихо.

– На что?

– На закат.

– Я уже много закатов видел, – сказал Мутный, но послушно смотрел на горизонт. – Спорим, он думает, что однажды увидит здесь летающую тарелку.

Солнце уже не слепило глаза. Огромная капля крови опускалась за черный край земли. Солнце двигалось очень медленно, с королевским достоинством. Его уменьшающаяся поверхность приобрела более глубокий, взрывной красный цвет. Уход солнца за горизонт казался мощным и смиренным, как и должно быть. Когда не осталось ничего, кроме сияющего завитка, Лузгарь подался вперед.

– Сейчас, сейчас, – прошептал он. – Смотрите.

Яростный красный цвет исчез из виду, мгновенно сменившись рассеянным оранжево-желтым свечением. Потом это случилось. Потрясающий столб насыщенного ярко-зеленого света взметнулся от горизонта высоко в небо, завис там, задержался на долгую секунду или две, а затем рассеялся, как дым. Исчез.

Все трое не шевелились.

Они едва могли поверить в то, что только что увидели. Или даже в то, что они действительно это видели. Зеленая вспышка. Им выпала честь стать свидетелями одного из редких и красивейших природных явлений, и все же все это казалось слишком невероятным, чтобы принять. Лузгарь первым очнулся от колдовских чар.

– Наконец, – сказал он сам себе. Потом вскочил на ноги, взметнул кулак в небо и радостно закричал во всю глотку.

Затем они втроем танцевали в хороводе, возбужденно перебивая друг друга. Нед заметил слезы в глазах Лузгаря, но он выглядел самым счастливым человеком на свете.

– Я никогда не думал, что увижу его. Я много слышал о нем, но никогда не думал, что увижу, – несколько раз повторил старик.

Потом он порылся в своем рюкзаке и достал бутылку виски.

– Я как чувствовал, что это произойдет сегодня, – сказал он. – Поэтому захватил с собой кое-что.

Лузгарь открыл пробку и сделал большой глоток, откинув голову назад. Потом передал бутылку Мутному, который сморщился, когда виски обжег его горло. Лузгарь хотел уже вернуть пробку на место, но Нед остановил его и взял бутылку. Старики промолчали, но их глаза говорили: «Только чуть-чуть». Нед поднес бутылку к губам и откинул голову назад, позволяя лишь капле алкоголя попасть себе в рот. Он быстро проглотил ее и вернул бутылку Лузгарю. Щеки Неда залил румянец, его язык горел, ему казалось, словно он выпил раскаленного свинца. Пожарная система, встроенная в уголки его глаз, сработала. Но он гордо улыбался. Потом Лузгарь и Мутный ободряюще похлопали его по спине. И троица отправилась домой.

– Лучше иди посередке, Головастик, – пошутил Мутный. – На случай, если придется тебя поддерживать.

– Воистину, – сказал Лузгарь. – Этой ночью я буду спать сном младенца.

Как и все они.

В последний раз.

25. Бдение начинается

Линда готовила лимонад, когда услышала этот звук.

Глухой удар, который ее не встревожил, но показался странным. Словно упало что-то легкое. Точно не Нед, который сидел в гостиной и смотрел картинки в большом справочнике «Дикая природа США», заказанном Майклом какое-то время назад. Видимо, Нед бросил книгу на кофейный столик.

– Хочешь стакан лимонада? – крикнула она своему сыну.

Ответа не последовало. Линда поставила кувшин в холодильник и пошла в гостиную. Книга валялась на полу. Нед лежал на диване, одна его рука свисала с края. «Заснул», – подумала Линда и подошла к сыну. Он казался сонным все утро, был каким-то вялым и заторможенным. На то, чтобы доесть сэндвич с тунцом за обедом, ему потребовалась вечность. Линда решила, что он все еще не отошел от вчерашней прогулки. День отдыха ему не повредит.

Она подняла книгу и положила ее на стол. Волосы Неда блестели и были мягкими на ощупь после вчерашнего вечернего душа. Линда убрала их с его лица. Погодите. Его лоб слегка горячий, или ей показалось? Она прижалась щекой к его щеке. Да, горячий. Она прислушалась к его дыханию. Оно было размеренным и ритмичным, обычным для спящего человека, но в нем слышался какой-то слабый скрежет. Губы Неда округлились, и он дышал через зубы. «В этом нет ничего страшного», – убеждала себя Линда. Но она пыталась вспомнить, было ли такое дыхание во сне типичным для Неда. Боже, как можно растить ребенка почти десять лет и не знать, как он дышит во сне?

Линда достала градусник из аптечки в ванной на первом этаже и измерила температуру Неда. 37,7. Температура небольшая, но Линда начала волноваться. Она налила стакан апельсинового сока, растворила в нем витаминные капли и заставила Неда его выпить. Он лишь слегка приоткрыл глаза.

– Нед.

– Мамочка, я не очень хорошо себя чувствую.

– У тебя что-то болит, дорогой?

– Все.

– Боль острая или ноющая?

– Ноющая.

– Хорошо, милый. У тебя небольшая температура. Ничего страшного, но давай уложим тебя в постель, чтобы ты как следует отдохнул. Ладно?

– Хорошо.

– Ты можешь встать? Давай, я тебе помогу. Обопрись на меня.

Он двигался неуверенно, как будто его кости превратились в резину, и Линде приходилось поддерживать его на каждой ступеньке. На верхней лестничной площадке Нед остановился.

– Мамочка, можно я полежу в твоей кровати?

– Конечно.

«Хорошая идея», – подумала Линда. Их комната была хорошо оборудована: кондиционер, очиститель воздуха, ионизатор, увлажнитель воздуха и баллон с кислородом, а в комнате Неда ничего подобного не было. Она помогла ему забраться на большую кровать, а затем пошла за его пижамой. Нед был не в состоянии расстегнуть ни одной пуговицы. Он был похож на тряпичную куклу в ее руках, но в конце концов она смогла его переодеть. Его руки и ноги были липкими от пота. Бедный Нед. Лежа в кровати под одеялом, натянутым до подбородка, он казался таким крошечным и хрупким. Линда спустилась и позвонила Майклу.

– Нед заболел.

– Что с ним?

Она описала симптомы.

– Наверное, вирус подхватил, – сказал Майкл.

– Может вчера съел что-то не то… Например, рыбу, которую они готовили? Вдруг она протухла.

– Сомневаюсь. Те два старожила лучше других знают, когда рыбу можно есть, а когда нельзя, и в каких водоемах рыбачить безопасно, а в каких вода грязная, так что вряд ли дело в рыбе.

– И что, по-твоему, мне делать?

– Ты уже все сделала.

– Может, вызвать врача?

– Вызывай, если тебя это успокоит.

Линда проигнорировала тон, с которым было сделано это замечание.

– Перезвони мне, когда будут новости, – сказал Майкл. – Если ему не будет хуже, я вернусь домой в обычное время.

– Приезжай пораньше, если сможешь.

– Конечно. Пока.

Линда набрала номер доктора Мелкера. Он был занят, но медсестра сказала, что он перезвонит. Линда заварила чашку горячего чая и ждала. Через сорок минут зазвонил телефон.

– Похоже на вирус, – сказал врач, выслушав Линду. Она сжала зубы.

– Что мне делать?

– Давать побольше жидкости, соблюдать постельный режим и обеспечить ему тепло. И еще дайте ему аспирин.

– Хорошо. Что-то еще?

– Небольшая температура может продержаться какое-то время. Перезвоните мне, если она повысится.

– Надеюсь, я вас больше не побеспокою.

– Ничего страшного, миссис Ковингтон. Я попрошу медсестру позвонить вам завтра и узнать, как мальчик себя чувствует.

– Еще кое-что…

– Да?

Она чуть не забыла рассказать врачу о том, что Нед вчера ел пойманную рыбу.

– Симптомы, которые вы описали, не похожи на пищевое отравление, – сказал терапевт. – Он почувствовал бы себя плохо намного раньше, скорее всего, ночью. У него появились бы сильные боли в животе.

– Нет, с животом у него все в порядке.

– Хорошо. Но он мог подхватить вирус, когда ходил на рыбалку. Скорее всего, так и было.

Линда уже начинала ненавидеть слово «вирус», но сказанное доктором немного ее успокоило. Она смешала аспирин с апельсиновым соком и отнесла его Неду. Он рухнул на подушку, как только допил стакан. Линда снова измерила его температуру – без изменений. Она придвинула стул к кровати, села на него и взяла Неда за руку. Она просидела так, пока Майкл не вернулся домой пару часов спустя.

– Какой?

– Также.

– Ничего страшного. – Майкл повесил пиджак в шкаф и снял галстук. – А ты как?

– Нормально.

– Хорошо. Что на ужин?

– Приготовь себе пару сэндвичей или что-нибудь такое, – сказала Линда. – Я останусь здесь.

Во взгляде Майкла читалось «не глупи», но он не стал спорить. Он спустился вниз, налил себе виски и включил вечерние новости по телевизору. Потом нашел в холодильнике холодные куриные ножки и поужинал ими.

Около восьми Линда вошла в гостиную. Она выглядела взволнованной.

– Температура поднялась до тридцати восьми, – сказала она.

– Правда?

«Наконец тебя беспокоит здоровье сына», – подумала Линда.

– Он стонет и ворочается во сне.

– Хочешь опять позвонить врачу?

– Уже позвонила.

– И?

– Он приедет через несколько минут.

Майкл удивленно сказал:

– Ты шутишь. Врач ходит по домам? Не верю.

Линда кивнула:

– Нам повезло. Мы живем в маленьком городке.

«Да уж, повезло, – подумал Майкл, – но счет за его услуги будет совсем немаленьким». Он заправил рубашку в брюки и пошел в ванную, чтобы прополоскать рот.

Доктор Мелкер оказался высоким, хорошо одетым мужчиной. Его натертую до блеска лысину обрамлял венок окрашенных волос. «Так мог бы выглядеть глава страховой компании, юрист или бухгалтер», – подумал Майкл. Сейчас врачи так не выглядят: он разыгрывал роль семейного доктора из маленького городка, и роль эта вышла из моды много лет назад. Может, поэтому этот мужчина казался печальным, пусть и надежным. Ходит на домашние вызовы, подумать только! Доктор Мелкер провел у Неда пятнадцать минут, потом задал Линде несколько вопросов.

– Не думаю, что это что-то серьезное, но понаблюдайте за ним этой ночью. Особенно за температурой. Измеряйте каждые пятнадцать минут, по возможности. Сейчас она 38,5 и может еще немного вырасти. Позвоните мне немедленно, в любое время, если она поднимется выше 40. И давайте ему больше жидкости. Надеюсь, за ночь жар спадет.

– Доктор, что с ним? – спросила Линда.

– Самое главное, это точно не скарлатина и не ревматическая лихорадка, – ответил врач. – И это очень хорошо. Полагаю, это какой-то грипп. Сейчас столько разных штаммов развелось, что довольно тяжело их отследить. Если нам повезет, он поправится через несколько дней.

– Разве некоторые штаммы не очень опасны? Даже?..

Доктор Мелкер ободряюще улыбнулся. За годы практики он сталкивался не с одной взволнованной матерью.

– Да, но грипп опасен только в особых случаях – например, у престарелых пациентов, за которыми некому ухаживать, или у людей с сопутствующими тяжелыми заболеваниями. Здоровый молодой организм, как у вашего сына, справится с ним без проблем. Если к утру жар не спадет, я пропишу ему антибиотики. Но, скорее всего, до этого не дойдет.

– Спасибо, что пришли, доктор, – сказала Линда, проводив его до двери.

– Не за что, миссис Ковингтон.

Улыбка доктора Мелкера подтвердила опасения Майкла – их точно ждет счет по двойному тарифу. За то, что у их сына «возможно» грипп. И за это небольшое утешение придется заплатить большую цену.

Доктор Мелкер ушел, а Майкл спустился вниз и включил телевизор. Нед, который так и не проснулся во время осмотра, провалился в глубокий сон. Линда приготовилась наблюдать за состоянием сына. Она собиралась почитать, но потом, поддавшись внезапному импульсу, подняла трубку прикроватного телефона и набрала вашингтонский номер. Дженис ответила после первого гудка.

– Надеюсь, я не отвлекаю тебя от чего-то важного, – сказала Линда.

– Не сегодня. Сегодня вечером я чищу перышки и привожу себя в порядок. Как дела? Чего нового?

– Да ничего особенного. Но Нед приболел.

– О нет, что с ним?

– Думаю, просто грипп. Надеюсь.

– Он поправится через день или два.

– Если бы у тебя был черный саквояж, тебе бы платили за подобные уверения.

Они проговорили почти полчаса, и им давно не было так легко во время разговора друг с другом. Линде стало намного лучше, и перед тем, как повесить трубку, она сказала:

– Я не собираюсь в Вашингтон в ближайшее время, поэтому приезжай к нам в гости. Отказ не принимается. Поэтому ответь, когда ты сможешь?

– Хорошо… Дай подумать… Точно не в следующую субботу… но, может, через субботу?

– Договорились.

Линда улыбнулась и повесила трубку. «У меня все еще есть подруга», – думала она.

Температура Неда задержалась на отметке 38,8 на несколько часов.

Незадолго до полуночи в спальню вошел Майкл. Линда сидела у кровати и листала старые журналы.

– Есть перемены?

– Нет.

– Хочешь, я тебя подменю?

– Нет, все нормально. Сегодня поспишь в комнате Неда.

– Я посижу с ним, дорогая, не волнуйся. Отдохни.

– Тебе завтра на работу. Все равно я не смогу заснуть.

– Но ты не можешь всю ночь так просидеть.

– Я немного подремлю. Кроме того, врач сказал, что жар, вероятно, достигнет пика и пойдет на спад.

Майкл обнял жену.

– Что ж… Если ты устанешь и сильно захочешь спать, буди меня, не бойся.

Линда кивнула.

– Я серьезно, – сказал Майкл. – Если надо, возьму завтра выходной.

– Майкл?

– Да?

– Думаешь, я веду себя глупо?

– Конечно, нет. Ты слишком волнуешься, но все матери волнуются. Не бойся, я скажу, когда твое поведение выйдет из-под контроля.

Линда заставила себя улыбнуться.

– По телевизору показывали что-то интересное?

– Ну ма-а-ам. «Битву стриптизерш в Лас-Вегасе».

– Повезло тебе. А теперь тебе придется спать одному в комнате Неда.

Майкл ухмыльнулся.

– Надеюсь, всего одну ночь. Жить буду.

26. За полночь

– Прошлой ночью мы выпили весь виски, – сказал Лузгарь. – Что будешь – пиво или пиво?

– Наверно мне лучше больше не пить.

– Брехня. Вот, возьми пиво.

– Эх… – Мутный взял банку. – Кстати, слышал, что Джейк Хинман натворил?

Пока отец Неда смотрел «Битву стриптизерш в Лас-Вегасе», Лузгарь и Мутный сидели в рыболовной лавке. Ночь была тихой. Сарай освещала единственная лампочка в шестьдесят ватт, висевшая на удлинителе над цинковым верстаком. Помимо голосов двух стариков единственным звуком, нарушавшим тишину, был плеск воды в аквариумах.

– Ты ж в городе живешь и узнаешь все новости раньше меня, – ответил Лузгарь. – И что Джейк учудил? Помер наконец?

– Не-а. Его бросила жена.

– И все? Я этого лет двадцать ждал.

– Да, я тоже. Ну, вот она наконец ушла от него.

– То есть, – продолжал Лузгарь, – Нелли, конечно, тоже не большого ума, но на ней всегда были отметины зубов. Не зря Джейка прозвали «Кусь фон Трах».

– Я слышал, что ее не укусы бесили, – сказал Мутный.

– Значит, ее змеи достали?

– Точняк. Думаю, он ей сказал как-то: «В гараж больше не заходи», а она ответила: «Как так? А машину мне куда ставить?», а он ей: «Только не в гараж. Там теперь мои гремучие змеи живут». Этот придурок поймал еще с дюжину гремучих змей, большущих, и выпустил их в гараже.

Лузгарь расхохотался и покачал головой.

– Сколько их у него теперь?

– Около сотни. Он, наверное, уже давно со счета сбился. В подвале, в сарае, под крыльцом, везде. В общем, Нелли это надоело, она погрузила свои вещи в машину и уехала.

– Надолго ее хватило.

– Может, она и дальше терпела бы, но все его змеи жутко ядовитые.

– Да уж, – согласился Лузгарь. – Щитомордники и гремучие. Дай Джейку какого-нибудь безобидного ужа, он сразу его выбросит.

– Давай, до свидания, и поминай как звали. – Мутный отпил пиво из банки. – И машину до кучи забрала.

– Ее не в чем винить. Он кукухой поехал, как и его папаша.

– Да, просто обожает змей. Говорит с ними все время.

– Наверняка теперь он просто счастлив, – сказал Лузгарь. – Никакая жена не помешает ему проводить время с его змеями. Думаю, он скоро их прямо в дом запустит.

– Чудо, что он еще жив.

– Да в его жилах уже столько змеиного яда, что он к нему привык. Иммунитет выработал.

– Похоже на то, – продолжил Мутный. – Кусали-то его порядочно. Знаешь, я однажды столкнулся с ним у парикмахерской, а у него рука вся красная и распухла в два раза. Я ему говорю: «Ого», а он мне: «Да, опять укусили». Я спросил, не нужно ли ему в больницу, и он ответил, что поэтому постричься и пришел.

Лузгарь хмыкнул.

– Ага, было время сходить на стрижку.

– Точно. Я ему говорю: «Чувак, ты так помрешь». А он просто смотрит на часы, спокойно так, типа, и говорит: «Не, еще есть время».

– Джейк, конечно, дурья башка, но в змеях он понимает.

– Это точно. Интересно, как там Нелли.

– Давненько она сюда не захаживала, – сказал Лузгарь.

– Ты только себя послушай, – пошутил Мутный. – Не волнуйся, тебе ничего не угрожает, парень. Вряд ли она бросила одного престарелого неудачника, чтобы броситься в объятья другого.

– Когда-то она была красивой, – произнес Лузгарь.

– Все когда-то были красивыми.

– А ты откуда знаешь?

– У меня память хорошая, – уверенно сказал Мутный. – Когда я жил в Нью-Йорке, у меня была горячая мамочка.

Лузгарь достал очередную банку пива из холодильника и удивленно вскинул бровь.

– Ты никогда не был в Нью-Йорке. О чем ты вообще говоришь?

– Я там жил. Сразу после службы в армии.

– Боже, врешь как дышишь.

– Плевать, что ты мне не веришь, – сказал Мутный, сделав вид, что обиделся. – Мне же лучше знать, жил я там или нет.

– Ну и брехун же ты.

– Я всю страну исколесил, с запада на север, потом на юг. У меня была бурная молодость до того, как я застрял в этом месте и начал вести размеренную жизнь.

– Размеренную жизнь, как же. – Лузгарь красноречиво сплюнул на грязный пол.

– А ты чем в молодости занимался?

– Тем же, чем и всегда – ничем.

– Тебе нужно свою лодку завести, Лузгарь. Из тебя хороший рыбак получился бы.

– К черту лодку.

– И женщину бы тебе хорошую. Не одну из этих, тощих, а мамочку в теле, чтоб она согревала тебя…

– Да заткнись ты уже, ради бога, – сказал Лузгарь, но без намека на злость. Потом добавил: – У меня было достаточно женщин, но ни с одной из них не было ничего серьезного, и я сомневаюсь, что ты далеко от меня ушел в этом вопросе.

– Хочешь сказать, ни одной не удалось тебя охомутать?

– Верняк.

Они выпили еще и продолжили разговор. Позже, когда Майкл Ковингтон поднялся на второй этаж и лег спать в комнате сына, старики вышли на улицу, подышать свежим воздухом. Ночь была темной и безликой.

– Небо затянуло, – заметил Лузгарь. – Возможно, пойдет дождь.

– На юге ураган. Говорят, он движется вдоль побережья в нашу сторону.

– Возможно. Сейчас для них самый сезон, а в этом году не было еще ни одного.

– А может, он рассеется над морем до того, как до нас доберется. Не нужен нам никакой ураган. Хватило того, который был в пятьдесят пятом.

– Тихо сегодня, правда?

– Наверное, у сверчков выходной, – сказал Мутный.

Они сели на капот старого «Студебекера».

– Ты знал Снаффи Хагстрома?

– Снаффи Хагстрома? – Мутный задумался. – Нет, вроде нет.

– Забавный экземпляр. Все время пел.

– Много кто так делает.

– Нет-нет, – сказал Лузгарь. – Я имею в виду, что он пел все время. Спрашиваешь у него, как дела, а он поет в ответ: «Отвечу тебе честно, сегодня все чудесно».

– Все время пел?

– Все время, – кивнул Лузгарь и улыбнулся своему воспоминанию. – Если он злился на кого-то, то пел «Сукин ты сын», на мотив девятой симфонии Бетховена: та та та таммм.

– В жизни ничего глупее не слышал, – заявил Мутный.

– Да уж, не говори. И я не уверен, что он с кем-нибудь нормально разговаривал. Все время только пел.

– И что с ним случилось в итоге?

– Понятия не имею. Сам хотел у тебя спросить. – Лузгарь огляделся и потом крикнул в ночное небо: – Снаффи! Где ты?

– Точно не здесь, – сказал Мутный. – И слава Богу.

На улице стало холоднее, и они вернулись в сарай.

– Кажется, я снова начинаю пить, – сказал Мутный, открывая очередную банку пива.

– Самое время, учитывая, что у тебя больше нет горячей мамочки, – с сарказмом отозвался Лузгарь.

– Но мне это на пользу не пойдет. – Мутный залпом осушил банку и рыгнул. – Точно не пойдет. – Он потянулся за следующей.

Возможно, дело было в воспоминаниях о Снаффи Хагстроме или в пиве, но Лузгарь внезапно громко запел.

– Вернись домой, Билл Батлер, вернись ко мне домой…

– Эй, эй, прекрати, – запротестовал Мутный. – И вообще, в этой песне поется про Билла Бейли.

– Не знаю никакого Билла Бейли, но был у меня знакомый Билл Батлер.

– Не важно… Оставь его в покое. У меня очень чувствительные уши.

– Билл Батлер, – задумчиво произнес Лузгарь. – У него глаза вечно были на мокром месте. Стоило на него взглянуть, и тебя словно волной обдавало. И на ногах он держался с трудом, но славный был парень…

– Умолкни и дай пива.

– Слушай!

– Что?

– Давай сегодня оттянемся хорошенько.

– Думал, мы этим и занимаемся.

– Хорошо.

Но ночь шла, и они в своих креслах все ниже и ниже, и разговор стихал. Наконец Лузгарь замолчал посреди предложения, потеряв ход своих мыслей. Он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, но так их не открыл. Мгновение спустя он уже храпел. Его храп не особо беспокоил Мутного, который растянулся на старом автомобильном кресле и уже заснул.

Примерно в это же время Линда Ковингтон тоже задремала с раскрытым журналом «Гламур» на коленях.

27. 4:47 утра

Журнал соскользнул с колен Линды и приземлился на коврик у ее ног. Она приоткрыла и снова закрыла глаза. Несколько секунд спустя резко выпрямилась и с тревогой огляделась. В шее что-то щелкнуло, а в затылке запульсировала боль. Она проспала больше двух часов.

Лицо Неда светилось от пота призрачным сиянием. Над верхней губой собрались мелкие капельки. Волосы прилипли к голове, и наволочка потемнела от влаги. Дрожащими руками Линда измерила ему температуру. Градусник показал 39,4. «Пускай это окажется пределом, – взмолилась она. – Кризисной точкой, после которой наступит перелом, и как можно скорее». Она чувствовала себя виноватой за то, что заснула, но была счастлива, что проснулась именно сейчас. Строчка из старой песни промелькнула у нее в голове: «Самый темный час – перед рассветом». Это был тот самый час.

Линда поспешила вниз за стаканом холодного сока, но когда вернулась, то не смогла заставить Неда его выпить. Она попыталась приподнять его голову, но он застонал и прошептал что-то в своем беспокойном сне. Тогда она поднесла край стакана к его губам, но он не стал глотать. Сок вытекал из уголков губ и стекал по подбородку. Надо будет попробовать еще раз через несколько минут.

Было что-то еще в этом ночном часе. Что-то, что пыталось проникнуть в сознание Линды. Факт. Обрывок информации. «Нет, забудь об этом». Но она не могла выбросить его из головы. Это был один из зловеще-притягательных осколков бесполезных знаний, которые печатают в газетах, чтобы заполнить в колонке пустое место шириной в две строки. По словам врачей, большинство смертей происходит за час до рассвета.

Линда должна была что-то сделать, чтобы отогнать от себя эти мысли. Она пошла в ванную, открыла кран и подождала, пока вода не станет приятно-прохладной. Потом намочила полотенце для лица, отжала его, вернулась в спальню и принялась обтирать им лицо, шею и руки Неда. Однако даже после того, как она закончила, кожа ее сына все еще была очень горячей. В нем бушевала лихорадка. Что еще она могла для него сделать? Она нашла флакон со спиртом для растирания и нанесла жидкость на его руки и грудь. «Какие хрупкие косточки», – подумала она, прикасаясь к нему пальцами. Казалось, он состоял из одних ребер, тонких и податливых. Ребенок-воробей. Закончив, она застегнула его пижамную рубашку.

Что-то еще. Линда вспомнила, как ей кто-то говорил, что в это время суток уровень сахара в крови человека падает до двадцатичетырехчасового минимума. Человеческое тело находится в самом уязвимом состоянии. На дне ночной бездны. Самый глубокий сон, из которого некоторые так и не возвращаются. Уровень сахара в крови был одним из факторов, спровоцировавших сильный приступ астмы, перенесенный ею несколько лет назад. По крайней мере, так уверяли врачи, но что они знали? После всех тех анализов, которые они провели, ни один из полудюжины специалистов так и не смог сказать, что вызвало такой необычный приступ. Приходится верить врачам, потому что нет выбора – но иногда кажется, что они просто гадают на кофейной гуще. Уровень сахара в крови… Линда еще раз попыталась заставить Неда проглотить хотя бы немного сока. Может быть, немного все-таки попало в пищевод, но совсем чуть-чуть.

Что, если доктор Мелкер ошибся, несмотря на его самоуверенный вид. Что, если это не грипп и не вирусная инфекция, а что-то более серьезное, какая-то болезнь, которую доктор не смог распознать. Разве может врач из маленького городка читать все статьи в научных журналах и быть в курсе последних событий? Никто ничего не слышал о болезни легионеров[14], пока все эти люди не умерли несколько лет назад…

Линда взяла Неда за руку и села рядом с ним.

– Я здесь, милый, – тихо прошептала она. – Я здесь, с тобой.

Эти слова словно что-то спровоцировали. Лицо Неда скорчилось в гримасе, и он забил рукой по подушке. Казалось, он пытался от чего-то уклониться во сне, бежал или отворачивался от чего-то или кого-то. Линда наклонилась к нему, поближе к его уху.

– Все хорошо, Нед, – сказала она ему. – Все хорошо, я здесь. Мамочка здесь, с тобой.

Нед жалобно простонал, как испуганный котенок, на его лице снова выступил обильный пот. Линда измерила температуру. Почти 40. У нее началась паника. Позвонить доктору или подождать еще несколько минут и измерить температуру еще раз? Мелкер сказал связаться с ним, когда температура поднимется выше 40.

Линда нервничала, но изо всех сил старалась успокоиться и решила подождать еще немного. Она подумала, не следует ли ей разбудить Майкла, прежде чем предпринимать что-нибудь еще. Нет, если только придется срочно отвезти Неда в больницу. В остальном она справится сама. Кроме того, такая высокая температура может быть последней вспышкой перед тем, как жар спадет. Если бы только она могла в это поверить.

В этот ранний (или поздний) час в доме было очень тихо. Эта тишина, наполненная ожиданием, казалась Линде тревожной, почти угрожающей. Единственным звуком был легкий свист неглубокого дыхания Неда. Линда вытерла ему пот и еще раз обтерла его спиртом. «Возможно, это не поможет, – подумала она, – но лучше сделать хоть что-то, чем ничего». Она пыталась убедить себя, что самое главное – просто быть рядом, прикасаться к Неду, держать его за руку, всегда сохранять контакт, шептать ему, чтобы он знал, хотя бы в своем подсознании, что он не один.

Но Нед точно был не один.

Из черного шторма, бушевавшего в его сознании, вырисовывалась фигура. В ней угадывалось женское тело, женское лицо, окутанное вихрем темных облаков. Бледное видение, мелькнувшее в неразборчивой игре теней. Она была далекой, неуловимой, но ее присутствие чувствовалось безошибочно. Нед отдался на милость морских волн, и ночь кружилась вокруг него ураганом хаоса. Единственной стабильной точкой была та женщина, которая становилась все ближе. Он не мог контролировать происходящее, но часть его разума понимала, что происходит. Игры закончились. Крест не помог. Он надеялся, что сможет себя защитить, но на самом деле никакой защиты не существовало. Вампиров и оборотней не бывает, они лишь мифы, созданные людьми, чтобы придать форму тому, чего они боялись больше всего. И источником страха была эта женщина, надвигающаяся на него. Она была реальной. Фантом, заблудшая душа, пойманная в ловушку между мирами. Все эти годы она не могла обрести покой… Но теперь сможет, забрав Неда с собой. Он знал, что на этот раз не найдет сил ей отказать.

Линда неотрывно смотрела на сына. В ней боролись чувства страха, гнева и беспомощности, но она старалась сосредоточиться на Неде. Если бы одной силы воли было достаточно, она бы в миг облегчила его страдания.

Но вся ее ментальная энергия улетала в никуда. Она инстинктивно пыталась бороться, но не понимала, с чем.

Дыхание Неда стало затрудненным. Линда измерила ему температуру. Сколько минут прошло? Это не имело значения. Температура была на грани 40. «Снижайся, снижайся, снижайся, – взмолилась она. – Или можешь немного повыситься». Это, по крайней мере, подтолкнуло бы ее к определенному курсу действий. Но то, что температура оставалась на этой ужасной отметке, – было хуже всего.

Нед начал хрипеть, она видела, как сокращаются мышцы его горла, дыхание вырывалось отчетливыми, но безвоздушными на взгляд спазмами. В тот же момент Линда заметила реакцию собственного организма. Словно ее легкие были туго затянуты лебедкой. Она ощущала на груди нарастающее давление очень тяжелого груза.

– Только не сейчас, – сказала она вслух и принялась искать нужный ингалятор. «Бекотид» сейчас не поможет, ей нужен препарат, расширяющий бронхи, «Алупент». Он задержит наступление приступа. Она нашла его и вдохнула вещество как можно глубже.

– Мамочка…

Глаза Неда были крепко закрыты, и его лицо исказилось от страха и боли. Губы мальчика приобрели лилово-голубой оттенок и ярко выделялись на почти белом лице. Линда бросилась к шкафу и достала небольшой металлический кислородный баллон.

– Не… дай… ей… забрать… меня, – запинаясь взмолился Нед.

Его голова билась о подушку, словно он пытался в ней зарыться. Для того, чтобы произнести эти слова, ему потребовались неимоверные усилия, но они все равно оказались хрупкими, словно мыльные пузыри, и улетучились, как только сорвались с его губ.

Линда сама вдохнула кислород. Ей стало легче, и она убедилась, что оборудование работает. Она попыталась надеть маску Неду на лицо, но он начал сопротивляться еще сильнее. Мальчик яростно тряс головой и размахивал руками, пытаясь содрать маску с лица.

– Нед, потерпи, это тебе поможет.

Он принял почти сидячее положение. Он открыл глаза и посмотрел на Линду. На долю секунды, когда их глаза встретились, ей показалась, что она увидела боль, удивление, любовь и ужас. Взгляд сына пронзил ее душу насквозь. Потом в нем остались только ужас и истерика. Прежде, чем Линда успела среагировать, в глазах Неда не осталось ничего. Казалось, кто-то резко вырвал невидимый канат, державший его тело. Нед рухнул на кровать, как тряпичная кукла.

Он дышит? В ту ночь, когда у нее случился сильнейший приступ астмы, было то же самое? И она теперь сама стала свидетелем этому?

Линда прижала кислородную маску к носу и рту Неда. Она слышала знакомое тихое шипение, но его тело не шевелилось. В панике Линда сняла маску с его лица и прижала ухо к его губам. Ничего.

– Майкл! – закричала она. Всего одно слово, но ее голос пронесся по всему дому подобно сейсмографу, зарегистрировавшему землетрясение.

Линда снова надела маску Неду на лицо, и другой рукой разорвала верх его пижамы. Она приложила ухо к его груди и была шокирована тем, какой холодной и липкой стала его кожа. Она пыталась расслышать хоть что-то в этом океане молчания.

Было 4:47 утра.

Сердце Неда перестало биться.

28. Пляска смерти

– Дитя.

Неду показалось, будто из него высосало все внутренности. Он не узнавал свое тело. Оно было легким, как пробковое дерево. Но он не чувствовал ни боли, ни страха.

– Дитя.

Он лежал на твердой, как камень, земле, покрытый тонким слоем мелкого черного песка. От невидимого источника исходил тускло-красный рассеянный свет.

Где я?

– Теперь со мной.

Она стояла над ним. Нед встал и посмотрел на нее. Он не боялся, а испытывал лишь любопытство. Впервые он мог ее рассмотреть. Она была действительно красивой. Черты лица напоминали его мать, с небольшими отличиями. Возможно, так она выглядела много лет назад, когда еще не была замужем.

Кто ты?

Она улыбнулась, но этого оказалось достаточно.

Что это за место?

Конец времен.

Я жив или умер?

Жив. И будешь вечно жить со мной.

Я умер.

Она снова улыбнулась.

Нет! Я хочу назад, отпусти меня!

Импульс был кратким и тщетным. Эхо из мертвого прошлого. Как только мысль сформировалась, Нед понял, что это бесполезно. Где-то, в другом мире или другой вселенной, его другое тело безжизненно лежало на кровати родителей. И они… Но как только скорбь приблизилась, женщина стерла ее.

– Дитя.

Этого короткого слова было достаточно, чтобы вернуть Неду некое бесплотное, нейтральное состояние бытия. Он снова внимательно посмотрел на нее, и ее глаза пленили его. В них был покой, покой, которого он никогда раньше не знал, и теперь, когда он испытал его, не хотел терять. Но женщина повернулась и пошла прочь.

– Пойдем.

И вот уже Нед шел рядом с ней, словно объект, притянутый магнитным полем. Он не отставал от нее, но больше не мог видеть ее глаз.

Куда мы идем?

– На вершину горы.

А где эта гора?

– Идем.

Что мы там будем делать, когда дойдем?

– Останемся.

«Ты…» — Но он так и не смог закончить свою мысль.

– Дитя.

Пейзаж оказался обманчивым, возможно, из-за странного освещения. Они постепенно спускались. Их путь пролегал через длинный неглубокий овраг, и вскоре их взору открылось причудливое зрелище. Они дошли до местности, которую Нед назвал бы лесом. Но здешние деревья представляли собой голые черные стволы, около трех метров в высоту и диаметром тридцать сантиметров. На верхушке каждого дерева располагался сплавленный стеклянный бугорок, блестящий, но в остальном такой же черный, как стволы и песок. Ни у одного из деревьев не было больше двух ветвей, и они казались не то недоросшими, не то ампутированными.

Женщина вела Неда через лес не по прямой, а зигзагообразным маршрутом, как будто шла по невидимому следу. Они вышли на небольшую поляну. Прямо впереди была стена из природного камня, в которой открывался вход в пещеру. Женщина без колебаний двинулась дальше. Поначалу кромешная тьма казалась жуткой, но они легко через нее продвигались.

Пещера оказалась коротким тоннелем. Когда они вышли из него с другой стороны, первым, что увидел Нед, был красный диск на горизонте, размером немногим больше булавочной головки.

Что это?

– Солнце.

Солнце?!

– Да, то, что от него осталось.

Тогда мы находимся на Земле.

– Конечно.

Когда?

– После смерти солнца. В конце времен.

Почему мы здесь, сейчас?

– Дитя.

Они дошли до маленького городка, или до места, которое когда-то им было. Теперь от него остались лишь обугленные руины. Очертания улиц все еще угадывались, хотя они были укутаны черным песком и завалены мусором. От зданий остались лишь каркасы, окруженные полуразрушенными стенами и грудами щебня. Но в пейзаже появились новые цвета – оттенки синего и зеленого в виде странных, похожих на коралл инкрустаций, которые то тут, то там поднимались из земли. Они казались анемичными, тощими созданиями. «Больные цветы, – подумал Нед. – Интересно, они олицетворяют то, к чему свелась „жизнь“ в этом месте: бессмысленный кристаллический нарост, омерзительный постскриптум к прошлому? И как давно было это прошлое?»

Какой сейчас год?

Смех женщины наполнил его сознание. Когда они проходили по улице, Нед пнул одно из «растений». Оно рассыпалось облаком пыли. Цветы оказались такими хрупкими, что Нед удивился, как вообще они могут существовать; небольшой порыв ветра унес бы их все прочь. Но, как он успел заметить, в этом месте не было даже малейшего намека на ветерок. Затем он с удивлением обнаружил, что вообще не дышит. Это же логично. Мертвые не дышат.

По мере того, как они продвигались от окраин к центру города, проезжая часть сужалась, временами превращаясь в неровную полосу, проходящую через кучи щебня и заросли странной растительности.

– Не отставай.

Женщине не о чем было беспокоиться. Нед не мог уйти, даже если бы захотел, а в этом месте у него не было никакого желания терять свою спутницу из виду. Что бы он делал здесь один? Куда бы пошел? Сейчас его могли бы привлечь только мир и жизнь, оставленные им позади, но они находились за миллионы километров и уже принимали форму воспоминания о далеком прошлом. Настолько далеком, что, казалось, оно уже не имеет никакого отношения к Неду. Родители оплакивают его? Мысль казалась нереальной, и он выбросил ее из головы.

Они завернули за угол, и женщина остановилась впервые с начала их путешествия. Она посмотрела на Неда, и он расслабился от ее взгляда.

– Все будет хорошо.

Что? В чем дело?

– Ты сейчас кое-что увидишь. Но помни, все будет хорошо.

Путь впереди представлял собой узкую тропинку посередине длинной улицы, заставленной высокими тонкими трубками, примерно в два с половиной метра высотой. Они были кроваво-красными и стучали друг о друга с клацающим звуком, словно сделанные из пластика. Нед видел, что они плотными группами вросли в черную землю. Как только он и женщина ступили на улицу, трубки ощетинились, словно реагируя на статический заряд. Они наклонялись и раскачивались, как поле злаков из ночных кошмаров. Трубки стучали друг о друга все громче, но их вид вблизи оказался гораздо страшнее. Твердая оболочка была прозрачной, и внутри, в красной жидкости, похожей на кровь, плавали человеческие органы. Эти трубки были живыми существами – теперь Нед видел, как пульсирует в них кровь. Внезапно он поднял глаза. Наверху каждой трубки виднелась голова размером с кулак. Некоторые из них торчали над трубками, а другие находились внутри корпуса или двигались то вверх, то вниз. Нед почувствовал головокружение и тошноту – их лица были почти человеческими. Крошечные, сморщенные, они жалобно смотрели на двух людей, идущих между них. Их рты беззвучно открывались, а глаза, казалось, взывали к какому-то неведомому смыслу бытия. «Они заперты здесь навсегда», – подумал Нед и начал понимать выражение ужаса на их лицах. Они казались безобидными, но находиться среди них означало подвергаться мощной эмоциональной и психологической атаке. Нед хотел закрыть глаза и заткнуть уши, но какая-то часть его не давала это сделать. Все равно, что уйти от парализованного младенца, нуждающегося в помощи. Но что Нед мог сделать для этих трубчатых созданий с выразительными лицами? Ничего.

Кто… Что…

– Мертвые.

Но они не мертвы. Посмотри на них.

– И все же они мертвы.

Что с ними будет? Они навсегда останутся такими?

– Это их место.

Но почему?

– Дитя.

Женщина успокоила его мысли, и они продолжили путь, но через какое-то время стук снова усилился. Нед старался смотреть только на женщину, но было невозможно игнорировать окружающую их стену из пульсирующей крови и плотно упакованных органов. Конца ей видно не было. Неду казалось, что они уже прошли мимо десятков тысяч или даже сотен тысяч этих несчастных. Наконец он стал глух к их мольбам. Они стали помехой, мозолью, которая не проходила. На мгновение Нед пожалел, что у него нет с собой топора. Тогда бы он мог срубить их все. Женщина, угадав его мысли, повернулась и внимательно посмотрела на него, но на этот раз в ее глазах не было ни любви, ни утешения. Нед почувствовал стыд и замешательство.

– В тебе все еще это есть.

Нед вспомнил, как срубил пугало. Наверное, он был неправ. Он вспомнил, как швырял куски штукатурки в паутину в спа-отеле, хотя, наверное, надо было оставить пауков в покое. Маленькие действия, побуждаемые маленькими импульсами… или? Что пыталась объяснить ему эта женщина?

– Ты.

Нед почувствовал холодное прикосновение страха. Ему подумалось, что его привели сюда, чтобы навсегда здесь оставить, превратить в одно из этих трубчатых созданий. Такая судьба ждала каждого после смерти, и он не был исключением. С него снимут кожу и мышцы, отрубят руки и ноги, зальют его в пластиковую трубку и закупорят в ней. Его голова съежится до карикатурных размеров. И он станет еще одной каплей в бессмысленном море забвения – перспектива, которая одновременно приносила смирение и ужасала.

– Идем.

Нед с облегчением последовал за женщиной. Он не мог представить себе худшей судьбы, чем быть одним из этих трубчатых созданий. Оставались ли они все еще людьми или были ими когда-то в прошлом? Недвижимые в этой пустоши, неспособные говорить. Лучше уж умереть. Но потом Нед вспомнил, что это и была смерть: здесь невозможно умереть еще раз. Добро пожаловать в вечность.

Ему казалось, что они шли несколько часов и наконец оказались на большой площади, окруженной руинами старых зданий. Они продолжили свой путь по открытой местности. «Наверное, здесь когда-то был парк», – подумал Нед. Теперь он превратился в бесплодное пространство, покрытое черным песком, на котором виднелись окаменевшие пни и странные «растения». Они не успели уйти далеко, когда в тридцати метрах от них появилась стая животных. Когда они подошли ближе, Нед увидел, что это свора собак. Женщина остановилась, и он встал рядом с ней. Собак было около двадцати, и они настороженно приближались. Они двигались гуськом и старались держаться от путников подальше. Теперь Нед видел, что это были не обычные собаки. Его рот открылся от изумления. У этих зверей вместо собачей морды тоже были почти человеческие лица. Они передвигались на четырех конечностях и были покрыты шерстью, но это не скрывало необычного сходства черт их лиц с человеческими, особенно осмысленного взгляда. Самой заметной и угрожающей частью их облика был единственный клык, росший из центра верхней челюсти и загибавшийся вниз. «Где-то двенадцать сантиметров в длину», – подумал Нед.

Процессия прошла мимо. Нед посмотрел им вслед. Он был уверен, что только что увидел результаты еще одной чудовищной трансформации человека. Собаки направились прямо к трубчатым существам и скрылись среди них. Но по крайней мере одно животное оставалось в поле зрения. Оно ходило взад-вперед, словно изучая пейзаж. Затем, по-видимому, сделав выбор, проткнуло одну из трубок своим выступающим клыком, присосалось к ней и застыло. Отвратительное зрелище, но Нед не мог отвести взгляд.

Они их едят?

– Нет, лишь пьют их кровь.

С помощью клыка?

– Таков их путь.

А они убивают трубчатых созданий?

Вопрос, конечно, был абсурдным, и женщина рассмеялась. Скорее всего, это не единственная свора собак, которая приходит сюда напиться, возможно, их даже тысячи. Какой смысл делать это здесь, где ничто не может умереть? «Таков их путь», – сказала женщина. Вероятно, это какой-то ритуал, который мог существовать только этом месте – своеобразная квинтэссенция абсурда. Первоначальная цель данного действия, выживание, теперь стала бессмысленной из-за невозможности смерти.

– Идем.

Они тоже люди? Или были ими?

– Они тебе знакомы?

Нед не мог понять, шутит ли над ним женщина или нет. Что-то в собаках и трубках показалось ему смутно знакомым, но он мог ошибаться. Нет, его реакция на них была сильной и мгновенной. Каким-то образом они связаны с Недом. У него появилась пугающая мысль, и женщина не сделала ничего, чтобы прогнать ее из сознания мальчика. «Те собаки, – размышлял он, – словно гибрид оборотня и вампира. Люди и одновременно нелюди».

Нед попытался остановиться, но не смог. Против своей воли он не отставал от женщины. Но, словно человек, только что пробудившийся ото сна, он начал строить в своем разуме логические связи. В атмосфере между ними произошли едва заметные изменения. Однажды эта женщина заставила его почувствовать страх. Тот факт, что она нарушила свое обещание, разрушил иллюзию ее благожелательности. Неду потребовалось некоторое время, чтобы осознать простую истину: на этом новом уровне существования он ей не ровня. Она его ведет, защищает, сохраняет. Но для чего? Он больше не мог избегать мыслей о том, где он окажется в конце путешествия. На вершине горы – но почему? Что его там ждет? Дьявольская лаборатория, где его поместят в трубку-пробирку или превратят в собаку-вампира или в кое-что похуже? И то, что он мог сейчас размышлять подобным образом, подсказало ему кое-что еще. Эта женщина понемногу возвращала ему рассудок. Почему? Чтобы он встретил свою судьбу в полном сознании?

Что со мной будет?

– Ты будешь со мной.

Буду чем?

– Тем, что ты есть.

Что я такое?

– Идем.

Раньше это слово звучало как приглашение, благодушное обращение одного разума к другому, но теперь это был тихий приказ, которого Нед не мог ослушаться. Беспомощность, с которой он сталкивался так много раз в другом мире, вернулась, чтобы снова поселиться в нем. Еще одна судьбоносная связь.

Нед огляделся и с удивлением обнаружил, что они покинули город. «А может, это и не город вовсе, – подумал он. – Лишь руины и старая дорога». Ему казалось, что они идут уже много часов. Но время здесь ничего не значило. Освещение почти не менялось, и тлеющий уголек солнца находился примерно на одном и том же расстоянии от горизонта. Только изгибы и повороты на их маршруте слегка сдвинули крошечный красный диск.

Наконец они поднялись на небольшое плато, и женщина заставила Неда оглянуться. Вид был ужасающим. Земля была усеяна реликтами катастрофы. «Их невозможно интерпретировать», – подумал Нед. Если бы команда ученых с другой планеты приземлилась здесь, то из этих руин они не смогли бы ничего реконструировать. Катастрофа произошла давным-давно, и ничего не осталось. Затем его осенила другая мысль, и он окинул взглядом небо над головой. Ни звезд, ничего. Ничего, кроме призрака солнца.

Это последствия войны или взрыва сверхновой?

Женщина снова рассмеялась, на этот раз как бы говоря: «То, что ты перечислил, слишком ничтожно». Это заставило Неда вспомнить слова, сказанные ею ранее. Конец времен. Как беспечно он поначалу к ним отнесся. Теперь он понимал, что после этих слов в каких-либо объяснениях больше не было необходимости. Так вот чему равняется одна человеческая смерть – концу вселенной? А это означает, что вселенная умирает миллиарды раз, с каждой человеческой смертью? Нед заблудился в лабиринте подтекстов и вероятностей. Женщина спасла его.

– Дитя.

Он обернулся и увидел гору.

Они все еще находились на некотором расстоянии, но она настолько доминировала над пейзажем, что он не понимал, как не заметил ее раньше. Огромная, потрясающая, бросающаяся в глаза. «Наверное, слабый красный солнечный свет обманывает зрение и скрывает окружающий мир», – решил он. Гора возвышалась над землей, и все же она не была похожа ни на одну из гор, которые раньше видел Нед. У нее не было острых плоскостей, зазубренных гребней или скалистых граней. Она больше походила на огромную матово-черную глыбу, или насыпь, выросшую за несметное количество лет до необычайных размеров. Понятия физической географии здесь неприменимы. Там, где когда-то жил Нед, ничего подобного этой горе не существовало, как и на всей планете. Но это был другой мир – время и место, ушедшие в небытие.

Женщина повела мальчика через голое плато к горе. Она возвышалась, скрываясь из виду, закрывая большую часть горизонта, ее вершина исчезала в черноте неба и космоса. Казалось логичным, что эта зловещая гора является их пунктом назначения. Нед не удивился бы, если бы на ней закончился его путь. Гора выглядела так, словно вобрала в себя все зло и всю смерть человечества, и теперь у этих абстрактных понятий появилось материальное воплощение. По сравнению с ней Эверест казался лишь крошечным прыщом.

Им предстоял долгий подъем до вершины, и это немного утешило Неда. Он мог бы попытаться сбежать. Позволит ли ему женщина сделать это? Вряд ли. Может, у него получится ее обмануть? Едва ли. Даже сейчас, обдумывая свой побег, он шел следом за ней, на шаг позади, словно был на невидимом поводке. В любом случае, что бы он делал, куда бы пошел, если бы ему все-таки удалось сбежать? Ты оказался в этом мире, когда проваливался сквозь дно последнего кошмара – смерти. Дороги отсюда нет. Его единственной компанией, если их можно так назвать, были бы собаки-вампиры и заросли трубчатых существ. Впервые Нед столкнулся с чувством одиночества, абсолютного одиночества во вселенной, и полным отсутствием надежды. Это была реальность, ошеломляющая разум и иссушающая сердце, а вместе с ней пришло внезапное желание, столь же шокирующее, сколь и новое для него. Он хотел умереть. Он уже был мертв, но смерть оказалась совсем не такой, какой он ожидал. Некоторые его знакомые дети думали, что после смерти человек попадает в рай или ад, или на остановку под названием чистилище, или в какое-то другое место, которое называется лимб. Неда никогда не учили доктринам о загробной жизни, и поэтому смерть для него всегда была просто концом жизни. Он никогда особо о ней не задумывался. Теперь же он жаждал смерти, но не такой смерти. Он хотел сладкого сна забвения, бесконечного покоя без сновидений, уничтожения сознания на всех уровнях. Он мечтал не о рае, или о каком-нибудь другом мире, а лишь о том, чтобы распасться на рассеянные, пустые атомы. «Вот что чувствуют люди, когда решают покончить с собой», – осознал Нед. Но он понимал, что у него не было возможности лишить себя жизни. У него вообще не было выбора. Вот почему эта женщина позволила ему размышлять об этом. Он ничего не мог изменить.

Почему все должно быть именно так?

– Таков путь.

Но почему?

– Другого пути не существует.

Почему ты даешь мне почувствовать страх и боль? Ты же обещала, что я больше не буду их знать.

– Они стихают в тебе, словно эхо, и скоро полностью исчезнут. В этом месте тебе не угрожают ни страх, ни боль.

И даже когда мы доберемся до вершины горы?

– Дитя.

Заклинание снова сработало, но Нед заметил, что женщина уклонилась от ответа. Она сыпала абстрактными заверениями, но каждый раз замолкала, когда он пытался выяснить что-то конкретное. Всегда оставалась лазейка, какая-то недосказанность. Нед оказался в жесткой ситуации. Женщина была его единственной надеждой, в этом месте она – все, что у него есть. Он хотел доверять ей, потому что у него не было выбора. Но не мог; пока нет, не всем сердцем. «Может быть, это доверие появится на вершине горы. И, может быть, там я наконец попаду в мультяшную страну», – подумал он в приступе презрения к самому себе.

Земля начала постепенно подниматься. Они находились в предгорьях, если это место можно так назвать. Восхождение началось. Нед один раз посмотрел наверх, но гора была так пугающе близка и огромна, что он почти сразу опустил глаза. Он заметил, что почва под его ногами немного изменилась. Везде был тот же черный песок, но раньше он напоминал крупную пыль. Теперь же с каждым шагом мальчика поверхность земли едва прогибалась. Это было все равно что идти по картонным коробкам из-под яиц, которые почти, но не до конца, затвердели, превратившись в камень.

Женщина остановилась, и Нед вместе с ней. Она посмотрела на него, и пронзительность ее взгляда глубоко его тронула, словно она пыталась передать ему часть своей силы. Это была не любовь и даже не теплота, а какая-то волевая забота, которая подпитывала его психологическую выносливость. Одновременно с этой ментальной подпиткой он почувствовал, как поводок натянулся и притянул его немного ближе к женщине.

– Все будет хорошо.

Что «все»?

Женщина указала вперед.

И Нед увидел это.

Вернее, их.

Людей. Толпы людей у подножия горы. «Их, должно быть, миллионы, – ошеломленно подумал он, окидывая взглядом пейзаж. – Десятки миллионов». Откуда они пришли сюда, кто они такие, что они здесь делают? Что ж, они могли бы задать ему те же вопросы. Зрелище было настолько поразительным, что Нед мог воспринять его только с помощью нездорового юмора. Это, наверное, самая огромная толпа за всю историю человечества, самая длинная очередь, самый многолюдный съезд… Женщина сдержала свое слово: несмотря на их неисчислимое количество, эти люди не испугали Неда. Понятие «страх» к ним было не применимо. Они объединились в сокрушительный ментальный удар, от которого его разум оцепенел и пошатнулся. Совсем недавно он чувствовал себя одиноким, избранным для своей собственной, особенной судьбы, и с этой мыслью он невольно придал себе значимость, которая оказалась ложной. Теперь эта огромная орда человеческих существ вывела его на чистую воду. Одно их присутствие разрушало всякое представление о его уникальности. Он был один – с остальным человечеством – на горе, воплощавшей их общую судьбу.

Когда женщина повела его к толпе, а затем сквозь нее, Нед не смог скрыть своего любопытства и смотрел на них во все глаза. Люди были голыми и безволосыми, а их кожа напоминала отполированный гранат. Они не обращали внимания на женщину и мальчика. Их широко открытые глаза не воспринимали окружающий мир, казалось, они были сосредоточены на чем-то, что происходило у них внутри. Они молчали, и это отсутствие хотя бы одного голоса в океане людей было, пожалуй, самым пугающим аспектом происходящего.

Но, присмотревшись повнимательнее, Нед увидел кое-что еще. Люди стояли вокруг группами, состоящими от двух-трех до десяти и более человек. Они двигались, но их движения были короткими и прерывистыми, без какой-либо цели. Они напоминали странные скульптуры, все еще не застывшие до конца. Двое мужчин ковыляли неподалеку, слегка переминаясь с ноги на ногу, вот тогда-то Нед и увидел одну деталь. Они были соединены друг с другом – их правые руки срослись по всей длине. Потребовалось несколько секунд, чтобы переварить увиденное, но потом Нед понял, что такая особенность есть у всех. Люди в каждой группе были соединены друг с другом тем или иным способом. Три женщины срослись затылками. Группа побольше состояла из мужчин и женщин, чьи руки представляли собой цепочку из переплетающихся звеньев. Некоторые срослись грудиной и теперь слепо глядели друг на друга. Каждый из них изо всех сил пытался двигаться самостоятельно, как будто не понимал своего истинного положения. Поэтому они постоянно натыкались друг на друга, толкались и спотыкались, часто падали на землю, а потом неуклюже вставали на ноги и возобновляли свой бессмысленный ритуальный танец. Нед был совсем рядом с некоторыми из этих групп и ясно видел, что ни цемент, ни клей, ни швы не скрепляли людей друг с другом; каждое соединение было плоть к плоти, бесшовное и неразрывное, как будто эти люди просто родились такими.

У Неда снова возник вопрос: что все эти люди здесь делают? Но на этот раз он не горел желанием услышать ответ. У него было ощущение, что он его уже знал. Они были здесь, потому что они были здесь, потому что они были здесь… и так оно и есть, и всегда будет. «Все здесь навсегда», – мрачно подумал он. Какой контраст с миром, который он оставил позади, где «навсегда» почти ничего не значило. Чем усерднее он пытался примириться с этим словом, тем сильнее чувствовал свое поражение. Оно больше не было простой абстракцией, а стало ужасающей реальностью, олицетворенной этими обреченными душами, разыгрывающими свою бессмысленную пантомиму. Нед не мог ее принять, но и избежать не мог. Затем еще более ужасная мысль пришла ему в голову.

Мои родители тоже где-то здесь?

– Дитя.

Скажи мне!

Дитя, успокойся.

Ментальный поводок натянулся. Тревога Неда временно рассеялась, но не исчезла полностью. Казалось, женщина теперь двигалась быстрее, увлекая его за собой. Они с удивительной легкостью прокладывали себе путь сквозь огромное скопление людей. Глаза Неда были открыты, но он не мог сфокусироваться. Десятки тысяч тел и пустых лиц пролетали мимо, адский гобелен разворачивался в бешеном темпе. Где-то в глубине себя он понимал, что вот-вот станет еще одной каплей в безымянном океане. Он ослепнет, женщина оставит его, и рано или поздно его тело срастется с другим и… не стоит продолжать. «Пока мне неизвестна моя судьба, – молился Нед. – Пожалуйста, не позволяй мне ее узнать». Все вокруг него превратилось в размытое пятно.

Наконец его зрение прояснилось. Они взбирались по горе. Она нависла над ними, словно темная Луна, готовая упасть на Землю. Женщина наблюдала за Недом, но теперь он избегал ее взгляда. Он чувствовал себя слабым и был подавлен оттого, что его вернули в сознание. Он посмотрел вниз, стараясь не смотреть на женщину и на гору. Но вид внизу был не лучше. Нед снова увидел людей, они казались океаном, простиравшимся до горизонта и даже дальше. Количество этих людей больше не удивляло его, как и тот факт, что он смог пройти через эту массу тел. Его больше ничто не удивляло. «Понимаешь, – сказал он себе, – твой мозг отключается». Последняя стадия этого процесса. Что ж, может быть, это и к лучшему. Все будет хорошо, вот что всегда говорила эта женщина, и, возможно, она говорила правду. Хуже уже не будет.

Неда пронзила вспышка боли: родители. Они там, в этом гигантском море фигур, бьющихся в судорогах? Он не мог вынести этой мысли, боль усиливалась, и он понимал, что должен быть там, внизу, и занять свое место рядом с ними. Если такова их судьба, то он разделит ее. Но женщина не отпускала его, и его боль превратилась в ярость.

– Ты сам виноват.

Почему ты мне не отвечаешь?

– В этом нет необходимости. Ты сам ответил на свой вопрос.

Значит, мои мама и папа там внизу?

– Это неправильный вопрос.

Для меня он самый что ни на есть правильный.

– Но он неправильный. Именно.

Я хочу, чтобы ты…

– Идем.

Женщина отвернулась и продолжила восхождение. Нед пошел за ней; у него не было выбора. Ее сила удерживала его так же, как веревка тех красноглазых окуней, которые шлепали его по ноге, когда они с Лузгарем возвращались с мельничного пруда. «Как иронично», – подумал он. Красноглазый окунь хотя бы не понимал, что с ним происходит, потому что у него полностью отсутствует сознание. Но Нед мог думать, и это превратилось в его проклятие.

Женщина. Он ее ненавидел. Он…

Она развернулась и взглянула на него. Женщина излучала тепло и любовь. Ее красота ослепляла его. Нед почувствовал, что растворяется в ее любви, и понял, как сильно любит ее. Всегда любил, и всегда будет любить. Даже его конец в этом месте будет счастливым, потому что они вместе. Нед поспешил в ее объятия.

Но в это мгновение в ее улыбке что-то изменилось. Перемена была неуловимой, но вместе с ней она выключила иллюзию. Нед остановился, потрясенный, его пронзил холод. Ее улыбку нельзя было назвать оскалом, но она как бы говорила: «Видишь, что я только что с тобой сделала?» Он почувствовал, что им манипулировали, а потом предали. Но больше всего он стыдился себя. Что же он за дурак, если она с такой легкостью могла играть им.

Они продолжили свой путь. «Урок окончен», – подумал Нед. И это был действительно урок, потому что он кое-чему научился из этого небольшого эпизода. Она читала его мысли. Она всегда читала его мысли и, несомненно, делала это прямо сейчас. Ошибка заключалась в том, что он позволил себе думать. Теперь он должен положиться на то, что скрыто под поверхностью его сознания. Он должен культивировать, подготовить эту идею, но не дать ей сформироваться, оставить ее в своем подсознании, пока не придет время. И Нед сразу понял, что это будет за идея, но быстро спрятал ее глубоко-глубоко, прежде чем она успела сформироваться. Женщина не сможет так глубоко залезть в его голову, ведь правда?

«Не заставляй гору ждать, не заставляй гору ждать», – словно идиот, пел он мысленно какой-то бессмысленный гимн.

Женщина резко дернула за поводок, и в его сознание впились крючки боли. «Ты обещала, что здесь я не испытаю боль», – громко подумал он. Женщина не ответила, но Нед и не ожидал от нее ответа. Его гримаса преобразовалась в решительную улыбку.

Нед огляделся. Они находились так высоко на склоне горы, что уже невозможно было разглядеть людей далеко внизу. Океан отполированной кожи и пустыня черного песка слились в невыразительное пространство, за которым не было видно даже горизонта. Как будто в космосе существовали только пятнышко солнца и эта гора. «Словно другие элементы планеты отсоединились и исчезли в небытии», – подумал Нед. Пути назад нет; в буквальном смысле.

Не заставляй гору ждать…

Он научился занимать свое сознание. Мысли подобны конькобежцам на замерзшем пруду. Надо отвлекать их исполнением восьмерок и прыжков, в то время как настоящая работа идет подо льдом.

Нед заметил, что земля под их ногами продолжала постепенно меняться. На этой высоте черного песка почти не осталось. Горный склон был темным и голым. Он выглядел как твердый камень, но слегка прогибался под ногами, создавая ощущение склеенных коробок из-под яиц. Местами почва почти пружинила. Неда забавляла мысль о том, что гора на самом деле может быть полой, как гигантская бутафория из папье-маше. Тогда он и женщина – муравьи на сцене, подготовленной для космических гигантов. Интересно, занавес поднят или опущен?

Затем Нед заметил какие-то линии на земле. Сначала их было всего несколько, но их количество неуклонно увеличивалось. Линии были как прямыми, так и изогнутыми, не очень длинными, и казались разбросанными в случайном порядке. Пройдя немного дальше, Нед увидел, что вся поверхность горы была словно покрыта татуировками из этих непонятных линий. В них было что-то знакомое. Нед задумался, не видел ли он их где-то еще, давным-давно.

Внезапный импульс заставил его поднять глаза. Вот и она. Вершина горы.

Грунт здесь была мягче. Казалось, он состоял из какой-то запекшейся пыли и битых ракушек. Теперь линии исчезли, но он наконец смог их расшифровать. Нед пытался проигнорировать эту мысль, но часть его мозга говорила ему, что это важно. Он попытался связать то, что он видел, с каким-то образом в своей памяти. Женщина тянула поводок, но не могла отвлечь его. Осознание увиденного поразило его, и Неда накрыло волной ужаса. В первый раз он остановил женщину. Он зарылся руками в землю, а затем поднял их вверх.

«Это кости!» — закричало его сознание.

– Идем.

Кости и черепа! Вся эта гора – погребальный курган.

– Идем немедленно.

Женщина потянула Неда за собой, словно он был непослушным щенком, но она не стала затыкать его поток сознания. Теперь он мог думать все, что хотел. Они дошли до вершины горы.

Наверное, здесь все когда-либо жившие люди, миллиарды и миллиарды людей. Сложены в кучу и стали горой.

Ступени, высеченные в горе, обеспечивали единственный доступ к ее вершине, которая представляла собой плоскую круглую площадку. Женщина перенесла Неда на нее и отпустила. Она стояла на верхней ступеньке, наблюдая за ним. Оказавшись наконец наверху, он огляделся, потом обошел окружность площадки. Со всех сторон ее окружал отвесный обрыв. Сколько отсюда до земли? Возможно, восемь тысяч метров. А быть может, никакой земли внизу больше нет. Осталась только вершина горы смерти и пустота. «Уже не важно, – подумал Нед, – и поэтому ответа на этот вопрос нет». Он вернулся к женщине.

Ее глаза горели холодным, безжизненным огнем. Улыбка на ее лице принадлежала ей одной; она не была направлена на Неда. Женщина все еще выглядела красивой, даже еще красивее, чем раньше. Нед испытывал искушение сдаться и броситься в ее объятия, но он знал, что это будет ошибкой. И ничего не принесет. Забудь всю эту чушь о вечной любви и мире. Самое время перестать искать миражи.

Вы миссис Фэрли?

Женщина рассмеялась и пнула череп ногой.

– Вот миссис Фэрли.

Она снова рассмеялась и пнула другой череп.

– Или вот. Выбирай любой, и это будет миссис Фэрли.

Веселый смех женщины неприятным эхом отозвался в сознании Неда. Он опустился перед ней на колени и посмотрел на землю. Смахнул пыль и кости ладонью, как будто выбирал место, чтобы лечь. Но что-то шевелилось в его сознании, пытаясь вылезти на поверхность и вырваться наружу. Нед смотрел на землю и ждал. Пожалуйста. Что угодно. Женщина уловила его мысли и рассмеялась. Затем, не глядя, Нед понял, что она наклонилась и тянется к нему. Его пальцы нащупали среди праха две кости. Они лежали под определенным углом друг к другу. Нед узнал этот символ. Он поднял одну из костей и повернулся лицом к женщине.

Ты смерть?

– Твоя личная смерть.

Помнишь мое пугало?

У кости был зазубренный острый конец. Нед вонзил ее в женщину, под ребра, в направлении сердца. Крови нет. Нед отошел на несколько шагов. Глаза женщины закрылись, но она не сдвинулась с места. Ничего не произошло. Разве можно убить смерть? Вряд ли, но кости напомнили Неду пугало, и голос в его сознании проорал приказ воткнуть одну из них в женщину…

Ее веки поднялись, обнажив пустые глазницы. Рот оскалился широкой, кровожадной улыбкой. Она двинулась в сторону Неда, и пауки выползли из ее пустых глазниц. Еще больше пауков вылезло из ее рта. Они покрыли ее лицо и начали сползать по платью. Из нее повалили сотни пауков, но женщина продолжала улыбаться и идти к нему. Ее смех раздавался оглушительным грохотом.

Нед больше не мог думать. Он повернулся и побежал так быстро, как только мог. Когда он достиг края, он не остановился, а бросился с вершины в пустоту. Он летел, кувыркаясь в пространстве, и боялся только одного: что, когда он достигнет дна, она окажется там.

Гора никуда не делась. Нед летел мимо бесконечной стены ухмыляющихся человеческих черепов. Она зловеще извивалась вокруг него, но через какое-то время он перестал обращать на нее внимание. Падение – это своего рода покой, и оно может быть настолько изысканным, что большая скорость превращается в долгое, плавное скольжение. И лучше всего – когда тебе некуда приземлиться и ты продолжаешь падать. Нед думал, что он мог бы падать целую вечность. Снова это слово. Может быть, теперь оно обрело смысл. Может, он наконец-то становится тем, чем хотел быть: одиноким свободным атомом, бесцельно блуждающим по вселенной.

Но теперь Нед кое-что увидел. Он летел к точке света. Она неслась ему навстречу. Когда он осознал это, то понял, что вот-вот умрет. Это заставило его снова задуматься о том, что сказала женщина. Фантом в его комнате и женщина – они были единым целым. «Кто ты», – спросил Нед. «Ты, – был ответ. – Смерть – это фантом, с которым ты встретился, и он выглядит как ты».

Так же выглядела и точка света, в которую влетел Нед.

29. 4:50 утра

Нет! Ты его не получишь!

Линда прижалась ртом к губам Неда, зажала его нос и попыталась вдохнуть в него свое дыхание. Его зубы были крепко сжаты. Он не делал вдох.

Она сложила руки в замок и ударила Неда в грудь с силой, на которую могла осмелиться. Потом еще, боясь услышать хруст костей сына. Плевать на сломанные кости. Ничто не имеет значения, когда на кону жизнь ребенка. Если бы она могла, то вырвала бы его сердце и сжимала бы его в своей ладони, пока оно снова не забилось.

Возьми меня вместо него. Прошу…

Линда снова надела кислородную маску на лицо Неда. Она повернула вентиль на максимум и продолжила отчаянно колотить его в грудь. Неужели уже слишком поздно? Сколько времени должно пройти – минут, секунд – до того, как его нельзя будет вернуть к жизни? Невыносимые факты о смерти завыли в ее сознании. Сначала наступит необратимое изменение мозга. Затем – разжижение мозга.

Господи Боже, пусть он живет!

Как это все произошло? В одно разрушительное мгновение, меньше чем за сутки, произошло то, чего она боялась больше всего на свете. В каком-то смысле ее муж оказался прав. Все ее волнения были глупыми и бессмысленными. Когда с ней и Недом происходило это, ничто другое не имело значения. Очередные две жизни разбиты в прах слепой поступью природы. Пришли ниоткуда, ушли в никуда, два крошечных пятнышка на лице тьмы. Только что были, и вот их нет.

Забери меня вместе с ним.

Линда покачнулась. У нее кружилась голова, и комната казалась размытым пятном, плывущим вокруг нее. Только кровать была неподвижна, как плот, необъяснимым образом бросивший якорь в бурном море. Она забралась на нее и села рядом с Недом. Ее дыхание тревожно захрипело, и в ней начал расти зародыш нового желания. Желания сдаться сейчас, чтобы все это закончилось.

Ее руки продолжали механически подниматься и опускаться, с глухим звуком ударяя Неда в грудь. Но силы быстро иссякали. Как она сможет жить, если подведет Неда? Она должна умереть, за него или вместе с ним. Майкл выживет, но не Линда. Она слишком хорошо знала себя. Это конец.

«НЕТ!» — закричала Линда. Она упала на Неда, накрыв его своим телом, словно одеялом. Черные точки быстро заполнили ее поле зрения.

Возьми меня…

Майклу потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что он сидит. Кровать казалась странной, и узор темноты вокруг него был незнакомым. Потом он вспомнил: он спал в комнате Неда. Что его разбудило? Ему показалось, что он услышал чей-то крик, но воспоминание об этом было смутным и далеким, словно маячки на крыльях самолета, улетающего в ночь. Может, он что-то слышал, а может, и нет.

Линда. Нед. Лучше проверить, как они.

Он пошевелился и поморщился. Майкл чувствовал во рту что-то липкое и вонючее, голова казалась комом стальной ваты. «Господи, я выпил всего пару стаканчиков, – подумал он. – Я был в порядке, когда ложился спать». Скотч, вот и все объяснение. Скотч всегда так на него действовал, и все же он упорно продолжал пить это пойло. Не в первый раз Майкл поклялся перейти на белый алкоголь. Например, на водку.

Так что он собирался сделать? Ах, да. Он встал с кровати, наощупь добрался до двери, вышел в коридор и, шаркая, направился на прямоугольник света, выливающийся из спальни. Он вспомнил какую-то фразу, «Отлив Лавкрафта», или что-то в этом роде. Этой фразой заканчивалась шутка какого-то стендап комика, но Майкл не мог вспомнить ее начало.

В спальне его взору открылась странная сцена. На полу валялся журнал. Линда растянулась на кровати рядом с Недом, приобняв его одной рукой и как бы защищая мальчика. Пижамная рубашка Неда была расстегнута, и на его теле виднелись синяки. Что, черт возьми, здесь произошло? Кислородный баллон Линды тоже лежал на кровати, его маска бесполезно шипела на щеке Неда. Майкл был озадачен, но тревоги не испытывал, потому что самым любопытным аспектом этой необычной мизансцены было то, что его жена и сын, казалось, мирно спали. Только Нед выглядел бледным. Майкл приложил тыльную сторону ладони к его лбу. Температура упала, в этом не было никаких сомнений. Нед лежал неподвижно… Слишком неподвижно? Майкл взял Неда за руку и попытался нащупать пульс. Ну же. Он должен быть где-то здесь. Нед же дышит? Всего на секунду Майкл засомневался. Но потом его сын слегка подпрыгнул в постели и глубоко вздохнул. Электронные часы-радиоприемник на ночном столике показывали 4:50 и мигнули на 4:51.

Майкл закрыл клапан на баллоне с кислородом; эта штука стоит денег. Жена в порядке, сын в порядке. Уже почти рассвело. Так что же тут стряслось? Надо спросить Линду утром. У нас будет достаточно времени, чтобы поговорить, позже. Прямо сейчас Майкл снова спросил себя: «Почему я не сплю?» Он расправил одеяло и укрыл Линду и Неда, потом осторожно снял кислородную маску и положил вместе с баллоном на пол у кровати.

Он сможет поместиться, если ляжет с краю. Тогда Нед будет посредине, а Линда на другом краю. Обычный семейный сэндвич. Майкл выключил свет и скользнул под одеяло. Он подумал, что вряд ли кто-то установил будильник, но был не в состоянии проверить. Если опоздает на работу, то, значит, опоздает. Подумаешь. Он задел Неда. Мальчик пошевелился во сне и прошептал:

– Папа… Луна…

Майкл улыбнулся. Не этой ночью, сынок.

Конец лета

Нед позаимствовал садовые перчатки матери, не спросив у нее разрешения. Он натянул их на руки и сел за свой письменный стол. Перед ним лежал обычный блокнот с разлинованными листами, который продается в тысячах магазинов по всей стране. Он вырвал лист из середины. Нед не думал, что они будут проверять отпечатки пальцев, но кто знает, может, им нечего делать. Вдруг захотят раздуть из мухи слона. Зачем рисковать? Надо все сделать правильно: никаких следов, никаких зацепок. Он взял простой карандаш и начал писать большими печатными буквами.

Дорогой сэр

Несколько дней назад я был в старом линнхейвенском спа-отеле на холме. В одном из номеров лежит труп. Я решил сообщить об этом, чтобы кто-нибудь о нем позаботился. Кто бы это ни был, он умер довольно давно, потому что превратился в скелет.

Кто-то, кто это увидел

Нед перечитал письмо несколько раз, решил, что сгодится, и сложил листок пополам. Потом взял конверт, который вынул из стопки на родительском столе внизу, и написал адрес: Отдел полиции, Линнхейвен. Нед понимал, что к его письму могут отнестись, как к шутке, но надеялся, что полицейские все-таки приедут в спа-отель и проверят его слова. Все-таки труп – дело серьезное, его нельзя игнорировать. Кроме того, эта проблема не давала Неду покоя с тех самых пор, как он вернулся из отеля. Но лучшего решения, чем написать анонимное письмо в полицию, он не придумал. Нед положил записку в конверт и заклеил его.

Впервые после болезни его выпустили из дома. Целых пять дней он чувствовал себя прекрасно, но был ограничен либо своей кроватью, либо диваном в гостиной. На этом настояли родители. Они не хотели рисковать и должны были убедиться, что Нед полностью выздоровел. Неду это не понравилось, но он мог их понять. Он знал, что был болен – по-настоящему болен. Он мало что помнил об этом. В его жизни не хватало одного дня.

Родители непреднамеренно поведали ему, насколько серьезной была болезнь. В какой-то момент он проснулся в родительской кровати и услышал их разговор. По-видимому, они думали, что он спит, и разговаривали в коридоре, прямо за дверью спальни. Их голоса звучали приглушенно, но Неду было ясно, что они вели не просто непринужденную беседу. Он не расслышал всего, но услышал достаточно.

Его мать несколько раз повторила, что у него остановилось сердце! Это было поразительно, и все же Нед поверил, потому что в ее словах не было ни малейшего намека на сомнение. Но отец думал, что ей показалось, или она слишком волновалась и не смогла нащупать пульс Неда. Он сказал ей, что она была на грани истерики и не услышала бы и взрыва бомбы. Неду показалось, что его отец проигрывал в этом споре, и он улыбнулся, когда они решили его прекратить, согласившись ни слова не говорить об этом мальчику.

То, что он слышал, было удивительно и завораживающе. У Неда не было ощущения, что они говорят о нем. Странно, но ему казалось, что они обсуждают какого-то другого человека. Он был звездой, но пропустил все шоу! Подумать только, его сердце остановилось. Но сейчас он здесь, он все еще жив. Ему было немного страшно, но он испытывал чувство выполненного долга – он знал, что сделал что-то, чтобы спастись, но не помнил, что именно.

Они также обсудили то, как мать ударила его кулаком в грудь, пытаясь запустить его сердце, а потом она «вырубилась». Тело Неда ныло в течение нескольких дней, и он видел синяки, но не мог вспомнить, как они появились. Его мать избила его. Чтобы спасти жизнь. И у нее получилось. По-другому Нед не мог объяснить тот факт, что он все еще жив. Но не все казалось таким же позитивным. Его встревожило то, что мать потеряла сознание. Он не мог вынести и мысли о том, что с ней могло случиться что-то плохое.

Отец Неда сохранял спокойствие. Он отказывался серьезно относиться к произошедшему. Он сказал матери Неда, что мальчик перенес тяжелый случай летнего гриппа и что она «вполне естественно» слишком остро отреагировала. Когда болезнь Неда достигла своего пика, она, по словам ее мужа, вызвала у себя «мини-приступ». По его мнению, это была долгая, тяжелая ночь, неприятный опыт, но не борьба жизни со смертью, как она думала. Тогда Нед кое-что понял: для каждого из его родителей было важно иметь свою собственную версию произошедшего, при этом ни один из них серьезно не оспаривал и не подвергал сомнению версию другого.

На следующий день после той ночи доктор Мелкер снова пришел навестить Неда. Он не показался мальчику интересным человеком, но был вполне сносным. Волосы вокруг лысины на его макушке напомнили Неду круглый сад на территории спа-отеля. Он почти ожидал увидеть пар, поднимающийся от головы врача. Доктор Мелкер проделал обычную процедуру: говорил, спрашивал, тыкал пальцем и слушал. Затем он погладил мальчика по голове, что-то сказал и спустился вниз, чтобы посовещаться с матерью и отцом Неда. После его визита последовали пять скучных дней «восстановления сил».

Нед задумался о дне, который он не помнил. Что с ним случилось? Где он был? Был ли он просто болен?

Или фантом пришел, чтобы забрать его, погрузил ледяные руки в его сердце, заморозил в нем жизнь, а потом каким-то образом, возможно, благодаря усилиям матери, чары были разрушены? Ему придется жить с этой загадкой. Он знал, что ответ находится внутри него, глубоко похоронен в его собственной памяти. И он был уверен, что за его болезнью кроется нечто большее, чем просто жизненный цикл вируса гриппа, длившийся двадцать четыре часа. Намного большее. Возможно, когда-нибудь отрывочные воспоминания о событиях той ночи начнут всплывать на поверхность его сознания. А может, этого никогда не произойдет.

Но в одном у Неда не было сомнений: страх исчез. И произошло это не потому, что он научился его игнорировать или спрятал глубоко внутри. Страх просто исчез. В какой-то момент во время его болезни он отпал, как омертвевшая кожа. Нед не сомневался в существовании фантома; более того, сейчас он верил в него больше, чем когда-либо. Но у него появилось и новое чувство. Словно он переступил порог и оказался там, где он мог точно знать, что находится в безопасности и сможет защитить себя. Призрак все еще был рядом, прямо у него за спиной, но теперь он знал, кто это, и непреодолимое желание оглянуться через плечо исчезло. Он будет двигаться только вперед.

Звуки, которые он слышал, спа-отель, его болезнь, через все это он прошел, и теперь оно стало прошлым опытом. С этим было покончено. Но эти события стали частью его самого, чем-то, что он впитал точно так же, как организм усваивает определенные микроэлементы из пищи. Нед часто думал о произошедшем и не переставал удивляться. Но теперь он начал дистанцироваться, что изменило условия игры. Участник становился зрителем, ситуация становилась воспоминанием, завершенным и конечным. Для Неда все это было лишь смутным ощущением, и он не подозревал, что оно предопределит всю его оставшуюся жизнь.

Нед положил конверт в карман рубашки и надел легкий свитер. Потом вернул перчатки матери на место.

Линда попросила его не гулять слишком долго и сразу вернуться домой, если ему покажется, что он устал. Она стояла на пороге и смотрела вслед сыну, пока тот не исчез из виду. «С ним все будет хорошо», – убеждала она себя. Страх – это чудовище, а любовь – чудо.

Как здорово на улице!

Летняя жара спала. В воздухе теперь чувствовалась приятная свежесть, и прохладный ветерок предвещал осень. Первая неделя сентября. Еще есть время насладиться летом.

От его дома до почтового отделения в центре города было недалеко. Нед преодолел это расстояние за несколько минут. Соблюдая осторожность, он взял конверт за угол и опустил его в ящик для корреспонденции внутри города, не потрудившись наклеить на него марку. Он повернулся, чтобы уйти, и у него сразу же появились сомнения. Вдруг кто-то заметил, что на его конверте не было марки? И запомнил мальчика в красном свитере? Нед не хотел, чтобы полиция его искала. Конечно, он не сделал ничего плохого (ведь отправлять анонимные письма законом не запрещено?), но его родители расстроились бы. В любом случае, теперь уже слишком поздно. Сделанного не воротишь. Письмо исчезло на дне ящика. Он снова сказал себе, что поступил правильно. Нед переживал бы сильнее, если бы так и не сообщил никому о трупе в спа-отеле.

Когда Нед шел по Полидори-Стрит, то внезапно остановился. На некотором расстоянии впереди, на другой стороне улицы, он увидел Мутного. Старик шел в одном с ним направлении, и Нед поспешил догнать его. Он ускорил шаг, не выпуская чернокожего мужчину из поля зрения, и высматривал просвет в потоке машин, чтобы перейти дорогу. Нед знал, что Мутный живет в отеле «Капитолий», который находится где-то поблизости, но не знал, где точно, потому что редко бывал в этой части города.

Мутный свернул в боковую улочку и исчез. «Потерял его», – подумал Нед. Ничего страшного, они еще увидятся в рыболовной лавке. Но все же он побежал дальше, пересек улицу и оказался на углу, где в последний раз видел Мутного. Неду было любопытно взглянуть на другую сторону жизни своего друга.

Улица оказалась короткой и узкой. Нед чуть не прошел мимо, но вовремя заметил вывеску – потускневшую металлическую табличку, обозначавшую отель «Капитолий». Здание больше походило на жилой дом, чем на отель, и было обветшалым и потрепанным непогодой. Если бы Нед когда-нибудь задумался над тем, как выглядит этот отель, то представил бы его себе точно таким же.

Он вошел в переднюю дверь и оказался в холле. За небольшой стойкой сидел прыщавый молодой человек с засаленными волосами. На нем была футболка с надписью «ВСЕГДА ВЕСЕЛЮСЬ, В ВЕРНОСТИ НЕ КЛЯНУСЬ».

– Простите. Где мне найти Мутного?

Парень уставился на Неда.

– Что?

– Где мне найти Мутного?

Парень продолжал пристально смотреть на Неда. Но потом подумал, зачем заморачиваться? Мальчонке и так уже ничем не помочь. Если задуматься, что белый ребенок забыл в гостях у старого пройдохи? И если задуматься, кому какое дело? Он махнул в сторону коридора.

– Прямо до конца, вниз по лестнице, прямо до конца, последняя дверь.

Нед нашел лестницу в конце коридора. Бетонные ступеньки вели в низкий подвальный коридор, освещенный флуоресцентной лампочкой. Он прошел мимо трех дверей. Четвертая была последней. Нед постучался.

– Да?

Голос Мутного. Нед открыл дверь и вошел в небольшую, простую комнату. На полу лежал старый линолеум, а единственными предметами мебели были облупившийся секретер, кресло и раскладушка. Мутный сидел на ней и рылся в ворохе одежды. Он был одет в мешковатые белые брюки и пиджак такого же цвета. «Наверное, он здесь работает», – понял Нед. Было странно находиться здесь и видеть Мутного в обстановке, которая разительно отличается от места, где они познакомились. Рыболовная лавка выглядела обшарпанной, но обладала волшебной аурой. А эта комната казалась просто скучной. В ней витал дух меланхолии. «Мутный здесь не на своем месте», – думал Нед. Тем временем старик пытался оправиться от шока, вызванного неожиданным посетителем.

– Ой, Мистер… Нед… Я…

– Привет, Мутный.

– Что ты здесь делаешь? Не то чтобы я не рад видеть тебя.

– Я увидел, как ты идешь по улице… и решил поздороваться и узнать, как у тебя дела.

– Проходи, проходи. Садись. Очень мило с твоей стороны, что ты пришел навестить меня.

Он похлопал Неда по спине и усадил в кресло. Но старик заметно нервничал, словно ребенок застал его врасплох в неподходящий момент.

– Я болел, – сказал Нед.

– Правда? Очень жаль. Но теперь тебе лучше, правда ведь? Выглядишь неплохо. По-прежнему тощий, но вроде здоровый.

– Я поправился. Но болел очень серьезно, Мутный. Я слышал, как мама говорила папе, что думала, я умру. И целые сутки вообще вылетели из моей памяти. Пару раз ко мне приходил врач.

– Боже, ты действительно болел.

– Мне пришлось пять дней провести в постели.

– Я рад, что тебе лучше. Плохо, когда такой чудесный мальчик, как ты, заболевает и кучу времени проводит в постели, правда ведь?

– Да, это скучно.

– Конечно. – Мутный сложил рубашку, отложил ее в сторону и серьезно посмотрел на Неда. – Ты не заходил в рыболовную лавку после того, как поправился?

– Нет, я туда собирался сегодня днем, – ответил Нед. – Сегодня меня впервые выпустили из дома. Мне нужно было зайти на почту, поэтому я оказался в центре.

– Понятно, – кивнул Мутный. Казалось, внутри него происходит какая-то борьба. – Ох, Нед, Нед… Я должен сказать тебе… Лузгарь умер…

Нед от удивления открыл рот. Мутный взял мальчика на руки и крепко прижал к себе.

– Во сне, несколько дней назад… Мы пили, и разговаривали, и пели… Веселились, как раньше, потом заснули… Прямо в рыболовной лавке… И Лузгарь не проснулся. Он покинул наш мир, Нед. Мне очень жаль…

Он долго держал Неда на руках. Мальчик уткнулся лицом в его грудь и рыдал, пока не выплакал все слезы, и осталось лишь сдавленное дыхание. Мутный нежно качал Неда в своих руках. Он хотел сказать что-то еще, найти слова, которые могли бы смягчить боль, но таких слов не существовало.

– Его забрал фантом, – наконец сказал Нед.

– Нет, нет, нет, – прошептал Мутный. – Он умер, и все. Смерть забрала его.

– Смерть и есть фантом.

– Когда приходит время, – продолжал Мутный, – ничего уже сделать нельзя. Это тяжело принять, но такова жизнь. Лузгарь прожил хорошую жизнь, по-своему. Его жизнь принадлежала только ему, и никому больше. И если такое можно сказать о человеке, значит, он ее прожил не зря. Ты понимаешь, о чем я?

– Фантом приходил за мной, но забрал Лузгаря.

– Нед, Нед, ты меня не слушаешь. Ну же, – взмолился Мутный. – Лузгарь хотел бы, чтобы ты понял, что произошло. Пришел его срок, вот и все. Понимаешь?

Нед не был в этом так уверен, но кивнул.

– Мутный, где он сейчас? То есть… куда человек попадает после смерти?

– В лучший из миров.

– Правда?

– По-другому быть не может, – нетерпеливо сказал Мутный. Он понимал, что должен сказать или сделать что-то, чтобы подбодрить Неда. – В любом случае, нельзя долго оплакивать старину Лузгаря, – продолжал он. – Думаешь, ему бы это понравилось? Черта с два. И себя жалеть не надо. Так поступают эгоисты. Даже если нам больно, мы должны радоваться. Радоваться, что были знакомы с Лузгарем, что он был нашим другом. Понимаешь? Радоваться, что он останется в наших сердцах до конца наших дней. Нам чертовски повезло, не забывай.

– Не забуду.

– Хорошо. – Мутный тяжело вздохнул. – Есть еще кое-что, что тебе не понравится.

Нед хотел вырваться, но старик все еще прижимал его к себе.

– Что?

– Я уезжаю отсюда.

– Что? Нет! Мутный, нет!

Нед наконец смог сесть и посмотрел на Мутного. Слезы снова наполнили глаза.

– Я должен, Нед. Я больше не могу здесь оставаться. Из-за зимы мои кости ломит, с каждым годом все сильнее. И мне здесь надоело. Не могу больше оставаться в этом месте. Я должен уехать.

Тело Неда сотрясали беззвучные рыдания. Он жалел о том, что ему стало лучше, жалел, что вышел из дома и узнал, что его мир так жестоко изменился. Прошло несколько минут, прежде чем он смог что-то сказать.

– Куда?

– Во Флориду. У меня там есть родственники. Там мне будет лучше, честно. В противном случае я бы не уезжал.

– Но вы с Лузгарем – мои единственные друзья, – грустно сказал Нед. – И теперь вас обоих не будет.

– У тебя все будет хорошо, Нед. У тебя есть свой путь, ты и без нас его найдешь. Если раньше мы и были тебе нужны, то сейчас точно нет.

– Но вы мне нужны.

– Кроме того, – продолжал Мутный. – Даже если между нами будут пролегать километры, мы все равно останемся друзьями. Ты это поймешь, Нед, обещаю. Ты же не забудешь Лузгаря?

– Не забуду.

– Конечно, не забудешь. А это значит, что он навсегда останется с тобой, неважно, где ты будешь и что будешь делать. То же самое касается и нас с тобой.

– Знаю, но…

– Нед, эй, Нед… – Мутный чувствовал себя беспомощным. Он должен был вывести мальчика из этого состояния, даже если покажется бесцеремонным. Другого выхода не было. Он должен принять реальность. – Слушай. Я собираюсь в рыболовную лавку. Надо кое-что забрать. Хочешь пойти со мной?

Нед продолжал переваривать плохие новости и ответил не сразу.

– Ну так что? – спросил Мутный.

– Если я туда пойду, то снова разрыдаюсь.

– Ничего страшного, Нед. Я знаю, что ты чувствуешь. Если захочешь еще раз поплакать, возражать не буду. Но мне очень хочется, чтобы ты сходил со мной туда в последний раз. Хорошо?

– Ладно.

Мутный переоделся в свой старый костюм. Они почти не говорили, пока не вышли из города и не оказались на дороге к рыболовной лавке.

– Скоро начинается учебный год?

– В понедельник.

– Не похоже, что ты этому рад.

– Не рад.

– Я тоже школу не особо любил. Пока ее не окончил. Потом, через несколько лет, мне захотелось туда вернуться.

– Мутный, а когда ты уезжаешь?

– Думаю, через пару дней.

– До выходных?

– Скорее всего.

– Перед этим не сходишь со мной на рыбалку? На большеротого окуня. Лузгарь говорил, что сентябрь – лучший месяц для их ловли.

– Можно и сходить. Но я никогда раньше не ловил большеротого окуня, поэтому вряд ли знаю, как это делается.

– Я тоже. Но хочу попробовать.

– Почему бы и нет?

Когда рыболовная лавка появилась в их поле зрения, Нед остановился.

– Ты в порядке? – спросил Мутный, тронув его за плечо.

– Нет.

Потом Нед продолжил идти вперед. Мутный с радостью отметил, что мальчик пытается быть храбрым и сильным перед лицом скорби.

– Мутный.

– Ммм?

– Ты когда-нибудь мастерил пугало?

– Что-то не припомню.

– Я собираюсь его сделать и поставить в поле за домом.

– Зачем?

– Не знаю. Просто хочется.

Последние штрихи

Посвящается Питеру Страубу

Часть первая

Фантазии

В жизни каждого человека бывают «минуты чрезмерности», которые он жаждет выкупить у реальности за любую цену. И эти «излишки» реальности превращаются в кошмар.

Поль Валери[15]. Аналекты

1

В первый раз я встретил Роджера Нордхэгена в «Карлайле», за пинтой лагера. Было семь с небольшим вечера, шел дождь. Многочисленные посетители, зашедшие в паб после работы, уже ушли, и в помещении было довольно тихо. Мне не хотелось сидеть, поэтому я пил стоя, прислонившись к барной стойке. Октябрь, четверг. Лондон – все еще новый для меня город. Я был сам по себе. Нечего делать, некуда идти. На то, чтобы дойти до этого момента, у меня ушло двадцать восемь лет.

Нордхэген заговорил со мной – не помню, о чем. Пустая болтовня двух незнакомцев за кружкой спиртного. Я отвечал односложно. Так бывает, когда не хочешь показаться грубым, но не заинтересован в разговоре.

Однако он постепенно завладел моим вниманием. Сперва он не производил никакого впечатления, но в его внешности было нечто выдающееся. Возможно, когда-то он был успешным бизнесменом, у которого настали не лучшие времена. Он выглядел достойно, но в то же время потеряно, как человек, карьера которого приближается к концу. Я подумал, что ему лет шестьдесят. На его старом и усталом лице выделялись умные глаза, которые меня и привлекли.

Он пил красное вино и, когда заказал себе очередной бокал, угостил меня лагером. Поэтому мне пришлось составить ему компанию. Как и я, Нордхэген не был британцем, но жил в Лондоне уже много лет. Он с гордостью сообщил мне, что давно получил статус постоянного резидента. Мы немного поговорили об Америке, о моем образовании. Потом он дал мне несколько советов о Лондоне – где можно поесть, где еще выпить, на что посмотреть, а на что не стоит тратить время. Я взял кое-что на заметку, но предпочитаю составлять обо всем собственное мнение.

Когда он спросил у меня, чем я занимался в Америке, и я ответил, что был врачом, настал неловкий момент. Глаза Нордхэгена вспыхнули, и он хлопнул меня по руке.

– Я тоже, – сказал он.

Я ему почти не поверил. Или, возможно, не хотел ему верить. Одна из самых неприятных мыслей любого человека: через тридцать лет я буду таким же.

– Какая у вас специализация?

– Общая практика, – ответил я. – А у вас?

– Косметическая хирургия.

– Неужели? В Америке это достаточно прибыльная область. А здесь?

– Грех жаловаться. – Он церемонно пожал мне руку. – Значит, мы коллеги, не так ли?

Я кивнул и попытался привлечь внимание бармена, чтобы в ответ угостить Нордхэгена вином и выполнить таким образом свои социальные обязательства. В этот момент старик сжал мне руку и пристально посмотрел на меня.

– «Если бы я тебя не знал, я бы тебя не нашел», – сказал он с искренней улыбкой.

Мне это не очень понравилось.

– Я не гей, – сказал я тихо и вежливо, но в то же время твердо. Потом осторожно высвободил руку.

На мгновение его взгляд стал пустым, но потом Нордхэген рассмеялся. Его эта ситуация забавляла, а не смущала.

– О, мой дорогой друг, простите. Нет, я не имел ничего такого в виду. Это всего лишь цитата из Паскаля, – объяснил он, словно в его словах был какой-то смысл. – Нет, уверяю вас, мои намеки были совершенно не об этом. Видите ли, вы врач, я тоже врач. И провидение или совпадение привело нас в один паб. И мне показалось, что эти слова Паскаля вполне уместны, не находите?

– Думаю, да.

Но на самом деле я не знал, согласен ли я с ним или нет. Я слышал о Паскале. Его имя всплыло из темного уголка моей памяти. Возможно, мне о нем рассказывали в колледже. Но сейчас это имя ничего мне не говорило. Я даже не знал, был ли он римским сенатором или изобрел автоматическую коробку передач.

Если бы я тебя не знал, я бы тебя не нашел.

С этого-то все и началось. С нескольких слов Паскаля, произнесенных странным невысоким мужчиной, косметическим хирургом, в пабе в Сохо. Я оказался в нем случайно лишь для того, чтобы убить время. Я приехал в этот город свободным и готовым начать жизнь с чистого листа. Я решил уйти от повседневности. Нордхэген нашел меня в самый подходящий момент.

Я потратил годы на учебу и усердную работу, и теперь у меня были свобода, деньги и перспективы. Я окончил медицинский факультет и работал в больнице. Я мог просто остаться в Нью-Хейвене. Или продолжить учебу. Или купить долю в старой прибыльной клинике в престижном пригороде. Но медицина в Америке меняется, и у меня появились новые возможности. Повсюду открываются новые клиники и медицинские учреждения, словно франшизы ресторанов быстрого питания. Я мог бы открыть подобное заведение в партнерстве с коллегами. Или частную лабораторию. Конечно, сделать это не так-то просто, но факт остается фактом: врачи в Америке не страдают от безработицы. Наоборот, они могут диктовать условия работодателям.

У меня были деньги, а деньги, как известно, странным образом влияют на людей. Моя тетя очень кстати скончалась, оставив мне приличную сумму. Не бешеные деньги, но достаточно. Мне хватало на то, чтобы двигаться в любом выбранном направлении. На тщательное обдумывание своего решения у меня ушло несколько недель. Спешить было некуда, но я чувствовал, что достиг поворотной точки своей жизни и не хотел все испортить.

Похожие чувства испытывает человек, только что окончивший школу, – он выходит в большой мир и должен найти работу, чтобы зарабатывать себе на хлеб. Если это действительно так, то я опоздал на несколько лет.

В любом случае, я решил немного отдохнуть и отправиться в путешествие. Эта идея казалась неслыханной, в определенном смысле фривольной, но в то же время соблазнительной. Я провел слишком много времени в коконе образовательной системы, из которого выбрался в другой, чуть больший кокон больничной работы. Сколько я мог себя помнить, у меня не было другой жизни. Какая-то часть меня хотела вырваться, пусть и ненадолго. Пробить дыру в стене и проверить, не получится ли из нее окно. Говорят, перемена обстановки так же полезна, как отдых, и я знал: если я не смогу вырваться в тот момент, другого шанса не будет. К страху сожаления об упущенных возможностях длиною в жизнь следует относиться со всей серьезностью. А к медицинской карьере можно вернуться после того, как я удовлетворю жажду путешествий.

Мои родители отреагировали на мое решение так, как я и ожидал. Мать поняла бы, если бы я взял одну, максимум две недели отпуска. Она предложила отправиться в приятную и расслабляющую поездку на Карибы. А потом вернуться на работу. Ведь чтобы стать доктором, я так долго учился. Зачем сейчас, после получения необходимой квалификации, ставить карьеру на паузу и болтаться где-то без дела? Я как мог держал оборону против ее доводов, и в этом мне помог отец. Он думал, что перерыв в один-два месяца пойдет мне на пользу, и был уверен, что я его заслужил. Отец никогда не уезжал далеко от своего клочка земли в Огайо. Он исправно мотыжил свой участок, но почти не видел мира за его пределами. Поэтому его представления о «прекрасном далеке» были довольно радужными. Без сомнения, его мечты подпитывало телевидение. Мое путешествие воплотило бы в жизнь тайные фантазии отца, поэтому он меня и поддержал.

Я не особо нуждался в его поддержке. Просто с ней было проще. Я планировал уехать на три-четыре месяца, может, дольше. Первой мыслью было отправиться в Калифорнию. Я там ни разу не был, к тому же у меня имелось несколько знакомых, живущих в районе залива Сан-Франциско. Если мне там понравится, можно будет остаться навсегда. Или можно было отправиться на юг, в Лос-Анджелес, потом в Мексику – и оттуда продолжить свой путь, пока я не переделаю и не посмотрю все, что хотел. По крайней мере, климат там точно приятнее, чем в промозглой Новой Англии.

Тем временем я обратился в агентство, которое занималось международным обменом домами. Его представитель, некий мистер Кертис, пришел ко мне с инспекцией, и, сказать по правде, его слова звучали не очень обнадеживающе. И я понимал, почему. Я жил в небольшом и заурядном кондоминиуме на побережье Коннектикута, а клиентами агентства были в основном семьи, которые нуждались в жилье большего размера. К тому же большинство предложений обмена касались «хороших месяцев», то есть сезона с апреля по сентябрь. А я собирался уехать в октябре. Мистер Кертис сказал, что добавит меня в базу данных, но посоветовал не рассчитывать на удобный обмен. Поэтому я был приятно удивлен, когда пару недель спустя, вечером, он мне позвонил.

– У меня есть предложение, которое может вас заинтересовать.

– Хорошо. Какое предложение?

– У нас есть клиент из Англии. Он преподает в университете, и ему нужно провести исследование в Нью-Йорке, в Гарварде и в Йеле. Поэтому Нью-Хейвен ему идеально подходит.

– А моя квартира ему подойдет?

– Думаю, да, – сказал мистер Кертис. – Я жду его ответа, но он приедет сюда один, поэтому ему не нужна большая квартира. Для обмена он предлагает четырехкомнатную квартиру на втором этаже в Лондоне. Она находится в приличном районе. Что вы об этом думаете?

– Звучит неплохо, – признал я.

– Хорошо. Самое главное. Квартира нужна ему на полгода. С первого октября по конец марта. Такой срок для вас не слишком долгий?

– Полгода…

– Да, боюсь, что так. – Мистер Кертис замолчал, давая мне время на обдумывание. Потом продолжил. – Насколько я знаю, вас интересовал обмен на три-четыре месяца.

– Верно.

– Что ж. Обдумайте это предложение. Я перезвоню вам в пятницу, если вы не против. К тому времени я получу вести из Лондона. Хорошо?

– Ладно. Я сообщу вам о своем решении.

– Все зависит от того, куда и на какой срок вы хотите уехать. Но правда, нам повезло, что к нам поступило такое предложение. Да и вряд ли вас ждет что-то получше.

– Понимаю.

Заинтересовал ли меня этот вариант? Конечно. Об Англии я даже не думал. Лондон для меня был городом туманов, холода и сырости. А в Калифорнии и Мексике было тепло и солнечно. К тому же шесть месяцев – дольше, чем я планировал потратить на свое приятное приключение. Но я хотел уехать именно в октябре, и Лондон, естественно, казался мне притягательной альтернативой.

Более того, из Лондона удобно было бы выезжать в прочие европейские страны. По ту сторону Ла-Манша лежат Амстердам, Париж, Рим, Мюнхен, Копенгаген и многие другие города. По сравнению с этим территория к югу от американской границы казалась двухмерной. Еще один плюс – подобный обмен домами позволил бы сэкономить солидную сумму, которую в противном случае пришлось бы потратить на отели, мотели и гостиницы. А это означало, что у меня будет больше денег на хорошую еду и алкоголь. Да и путешествие длиной в шесть месяцев оказалось бы тогда не таким расточительным. Я позвонил в агентство на день раньше условленного времени и сообщил мистеру Кертису, что согласен. К счастью, ему пришел телекс из Лондона с утвердительным ответом.

Позже я понял, что самый большой плюс Лондона заключается в том, что, в отличие от Калифорнии, у меня там нет друзей или даже знакомых. Во всей Британии я не знал лично ни одного человека. А это означало столь желанную свободу и анонимность. Я думал, что мне нужно отправиться куда-нибудь и сделать что-нибудь такое, о чем я буду вспоминать всю оставшуюся жизнь, даже если в ней больше не произойдет ничего интересного.

Отец согласился, что Лондон – превосходный выбор. Во время моего последнего приезда домой по блеску в его глазах я увидел, как он мечтает о поездке в Европу – достопримечательности, вино, женщины. Мать считала путешествие длинною в полгода безумием. Единственным позитивным моментом в этой поездке, по ее мнению, было то, что я своими глазами увижу, сколь отвратительна государственная система здравоохранения в Великобритании, и вернусь домой с большей мотивацией продолжить медицинскую карьеру в Америке.

Какое-то время спустя ко мне приехал мистер Кертис и привез документы. Я их подписал, и после этого пути назад не было. Отменить все в последний момент не получилось бы.

Когда настало время отъезда, я написал соответствующее заявление руководству больницы. Все мои коллеги удивились, а некоторые оказались в полнейшем недоумении из-за моего решения. Думаю, они были уверены, что все, абсолютно все на свете, происходит в Америке. Одно дело – уехать в короткий отпуск, но на пол год а? Очевидно, они, как и мать, решили, что у меня поехала крыша.

Другие же в открытую завидовали. Они пожелали мне всего наилучшего и сказали, что поступили бы так же, если бы у них было достаточно денег и решимости. В этом я не сомневался. Более того, уверен, решимости у них меньше, чем денег.

Я завершил все необходимые приготовления: оформил паспорт, купил билет на самолет, необходимую одежду, собрал багаж, разобрался со счетами и так далее. В действительности у меня имелись сомнения, много сомнений, но их перевешивало предвкушение волнительного приключения. Если бросать хорошую работу и лишаться возможности зарабатывать деньги – не по-американски, то на шесть месяцев я готов был сделаться изменником родины.

Мне дали список на пару страниц с именами, адресами и телефонными номерами людей в Лондоне и других городах, до которых я мог бы доехать, – это были всевозможные друзья друзей. Я пообещал связаться с каждым из них, но в итоге выбросил список в мусорное ведро в зоне вылета аэропорта имени Кеннеди. Я собирался путешествовать сам по себе и хотел, чтобы это было именно так. У меня не было никакого желания тратить драгоценное время за границей на знакомство со знакомыми моих американских знакомых. В этом не было никакого смысла. Я оставлял прошлое позади. И мне совершенно не нужна была связь с ним, пусть и непрямая. Следующие шесть месяцев должны были стать чистым листом. Мне предстояло узнать не только Лондон и другие европейские города, но и самого себя, возможно, прежде всего – самого себя. Меня ждало нечто большее, чем отпуск или долгое приключение. Я начинал совершенно новую жизнь.

Наконец настал день отъезда. Я позвонил родителям, чтобы попрощаться. Несколько раз перепроверил багаж, убеждаясь, что ничего не забыл. Осмотрел каждую комнату своей квартиры, которая в первый и последний раз оказалась в образцовом порядке. Ближе к вечеру за мной заехал мистер Кертис. Я отдал ему комплект ключей, а он отвез меня в центр Нью-Хейвена. Я планировал заказать машину до аэропорта из отеля «Парк-Плаза».

– Как-то странно, – сказал я мистеру Кертису.

– Что именно?

– Ну, все это. То есть кто-то будет полгода жить в моем доме, а я буду жить в его. Мы не знакомы, и, возможно, никогда не встретимся.

– Так в этом и есть главный плюс, – сказал мистер Кертис. – Поверьте мне на слово.

Когда мой самолет с ревом окунулся во тьму над северной Атлантикой, я испытал сладостное чувство, которое в последний раз посещало меня в детстве.

Прощай, прощай.

Не поминайте лихом.

В Хитроу меня встретил коллега мистера Кертиса, некий Оуэн Флаэрти. Вернее, я нашел его. Он стоял в толпе главного зала ожидания и держал плакат с моим именем. Мы обменялись рукопожатием, и он быстро схватил меньший из двух моих чемоданов. Довел меня до подземки, и вскоре мы уже плавно въезжали в Лондон в вагоне метро. Бессонная ночь дала о себе знать. Я клевал носом и почти не обращал внимания на мистера Флаэрти, но его это ничуть не беспокоило. Он не замолкал почти всю поездку и, уверен, сообщил мне массу полезного. К сожалению, я ничего не запомнил. Мы вышли на станции Эрлс-корт и остаток пути до моего нового дома, который находился на улице Мэтисон-роуд, проехали на такси. Так называемый второй этаж оказался третьим, и конечно же, в доме не было лифта. Дом представлял собой кирпичное здание и ничем не отличался от остальных домов на улице. Впрочем, сама квартира была чистой и удобной. Она состояла из спальни, гостиной, кабинета, ванной и кухни в галерее с окнами, выходящими на несколько садов за домом. Здешние придомовые участки представляли собой узкие полоски земли, обнесенные кирпичным забором.

Мистер Флаэрти показал мне квартиру, объяснил, как пользоваться духовкой, отоплением и смесителями. Потом вручил мне комплект ключей и свою визитку и сказал звонить ему в любое время, если у меня будут какие-то проблемы или вопросы. Не успел он выйти на улицу, как я уже спал в своей новой кровати.

Моя первая неделя в Лондоне запомнилась фантастическим калейдоскопом ярких образов. Я побывал везде. Я игнорировал обычные достопримечательности кроме тех, которые попадались мне на пути. Я сам выбирал, куда идти. Постепенно я начал чувствовать город, и он мне понравился. Думаю, самым большим сюрпризом для меня стало то, что Лондон оказался не чисто английским городом. То есть, конечно же, он английский, и этого я и ожидал. Но он представляет собой нечто большее. В той же степени Лондон ирландский, китайский, индийский, арабский, персидский, африканский и ямайский. Он намного более интернационален, чем Нью-Йорк и любой другой известный мне американский город. Мне нравилась эта смесь. С самого первого дня она показалась более чем подходящей для меня. Всего лишь еще одного чужака в городе, полном чужаков.

Мистер Флаэрти звонил мне пару раз, чтобы убедиться, что я устроился без проблем, и помочь разобраться с банками и квартплатой. Никаких неурядиц у меня не было, и в его помощи я не нуждался, что, несомненно, стало для него облегчением.

Каждый день я гулял, смотрел по сторонам, садился на автобус, смотрел по сторонам, отдыхал, опять гулял. Пил разное пиво в разных пабах – выбор казался бесконечным. Ел блюда, о которых никогда раньше не слышал. Довольно быстро я понял, насколько ограниченной была моя картина мира при жизни в Нью-Хейвене. Пусть я не бабочка, но мне удалось высвободиться из кокона.

В первые же дни я познакомился с соседкой. Эйлин Фотергилл, незамужняя женщина за сорок, жила в другой квартире на моем этаже. Ее кожа была бледной, как у многих англичан, а сама она вела себя очень вежливо. Ее речь была настолько безупречной, что мне казалось, будто я говорю на каком-то другом языке. К счастью, я встречал ее не очень часто. Не то чтобы с этой женщиной было что-то не так, просто при разговоре с ней меня не отпускало ощущение постоянного напряжения. Она работала в офисе в Сити – и чем бы она там ни занималась, без сомнения, отличалась невероятной эффективностью. Как-то раз она сообщила мне шепотом, словно это была государственная тайна, что ее работодатель – крупнейший поставщик шпона в Великобритании. Я бы не удивился, если бы узнал, что на самом деле фирмой руководит Эйлин, а ее начальство об этом даже не подозревает.

Чаще всего она уходила по утрам раньше меня, а когда вечером я возвращался, свет в ее квартире уже не горел, поэтому мы перекидывались парой слов только по выходным. Время от времени мы натыкались друг на друга в супермаркете рядом с Олимпией – и тогда вместе шли пешком до НортЭнд-роуд. К счастью, Эйлин не задавала мне слишком много вопросов. Я сказал ей, что приехал в Лондон на полгода, чтобы посмотреть город, и этого ей хватило.

И вот, в последний четверг октября я заглянул в «Карлайл», чтобы выпить. Я жил в Лондоне уже почти месяц и начал к нему привыкать. Я узнал город достаточно, чтобы в нем не заблудиться, мне больше не нужна была карта в кармане пальто. В городе мне было комфортно. Я ложился поздно и спал почти до полудня.

У меня выработалась привычка есть основное блюдо дня в десять или одиннадцать вечера, запивая его вином или бренди, и я сидел за столом до закрытия ресторана. Если я не ужинал, то отправлялся в ночной клуб, или в стриптиз-бар, или на поздний киносеанс. Сначала мне казалось, будто в одиннадцать вечера, когда из пабов начинают прогонять посетителей, Лондон закрывается, но вскоре я выяснил, что жизнь в городе бьет ключом всю ночь. Главное – знать места. Некоторые из них открывались не раньше десяти или одиннадцати вечера. Мой день заканчивался тогда, когда у меня слипались глаза. Я ловил такси до Западного Кенсингтона. Всего лишь за месяц я перестроился на ночной режим и стал завсегдатаем лондонских клубов.

Все это казалось таким естественным и приятным, что вряд ли в таком образе существования могло быть что-то плохое. Поэтому меня не удивила и не встревожила перемена моих привычек. Ну и что, что я переключился с дневного на ночной режим? Все это лишний раз доказывало, что я был прав, решив отправиться в Лондон на полгода. Словно во мне все эти годы жил кто-то другой – и наконец вырвался наружу.

Что меня действительно беспокоило, так это то, как быстро отдалялась от меня моя американская жизнь. С каждым днем она становилась все дальше. Я слишком легко оставил ее позади. Я-американец стал чужим для нового себя, лондонского себя. И когда я задумывался об этом, у меня начиналось головокружение от власти над своей жизнью – или ложного ощущения этой власти, которое появляется, когда в жизни происходит что-то новое. Лондон словно принадлежал мне. Я мог пойти куда угодно, сделать что угодно. Город существовал для меня, а я только начинал с ним знакомиться. Не последнюю роль в этом играло наличие денег, и в какой-то мере я получил то, что рассчитывал, но мои отношения с Лондоном тем октябрем больше походили на страстную, всепоглощающую любовную связь. Только потом, когда стало уже слишком поздно, я начал осознавать, насколько опасен я стал для себя и в какую катастрофу превратился для окружающих.

Когда я оказался в «Карлайле», где мне пытался заговорить зубы доктор Роджер Нордхэген, мой день только начинался. Я проснулся около трех часов пополудни. Принял горячую ванну. Оделся, сделал тост, разогрел банку консервированного супа. Назовем это поздним бранчем. Когда я сел на автобус номер 9 до Пикадилли, было почти пять вечера.

Пропустил стаканчик в пабе «Том Крибб», потом еще парочку в «Блю Пост», выпил шот в пабе «Френч». Ранний вечер – кошмарное время. Ты ждешь, когда наступит ночь. Ничего интересного не происходит. Ты уже пообедал, но внутри какая-то пустота. Первые порции алкоголя заходят тяжело. Именно так я себя ощущал тем вечером. К тому моменту, когда я оказался в «Карлайле», я прочитал газету «Интернешнл геральд трибьюн» вдоль и поперек и как раз положил ее на барную стойку – тут-то со мной и заговорил старик. Со спортивной колонки за происходящим наблюдала фотография Мэджика Джонсона.

После знакомства, цитаты Паскаля и еще десяти минут болтовни о Лондоне, Нордхэген задал мне вопрос:

– Так что молодой американский врач делает в Лондоне? Почему вы здесь и как долго планируете остаться?

Я в двух словах обрисовал свою ситуацию. Его мои объяснения удовлетворили, и он кивнул до того, как я успел закончить, словно уже знал, каков будет ответ, уверив меня в том, что я поступил абсолютно правильно.

– Неважно, что говорят ваши друзья и родственники. Вы сделали, что должно, – настаивал он.

– Рад, что вы так думаете.

По его решительности казалось, словно речь идет о жизни и смерти. Я не мог сдержать улыбку, но в то же время был заинтригован. Когда кто-то, особенно незнакомец, говорит о вас так, словно знает как облупленного, то появляется желание заткнуть его, осадить или, по крайней мере, отнестись к нему как к нахалу. Как ни странно, ничего подобного по отношению к Нордхэге-ну я не испытывал. Инициатива была у него в руках, и я предпочел наблюдать. Он казался забавным, но что-то в нем меня зацепило. В нем было нечто неуловимо знакомое. За этими яркими глазами скрывался яркий ум. Пусть он и завсегдатай баров, но его мозг все еще работал.

– Все дело в вашей молодости.

– В каком смысле?

– Вы ухватились за нее. За свою молодость, – сказал он, продолжая любительский психоанализ. – Она ускользала от вас, исчезала с каждым днем, вот вы за нее и ухватились. Большинство людей не делает ничего. Они едва замечают, как она уходит. Но что-то внутри вас, доктор Сазерленд, что-то фундаментальное воспротивилось этому. Поэтому вы задумались над жизнью и сказали себе: «Погодите-ка». Поэтому сейчас вы здесь. Вы создали в своей молодости островок времени и пространства, которого иначе не существовало бы.

– Возможно, вы правы, – признал я. О таких вещах не стоило спорить с незнакомцем. Кроме того, мне показалось, что в его словах что-то есть.

– Но кое в чем вы все-таки ошиблись, – продолжил он. – К счастью, ни в чем серьезном. И в свое время все прояснится.

– Да? И в чем же моя ошибка?

Нордхэген замолчал на несколько секунд. Очевидно, он получал удовольствие от происходящего. Потягивал вино и улыбался, казалось, не только мне, но и себе самому. Потом продолжил:

– Вы, по-видимому, думаете, что когда истекут шесть месяцев, вы вернетесь в Соединенные Штаты, найдете там работу и будете жить как ни в чем не бывало.

Прежде чем ответить, я сделал большой глоток лагера. В Британии пинты больше, чем в Америке, и я к ним еще не привык.

– Конечно, я вернусь домой, – сказал я. – Без вопросов. Я должен. Но… что ж, я буду работать в медицинской сфере, потому что учился на врача. Но я не буду делать вид, что ничего не произошло. Я отправился в это путешествие для того, чтобы изменить свою жизнь.

– Этого не случится.

– Не случится чего?

– Вы не уедете из Лондона.

– Почему?

– Потому что не сможете.

Радостная улыбка и решительная, слишком уверенная манера держаться начинали мне надоедать. Этот мужчина казался слишком убедительным в своей роли прорицателя.

– Почему? – спросил я снова.

– Потому что ваша работа – и ваша жизнь – будут связаны с этим местом.

Ну да. Конечно. Как я не догадался? Настала моя очередь смеяться.

– И откуда же вы это знаете?

Нордхэген пожал плечами.

– У меня чуйка на подобные вещи, – ответил он. – Я не могу объяснить, но у меня есть способность смотреть на людей, слушать их и понимать в них больше, чем они хотели бы открыть. Нет, нет, не в плохом смысле, дорогой мой мальчик. Я бы сказал, что таким образом я привык ладить с людьми.

– Понятно. И по вашим ощущениям я останусь в Лондоне?

– Абсолютно верно.

– Что ж, доктор, я…

– Прошу, называйте меня Роджер.

Не было сомнений в том, что этот парень хочет стать моим другом.

– Что же, Роджер, боюсь, в этот раз ваша чуйка вас подвела.

– Как так?

– Через шесть месяцев мне придется вернуться в Штаты. Вот и все. Мне будет негде здесь жить, и я чертовски уверен, что к тому моменту у меня закончатся деньги. Мне нельзя работать врачом в этой стране, поэтому я вернусь в старые добрые США. Чтобы зарабатывать на жизнь.

Выкладывая все это Нордхэгену, я осознавал, что единственное, что держит меня на плаву, – это деньги. Все зависело от денег. А мои деньги закончатся через шесть месяцев. Неважно, насколько мне нравится в Лондоне и как сильно я люблю свою ночную жизнь. Деньги, вернее их отсутствие, вернут меня в дневной мир. Да, я буду работать дома, зарабатывать, как любой другой гражданин. Поездка в Лондон – это причуда. Не более того.

Но мой новый приятель доктор Нордхэген, Роджер, взгромоздившийся на барный табурет, словно какая-то странная птица, улыбнулся и покачал головой, будто я неразумный школьник, который не понимает очевидного.

– Квартира, жилье, деньги, – фыркнул он. – Все это лишь детали, банальности. – Казалось, его оскорбило то, что я снизошел до таких мелочных аргументов.

– Не поверите, сколько людей вынуждены обращать внимание на подобные вещи, – сказал я. Потом добавил: – У большинства нет выбора. Эти, как вы их называете, банальности, управляют жизнями людей.

– Именно! – воскликнул Нордхэген, словно я только что доказал его утверждение. – А знаете, почему я называют их деталями и банальностями?

– Если честно, понятия не имею, – ответил я.

– Потому что их можно легко получить. Я не шучу. Послушайте, доктор Сазерленд…

– Зовите меня Том. – К черту!

– Послушайте… спасибо. Том. Послушайте, Том, через шесть месяцев от этого момента, когда вы…

– Уже через пять, – поправил я его.

– Неважно, – упрямо продолжал Нордхэген. – К тому времени у вас будет все, что пожелаете, если вы этого действительно хотите. Деньги, лучшее жилье – все это можно очень легко достать. Если знаете, как.

Я не мог понять из его витиеватых речей, пытается ли он склонить меня к какой-то мошеннической схеме, проецирует ли свои мечты на мою молодость – или просто выпитое вино ударило ему в голову. Скорее всего, последнее, подумал я.

– Что ж, – махнул я рукой.

– Я не шучу, – настаивал он, сжав мою руку. Нордхэген был похож на худосочную старую птицу, но он меня удивил. В его хватке чувствовалась сила руки хирурга. – Скажите, – продолжил он, – когда вы приехали сюда, разве вы не говорили себе: «Лондон, весь Лондон у моих ног. Я могу делать здесь что угодно». Разве у вас не было таких мыслей?

– Конечно. Но все дело в чувстве свободы. У всех оно бывает, когда они уходят с работы и отправляются в путешествие. В отпуск.

– Да, да, – быстро согласился Нордхэген. – Но разница все-таки есть. У большинства людей нет цели. А у вас есть. И у вас появилась особая возможность. Вы дали себе на ее достижение шесть месяцев. Разве вы не знали, дорогой мальчик, что и за меньший срок можно завоевать или потерять целый мир? За гораздо меньший срок.

– Да, знаю, – ответил я машинально. Мне начало надоедать это направление нашего диалога. – Дело в том, что я всего лишь хочу хорошо провести в Лондоне время. Понимаете?

– Конечно-конечно, – кивнул Нордхэген. – Все сводится к этому, не так ли?

– Точно.

– Хорошо провести время, – повторил он, нахмурившись.

Я заметил, что мы почти допили наши напитки. Я его угостил, так что мы в расчете. Пора уходить. Я устаю, когда слишком много времени провожу в одном месте, особенно ранним вечером. Неужели мои движения и выражение лица так легко прочитать? Нордхэген заговорил, словно знал, о чем я думаю.

– Скажите, – начал он, – вы бывали когда-нибудь в «Террис»? Нет, конечно не бывали. Это закрытый клуб, а вы не местный. Он здесь рядом, практически за углом. Не хотите присоединиться ко мне и выпить там еще по одной?

– Эмм…

Я не особо горел желанием, но Нордхэген употребил слово, которое разожгло мой интерес. Закрытый. Возможно, у меня никогда не будет возможности попасть в мир Лондона, открытый только для своих. Может, старик и начнет действовать на нервы, но, если это произойдет, ничто не помешает мне уйти, когда я захочу. С другой стороны, мне ведь все равно надо было чем-то заняться. И вот у меня появился шанс заглянуть в закрытый Лондон. Мы ушли из «Карлайла» вместе.

– Вы определенно все делаете правильно, – заметил Нордхэген, ведя меня за собой через Сохо.

– Что вы имеете в виду?

– Лучший способ узнать место, увидеть, какое оно на самом деле, – это начать со дна. – Он снова улыбнулся. – Мы пришли. Заходите.

2

Той ночью мы побывали в «Террис» и еще в паре мест. Казалось, Нордхэгену известны все секретные питейные заведения Вест-Энда. И в них его тоже все знали. Маленький доктор, как его кто-то назвал, когда мы вошли в клуб, вызывал улыбки, кивки и приветственные жесты, где бы он ни появлялся. С течением вечера и с каждым напитком он становился все оживленнее, но нельзя сказать, что он напился до бессознательного состояния. Его речь оставалась ясной, и он без труда доходил до туалета или до следующего бара. Просто стал, скажем так, веселее.

Вскоре я убедился, что Нордхэген действительно косметический хирург, а я его интересую исключительно как потенциальный собутыльник. По его словам, он жил один и у него не было близких друзей. Только множество знакомых в лондонских клубах и пабах. Я принялся расспрашивать его о жизни, слишком в лоб, должен признать. Выпивка заглушила чувство такта, но, по крайней мере, мои сомнения развеялись.

– Как часто вы оперируете? – Я был уверен, что алкоголь и возраст негативно повлияли на его работу.

– Раз в неделю, конечно, – ответил он. – Мне тоже нужно зарабатывать на жизнь, знаете ли.

– И что вы делаете? Исправляете носы и все такое, верно?

– Да, я исправляю носы, еще как исправляю. Невозможно подсчитать, сколько носов я исправил за свою жизнь. – Нордхэген запнулся, словно осознание этого поразило даже его самого. – Делаю и другие виды косметических операций. Пересаживаю кожу, убираю двойные подбородки, делаю подтяжку лица, увеличиваю грудь, утягиваю бедра, подправить уши – кстати, здесь такая процедура популярна, поверьте. Разве что большинство клиентов вряд ли попросят сделать их похожими на кого-то из членов королевской семьи.

– Я никогда не задумывался об этой области медицины, – признался я. – Мне она всегда казалась слишком голливудской. Уверен, на самом деле это не так, но…

– В сущности, вы правы, – сказал Нордхэген. – Но мне всегда было интересно этим заниматься. Помогать людям ощущать себя лучше – и выглядеть лучше. – Потом, возможно, опасаясь, что его слова звучат слишком высокопарно, Нордхэген рассмеялся и добавил:

– Я даже изобрел способ создавать мочки ушей.

– Мочки ушей?

– Да. Некоторые люди рождаются без них. Создать их не очень сложно. Вы даже не представляете, сколько людей считают, что отсутствие мочки – отличительная черта серийных убийц. Конечно, это полная чушь.

– Вам нравится то, чем вы занимаетесь, – сказал я. А это уже немало. Я потратил немалую часть своей жизни на медицину, но еще не нашел область, которая бы меня по-настоящему интересовала и волновала. По умолчанию я был врачом общей практики.

– О да, абсолютно. Кстати, вы упомянули носы, и мне кажется, мне больше всего нравится заниматься именно носами. Да, носы – лучшая часть моей работы.

– Вышутите.

– Нет, я вполне серьезен, – настаивал Нордхэген. – Носы на лицах хорошеньких молодых девушек. Ах, нет ничего лучше, чем сделать хорошенькую шестнадцатилетнюю девушку сногсшибательно прекрасной, исправив ей нос. Это чудесно, правда – по-другому и не скажешь. Знаете, каково это? Вам сказать? Но это может прозвучать…

– Продолжайте. Расскажите мне.

На его лице застыло сентиментально-мечтательное выражение. Думаю, в этом было что-то комичное – старик, слагающий оду носам. Я мог его заткнуть, но не стал этого делать. Очевидно, тема носов занимала его не на шутку.

– Что ж, когда я вижу молодую девушку, – продолжил он, – ее прекрасные глаза, чудесные волосы и прелестные зубки, и она безупречна во всем, кроме носа, то думаю, что Бог схалтурил в тот день, когда сотворил ее, недоделал работу до конца. И теперь я должен добавить последние штрихи. Этим я и занимаюсь. Добавляю последние штрихи. Редкая привилегия, согласны?

Не знаю, сколько заведений мы посетили той ночью. Они находились или вверху, или внизу лестничных пролетов, редко на уровне улицы. Ни одно из них нельзя было назвать модным – просто питейные заведения с невыразительным интерьером. Я заметил, что ни в одном из клубов мы надолго не задерживались. Как только нам наскучивал один, мы перебирались в следующий.

Нордхэген каждый раз сигнализировал о времени ухода, бросив взгляд на наручные часы, словно составил расписание на ночь заранее.

Он не был похож на сорвавшегося с привязи мистера Хайда, но определенно получал удовольствие от ночных приключений. По его собственному выражению, он «делал обход». Нордхэген произвел на меня впечатление одинокого старика, нуждающегося в искусственной теплоте, которую можно найти в питейных заведениях. Он был в них завсегдатаем и знал большинство постоянных посетителей, но они все еще являлись для него незнакомцами. Просто пили в присутствии друг друга, и все. И несмотря на его уверения в том, что он каждую неделю проводит операции, мне казалось, что с его врачебной практикой не все так гладко. Когда наш диалог той ночью время от времени прерывался молчанием, его взгляд устремлялся вдаль, словно у часового, высматривающего опасность за горизонтом. Возможно, эта прогулка по клубам позволяла Нордхэгену на время сбежать от волновавших его проблем. Кто знает, может он неизлечимо болел раком.

В какой-то момент я достиг алкогольного максимума – и мое тело переключилось на автопилот. Я внезапно встал из-за стола и вышел из клуба, оставив за собой недопитую пинту пива. На Олд-Комптон-стрит мне удалось найти таксиста, согласившегося отвезти меня домой на Мэтесон-роуд. Всю дорогу я пытался вспомнить, попрощался ли я с Нордхэгеном. Скорее всего нет. Мне не хотелось показаться грубым, но в любом случае он знал, что я пьян, да и вряд ли мы когда-нибудь еще увидимся.

На следующий день пришла расплата за мои чрезмерные возлияния. Чтобы успокоить головную боль, мне потребовалась двойная доза «Панадола». И, хотя я спал почти до вечера, я чувствовал себя разбитым и слишком ослабевшим, чтобы куда-нибудь пойти. Я не мог заставить себя даже выйти за газетой. Спустя какое-то время я почти убедил себя доползти до ближайшего паба, чтобы опохмелиться, но это казалось слишком рискованным, и, в любом случае, мое тело не горело желанием шевелиться. Я мог лишь тупо лежать на диване. Раздался резкий телефонный звонок.

– Алло.

– Том? Это Том Сазерленд?

– Роджер? – спросил я вяло. Не верилось, что я оставил ему свой номер телефона.

– Как вы? – Его голос звучал бодро.

– Не очень.

– О боже. Вы слишком поспешно удалились прошлой ночью.

– Простите. Это было грубо.

– О нет, ни в коем случае. Я просто начал немного волноваться о вас и решил позвонить.

– Я в порядке, правда.

– Уверены?

– Обычная головная боль. Жить буду.

– Ваш голос звучит не очень. Хотите, я что-нибудь вам пропишу – тонизирующее средство?

– Нет. В этом нет необходимости. Спасибо.

– Что ж… У вас есть витамины группы В? Пивные дрожжи или что-нибудь в этом роде? Если есть, то примите большую дозу.

– Я об этом не подумал, – признался я. Какой же из меня великолепный доктор!

– Послушайте, Том, – энергично продолжил Нордхэген. – Я вам звоню еще по одной причине. Вы свободны завтра вечером?

– Завтра? – Будущее все еще казалось мне туманным.

– Около восьми или девяти.

– Не могу точно сказать. А что?

– Я подумал, что неплохо было бы поужинать где-нибудь. Не хотите ли вы ко мне присоединиться? А потом мы могли бы заскочить в одно особенное место.

– Вы имеете в виду «Террис» или «Тоббис»?

– Бог мой, нет, ничего подобного. – Он что, рассмеялся? Мы же с ним там уже были. – В совершенно другое место.

– Куда именно? – не сдавался я.

– Приходите и узнаете. Если вам там не понравится, вы сможете уйти. Зато вкусно поужинаете. Договорились?

– Что ж.

– Встретимся в «Карлайле» в восемь? Пропустим по стаканчику и пойдем дальше.

– Ладно.

Отпереться не получится. Люди делятся на тех, кто не может сказать «нет», и на тех, кто рассчитывает на то, что его собеседник как раз такой человек. И я знал, к кому из них отношусь я. Конечно, у меня были сутки на то, чтобы придумать правдоподобную причину отменить нашу встречу, но кого я обманываю? Я приду, потому что, несмотря на мои опасения, я этого хочу.

Во всем этом было что-то странное, возможно даже что-то позорное – тусоваться с типом на тридцать или сорок лет старше. Если задуматься, со стороны это выглядит подозрительно. Но я старался об этом не думать. В конце концов, Нордхэген – мой коллега, тоже врач. И он меня уже сводил в пару мест, куда я сам не попал бы. Не важно, что эти места оказались обшарпанными барами. Все-равно это часть того опыта, ради которого я приехал в Лондон. Несомненно, ему было еще что мне показать. Поэтому я готов следовать за ним. Пускай маленький доктор станет моим проводником по потаенным местам города еще на одну ночь.

Позже, когда я решил собрать с пола одежду, которую снял с себя ранним утром, то в кармане обнаружил скомканную визитку:

Роджер Нордхэген

109 Миллингтон-лейн

Маунт-стрит W1

На карточке был также телефонный номер. Я проверил в лондонском телефонном справочнике, в томе «Л-Р». И он там нашелся. Тот же адрес, тот же номер. Более того, рядом с его именем стояла ученая степень «доктор медицины». Это меня успокоило. Но потом, не знаю почему, я снял трубку и набрал его номер. Чего я ожидал? На том конце я услышал голос молодой женщины, бодрый и немного хриплый. Шикарная секретарша, подумал я. Она ответила после второго гудка:

– Приемная доктора Нордхэгена.

Я повесил трубку с чувством удовлетворения. К незнакомцам, которых встречаешь в баре, следует относиться с опаской. Не хотелось бы, чтобы этот весельчак оказался лжецом, поэтому меня обрадовало то, что он являлся действительно тем, кем представился. Маленьким доктором Роджером Нордхэгеном. Веселым Роджером.

Все же в нем оставалась какая-то загадка. Я не так давно жил в Лондоне, но из прогулок мне было известно, что Маунт-стрит находится в районе Мейфэр, а Мейфэр – это вам не Чипсайд. Нордхэген работал в одной из самых прибыльных областей медицины, и его клиника находилась в одном из фешенебельнейших районов Лондона. Это меня не удивило. В отличие от самого Нордхэгена – скромно одетого, посещающего дешевые питейные заведения. Уверен, у него был какой-то секрет, и именно поэтому мне хотелось с ним встретиться.

Когда я умылся, побрился и оделся, в дверь робко постучали. Это была Эйлин Фотергилл, моя соседка и труженица на поприще поставок шпона. Она робко улыбнулась, словно собиралась сказать что-то глупое. Так и вышло.

– Я выиграла банку датской консервированной ветчины в офисной лотерее, – сообщила она. – Этим вечером я ее готовлю, порция слишком большая. Хотите, поделюсь?

– О… эм-м… что ж… эм-м… спасибо, но оставьте себе. Ветчину можно ведь хранить несколько дней? И что еще за лотерея? – после этого вопроса мне все-таки удалось прервать поток собственного красноречия.

– Что-то вроде бинго. Ветчина не испортится, но для меня ее все равно слишком много. Это двухкилограммовая банка. Огромная. Слишком огромная для одного человека. Съешьте немного. Или вы уже ужинали?

– Еще нет.

– Хорошо. Приходите через полчаса. Ладно? Или можете прийти раньше, если хотите.

– Ох…

Как дурак, я решил, что она оставит тарелку с ветчиной под моей дверью. У меня не было настроения ни с кем общаться, а мой организм не обрадовался бы тяжелой пище. Но отказываться было поздно.

– Хорошо, – сказал я как можно вежливее. – Буду через несколько минут.

Как только она ушла, я направился в ванную комнату, встал на колени над унитазом и засунул палец в горло. Если я и блевану, то уж лучше у себя в квартире, чем у нее. Меня вырвало скудными остатками ночного пира. Я убедился, что в желудке ничего не осталось, еще раз почистил зубы, прополоскал рот и заставил себя выпить молока, чтобы подготовить желудок к порции пищи.

Я думал, меня ждет скучный и долгий вечер, так как мы с Эйлин особо не общались. Однако мой к ней визит оказался гораздо интересней. Она пришла в какое-то утонченное и элегантное волнение или была близка к этому состоянию. Я все понял спустя какое-то время. Возможно, на работе Эйлин общалась с мужчинами хладнокровно, но, когда мужчина оказался в одной с ней квартире, вся ее уверенность улетучилась. Я догадался, что мужчины приходят к ней редко. И один лишь факт моего физического присутствия производил на нее заметный эффект. Я не красавец, не джентльмен и не атлет. Я худой, грубый, с совершенно обычной внешностью. Но особое состояние Эйлин не было плодом моего воображения. Я – мужчина в ее квартире, и этого ей было достаточно.

Ситуация начала доставлять мне удовольствие. Я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Эйлин было около сорока, и она не казалась особенно привлекательной. Волосы ее были того пепельного цвета, который со временем незаметно переходит в седину. Она не отличалась пышными формами. Кто знает, может, она все еще девственница. Я заметил: стоило мне задержать на ней взгляд на несколько мгновений, и она начинала дрожать, а ее щеки заливал румянец, поэтому я смотрел на нее все чаще. Но, к моему разочарованию, Эйлин быстро взяла себя в руки, и эта игра потеряла свою прелесть. Пока мы ужинали, ей удавалось поддерживать непринужденный разговор.

В какой-то момент я сказал:

– Прошлой ночью я выпивал с косметическим хирургом.

– Только не говорите, что с Нордхэгеном, – отреагировала она как бы между прочим.

– Вы с ним знакомы? – спросил я удивленно.

– Так все-таки с Нордхэгеном? Забавно. Нет, я с ним не знакома, но слышала о нем. Он очень известен.

– Да? Как? То есть что вы конкретно о нем слышали и где?

– Ну, на самом деле не так много. Его имя часто мелькает в газетах. В светской хронике, в колонке сплетен. Обычно в заметках о нем говорится, что он сделал операцию кому-нибудь из королевской семьи или из аристократии. Или исправил внешность дебютанткам из высшего света, представляемым ко двору. Ничего скандального, просто новости, которые кое-кто предпочел бы скрыть.

– У девушек из высшего общества не бывает кривых носов, и поэтому и выпрямлять их не надо – вы это имеете в виду?

– Да, что-то в этом роде. – Потом Эйлин спросила: – И какой же он из себя, этот знаменитый доктор Нордхэген? Как вы с ним познакомились?

– Встретил его в пабе, – ответил я. – Он довольно забавный, но его сложно разгадать. Я как раз думал об этом, когда вы ко мне постучались. Прошлой ночью мы ходили по не самым шикарным местам, но он в них казался органичным, как рыба в воде.

– А куда вы ходили?

– В питейные в Сохо. В таких местах в последнюю очередь ожидаешь увидеть знаменитого косметического хирурга.

– Я бы не назвала его «знаменитым», – сказала Эйлин. – Он не из тех докторов, которые посещают заметные события или благотворительные балы. У него другой имидж, но он считается лучшим косметическим хирургом в Лондоне, этим он и известен.

– Могу представить.

– Да. Говорят, что идти надо именно к нему. Если вы можете себе это позволить, конечно. К нему приезжают арабы и другие иностранцы.

– Золотая жила, – сказал я, представив очередь из арабских носов, уходящую за горизонт. – Что за забавный маленький человечек. Завтра вечером я с ним ужинаю.

– Должна сказать, что вы быстро влились в лондонское общество, – заметила Эйлин. Она шутила, но было видно, что мой рассказ ее впечатлил. Я улыбнулся.

После ужина мы выпили кофе с бренди, но я с трудом мог поддержать разговор. Информация о Нордхэгене занимала все мои мысли. Еще один кусочек пазла.

Подкрепившись едой и напитками, Эйлин стала более уверенной в себе. Она даже пару раз прислонялась ко мне вплотную. Боже, неужели она надеялась, что я со всей американской прямотой схвачу ее за тощие бедра? Но мои мысли были далеко, и, если она рассчитывала на романтическое продолжение вечера, мне пришлось ее разочаровать.

Я вернулся в свою квартиру рано и сразу лег спать. Мое тело нуждалось в восстановлении, в подзарядке. Еда пошла ему на пользу. Я проснулся около полудня, снова голодным, но полным энергии, готовым к свершениям.

Для ужина с Нордхэгеном я надел свой единственный костюм. Думаю, я ожидал увидеть его в той же потертой одежде – и поэтому удивился, что на нем тоже был костюм, причем пошитый на заказ. Теперь он выглядел соответственно своему статусу.

– Мы оба нарядились по случаю, – сказал этот старый лис в качестве приветствия. – Наши мысли сходятся.

Это было обычное для Нордхэгена замечание, невинная шутка. Но он произнес ее так, словно у нас с ним есть общая страшная тайна. Бармен усмехнулся, словно тоже был в нее посвящен. Мне это не понравилось.

Сперва я немного нервничал. Думаю, я все еще боялся, что совершаю огромную ошибку. Но после пары доз алкоголя мы с Нордхэгеном снова превратились в жизнерадостных гуляк.

Мы дошли до Джеррард-стрит, где поужинали в китайском ресторане. Прекрасный выбор – еда вкусная, а само заведение комфортабельное и просторное. Нордхэген комментировал заказанные нами блюда и китайскую кухню в целом. Его рассказ был остроумным и информативным, в нем не было помпезности и снисходительности. После мы продолжили играть в угадайку.

– Я бы сказал, что вы получили строгое религиозное воспитание, – размышлял он.

– Верно.

– Протестантское.

– Ага.

– Так я и думал. Вы не выглядите тревожным, скрытным и виноватым, как все католики. Даже бывшие католики не могут избавиться от этой манеры держать себя.

– В моей семье не было католиков, – подтвердил я.

– В ваших жилах течет шотландская кровь, судя по вашей фамилии. Значит, вы пресвитерианец?

– Вроде того, – признал я. – Разбавленный несколькими поколениями американцев. Я не имею никакого отношения к религии лет с пятнадцати.

Он кивнул и улыбнулся.

– Да, но поверьте, вывихи следует вправлять в более раннем возрасте.

Нордхэген произнес это замечание с такой веселой и озорной улыбкой, что на него невозможно было обидеться. Но я знал, что на следующий день мое отношение к его словам изменится в худшую сторону.

– Скажите, вы же не британец? – спросил я, ощутив внезапное вдохновение. Настала моя очередь задавать вопросы. – Вы сами сказали, что иностранец, как и я. Нордхэген – это немецкая фамилия?

– Скандинавская.

– Норвежская или…

– Откуда-то оттуда, да, – быстро ответил маленький доктор. – Но для меня нет разницы. Я так давно уехал, что моя родина для меня ничего не значит. Меня с ней ничего не связывает, и я живу здесь достаточно долго, чтобы чувствовать себя британцем.

– Вы…

– Мы закончили? Думаю, нам пора идти, – спокойно сказал Нордхэген.

Я задел его за живое? Старик не жаждал рассказывать о своем прошлом, или мне так показалось. Я не стал настаивать. Не хотелось портить ему настроение. В конце концов, он мне нравился. Но я решил, что обязательно подумаю об этом позже. Эта информация была важной частью тайны, которую мне хотелось разгадать. Может, он бывший нацист? Военный преступник? Или коллаборационист? Может, поэтому он не хочет возвращаться в Данию, или Швецию, или откуда он там. В чем бы ни заключалась его тайна, делиться ею он не хотел.

Хотя нет. Если в его прошлом есть нечто ужасное, нечто такое, что он хотел бы скрыть, то Нордхэген не открыл бы клинику в самом центре Лондона. Если верить Эйлин, его имя и фотография время от времени появлялись в прессе. Вряд ли такое мог себе позволить Эйхманн[16].

Скорее всего, он – жертва, беглец, опасающийся за свою жизнь. Возможно, он потерял друзей или любимых, а может, он всегда был одиночкой. Я действительно не имел ни малейшего представления о его прошлом, но это и делало Нордхэгена таким интересным – в нем было что-то, что будоражило любопытство.

Мы вышли из ресторана и дошли до многолюдной Шафтсбери-авеню.

– Вы не против, если мы немного пройдемся? – спросил он.

– Хорошо.

– Медленные прогулки помогают успокоить желудок и улучшают пищеварение, – объяснил он.

Впоследствии я узнал, что это – еще один маленький ритуал Нордхэгена. Я не возражал, хотя предпочитал успокаивать желудок после еды более традиционным способом: расположившись в удобном кресле. Мы прошли через площадь Сохо и вышли на Оксфорд – стрит, где Нордхэген поймал такси.

– Парк-стрит, – сказал он водителю.

– Куда мы едем? – спросил я, как только автомобиль тронулся. – В очередной клуб?

Я расслышал тихий смешок:

– Можно так сказать.

– Кажется, в Лондоне полно клубов.

– Абсолютно точно, – многозначительно согласился Нордхэген. – Лондон весь состоит из клубов, тех или иных.

– А вы в скольких состоите?

Маленький доктор махнул рукой, давая понять, что это не имеет значения.

– Примерно в… Впрочем, я понятия не имею, если честно, – ответил он. – Членство в некоторых клубах – забавная штука.

– Необходимо быть с кем-нибудь знакомым?

– Или быть знакомым с чьим-нибудь знакомым, да. Иногда это помогает. Но клуб клубу рознь. Той ночью мы посетили вполне легальные заведения, созданные, чтобы обойти наше хаотичное лицензионное законодательство. Некоторые клубы предназначены для представителей среднего класса, в них можно спокойно выпить и посплетничать. В других собираются люди с самого дна. О, мой мальчик, я мог бы сводить вас в по-настоящему страшные места.

– Здорово.

– На самом деле – нет. Вам так только кажется. – Нордхэген прочистил горло и продолжил. – Существуют и настоящие клубы – «Карлтон», «Реформ», «Будлс» и подобные места. Прекрасные заведения, но, боюсь, они постепенно вымирают.

Такси повернуло, потом еще раз. Через несколько секунд я заметил американское посольство, возвышающееся впереди. Огромный орел был похож на ночную хищную птицу, готовую взлететь. Мы проехали мимо и свернули на Парк-стрит.

– Вот мы и приехали, – объявил Нордхэген.

Я осмотрел здание, пока он расплачивался с водителем. Оно было построено из бурого кирпича. Элегантное, но очень узкое – не шире шести метров. За окнами не было ничего видно, лишь отблески света то тут, то там, словно они были закрыты ставнями изнутри. Я насчитал пять этажей.

– Впечатление обманчиво, – сказал Нордхэген. – Дом кажется небольшим, но внутри просторно. Возможно, его построил голландец.

Мы поднялись по ступенькам к тяжелой деревянной двери, освещенной электрическим фонарем. Нордхэген позвонил в незаметный дверной звонок, прикрепленный к дверному косяку, в нескольких сантиметрах от небольшой медной таблички, сообщавшей, что мы пришли в «Фезерс».

Сауна для геев? Фешенебельный бордель? Я начал волноваться. Вряд ли отсюда можно легко уйти, если я вдруг окажусь в щекотливом положении. Самое время прощаться.

Но дверь открылась, и я проследовал за Нордхэгеном в прихожую. Пол, стены и потолок покрывал темно-синий бархат. Нас встретили двое крепких парней в вечерних костюмах, которые выполняли функцию фейс-контроля. Им был знаком мой спутник, и нас препроводили в фойе. Лестница вела наверх и вниз, в подвальные помещения. В центральном лестничном пролете был установлен добротный старинный лифт. Кроме гардероба, в фойе имелись две двери без опознавательных знаков. В здании стояла тишина. Нордхэген замешкался, решая, куда пойти.

– «Фезерс», – сказал я. – Что это за место?

– Том, кажется, вы нервничаете, – сказал он, и его лицо расплылось в широкой улыбке. – Не стоит, мой дорогой. Пойдемте, выпьем в музыкальном баре, это поможет вам расслабиться.

Музыкальный бар находился на втором этаже. В помещении было темно, его освещали свечи в красных бокалах, стоявшие на столиках. Каждый столик был огорожен ширмой, что позволяло уединиться.

Где-то в баре кто-то играл на пианино. У коврового покрытия был настолько длинный ворс, что казалось, словно мы идем по подушкам. Кресла выглядели не менее шикарно. Я заметил барную стойку, но за ней никого не было. К нам подошла молодая женщина, и мы сделали заказ. Полагаю, я не был готов к ее появлению и слегка оробел. Через несколько минут она вернулась с нашими напитками, и я смог рассмотреть ее получше. Она была высокой, стройной, очень красивой, а ее одежда состояла из двух или трех шелковых платков, повязанных вокруг талии.

– Это что, клуб для взрослых? – спросил я, когда девушка ушла.

Нордхэген тихо засмеялся.

– Вовсе нет, – ответил он. – Может, и есть что-то общее, можно и так сказать, но, повторюсь, этот клуб не похож ни на одно заведение в Лондоне. За ваше здоровье.

Мы потягивали наши напитки. Я заказал бурбон, так как пиво не очень подходило для этого места. Его подали в большом хрустальном бокале. Бурбон был великолепен, а его порция оказалось гораздо больше стандартной. Еще пара таких бокалов, и ночь будет жесткой.

– Это скорее частное заведение, – продолжил свой рассказ Нордхэген. – Его можно назвать клубом, но членство здесь строго ограничено. В нем состоит меньше тысячи человек. Вы видели название у входной двери. Так что он не такой секретный, как некоторые заведения, но достаточно приватный. Новый член принимается, только если старый умирает.

После этих слов маленький доктор многозначительно посмотрел на меня, словно подчеркивая только что сказанное.

– Тысяча членов? Но в этом здании не хватит места для такой толпы…

– Меньше тысячи, – перебил меня Нордхэген. – К тому же члены клуба живут в разных странах, Том. Некоторые из них бывают здесь раз или два в год. Конечно, те, кто живет недалеко, могут посещать его сколько угодно. Как и их гости.

– Чудесно.

– Абсолютно.

– Когда он открыт? Я имею в виду режим работы.

– Всегда.

– Всегда открыт?

– О да. – Нордхэген довольно улыбнулся. – Кто-то однажды сказал, прямо в этом баре, что «Фезерс» – это своего рода фантазия. Возможно, так оно и есть, но какой смысл в фантазии, если она не постоянна? Даже если вы заняты или находитесь в другом месте, она здесь, доступна, бесконечна, и вам это известно. Ведь такой и должна быть фантазия, разве нет?

– Определенно. – Его слова меня впечатлили. Я понял, что сижу посреди богатства. Богатства и власти.

– На первом этаже у нас спортивный зал, – рассказал мне Нордхэген. – Первоклассное оборудование, парильня, сауна, тренажеры. А на этом этаже обеденный зал. Вернее, несколько приватных обеденных залов.

Как и все остальное, кухня работает круглосуточно. Что еще? Дайте подумать. Наверху есть еще один бар, совсем не похожий на этот. И комнаты для членов клуба. Игровая комната, конференц-зал, достаточное количество спален и апартаментов для тех, кто остается с ночевкой. О, я почти забыл, еще есть кинотеатр. Довольно крошечный, но его кинотека обширна.

Меня зацепило слово «крошечный», даже его он произнес так, словно это некое неоспоримое достоинство.

– Почему посетители не остаются здесь жить? – просил я.

– Действительно, почему?

Нордхэген довольно улыбался. Ему доставлял удовольствие этот клуб и то, что он может мне его показать. Имеет право. Я стал относиться к нему чуть более серьезно.

– Давайте пойдем вниз, – сказал он несколько минут спустя. – Там мы можем выпить. А еще я хочу вам кое-что показать.

– Хорошо.

Когда мы дошли до фойе, у меня слегка закружилась голова. Стакан бурбона, легкий китайский ужин, напитки, принятые ранее, и мой изнеженный лондонский образ жизни – все это разом ударило в голову. Нордхэген провел меня вниз по лестнице. Мы оказались в подвале.

– Грот, – сказал он. – Парильня здесь тоже есть. Может, сходим? Как вам идея?

– Ладно. – Я был не в состоянии спорить, даже если бы хотел.

– Да. Избавимся от токсинов, – сказал Нордхэген.

И следующий час мы избавлялись от токсинов. Мы сидели в парильне столько, сколько позволяло здоровье, и потели, как свиньи. Потом мы приняли душ и вернулись назад, чтобы еще пропотеть. После последнего душа мы взобрались на массажные столы, и пара массажисток принялась нас обрабатывать. Моя сидела у меня на спине, потом походила по ней и живого места на мне не оставила. Но после массажа я чувствовал себя потрясающе – легким, гибким, сильным. Она знала свое ремесло.

Нордхэген передал мне халат.

– Чистый шелк, – сказал он. – Это все, что понадобится в гроте.

Грот оказался прекрасным. Вместо обычного бассейна здесь оборудовали просторную подземную пещеру с бассейном, облицованным настоящим необработанным камнем и водопадом в дальнем конце. Какое-то время мы с Нордхэгеном плавали, потом отдохнули в своих шелковых халатах на мягких подушках, возвышавшихся у кромки воды.

В парильне кроме нас были еще пара мужчин, но в гроте оказались только мы вдвоем.

Я не видел, подал ли Нордхэген какой-то сигнал, но в грот вошла красивая девушка и принесла нам напитки. На ней не было ничего, кроме повязки из шелковых платков.

– Не уходи, дорогая, – сказал ей маленький доктор. Она остановилась. – Разве она не прекрасна, Том?

– Да, она определенно прекрасна.

– Она – метиска, без сомнения. Самые красивые женщины в мире – это метиски. Что будем с ней делать?

Вопрос был риторическим, поэтому я просто улыбнулся. Нордхэген встал и что-то сказал девушке на ухо.

Сам я не понимал, где я. Какой там Лондон, я не был уверен, что нахожусь на планете Земля. «Фезерс» оказался тайной стороной Лондона, о знакомстве с которой я даже не мечтал.

Девушка исчезла и через минуту вернулась с двумя бутылками. Я понятия не имел, что в них. Она отставила одну в сторону и начала наносить жидкость из второй на свое стройное прекрасное тело.

– Она делает это для вас, – сказал Нордхэген. Его голос звучал издалека, словно он находился в другом помещении или дело происходило во сне.

Девушка встала на колени рядом со мной и принялась медленно втирать жидкость в кожу. Ее взгляд говорил, что она получает от этого удовольствие и хочет, чтобы я тоже насладился этим зрелищем. Она использовала солнцезащитный лосьон или детское масло, что-то в этом роде. Какая разница?

Она тщательно смазала лобковые волосы; ее пальцы доставали глубоко между ног. Затем очередь дошла до длинных черных волос. Намазала лицо, а потом втерла жидкость в соски, пока они не набухли. На это ушло какое-то время, но в нашем распоряжении была вечность. Ее представление загипнотизировало меня.

Когда она закончила, то походила на странное, эротичное, блестящее создание с парализующим взглядом. До меня вдруг дошло, что я никогда в жизни не был настолько близок с такой прекрасной женщиной.

Она отодвинулась на шаг и смотрела на меня. Потом взяла в руки вторую бутылку и вылила на себя жидкость из нее. Но втирать ее в намасленную кожу не стала, просто щедро смочила все тело. Я почувствовал сильный, смутно знакомый аромат. Однако я лишь наблюдал, не особо осмысляя увиденное.

Наконец она отставила вторую бутылку и встала передо мной, словно ждала от меня чего-то. Положила руки на бедра и слегка наклонилась ко мне, улыбаясь.

– Прикоснитесь к ней, – прошептал Нордхэген. Я не смотрел на него, но почувствовал его интерес к происходящему. – Прикоснитесь к ней, Том. – Это прозвучало как приказ.

Я медленно подался вперед. Рукой дотянулся до девушки. Рукав моего халата зашелестел, заряжаясь электричеством. Когда моя рука оказалась совсем рядом с ней, на нее прыгнула статическая искра, и она загорелась. Она стояла предо мной, охваченная пламенем. Я отпрянул, потом кинулся ей на помощь, но Нордхэген меня удержал. Я оцепенел в ужасе.

– Смотрите, – прошептал он.

С ног до головы девушка была охвачена голубым пламенем. Оно шипело и плевалось. Но она стояла на месте и извивалась, подняв руки над головой, словно танцовщица. Ее глаза были закрыты, и она улыбалась сквозь пламя.

Оно начало добираться до нее. Масло или сгорело, или нагрелось. Боль проступила на ее лице, но она стояла на месте. Потому мы услышали тихий крик, доносившийся из ее горла, ее лицо исказилось агонией. Она отвела горящие руки назад, выгнулась и нырнула в бассейн спиной вперед.

Я выдохнул. Несколько минут она плавала в прохладной воде. Я видел, что она улыбается. Она была довольна собой – или тем, что увидела на моем лице.

– Вы бы хотели ее? – спросил меня Нордхэген.

Я почувствовал слабость.

– Вы имеете в виду, хочу ли я ее трахнуть? – Часть моего мозга умоляла меня убраться оттуда.

– Нет, нет, мой дорогой, – снова улыбнулся сам себе Нордхэген.

Девушка вышла из бассейна и села рядом со мной. Она потягивалась и терлась об меня, словно кошка. От нее пахло дымом и духами.

– Интересный вопрос, – сказал Нордхэген. – Что бы сделал любой человек, если бы ему подарили другого человека. Подарили. Вы когда-нибудь задумывались об этом? Возможно, нет. В конце концов, это невозможно. Вернее, почти невозможно.

Я с трудом мог думать, учитывая, что девушка лежала, прильнув ко мне. Я же гладил ее груди, играя сосками.

– Вы говорите, подарить одного человека другому. Похоже на рабство.

– Да.

– И делать с этим человеком что угодно – оставить, выбросить…

– Использовать, уничтожить.

– Да, – сказал я. – Конечно. Ха-ха.

– Видите ли, я совершенно серьезно, – продолжил Нордхэген, приподняв брови. – И я задаю этот вопрос вам, дорогой мальчик. Вы бы хотели ее?

3

Когда я вышел из «Фезерс», меня встретил холодный, тусклый дневной свет. На небе не было облаков, светило солнце. Оно казалось далеким и бледным. Я чувствовал себя примерно так же. Я провел в клубе ночь и часть следующего дня – возможно впервые в жизни.

Я пересек Парк-лейн и неспешно пошел в сторону Кенсингтона через Гайд-парк. Я выбрал такой темп частично потому, что устал, и частично потому, что мне необходимы были время и свежий воздух, чтобы во всем разобраться. Мне было над чем подумать – например, что вообще такое произошло прошлой ночью?

«Фезерс». Реальность замирает на входе в это место. Думаю, в этом весь смысл клуба. Я оказался в совершенно другом мире, или мне так показалось. Но я не мог понять, был ли я удостоен какой-то редкой привилегии – или просто побывал в дорогом борделе. Возможно, верны оба варианта.

Но почему? Роджер Нордхэген заплатил за все. Последний раз я платил за его бокал красного вина в «Карлайле». Возможно, ему больше не на что тратить деньги, но, когда я об этом задумывался, мне становилось как-то не по себе. Конечно, «Фезерс» был мне не по карману. Но когда я брел по Кэрридж-роуд, до меня вдруг дошло, что я позволил другому мужчине потратить на меня огромную сумму, и я почувствовал себя неловко.

«Фезерс». Думаю, я подозревал о существовании подобных мест, хотя никогда о них не задумывался. Неудивительно. Толстосумам нужно где-нибудь придаваться шалостям, и «Фезерс» – одна из их песочниц. Там не происходило ничего из ряда вон, просто атмосфера впечатляла. Когда Нордхэген рассказал, что в нем состоит меньше тысячи членов, он подразумевал, что это скорее тайное общество, чем частный клуб. Я решил, что таким образом Нордхэген хочет показать свою важность, и подозревал, что правда более реалистична. Клуб клубу рознь, как он сам сказал мне. Нет никаких сомнений в том, что маленький доктор хотел произвести на меня впечатление и показать, что он не просто гуляка, но еще и важная шишка.

Почему? Этот вопрос возникал у меня каждый раз, как только я перестал думать об удовольствиях, предоставляемых в «Фезерс». Он не был похож на фею-крестную, и я понимал, что он не имеет на меня виды романтического характера. Я смутно помню, как в нашу первую встречу дал Нордхэгену ясно понять, что со мной ловить нечего. Поэтому, возможно он и был тем, кем казался – одиноким старым чудаком, у которого почти не было друзей. Да, у него водились деньги, но он жил сам по себе. Кто знает, может у него такое хобби – знакомиться с кем-нибудь ради компании и приятной беседы. Если это действительно так, то скоро я ему надоем. Если уже не надоел.

Чувство вины – побочный эффект от пьянства, и мне снова казалось, что я расстался с Нордхэгеном на не слишком хорошей ноте. Возможно, я выглядел глупо, когда торжественно объявил той девушке в гроте: «Тогда ты свободна». Она выглядела разочарованной, а Нордхэген лишь грустно улыбнулся. Девушка нырнула в бассейн и уплыла. Ладно, может, мой ответ на их шутку был не идеальным, но они слишком серьезно к нему отнеслись. А чего они ожидали? Правда рассчитывали, что я поверю в эту чушь о возможности обладать этой девушкой, владеть ей и делать с ней все, что пожелаю? Готов признать, тогда слова старика звучали вполне убедительно, но сейчас, этим прохладным утром, все это казалось просто глупым. Однако я не смог им подыграть, и, возможно, эта ошибка будет стоить мне компании Нордхэгена.

Хотя я не уверен, что сильно расстроюсь. Я запомнил странные нотки в его голосе, когда девушка загорелась – маниакальное шипение. И когда я взглянул на него несколько секунд спустя, то увидел выражение его лица: широко открытые глаза, слегка безумный взгляд. Пожалуй, пора прекращать общение с ним. После ухода девушки наш диалог стал натянутым, отрывочным и усталым, совсем утратил связность. Мы выпили еще, но как будто занимали две отдельные безмолвные ниши этого потрясающего грота. Наконец я поднялся, поблагодарил Нордхэгена за чудесно проведенное время, оделся и вышел на улицу. Никакого «до скорой встречи».

Когда я дошел до мемориала принца Альберта, то уже убедил себя в том, что такому человеку, как Нордхэген, никогда не будет со мной интересно. Может, я просто был слеп. Может, он надеялся, что мы с девушкой-метиской предадимся дикому сексу, а у него будет место в первом ряду. До этого почти дошло, и меня все больше забавляло, что ночь ничем подобным не закончилась. Я отклонил его предложение, но почему?

Оставшийся путь до дома я проделал на такси. Поднявшись на свой этаж, услышал Эйлин Фортегилл за дверью ее квартиры. Я поспешил в собственное жилище – мне не хотелось ни с кем встречаться. Выражение лица таксиста красноречиво свидетельствовало о том, как я выгляжу.

Оказавшись в квартире, я запер за собой дверь, разделся и рухнул на кровать. Как только я принял горизонтальное положение, моя голова закружилась, медленно, но без остановки. Впереди был долгий день, и я надеялся, что проведу его в бессознательном состоянии. Хватит с меня Роджера Нордхэгена, исправителя носов из района Мейфэр. Что-то в нем меня беспокоило. Не могу сказать, что именно, но мое впечатление о нем было чем-то омрачено. Возможно, он слишком эксцентричный.

Я не хотел думать о «Фезерс», этой песочнице для избранных, и был готов вернуться к собственной жизни.

Три или четыре дня спустя я пришел в себя. Я вернулся к привычной рутине – ужинал в ресторанах, ходил в кино или театр, посещал новые пабы и продолжал исследовать Лондон. Мой режим не изменился; я по-прежнему вел ночной образ жизни в Вест-Энде. Но что-то было не так, что-то на задворках моего сознания требовало внимания. Когда я задумался об этом, то сидел в баре клуба «Ронни Скотте», ожидая второго отделения концерта Зута Симса.[17]

На самом деле я скучал по тому парню. Возможно «скучал» – не очень подходящее слово, но я сожалел, что контакты между нами прекратились. Он – единственный мой знакомый в Лондоне, не считая старой девы по соседству. Я пытался дать словесный портрет Нордхэгена, чтобы вспомнить, как он выглядит. Хотя прошло всего несколько дней, его образ в моей голове затуманился. Дружелюбный, щедрый, веселый. Но без теплоты. Умный и наблюдательный, всегда готов поделиться своими наблюдениями о вас. Но не о себе. Вот и все, я наконец понял: я еще не разгадал загадку, и этой загадкой был Роджер Нордхэген. Я скучал не по маленькому доктору, приятелю и коллеге, я скучал по загадочному Нордхэгену – странной, эксцентричной личности, скрывавшейся за очаровательным фасадом.

Теперь я задумался, правильно ли я поступил, когда решил забыть о нем. Мог ли я это сделать? После той ночи в «Фезерс» моим прогулкам по Лондону чего-то не хватало. Что-то шло не так, и мне показалось, что я слишком поспешно отказался от общения с Роджером Нордхэгеном.

На эту ситуацию можно взглянуть с разных сторон. По крайней мере, я должен угостить его ужином в ответ, хотя бы из простой вежливости. Я не намеревался снова воспользоваться его щедростью, и решил по возможности ему отплатить. Также в этом решении был и корыстный элемент. Нордхэген все еще являлся моим единственным пропуском в лондонские места, в которые без него я попасть не мог. Когда Зут вернулся на сцену, я пришел к выводу, что компания маленького доктора предпочтительнее, чем посещение ресторанов и баров в одиночестве. Особенно учитывая тот факт, что я уже побывал в большинстве приличных заведений Вест-Энда.

«Приватная» сторона лондонской ночной жизни все еще мне импонировала, и перед ней сложно было устоять. Я успел лишь мельком взглянуть на нее с Нордхэгеном, и видел не все, далеко не все. Дело не только в «Фезерс», хотя я бы не отказался побывать там еще и на этот раз, возможно, не отверг бы евразийскую красавицу, если бы мне снова ее предложили. Меня беспокоило то, что я упускаю какую-то важную сторону Лондона. И чем больше я об этом размышлял, тем больше меня это беспокоило. Мое время здесь ограничено, и я хотел использовать его по максимуму. Возможно, встреча с Нордхэгеном – всего лишь поворот судьбы. Быть может, мы познакомились, потому что этому суждено было произойти, и он мой ключ от города. Было бы ошибкой отказаться от такой возможности, тем более, что никакой замены ему нет. Ведь конечная моя цель – именно Лондон, а не Нордхэген.

Я решил связаться с маленьким доктором, хотя на подготовку к этому заданию у меня ушло еще несколько дней. Не знаю, почему. Как только я принял это решение, на меня напал странный паралич. Я не мог поднять телефонную трубку и позвонить ему. Я хотел это сделать, но как только протягивал руку к трубке, начинал колебаться, чувствовал себя неловко и нервничал. Я был уверен, что покажусь ему дураком, или приспособленцем, или он мне не поверит.

Однажды я прогуливался мимо «Фезерс» по Парк-стрит, потом по Маунт-стрит и оказался на Миллингтон-лейн. Не знаю как, но я догадался, что клиника Нордхэгена находится за блестящей черной дверью в дальнем конце здания. У него был припаркован массивный «Даймлер». Через несколько секунд из черной двери вышел мужчина средних лет, сел в машину и проехал мимо меня. Кто бы он ни был, ему недоставало пары подбородков, поэтому я решил, что он точно вышел от Нордхэгена. Потом меня пронзила мысль, что я стою в начале улицы и трушу, как какой-то прыщавый подросток. Я почувствовал себя глупо, мне стало стыдно. Я поспешил прочь и шел, пока не убедился, что между мной и Маунт-стрит не меньше полутора километров. Затем я зашел в тихий паб и прогнал мысли несколькими пинтами пива.

Конечно, позже я опять размышлял об этом. Нордхэген околдовал меня, сказал я себе, но он по-прежнему казался загадочной фигурой. Скорее всего, я провел в Лондоне достаточно времени и начал чувствовать себя немного одиноким. Может, все дело в этом – в накопившейся эмоциональной усталости из-за одиночества. У меня не было никакого желания звонить Оуэну Флаэрти. Не хотелось сближаться с Эйлин Фотергилл. Можно было пойти на дискотеку и подцепить там девушку, но я не занимался этим уже несколько лет, со времен колледжа, и сомневался, что в этом направлении стоит двигаться. Я всегда ненавидел ритуал знакомства с женщинами – приходится их обманывать, хотя они делают то же самое, а потом, практически всегда, оба вы выясняете, насколько неинтересны друг другу.

Таким образом Нордхэген оставался моим единственным знакомым в Лондоне, с которым мне хотелось общаться. Может, я и ошибался, но мне удалось убедить себя в том, что в этом нет ничего страшного. Он всего лишь одинокий старик, которому нужна компания, и я могу ему ее предложить. В качестве благодарности он может стать моим проводником в невидимый мир Лондона.

Намного позже я понял, что все эти мои размышления являлись сложным защитным механизмом, который я пытался использовать против самого себя. У меня почти получилось.

– Простите, я не мог позвонить раньше, чтобы поблагодарить вас за чудесную ночь, – сказал я, когда наконец до него дозвонился.

– Ничего страшного, – ответил Нордхэген. – Рад, что вам понравилось.

– Ужин был превосходным. И посещение «Фезерс», – добавил я быстро. – Замечательное место.

– Правда?

Его голос звучал дружелюбно, но мне казалось, он ждет, что я сделаю первый шаг. Я предложил ему сходить вместе куда-нибудь выпить. Я решил посмотреть, как он это воспримет, прежде чем приглашать его на ужин.

– Может, вы приедете сюда? – ответил он. – Можем выпить, а я покажу вам свой офис и дом.

– Хорошо, – сказал я. – Мне бы очень этого хотелось.

– А позже, если будет настроение, можно бы и сходить куда-нибудь.

– Да, договорились.

– Хорошо. Только не завтра. Как насчет послезавтра, пятницы. Пятница вам подходит?

– Конечно. Без проблем.

– Тогда приходите около пяти. Вы знаете, где это?

– У меня есть ваша визитка.

– Чудесно. Увидимся в пятницу в пять.

Вскоре после того, какя повесил трубку, кое-что эхом отозвалось во мне. Слова «если будет настроение». Еще один типичный для Нордхэгена речевой оборот. Невинный, тривиальный, но неуловимо неприятный. Он просто так разговаривает, пытался я себя убедить. Конечно, можно просто остаться у него и напиться там, даже не помышляя о том, чтобы куда-то выйти. Так мы не потеряем нить нашего разговора. Я учился распознавать в простейших фразах Нордхэгена различные сигналы. Меня это не особо беспокоило, но я решил внимательно в них вслушиваться, чтобы не пропустить ни одного скрытого намека или завуалированного замечания. Не хотелось уйти с нашей встречи, ощущая себя глупым, наивным или одураченным.

На следующей день я получил эмоциональное письмо от матери с приложенной краткой, но выражающей не меньшую обеспокоенность запиской от отца. У них был мой номер телефона, и они могли бы позвонить мне в любое время, но нет, вместо этого излили душу на прозрачных листах писчей бумаги. Проблема в том, что за время своего пребывания в Лондоне я лишь один раз связался с ними, и то практически сразу после приземления. Где я, что случилось, чем я занимался? И все в таком духе. Похоже, их состояние было заразным, потому что я потратил больше часа на то, чтобы сочинить подходящий ответ и объяснить им, что я все еще в Лондоне, еще не добрался до континентальной Европы, у меня, как говорится, все пучком, я по ним очень скучаю, и бла-бла-бла.

Я перечитал свой ответ, сразу же порвал его и выбросил в мусорную корзину. Почему я перед ними оправдывался? Они знали, где я. Они знали, что я в отпуске, а не в тюрьме, где можно писать письма каждый день, хоть весь день. Я накрутил себя до агрессивного состояния и потом позвонил им. Сработало. Мать поразилась возможности говорить по телефону с человеком, находящимся в тысячах километров от нее. Мысль о том, сколько может стоить этот звонок, сократила ее монолог до быстрого неразборчивого бормотания. Отец взял у нее трубку, и я передал через него свое сообщение: со мной все хорошо, я чудесно провожу время и пришлю им несколько открыток, но не надо обо мне беспокоиться. Не в первый и последний раз я напомнил им о том, что я врач и смогу о себе позаботиться.

Той ночью, сидя в стриптиз-баре в Сохо и вполглаза смотря на девушку в школьной форме, которая раздевалась и забавлялась с вибратором, я начал понимать, что означало письмо и телефонный разговор. И был шокирован. Они скучали по мне, и беспокоились обо мне больше, чем я ожидал. Но в то же время я по ним не скучал. Я не скучал по Нью-Хейвену, по больнице, по кондоминиуму в виде швейцарского шале на 95 шоссе. Знакомые и коллеги, семья, вся моя американская жизнь – я совершенно не скучал по ним.

Невидимок не существует, но в Лондоне я чувствовал себя почти невидимкой, и мне это нравилось. Я не оставлял следов. Вчерашний день не имел значения. Я жил сегодняшним днем. Многие люди утверждают, что живут так же, но на самом деле это удается немногим. Я сам создавал свое настоящее. Одного этого достаточно, чтобы довести взрослого человека до состояния ужаса и приятного волнения. Впервые в жизни я не имел ни малейшего представления о том, на что способны деньги: они не столько дают свободу, сколько швыряют вас в глубины ваших собственных желаний. Я испытал их действие на себе, пусть и ограниченное время, и смог увидеть, как они могут разрушить человека. Сколько людей, приговоренных к свободе быть собой, ничего в ней не находят? Я играл с огнем даже сейчас. Лондон преподал мне урок о самом себе. Неужели я вуайерист? Я сидел в баре и смотрел стриптиз, но на самом деле я наблюдал за тем, как моя прошлая жизнь отдаляется от меня, словно литосферная плита. Лондон – мое пип-шоу, а я его участник.

Но это было фальшивое ощущение. Я знал, что, когда время и деньги подойдут к концу, мне придется вернуться в реальный мир и зарабатывать на жизнь. С другой стороны, одного крошечного глотка мне достаточно, и я унесу его с собой в могилу. Я не был уверен в том, что смог бы жить свободно до конца своих дней, что смог бы справиться с этой свободой. Этого отпуска мне хватит с лихвой.

После школьницы на сцену вышла медсестра, за ней выступили две горячие монашки, а потом – продавщица нижнего белья. Каждый номер вызывал дикий восторг у публики, и после выступления девушки позволили клиентам угостить их напитками. Арабы, освободившиеся на время от строгих правил ислама, пригласили к себе за столик монашек и школьницу – идеальная комбинация. Бизнесмен с немецким акцентом завязал серьезный разговор с медсестрой – быть может, они обсуждали гидроколонотерапию. Я не мог ударить в грязь лицом, а поэтому, когда ко мне подошла продавщица нижнего белья, предложил ей выпить. Она время от времени кидала взгляд на свое отражение в зеркале за стойкой бара, словно ее внешность могла измениться без предупреждения.

– Неужели у всех мужчин одинаковые фантазии?

Я решил начать разговор из вежливости и в то же время узнать экспертное мнение. Таким образом можно было избежать наигранной романтической болтовни, типичной для подобных мест.

– Вам не понравилось шоу? – Моя собеседница выпила коктейль с шампанским (десять фунтов) одним залпом. – Эти номера очень популярны. А что бы вам хотелось увидеть? Что-нибудь пожестче? Немного поизвращеннее? – Она ободряюще улыбнулась.

– Как вам такая фантазия? – начал я. – Вы получаете другого человека в качестве подарка. С этим человеком вы можете сделать что угодно – с роскошной девушкой или, в вашем случае, с прекрасным юношей. Короче, вся соль в том…

– Знаю, – перебила меня она. – Вы говорите о старой фантазии о рабе. Ошейник, кандалы, сделай это, сделай то! Я знаю, о чем вы, дорогуша. В этой фантазии нет ничего необычного.

– Пожалуй, вы правы, – согласился я.

– В наши дни не осталось хороших необычных фантазий, – с сожалением сказала она. Она погрустнела, как поэт, у которого закончилось вдохновение. – Но ваша фантазия не такая уж и плохая. Не поймите меня неправильно, дорогуша. Оставляет простор для вариаций…

Мне пришлось купить ей еще выпить и прослушать несколько различных «сценариев воплощения», прежде чем я смог удалиться. Но у меня было чувство, что вечер прошел не зря. Я все еще думал о «Фезерс» и о том, было ли происходящее там воплощением чьей-то фантазии или реальностью. Или, возможно, нет никакой разницы? Если платишь, фантазия превращается в реальность.

Я планировал расспросить Нордхэгена о «Фезерс» и попросить его отвести меня туда еще раз. Я решил больше не тратить время на приличия и не стесняться делать то, что хочу, и говорить о том, что мне интересно. С каждым днем у меня оставалось все меньше времени в Лондоне. У меня еще имелось больше четырех месяцев, и для того, кто сидит в тюрьме, этот срок мог бы показаться огромным. Но я находился в противоположной ситуации. Я наслаждался безграничной свободой и намеревался использовать ее по полной, пока у меня был шанс.

Когда в назначенный час в пятницу я приехал в клинику Нордхэгена, тот куда-то уехал. Единственным человеком в приемной за блестящей черной дверью оказалась секретарша – но она ничем не походила на обычную секретаршу.

– А, добрый вечер, – сказала она, поднимаясь из-за стола. – Вы, должно быть, Том Сазерленд, доктор Сазерленд.

– Совершенно верно.

– Я – Лина Равашоль, ассистентка доктора Нордхэгена.

– Приятно познакомиться.

Еще как приятно. Лина Равашоль была женщиной поразительной красоты. И именно слово «женщина» лучше всего ей подходило. В ней не было ничего от миленькой девушки. Я бы сказал, ей было около тридцати. У нее были темные блестящие волосы, длинные и густые. На их фоне выделялись бледная кожа и ярко-голубые глаза. Она была высокого роста, но правильных пропорций. Ее лицо и руки казались идеальными. Одно ее физическое присутствие производило немедленное и неизгладимое впечатление. Чертами лица она напоминала фарфоровую куклу, но в ней было что-то невероятное. Она казалась слишком идеальной, чтобы быть человеком. Ее красота не имела ничего общего с раздутыми пустышками из журналов для взрослых. Она походила на богиню.

Одежда была ей под стать. Она вышла из-за стола, и разрез черной юбки обнажил длинную ногу в серебристом чулке. Под открытой жилеткой на ней сидела белая блузка. Не очень разбираюсь в видах тканей, но готов поспорить, что ее фигуру облекали почти одни сплошные шелка. Единственным украшением на ней был ярко-голубой опал на серебряной цепочке вокруг шеи.

Лина Равашоль была из тех женщин, которых можно увидеть на страницах журнала «Вог». Она не подходила на роль ассистентки доктора Нордхэгена, но тогда меня это не особо волновало. Позже я понял, что дело обстоит ровно наоборот: она лучше всех подходила для работы с клиентами (в косметической хирургии не существует пациентов, только клиенты). Представители высшего общества не вызвали бы у этой женщины смущения.

– Мне очень жаль, но этим вечером доктор Нордхэген не сможет с вами встретиться, – сказала она. – Около часа назад его неожиданно вызвали по срочному делу, и он не смог до вас дозвониться.

– A-а. Очень жаль.

– Доктор свяжется с вами, чтобы договориться о другой дате и времени, если вы не против.

– Конечно, без проблем.

– Хорошо, – скорее выдохнула, чем произнесла, Лина Равашоль. – Доктор попросил меня поужинать с вами вместо него. Я с радостью согласилась.

Я надеялся, что на самом деле она ему этого не говорила. Я надеялся, что она подождала, пока я не приеду, и приняла решение только после того, как меня увидела.

– Мне не хотелось бы доставить вам неудобство, – сказал я.

– Никаких неудобств.

– Вы уверены? У вас больше нет никаких планов на этот вечер?

– Никаких.

– Что ж, хорошо. Не знаю, сказал ли вам Роджер, но я в Лондоне недавно и мало что здесь знаю. Куда вы хотели бы пойти?

– Вы наш гость, – сказала она радостно. – Обо всем уже позаботились. Для нас приготовят приватный банкетный зал в «Фезерс». Вы не против?

– Только за.

– Хорошо. Я буду готова через минуту.

Она исчезла в другой комнате. Нордхэген подготовил для меня сюрприз, но я не возражал. Я был благодарен за возможность поужинать с такой роскошной женщиной.

Только в тот момент я заметил, что приемная у Нордхэгена тоже необычная. Кресла обиты тонкой кожей, ковер с длинным ворсом и картины на стенах, похожие на настоящие произведения искусства. Стол Лины Равашоль казался жемчужиной французского антиквариата. На нем стояли телефон и большая хрустальная ваза с огромным букетом живых цветов. На журнальном столике лежали журналы для клиентов – французские, итальянские и британские «Вог», «Вэнити Фэйр», «Нью-Йоркер».

– Вы готовы?

Лина Равашоль вернулась в серебристой шубе.

– Готов.

Рядом с этим сногсшибательным созданием я чувствовал себя бомжом, но если она не возражает, то уж я-то в любом случае не против. Мы дошли до «Фезерс» пешком. Те же два парня без вопросов пропустили нас внутрь. Лина оставила шубу в маленькой гардеробной.

– Давайте выпьем в музыкальном баре, – предложил я. – Если, конечно, у нас есть на это время. Или пойдем сразу ужинать?

– Как хотите, – сказала она. – Мы можем поужинать, когда будем готовы. Еще рано. Напитки были бы кстати.

– Хорошо.

Я чувствовал себя как ребенок, который упустил какую-то бесценную возможность и у которого чудесным образом появился второй, еще более прекрасный шанс. Лина отвела меня к столику в самом дальнем и темном углу музыкального бара. Заказ у нас приняла знакомая нимфа, облаченная в шелковые платки. Лина заказала «Столичную» со льдом, и я почувствовал себя слабаком, потому что выбрал белое вино с содовой. В компании Нордхэгена я был не прочь напиться. Но с этой женщиной мне хотелось попытаться остаться по возможности трезвым. Как говорится, это – совсем другое дело.

Одна из причин, по которой я предложил выпить в музыкальном баре, заключалась в том, чтобы увидеть реакцию Лины на обнаженную красавицу-официантку. Конечно, я повел себя по-детски, и Лина не обратила на девушку никакого внимания – с тем же успехом нас мог обслуживать рыцарь в доспехах.

Как и в мой прошлой визит, порции напитков были гигантскими, и вскоре мы с Линой покончили с неловким разговором ни о чем и почувствовали себя более расслабленно. Заказав вторую порцию, мы заговорили о Нордхэгене и «Фезерз». Я почувствовал, что Лина старается не сказать лишнего, но в то же время не заметил, чтобы она что-то от меня скрывала.

– Роджер назвал это место фантазией, – сказал я. – И мне кажется, это слово подходит лучше всего. Но мне интересно, что думает об этом заведении женщина?

– Похоже на фантазию, – согласилась она.

– На глупую? На пошлую мужскую фантазию?

– Вовсе нет. Я не вижу в фантазиях ничего глупого. Думаю, все вокруг должно быть фантазией. Вы не согласны? Стоит оглядеться, на любой улице, в любом городе, открыть любую газету – и вы увидите, какой выбор нам предлагается вместо фантазии.

– Да, но…

– Все вокруг должно быть фантазией, – повторила Лина. – Люди уже несколько тысяч лет пытаются создать свой «реальный мир», и это у них не особо получается. Я думаю, реальность следует запретить.

Я снисходительно улыбнулся:

– И как же вы собираетесь это сделать?

– Заставлю всех разделить мою фантазию, – сказала Лина, пожав плечами. – Я сделаю свою фантазию их фантазией. Вот и все.

– С большим количеством людей это невозможно.

– Политики делают это постоянно.

– Вы имеете в виду то, что они продают мечты в обмен на голоса? Думаю, в некотором смысле это действительно так. Но разве эти мечты потом не превращаются в кошмары?

Я улыбался, чтобы казаться умнее, но Лина не обращала внимания.

– Вы сами сказали, слово «фантазия» лучше всего подходит для этого места, – продолжала она. – Я согласна и думаю, что это очень точное слово. Разве происходящее здесь не кажется вам немного нереальным?

– Кажется.

– Но сейчас вам здесь комфортнее, чем в первый раз?

– Верно.

– И чем чаще сюда приходишь, тем больше подстраиваешься под это место. Фантазия становится реальной, а внешний мир, наоборот, нереальным.

– Да, но во внешний мир в любом случае приходится возвращаться – идти домой или на работу. Здесь чудесно, но жить постоянно в этом месте невозможно.

– Не будьте так уверены. Каждый раз вы забираете с собой небольшую частичку «Фезерс» в реальный мир.

– Вся эта поездка в Лондон для меня – одна большая фантазия.

– Теперь вы понимаете?

– Не уверен, что я вообще что-либо понимаю, – сказал я. – Простите, что я постоянно улыбаюсь, но все это кажется мне каким-то странным. Думаю, я должен спросить у вас, откуда вы, где вы учились, есть ли у вас братья и сестры, как вы получили работу у Нордхэгена…

– Вам правда это интересно? Разве мои ответы имеют значение?

– На самом деле нет.

У меня хватило ума не начинать спор. «Фезерс» и эта поразительная незнакомка могли делать со мной все, что угодно. Если Лина Равашоль хочет поговорить со мной о фантазиях – никаких проблем.

– Значит, это место – и ваша фантазия? – спросил я. – Ваша темная, глубоко скрытая фантазия?

– Нет, не моя. Мне эта фантазия нравится, но моя совсем другая.

– Какая же?

– Не могу сказать, но могу показать.

– Ладно.

– Не сейчас. Еще рано. Давайте займемся вашей.

Я рассмеялся. Мне нравился наш диалог. У меня кружилась голова.

– Вы считаете, все фантазии связаны с сексом?

– Фантазии первой волны – да, – ответила Лина. – А большинство людей не заходят дальше первой волны.

– Но…

Лина откинулась на спинку стула и улыбнулась.

– За ней скрываются реальные фантазии.

– И о чем они?

– Разве вы не знаете?

– Могу догадаться, – сказал я. – Но мне хотелось бы, чтобы вы о них рассказали.

– Не могу. Еще рано.

Опять. Что же меня ждет в продолжение вечера? Когда рядом сидит такая женщина как Лина, думать об этом – одно удовольствие.

– Фантазии – всего лишь фантазии, – ляпнул я первую пришедшую на ум глупость.

– Мы продаем фантазии, – тихо сказала Лина. – Клиентки хотят увеличить или уменьшить грудь. Подтянуть бедра. Омолодить подбородок. Разве все это – не фантазии?

– Вы помогаете им получать удовлетворение от внешности, – отметил я. – И это, в свою очередь, помогает им немного улучшить свое положение во внешнем мире.

– Они забирают с собой кусочек фантазии. И сами становятся ее частью.

– Да, – признал я. – Можно и так сказать.

4

Я был во власти Лины Равашоль. Хотя Нордхэген постоянно меня удивлял, но он по крайней мере обладал человеческой внешностью, земной, эксцентричной, но узнаваемой. Я думал о нем как о чудаке, которого каждый из нас встречал хоть раз в жизни. Но Лина – совсем другое дело. Лина ошеломляла. Прилагательное, которое приходит в голову – «харизматичная»: именно такой она и была. Не просто красивой, но невероятно сексуальной. Она буквально излучала сексуальность.

Наш диалог с ней строился так, как хотела она. Фантазия, фантазия, фантазия. В прошлой жизни я почти не использовал этого слова, но за последние несколько недель в Лондоне оно стало главным. Я находился в странном месте. Не сказал бы, что я чувствовал себя уязвимым, скорее подверженным внешнему влиянию и восприимчивым. И одиноким? О да. Наконец я начал чувствовать одиночество. В Америке моя сексуальная жизнь была нерегулярной и неинтересной. Много времени прошло с тех пор, как я был близок с женщиной, которую хотел, хотел по-настоящему и отчаянно. Этот вечер должен закончиться очень хорошо или стать ужасным разочарованием.

Приватный обеденный зал в «Фезерс» сам по себе представлял собой маленькую фантазию. Внутри небольшого, похожего на кокон помещения вокруг низкого стола высились горы подушек. Мы оставили обувь снаружи у двери. Стены от пола до потолка были задрапированы розовым атласом, что создавало иллюзию, словно мы находимся в шатре посреди пустыни. В деревянном сундуке лежали бутылки с вином и шампанским и емкости со льдом. На столе стояли подносы со свежими фруктами, креветками и мясными деликатесами. Я с улыбкой покачал головой. Чем более невероятным становился вечер, тем комфортнее я себя чувствовал.

– Вы знали, что самые известные любовники Викторианской эпохи встречались в лондонских приватных обеденных залах?

Задавая этот вопрос, Лина улеглась на подушках, слегка приподняв ногу, и ее юбка немного задралась.

– Нет, я этого не знал.

Я не возражал против лекции по истории. Я обмакнул большую креветку в аппетитный соус и поднес ее к губам Лины. Она улыбнулась, слизала соус кончиком языка и взяла креветку зубами.

– М-м-м.

Я тоже улегся на подушках рядом с ней. Мебель была расставлена таким образом, что можно было легко дотянуться до стола, хотя при этом он не мешал гостям находиться рядом друг с другом. Где-то в глубине сознания я все еще смеялся над происходящим, думая, что меня затащили в некую гротескную ролевую игру по мотивам какого-то фильма с Рудольфом Валентино. Но другая часть меня требовала: Подыграй!

– Мы можем не заказывать основное блюдо? – спросил я. – Я не голоден.

– Как хотите, – ответила Лина. – Можем обойтись закусками и напитками.

– Было бы чудесно.

Я налил вина в два хрустальных бокала, и мы пили и кормили друг друга по очереди. Соусы оказались пряными и ароматными. Они нейтрализовывали эффект алкоголя, оставляя во рту ощущение покалывающей чистоты.

– Вас что-то беспокоит, – сказала Лина через какое-то время. – Вы замолчали.

– Простите. Просто я задумался.

– О чем?

– Не обижайтесь, но я задумался о вас. «Фезерс» – это песочница Нордхэгена, но я не совсем понимаю, почему здесь находитесь вы? Почему вы ему подыгрываете? Почему вы тратите свой вечер на ужин с незнакомцем? Это же не входит в ваши обязанности?

– Я рада, что я здесь, и наслаждаюсь этим вечером. Разве может быть какая-то другая причина?

– Нет. Думаю, она все объясняет.

– Томас, Том… Кстати, как вас обычно называют?

– Большинство людей в Штатах зовут меня «доктор», – пошутил я, и мы оба рассмеялись, но я осознал, что это действительно так. – Но вы зовите меня Том, – добавил я поспешно.

– О чем еще вы думаете, Том? Вы должны хорошо проводить время, но в ваших глазах я вижу грусть, и вы не можете от нее избавиться. Вы стараетесь, но она все не уходит.

– Правда? Не знаю. Наверное, я думаю о том, как легко привыкнуть к такой жизни.

– А-а-а.

– Я здесь не так давно, но мой дом в Америке кажется далекой звездой на другом конце галактики. Еще несколько недель, и я сомневаюсь, что вспомню, кто я есть.

– Может, здесь вы настоящий!

– Будет тяжело вернуться домой.

– Кто сказал, что вы должны?

– О, я вернусь. Я должен, по многим причинам.

Лина слегка пожала плечами, словно думала, что я понятия не имею, о чем говорю. Я тоже засомневался. Протянул руку и прикоснулся к ее лицу, провел пальцем по ее скуле, губам. Я искал ответ в выражении ее лица, в ощущении от ее кожи, но понятия не имел, что хотел узнать.

– Думаю, я немного запутался, – сказал я сдавленным шепотом.

– Все, что вам нужно, лежит перед вами.

– И что мне с этим делать?

– Может, просто заключить в объятия?

– Не могу.

– Почему?

– Я в это не верю.

– Вы просто стараетесь все понять. Стремление анализировать может быть отрицательным, даже деструктивным качеством. Разве для того, чтобы войти в комнату, необходимо знать все ее содержимое?

– Нет. Но прежде чем нырнуть в бассейн, хотелось бы убедиться, что в нем есть вода.

Мы оба рассмеялись, и чувство напряженности исчезло.

– Я хочу, чтобы вы кое-что попробовали, – сказала Лина и села. – Лягте, расслабьтесь. – Она достала маленькую серебряную коробочку и вынула из нее крошечную белую таблетку.

– Я не одобряю экспериментов с наркотиками, – сказал я ей. – Предпочитаю алкоголь.

– Препарат не вступает в реакцию с алкоголем, и о негативном эффекте не стоит беспокоиться. Он не вызывает привыкания и галлюцинаций.

– Что же это? Мне вы можете сказать – я же врач.

Впрочем, я особо не сопротивлялся. Лина легла рядом со мной, ее лицо находилось всего в нескольких сантиметрах и загораживало мне обзор. Я не хотел, чтобы это мгновение кончалось.

– Положите ее под язык, – велела она.

– Сначала вы.

Без колебаний она положила таблетку себе в рот, потом достала еще одну и закинула ее мне под язык.

– Закройте глаза и остановите поток мыслей, – прошептала она мне на ухо.

Я обнял ее одной рукой, закрыл глаза и попытался вести себя как хороший подопытный. Однако было сложно не обращать внимания на ее прекрасное стройное тело, излучавшее тепло рядом со мной.

Чем бы ни был этот наркотик, он не вызвал у меня сонливости, и, как она и обещала, никаких галлюцинаций тоже не было. Но через несколько минут мой разум действительно остановился. Обычные мысли исчезли, но я по ним не горевал – я вообще не заметил их исчезновения. Возможно, в какой-то момент я открыл глаза, а может, и нет. Зрение не могло сфокусироваться. Все тело превратилось в смутное, аморфное нечто. Я чувствовал, что плыву в теплом море или парю в облаках. Я перестал быть человеком, мое естество размывалось, сливалось, становилось единым целым с тем, что меня окружало.

И это лишь небольшая часть моего опыта. Главный эффект от наркотика заключался во всеобъемлющем чувстве облегчения. Нежными волнами меня омывало ощущение радости и спокойствия. Словно что-то развязало внутри меня миллиард крошечных узелков, и вся боль, испытанная мною в жизни, вмиг унялась В какой-то момент я почувствовал себя таким счастливым, таким новым, что заплакал, как ребенок, и это тоже принесло огромное облегчение. Наконец я без остатка превратился в волны и ощущал только яркое, экстатическое чувство благополучия. И, подобно волнам бесконечного моря, подчинился ритму…

Через какое-то время эффект наркотика ослаб, и я начал воспринимать то, что меня окружало. Меня это разозлило. Я не хотел так быстро возвращаться к реальности, хотя понятия не имел, сколько прошло времени. Но я чувствовал себя свежим и отдохнувшим, словно алкоголь и другие токсины в организме были уничтожены и я только что проснулся после долгого здорового сна. Потом мы с Линой улыбались друг другу, целовались, обнимались и ласкались, словно юные звери, не вполне воспрянувшие ото сна.

– Пойдем, – сказала она нежно. – Пора идти.

– Куда?

– Отвези меня домой.

Следующие несколько минут отпечатались в моей памяти мозаикой разрозненных образов. Я все еще приходил в себя. Но вскоре мы оказались на заднем сидении кэба, который ехал по пустынным лондонским улицам посреди ночи.

– Что это было?

– «Особая смесь».

Я увидел, как она улыбается в темноте, и потом она поцеловала меня еще раз. Я прижал ее к себе, запустил руку под шубу, и остаток пути мы проделали в такой позе. Ехали довольно долго, затем вышли у парка.

– Где ты живешь? – спросил я, когда кэб уехал.

– На другом краю леса.

– Принцесса за лесом.

Она повела меня за собой в парк. Мы шли медленно, продираясь сквозь заросли. Словно возбужденные подростки, останавливались через каждые несколько метров и яростно целовали друг друга. Очередная безумная смена декораций. После нескольких часов, проведенных в роскошных интерьерах «Фезерс», мы оказались посреди леса и страстно обжимались, как нищие любовники. Впрочем, здесь мне нравилось даже больше. Или, может, дело в том, что мы больше не могли сдерживаться – или не хотели… Мы оказали на небольшой поляне, окруженной кустарником и высокими деревьями, и не могли больше и шагу ступить к ее дому. Еще рано.

– Здесь, прошу, здесь, сейчас, сейчас…

Ее голос, хриплый, торопливый, одновременно кричал, молил и требовал. Мы катались вместе по траве. Мои руки нащупали разрез ее юбки, поднялись по шелку ее чулок, прикоснулись к ее ослепительно-потрясающим бедрам, и я вошел в нее, в ее теплую, обволакивающую глубину.

После мы ни минуты не лежали на земле, как выдохшиеся любовники. Лина уже была на ногах, продираясь сквозь чащу, как игривый дух. Я, спотыкаясь, следовал за ней. В один миг я ловил ее, а в следующий она вырывалась из моих объятий.

Наконец мы вышли на тихую улицу на краю леса. Она повисла на мне, словно выбившийся из сил ребенок. Мы перешли дорогу и оказались возле респектабельного кирпичного дома с небольшим садиком. Все дома на улице выглядели одинаково. Лина вставила ключ в замочную скважину и обернулась, взглянув на меня с хитрой улыбкой. Она была похожа на школьницу, которая задумала нечто дерзкое, например, пригласить домой парня, когда родители в отъезде.

– Хочешь зайти? – спросила она нежно.

Казалось, интерьер ее дома не походил ни на один на улице, а может и во всем Лондоне. Мне удалось осмотреть его только утром, потому что Лина попросила не включать свет, но того, что я увидел в темноте, мне вполне хватило. Она попросила меня снять пиджак, туфли и носки. Потом мы вошли в гостиную. На полу лежал ковер с длинным, упругим ворсом. Я шел по нему, словно по траве. Конечно, он был сделан не из травы, но казался натуральным и приятно покалывал стопы. В комнате почти не было мебели. В углу я разглядел темную массу, скорее всего, гору подушек, как в приватном обеденном зале в «Фезерс».

Но главный предмет в комнате находился у дальней стены. Огромный аквариум. Больше бывают только в зоопарках. Он был полукруглым и стоял на постаменте из необработанного камня. Даже в темноте было видно, что в него вложено много труда. Он был около полуметра в глубину и до двух метров в ширину. Снизу аквариум освещал тусклый свет, производя драматичный эффект. Несколько десятков красивых разноцветных рыбок плавали среди колышущихся водорослей. У меня в детстве был небольшой двадцатилитровый аквариум, и некоторых рыбок я узнал – голубые неоны, несколько данио-рерио, различные меченосцы, шоколадные гурами, хилодус – и множество других, незнакомых мне.

– Какая красота, – сказал я наконец.

– Я могу часами наблюдать за ними, – призналась Лина. – И иногда опускаю в аквариум босые ноги. Рыбки сначала пугаются, но потом любопытство берет верх, и они подплывают поближе к этим странным штукам. Мне нравится, как они касаются моих пальцев.

Она продолжила:

– Иногда мне хочется лечь на дно и почувствовать, как они облекают меня, как касаются всего моего тела. Именно так я представляю себе ощущение от серебряного цвета, если бы цвет можно было потрогать.

Я не знал, что на это ответить. Несколько минут мы оба молчали в темноте. Единственный звук в помещении – тихое бульканье воздушного насоса в аквариуме. Потом я почувствовал, что остался в комнате один.

Я прошел через арочный проход в соседнюю комнату. Она была намного больше, через окно в нее попадал свет с улицы. На полу лежал такой же ковер, но в центре комнаты выделялось большое черное пятно. Я понял, что это – круглое углубление около двух метров в глубину и трех в диаметре. Внизу я смог с трудом различить то ли саму Лину, то ли ее серебристую шубу.

– Эй!

– Спускайся.

Я спустился в углубление. На дне стояла водяная кровать.

– Потрясающе.

Мы облокотились на подушки, лицом к стене. Лина нажала несколько кнопок, и я увидел, что в стену в углублении встроена различная электроника – телевизор, стереосистема, об остальном я мог только догадываться. Типичные современные игрушки.

– Смотри, – сказала она мне.

Шторы, о существовании которых я не подозревал, поднялись вверх, обнажив огромное окно. Лина нажала на другую кнопку, и шторы опять опустились. Мы оказались в кромешной тьме, но только на мгновение.

– Теперь ляг и посмотри на потолок.

Я подчинился, думая, что сейчас включится свет и я увижу наше отражение в огромном зеркале на потолке, но произошло кое-что другое. Действительно, над головой зажглись лампочки, но они были крошечными – бело-синие, желтые, тускло-красные. Они складывались в причудливые узоры, и меня поразило ощущение глубины. Я был потрясен. На потолке у Лины был маленький планетарий. У меня перехватило дыхание, мне показалось, что я оказался в открытом космосе. Я понятия не имел, как можно достичь такого невероятного трехмерного эффекта, но выглядело все очень убедительно.

– Боже! – воскликнул я. – Ну и дом у вас, леди.

– Спасибо, – с гордостью сказала она. – Все это, конечно, игрушки, но мне нравится.

– Я тебя не виню. Ни капельки.

Лина выключила свое звездное световое шоу, и через пару секунд комната оказалась окутана туманным зеленоватым сиянием, настолько рассеянным, что определить его источник было невозможно. Но теперь мы видели друг друга. Свет озарял только углубление, и мне подумалось, что из комнаты это углубление может показаться огромным аквариумом.

– Иди сюда, – сказал Лина, и мы подвинулись к центру водяной кровати.

Она нажала еще несколько кнопок, и вскоре нас окружили танцующие крошечные мужчины, женщины, эльфы, животные и другие создания, сотканные из света. Они выстроились перед нами полукругом. Наверное, Лина решила, что от увиденного меня удар хватит, и чуть не рассмеялась.

– Это голограммы, – пояснила она.

– Точно, точно.

– Сказать тебе секрет?

– Давай.

– Когда я была маленькой, у моей кровати стояла лампа, которую я очень любила. Кого на ней только не было: всякие звери, птицы, гномы, феи, гоблины. Настоящая сказка. А еще она горела чудесным теплым, золотым светом. Иногда я даже не могла читать – мне доставляло огромное удовольствие просто лежать на кровати и смотреть на абажур включенной лампы. И мне хотелось, чтобы все эти крошечные создания ожили, стали моими друзьями и играли со мной. Я хотела, чтобы они забрали меня с собой в свой мир – а это, несомненно, было лучшее место на свете. Чтобы их оживить, я испробовала все – магию, заклинания, силу мысли. Но, конечно, у меня ничего не получилось.

В ее голосе послышалась грусть. Ничего более личного она мне еще не рассказывала, и я почувствовал, как мне становится тепло. Лина выключила голограммы, и на смену зеленому свету пришло розоватое сияние, исходившее от одного источника.

– А вот и старый добрый красный свет, как в борделе, – широко улыбнулась она. – Хочешь выпить?

– Может, еще по таблетке «особой смеси»?

Она покачала головой.

– Нет, к сожалению, его следует употреблять умеренно.

– Хорошо, тогда выпьем. Я буду то же, что и ты.

Лина отодвинула настенную панель, закрывавшую небольшой бар. В нем автоматически загорелся свет. Бар был оборудован мойкой и холодильником. Я решил воздержаться от комментариев. Через несколько секунд она закрыла бар, розоватое освещение вернулось, и мы уже пили шартрез со льдом и содовой. Лина поставила кассету, на которой блюзовый джаз сменялся инструментальным регги. Порции напитков оказались большими, и полчаса мы просто лежали, потягивая ликер, и смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Мы дошли до того момента, когда почувствовали себя комфортно в обществе друг друга, и нам не надо было заполнять неловкие паузы разговорами.

Я пытался думать. До меня вдруг дошло, что много часов назад, в самом начале вечера, я рассчитывал приблизиться к разгадке тайны Роджера Нордхэгена. Но вместо этого я столкнулся с еще более поразительной загадкой – Линой Равашоль. Далее мой мозг отказывался фокусироваться, так легко и приятно было лежать на кровати и смотреть на эту женщину. Лина, Лина, Лина – мои мысли были заняты только ею.

Наконец она поставила стакан и выбралась из углубления по лестнице, встроенной в стену. Я не знал, куда она собралась и вернется ли она, поэтому застыл в ожидании. Она подошла к краю углубления и стояла там, в двух метрах надо мной. Позволила мне заглянуть ей под юбку. Это было гипнотический момент, эротический образ из давно забытого детства. Потом юбка взвилась вихрем, и она исчезла из поля зрения.

Я пошел за ней – через кухню в прихожую, потом по лестнице на второй этаж. Мы вошли в спальню. Прямо у окна, выходящего на улицу, стояла большая кровать без изголовья; подушки были навалены на подоконнике.

Я подошел к ней, и мы обнялись. Она закрыла глаза и обняла меня. Ее дыхание участилось и с шипением вырывалось сквозь зубы. Мы рухнули на кровать, раскинувшись на ней. Тело Лины извивалось и двигалось все более энергично. Мы сбросили одежды, словно змеи – износившуюся кожу. Я обнажился полностью, на ней остались лишь серебристые чулки. Затем моя женщина-змея яростно обвилась вокруг меня. Ее сила меня поразила и взволновала – мне казалось, что я пытаюсь изнасиловать анаконду. Внезапно я прижал ее лицом к кровати и вошел в нее сзади. Она сразу же подчинилась, и мы начали двигаться в одном ритме. Мы слились в едином вихре, словно два шторма в открытом море, достигнув катастрофического взрыва. Некоторое время бушевала буря, а потом мы всплыли на поверхность, легко покачиваясь на идеально ровной глади воды.

Мы то засыпали, то просыпались. Прошел час, а может, и все три, но мне казалось, что нас околдовали сладостные чары. Когда за окном показался неумолимый серый утренний свет, мне стало невыносимо грустно. Мимо проехал фургон молочника. Послышалось чириканье птиц.

– Где мы? – Я об этом и понятия не имел.

– А ты как думаешь?

– Уж точно не на Земле.

Лина одобрительно улыбнулась.

– На Земле точно нет такого места, как мой дом. Так что ты прав. – Потом она указала на парк через дорогу. – Это Квине-Вуд. Мне нравится это место. Я отсюда никогда не уеду.

– Не представляю, как ты можешь каждый день уходить отсюда на работу.

– Это остатки великого первобытного леса Британии, – продолжила Лина. – Грустное зрелище, но не для меня. Я люблю его. Он прекрасен. Раньше он назывался Черч-Ярд-Боттом-Вуд, и это довольно зловещее место. Во время эпидемии чумы в лесу вырыли огромную яму и похоронили в ней умерших. Теперь это парк. В нем гуляют мамочки с колясками, бегают и играют дети, нервно обжимаются подростки, бродяги пьют дешевый алкоголь. Но всего лишь в нескольких метрах под ними похоронены сотни или даже тысячи людей. Это огромное забытое кладбище.

Меня ее слова не удивили и казались вполне уместными. За последние двенадцать часов я познакомился с этой женщиной и испытал самые яркие моменты сексуального единения. После всего этого мне казалось, что я готов умереть. И был не против.

5

Но это был еще не конец. Я заснул, думая, что Лина разбудит меня через час. Она уйдет на работу, я вернусь в Западный Кенсингтон, и на этом все закончится. Словно волшебный сон, который исчезает на рассвете. Я был уверен, что вскоре наскучу Лине.

Но когда Лина меня разбудила, был почти полдень. Она надела фиолетовые спортивные шорты и баскетбольную майку такого же цвета с надписью «Лейкерс» на груди. Костюм шел ее темным волосам и бледной коже. О да, думал я, я не возражаю. Пусть сон продолжается еще чуть-чуть.

Я забыл, что встреча с Нордхэгеном назначена на вечер пятницы. Значит, сейчас утро субботы. Лине не надо идти на работу. Нам никуда не надо идти. Впереди нас ждали выходные. Еще раз спасибо, Роджер. На пару секунд я задумался, не спланировал ли он все это с самого начала, но мне было все равно. Мне более чем хотелось провести уикенд таким образом.

Мы спустились вниз – Лина дала мне большой халат – и позавтракали на водяной кровати. На готовку ушло немного времени – Лина обжарила пару жирных уилтширских стейков и подала их с тремя бутылками шампанского и кувшином апельсинового сока. Мы посмотрели на видео старый фильм «Черные глаза Лондона»[18]. Бела Лугоши задумал что-то нехорошее, но я не мог концентрироваться на фильме.

– Я начинаю думать, что это место – филиал «Фезерс», – сказал я.

– Шшш.

Я положил голову ей на колени и принялся целовать и лизать ее бедра, залезая языком ей под шорты. Это превратилось в игру, в ходе которой я пытался отвлечь ее от фильма, а она сопротивлялась моим поползновениям. Игра была хороша – жаль, фильм оказался коротким.

А выходные только начинались. Мы ни разу не вышли из дома. Мы играли в игры, разные чудесные игры. Много пили, но алкоголь нас не затормаживал. Мало ели. Все окна в доме были зашторены, не считая окна наверху, что выходило на Квинс-Вуд.

В какой-то момент, поздним субботним вечером, мы приняли еще одну дозу «особой смеси». В этот раз мы с Линой расположились по разные стороны аквариума. Можно было лежать на мягких подушках и смотреть сквозь стекло. Я видел ее на другой стороне, за колышущимися водорослями. Мимо проплывали яркие быстрые рыбки. Но вскоре наркотик начал действовать, и я не видел уже ничего. Опыт оказался даже приятнее, чем в первый раз. Но позже, когда эффект ушел, я почувствовал грусть и легкое беспокойство. Под воздействием наркотика мне было слишком хорошо, словно все остальное в этой вселенной являлось чем-то рудиментарным и ненужным – включая Лину. Мне этого не хотелось. Я хотел желать ее и обладать ею. Когда я объяснил ей свои чувства, ее лицо озарилось теплой и нежной улыбкой, и она меня поцеловала.

– Ты такой милый, – сказала она. – Мы больше не будем его принимать.

– А что в нем, кстати?

– Не могу сказать.

Я мог бы предположить, что в нем был героин, но не слышал, чтобы его принимали перорально. И вообще, об этом думать мне не хотелось. Все мои мысли были заняты прекрасной искусительницей – Линой.

Как еще можно описать произошедшее? Она напоила и накормила меня, очаровала своими игрушками и красотой и соблазнила меня. Тот же стереотипный метод съема, которым пользуются богатые повесы, только вывернутый наизнанку. Когда мне пришло в голову такое сравнение, я рассмеялся. Меня это не беспокоило, напротив, я наслаждался каждой минутой, и мне хотелось еще и еще. Хотя, если задуматься, в поведении Лины было что-то хищное.

Об этом я размышлял в понедельник утром в такси по дороге на Мэтесон-роуд. После выходных, полных сексуальных утех, выпивки, наркотиков и недосыпа, я чувствовал себя как выжатый лимон. Когда я спросил Лину, увидимся ли мы снова, она ответила, что да, конечно. Но после того, как она вышла из такси на Маунт-стрит и я потерял ощущение ее присутствия, у меня появились сомнения и вопросы. Что-то было не так. Мне казалось, я понимаю, что именно. Это меня и пугало.

На НортЭнд-роуд я купил газету, но не мог заставить себя ее прочитать. Не оставалось ничего, кроме как целый день пролежать пластом в квартире. Удалось недолго поспать, но проснулся я потным и разбитым. В моих мыслях Лина была паучихой. Но если я муха, готовая добровольно принять смерть, то почему у меня было чувство, что меня освободили из паутины? Нет, все не так. Все дело в спонтанности – или в ее отсутствии. Я не имею в виду любовь с первого взгляда. Два человека встретились, между ними пробежала искра, а потом все завертелось. Но все было не так, не совсем так. Лина взяла меня на прицел, как только я оказался в офисе Нордхэгена. Когда я был рядом с ней, то, что происходило между нами, казалось мне полностью нормальным. Но после меня не покидало гнетущее чувство. Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, как бы мне этого ни хотелось.

Позже я вышел на прогулку. На небосклоне ненадолго показалось слабое английское солнце. Было холодно и ветрено, и даже воздух меня раздражал. Впервые район, в котором я жил, показался мне унылым и депрессивным. В нем было что-то мертвое, словно дома – это пустые раковины, оставшиеся после отлива. Мне было неуютно, и мое настроение не улучшилось даже в пабе. В темном помещении пахло сыростью. Заведение открылось всего несколько минут назад, и пиво казалось кислым на вкус. Лина права. Теперь во мне было слишком много фантазий, и реальность представлялась унылой.

Тем вечером я остался дома, и заняться мне было нечем. Я подумывал сходить на представление в Вест-Энд, но мне не хватало ни сил, ни желания выйти на улицу. Лине я так и не позвонил. Может, мне это привиделось, но у меня было ощущение, что мы договорились пару дней отдохнуть от общества друг друга. Теперь я жалел, что не позвонил ей, и еще хуже было от того, что я не удосужился спросить ее домашний номер. Его не было в телефонной книге, а в справочной мне его сообщить тоже не смогли.

Я думал о Лине и Нордхэгене. Какие между ними отношения? Размышления об этом вызывали слишком много боли. У меня появились мрачные подозрения. Одного уикенда оказалось достаточно, чтобы у меня развилась дикая паранойя. Неужели Нордхэген свел меня с Линой специально? Зачем? И почему она охотно согласилась? Что все это значит?

Мои абсурдные размышления были милосердно прерваны стуком в дверь. Знакомое «тук-тук». Это была Эйлин Фотергилл. Соседка. Торговля шпоном. Два килограмма датской ветчины. Все это всплыло в памяти, словно обломки какой-то другой жизни.

– Привет, – сказала она подозрительно дружелюбно. – Я подумала, может вы хотите выпить стаканчик шерри?..

Шерри, наконец-то.

– Эм-м, что ж, это было бы чудесно, – ответил я. – Но, боюсь, не сегодня. Через пару минут я ухожу.

– Ладно.

– В джаз-клуб Ронни Скотта, – пояснил я. – У меня там назначена встреча. Первое выступление начинается сразу после десяти.

Звучало правдоподобно, и Эйлин поверила.

– Тогда в другой раз, – сказала она. – Я заметила, вы уезжали на выходные.

– Эмм, да.

– Здорово. Вы были за городом?

Ее вопрос ввел меня в ступор. У меня не было ни малейшего желания рассказывать ей все, но сложно врать о пригороде, где я ни разу не был, человеку, который может его знать.

– На самом деле нет. Я был у друзей на севере Лондона. Знакомые моей семьи. – Я вошел во вкус. – Я откладывал встречу с ними. Это своего рода обязательство, понимаете? Но в выходные все-таки съездил к ним – и неплохо провел время.

История получилась не очень. Вообще в ней не было никакого смысла, но Эйлин была слишком воспитана, чтобы донимать меня расспросами. Она ушла, взяв с меня обещание, что я выпью с ней шерри в другой раз. Уродина, думал я, настоящая уродина – только поглядите на этот намечающийся пушок над верхней губой. А еще унылая. Я не замечал этого или не задумывался раньше, но Эйлин – унылая женщина. Шерри? Ну нет!

Моя импровизация привела к тому, что тем вечером мне все-таки пришлось выйти из дома. Я провел его в ночном клубе на Оксфорд-стрит. Дорогое заведение с гнетущей атмосферой. В клубе находились обычные посетители – арабы, бюрократы и менеджеры по продажам, с готовностью торгующие Британией даже в вечер понедельника. Шоу оказалось китчево-пошлым, ни одна из хостес не привлекла моего внимания. Несмотря на это, я просидел там до трех утра – по инерции, подпитанной алкоголем.

Следующий день я провел за мазохистским экспериментом. Остался дома, прибирался в квартире, слушал музыку по радио. Решил не звонить Лине. Конечно, хотел и пару раз чуть не набрал ее рабочий номер, но сдержался. И что же я выяснил о себе из этого эксперимента? К вечеру я был сам не свой. Она поймала меня на крючок. «Особая смесь» – крутая штука, но я подсел на другой наркотик – на Лину Равашоль, и у меня была ломка. Я плохо спал той ночью. На следующий день, рано утром, я позвонил в офис Нордхэгена. Лина ответила на мой звонок, и мне сразу стало лучше.

– Не могу сейчас говорить, – сказала она.

– Когда сможешь?

– Перезвони завтра.

– Завтра? Почему не сегодня днем или вечером?

– Это зависит не от меня.

Над ее последней фразой я думал весь оставшийся день и полночи. На следующее утро у нас состоялся точно такой же диалог. Я повесил трубку с мыслью, что Лина делает недвусмысленный намек. Прощай. Приятно было познакомиться, Том, а теперь – прощай. Тем вечером я шатался по Вест-Энду и выпил довольно много алкоголя из его погребов. Впрочем, впереди меня ждал еще один неожиданный поворот.

Пару вечеров спустя я бесцельно слонялся по Сохо. По пути мне попался «Карлайл», куда я решил заглянуть на пинту пива. У барной стойки сидел Нордхэген. Был ранний вечер, но он уже успел напиться. Глаза у него слезились, и он старался формулировать мысли осторожно. Он посмотрел на меня и сразу же узнал.

– Том. Рад тебя видеть. Садись рядом, дорогой мальчик.

Мы выпили. Потом еще и еще. Нордхэген всем видом показывал, что нам надо встречаться чаще, словно это я его избегал. Я собирался ему напомнить, что он обещал перезвонить мне и назначить другую дату для совместного ужина, но решил, что в его текущем состоянии в этом нет никакого смысла.

Мы покинули уютный «Карлайл» и направились по знакомому маршруту питейных заведений. Это была ночь злачных мест, а не изысканного «Фезерс». Но я все равно пошел с ним и был счастлив, что мне снова повстречался маленький доктор. Впрочем, теперь меня интересовал далеко не он. В «Террис», или в «Тобис», или в другой подобной забегаловке я спросил у него о Лине.

– Ах, она – прекрасное дитя, – сказал он заплетающимся языком.

Потом он долго смотрел на меня хитрым, коварным взглядом, и я решил, что он меня дразнит, чтобы я попытался вытащить из него больше информации о ней. Какое-то время наш разговор крутился вокруг Лины Равашоль, но я не узнал почти ничего нового. Может, дело было в скрытности Нордхэгена, а может, в количестве выпитого. Наконец я решил отбросить осторожность и спросить напрямую. Я уже смирился, по крайней мере, частично, с тем, что у нас с Линой нет будущего, именно так я понял ее намеки. Поэтому решил, что терять мне нечего.

– У нее кто-то есть? Бойфренд или еще кто? Нордхэген улыбнулся, опустив взгляд в бокал.

– Нет, нет, – ответил он. – У нее никого нет.

– Что ж. Мне хотелось бы с ней еще раз встретиться. Как думаете, Роджер, это хорошая идея?

– Потрясающая. Почему бы и нет? Она же существует, нужно только руку протянуть.

Он говорил о ней, как о Джомолунгме. Затем на какое-то время он вернулся в состояние спокойствия и ясности ума, которое иногда бывает у пьяных. Заговорил серьезно и откровенно.

– Том, я давно хотел с вами поговорить. Я хочу предложить вам работу. Ваше будущее здесь, вы же знаете.

Может, ему это и известно, но для меня его предложение не имело никакого смысла. Я ничего не знал об этой области медицины. И вообще, у меня не было разрешения на врачебную деятельность в Великобритании.

Нордхэген замолчал, ожидая моего ответа. Я ничего не сказал, и он продолжил.

– Ей нужна помощь, – пробормотал он, скорее обращаясь к себе, чем ко мне. – Я больше не справляюсь. Слишком старый. Тяжело, слишком тяжело.

Я списал его слова на пьяный бред, как и большинство из сказанного им тем вечером. Но наша ночная вылазка прошла не зря. Я получил от него то, что хотел: подтверждение того, что у меня есть шанс на отношения с Линой. Если она хочет меня отшить, пусть так и скажет. Бойфренда у нее нет, так что я – не третий лишний. Она существует, нужно только руку протянуть. Хорошо, попробую еще раз. Я бы попробовал в любом случае, но сейчас у меня появилась надежда.

На следующий день я вспомнил о словах Нордхэгена. Он часто закладывал в мой мозг вербальную бомбу с часовым механизмом, детонирующую где-то через день. «Она – прекрасное дитя», – сказал он о Лине. Теперь я задумался, может, Лина – его дочь? Зарплаты ассистентки в клинике не хватит на такой дом, как у нее. К тому же она… Но если у нее есть деньги, то зачем работать? С другой стороны, если она работает на отца, у которого много денег, – то это все объясняет. То, что у них разные фамилии, не противоречило моей теории. Роджер Нордхэген и Лина Равашоль. Две загадки – или все-таки одна? Чем больше я узнавал о них, тем меньше понимал, что происходит.

Когда я дозвонился до нее в следующий раз, она не прервала наш разговор, но ее ответы были туманными и неопределенными. Она оставалась на линии, но в нашем диалоге повисали долгие паузы.

– Хочешь со мной встретиться?

– Да.

– Хорошо, когда?

– Не знаю. Скоро. Возможно.

– Лина, в чем дело?

– Я не… Ни в чем.

– Скажи мне.

– …

– Лина.

– Я… Прости.

– Ты не хочешь меня видеть.

– Нет, нет, хочу, но… Другая часть меня не хочет так поступать с тобой, Том.

– Что? Как поступать?

– Я приеду – к тебе в офис или домой.

– Нет-нет, не надо. Меня не будет на месте. Слушай, я перезвоню, обещаю. Пожалуйста, дождись моего звонка.

Я прождал три дня. Моя поездка в Лондон превратилась в странный, головокружительный водоворот, но я никогда не встречал таких женщин, как Лина. Она словно разрывала меня на части. В ее поведении проглядывалось старомодное кокетство, только наоборот. В традиционных любовных играх женщина обещает многое, но дает обещанное только в последний момент. Лина же дала мне все сразу, в первую встречу, но за ней не последовало ничего. Как ни странно, на несчастного мужчину подобное поведение производило все тот же эффект. Мои нервы и эмоции были натянуты, словно потрепанная бельевая веревка. И вся эта напряженная и загадочная атмосфера начинала походить на низкопробную мелодраму. Мне эта ситуация не нравилась, но я готов был с ней мириться, если существовал хоть малейший шанс на встречу с Линой.

Она позвонила мне в субботу вечером. Было начало девятого, и я лежал на диване в состоянии умственной мумификации.

– Можешь встретиться со мной через час?

– Конечно, – ответил я с нетерпением.

– В пабе «Эдгар Уоллес».

Она продиктовала мне адрес, и через полчаса я был на месте. Я заказал пинту лагера, которого мне на самом деле не хотелось, и в нервном ожидании сел за столик. В голове проносились беспорядочные мысли. Лина вошла в паб ровно в девять, одетая в шубу и кожаные сапоги. Я не дал ей и слова сказать. Принес ей двойную порцию «Столичной» со льдом и начал свою речь:

– Мне нужно тебе кое-что сказать. Я хочу с тобой встречаться. Хоть каждый день. Но если тебе не подходит каждый день, то давай каждую ночь. Не реже. Конечно, время от времени мы можем отдыхать друг от друга, один день в месяц. Но если одного дня слишком много, то можем сократить до двенадцати часов или одного часа. Тебе может показаться, что ты мне нравишься, но это не так. То есть, конечно, нравишься, но это все равно что сказать: идет дождь, когда на самом деле бушует гроза. Понимаешь? Лина, в прошлые выходные я нырнул на дно, и до сих пор не всплыл на поверхность. Но если между нами все кончено, я хочу об этом знать. Невозможно объяснить, через что я прошел за эту неделю, но еще одной такой недели я не выдержу.

Она положила свою руку на мою и сильно сжала ее в своей ладони. Когда она заговорила, ее голос звучал тихо.

– Если я пущу тебя в свою жизнь, назад ты можешь не выбраться.

Я обдумал ее слова и сказал:

– Звучит так, словно ты пытаешься меня напугать.

– Так и есть.

Я снова задумался и сказал:

– Что ж, я все еще здесь.

Мы несколько минут сидели и молча смотрели друг на друга. Она все еще крепко сжимала мою руку. Позабытые напитки сиротливо скучали на столике.

– Пойдем, – сказала она наконец, вставая.

Несколько минут спустя мы шли по мосту Ватерлоо. Было холодно, моросил дождь, но субботним вечером в Вест-Энде в любую погоду полно народу. Мы дошли до середины моста и остановились. Лина обняла меня, прижавшись к перилам. За ее спиной я видел, как далеко внизу бурлит черная маслянистая Темза. Лина поцеловала меня в шею и расстегнула мой плащ.

– Давай, – страстно прошептала она. – Давай.

Я прижался к ней, приобняв одной рукой за шею, второй лаская ее под шубой. Я чувствовал, как в ней – и во мне – растет желание. Она расстегнула на мне брюки, и мной тут же овладела смесь ужаса и эротического возбуждения.

– Трахни меня, – простонала она нежно. – Трахни меня… сейчас… здесь… сейчас… прошупрошупрошу…

Под мини-юбкой не было никакого белья, одно лишь голое тело – и оно притягивало меня с неубывающей силой…

– О да, о да, да, трахни меня. – Голос у нее был тихий, влажный, словно ночной туман.

Я двигался как можно медленнее, чтобы продлить момент и возвести его в почти невыносимую степень. В нескольких шагах от нас проходили люди. Казалось, никто не обращал на нас внимания. Я надеялся, что мы ничем не отличаемся от других целующихся парочек на улицах города. Мы долго не могли остановиться.

– О боже… Поверить не могу, – сказал я ей, когда мы закончили. – Клянусь богом, не могу поверить. – А про себя я думал: «Вот что значит вынести свои фантазии на улицы! Вот что значит воплощать свои сценарии!»

Но я был счастлив и даже горд, что мы это сделали. И эта улыбка на ее лице – я сразу понял, что готов на что угодно, чтобы видеть эту улыбку снова и снова. Она открыла во мне новые стороны. Впервые я увидел, что Лина в меня действительно верит. Я чувствовал, что пересек черту, прошел важный тест, и был счастлив, несказанно счастлив.

Позже, на заднем сидении такси, я сказал:

– Остается только убедить тебя поехать со мной в Штаты.

Лина рассмеялась, словно я только что сморозил глупость.

6

Жизнь стала не легче, а непонятнее. Остаток выходных я провел у Лины. Тридцать шесть часов почти безостановочного секса, смешанного с алкоголем. К утру понедельника мы выбились из сил, словно наигравшиеся котята. Доза «Особой смеси» привела нас в чувство. Но за эти выходные наши отношения перешли в темную, неизведанную фазу.

Казалось, мы черпаем силы друг у друга. Лина руководила, заводила меня, и мое желание и рвение утоляли ее голод. Я многое узнавал и о себе, и о ней. Какая скучная, однообразная, ничем не примечательная жизнь была у меня по другую сторону океана. Теперь я стал кем-то другим и узнавал себя все меньше и меньше. Словно лунатик – или коматозник. Лина не показывала мне лучшую жизнь, о которой обычно рассказывают в рекламе, скорее она была ведущей танцовщицей в танце, который приближал нас к обжигающей, ужасающей преисподней в самом сердце жизни.

Вечером в воскресенье Лина спустилась вниз с щеткой для волос и зеркальцем в руках. На ней была девственно-белая блузка с короткими рукавами, которая в сочетании с ее бледной кожей делала ее похожей на призрака или видение. Она села в дальнем конце углубления, словно меня рядом не было, и начала заплетать длинные волосы. Я наблюдал за ней несколько минут, пораженный бесконечной красотой этой женщины.

Подполз к ней, и Лина испуганно посмотрела на меня, словно видела впервые. Когда я протянул к ней руку, она ударила меня по лицу так сильно, что у меня потемнело в глазах; ухо обожгло болью. Я подумал, что она не рассчитала силу и просто сопротивлялась понарошку, но она не дала мне оправиться. Оттолкнула меня, отбиваясь руками и ногами, сражаясь яростно, словно загнанный в угол зверь. Я попытался прижать ее к кровати, придавить ей руки, но ее невозможно было удержать. Она расцарапала до крови мне плечи, а потом ее руки сомкнулись невероятно крепкой хваткой у меня на горле. Я не мог произнести ни слова, и вдруг мне стало страшно. Это меня разозлило, и я отреагировал со всей яростью. Я начал хлестать ее по лицу, снова и снова. Ее щеки побагровели, из носа пошла кровь, но это лишь распалило ее бешенство. Осознавая, что я физически сильнее, Лина продолжала с упорством драться, заставляя меня использовать свое преимущество в силе. Ритм схватки завладел нами, подтолкнул нас к пределу наших возможностей. Впервые в жизни я узнал, что значит приходить в неистовство от вида крови, что значит отвечать на силу еще большей силой. Я понял, что она действительно хочет причинить мне боль, она причиняла мне боль, и я хотел наказать ее за то, что она начала эту драку. Наше сражение не походило на любовные игры. Оно стало поворотной точкой в наших отношениях. С момента нашей встречи инициатива была у Лины, но теперь я почувствовал, что могу ее перехватить. Я хотел победить ее на ее же поле, психологически и физически. Чем дольше играешь в игру, тем сложнее относиться к ней как к игре.

Я сделал ей больно, унизил, а потом изнасиловал ее – по-другому произошедшее описать невозможно. Когда все было кончено, я отодвинулся от нее и облокотился на подушку, стараясь успокоить дыхание. Наши тела были в крови друг друга. Меня мое поведение шокировало не менее, чем ее, но я ни о чем не сожалел. Что ж, думал я, сделанного не воротишь, посмотрим, к чему это приведет. Я чувствовал, что добился равноправия в наших отношениях.

В наступившей тишине я мог сказать что-то вроде: «Эй, давай успокоимся, хорошо?», или «Что вообще сейчас было?», или миллион других глупостей. Но я не сказал ничего. Я не хотел идти на попятную. Хочешь потрахаться на мосту Ватерлоо на глазах у прохожих – хорошо. Хочешь вырвать мне глотку – хорошо, попробуй. Но хочешь брать, будь готова отдать. Давай посмотрим, куда это нас приведет.

И я получил вознаграждение. Лина лежала в изодранной белой блузке, с лицом, перепачканным кровью и спермой, и снова улыбалась той особенной улыбкой. Едва уловимая перемена в уголках губ и глазах. Что я видел в этой улыбке? Что она мной гордится? Чувствует, что не ошиблась? Удивление, что она наконец нашла того, кто ей не уступает? А может, это просто мое воображение, история, которую сочинило мое эго, чтобы оправдать сексуальное насилие с моей стороны. Хотя вряд ли – я никогда раньше не видел такой улыбки. И я не знаю, что еще нужно мужчине от женщины.

Позже мы с Линой снова занялись любовью, и теперь были нежны друг с другом, словно герои дамского романа.

Следующие несколько дней прошли в болезненной ломке. Мне начало казаться, что Западный Кенсингтон находится так же далеко от ее дома, как Америка. Я ненавидел время, которое мне приходится проводить вдали от Лины. Я жил словно в кошмаре, в постоянном страхе, что смогу видеться с ней только по выходным – а их в Лондоне у меня оставалось не так много. Было невыносимо сложно встретиться с ней на неделе, даже в пабе. Она не поддавалась моим уговорам. В следующий уикенд мне удалось вывести ее на откровенный разговор.

– Нордхэген – твой отец?

– Боже, нет, – рассмеялась она.

– Кажется, в будни ты принадлежишь ему.

– От меня это не зависит.

– Какие у вас отношения? Он для тебя не просто работодатель?

– Я не могу ответить на этот вопрос, – сказала Лина.

Я слышал это раньше и решил, что, может, таким способом она подтверждает мои худшие подозрения.

– Какой он на самом деле? – продолжил давить я. – Мне известно, что он один из лучших пластических хирургов в Великобритании и владелец процветающей клиники в районе Мейфэр. На прием к нему стоит целая очередь богатых и знаменитых носов, поэтому неудивительно, что он посещает такое место, как «Фезерс». Этим местом владел бы сам Господь Бог, если бы мог себе позволить. Но иногда я наблюдаю, как он напивается до чертиков в злачных заведениях Сохо.

– Все сложно.

– Расскажи мне.

– Роджер был блестящим хирургом, – сказала Лина. – И все еще блестящий хирург, без сомнений. Но есть кое-какие проблемы. Дело не только в выпивке – алкоголизм он держит под контролем. Его запои тщательно спланированы и не влияют на расписание операций. Есть кое-что еще.

– Он болен?

– Не знаю. Но знаю, что его возраст берет свое. Кажется, в этом году он начал медленно умирать изнутри.

– Почему он не выйдет на пенсию? Он мог бы расслабиться и наслаждаться старостью на каком-нибудь южном курорте.

– Это не поможет. Он не такой человек. Кроме того, клиника – лишь малая часть его бизнеса. Можно сказать – вершина айсберга. У него есть обязательства, от выполнения которых он не может отказаться.

– Какие обязательства?

– Не могу сказать.

Назад на первую клетку. Я думал, что он ведет насыщенную светскую жизнь, но, судя по последним словам Лины, я ошибался. Неважно, что я о нем слышал, неважно, сколько новой информации о нем узнавал, я не получал ответов на свои вопросы, которых становилось только больше.

– Я все еще не понимаю, почему мы не можем встречаться по будням.

Лина сочувственно кивнула.

– Мне это тоже не нравится, однако пока нам придется смириться. Но скоро, обещаю, скоро. – В воздухе повисло эхо невысказанных возможностей.

Мы разговаривали каждый день. Каждый раз я старался удержать ее на проводе на одну-две минуты дольше. Я не получал удовлетворения от наших разговоров, но они помогали мне держаться. Сначала я этого не понял, но эти пятидневные перерывы возвращали инициативу ей. К вечеру пятницы я превращался в нетерпеливого щенка, пылкого и готового ублажать. Когда спокойствие и равновесие в наших отношениях были восстановлены, наступал понедельник.

Но как-то вечером в среду Лина устроила мне сюрприз. Было рано, я никуда не собирался и не знал, чем заняться. Убираться в квартире мне не хотелось, и, возможно, я бы отправился в какой-нибудь паршивый ночной клуб. Но тут я услышал, как кто-то скребется в дверь. Наверное, Эйлин Фотергилл, подумал я. Эта женщина окончательно сошла с ума. Но нет, это была Лина.

Не успел я прийти в себя от удивления и что-то сказать, как она нежно, но твердо отвела меня в темную спальню, толкнула на кровать и занялась со мной любовью.

– Маленький подарок тебе, – сказала она тихо. – У меня есть еще один, гораздо лучше. Очень скоро.

После этих слов она выскользнула из квартиры. Я не мог пошевелиться. Лежал на кровати и думал: «Пусть это не кончается, я не знаю что это, любовь или сумасшествие, но пусть оно не кончается, только не сейчас…»

В пятницу я приехал в офис Нордхэгена за Линой. В приемной меня ожидал сам Нордхэген. Он был безупречно одет, трезв и добродушен.

– Лина скоро выйдет, Том, – сказал он мне. – Присаживайтесь. Хотите чего-нибудь выпить?

Я попросил виски. Мы сели друг напротив друга в мягкие кожаные кресла. Я предвкушал встречу с Линой и был в приподнятом настроении. Атмосфера в приемной чем-то напоминала закрытый клуб.

– Вам очень повезло, – сказал Нордхэген. – Обычно я не верю в везение, но иногда случается так, что человек оказывается в нужное время в нужном месте. Что это, удача или судьба? В любом случае, необратимый процесс. Давайте назовем это везением. За вас.

Может, мои мысли были заняты чем-то другим, но я понятия не имел, о чем говорит маленький доктор. Решил, что я собираюсь жениться на Лине? Мысль об этом казалась мне дикой. Не то чтобы я имел что-то против брака, но мои отношения с Линой казались выше этого. Они находились на совершенно другом уровне – и стремились еще выше. Брак стал бы своего рода равниной, распиской об уплате долга. В наших отношениях с Линой это было невозможно. Зачем перекрывать дамбой полноводную реку, когда ею можно наслаждаться и так? Наши отношения работали, потому что были открытыми и неопределенными. Динамическая сила, а не нечто статическое.

Теперь Нордхэген расспрашивал меня о Лондоне, нравится ли мне город и все такое. Я слушал его вполуха и отвечал на автомате. Лина, мой наркотик, была слишком близко, и я не мог сосредоточиться на светской беседе. Но потом Нордхэген спросил:

– Вы не думали о том, чтобы здесь остаться?

Конец моего пребывания в Лондоне. Возможное окончание моих отношений с Линой. Возвращение в Америку. Все это остро напомнило о реальности, к которой я был не готов. Она грозовым облаком висела на горизонте. Какое-то время я мог ее игнорировать, но знал, что рано или поздно придется с ней столкнуться.

– Если честно, не знаю, – ответил я. – Я об этом как-то не задумывался. Мне хотелось бы остаться, но, скорее всего, это невозможно.

– Человек должен отправиться туда, где ему место, – пафосно заявил Нордхэген. – Или остаться там, где ему место. Зависит от ситуации.

Он пребывал в обычном для себя настроении, но я был не в состоянии мысленно над ним смеяться. Я чувствовал себя проигравшимся игроком в покер, которого вот-вот выгонят из-за стола. Впрочем, Лина появилась как раз вовремя и спасла меня от надвигающейся депрессии.

Когда мы вышли на Маунт-стрит, я собирался поймать такси, но Лина взяла меня за руку и сказала:

– Давай пойдем сначала в «Фезерс» или еще куда-нибудь. Нам надо поговорить.

Я занервничал, потому что не понимал, почему мы не можем поговорить у нее дома. Когда мы дошли до «Фезерс», я убедил себя в том, что она хочет сообщить мне что-то плохое. Но когда мы сели за столик в музыкальном баре, Лина выглядела веселой и даже взволнованной. Она не могла дождаться, когда официантка принесет наши напитки и оставит нас наедине.

– Помнишь, мы говорили о фантазиях, и ты спросил меня о моей?

– Конечно.

– А я отказалась отвечать. С тех пор ты не задумывался о ней?

– Да. Но даже представить не могу, в чем она заключается. Мне кажется, ты живешь в одной огромной фантазии. Это мне в тебе и нравится. Среди всего прочего.

– Но есть кое-что особенное, – подсказала она мне.

– Когда я впервые оказался у тебя дома, то подумал, вот она, ее особая фантазия – ее дом.

– Но…

– Но, думаю, я ошибся.

– Да.

– Потом мы трахались на мосту Ватерлоо, и я решил, что вот это и есть твоя главная эротическая фантазия. Но, думаю, сейчас ты говоришь не о ней. Это все маленькие фантазии, среди многих. Но есть одна главная, я прав?

– Да. Продолжай.

– Не знаю. Как я уже сказал, даже не представляю. Но готов поучаствовать в любой твоей фантазии.

Мы сидели рядом, но, когда я это сказал, Лина пододвинулась ко мне еще ближе. На ней была юбка с разрезом, и она крепко зажала мою руку между теплых, гладких бедер. Даже в тусклом свете ее глаза сияли огнем.

– Правда? – спросила она. – В любой?

Я уже научился серьезно относиться ко всему, что говорит Лина.

– Конечно, – ответил я. Я почувствовал легкое волнение, но не собирался идти на попятную. – Знаешь эту строчку из песни Боба Дилана: «Я позволю тебе быть в моем сне, если смогу оказаться в твоем».

– Хорошо, – сказала Лина. – Да будет так. И ты в моем, и сегодня это случится.

Я был именно там, где хотел.

– Помнишь, – продолжала Лина, – я сказала тебе, что у меня есть для тебя другой подарок? Это его часть. Ты должен принять мой подарок. Ты должен, иначе ничего не получится.

– Без проблем.

– Когда мы начнем, назад пути не будет.

– Я весь твой, правда.

– Хорошо.

Больше Лина не сказала ни слова. В такси она положила голову мне на плечо. Было ветрено, шел дождь, машина медленно ехала через пробки. За окном виднелись только размытые огни. Я был рад, что мы едем в сторону ее дома на севере Лондона, – значит, мы не будем воплощать ее фантазию прилюдно, вот и хорошо.

Но во время поездки в моей голове взорвалась очередная вербальная бомба с часовым механизмом, заложенная Нордхэгеном. «Необратимый процесс», – сказал он ранее, и теперь это словосочетание обрело новый смысл. Я оказался вовлечен во что-то, чего не мог до конца понять. Но я не возражал. Что, если Лина хочет, чтобы я помог ей украсть королевские драгоценности? Спасую ли я перед такой авантюрой? Я не знал ответа на этот вопрос. Но вряд ли существовало что-то, что могло бы разлучить меня с Линой.

Мы вошли в дом и оставили обувь и верхнюю одежду в прихожей.

– Пойдем наверх, – сказала Лина и взяла меня под руку.

Но мы не пошли в спальню, а поднялись на верхний этаж. Я на нем раньше не был, и он меня особо не интересовал. Мне было чем заняться на этажах ниже, и я думал, что это всего лишь чердак. Я ошибался. Мы оказались на маленькой лестничной площадке перед единственной дверью. Она была заперта. В руке Лина держала ключ.

– Еще одна игровая комната, – сказал я.

– Да, ты прав. Еще одна игровая комната. Только особенная. Теперь раздевайся.

Она помогла мне, расстегнула рубашку и ремень. Я с удовольствием подчинился и в свою очередь снял с нее блузку и юбку. Она меня остановила.

– Когда мы войдем, – сказала она, – назад пути не будет. Нельзя никому рассказывать о том, что ты там увидишь. Теперь слушай внимательно, Том. Когда мы войдем, ты забудешь обо мне. Меня там не будет, ты понял? Я говорила о подарке для тебя – он-то и находится в той комнате. Ты будешь делать, что тебе захочется, что угодно. И мы не выйдем, пока все не будет кончено. Что бы ни случилось.

В голосе у Лины послышались интонации, которых я раньше не слышал. Едва сдерживаемое возбуждение, смешанное со страхом. Ее выражение лица, язык ее тела говорили мне о том, что может произойти нечто, что не сможет контролировать даже она. Во мне пробудился страх. Промелькнула мысль, что остаток моей жизни, Америка, моя карьера врача, все это можно сохранить, если я прямо сейчас откажусь входить в эту дверь, а если я этого не сделаю, то все будет потеряно. Я взглянул на Лину, и мою нерешительность как рукой сняло.

– Значит, это твоя фантазия.

– Моя фантазия заключается в том, чтобы увидеть твою.

– Но я даже не знаю, какая у меня фантазия.

Лина посмотрела на меня, как на упрямого ребенка.

– Я нашла ее для тебя, – сказала она. – Посмотри, не ошиблась ли я.

– Лина. – Ее глаза встретились с моими. – У меня странное чувство, словно я отдаю свою жизнь в твои руки. Буквально.

Мои слова вызвали у нее ту самую улыбку, которую я хотел увидеть, которая была мне нужна, а потом она меня поцеловала.

– Хорошо, – сказал я. – Пойдем.

Я был взволнован, встревожен, напуган. В сознании возник образ, который я когда-то видел по телевизору. Где это было? В Акапулько? Тощий подросток стоит на краю высокого утеса. Внизу камни, прибой, сильное течение. Он правильно рассчитывает время и прыгает вниз. У него всегда получается. Я чувствовал себя сейчас так же, как он. Пусть дело не в точном расчете времени, но я тоже сейчас нырял в неизвестность – в надежде на то, что я не разобьюсь о скалы и окажусь в относительной безопасности.

Мы вошли в комнату. Внутри была абсолютная темнота, я не мог ничего различить. Услышал, как защелкнулся замок. Пошарил вокруг, нащупал дверь, стену, но не мог дотянуться до Лины. Я был предоставлен сам себе и чувствовал себя не очень уютно, учитывая обстоятельства. Трудно преувеличить ощущение собственной уязвимости, когда ты абсолютно голый находишься в полной темноте в помещении, в котором никогда не был и понятия не имеешь, что может произойти дальше. Я ждал, надеясь, что глаза привыкнут к темноте. Если я сделаю шаг вперед, то наступлю на бритвенные лезвия или на осиное гнездо? Я осторожно продвинулся на несколько сантиметров вглубь комнаты. Казалось, пол покрыт парусиной или брезентом, – интересно, зачем? Тем временем мои глаза так и не привыкли к темноте. В комнате не было ни одного источника света.

Вдруг меня ослепила яркая вспышка стробоскопа, но через мгновение комната снова погрузилась в темноту. Мне показалось, что впереди я различил какой-то силуэт. Еще одна вспышка. Стробоскоп был вмонтирован в потолок над центральной частью помещения, а силуэт, который я видел, находился прямо под ним. Я пошел в том направлении. Когда я добрался до центра комнаты, стробоскоп часто замигал. Я вслепую шарил перед собой, не в состоянии различить полуобразы, сменявшие друг друга.

Силуэт, который я видел, оказался Т-образной вертикальной балкой. Когда я дотронулся до нее, то совсем рядом услышал лязганье цепи, и мне стало страшно. Я подумал, что сейчас на меня набросится какое-то животное. Но следующая белая вспышка осветила человеческую фигуру – невысокую, стройную, женскую. Мне показалось, что это Лина, но нет, Лина была выше. Снова вспышка, на этот раз быстрее, словно ритм стробоскопа зависел от моего продвижения по комнате, и я разглядел ее монголоидное лицо. За спиной ее руки сковывали наручники, пристегнутые к цепи, другой конец которой был прикреплен к балке. При последней вспышке света я увидел в глазах девушки страх.

Еще пару вспышек я стоял, как вкопанный, не зная, что делать. В голове проносилось множество мыслей. Во-первых, это фантазия Лины, и она что-то от меня ждет. Я уже отказался от одной девушки в «Фезерс». Теперь Лина подарила мне другую, чтобы я сделал с ней все, что угодно. Что бы ни случилось, сказала она. Это напомнило мне фантазии о рабе, которую я обсуждал со стриптизершей в Сохо. Воплощенный в жизнь сценарий. Если девушка будет сопротивляться, что ж, я уже отрепетировал изнасилование. Вся эта ситуация казалась слишком ненастоящей, слишком искусственной. Но надо было что-то делать. Может, лучше отключить мозг?

И потом мне в голову пришло самое очевидное объяснение. Девушка пришла сюда добровольно. Лина просто не могла бы держать у себя на чердаке пленницу. Девушка, какой бы она ни казалась напуганной, находилась здесь по своей воле. Лина ее наняла, и ее услуги будут оплачены. Она актриса, которая просто играет роль. Но в каком спектакле? Конечно, в эротическом, приправленном щепоткой садомазохизма. Вполне банальная фантазия. Во всем этом было что-то викторианское. Я немного успокоился. От Лины я ожидал чего-то другого. Со своей ролью в этом спектакле я с легкостью справлюсь.

Я подошел к девушке сзади. Она стояла не шелохнувшись. На ней были только прозрачные трусики. Я взял ее за волосы и притянул ее голову к своей груди. Стробоскоп в этот раз не погас, и в нас с девушкой резко ударили лучи зеленого света толщиной с карандаш. У них было шесть или восемь источников, установленных в окружавшей нас темноте. Сначала я вздрогнул – я понял, что это лазеры. Но они не причиняли боли – лазеры, как в световом шоу, обладают драматическим эффектом, но абсолютно безопасны. Наверное, то еще зрелище: мы, обнаженные, под сенью стробоскопа, а наши тела пронизывают лучи зеленых лазеров. Я надеялся, Лине нравится представление. Затем нас окружили прозрачные танцующие голограммы, призрачный хоровод странных чудовищ, которые растворялись, попадая под другие источники света. Я понял, что мизансцена готова.

Сам я тоже был готов. Меня немного удивило, как легко я возбудился. Я взял азиатку сзади, быстро, хладнокровно, эффективно. Потом развернул ее и заставил ублажать себя различными способами. Это странное шоу начинало мне нравиться. Девушке требовалось некоторое принуждение, но под нажимом она слушалась.

Когда я начал терять интерес, то заметил на верхнем торце балки ключ. Для девушки он находился слишком высоко, но я смог достать его без труда. Как я и думал, ключ был от ее наручников. Я решил ее освободить, чтобы добавить шоу новых красок. Так и вышло.

Девушка сразу скрылась во тьме. Стробоскоп отреагировал медленными вспышками. Куда она делась? Вот лучшая часть игры. Погоня. Я осторожно двигался, всматриваясь в темноту через геометрию лазеров и призрачный хоровод, и надеялся, что вспышки помогут найти девушку.

Я услышал металлическое лязганье цепи – и не успел понять, что происходит, как она ударила меня. Цепь обвилась вокруг моих ног, больно сдавила колени. Я потерял равновесие и упал. Потрясенный, я лежал на полу, корчась от боли. Кто-то с силой дернул цепь, и она исчезла в темноте. Я понял, что ноги разодраны до крови, и не был уверен, что смогу встать. Но прежде, чем я попытался подняться, цепь обрушилась на меня снова, огрев по спине и затылку. Я полз, катался по полу, пытался спрятаться в темноте. Мое тело работало ненамного лучше мозга, парализованного тревогой и страхом. Я осознал, что мне угрожает реальная опасность. Если цепь ударит меня точно в голову, то травма окажется слишком серьезной. Я надеялся, что двигаюсь в нужном направлении – подальше от балки.

Очередная вспышка света. Я понял, что на какое-то время нахожусь в безопасности. Цепь свободно свисала с балки. Но где же девушка? Словно боксер после нокаута, я пытался прийти в себя. Я разозлился и хотел нанести ответный удар, чтобы вернуть контроль над ситуацией. Я испытывал скорее смущение, чем шок. Следовало предвидеть, что эта игра может быть связана с насилием. Я все еще относился к происходящему как к забаве. Мозг отказывался принимать то, что было очевидным. Я летел вниз в свободном падении и все еще не видел, куда приземлюсь.

Свет позволил мне осмотреться и выбрать направление, куда я и двинулся после того, как снова стало темно. Таким образом я мог искать девушку и чувствовать себя в безопасности. Вспышки стробоскопа участились, словно пульс человека, находящегося в нервном возбуждении. Это подсказало мне, что я на верном пути. Меня немного трясло, но я решил: если я буду находиться вне зоны досягаемости цепи, то мне ничего не угрожает. Я намеревался снова приковать девушку к цепи, чего бы мне это ни стоило, и потом придумать наказание за ее провинность.

Но во время следующей вспышки света девушка летела прямо на меня, сжимая в руке большой нож. Я закричал. Никогда в жизни мне не было так страшно. Я повалился на бок в попытке увернуться от нападения, но нож скользнул по моим ребрам, из раны потекла теплая кровь. Серебристое лезвие поблескивало в темноте и казалось чем-то ирреальным. Однако кровь была настоящей. Моя кровь, горячая и липкая, хлестала из раны на моем теле. Правила игры изменились, и я начал понимать, что это вовсе не игра.

Я не знал, насколько серьезно ранен, но отчаянно боролся с девушкой, пытаясь схватить ее за руку с ножом. Теперь я был уверен, что она с радостью всадит его в меня еще и еще, пока не убьет. Я смутно припоминал, что мне сказала Лина: меня здесь не будет. Я был сам по себе. У меня не оставалось выбора. Я понимал: если буду убегать, то окажусь в позиции жертвы. Это нужно прекратить немедленно.

Я увидел лезвие и ухватился за него. Прикосновение к стали оставило у меня на ладони рану, липкую и горячую. Одна за одной, части моего тела превращались в кровоточащие порезы. Но я не разжал руку. Другой рукой ударил девушку по лицу. Затем мне удалось схватиться за рукоятку ножа. Тем временем стройные ноги девушки сомкнулись у меня на шее с силой гидравлического пресса. В моих легких почти не осталось воздуха, вспышки света в голове взрывались, словно воздушные шары. Тоненький внутренний голос предположил, что девушка, возможно, была мастером восточных единоборств. Из-за неудобного положения мое тело было практически бесполезно в этой схватке, но я продолжал держаться одной рукой за нож, а второй наносить удары ей в корпус. Несмотря на боль, мне удалось оттолкнуться ногами от пола, и я оказался сверху, подмяв девушку своим весом. Внезапно нож оказался у меня в руке. Позже я осознал, что все надо было заканчивать именно тогда. Игра была бы закончена. Но пришлось разыграть еще один ход. Фантазию Лины.

Я сел, девушка все еще лежала на полу подо мной. Но продолжала бороться и схватила меня за яйца. Ее ногти впились мне в плоть, и я инстинктивно отпрянул назад. Я упал на девушку и выставил одну руку вперед, для упора. Теперь она схватила меня за лицо, ее ногти разрывали мою кожу. Когда я почувствовал ее ногти на своих глазных яблоках, я издал вопль, полный ярости и страха, и замотал головой изо всех сил.

В этот момент последняя надежда на то, что это игра, испарилась. На подсознательном уровне я наконец сообразил, что девушка не собирается останавливаться.

Никакая она не актриса. Наш поединок для нее – вопрос жизни и смерти. Она хотела причинить мне боль, покалечить меня, убить меня. Она превратилась в бешеное животное и была готова порвать меня на куски, если бы я позволил. Я оказался в кошмарном сне и, как любой главный герой кошмарного сна, только сейчас начал осознавать, что происходит.

Но даже тогда я не хотел причинить девушке необратимый вред. Я намеревался вырубить ее и снова приковать к балке. Все могло закончиться именно так, кроваво и жестоко, но все остались бы живы.

Однако все вышло иначе, потому что к тому моменту я тоже превратился в животное. Она пыталась выцарапать мне глаза, и я отреагировал со всей яростью. Принялся избивать ее обеими руками – и вспомнил, что в одной из них держу нож, только когда ее руки обмякли и жизнь вышла из ее тела, словно затихающий шторм. А потом я заметил кровь, бьющую из ран, которые я ей нанес.

Я склонился над девушкой. Где-то в глубине души я чувствовал облегчение: мне удалось выжить в этой смертельной схватке. Но в то же время я разрыдался, оплакивая то, что произошло. То, что я сделал. Я не мог в это поверить. Я никогда никому не причинял вреда. Как могло дойти до такого?

– Не-е-е-е-е-ет! – закричал я.

Комната поглотила мой вопль. Я чувствовал себя одиноким, и тьма окутывала меня, словно саван. В темноте продолжали танцевать стробоскоп, лазеры и призрачные голограммы. Но я был уже не там. Я чувствовал себя звездой, чья история повернулась вспять – и она превратилась в газовое облако. Я чувствовал, как исчезаю. Казалось, у меня больше нет оболочки.

Появилась Лина, и я кинулся к ней, благодарный за то, что могу сконцентрироваться на ком-то другом. Мы яростно набросились друг на друга, словно одной только силы будет достаточно, чтобы наши тела и сознания слились воедино. И занялись любовью прямо там, в луже крови, как в первый и последний раз. Занялись любовью из-за отчаяния. Все потаенное, что в нас было, вырвалось наружу, и теперь мы взглянули друг на друга заново.

Затем Лина вывела меня из темной комнаты, умыла меня, обработала раны, потом помылась сама. Я был как в тумане. Я мог бы сказать, что меня обманули, соблазнили, заставили сделать то, чего я не хотел. Она подвергла мою жизнь опасности, и это привело к смерти другого человека. Я мог бы настоять на том, чтобы мы разобрались с этой ситуацией по закону, неважно, какие будут последствия. Но в то же время я отбросил эти мысли как нечто глупое и бессмысленное. Меня никто не обманывал. Я мог отказаться в любой момент и оказался там, где хотел быть. Все просто. Кого я обманываю? Никакая я не жертва, а человек, влюбленный в фантазию. И эта любовь превратила меня в убийцу. Во всем виноват я сам. Но Лина – нечто большее, чем просто фантазия. Она – настоящая. Она рядом, и я ее все еще люблю. Даже сильнее, чем раньше, потому что эта новая кровавая реальность связала нас еще крепче.

Наша с Линой любовь была похожа на экзотическое растение, которое растет само по себе. Его нельзя культивировать, обрезать или направить. Им движет анархия, иначе оно погибнет. И, конечно, я не хотел, чтобы наша любовь погибла. Я был близок с Линой как никогда. И эта новая реальность пугала, но в то же время делала меня счастливым.

Лина прикоснулась к моему лицу, словно прочитав мои мысли.

– Теперь ты знаешь, – сказала она тихо. – Окончательная фантазия – это единственная реальность. Они неразрывно связаны. И теперь ты понимаешь, какая у меня фантазия, правда?

– Власть.

Лина улыбнулась.

– Да, – сказала она. – Власть. – Она посмотрела мне в глаза. – Ты здесь, потому что веришь. Ты теперь все понимаешь. Из-за этого чувства ты оставил пустоту позади. Вот что заставило тебя преодолеть тысячи километров и оказаться здесь. Ты нашел здесь неудержимую силу природы, прикоснулся к ней и позволил ей пройти через себя. Теперь она переполняет тебя, но вскоре ты научишься ей управлять и никогда не будешь прежним. Тот, кем ты был раньше, мертв. Вся твоя жизнь вела тебя к этому моменту, и ты знаешь, что так и должно быть.

Я посмотрел в окно на парк через дорогу. Квинс-Вуд. Мне показалось, что я способен видеть сквозь деревья и кусты. Видеть то, что скрыто там, под землей. Видеть тела. Тысячи скелетов, сокрытых под землей.

– Да, – сказали.

7

Я сказал «да», но через пару дней был уже в нескольких сотнях километров от Лины, в другой стране. Для меня оказалось невозможным спокойно сидеть в квартире. Я едва мог контролировать свое тело. Мои нервы расшатались, сердце бешено колотилось, а руки постоянно дрожали. У меня кружилась голова, когда я переходил из одной комнаты в другую. Я часто ходил в туалет, даже когда в мочевом пузыре совсем не оставалось жидкости. Пытался есть, осознавая, что от голода чувствую себя только хуже, но удавалось проглотить одно лишь яблоко, не более того.

Мысли бросало из крайности в крайность. Они были наполнены ужасными видениями. В одну секунду я чувствовал угрызения совести и тоску, в другую – холодное безразличие. Я был в ужасе от того, что произошло у Лины, от того, что я сделал. Но более того, впервые в жизни я испытывал страх, настоящий страх.

Я убедил себя в том, что в мою квартиру в любую минуту может ворваться полиция. Представлял себе заголовки газет и репортажи теленовостей, которые увидят во всем мире, даже в моем родном скучном городке в Огайо. Бывшие соседи и коллеги из Нью-Хейвена будут давать обо мне интервью: он был таким, он был сяким, он всегда казался… Временами я жалел, что та девушка меня не убила. Конечно, такая смерть была бы ужасна и бессмысленна, но жизнь с грузом преступления на плечах представлялась мне куда худшим бременем.

Когда я вышел из дома Лины, магия начала ослабевать. Фантазия представлялась незначительной по сравнению с ужасным событием, произошедшим в моей жизни. Не знаю, очнулся ли я ото сна или отошел от шока, но, добравшись до своей улицы, чувствовал себя безумно одиноким и раздавленным осознанием того, что случилось в Квинс-Вуд.

Несмотря на все мои попытки объяснить самому себе этот инцидент, осмыслить его до конца мне так и не удавалось. Кем была эта азиатка, которую я убил? Как она оказалась прикована к балке на чердаке у Лины? Очевидно, Лина все это и устроила. Но я все еще любил Лину и не мог поверить в то, что она хотела, чтобы произошло убийство. Хотя ее реакция, то неистовство, с которым она занялась со мной сексом в луже крови, все это красноречиво доказывало то, что она желала именно этого. Все произошедшее казалось таким нереальным, что иногда мне почти удавалось убедить себя, что мне это привиделось. Впрочем, раны у меня на теле были настоящими, и мозг не покидало ужасное осознание содеянного.

Я вышел из дома, чтобы купить бутылку виски. Я пил, пока не заснул, проснулся посреди ночи и выпил еще, потом опять отрубился. Я пил, чтобы забыться. Не помню, видел ли я сны той длинной ночью.

На следующее утро я чувствовал себя еще хуже. К болям по всему телу добавилось похмелье. Горячая ванна пошла мне на пользу, но я смог съесть только тарелку бульона и тост. У меня не получалось избавиться от усиливающегося чувства клаустрофобии, и я начал складывать чистую одежду в один из двух своих чемоданов, тот, что поменьше. Мне нужно было уехать на несколько дней – может, навсегда. Лондон внезапно оказался слишком невыносимым местом, и, хотя я никуда не хотел уезжать, я должен был уехать куда-нибудь.

В гостиной лежал атлас. Я открыл карту Западной Европы. В телефонном справочнике нашел список авиакомпаний, летавших из Лондона. Долго смотрел на карту и список, как человек, у которого прямо перед глазами лежит план выживания, осталось только его расшифровать.

Париж, Рим, Мадрид, Амстердам, Берлин, Копенгаген – чудесные города. Но я думал о них не как обычный турист. Я собирался не осматривать достопримечательности, а залечь на дно. И по возможности открыть себя заново. И пока я сидел там и размышлял, то понял, что хочу прежде всего оказаться подальше от Лины Равашоль. Я понятия не имел, какие отношения нас теперь связывают, и хотел в них разобраться. Но я не смогу это сделать, если останусь в Лондоне, под ее чарами.

Я пытался представить себя в различных городах – в Цюрихе, Брюсселе, Венеции – и чувствовал себя уязвимым. Португалию я сразу отбросил, так как читал, что там какое-то время скрывался Джеймс Эрл Рей[19], а его примеру мне следовать не хотелось. Может, лучше отправиться в курортный городок где-нибудь на побережье Средиземного моря, на одном из островов, или даже в Северную Африку? Но все эти варианты казались скучными и непривлекательными. Я уже почти выбрал Мальту, но тут наткнулся на гораздо лучший вариант – Люксембург. Крошечная страна, окруженная Францией, Германией и Бельгией. Саму ее и на карте не так-то просто разглядеть, но рядом с ней расположены несколько крупных городов. На острове можно оказаться в ловушке, а вот из Люксембурга легко уехать, если потребуется. Можно даже пешком пересечь границы трех различных стран. Я ничего не знал об этой стране, но чутье мне подсказывало, что уехать туда – лучший выбор. Я позвонил в «Люксэйр» и забронировал билет на дневной рейс в этот же день.

У меня оставалось мало времени, но быстрые сборы помогли отвлечься. Я собрал чемодан, положил паспорт во внутренний карман куртки и перед выходом проверил все комнаты в квартире. Потом дошел до банка и получил несколько дорожных чеков и немного наличности. Неизвестно, сколько времени меня не будет, но кредитная карта тоже при мне. Поймал такси на НортЭнд-роуд и через полчаса прошел регистрацию в аэропорту Хитроу. Там купил газету «Геральд Трибьюн» и заказал в баре двойной скотч. Я все еще нервничал, но алкоголь помог немного расслабиться. На паспортном контроле никаких проблем не возникло. Я знал, что в Люксембурге меня тоже могут арестовать, но все-таки почувствовал себя в относительной безопасности, когда мой самолет оторвался от земли.

Полет занял меньше часа. Из аэропорта до города я доехал на автобусе, и у меня сразу же возникло чувство, что я попал в совершенно другой мир. Без сомнения, это была иллюзия, но достаточно правдоподобная. В Люксембурге были не только обычные здания из стекла и стали, но и старинные укрепления, что придавало ему какую-то сказочную атмосферу, которой не хватало Лондону. Город располагался на холмах, разделенных глубокими оврагами и ущельями, что усиливало ощущение, будто я попал в какое-то волшебное королевство. Я сразу почувствовал, что нахожусь в континентальной Европе.

Я без проблем снял номер рядом с центральным вокзалом, в отеле «Эдем», и расплатился за него кредитной картой. Номер был маленьким, с потрепанной мебелью, но с отдельной ванной. Сойдет, сказал я себе, снимая обувь, и налил себе виски, купленного в дьюти-фри. Затем лег на кровать и дочитал газету. На какое-то время я был в безопасности и смог наконец немного расслабиться.

Проснулся после десяти вечера. Было холодно, и я не сразу понял, где нахожусь. Умылся, почистил зубы, вышел на улицу и съел гамбургер в первом попавшемся фастфуде. Потом прогулялся по одной из главных торговых улиц города. Я замерз, все магазины были закрыты, но мне было все равно. Я приехал сюда, чтобы затеряться.

Район вокруг вокзала оказался оживленнее. Я набрел на улицу Жозефа Жунка, на которой были расположены низкопробные бары, манящие одинокого путешественника. В каждом из них показывали жесткое порно, и в каждом из них работали откровенно одетые официантки. Я заглянул в несколько таких заведений и наконец выбрал более-менее презентабельное. Бар был небольшой, но мебель в нем казалась даже элегантной. Гинекологические фильмы здесь не демонстрировались, а несколько электрических фонарей освещали помещение мягким золотым светом, который приятно контрастировал с мрачным интерьером остальных заведений на этой улице. Местные девушки уже были заняты, поэтому ко мне никто не приставал.

Еще один одинокий посетитель закончил играть в видеоигру и вернулся к бару с пивным бокалом в руках. Он сел рядом со мной, и через несколько минут мы разговорились. Его звали Колин Дин, он был из Англии и пять месяцев назад переехал в Люксембург по работе. У него были короткостриженые рыжие кудрявые волосы, усы и эспаньолка. Одет он был в мятый твидовый костюм и постоянно вертел в руках курительную трубку, которую так и не раскурил. Он казался замкнутым человеком, но в его компании я чувствовал себя легко.

– Я три года провел в Лидсе, – рассказывал он. – Преподавал на факультете английской филологии и работал на полставки редактором в университетском издательстве.

– Наверное, в Люксембурге интереснее, чем Лидсе, – сказал я, хотя никогда не был в Лидсе.

Колин выглядел озадаченным, словно никогда не задумывался о преимуществах одного города перед другим.

– Я сбежал сюда от жены, – сказал он. – Кто-то сказал, что здесь есть вакансия, я подал заявку, прошел собеседование в Лондоне и, к моему удивлению, получил место. Согласился без раздумий. Мне повезло свалить от этой суки. Мы разъехались, но все еще женаты, к сожалению.

– И чем вы здесь занимаетесь? Кем работаете?

– Я редактор в отделе официальных публикаций Европейского экономического сообщества.

– Здорово.

– Вообще-то скука смертная, – продолжил Колин. – Документы, официальные заявления, доклады, исследования, вот с чем я работаю. Читать это невозможно, но, конечно, это не важно.

– Зато работа в таком месте хорошо смотрится в резюме, – заметил я. Всего после нескольких минут общения с ним мне захотелось его подбодрить. – Вы продолжите заниматься издательской деятельностью или вернетесь к преподаванию?

– Думаю, о творчестве Джозефа Шеридана Ле Фаню[20] я рассказал все, что мог, так что да, я бы предпочел издательское дело. Неплохо было бы попасть в крупное лондонское издательство. – Колин немного оживился. – У меня есть один перспективный проект. Исследование о финансовом благополучии в восьмидесятые. Может получиться приличная небольшая монография, если мне удастся избавиться от статистики и переделать ужасный немецкий стиль автора. Такая книга заинтересовала бы издательство «Раутледж»[21].

Он замолчал. Я заказал еще два пива. Идти мне было некуда, а беседа с Колином оказывала на меня тонизирующий эффект.

– Планируете развестись? – спросил я после того, как мы чокнулись бокалами.

– Она не хочет развода, – пробормотал он уныло. – В этом вся проблема. Когда мой отец склеит ласты, я унаследую крупную сумму денег, и ей это известно.

– Но вы же ее содержите?

– Не послал ей ни пенни, – проворчал Колин. – Но ее это не волнует. У нее хорошая работа. Трахается с боссом в офисной кладовке, потом возвращается домой и трахается с соседом в игровом домике его детей. Хотя, может, теперь и у нас дома. Я же уехал.

– Неприятно.

– Да, что ж поделать. – Колин взглянул на меня. – По вам видно, что вы не женаты. Счастливчик. А вы что здесь делаете? Туристический сезон закончился. Если вы решили сбежать от чизбургеров, куриных нагетсов и кислотных дождей, то ошиблись континентом.

Я улыбнулся.

– Нет, я тоже решил сбежать от женщины, – ответил я. – Думаю, на несколько дней.

– Да? Слышал, американки – суровые дамы.

– Она англичанка. Я приехал с вашей родины.

– Да поможет вам бог.

– Наш роман стал слишком напряженным, слишком сложным, – продолжил я. Я не собирался рассказывать ему о Лине или посвящать его в детали, но испытывал непреодолимое желание поговорить с незнакомцем. – Я просто решил уехать на какое-то время. Переосмыслить наши отношения.

– Послушайте моего совета и отпустите ее, – предложил свою помощь Колин. – Женщины. Они вертят нами как хотят, и им это известно. Никогда не женитесь, приятель. Иначе пропадете.

– Она и не хочет за меня выходить, – сказал я. – С радостью оставит все как есть. Но она слишком темпераментная. С ней тяжело.

– Боже, звучит не очень, верно? – нахмурился Колин. – Питается вашими эмоциями, да? Знаю таких женщин. О браке можно говорить что угодно, но он расслабляет в эмоциональном плане. Вы просто плывете по течению, играете свою роль. Конечно, как в моем случае, все может выйти из-под контроля. Видите ли, я достиг того этапа в жизни, в котором, когда дело касается женщин, работает только старая добрая философия: найди ее, трахни ее, забудь о ней.

– Ну, я не настолько циничен. По крайней мере, пока.

– Вот, значит, кто вы такой, – улыбнувшись сказал Колин. – Кажется, Оскар Уайльд сказал, что сентиментальные люди считают реалистов циниками.

– Что ж…

– Вижу, вы у нее на крючке.

– Этого я и боюсь, – признался я.

Колин предложил мне лекарство от моего недуга – познакомиться с ночной жизнью Люксембурга. За эту ночь и три последующих мы посетили все заведения на улицах Жозефа Жунка и Фор-Нейперт. Иногда мы выбирали самых симпатичных проституток, но по большей части мы пили, наблюдали за происходящим и обсуждали женщин и секс. Всю свою так называемую философию Колин изложил в вечер нашего знакомства, но был готов говорить о ней бесконечно. Колин был мрачным и ехидным, но что-то в нем мне нравилось.

Может он как раз тот, в ком я нуждался в то время, – незнакомец, у которого слишком много своих проблем, чтобы проявлять излишний интерес к моим.

Чем больше мы обсуждали женщин, тем меньше я думал о Лине. Колин дал мне возможность решать проблемы по мере их поступления. Меня больше не преследовали ужасные воспоминания об азиатке. Страх того, что меня арестуют, улетучился. В этом мне помогло то, что я каждое утро покупал английскую газету и не находил в ней заметки о моем преступлении. Ни слова о найденном трупе. Я был полностью уверен, что нас разоблачат, но в британской прессе не появлялось никаких новостей. Каждую ночь я напивался и почти перестал испытывать страх.

В третий день пребывания в Люксембурге у меня случился очень неприятный приступ. Я отмокал в горячей ванне, мучимый похмельем, и тут мне в голову пришла мысль, что я стал монстром. И эта мысль меня не отпускала. Она стала такой огромной, черной, всепоглощающей, что меня затрясло. Я не мог успокоиться, со мной чуть не случилась истерика. Я осознал, что в результате собственной слабости задешево продал свою жизнь и стал кем-то другим. Я был я и не я одновременно. Мне никогда не сбежать от того, что я сделал, даже если я никогда больше не увижу Лину. Я мог бы прямо сейчас вернуться в Америку и попытаться собрать по кусочкам свою прежнюю личность, но понимал, что это невозможно. Мне хотелось думать об убийстве как об ужасной ошибке, единичной случайности и навсегда законсервировать его в прошлом. Но в этот ужасный момент я осознал, что это невозможно. Я убил человека, поэтому вина будет лежать на мне всегда. Во мне поселилось зло, которому нет оправдания.

Наконец я перестал дрожать и глотать ртом воздух. Ванна совсем остыла. Я вытерся и оделся. Я ненавидел эту мертвую азиатку больше, чем когда-либо. Это она во всем виновата. Зачем ей было менять правила игры? Она первая попыталась меня убить. Я никогда не желал никому зла. Она виновата не меньше, чем я. Но ведь я тоже виноват. Если бы не я, ничего этого не произошло бы. То, что я оказался в том месте, сделало меня виновным. Не знаю почему, но я все еще не задумывался о роли Лины в том инциденте.

В пятый вечер в Люксембурге мы с Колином пошли на дискотеку. Танцевали и болтали за выпивкой с несколькими молодыми женщинами. Колин оказался еще более худшим танцором, чем я, но девушек это не беспокоило. Его стиль общения с ними возымел должный эффект. Он по-прежнему был хмурым и резким. Несколько раз за вечер повторил слова Бальзака о том, что богатство женщины скрывается у нее между ног. Его главный аргумент заключался в том, что всем женщинам следует быть шлюхами – тогда мужчины наконец начнут поступать с ними честно. Девушки, с которыми мы общались, отнеслись к его словам как к причуде, которые свойственны всем типичным англичанам.

В конце концов мы вышли из клуба в компании двух машинисток, работавших в Совете Европейского союза. Колин привел нас в свою небольшую квартиру на улице Адольфа. Себе он выбрал пышную брюнетку по имени Дани.

– Угощайся вином, – бросил он мне через плечо и повел ее прямо в спальню.

Со мной осталась миниатюрная Виолетта, немного пьяная мелированная блондинка. Мы выпили паршивого красного вина, а потом занялись сексом на расшатанном диване в скандинавском стиле, который выглядел так, словно его купили на блошином рынке. В Нью-Хейвене у меня бывали девушки на одну ночь, и сейчас я испытывал те же чувства, только континент был другим. Механический секс, лишенный яркости. Два тела бьются друг о друга в темноте, пока не достигнут какого-то подобия удовлетворения.

Девушки ушли до рассвета, уставшие, но в приподнятом настроении. Я слышал, как Колин храпит в соседней комнате. Я бы заснул на диване, но в комнате было прохладно, а я не знал, где найти одеяло, поэтому оделся и вышел из квартиры. Такси отвезло меня в отель «Эдем». Когда я прошел в свой номер мимо администратора, тот понимающе улыбнулся. Я проспал до середины дня. Разбудил меня телефонный звонок от Колина.

– Как ты?

– Как труп, – ответил я хрипло.

– Классно было, правда?

– Дану…

– Лучше, чем проснуться рядом с женой, поверь мне.

– Боюсь, твой диван не самый удобный.

– Прости. Квартира сдавалась с мебелью, но мне кажется, «квартира с мебелью» – это оксюморон. Как «военная разведка».

– Угу.

– Так, чем ты занят?

– Сплю. Какой сегодня день недели?

– Воскресенье.

– Думаю, мне пора возвращаться в Лондон.

– О боже, боже. Ты действительно решил принести себя в жертву той женщине.

– Возможно…

– Что ж, если ты правда все решил, давай выпьем вместе на прощанье. Лучше будет, если ты вернешься к ней в помятом виде.

– Давай перезвоню, когда приду в себя.

– Хорошо.

Я записал его номер телефона на туристической брошюре и повесил трубку. Я не был до конца уверен, что готов вернуться в Лондон, но чувствовал, что оставаться в Люксембурге больше нет смысла. Я тратил здесь деньги, но не получал удовлетворения. Мне нравился Колин, но его сомнительные манеры начинали мне надоедать. Я понимал: если я пойду с ним выпить на прощание, ночь будет долгой, а мне необходимо привести себя в порядок.

Я позвонил в аэропорт и выяснил что прямых рейсов до Лондона сегодня больше нет. Забронировал место на первом рейсе следующим утром. После едва теплого душа оделся и вышел перекусить. Затем прогулялся по кварталу и зашел в небольшой бар. Там очень медленно выпил два маленьких бокала пива. Оставаться в Люксембурге больше не было смысла, но узнал ли я здесь что-то новое?

Я начинал относиться к своей жизни как к свободному падению. Иногда мне казалось, что я поднимаюсь наверх, но на самом деле я шел ко дну. Что хорошего в том, что я это понимаю? Я купил билет до Лондона. Почему? Очевидно, я возвращался туда, потому что у меня там была квартира. Но также я возвращался к Лине.

Я думал, что сбежал сюда от нее, чтобы понять, смогу ли я разорвать нашу связь. Но теперь до меня дошло, что я не хочу расставаться с Линой. Я хотел быть с ней прямо сейчас, держать ее в объятиях, лежать у нее между ног, слышать от нее вещи, которых никто и никогда не говорил на моей памяти. Ощущение полета, которое придавала мне Лина, было подлинным. Кроме того, убийство уже произошло. Этого факта ничто не изменит. Тогда какой смысл терять Лину?

Люксембург пошел мне на пользу. Так или иначе, он помог мне разобраться в себе, в Лине и в нашей любви. И Колин тоже помог. Если бы я ушел от Лины, то стал бы таким же, как он – одиноким, несчастным, желчным, стремящимся к унылым удовольствиям. Именно такой была моя жизнь в Нью-Хейвене, хотя я еще не достиг уровня Колина. Образ его обшарпанной, холодной квартиры засел у меня в голове как предупреждение. Кислое красное вино…

И конечно же, Лина. Мне снова пришло в голову, что я должен презирать ее за содеянное. Она подвергла мою жизнь опасности, подстроила ситуацию, в которой убийство было неизбежно. Что за человек Лина, если она сотворила такое? Но я не мог ненавидеть ее за это. Я на нее даже не злился. Я не мог объяснить, почему, но сейчас, спустя неделю после того события, меня тянуло к ней как никогда. То, что она рискнула мной, во всех смыслах, показало, насколько я ей важен. Это напомнило мне историю Авраама, поставившего свою святость и жизнь своего сына на кон в игре с грозным богом. Лина сделала почти то же самое и победила. Мы оба победили. Пусть все завершилось кровавым безумием, но я понял, что это навсегда связало нас с Линой.

И я снова убедил себя в том, что осознавал, что меня ждет, когда стоял голым перед дверью на чердаке у Лины. Она потратила на меня время, подготовила меня. Лина проверяла и предупреждала меня много раз. Даже пыталась оттолкнуть меня этими ничего не значащими телефонными разговорами и отказом со мной встречаться. О да, я сам проявил инициативу.

Также я знал: неважно, насколько ужасна реальность, неважно, что ждет меня впереди, я хочу быть с Линой. Я был готов принять это без раздумий и даже взять контроль над нашими отношениями. Никаких больше убийств. В них больше нет необходимости. Теперь мы с Линой будем вместе, вот что важно.

Я вышел из бара и пешком дошел до отеля. Сообщений для меня не было. Я был рад. Мне следовало позвонить Колину и попрощаться, но я колебался. Лучше оставить все как есть. Не хотелось, чтобы он пытался разыскать меня в Лондоне, если вдруг решит вернуться домой в ближайшее время. Я выпил еще одно пиво в баре отеля. В помещении никого не было, но оно оказалось уютнее, чем я ожидал. Бармен, турок по национальности, пытался свести меня с какой-то своей замечательной знакомой. Она не похожа на остальных местных девушек, уверил он меня, сопроводив свои слова широким жестом, которым можно было бы очертить всю Северную Европу. Одинокая молодая вдова, которой нравится хорошая компания. Это будет совсем не то же самое, что спускать деньги на дрянных девиц из дешевых заведений. Если я соглашусь оплатить ее услуги, то просто помогу хорошей знакомой, оказавшейся в тяжелой ситуации. От меня требуется только заговорить с ней, подружиться и так далее. Он был уверен, что она мне понравится, а я, как добропорядочный американец, тоже ей понравлюсь. Следует отдать должное его настойчивости, но я отклонил предложение, допил пиво, поднялся наверх и лег спать.

На следующее утро, отдохнувший, набравшийся сил и уверенный в себе, я улетел назад, к той жизни, которой хотел.

Часть вторая

Политика жестокости

Ужас – самый главный факт о нашем времени.

Рой Фуллер[22]. Второй занавес

8

Очень хорошее качество, согласен? – спросила Лина.

Мы с ней находились в ее спальне и смотрели видеозапись убийства, в котором я сыграл главную роль. Видимо, Лина пользовалась профессиональным видеооборудованием, потому что в фильм попало все, даже то, что происходило в полной темноте.

Странно было видеть себя участником этого кошмара со стороны. Казалось, я смотрю на совершенно другого, никак не связанного со мною человека. Но в нескольких моментах я испытал тревогу. Фильм захватывал своей извращенностью. Я хотел его выключить, но не мог.

Съемка продолжилась и после того, как появилась Лина. Сцена нашего секса была записана полностью. Я немного откинулся назад, чтобы краем глаза наблюдать за Линой. Она не сводила взгляда с телеэкрана.

Видео полностью захватил ее внимание, и выражение ее лица, гордое и удивленное, казалось почти трансцендентальным.

Если Лина и знала, что я уезжал, то не подала вида. Я позвонил ей, как только вернулся из Люксембурга. Мы договорились встретиться на следующий день, и вот мы были вдвоем. И смотрели ее весьма специфическое домашнее видео.

Когда последние кадры с кровавой сценой оборвались и фильм закончился, Лина выключила видеомагнитофон и достала кассету. Взвесила ее в своей ладони, словно камень.

– Мы больше никогда не посмотрим эту запись, – сказала она.

Я не возражал, но спросил:

– Почему?

– О, я хочу тебе кое-что прочитать, – сказала Лина. Порылась среди бумаг на комоде и вытащила нужную страницу: – Вот почему. «В любви один-единственный раз наступает момент, который душа пытается повторить, но тщетно. Счастье сходит на нет в попытках повторить его. Нет ничего губительнее для счастья, чем воспоминания о счастье». – Лина замолчала, потом спросила: – Разве он не прав?

– Кто это написал?

– Андре Жид. В «Имморалисте».

Я не слышал об этой книге, но название вызвало у меня улыбку.

– Но ты же понимаешь, что я имею в виду, – продолжила Лина. – Мы не можем позволить себе остановиться и повернуть назад. Мы не можем повторить себя.

Она рассмеялась, но почти сразу опять стала серьезной.

– Да. Назад дороги нет. Прежде всего, мы не можем повернуть вспять в нашем сознании, иначе сойдем с ума. Весь смысл любви в том, что она живет, растет, меняется. Она не статична и никогда такой не будет. Любовь – часть сил природы, и она служит природе, а не нам.

– Урок окончен? Налей мне выпить, – попросил я. – Дай мне немного «особой смеси». Дай мне горячей, сильной, стихийной любви. Нет, погоди. Не двигайся.

Я положил голову ей на колени и посмотрел на нее снизу вверх. То, что такая прекрасная женщина существует, казалось мне чудом, не говоря уже о том, что она принадлежала мне. Неземная кожа, идеальная грудь, утонченное лицо и эти обжигающие синие глаза… О да, я согласен провести остаток своих дней в ее магнетическом сиянии.

Через несколько дней мы с Линой обедали в винном баре на Брутон-стрит. Она улыбалась, словно хотела сообщить какой-то секрет.

– Роджер хочет с тобой встретиться, – сказала она. – Он приглашает нас сегодня на ужин в «Фезерс».

– Да? И чего он хочет?

– Ничего. Не знаю. Думаю, просто поужинать.

– Правда?

– Угу.

– Поужинать втроем? – спросил я. – Не понимаю. У нас еще не было свидания втроем.

– Ну и что?

– Просто не знаю, что и думать…

– Ты не против?

Я пожал плечами.

– Почему бы и нет?

С чего бы мне возражать? Но в этой встрече было что-то неизбежное, и мне это не нравилось. Нордхэген познакомил меня с Линой. На самом деле он нас свел, и я ему за это благодарен. Но теперь мне хотелось, чтобы он постепенно исчез из нашей жизни.

– Ему известно о твоем доме? – спросил я.

– Конечно, он знает, что у меня есть дом, – ответила Лина, разделывая пирог с дичью.

– А о девушке ему известно?

Лина внимательно посмотрела на меня.

– Нет.

По ее лицу было видно, что она говорит правду, но в ее голосе мне послышались нотки неуверенности.

– Лина, скажи мне правду.

– Я всегда говорю тебе правду, – тихо, но яростно ответила она.

– Кто он тебе?

– Я его личная ассистентка.

– Что входит в твои обязанности? – От ее слов у меня по спине пробежал холодок. – Ты не только отвечаешь по телефону и ведешь его расписание, ведь так?

Лина отложила вилку и взяла меня за руку.

– Не накручивай себя, – сказала она. – Мы с Роджером просто друзья. Мы работаем вместе, мы очень близки и у нас много общего. Но мы просто друзья, не любовники. Если ты этого еще не заметил, то скажу: ты мой любовник, мой единственный любовник.

– Тогда почему твое расписание зависит от него?

– Потому что на данный момент так должно быть. И это мой выбор. Так должно быть. Прошу, поверь мне, Том. Неважно, как это выглядит со стороны, неважно, что ты думаешь, он мне не хозяин. Я не принадлежу Роджеру.

Лина сжала мне руку, улыбнулась и вернулась к своему обеду. Я немного поклевал запеченные креветки, но у меня пропал аппетит. Я заказал полграфина вина и задумался над ее словами. Через несколько минут мне в голову пришла мысль, которая, может, и не проясняла до конца ситуацию, но позволяла посмотреть на нее под другим углом. Если это действительно так.

– Без тебя он не справится, – сказал я. – Его жизнь пойдет под откос, если тебя не будет рядом, да? Я знаю Нордхэгена: он блестящий хирург, богатый и уважаемый. Но еще он хронический одиночка, и у него есть проблемы – возраст, здоровье, алкоголь. Если бы он был один, если бы у него не было тебя, он бы не справился со всем этим. Ты его хранительница.

– Нет, я ему не хранительница, – ответила Лина. – Но в твоих словах есть доля правды. – Затем она сменила тему разговора. – Сегодня у меня был забавный телефонный разговор. Звонил редактор одного издательского дома. Он хочет встретиться с Роджером и обсудить его автобиографию. Если Роджер не сможет написать ее сам, то они наймут писателя-невидимку. Но представь себе, он уже придумал название книги. «Очерченные бедра: История пластического хирурга».

– «Очерченные бедра». Мне нравится.

– Я сказала ему, что мы занимаемся косметической хирургией. Пластический хирург! Мы, что ли, в пятидесятых живем?

– Роджер согласился?

Лина рассмеялась.

Я проводил ее до Миллинггон-лейн. До ужина с Нордхэгеном оставалось несколько часов, а заняться мне было нечем. Я доехал на такси до Лестер-сквер, немного прогулялся, решил было сходить в кино, но передумал. Потом зашел в зал игровых автоматов и удивился, что в разгар рабочего дня там так многолюдно. Я выбрал старый пинбол и потратил всю мелочь. Затем еще немного погулял.

Тем временем в голове проносились различные мысли. По-видимому, я подобрался к пониманию взаимоотношений Лины и Нордхэгена, но кое-что меня все еще беспокоило. Если она ему не хранительница, то кто? По ее словам – личная ассистентка. Но раньше она говорила, что является просто ассистенткой. Теперь – личной ассистенткой. Что значит это слово (да еще какое!)?

Случай или подсознание привели меня к питейному клубу на Менард-стрит. Не уверен, был ли это «Террис» или «Тобис», но точно одно из заведений, в котором мы с Нордхэгеном пару раз пили. Я зашел внутрь, сел у бара и заказал пинту горького пива. Бармен спросил, являюсь ли я членом клуба, но по его голосу было понятно, что ответ ему известен. Я ответил, что был здесь несколько раз с одним из членов, Роджером Нордхэгеном. Это имя бармену ни о чем не говорило. Он достал пыльный блокнот, который давно не открывали, и изучил неразборчивый список имен. Пару раз он стучал пальцем по странице, словно с удивлением вспоминая о чьем-то существовании. Но никакого Нордхэгена в списке не было. Я описал его. В ответ бармен лишь пожал плечами, словно все члены клуба были невысокими престарелыми мужчинами. Может, так и есть. Я решил не настаивать, так как зашел только потому, что место показалось знакомым, а делать мне было нечего. Но когда я собрался уходить, бармен передумал. Возможно, он решил, что я полицейский или какой-то проверяющий. Теперь он уверял меня, что, кажется, меня узнал. Мой друг, член клуба, невысокий престарелый джентльмен, да? Тогда он может дать мне рекомендации и расписаться в бланке, когда явится сюда в следующий раз. А сейчас бармен готов принять меня в клуб. После этого нелепого ритуала и уплаты членского взноса в пять фунтов я смог наконец заказать себе пинту пива.

И вот я сидел в темном, унылом помещении, потягивал пиво и размышлял то о тайной жизни Нордхэгена, то о тайной жизни Лины, то о собственной зарождающейся тайной жизни. Поразительно, как они переплелись между собой. Если, конечно, переплелись. Единственный вывод, к которому я пришел, заключался в том, что я ненавижу светлое время суток. Дневные часы длятся слишком долго, и ты не знаешь, чем себя занять. Время для покаяния, когда ты можешь расковырять душевные раны, а потом залить их алкоголем. Даже Лина днем выглядела иначе. Конечно, она была такой же прекрасной и желанной, но… немного другой. Все же мы – ночные животные.

Как и было условлено, я встретился с Линой и Нордхэгеном в маленьком баре в «Фезерс». Раньше я в него не заглядывал, и меня проводил один из привратников. Он был скорее уютным, чем маленьким, и сильно отличался от музыкального бара. Помещение было отделано золотистыми дубовыми панелями. Внутри стояла кожаная мебель, стены украшали спортивные постеры, центральное место занимал массивный камин. Официантки были полностью одеты. В баре помимо нас находились еще посетители. Они смотрелись органично для этого места – богатые, загорелые, седовласые, в сопровождении прелестных юных спутниц. Завсегдатаи «Фезерс».

Лина и Нордхэген меня уже ожидали.

Я не виделся с Нордхэгеном пару недель. Он казался еще более старым, болезненным и рассеянным.

Мы заказали напитки и обменялись любезностями. Когда нам принесли вторую порцию алкоголя, мне показалось, что разговор идет ни о чем – и, похоже, весь вечер будет таким же. Меня беспокоила не только скука.

Я испытывал неловкость, находясь одновременно в обществе Лины и Нордхэгена. Если бы мы были с Нордхэгеном вдвоем, то я чувствовал бы себя лучше, не прекрасно, но лучше. Я уже привык к нашим совместным попойкам. Но рядом сидела Лина, и я хотел быть только с ней, а Роджера воспринимал как помеху, с которой придется мириться весь вечер. Теперь он собирался рассказать непристойный анекдот.

– Лина, дорогая, ты же не будешь против? – спросил он. – Это история о человеке, который разбогател. Неважно, как – может, накопил денег, или получил наследство, или выиграл на скачках. Главное – впервые в жизни он может ни в чем себе не отказывать. И вот он решает побаловать себя по-настоящему и идет в самый большой, богатый и шикарный бордель в стране. Настоящий дворец удовольствий. Там он говорит хозяйке, что хочет получить уникальный сексуальный опыт. Неслыханно прекрасный, неважно, сколько он стоит. Хорошо, отвечает хозяйка, у нее есть то, что ему нужно. Эксклюзивная услуга, которую оказывают только в этом борделе. Что же это? Ему известна порода куриц род-айланд? Да, известна. У хозяйки есть дрессированная курица этой породы, которая умеет доставлять мужчинам невероятное сексуальное удовлетворение. Конечно, звучит дико, но хозяйка настаивает, что это правда. Она гарантирует, что он испытает неземной экстаз, и в конце концов убеждает его попробовать. Он настолько заинтригован, что решает убедиться лично. Хозяйка подводит его к одной из комнат, говорит зайти внутрь, снять одежду и сесть на кровать. Наш герой так и делает.

Комната оказывается спальней, богато обставленной в эдвардианском стиле. В центре располагается огромная кровать, на которой сидит вышеупомянутая курица породы род-айланд. Когда наш обнаженный друг садится на кровать, ничего не происходит. Птица смотрит на него, он – на птицу, по-прежнему ничего. Наконец он решает пододвинуться к ней поближе, и курица спрыгивает с кровати и убегает. Это злит и возбуждает молодого человека. Он начинает гоняться за птицей. Но поймать ее не удается, и наш герой распаляется не на шутку. Гоняется за курицей по всей комнате, но каждый раз, когда думает, что вот-вот схватит ее, квохчущее создание от него ускользает. Что бы он ни делал, курица не идет к нему в руки. Наконец, в состоянии яростного изнеможения, наш герой сдается. Чувствует себя обманутым идиотом. Одевается и выходит из комнаты.

Когда хозяйка узнает, что ее дорогой питомец не смог сделать свою работу, то приходит в ужас и не понимает, почему так произошло. Курица породы род-айланд всегда с блеском выполняла задачу. Ситуация шокирует хозяйку не меньше, чем нашего героя. На кону репутация ее заведения. Она просит молодого человека вернуться следующей ночью и обещает все компенсировать.

Настает следующая ночь. Она тепло его встречает и еще раз извиняется за неудачный опыт во время прошлого визита. Теперь ее дом – его дом, говорит она ему. Он может оставаться в борделе, сколько пожелает, и делать, что хочет. Но наш герой колеблется, потому что все еще переживает из-за произошедшего с курицей и не знает, чего он хочет. Хозяйка наливает ему большую порцию крепкого алкоголя и предлагает расслабиться в шоуруме, а когда ему станет лучше, то он сможет выбрать одну из девушек.

Хорошо, думает наш герой. Шоурум представляет собой небольшой театр. Он присоединяется к другим клиентам, которые смотрят шоу. Конечно, это живое секс-шоу, которое разворачивается по другую сторону одностороннего зеркала. Настоящая оргия. Через колонку слышны звуки. Парни и девушки имеют друг друга всевозможными способами. И вскоре наш герой чувствует, что возбуждается. Ему гораздо лучше, он снова в своей тарелке. Он уже почти готов выйти и выбрать одну из девушек. Но ему так нравится шоу, что он не сдерживается, подталкивает мужчину в соседнем кресле. Что за шоу! Никогда не видел такой оргии. Мужчина соглашается. Да, классное шоу, говорит он нашему герою. Но вы еще вчерашнее не видели. Какой-то парень пытался трахнуть курицу!

Нордхэген задорно рассмеялся, словно впервые услышал рассказанную собой же историю. Лина улыбнулась, и я понял, что этот анекдот не был ей в новинку. Я тоже рассмеялся – не знаю, почему. Я чувствовал себя так, словно нахожусь в комнате, полной народу, а из моей ширинки свисает член. Может, я и параноик, но был практически уверен, что эта история обо мне. Не хотелось даже и думать, что за ней кроется. Вечер с Нордхэгеном еще не окончен. Будь что будет.

Мы перебрались в приватный обеденный зал, который оказался просторнее и более традиционным, чем тот, в котором мы были с Линой. Мы сели за стол и поужинали. Потом нам принесли коньяк, и Нордхэген уговорил меня попробовать кубинскую сигару. Я не курю, но сигара оказалась такой ароматной и мягкой на вкус, что я согласился. За весь ужин я почти ничего не сказал. Это вечеринка Нордхэгена, пусть он и ведет. Наконец он сел прямо и прочистил горло, словно собирался произнести речь. Оставалось только надеяться, что это будет не очередной анекдот с подтекстом.

– Послушайте, Том, – начал он, зафиксировав на мне взгляд. – Я хочу кое-что вам сказать. Не уверен, что у меня получится рассказать все по порядку, поэтому потерпите и выслушайте меня. Вряд ли стоит заострять на этом внимание, потому что вы зарекомендовали себя приятным компаньоном, который умеет не только говорить, но и слушать, но я хочу, чтобы вы поняли: все, что я скажу сейчас очень серьезно. Это не праздная беседа за рюмкой. То, что я скажу, представляет для меня огромную важность.

– Понимаю, – ответил я.

Лина внимательно наблюдала за Нордхэгеном.

– Хорошо. Мне все известно о вас с Линой. Вернее, я знаю о ваших отношениях в общих чертах. То, что происходит между вами, конечно, ваше личное дело. Но я очень рад, что вы поладили. Если честно, я надеялся, что произойдет нечто подобное. Я сразу заметил, Том, что вы человек определенных достоинств. И был рад, когда у Лины появилась возможность с вами познакомиться. Теперь я вижу, что не ошибся. Если вам кажется, что я взял на себя роль сводни, – продолжал Нордхэген, – то это не так. У меня нет привычки знакомить Лину с кем-то. Вообще-то вы – единственный, с кем она познакомилась через меня. Конечно, не считая наших общих рабочих связей. Вы уже сами убедились, что Лина ведет независимую жизнь.

И Лина мне очень дорога. Скажу больше, думаю меня бы уже не было на этом свете, если бы однажды она не вошла в мою жизнь. Нет, Лина, тебе известно, что это правда. Всю жизнь я был одиночкой. У меня нет семьи или близких друзей. Конечно, за время моей врачебной практики у меня появилось несколько приятелей, но на поверку они лишь коллеги, знакомые, имена из списка контактов. Лина – единственный близкий мне человек, который знает меня настоящего.

Возможно, мне следует вернуться назад и немного рассказать о себе. Я переехал в эту страну после войны. Можно сказать, я стоял у истоков перспективного направления. К концу пятидесятых моя клиника стала успешной – и с тех пор процветает. Отброшу ложную скромность, Том, я действительно хорош в своем деле. Хирургов одного со мной уровня можно пересчитать по пальцам. Один в Беверли-Хиллз, другой в Мехико, еще один в Рио и один полный придурок в Нью-Йорке. Вот и все. Был еще один коллега. Открыл клинику в Марокко в надежде переманить арабов, но потом уехал на пару дней к особому клиенту, то ли в Ливию, то ли в Уганду. И больше его не видели. Идиот.

Но вернемся ко мне. Не секрет, что я добился успеха в своей профессии. Большого успеха. Но время неумолимо. И мне пора уйти на покой. Важно знать, когда лучше уйти, и мое время пришло. Я вынужден, если можно так выразиться, поэтапно вывести себя из эксплуатации. Подобное обычно говорят об угольных шахтах, но в моей ситуации лучше и не скажешь. В моем возрасте не следует перетруждаться каждый день. Я больше не вижу в этом смысла. Итак, Лина, пусть это произойдет завтра. Начиная с завтрашнего дня запись в очередь на операцию приостанавливается. Не нужно ничего объяснять, просто скажем, что пока даты новых операций мы не назначаем. Поток клиентов иссякнет сам собой.

Ну вот. Сказано – сделано. Хуже мне не стало. Что я буду делать, когда перестану работать? Я еще жив и в здравом уме. В мои планы не входит переезд в Гастингс или Истборн, где можно до конца своих дней сидеть на пляже, пока я не рухну замертво на песок. Нет. У меня есть пара личных проектов, так что будет чем заняться. Они – результат долгих лет тяжелой работы, и я не уделял им достаточного внимания. А оно им требуется. Так что без работы я не останусь. Лина тоже принимала участие в этих проектах, так что она по-прежнему будет моей ассистенткой. Ее помощь более чем бесценна.

Нордхэген замолчал, чтобы перевести дыхание, улыбнулся Лине и сделал глоток коньяка. Его сигара потухла.

– Теперь вернемся к вам, Том, – продолжил он. – Не хочу показаться невежливым, но скоро вам придется принять решение, мой мальчик. Время вашего пребывания в Лондоне ограничено, как вы мне несколько раз говорили. Таким образом, у вас есть три варианта. Первый – попрощаться с Линой и вернуться в Америку. Второй – убедить ее поехать в Америку с вами. Третий – остаться с ней в Лондоне.

Можете выбрать первый, если думаете, что в силах и хотите расстаться с Линой. Это дело касается только вас двоих, так что не буду вмешиваться. Что касается второго варианта, мне известно, что этого не будет, так как у Лины есть обязательства здесь. Остается третий вариант. Если вы захотите остаться в Лондоне, Том, я могу вам помочь. У меня есть для вас работа. Мне тяжело справиться со всем, даже с помощью Лины. Поэтому, если хотите, можете к нам присоединиться. Конечно, за приличную плату. К тому же вы сможете видеться с Линой. Каждый день.

Мне понравились его последние слова, в том числе из-за их прямоты. Но у меня оставались вопросы и сомнения.

– Не хочу показаться неблагодарным, – сказал я, – но я не до конца вас понимаю. У меня медицинское образование, но у меня нет права заниматься врачебной практикой в этой стране. А еще я абсолютно ничего не знаю о вашей специализации. Мой опыт в хирургии весьма ограничен.

Нордхэген рассмеялся:

– Мой дорогой мальчик, я не прошу вас заменить меня в клинике. Это никому не под силу. Нет, с клиникой покончено, как и должно быть. Да и не нужно вам никакое разрешение на работу в этой стране. Мои проекты, по сути своей, приватные и абсолютно секретные. Для иммиграционных властей вы будете состоятельным человеком, наслаждающимся жизнью в Лондоне. Сумма на вашем банковском счете их удовлетворит, и вам без проблем продлят визу.

Я хотел его перебить, но он остановил меня жестом руки.

– Я вас понимаю, – продолжил Нордхэген. – Редко кому предлагают работу, не объясняя, в чем она будет заключаться. Однако у меня нет выбора. Могу сказать лишь, что я не сомневаюсь в том, что вы справитесь. Я же, в свою очередь, научу вас всему, что вам необходимо знать.

Детали не имеют значения, важен ваш ответ на главный вопрос, поэтому обдумайте его. Если согласитесь, то ваша жизнь изменится. Взвесьте все «за» и «против». Я лишь открываю перед вами дверь. Войти ли в нее – решать вам.

Но примите во внимание следующее, Том. Мы встречались всего несколько раз. Нам известно кое-что друг о друге, но по большей части мы – незнакомцы. Так что это многое говорит о нас – о вас, обо мне, а более всего – о Лине и моем доверии к ней. Если бы не она, я бы не сделал вам такое предложение. Но я думаю, что не ошибся, поэтому мое приглашене в силе. Обдумайте его столько, сколько нужно, и когда будете готовы, приходите ко мне, и мы все обговорим.

Нордхэген откинулся на спинку стула, подавил отрыжку, закурил сигару и налил себе еще одну щедрую порцию коньяка.

– Можно задать вам вопрос?

– Я могу на него не ответить, – весело отозвался Нордхэген, – но давайте, задавайте.

– Этот клуб, «Фезерс», – один из ваших особых проектов?

Нордхэген с Линой рассмеялись, я тоже к ним присоединился. После всего сказанного Нордхэгеном мой вопрос казался весьма забавным.

– Могу кое-что рассказать вам о «Фезерс». Я не инвестор и не совладелец. Я, как говорится, постоянный почетный член. «Фезерс», вернее, возможность пользоваться его благами – подарок одного благодарного нефтяника. Кстати, вашего соотечественника, из Оклахомы. Не вдаваясь в детали, которые слишком неприятны, скажу лишь, что я буквально восстановил ему один важный орган, улучшив его технические характеристики. Помочь ему пытались несколько других хирургов, но безрезультатно. Поэтому его благодарность не знала границ. Я взял с него миллион долларов наличными, но он решил, что этой суммы недостаточно, поэтому предоставил мне полный карт-бланш здесь. Конечно, он распространяется и на моих гостей.

Нордхэген хвастался как вышедший в тираж бейсболист, и я заметил, что он уже опьянел, поэтому решил попытать удачу.

– Но там, внизу, вы предложили мне девушку в качестве подарка, словно вы могли полностью ею распоряжаться.

Нордхэген кивнул и улыбнулся.

– Да, – сказал он. – Я действительно это сделал. Здесь, прямо в сердце Лондона. Можете себе такое представить?

Пришлось оставить эту тему. Я почувствовал, что Нордхэген так и будет увиливать. Через несколько минут я поблагодарил его за ужин и предложение о работе, и мы с Линой направились к выходу. Нордхэген проводил нас до двери и потом вернулся в «Фезерс».

Позже, когда мы с Линой были в ее спальне на втором этаже, мои мысли витали где-то еще. Я получил то, что хотел, но не мог в это поверить. Более того, мне было как-то не по себе.

Лина потерла мне спину.

– Боже, как ты напряжен, – сказала она. – Ложись.

Она сняла туфли и чулки, встала ко мне на спину голыми ногами и принялась по ней ходить. Потрясающее ощущение. Я почувствовал, как мой позвоночник расслабился по всей длине. Потом она села рядом со мной, и я приподнялся на локтях.

– Ему известно о девушке, – сказал я.

– Нет, я же тебе сказала. Он знает только то, что ему нужно знать.

Мне с трудом в это верилось. Тот анекдот про курицу казался слишком красноречивым. Неужели я пытался разглядеть в этой похабной истории больше, чем в ней было на самом деле? Однако она все еще меня беспокоила.

– А как же девушка?

– О чем ты?

– Что ты с ней сделала?

– Забудь о ней. Я действую аккуратно, Том.

Лина немного отодвинулась. Я повернулся на бок и посмотрел на нее. Она сидела с полузакрытыми глазами, облокотившись на подушки и подтянув колени к подбородку.

– Куда ты ее дела? Ту девушку.

– Жизни стоят дешево, – сказала она. – Некоторые жизни дешевле других. Это всего лишь арифметика границы[23].

– Хм-м?

– Ничего, – она полностью закрыла глаза и начала расстегивать блузку, под которой обнаружилось кружевное белье. – Ты же точно останешься, – это был не вопрос. – Не здесь и сейчас, а в Лондоне.

– Мне кажется, я знал с самого первого дня, – сказал я ей. – Или ночи. Я знал, но не мог себе признаться, потому что не представлял, каким образом.

– Теперь знаешь.

– Да, теперь знаю. Но что ты сказала Нордхэгену?

– Только то, что должна была.

– А именно?

– Что я тебя хочу.

Она мечтательно улыбнулась. Ее ноги слегка покачивались, и она начала развязывать ленты, державшие ее груди.

– Уверена?

– В чем?

– Что хочешь меня.

– Да.

– Не останавливайся, – сказал я. – Я хочу на тебя смотреть. Как ты ласкаешь себя. Хочу видеть, как ты доведешь себя до предела и еще дальше. Хочу, чтобы ты занялась любовью сама с собой и делала это как можно дольше.

– Ммммм…

И тогда, думал я, я узнаю, насколько сильно она хочет меня и хочет ли вообще. Любовь минус самоудовлетворение равняется… чему?

Но то, что я выяснил, было и так известно. Для нее не существовало предела. Подобно собственной улыбке, Лина была бесконечной, как горизонт. И да, часть ее хотела меня. Поэтому я остался с ней. Порабощенный.

9

Нордхэген предоставил мне время на принятие решения, и я им воспользовался. Может, произойдет что-то, что изменит ситуацию. Или я что-то пойму. Тем временем мне надо было озаботиться житейскими делами. Оставалось почти три месяца до конца моего договора на квартиру на Мэтесон-роуд, и до их истечения я решил не переезжать.

Что мне делать с кондоминиумом в Коннектикуте? Продать? Еще надо встретиться с родителями и лично сообщить им о том, что я нашел работу в Лондоне. Но это казалось накладным, к тому же мне не хотелось уезжать из Лондона. Не то чтобы я не доверял себе. Ведь я уезжал в Люксембург на неделю, но преодолел душевную боль и вернулся к Лине. В себе я больше не сомневался, но не хотел никуда уезжать без Лины. Я желал проводить с ней как можно больше времени, а поездка домой этому воспрепятствовала бы.

В кого я превращался? Я убил человека. Самозащита тут ни при чем. Я изнасиловал девушку, издевался над ней, а потом убил. Я врач, моя работа – помогать людям, но все же я сотворил такое. Самое странное заключалось в том, что я не чувствовал раскаяния. Я больше не вспоминал о произошедшем, а когда вспоминал, то с отвлеченным, почти исследовательским любопытством, словно это был какой-то научный феномен. Я не мог заставить себя испытывать чувство вины или тревожности, не мог ненавидеть сам себя. Иногда я задумывался, а обязательно ли это, но мне быстро стало понятно, что я не такой человек.

А еще: если я вдруг решу уехать из Лондона, отпустит ли меня Лина? Сможет ли она удержать меня чем-то, кроме силы любви? Видеозапись была достаточно информативна. Но маловероятно, что она пустит ее в ход. Где тело? Остались ли какие-то следы в доме Лины? Может ли она полностью вырезать себя из видео? Слишком рискованно. И ради чего? Если бы наша любовь сошла на нет, уверен, Лина потеряла бы ко мне всякий интерес.

Недели шли, и я виделся с Линой все чаще и чаще. Если у меня имелись какие-то сомнения, то она их полностью развеяла. Каждую нашу встречу я видел ее словно в первый раз – яркую, возбуждающую, неотразимую. Раньше у меня бывали девушки, одна или две, но я ни разу не влюблялся. И никто из них не привязывался ко мне так сильно. До приезда в Лондон и встречи с Линой у меня были базовые, общепринятые представления о любви: если повезет, ты встретишь свою вторую половинку, женишься, остепенишься, и вы будете растить детей вместе. Как же я ошибался!

Я без колебаний использую слово любовь, описывая наши с Линой отношения, хотя оно кажется не совсем подобающим. Я с трудом мог себе представить, что два человека в состоянии существовать на таком физическом и эмоциональном пике, но нам это удалось. И дело не только в наших фантазиях, играх и умопомрачительном сексе. Если у людей есть душа, то наши души сплелись воедино. Что это, если не любовь?

Лондон стал для меня совсем другим. Я по-прежнему гулял целыми днями, но перестал замечать все, что происходило вокруг. Могу сказать только, что исходил вдоль и поперек районы Хаммерсмит и Шеперде-Буш, от Дауэс-роуд до Уэстуэй. Мой мозг постоянно работал, но я не думал о чем-то определенном. Я шел, просто чтобы не стоять на месте, и непримечательные окрестности были подходящими декорациями для моих мыслей. Несколько людей знали, что я в Лондоне, более того, они даже знали, где я живу, но я все еще ощущал себя здесь чужим. И эти прогулки доставляли мне особое, эгоистичное удовольствие. Потому что пока я ходил по этим улицам, никто не знал, где я нахожусь, даже Лина.

Эйлин Фотергилл оставила попытки со мной подружиться. В конце концов мне пришлось выпить с ней шерри, и опыт оказался неудачным. Из меня вышел плохой собеседник. Дело было не в непривлекательности Эйлин – она-то изо всех сил старалась вести себя как радушная хозяйка. Просто весь тот эпизод показался мне безумно искусственным и неискренним, словно мы играли в любительской театральной постановке. И мне хотелось уйти за кулисы. Не знаю, поняла ли она мой посыл или просто решила, что я скучный американец, но мне все равно. Главное, что она перестала приглашать меня к себе – чего я и добивался. Теперь мы лишь вежливо здоровались при встрече, как и полагается соседям.

Я никак не мог уговорить Лину прийти ко мне еще раз. Конечно, моя квартира была совершенно заурядная, но мне иногда хотелось узнать, как Лина смотрелась бы в этих декорациях. Ослабеет ли ее магия? Навряд ли. Если редкую орхидею поставить в пошлую вазу, менее прекрасной она не станет. Однажды она заехала за мной на такси и отвезла в паб в паре километров от моей квартиры. Было довольно прохладно, но мы заказали горячий виски и пили его во внутреннем дворике с видом на Темзу.

Когда я оставался один, то часто размышлял о прошлом Лины. Откуда она, какая у нее семья, где она училась – тысячи маленьких деталей, из которых складывается жизнь человека. Но когда я был с ней, то ни о чем не спрашивал. Для меня Лина родилась в день нашей встречи.

Наконец настало утро, когда я купил блокнот, ручку и несколько конвертов авиапочты. Весь день я потратил на то, чтобы написать письмо родителям. Не вдаваясь в подробности, я сообщил, что нашел отличную работу с хорошей зарплатой и решил остаться в Лондоне еще на какое-то время. Вряд ли у них возникнут вопросы, почему такую замечательную позицию предложили иностранцу. Я несколько раз подчеркнул, что, если мне не понравится работа или что-то пойдет не так, я сразу же вернусь в Штаты. Я не называл никаких имен, и сообщил только, что буду работать с другими врачами.

Также я написал им, что подыскиваю себе жилье и сообщу свой новый адрес, как только смогу. И добавил: если все сложится удачно, то я буду рад видеть их у себя и с удовольствием покажу Лондон. Я не мог не написать этих слов, хотя перспектива встретить их на пороге дома Лины меня ужасала. Я решил сделать все возможное, чтобы они не узнали ее адрес.

Затем последовала серия дорогостоящих телефонных разговоров. Они звонили мне, я – им. Я старался убедить их, что нет, я не попал в беду, это мой сознательный выбор и я действительно хочу остаться в Лондоне. Особенно беспокоилась моя мать. Она расстроилась, что сын решил переехать так далеко, и переживала, что я своим решением нанес оскорбление американской медицине. А вот с отцом все прошло гладко. Он пообещал помочь с моей американской квартирой и вещами. Он поедет в Коннектикут, отправит мои вещи в Огайо и уладит дела с риелторами и банком. Потом или продаст квартиру и выплатит ипотеку, или сдаст ее, что будет более выгодно. Вычтет свои расходы из последующей прибыли. Мне было все равно. Я был счастлив, что кто-то готов взять эти хлопоты на себя.

Я не собирался рассказывать им о Лине, но во время одного телефонного разговора они вытянули из меня информацию о том, что в Лондоне у меня появилась девушка. Лучше было упомянуть Лину в письме, потому что родителям сразу стало понятно мое решение. Работа и девушка! Ни слова больше. Оставалось надеяться, что они не станут давать волю собственным домыслам. Например, о роскошной свадьбе в Вестминстерском аббатстве.

Теперь я мог сказать Лине, что уладил вопрос с родителями. Оставалось только еще раз поговорить с Нордхэгеном и разобраться с квартирой на Мэтесон-роуд.

Но даже когда почти все было улажено, я все еще размышлял о том, можно ли каким-нибудь образом прервать цепь событий. В этом заключалась моя извращенная фантазия. Я представлял, как прихожу в Скотленд-Ярд и признаюсь в убийстве. В настоящем кровавом ритуальном убийстве. Британцы придут в восторг? В газетах напишут: «Дикарь разбил фарфоровую куклу». Что тогда произойдет? Надо будет найти тело. Я приведу толпу детективов к дому у Квинс-Вуда. Женщина, живущая там, скажет, что встречалась со мной раз или два, потом порвала со мной, потому что я стал слишком навязчивым. Она решила, что я странный. Она даже пустит их в дом. На последнем этаже они обнаружат пустой чердак. Полицейские посоветуют мне обратиться к психиатру, как только я вернусь в Америку (следующим рейсом). Как и положено настоящим кошмарам, в этом было что-то хичкоковское. Но как вообще мне такое могло прийти в голову? Как я мог себе представить, что способен на такое? Сдать Лину полиции. Однажды она посоветовала справляться со страхом таким образом: представить его в виде предмета у себя на ладони и потом зажать в кулаке. Когда ты представляешь себе ужасные вещи, ты как бы уничтожаешь их. Сомнения и негативные фантазии могут стать ступенью на пути к аффирмации.

В тот период я много думал о Роджере Нордхэгене. Как он верно подметил, мы все еще были чужими друг другу. Но он предложил мне работу, еще не понятно какую, и я решил согласиться. Меня ждали значительные перемены в жизни. Он оказался важным кусочком пазла. Без него я бы не смог остаться в Лондоне. Возможно, я слишком доверял Нордхэгену, даже больше, чем он мне. Но Лина меня в этом поддерживала. Из всего, что мне сказал Нордхэген я не сомневался лишь в одном. Лина действительно много для него значила. И она хотела меня. Поэтому Нордхэгену придется мириться со мной, даже если я окажусь плохим работником. Все кусочки пазла лежали передо мной – Лина, Нордхэген и я сам. Может, я не видел еще всей картины, но пазл начинал постепенно складываться.

Я позвонил Нордхэгену и сказал, что хочу с ним встретиться. Наверное, луна находилась в нужной фазе, потому что он сказал, что собирается пойти по барам, и пригласил меня с собой. Мы посетили привычные питейные заведения и парочку новых. Ночь оказалась долгой, выпивки было много. Нордхэген с веселым упорством переходил из кабака в кабак. Его внутренние часы сообщили ему, что наступил рассвет, потому что он заказал несколько «Кровавых Мэри». Даже для меня выпитого в ту ночь оказалось слишком много, могу только представить, что испытывал Нордхэген под грузом собственных лет. Он напомнил мне одного моего пациента в больнице в Нью-Хейвене. Ему было около сорока пяти, но выглядел он на все семьдесят. Он был алкоголиком и гордился этим. Не собирался бросать пить и сказал мне: «Выпивка – замена самоубийства для католиков, док». У него был жизнерадостный смех. Его стали доставлять в больницу все чаще и чаще. Потом он куда-то исчез.

У меня не было сомнений, что Нордхэген отдает себе отчет в том, что с собой делает. Если алкоголь действительно влиял на его жизнь, как я подозревал, то не удивительно, что он решил закрыть клинику. У него не было выбора.

Мы обсудили наши дела в начале вечера, и я остался доволен тем, как все прошло.

– Я решил принять ваше предложение, – сказал я ему. – Я остаюсь в Лондоне.

– Естественно, мой дорогой мальчик. Я даже не сомневался.

Он выглядел довольным, и мне сразу стало лучше. Мы договорились о зарплате в тысячу фунтов в месяц авансом. Меня это устроило, тем более что я не подумал отложить деньги на съем жилья. Нордхэген посоветовал мне перевести счет в филиал моего банка в Мейфэре, а он устроит так, что деньги на него будут поступать из Америки, чтобы выглядело так, будто я перевожу в Великобританию свои собственные средства.

– Таким образом мы избежим ненужной бюрократии и не привлечем внимание налоговых служб, – объяснил он. – Нет смысла переживать на этот счет.

Я попросил его рассказать о проектах, над которыми мы будем работать, но он не был настроен обсуждать дела. Вместо этого он пустился в долгий монолог о Лине. Многое я слышал в прошлый раз – как она ему дорога и так далее, но покорно выслушал. Главная его мысль заключалась в том, что Лину нельзя обижать и он этого не потерпит. Нордхэген меня предостерегал. Конечно, не напрямую, но при всей его многословности основной посыл считывался безошибочно.

Наш разговор пошел ему на пользу, но в нем не было никакой необходимости. Я едва сдерживал улыбку. Я был уверен, что не способен обидеть Лину. Если мы и расстанемся, то это произойдет по ее инициативе. И кроме того, я очень сомневался, что ее вообще можно обидеть. Вероятность разбитого сердца – неотъемлемая составляющая любви, но в случае с Линой все было по-другому. Она отдавала себя без остатка, снова и снова, но если терпела неудачу, то просто проглатывала ее. Потому что причина неудачи не в ней. Люди могли ее разочаровать, но обидеть? Нет, не думаю. Даже мне это было не под силу.

Когда я встретился с Линой в следующий раз, на место встал еще один кусочек пазла. Я сообщил ей, когда планирую собрать вещи и переехать к ней.

– Нет, – сказала она. – Так нельзя.

Я был потрясен. Мы никогда это не обсуждали, но я предполагал, что буду жить у нее. Все это затевалось, чтобы быть с ней днем и ночью.

– Что?

– Нельзя, – повторила она.

– Почему?

– Не сейчас. Время еще не пришло.

Какое-то время я обескуражено смотрел на нее.

– Почему? Не понимаю.

– Ты должен довериться мне, Том, – сказала она. – Верь мне. Я права, и скоро ты сам в этом убедишься. Нам пока нельзя жить вместе. Еще рано. Прошу тебя.

– Все дело в Нордхэгене? – У меня горели щеки. Я чувствовал себя обманутым, и это меня разозлило.

– Нет. Но есть причины, по которым нам следует жить раздельно. Не волнуйся, мы сможем проводить вместе столько времени, сколько захотим.

– Здорово, просто здорово, – усмехнулся я. – Тогда скажи, где же мне жить.

– О, Роджер нашел для тебя жилье. Удивительно, что он сам тебе об этом не сказал.

Перевести мой банковский счет в Мейфэр, а не в Квине-Вуд, вот, значит, почему.

– Нет, он этого не упоминал, – сказал я. – Хотя говорил много.

10

Ничего страшного. Главное, что мы с Линой вместе, а это значит, что все будет хорошо. Если она сказала, что это необходимо, значит, так оно и есть. Все, что Лина обещала, сбывалось, поэтому у меня не было причины сомневаться в том, что, когда придет время, мы будем жить под одной крышей. А пока мы будем видеться каждый день и проводить вместе почти каждую ночь. Ничего страшного, что до поры засыпать и просыпаться мы будем порознь. Мне не понравилось то, каким образом я выяснил, что мы не будем делить один кров, но я сам виноват, что пришел к ошибочному выводу.

Любопытно, что я больше не виделся с Нордхэгеном, пока не переехал в новое жилье. Он поселил меня в квартире в его доме на Миллингтон-лейн. Она представляла собой небольшую студию с отдельным входом: одна спальня-гостиная, маленькая кухня, похожая на ту, которая была у меня на Мэтесон-роуд, и ванная комната с туалетом и слишком короткой для меня ванной. Квартира находилась в центре города, рядом с моей работой, и полностью меня устраивала.

Современная мебель из датского тика выглядела новой. Стены, отделанные голой штукатуркой, недавно побелили. Квартира была максимально обезличенной, словно номер в отеле, но я не возражал.

– Все в порядке? – спросила Лина.

Я ожидал, что мое новое жилье мне покажет Нордхэген, но он так и не появился, что меня обрадовало. С Линой мне не нужно было изображать наигранные восторги.

– Сойдет, – ответил я. – А где живет босс? Наверху?

– Квартира Роджера с другой стороны офиса.

– Значит, он всеми зданиями в конце улицы владеет?

– Верно.

– Ясно.

– Вот твой ключ.

– Спасибо. – Теперь я мог свободно приходить и уходить.

– А это, – добавила Лина, передавая мне конверт, – от Роджера. Он встретится с тобой, как только сможет. У него много дел. Не так-то просто закрывать клинику, которая вела деятельность более тридцати лет.

– Могу себе представить.

В конверте лежало пятьдесят двадцатифунтовых банкнот и короткое письмо от Нордхэгена, в котором говорилось, что эти деньги помогут мне свести концы с концами и что пока он в моих услугах не нуждается, так что я могу расслабиться, обживать квартиру и наслаждаться жизнью.

– Ну как?

– Хорошо.

Но на самом деле меня снедали странные чувства. Мы с Линой были на одной волне, и я не жалел, что решил остаться в Лондоне, но чувствовал, что должен делать хоть что-то. Работать. Последние чудесные шесть месяцев я наслаждался полной свободой, и Лина стала центром моей жизни, но я хотел чем-нибудь занять себя в дневное время, когда она работала. Какой бы незначительной ни была моя работа, для меня она была необходима. Но, похоже, следующие несколько дней я предоставлен сам себе, и выбора у меня нет.

Тем временем я продолжил улаживать личные дела. Перевел счета в местный филиал банка и сообщил родителям новый адрес и номер телефона. Подписал несколько документов и выслал их отцу. От продажи машины и квартиры, за вычетом всех расходов, осталась небольшая сумма, которую отец положил на мое имя в банк в Огайо. В Лондоне я мог обойтись без этих денег, по крайней мере, пока. А вот если здесь у меня что-то не получится, то эта сумма мне пригодится.

Я купил кое-что для обустройства своего нового жилья: запас алкоголя, радиомагнитолу, аудиокассеты с роком и джазом, пару растений в горшках и несколько книг. Я почти ничего не читал за пределами школьной и университетской программы, но выбрал несколько научно-фантастических романов. И когда я увидел в книжном магазине «Имморалиста» Андре Жида, то купил его тоже. Также я приобрел несколько новых предметов одежды. Лина дала мне контакты прачечной со службой доставки.

Голые стены и холодная атмосфера квартиры меня нисколько не смущали. Я хотел сохранить ее именно такой. Без характера. Пусть я решил остаться в Лондоне, но мне не хотелось превращать эту квартиру в свое постоянное гнездышко. Чем временнее и непривлекательнее она будет казаться Лине, тем лучше. Я старался сделать свое жилье максимально непохожим на дом Лины. Если ее жилище было дворцом наслаждений, то мое – монашеской кельей, и я надеялся, что это ускорит ход вещей в нужном мне направлении.

Что касается наших отношений, все шло просто прекрасно. Лина приходила ко мне дважды в день – во время обеденного перерыва и вечером после работы. Изобретательность наших игр не страдала от унылых декораций. Не было конца тем удовольствиям, которые мы доставляли друг другу. Когда в моей комнате находилась Лина, я не обращал внимания на ее интерьер. Однако после ее ухода я оставался один и чувствовал себя в своей квартире как в тюрьме.

– Оставь мне немного «особой смеси», – попросил я ее как-то раз.

– Зачем?

– Мне скучно, когда тебя нет рядом.

– Нет, – ответила она. – Мы принимаем его только вместе.

– Почему?

– Так лучше. Главное – умеренность. Я же тебе говорила.

– Это героин, да?

– Я же сказала, он не вызывает привыкания.

– Да? Как я понимаю, это какой-то из опиатов.

– Опиаты вызывают привыкание, ведь так? – сказала Лина. – В привыкании нет ничего хорошего. Но это не важно. Я не знаю, что в нем. Секретная формула. Как у «Кока-Колы».

– Тебе дал его Нордхэген? – Она не ответила. – Надеюсь, ты узнаешь формулу до того, как у него откажет печень.

Лина улыбнулась.

Спустя неделю в этой квартире я был сам не свой. По утрам я изнывал от нетерпения, осознавая, что Лина находится в офисе за стеной, всего лишь в нескольких метрах от меня. Обеденные перерывы были прекрасны, но слишком коротки. Конечно, мы не обедали. Когда она возвращалась на работу, я заставлял себя выйти на улицу, чтобы погулять или занять остаток длинного рабочего дня чем-нибудь еще. Я понимал, что Нордхэген занят, но все же странно, что он еще со мной не связался. Наблюдал, как приезжают и уезжают дорогие машины: с каждым днем их становилось все меньше, но Нордхэгена я так и не увидел. Возможно, после обеда он проводил операции в больнице и уезжал туда, когда меня не было дома. Это единственное логичное объяснение его отсутствия, если, конечно, он был в состоянии оперировать. Но однажды я целый день провел у окна – и так его и не увидел. Вечером восьмого дня я собирался спросить о нем у Лины, но, как выяснилось, в этом не было необходимости.

– Роджер хочет встретиться с нами позже.

– Хорошо. Когда?

– Позже. Мы можем провести немного времени вдвоем.

Мы приняли немного ТГК[24] – не в первый раз. Этот наркотик мне нравился, потому что, в отличие от «особой смеси», не стирал из моего сознания Лину. Наш секс был медленным и долгим, восхитительным и томным. Даже когда я был в ней и чувствовал прикосновение ее шелковых трусиков, мне казалось, что я могу задержаться на вершине оргазма до тех пор, пока будет невозможно понять, где заканчивается моя кожа и начинается ее. Мы растворялись друг в друге, словно радуга в небе.

Мы пошли перекусить, а потом по настоянию Лины пропустили пару стаканчиков в пабе. Я пытался протестовать. В чудесной же форме я буду на встрече с Нордхэгеном – расслабленный из-за секса и ТГК, заторможенный из-за еды, а теперь еще и пьяный!

– Все в порядке, – сказала Лина. – Так даже лучше. Кстати, прими вот это.

Она незаметно дала мне таблетку.

– А это что?

– Так будет легче, поверь мне.

– Во что вы меня хотите втянуть? – спросил я полушутя, но так и не приняв таблетку. – Какими проектами вы занимаетесь?

– Только один из них имеет значение.

– Какой?

– Смотри, я тоже приму таблетку. – Лина быстро положила ее в рот и запила глотком вина. – Теперь твоя очередь.

– Ладно-ладно. – Я проглотил таблетку. – Теперь расскажи мне о проекте. Я жду ответов неделю, но мне кажется, что прошли месяцы.

– Могу лишь сказать, что в начале происходящее может немного шокировать. Будет неприятно, Том, но тебе придется с этим смириться. Назад дороги нет.

– Меня уже ничего не шокирует, – уверено сказал я. – Я как серфингист, прыгаю с одной волны на другую.

– Это тебе сегодня и предстоит.

– А зачем таблетка?

– Небольшой балласт, чтобы помочь тебе сохранить равновесие.

– А я могу его потерять?

– Возможно, – сказала Лина. – Но я хочу сказать тебе кое-что еще. Запомни, я пройду с тобой весь этот путь. Не важно, чем тебе покажется то, что ты увидишь, знай, это еще один шаг на пути к нашему совместному будущему.

Она произнесла это тихо и со всей серьезностью. По моему телу пробежала дрожь. Я понял, что меня ожидает нечто более ужасное, чем то, что произошло на чердаке ее дома.

– Еще один шаг на пути к нашему совместному будущему, – сказал я. – Ты имеешь в виду нас двоих?

– Да.

Это все, что мне требовалось услышать. Будущее для нас двоих. Меня и Лины. Не троих. Даже если речь идет о проекте Нордхэгена.

– Я все еще здесь, – сказал я. – Назад дороги нет. Лина улыбнулась и положила голову мне на плечо. – Все будет хорошо, – сказала она. – Вот увидишь. Я не сомневался. Если она готова проделать весь путь со мной, мне все равно, что это за путь. Даже если бы она хотела, чтобы я вместе с ней принял участие в двойном ритуальном самоубийстве, я не смог бы ей отказать. Это вовсе не дешевая бравада, а лишь осознание того факта, что Лина стала единственным якорем в моей жизни.

Нордхэген ожидал нас у себя в библиотеке. Полки вдоль стен были заставлены книгами, но, судя по обилию пыли, пользовались ими редко. Не считая нескольких стульев вокруг кофейного столика, единственной мебелью в комнате были большой барный шкаф в углу, письменный стол в глубине и небольшой столик с шахматной доской, на котором стояла лампа и лежал блокнот с шахматными комбинациями. Присмотревшись, я увидел, что на фигурах тоже лежит слой пыли. Нордхэген, кажется, прочитал мои мысли и с улыбкой посмотрел на стол.

– Одна из ранних партий Фишера, – объяснил он. – Я нашел возможность форсированного выигрыша на десять ходов раньше, чем потребовалось для победы ему. И с тех пор я так и не прикасался к этим шахматам.

– Все равно что завершить карьеру непобежденным, – сказал я, рассматривая непонятные каракули в блокноте с комбинациями.

– Что-то вроде того, – с гордостью согласился Нордхэген.

Он налил нам напитки. Щедрость порций была сравнима с барами в «Фезерс». Наконец мы сели, и я с удивлением обратил внимание на внешний вид маленького доктора. В последние несколько недель ему пришлось не сладко. Он выглядел осунувшимся и уставшим. Морщины на его лице стали глубже, а на щеках проступили коричневатые пигментные пятна, делавшие его похожим на скукоженную грушу. Не знаю, было ли дело в таблетке, которую дала мне Лина, или во внешности Нордхэгена, но я впервые чувствовал себя в его присутствии максимально спокойно. Более того, я ощущал свое превосходство. Я видел, что смертная природа постепенно берет над ним власть, и побочным эффектом этого осознания было упрочение моих собственных позиций.

– Этот дом очень-очень старый, – сказал мне Нордхэген. – Со стороны он выглядит, как бывшая конюшня. В принципе, так оно и есть. Но его история уходит далеко в прошлое. В Викторианскую эпоху это здание и правда использовалось в качестве конюшни. Но где-то в восемнадцатом столетии его история теряется. О нем нет никаких сведений. Возможно, как американца это вас удивляет, но поверьте мне на слово, такая ситуация весьма необычна. Лондон – очень старый город, Том, и каждый его сантиметр измерен, изучен и зафиксирован в документах, и не один раз. Поэтому его историю можно отследить до тех времен, когда на его месте находились болота и различные племена сражались друг с другом за право здесь жить.

– Хм-м-м, – попытался я изобразить заинтересованность. Роджер предпочитал переходить к сути не сразу.

– Поэтому обычно историю любого дома в центре Лондона можно проследить на несколько столетий назад. Но про это место известно только последние двести лет. Я так и не смог выяснить, что здесь находилось ранее.

– Может, ничего, – предположил я. – Может, здесь был просто пустырь.

– Нет, – довольно улыбнулся Нордхэден. – Нет, здесь кое-что находилось, о чем вам, дорогой мальчик, скоро станет известно. Но что конкретно, увы, так и осталось загадкой. А я много времени потратил на изучение вопроса. – Он махнул рукой в сторону книг. – Один из моих проектов связан с историей этой части Лондона. И этот участок площадью менее двух квадратных километров – единственное слепое пятно в этом районе.

– Хм-м-м, – промычал я снова.

Нордхэген грустно улыбнулся, словно его огорчал тот факт, что он может улучшить партию Бобби Фишера, но не в состоянии узнать историю своей же собственности. Он удобно устроился в кресле, но я заметил, что его взгляд нервно блуждает по комнате, а пальцы сжимают подлокотник. Чем больше я наблюдал за ним, тем больше приходил к выводу, что он испытывал чувство тревоги и с трудом ее сдерживал.

– По моей теории, – продолжал он, – давным-давно здесь происходило что-то непристойное. Какая-нибудь извращенная сексуальная практика? Возможно, но вряд ли. В истории задокументированы подобные случаи. Убийство? Сомневаюсь. У убийств своя аура, а информация об убийствах, совершенных в этом районе в прошлом, вполне доступна. Что-то связанное с королевской семьей? Нет, это еще менее вероятно, потому что каждый темный секрет королевской семьи зафиксирован в различных источниках. Так что, по моей теории, все дело кое в чем другом. В чем-то оккультном, в каком-то пережитке Средневековья.

– Вы имеете в виду колдовство?

– Не совсем. Оккультизм: числа, символы, алхимические опыты, в том числе ерунда вроде превращения свинца в золото, поиска философского камня, воскрешения из мертвых. Это оккультизм, а не колдовство.

Здорово, что он использовал слово «ерунда». Но древняя история меня не очень интересовала.

– Оккультизм – подходящее объяснение, – продолжил Нордхэген. – Плохая история с ужасным концом, но слишком тайная, чтобы попасть в летописи. Возможно, участники событий предпочли сделать так, чтобы память о них не сохранилась.

– Возможно, – согласился я. Наблюдать за Нордхэгеном становилось все интереснее. Быть может, он вел свой рассказ, чтобы меня отвлечь. Я заметил, что его рука дрожит каждый раз, когда он подносит бокал с вином к губам. О да, подумал я, этот человек прекратил хирургическую практику, потому что руки больше его не слушаются. С ним покончено.

– Что ж, давайте пойдем. – Нордхэген встал. – Пора провести для вас экскурсию. – Он внимательно посмотрел на Лину, словно ожидая от нее сигнала, чтобы прекратить операцию. Но сигнала не последовало.

Мы вышли из библиотеки и пошли по узкому коридору вглубь здания. Нордхэген отпер низкую дверь, спрятанную под лестницей.

– Погреб, – пояснил он. – Первый ключ к разгадке. В конюшнях погребов не было. Когда я купил эти здания, в них находились несколько полуразвалившихся гаражей. В процессе перестройки старый пол отодрали, и под ним обнаружился этот погреб. Давайте войдем внутрь.

Нордхэген так возбудился, что я боялся, что его хватит удар. Мы спустились по каменной винтовой лестнице в погреб, и я почувствовал ладонь Лины на своей руке. Я ожидал увидеть маленькое помещение с низкими потолками, но погреб оказался огромным. Мы очутились в передней, стены которой были выложены из шлакоблоков. Работа Нордхэгена. Он задержался у массивной дубовой двери и посмотрел на Лину.

– Все хорошо, дорогая?

– Да, – ответила она.

Нодрхэген странно улыбнулся, выбрал нужный ключ и с трудом вставил его в замочную скважину. Мне втайне хотелось, чтобы Лина взяла ключ из его трясущихся рук и открыла эту дверь. Но наконец дверь поддалась, и мы вошли в темное помещение. Я сразу понял, что оно было большим, потому что видел, как вдалеке мигают лампочки.

Потом я увидел Лоуренса Харви I

– О боже, – раздраженно пробормотал Нордхэген. – Я забыл, что включил «Экспрессо Бонго»[25] [26].

Я чуть не рассмеялся. У него в погребе был кинотеатр. На экране в дальнем конце темной комнаты шел черно-белый фильм с Лоуренсом Харви.

Я услышал, как Нордхэген нажал какую-то кнопку, и фильм выключился. Медленно, очень медленно начали загораться лампочки. Лина крепко сжала мне руку и прильнула ко мне всем телом. У нее было такое же выражение лица, как и тогда, у двери на чердаке ее дома. Потом она отпустила мою руку и отошла на шаг назад. Я повернулся и вступил в комнату.

Она была просто огромной. У дальней стены под киноэкраном стояли мягкое кресло, двухместный диван, вращающийся стул и что-то вроде стола или консоли. Но большую часть пространства занимал длинный, полукруглый стол, вернее, не просто стол. Через каждые два метра столешницу поддерживали цельные блоки, вырезанные из толстых бревен. Сама столешница была сделана из дубовых досок, прибитых к массивному каркасу из деревянного бруса. Под этим столом находился лабиринт из труб, тянувшихся по всей длине сооружения.

На столе на одинаковом расстоянии друг от друга стояли двенадцать (позже я их сосчитал) застекленных ящиков. Потрясающее зрелище. Я направился к ним и чувствовал, что Лина идет за мной.

В середине стола был узкий разрыв. Я прошел через него и оказался в полукруге. Здесь было темнее.

Хотелось поскорее добраться до стульев на возвышении у дальней стены и не смотреть по сторонам. Мне было страшно. Не за себя, хотя этот страх стал предвестником ужаса, который поглотил меня позже. Просто я осознал, что нахожусь посреди тайны Роджера Нордхэгена, и эта тайна – самый мрачный и невообразимый кошмар, разбивающий вдребезги последние остатки человеческой сущности.

Я резко развернулся и посмотрел на Лину. Я хотел сосредоточиться на ней, чтобы не видеть ничего вокруг. Периферическое зрение отключилось само собой. Хотелось найти что-то в ее лице, какой угодно намек на эмоцию. Но ее жестокое выражение не говорило мне ничего. Или все. Теперь во всем помещении горел свет, и я медленно огляделся.

Внутри каждого застекленного ящика находился живой человек. Над их головами зажглись лампочки, похожие на карикатурные нимбы. Они висели в оковах и слегка покачивались, словно елочные игрушки из ночных кошмаров. Они были полностью раздеты, а подгузники им заменяли черные резиновые емкости.

У них не было рук и ног. Кто-то профессионально ампутировал все сорок восемь конечностей. Работа гениального хирурга.

Их лица. У них были лица людей, живущих в аду, обезображенные агонией. Не из-за физической боли, хотя, возможно, ее они тоже ощущали, а из-за чего-то более страшного. Некоторые из них тихо стонали, другие извивались в оковах, но большинство просто висело в пассивном отчаянии.

Не знаю, как долго я стоял и смотрел на них. Я перестал чувствовать свое тело и превратился в пару глаз, прикрепленных к мозгу, который парил в безжизненном воздухе, словно воздушный шар. Когда мне начало казаться, что я скоро улечу и растворюсь, как облако пара, я почувствовал прикосновение Лины и начал возвращаться в свою физическую оболочку.

Нордхэген прошел через разрыв в столе и присоединился к нам. Он нервничал, как старый пес, и наблюдал за мной, но не в открытую. Я уставился на него, словно видел впервые. Все, что я выяснил об этом человеке до того, потеряло всякий смысл. Вот он, настоящий Роджер Нордхэген. Моя головоломка. Загадка, которую я надеялся разгадать. Он решил, что он бог – и, очевидно, безумный бог. Но я не мог не бросить ему вызов.

– Почему? – спросил я, удивленный тем, как гулко и твердо прозвучал мой голос в этом огромном помещении.

– Почему? Ха-ха! – воскликнул Нордхэген, затем, улыбаясь, покачал головой. – Почему? Почему? А что мне оставалось делать? Вызвать каждому по такси и отправить их домой?

– Почему они здесь, в таком виде?

– Почему, почему, почему. – Лицо Нордхэгена озарилось интересом. – Можете с таким же успехом спросить, почему погибла цивилизация майя, почему Кеннеди решил ехать в открытом лимузине во время визита в Даллас, почему мы слезли с деревьев. Что есть «почему»? «Почему» не существует. Существует только сейчас и вот это. – Он обвел жестом людей в ящиках. – Это происходит сейчас. И это единственный факт, который имеет значение. Не надо начинать с «почему». Надо начинать с сейчас. И сейчас это – факт вашей жизни.

У меня кружилась голова, но часть мозга продолжала работать. Я заметил, что среди этих людей поровну мужчин и женщин. В основном среднего возраста, хотя имелись и молодые, и старые.

– Безумец? – продолжал декламировать Нордхэген. – Вам ведь пришло на ум слово «безумие»? Ничего страшного. Я не возражаю. Почитайте Йейтса, молодой человек. Йейтс писал: «Почему старикам нельзя быть безумцами?» Все сводится к этому: другого финала быть не может. Но «молодежи не понять…» и вам следует узнать, «почему старикам приходится быть безумцами». Что ж, Томас, относитесь к этому как к производственной практике.

Нордхэген замолчал, но мне было нечего ему сказать. Пусть продолжает нести бред. Я уже не мог ему помочь. Он взял меня за руку и начал объяснять, как все устроено.

– Посмотрите сюда, – сказал он. – Их моют, за ними убирают. И вот, видите эти капельницы? Это их еда. Основные питательные вещества. И никто из них не подавится! – подчеркнул он не без гордости. – О да, о них заботятся, за ними присматривают. Их защищают. Это мои люди.

Я же видел людей, которые страстно желают умереть, но вынуждены жить в извращенном раю Нордхэгена. Я видел их опрелости, обвисшую, мертвенно-бледную кожу, покрытые коркой глаза, пену в уголках рта. Я видел туловища и черепа, утыканные электродами.

– Вот это… от вас не требуется сразу запомнить все имена, но у нас есть замечательные люди, – с маниакальной гордостью продолжал болтать Нордхэген.

Мы подошли к мужчине, который старался обратить на себя внимание. Его глаза светились от гнева. Нордхэген открыл стеклянную дверцу.

– Да, преподобный?

– Ты больной, отвратительный, мерзкий… – проскрипел несчастный пленник, и его покинули силы.

– Да, да, – радостно согласился Нордхэген. – И таким больным, отвратительным и мерзким сделал меня ваш Бог.

– Не смей винить в этом Господа, – слабо запротестовал мужчина.

– Нет? Ну ладно, – сказал Нордхэген. – Прощаю грехи твои, Господи.

Он закрыл дверцу и повел меня дальше.

– О, вот еще кое-кто, – сказал он, остановившись еще у одного ящика. – Вы, как недавно переехавший сюда, возможно, его не знаете. Но он – местная знаменитость. Укокошил жену и няню, а потом пришел ко мне, чтобы я изменил его внешность, а он смог, в свою очередь, сменить обстановку. Я с удовольствием исполнил оба его желания. Скажу по секрету, он, как выразился Достоевский, почти вернул свой билет Создателю. Но я, вообще-то, тоже.

Нордхэген почти стал похож на себя прежнего, старого весельчака. Он улыбался озорной улыбкой, словно все происходящее вокруг было какой-то глупой шуткой. Но теперь я знал, на что обращать внимание, и видел, насколько ему сложно сохранять видимость нормального человека. Он был очень умелым сумасшедшим.

– Фильмы? Я постоянно показываю им фильмы, – сказал он, словно меня интересовали их развлечения. – У меня годы ушли на то, чтобы собрать приличную коллекцию. Они очень любят «Экспрессо Бонго» и «Девушку ритма»[27] – конфликт поколений всегда интересен, не находите? Что еще? «Брайтонский душитель»[28], «Путь наверх».[29] У меня их сотни. Надо же заботиться об их ментальном состоянии, не так ли?

«Сколько времени нужно провести в сумасшедшем доме, чтобы почувствовать себя в нем своим?» – подумал я и повернулся к Лине.

– А какой твой любимый фильм, малышка? – спросил я, не узнавая свой голос.

– «Река, не текущая вспять»[30],– ответила она без раздумий. – Мой самый любимый момент, когда Мэрилин Монро произносит: «Чем дольше живешь, тем меньше переживаешь».

Нордхэген улыбнулся безумной улыбкой.

Лина улыбнулась с любовью.

Я перевел взгляд с одного на другую. Затем еще раз медленно осмотрел каменное помещение и коллекцию изуродованных тел, в которых насильно поддерживалась жизнь. Добро пожаловать в ад. В Нордхэгенвилль.

Я оскалился им в ответ, подобно тому как обнажают зубы в критических обстоятельствах животные.

11

Экскурсия еще не окончилась. Нордхэген по очереди подвел меня к каждому ящику и рассказал об их обитателях. Но я не особо слушал, что он говорил, это безумное зрелище ввело меня в ступор. Как я понял, большинство его людей, как он их называл, были ему не знакомы.

Бомжи, бродяги, отбросы общества. Но было несколько исключений: преподобный, человек, убивший жену и няню, кажется его звали Лукан, и психиатр, автор нескольких книг, который однажды таинственно исчез. На самом деле он попал в плен к Нордхэгену и диагностировал у него нарциссизм, чем привел того в восторг.

Особенно Нордхэген гордился своим командным пунктом. Здесь он мог включать фильмы и музыку, контролировать питание, мониторить автоматические функции, или сантехнические работы, как он их называл, и следить за физическим здоровьем своих пленников. Я обратил внимание на электроды, прикрепленные к их телам. Нордхэген с гордостью объяснил, что разработал собственную систему жизнеобеспечения. Консоль под киноэкраном была вспомогательной контрольной системой, более простой, но удобно расположенной.

Все это, бесспорно, впечатляло. Монументальное свидетельство того, как далеко может зайти неконтролируемая навязчивая идея. Перед тем как покинуть командный пункт, Нордхэген поставил музыку, чтобы успокоить подопечных. Наверное, это была запись телевизионной программы, потому что сначала раздались аплодисменты, а голос диктора объявил Макса Байгрейвза, который исполнил песню «Под сводами».

Рядом с командным пунктом располагались кладовая с инструментами и комната отдыха Нордхэгена. В ней находились шкаф с чистыми белыми халатами и фартуками, ванная с душем, туалет, раскладушка и постельное белье. Рядом с комнатой отдыха был небольшой аптечный пункт размером со стенной шкаф. Пространство от пола до потолка занимали полки, заставленные склянками с лекарствами и химикатами. В последней комнате находилась операционная. Не самая большая, но отвечающая целям Нордхэгена. Мое внимание привлекло не знакомое медицинское оборудование, а слив в каменном полу и свернутый шланг, висевший на стене и присоединенный к крану. Эти два предмета красноречиво говорили об этом месте.

Очевидно, Нордхэген потратил огромное количество времени, сил и денег на свою мрачную фантазию. Ему удалось воплотить в жизнь сценарий, с которым не сравнится ничье воображение. Или почти ничье. Я находился в компании демиурга. Что бы ни произошло, Нордхэген не проиграет. Он уже и так многого достиг, воплотив свою безумную мечту. То, что другим людям пришлось стать ее пленниками, казалось не столь важной, хотя досадной, деталью. Но, с другой стороны, в них был весь смысл. Фантазия существовала для них, а они – для нее.

– Что ж, я вынужден покинуть вас на некоторое время, – сказал Нордхэген, когда мы вышли из операционной. – Я угощу их мартини, а потом поработаю с документами наверху. Оставлю вас в компании Лины.

Он мог даже накачивать их алкоголем. Я был рад, что он уходит. Мне хотелось какое-то время побыть подальше от него. Нордхэген нервно откланялся, и я понял, что он тоже рад, что уходит. Его происходящее тоже шокировало, возможно, даже больше, чем меня. Он сильно рисковал, раскрывая свой секрет мне, незнакомцу. Он полностью обнажил предо мной свое безумие, свою чудовищную фантазию. Я был всего лишь зрителем, а он мог потерять все. Я мог его понять, но ни капли не сочувствовал старому дураку.

Из темноты возникла Лина с двумя большими бокалами. Я осушил свой одним глотком в надежде, что алкоголь начнет действовать поскорее. Мы сели на холодный каменный пол, расположившись так, чтобы не видеть тех несчастных. Какое-то время мы молчали. Лина просто сидела рядом и наблюдала за мной. Ей нечего было сказать, поэтому она ждала, пока я поделюсь своими мыслями.

– И где же, – начал я наконец, – он проходил свою производственную практику? В Аушвице?

– Нет. Он даже не немец.

– Может, и нет, – сказал я. – Но я не мог не заметить признаки арийского превозмогания.

– Что это значит?

– Не знаю. Но, по-моему, я говорил тебе, что согласен быть частью твоей фантазии. Не его.

– Путь в мою фантазию лежит через его.

Ее слова звучали слишком прямолинейно, и я расценил их как добрый знак. Может Лина знала способ вырваться из этого ужасного места без ущерба для нас обоих. Возможно, я выдавал желаемое за действительное, но в тот момент я с радостью ухватился за этот шанс.

– С чего все началось? У этого должно быть какое-то начало.

– Разве, Том? – Лина грустно улыбнулась. – Конечно, ты хочешь понять. Найти объяснение. Но у тебя ничего не получится, потому что истина находится за пределами понимания, за пределами объяснений. Единственное, что можно понять, заключается в следующем: все здесь подчинено логике Роджера. Тебе не нужно ничего понимать, просто признай, что это существует. Эти люди, это место – все это существует. Оно находится здесь, прими его как данность, вот и все.

– Безумие.

Лина пожала плечами.

– Это слово слишком простое, но ничего не объясняет. Если ты хочешь во всем разобраться, то пойми следующее: все вокруг взаимосвязано. Одно без другого не существует. И это нельзя отделить от всего остального. Все происходит ради общего блага. Иначе этого бы не происходило.

Я не был готов осознать ее слова. Меня кое-что отвлекло. В дальней стене я увидел другую дверь, которую раньше не замечал.

– А там что?

– Лестница в крипту внизу.

– Шутишь?

– Нет. Под этой комнатой находится еще одно помещение, глубоко внизу. Оно намного меньше. Как сказал Роджер, на этом месте давным-давно находилось нечто необыкновенное.

И все еще существует, подумал я.

– Хочу посмотреть.

– Вряд ли это достижимо.

– Почему? Что там?

Лина хотела возразить, но потом сдалась.

– Уверен, что хочешь посмотреть?

– Да, я хочу увидеть все. Никаких больше тайн.

Лина открыла дверь и включила лампочку над узкой каменной винтовой лестницей. Мы начали спускаться, и я заметил, что внизу стало холоднее. Лина остановилась у подножия лестницы и пропустила меня вперед, в темную крипту с низким потолком, которая казалась выдолбленной в монолитном камне.

– Это помещение уникально, – сказала Лина. – Камни выложены таким образом, что здесь круглый год поддерживается одинаковая температура. Я слышала, что в небольшой церкви в Дублине есть помещение с такими же условиями, идеальными для хранилища.

– Еще света, – потребовал я.

В комнате что-то лежало, но я не мог различить, что именно. Лина потянула за выключатель, и резкий белый свет двух флуоресцентных ламп осветил комнату и ее кошмарное содержимое. В крипте хранилась человеческая плоть. Вдоль стены как дрова громоздились тела. Их было около двадцати. А также бесчисленное количество ампутированных рук и ног. Тела и конечности прекрасно сохранились, хотя и казались мумифицированными. Действительно, условия в этой комнате идеальны для хранилища. Жертвы эксперимента? Последствия метода проб и ошибок? Первые люди Нордхэгена?

– Ничего себе, работы у него действительно хоть завались.

– Том, ты в порядке?

– Конечно. – А как же еще? – Классно. Просто классно.

Первоначальный шок улетучился. Меня даже не трясло. Кажется, я был у истока королевства Нордхэгена. Нулевого меридиана. Возможно, все дело в защитной реакции моих нервных окончаний, но я чувствовал себя абсолютно спокойно. Я отвернулся от этого морга и чуть не провалился в дыру в полу.

– Осторожно! – воскликнула Лина. – Это яма с негашеной известью. Кто знает, сколько ей веков. Возможно, здесь хоронили умерших от чумы. В этом районе несколько таких братских могил. Одна из них находилась на месте Гайд-парка.

– Как удобно, – заметил я, обходя отверстие. – Почему Нордхэген ею не пользуется?

– Не знаю. Наверное, что-то мешает.

– Быть может, он просто ненавидит расставания.

Когда мы вернулись наверх, Лина подвела меня к небольшому бару, который я раньше не заметил. Как говорится, все удобства в нашем распоряжении. Мы наполнили бокалы и расположились на диване. Теперь в помещении горел тусклый свет лишь нескольких ламп. Поэтому, хотя мы сидели лицом к ящикам, их обитателей было не видно. Мне здесь не нравилось, но я старался о них не думать.

В воздухе повис главный вопрос. Как это повлияет на наши с Линой отношения? Но я был не в настроении размышлять о нем. Посмотрим, что будет через пару дней. Я откинулся на спинку дивана и потягивал виски из бокала. Лина прижалась ко мне.

– Жестокость, – произнес я, словно мы играли в шарады. – Жестокость. Сейчас мне пришло в голову это слово.

– Именно, – отозвалась она. Я видел ее довольную улыбку. – «Жестокость» – подходящее слово. Но ты должен вспомнить его значение, его этимологию.

– Я знаю, что означает слово «жестокость».

– Ты уверен, Том? Ты знаешь, что это – неутолимая жажда жизни, непобедимое упорство в самосохранении? Без жизни нет боли, без боли нет жизни. Жестокость – состояние полной ясности и контроля над ситуацией. Если хочешь жить, то кто-то должен умереть.

Я ничего не ответил. Мне не хотелось больше слышать никаких слов. Я не хотел думать. Я хотел сосредоточиться на напитке в своей руке и отключить остальные ощущения.

Но Лина отставила свой бокал и склонилась надо мной. Начала гладить меня, расстегнула рубашку и брючный ремень. Мои мысли были далеко, казалось, что это происходит с кем-то другим. Но вскоре я почувствовал ее прикосновения и пришел в ярость. Мое тело было согласно, но я не мог. Я хотел сказать «нет», но слово застряло у меня в горле.

Я схватил Лину за волосы и резко дернул ее голову наверх, потом оттолкнул ее и, не в силах взглянуть в ее сторону, ушел в самый дальний и темный угол помещения. Там я сел на каменный пол, прислонившись лицом к холодной стене. Меня трясло от ненависти. Не к Нордхэгену или к Лине. Я ненавидел себя, то чудовище, которым я стал. Ненавидел свое тело, свое сознание, всего себя целиком. Только сейчас я понял, что Лина имела в виду, когда сказала, что здесь я смогу познать себя. Я был неспособен даже разрыдаться, а лишь дрожал, полный ненависти к тому, что узнал о себе.

Мне непонятна природа сумасшествия. Видимо, следовало лучше изучать психологию в университете. Нордхэген выжил из ума, но прекрасно взаимодействовал с внешним миром. Он не только мог в нем жить, но даже добился успеха. Так кем же он был? Если не буйно помешанным, то старым больным извращенцем. Ему приносило удовольствие вправлять носы и делать красивых девушек еще красивее, но в то же время человеческая жизнь не представляла для него никакой ценности. Он чувствовал себя Богом и мог делать с ней, что пожелает. Я смутно припоминал курс клинической психологии и пришел к выводу, что у Нордхэгена были все симптомы не психически больного, а психопата. Рассудительного, хладнокровного психопата.

Как и предупреждала Лина, мои размышления не делали происходящее понятнее. Но я понимал, что должен кое-что прояснить для себя, ради себя. Мне было необходимо доказать самому себе, что я не такой, как Нордхэген. Да, я тоже убийца, но обстоятельства, при которых я убил, совершенно другие. Что он мне сказал в вечер нашего знакомства в «Карлайле»? «Если бы я не знал тебя, я бы тебя не нашел». Что-то в этом роде. Теперь эти слова преследовали меня.

Некоторое время спустя я встал, обошел застекленные ящики и выбрался в переднюю. Там на ступеньках сидела Лина. Мы не сказали друг другу ни слова. Она заперла дверь и пошла за мной наверх. Мы вышли из дома Нордхэгена и несколько мгновений стояли на улице в нерешительности. Все еще была ночь.

Мы пошли ко мне. В прохладной темной комнате сбросили одежду и залезли под одеяло, согревая друг друга теплом наших тел. Занялись любовью, словно отчаявшиеся, взбудораженные подростки, неуклюже и нервно. Наконец я смог отпустить себя и зарыдал. Я не мог остановиться. Лина обняла меня, прижав мою голову к своей груди, и утешала, пока мои слезы не иссякли.

В серый предрассветный час мы вышли на прогулку. Город постепенно просыпался. Мы дошли до пруда в Гайд-парке, сели на скамейку и наблюдали за парой лебедей, стаей уток и несколькими чайками. Лина положила голову мне на плечо. Мы хорошо смотрелись вместе, как счастливая пара, которая гуляла всю ночь – сначала поужинали, потом сходили на шоу и наконец танцевали в ночном клубе до утра. От этой мысли я чуть не рассмеялся.

– Какая часть этого кошмара – твоя? – спросил я.

– Никакая.

– Но ведь ты его часть.

– Я попала туда случайно, – сказала Лина, – как и ты.

– Но ведь ты соучастница.

– Если подумать, то ты тоже. – Я пытался осознать, что Лина имела в виду, но она продолжала: – Слушай, Том, я помогаю Роджеру и этим людям, насколько возможно. Я не могу исправить то, что Роджер с ними сделал, но стараюсь помочь. Вот и все, что я делаю. Все, что я могу делать.

Возможно, это не вся правда, но она меня устраивала.

– Разве ты не хочешь со всем этим покончить?

– Да, конечно, но не могу. Одна не могу.

Я вышел на улицу, чтобы увидеть утренний свет. Чтобы вдохнуть свежего воздуха. Я хотел увидеть зелень травы и деревьев. Небо, животных. Хотел услышать звуки проезжающих мимо машин и автобусов. Увидеть белый след самолета на пути в Хитроу. Хотел увидеть, услышать и почувствовать все это, убедиться, что реальность еще существует. По какой-то причине мне это казалось важным. Но теперь, на берегу пруда, я понял, что мне все равно. Я ничего не чувствовал. Окружающий мир для меня ничего не значил.

Имело значение только пугающее и прекрасное создание, сидевшее рядом со мной. Лина. Я не становился ее пленником, а находил себя благодаря ей. В ней. И сейчас, как никогда, я понимал, что вся моя предыдущая жизнь была старой кожей. Я сбросил ее, и назад в нее мне уже не залезть. Несмотря на весь окружающий ужас, любовь все еще существовала.

– Лина.

– М-м-м?

– Нордхэген скоро умрет?

– Не знаю, – ответила она. – Ты же врач.

12

Преподобный Скотт сделал заявление, – радостно сообщил Нордхэген участникам собрания, – обвинив меня в убийстве и моральном безумии. Я же верно передал суть обвинений, преподобный? Боже, боже, все это серьезно. Но в нашем маленьком обществе нет места упрощенному судопроизводству. Поэтому рассмотрим дело со всей тщательностью.

Маленький доктор раскачивался взад-вперед на крутящемся стуле. Он сидел у консоли и говорил в микрофон, выводящий его слова на колонки, которыми были оборудованы застекленные ящики. В руке он держал большой бокал. Комната и ящики были ярко освещены. Шло собрание. Внимание было обязательным условием. Фоном играли инструментальные версии старых хитов. Обычный вечер в саду пыток.

– Прежде чем мы обсудим убийство как преступление, – продолжал Нордхэген, – необходимо напомнить, что оно – эксперимент природы. Через нас, людей, природа ввела убийство в биологический порядок на этой планете. А мы, в свою очередь, сделали убийство социальным экспериментом. О да. Так что оно – дважды эксперимент. Отсюда возникает неизбежный вопрос: какое у нас есть право судить эксперимент на стадии проведения? Думаю, никакого. Думаю, наш лабиринт правил и законов предопределен более широким порядком вещей – законами природы, которые главенствуют над нами.

Нордхэген замолчал, чтобы перевести дыхание и сделать глоток вина. Из динамиков зазвучала мелодия «Милая Сью».

– Итак, мы вычеркиваем первый пункт, убийство, так как оно находится не в нашей юрисдикции, – объявил Нордхэген. – Все согласны? Хорошо.

Возражений действительно не последовало.

– Теперь перейдем к моральному безумию. Мой дорогой преподобный, это ваша специализация, не так ли? Чистой воды демагогия, если можно так выразиться. Моральное безумие. Нечего сказать, веская формулировка.

Нордхэген замолчал, обдумывая линию защиты. Его обезображенное лицо скривилось в недовольной гримасе, словно обвинение оскорбило его до глубины души.

Я передвинул диван к боковой стене, подальше от глаз Нордхэгена и слепого взгляда стеклянных дверей. Я полулежал на диване, вытянув ноги перед собой, и наблюдал за происходящим, но старался не принимать в этом никакого участия. Лина лежала рядом со мной. В руках мы держали бокалы с напитками, но алкоголя мне было мало. Я чувствовал себя корягой, выброшенной на берег странной утопии Роджера Нордхэгена.

Я участвовал в этом уже несколько дней – нет, недель. Время казалось размытым. Оно не шло быстрее, просто у него исчезли границы. Когда вы попадаете в кошмарный сон, из которого не выбраться, можете выбросить часы и календарь.

У меня была работа, были обязанности. Чтобы инфернальный механизм функционировал без сбоев, требуется осторожность и внимание. Нордхэген наладил сложную систему жизнеобеспечения. Я готовил питательные смеси. Отмерял и вводил алкоголь, наркотики и лекарства. Обеспечивал развлечения и стимуляцию мозговой активности. А также выполнял рутинные работы по промывке труб, замене фильтров и установке капельниц.

Я даже смог внести некоторые улучшения. Я лечил мозоли, на которые Нордхэген не обращал внимания, и смазывал оковы в местах соприкосновения с кожей. Одной из главных задач была борьба с инфекциями. Пленники Нордхэгена практически постоянно принимали антибиотики.

Сначала я с головой окунулся в работу. Решая небольшие, индивидуальные проблемы, я мог закрывать глаза на всю картину и чувствовал, что приношу хоть какую-то пользу в этих невообразимых обстоятельствах. Но со временем мне становилось все сложнее и сложнее сочувствовать этим людям. Их жалобные стоны и плач, к которым я в начале относился с пониманием, стали невыносимы. Я пытался им помочь, что еще им надо?

Каждый раз, открывая стеклянную дверцу, я говорил: «Заткнись». Я начал убеждать их в том, что они не менее виноваты в своем положении, чем Нордхэген. Казалось, эти существа больше не вызывают у меня эмоционального отклика. Мне все сложнее было относиться к ним как к людям. Когда я приближался к ним, часть моего мозга отключалась, и я выполнял обязанности на автомате. Возможно, это была своего рода самозащита. Если принимать все близко к сердцу, можно умереть внутри. Поэтому я зачерствел и вскоре перестал помогать им. Я подходил к ним только при необходимости и ограничил свои обязанности поддержанием функционирования системы жизнеобеспечения на базовом уровне. Снова и снова я напоминал себе, что это – не мое дело. Я случайно оказался во всем этом замешан. Королевство Нордхэгена – всего лишь транзитная остановка. Мой поезд остановился в этом аду по пути в другое место. И у меня есть сквозной билет.

У меня было несколько фантазий о развитии событий, и все они были связаны с Линой и мной. Мы могли бы пойти в полицию и положить конец этому кошмару. Простите, но вы должны увидеть, что происходит в подвале здания на Маунт-стрит. Да, мы сами шокированы. Мы понятия не имели, и так далее. Можете представить, что мы испытали, когда он впервые нам все это показал. Жесть.

Но что скажут пленники, когда их освободят? Она замешана в этом давно. Он тоже соучастник, хотя пришел недавно. Он помогал преступнику. Он не отказался и не сбежал. Заткнись, говорил он нам каждый раз. Ему было наплевать на нас. И ему нравились наши мучения, правда.

Нет, мучения ему не нравились. Но ему действительно было плевать. Что я мог сделать? Пойти в полицию – не вариант. Так или иначе, это уничтожит нас всех, в том числе Лину и меня. Даже если по чудесному стечению обстоятельств нам удастся избежать наказания, мы превратимся в прокаженных до конца наших дней, куда бы ни уехали. Мои фантазии оставались фантазиями без возможности претворить их в жизнь.

Какое-то время я размышлял над тем, правильно ли я понимаю роль Лины во всем этом. Она сказала мне, что помогала. Но помогала в чем? Я был уверен, что она не принимала участия в ампутациях и убийствах. Но больше всего мне хотелось верить в то, что она не служила приманкой для кого-нибудь из пленников Нордхэгена. Никого не заманила в логово Доктора Смерть. Как-то утром, когда мы вдвоем находились в аптечном пункте, я решил спросить ее напрямую.

– Ты привела кого-нибудь из них к Нордхэгену? – спросил я как бы между прочим, но из-за волнения мой голос звучал сдавленно. – Есть среди них кто-нибудь, кого ты сама нашла?

– А ты как думаешь? – резко ответила она.

– Думаю, что нет.

– Но все же спросил.

– Мне все равно, – сказал я удрученно, боясь, что делаю только хуже. – Но я хочу знать. Мы с тобой всего лишь наемные работники, ведь так?

Лина с горечью посмотрела на меня, потом кивнула и вышла из комнаты. Я надеялся, что стал немного ближе к правде. Мы являлись частью этого кошмара, но все же он принадлежал Нордхэгену, был его королевством, его фантазией, его безумием. Не моим и не Лины. Это все, что имело значение.

– Как говорил доктор Хабаш[31], невинных в этом мире нет, – декламировал Нордхэген перед своей паствой. – Само понятие «невинности» недостижимо.

Кажется, Нордхэген перешел с темы отсутствия морали на какую-то другую, но я не следил внимательно за ходом его выступления. Подобные собрания проходили каждый вечер. В динамиках звучала песня «Нежные воспоминания». Я достал из ведра со льдом очередную бутылку шабли и наполнил бокал, потом смочил палец вином и засунул руку Лине под блузку и бюстгальтер. Она подскочила от холода, но потом улыбнулась, а ее сосок отреагировал на мое прикосновение.

– Меня уже ничего не удивляет, – продолжал разглагольствовать Нордхэген. – Я вижу будущее и осознаю его трагичность, но не впадаю в уныние. Наоборот. Осознание трагичности бытия придает мне сил и руководит мной, потому что в этом весь смысл: тем, кто видит будущее, суждено его приблизить. Поэтому меня ничего не удивляет. Я уже давно смирился со своей участью орудия в руках обстоятельств.

Может, ты и смирился, а я нет, думал я. Сейчас, в королевстве Нордхэгена, я был доктором, сторожем, сиделкой, сантехником и разнорабочим, но понимал, что меня ждет. Роджер видел во мне своего преемника.

Лина не справится в одиночку. Ей понадобится помощь. Нордхэген готовил меня к тому, что после его смерти я буду заботиться о его людях. Я был его учеником, наследником престола. Моя любовь к Лине сделала это возможным. Мы с ней сможем править здесь на протяжении нескольких десятилетий. Нам же больше нечего делать, ведь так?

– Груз истории лежит на моих плечах, – продолжал трепаться старый дурак. – И мне нелегко.

Лина, темный ангел, воплощение тайны, была для меня всем. В ней заключалась вся моя оставшаяся жизнь. Порой мне казалось, что я жив благодаря ей. В одиночку в королевстве Нордхэгена я бы не выжил.

– Я вас не игнорирую, – тараторил Нордхэген, – а слушаю, забочусь о вас. Разве нет? У вас есть право голоса, ваши мнения имеют значение.

Он говорил все громче. Скоро он начнет агрессивно орать в микрофон. Каждый вечер развивался по одному и тому же сценарию. Начало собрания было вменяемым, если можно так выразиться в подобных обстоятельствах. Нордхэген выслушивал жалобы и просьбы, вел диалог со своими людьми, словно король, принимающий просителей. Затем следовал монолог Нордхэгена – смесь лекции, проповеди, судебных прений и вдохновляющей речи. Наконец собрание завершалось надменными тирадами и встречными обвинениями. Пленники Нордхэгена оказались неблагодарными, чего он никак не мог постичь.

Я еще не разобрался в тонкостях управления консолью и командным пунктом. Разнообразные циферблаты, переключатели, мониторы, сенсоры и электрические дисплеи не имели подписей, поэтому я не понимал, как ими пользоваться. Да и не хотелось мне в этом разбираться. Нордхэген как-то похвастался, что с помощью этой системы может контролировать чувства и эмоции своих людей, и я ему верил. Я видел, как это происходит. Он мог их усыпить, разбудить, взволновать, разозлить, расслабить, защекотать, рассмешить и довести до слез. Казалось, система даже может интерпретировать их мнение: однократное моргание означало «да», двукратное – «нет». Таким образом, даже здесь у них было право голоса. Иногда, когда на Нордхэгена находило вдохновение, он склонялся над консолью и его пальцы порхали над кнопками. Тогда он напоминал этакую пародию на Винсента Прайса[32], играющего на органе в фильме ужасов категории «Б».

Этот Нордхэген больше не противоречил образу веселого выпивохи из Сохо и богатого пластического хирурга, проводившего свободное время в «Фезерс». Загадка была разгадана, тайное стало явным. Секрет Нордхэгена был огромен и глубок, словно ревущая река, подземная река, которая бежала через всю его жизнь. Удивительно было то, как ему удавалось скрывать его так долго. И теперь мне стало понятно, почему он спивался. У него не было другого способа выбраться из своей фантазии. Как и мой пациент-католик из больницы в Нью-Хейвене, Нордхэген был неспособен признать неудачу или поражение. Ему легче умереть. Пусть он падет, но его королевство останется, как безумное доказательство его величия. Об этом позаботимся мы с Линой. Как и Геринг на Нюрнбергском процессе, Нордхэген стремился воздвигнуть себе памятник для грядущих поколений.

– Вы не могли придумать что-нибудь похуже? – задал Нордхэген риторический вопрос своим слушателям. – В ваших пустых головах не могла родиться более ужасная альтернатива?

Он был в ударе. Из колонок как нельзя кстати зазвучала бодрая мелодия «Это всего лишь бумажная луна».

– Вы предпочли бы быть грязным бангладешцем, без земли, без дома, без работы, питающимся на помойке? Или, может, малолетней проституткой в Бомбее? А может, вам хотелось бы пухнуть от голода, ползая по южному краю разрастающейся Сахары в поисках немногочисленных ростков зелени? Вы действительно уверены, что ваше положение ужаснее всех на свете?

Это был излюбленный аргумент Нордхэгена – и он напоминал мне о мамаше, которая заставляет отпрысков вылизывать тарелки дочиста, потому что дети в Африке голодают. Даже я видел в его логике непоследовательность.

Я встал с дивана и подошел к дальней стене, чтобы как следует видеть Нордхэгена и его паству. Он дошел до кульминации, и было в ней что-то ужасающе притягательное. Он громко декламировал охрипшим голосом, колдуя над консолью. Его люди бились в конвульсиях и раскачивались в оковах. Они смеялись невпопад, стонали, вздыхали и бормотали что-то нечленораздельное. Их глаза вылезали из орбит, веки дрожали, словно жалюзи на ветру. Слезы текли из глаз, кожа блестела от пота, и наконец, когда Нордхэген принялся посылать заряд за зарядом в область их мозга, отвечающую за наслаждение, по изуродованным телам пробежала дрожь экстаза. Боль и наслаждение, боль и наслаждение, и весь спектр чувств между этими двумя полюсами. Они закричали, их агонизирующие крики слились в единый приглушенный хор. Вопли эхом прокатились по этому небесному граду под городом.

Я вернулся к дивану и сел рядом с Линой. Она не шелохнулась. Я расстегнул еще одну пуговицу на ее блузке и стянул бюстгальтер.

– Он еще держится, – сказал я. – Проживет год или два, а может и дольше.

Тело Лины немного напряглось. Я обнажил одну из ее грудей и принялся гладить ее, ласкать, сжимать, доставляя ей райское наслаждение. Тем временем Нордхэген продолжал свою адскую рапсодию на консоли. Лина поддалась моим прикосновениям.

– Я убью его, – сказал я.

Тело Лины возбудилось в ответ.

– Я прикончу этого сукиного сына! – Мне понравилось, как прозвучали мои слова, мне стало хорошо, и я возбудился.

В колонках заиграла мелодия «На солнечной стороне улицы».

– Изведать после долгого поста, что означает жизни полнота,1 – кричал Нордхэген в микрофон. – Человек превосходит всех животных, даже в своей способности поддаваться дрессировке.[33] [34] – Он продолжал бредить, смеясь и крича, заблудившись в глубинах собственного сна.

Я склонился над Линой, открыл рот и припал к ее вздымающейся, крепкой груди. Мои губы сомкнулись вокруг ее великолепного соска.

13

Если Нордхэген и подозревал, что я задумал, то не показывал вида. Трудовой день сменялся трудовым днем, а безумная ночь безумной ночью. Я ухаживал за людьми в погребе. Лина помогала, но большую часть времени работала с документами Нордхэгена. Маленький доктор сновал между нами, давая все больше поручений. Мое присутствие позволило ему играть роль властного надсмотрщика. У него появилось дополнительное время на его псевдофилософию, а также на то, чтобы пить, смотреть фильмы и устраивать ночные представления для пленников.

Я решил, что долго это не продлится. Но мне надо быть осторожным. Любое мое действие должно быть тщательно продуманным и подготовленным. В этом деле нельзя ошибиться. Основная проблема заключалась не в Нордхэгене, а в том, что произойдет после его смерти. Он обладал определенной известностью. Поэтому его гибель следовало обставить таким образом, чтобы не возникло никаких подозрений.

Уладить дела с его состоянием будет довольно сложно. У него были счета в Швейцарии и Великобритании. Он владел зарубежной недвижимостью, чтобы уйти от налогов. Придется иметь дело с врачами, полицией, юристами и налоговыми органами, и все надо подготовить как следует, потому что основная нагрузка ляжет на плечи Лины. Мне придется оставаться в тени. Кто станет главным подозреваемым, если не недавно переехавший в Великобританию бойфренд личной ассистентки скончавшегося? Особенно если эта ассистентка фигурирует в завещании. Я всегда предполагал, что Нордхэген составил завещание.

Моей целью не было завладеть деньгами Нордхэгена. Меня они не интересовали, и я не думал о том, что Лина может стать наследницей его состояния. Мне хотелось лишь, чтобы мы вдвоем освободились от Нордхэгена. Если бы мы могли просто уйти от него, мы бы так и поступили. Я никогда не спрашивал у Лины, но был уверен, что ее преданность мне перевешивает преданность Нордхэгену. Мы должны сбежать от него, вернуться к своей жизни, но единственным способом сделать это было его убийство.

Другая проблема – погреб. Я размышлял о способах скрыть его. Интересно, придет ли после его смерти сюда с обыском полиция? Что, если судебные или налоговые органы захотят составить опись его имущества? Впрочем, когда Нордхэген купил это здание, о погребе было неизвестно. Возможно, у меня получится спрятать дверь в погреб за стеной. Тогда о его существовании никто не узнает. В документах на дом он точно не упоминается. Конечно, я не плотник, но заколотить узкую дверь не так сложно. Да, это может сработать.

С Линой я этого не обсуждал. Пока не время. Мне казалось достаточным то, что я сказал вслух в ее присутствии, что убью Нордхэгена. Она больше не поднимала эту тему, и я решил, что она не возражает. Вряд ли она отнеслась к моим словам как к пустой болтовне. Поэтому я пришел к выводу, что она предоставила мне самому спланировать, как можно победить Нордхэгена. Или, может, сама давно хотела сделать то, что я озвучил.

После всего, через что я прошел, убийство не казалось мне чем-то запредельным. Хотя, надо сказать, ситуация отличалась от произошедшего на чердаке у Лины. Эта ликвидация будет хладнокровной и спланированной. Однако я относился к ней, как к еще одному рутинному делу, которое я должен выполнить.

То, что пора действовать, стало ясно, когда Нордхэген пригласил меня совершить ночную вылазку в город. Я думал, что меня ждет очередная пьянка, скучная и утомительная, но теперь даже самое омерзительное питейное заведение казалось мне предпочтительнее, чем его дьявольские спектакли в погребе. К тому же я был счастлив помочь его печени на ее пути к саморазрушению. Однако этой ночи было суждено стать чем-то большим. Плодовитое, извращенное воображение Нордхэгена расцвело новыми чудовищными замыслами, безумными жестокими фантазиями. В устах любого другого человека они ничего не значили, но у Нордхэгена были все средства и возможности воплотить их в жизнь. Поэтому разработка плана окончательного решения проблемы в лице Роджера Нордхэгена началась именно той ночью. Это будет долгий и сложный процесс, но, когда мы готовились к выходу в город, я этого еще не знал. Если бы знал, то остался бы дома.

– Может, отправимся в Ист-Энд? – предложил я. Мне очень хотелось сменить обстановку, и я был уверен, что Нордхэгену известны интересные места.

– Ист-Энд в наши дни стал мифом, – ответил он. – Конечно, там есть клубы, где можно встретить мелких преступников, но они довольно скучные – и клубы, и преступники. Боюсь, Лондон изменился.

– О. – Не сказал бы, что в заведениях, которые мы посещали в Сохо, было очень весело.

– Половина людей в клубах в Сохо – преступники в той или иной степени, – продолжал он.

– И все-таки мне хотелось бы пойти в какое-нибудь новое место.

– Хорошо. Без проблем.

Казалось, перед Нордхэгеном открыты двери почти всех лондонских заведений. Мы начали в Ноттинг-Хилле, затем прошли через Бейсуотер в Паддингтон. Бары, в которых мы пили, мало чем отличались от клубов в Сохо. Возможно, чуть менее претенциозные и с меньшим количеством посетителей, но в целом – такие же. Единственное отличие – другой почтовый индекс, вот и все.

Нордхэген настоял, чтобы я оделся в вечерний костюм, и позже я выяснил почему. После того, как мы посетили несколько баров и достаточно напились, мы поймали такси и поехали в Найтсбридж. Он засунул мне в карман пачку банкнот и хитро подмигнул.

– Пора избавиться от денег, – сказал он.

Мы зашли в игорный клуб. Место буквально излучало богатство, эксклюзивность и роскошь. Оно представляло собой разительный контраст с заведениями, в которых мы пили до этого. Передо мной открылась еще одна сторона Нордхэгена.

Атмосфера в казино походила на фильм про Джеймса Бонда, но была уныла, как и положено реальной жизни. Детали, точные по отдельности, вместе складывались в гораздо меньшую сумму. Несмотря на интерьер и гламурных посетителей, сама игра казалась вымученной и банальной, по крайней мере той ночью. Мы заказали напитки, а потом я стал наблюдать за тем, как Нордхэген проигрывает деньги. Он выбрал рулетку и ставил по наитию, без какого-либо метода. Впрочем, не сказать, что я справлялся лучше.

Рядом с нами материализовались две девушки, похожие друг на друга как две капли воды, словно сошедшие со страниц комикса. Я не возражал. Они взяли на себя часть бремени компании Нордхэгена. Мы пили, играли и говорили ни о чем. Казалось, девушкам приятно наше общество. Нордхэген был завсегдатаем этого заведения, и у меня появилось чувство, что девушки его узнали. Через какое-то время мне стало скучно, и я сказал Нордхэгену, что пора уходить.

– Куда поедем? – игриво спросила одна из наших спутниц.

Я моргнул и ответил:

– Мы едем в один стрип-клуб в Сохо.

– Чудесно, – пробормотал Нордхэген.

Но для парочки пташек эта перспектива оказалась вовсе не такой заманчивой. Всем своим видом они говорили: «Неужели они не поняли, на что мы намекаем?» Наверное, мы действительно их не поняли. Конечно, они не собирались ехать с нами в какую-то низкопробную дыру и смотреть, как жирные шлюхи посредственно танцуют у шеста. Но я был рад, поскольку надеялся, что таким образом удастся хоть как-то скоротать эту томительную ночь.

Однако я ошибался. Нордхэген серьезно воспринял предложение отправиться в стрип-клуб, и когда мы оказались вдвоем в такси, я не смог его переубедить.

Интересно, почему он решил продемонстрировать свою азартную сторону только сейчас – и что еще я узнаю о нем за время своей производственной практики?

Он выбрал дешевое заведение с жирными стриптизершами. Мы сели за столик у бара, как можно дальше от сцены. Нас никто не беспокоил. Клуб казался уставшим и сонным.

– Скоро все изменится, – таинственно пробормотал Нордхэген. – Перемена необходима, хотя болезненна.

– Что вы имеете в виду?

Мой вопрос, казалось, сделал его настроение еще мрачнее. Он нахмурился и лениво постучал пальцем по столу. Затем медленно покачал головой.

– Грядут ужасные события, – продолжил он. – Темные времена. С людьми происходят страшные вещи.

Еще бы! – подумал я. Тем временем на сцене трясла жиром женщина около тридцати в школьной форме. Я, конечно, не специалист, но успел понять, что школьная форма – важнейший компонент сексуальной фантазии британцев. Впрочем, бормотание Нордхэгена вскоре завладело всем моим вниманием.

– Грядут ужасные, ужасные события, – повторил он. – Это просто… кошмарно. Людей ослепляют, им выкалывают глаза. Их делают немыми, отрезая им языки…

– Вы говорите о своих людях? – спросил я нервно. Я не мог в это поверить и надеялся, что он просто строит из себя Нострадамуса, а не придумывает новые поручения для меня.

– Это так ужасно, – продолжал он. – Но они и так уже слишком несчастны. Что я могу сделать? Им не вынести этой жизни. Им нужно помочь снять напряжение. То, что они видят и хотят сказать, – им с этим не справиться.

Я знал, к чему он клонит. Нордхэген не в состоянии провести операцию самостоятельно. И мне придется выполнять всю грязную работу. Ничего сложного. Всего-то удалить несколько глазных яблок и языков.

– А нельзя им завязать глаза и вставить кляп? – задал я глупый вопрос.

– О боже, нет, – ответил Нордхэген, не раздумывая. – Будет только хуже, намного хуже. Иметь глаза и язык, но быть не в состоянии ими воспользоваться. Только представьте, что с ними будет тогда. Нет. Любая возможность должна быть исключена. Конечно, это их опечалит, но со временем они привыкнут. И потом, когда они поймут, что это невозможно, желание видеть и говорить в них угаснет, и они обретут мир и гармонию. Сейчас у них есть надежда – вот они и страдают. Их страдания необходимо прекратить. Они привыкнут, и им станет только лучше. Но чтобы удалить источник их дискомфорта, следует действовать решительно. Для того, чтобы проявить доброту, приходится быть жестоким.

Если сознание Нордхэгена можно сравнить с могилой, то из нее на моих глазах вырастали новые цветы зла. Блестящее, черное, ядовитое воплощение зла или ужаса. И, конечно, безумия. Цветы безумия. Их корни засели глубоко в сердце у Нордхэгена.

– Я вас понял, – сказал я.

Даже слишком хорошо. Этот разговор во время нашей ночной пирушки меня отрезвил. События развиваются, и я должен приступить к исполнению своего плана не откладывая. Надежды на то, что Нордхэген забудет о нашем разговоре, потеряет его в алкогольном тумане, не было. Речь шла о его детище, о его страсти. А я не хочу принимать в этом никакого участия. Даже если речь шла всего лишь – всего лишь! – о том, что мне придется перерезать голосовые связки и зрительные нервы. Нельзя соглашаться, потому что на этом он не остановится.

– Грядут ужасные события, – продолжал Нордхэген. – Я пытаюсь их избежать. Пытаюсь их отсрочить. Но груз истории тяжек. Законы природы невозможно победить. Я предвижу вынужденные выборочные аннигиляции. Новая кровь, всегда требуется новая кровь. Преодолеть это невозможно. Популяция ограничена, по практическим соображениям, но новая кровь всегда необходима. Ей нужно освободить место. Предвижу вынужденные выборочные аннигиляции, которые приведут к анархии. Предвижу ужасные события.

Я начал осознавать, что сильно ошибался насчет намерений Нордхэгена. Я-то думал, он хочет, чтобы я помог ему сохранить статус-кво, но теперь казалось, что у него имеются далеко идущие планы. Очень далеко идущие. Он планировал продолжить уродовать своих людей, убить некоторых из них (но только после голосования), а потом – что? Новая кровь. То есть он намеревался похитить еще несколько человек, ампутировать у них конечности и поместить их в свою камеру ужасов. Я решил, что трупы в крипте стали результатом первой неудачной попытки, но, возможно, они появились там после очередного витка регулярного цикла.

– Я пытался не давать волю злости, – сказал Нордхэген. – Пытался игнорировать ее или объяснить рационально, но она всегда возвращается, как ночной туман, лезет в окна и двери. Можно подумать, это какие-то необоснованные предрассудки, врожденное чувство классового превосходства, но избежать этих мыслей невозможно, они существуют, они настоящие, они – истинные. И приходится признать неизбежное. – Безумный взгляд Нордхэгена сфокусировался на моих глазах, и он продолжил. – Факт, простой факт. Людей слишком много.

Ох. Хорошо, не надо продолжать. Прошу тебя, старик, не говори ни слова. Король-паук, поймавший Лондон в свою паутину.

Конец рядом, так должно быть. Я больше не вынесу. Я – последний кусочек пазла, элемент, сделавший уравнение Нордхэгена истинным. Мое присутствие, моя помощь, моя полная безотказность позволили его безумной социопатии обрести полную свободу. Теперь ему было все дозволено. Все ограничения рассыпались в прах. Дружелюбный маленький доктор исчез навсегда, а вмести с ним – видимость самообладания, профессионализма и обаяния. Его сознанием завладело чудовище. Я уже принял решение убить Нордхэгена, но теперь понял, что это необходимо сделать немедленно. Я хотел придушить его на месте. Передо мной сидел не человек, а какое-то ужасное, извращенное создание, которое требовалось уничтожить как можно скорее.

Нужно что-то придумать. Проблема заключалась не в убийстве Нордхэгена, а в том, чтобы отвести подозрение от нас с Линой. Мы оба запутались в кровавой паутине этого человека. Он поймал нас в ловушку, и чем больше я задумывался об этом, тем больше ненавидел его холодной, бесстрастной ненавистью. И я снова разозлился на себя. Если Нордхэген – безумный король, то я – его шут.

– «Жизнь животного иногда достигает энтелехии в потоке восприятия… в присутствии других организмов… в ферментах собственной крови». Разве не потрясающе звучит? «Ферменты собственной крови». Какое необыкновенное словосочетание. Вам знаком Сантаяна[35]?

– Нет.

– Вы примечательно невежественны, дорогой мальчик, – улыбнулся он. – Даже для врача и американца.

– Думаю, вы правы. – Мне плевать. Пусть лучше он будет подтрунивать надо мной, чем продолжит нести апокалиптический бред.

– Для моего поколения культура хоть что-то да значила. Мы читали, узнавали новое, запоминали. Сейчас подобные устремления исчезли с лица земли. Никто ничего не запоминает. А ведь следующая культура появляется из перегноя предыдущей.

Нордхэген продолжал сыпать цитатами и именами, стриптизерши продолжали раздеваться, и в какой-то момент в моем мозгу открылась маленькая дверца, зажегся свет, и я нашел выход. Он все время был у меня под рукой. Алкоголь. Нордхэген все равно рано или поздно сопьется. Просто сделает это раньше. В любую минуту. Начиная с сегодняшнего дня. На то, чтобы это устроить, потребуется время, а его у меня почти нет. Я начну сегодня, до того, как мне удастся посоветоваться с Линой.

Иногда мне казалось, что Нордхэген намеренно меня провоцирует. Может, он хотел, чтобы я избавил его от мучений. Изрекая свои пророчества, он выглядел уставшим. Ему не хватало задора. Возможно, он зашел слишком далеко и потерял стимул продолжать. На это можно было только надеяться, но у меня не оставалось времени на то, чтобы проверить свою гипотезу.

У меня открылось второе или третье дыхание, сознание полностью прояснилось. Я все чаще стал наполнять наши бокалы. Обычно я тормозил Нордхэгена, но теперь провоцировал его пить больше и больше. К пяти утра он повеселел и напился почти до невменяемого состояния. Я проводил его до дома и уложил на кушетке в библиотеке. Какое-то время я стоял над ним, пока его дыхание не стало шумным, но регулярным. Я понял, что он провалился в алкогольный сон. Потом я подошел к телефону на письменном столе и набрал Лину.

– У него запланированы деловые встречи в ближайшие дни?

– Ничего важного, – ответила она встревоженно.

– Совсем ничего?

– Насколько мне известно, нет. А что?

– Он не сможет на них присутствовать.

– Что случилось?

– Ничего. Всякое бывает. Вот и все.

– Я приеду через несколько минут, – сказала Лина. – Только оденусь и поймаю такси.

– Все в порядке. Не торопись.

Я знал, что Нордхэген проспит несколько часов. Мне нужно было подумать. К моменту приезда Лины мой план должен быть готов. Я устал от бессонной ночи, но понимал: если ничего не придумаю, то больше такого шанса может и не быть. И тогда мы с Линой окажемся прикованными к нему до самой его смерти от естественных причин. Так себе перспектива.

– Что случилось? – спросила Лина сразу, как только вошла.

– Нордхэген спит на кушетке в библиотеке. Он пьян, так что будет в отключке еще несколько часов.

– И что?

– Не могла бы ты присмотреть за ним, пока он спит, и когда он проснется, дать ему две таблетки из этого пузырька?

Я вручил Лине пузырек с лекарством, который взял из аптечного пункта в погребе.

– Снотворное, – сказала Лина, прочитав этикетку.

– Да.

– Зачем?

– Затем, что я пойду вниз, чтобы подумать. У меня много дел. На них уйдет по меньшей мере несколько дней, и я не хочу, чтобы Нордхэген мне мешал. Пускай он как можно дольше будет в бессознательном состоянии. С этого момента он недоступен. Никаких встреч и звонков. Будем держать его на снотворном. Будем давать ему витамины и БАДы, и, может, суп, если появится такая необходимость. Главное, чтобы он был в максимально беспомощном состоянии.

– Почему?

– Все кончено, Лина, – сказал я. – Все летит в трубу. Нравится нам это или нет, но это происходит. Единственный вопрос – будем ли мы сами контролировать этот процесс, или он будет контролировать нас. Я свой выбор сделал. Нордхэген одной ногой в могиле. Мы поможем ему поместить туда вторую. Безумный король заснул, и больше уже не проснется. Никогда.

Лина ничего не сказала.

– Ты сможешь уладить все вопросы со своей стороны? – спросил я. – С документами и властями? Разберешься со всем этим?

– Да, – кивнула она.

– Проблем не будет?

– Думаю, нет. Он вел дела по сложной схеме, но все документы в полном порядке. Конечно, партнеры захотят все проверить до малейших деталей. – Она многозначительно посмотрела на меня. – Они заберут свою долю, но у нас проблем не будет.

– Хорошо. Позови меня, если он начнет тебя беспокоить.

Я спустился в погреб и обошел его, словно в первый раз. Нельзя позволить посторонним осмотреть это место. Теперь мое решение заколотить дверь казалось глупым. На это не было времени, и я сомневался, что у меня получится. В любом случае, это не решит проблему, а только отсрочит неизбежное. Мой новый план заключался в том, чтобы превратить погреб в кладовую и комнату отдыха.

Киноэкран и проектор можно оставить. Как и бар со стульями. Лекарства и наркотики придется убрать: легальные отнесем наверх, в клинику Нордхэгена, те, которые нам пригодятся, отправятся домой к Лине, остальные я смою в сливное отверстие в операционной. Медицинское оборудование тоже перенесем наверх, а то, что окажется слишком большим и тяжелым, останется здесь на хранении. Самое главное – сделать так, чтобы это помещение выглядело неиспользуемым или недостроенным.

Я занялся работой в аптечном пункте, чтобы потянуть время. Мне нужно все обдумать. Я должен был разложить сотни пузырьков с лекарствами, но это было несложно и не требовало много внимания. Когда я рассортировал их по группам, то пошел наверх за пакетами или коробками.

В библиотеке Лины с Нордхэгеном не оказалось. Я запаниковал и побежал на второй этаж. Там я и нашел Лину, у спальни Нордхэгена.

– Он встал, сходил в туалет, а потом поднялся прямо сюда и лег в кровать, – объяснила она, нервно улыбаясь. – Не думаю, что он проснулся. Тело передвигалось на автомате. На меня он даже не посмотрел.

– Старый добрый алкоголь, – произнес я с облегчением. – Отсюда можно попасть в клинику?

– Да, в коридоре за библиотекой есть дверь, ведущая в клинику. Ключ висит на крючке рядом с ней.

– Хорошо.

Чем меньше я буду показываться на улице, тем лучше. Лина сказала, где можно найти пакеты, и я перенес все легальные лекарства в офис Нордхэгена. Потом – все нетяжелое оборудование из операционной. Ненужные и запрещенные препараты я смыл в слив, остальные сложил в пакеты и отнес наверх.

Покончив с этим, я полностью выбился из сил. Уже больше суток я был на ногах, и часть из этих часов кутил в городе. Помог Лине дать Нордхэгену снотворное, потом пошел к себе и рухнул на кровать, не раздеваясь.

Когда я проснулся, на улице было темно. Я весь взмок, меня трясло, и живот болел не только от голода. Съел яблоко, но лучше мне не стало. Потом вернулся в дом Нордхэгена. Ситуация никак не изменилась. Лина просматривала документы, а Нордхэген громко храпел. Я спустился вниз. В холодильнике нашел литр фруктового сока, в котором растворил витамины, минералы и чистый протеин. Отнес эту смесь Лине.

– Дай ему это с очередной дозой снотворного, – сказал я ей. – Можешь высыпать лекарство из капсул в сок. Так будет легче. Жидкости он глотает рефлекторно.

Такая смесь была не очень полезна для его организма, но она позволит ему продержаться, пока он спит. Худшее, что могло произойти, это то, что он умрет до того, как мы будем готовы.

Я вернулся в погреб и накормил пленников. Ими не занимались целый день, что привело их в состояние тревоги и физического дискомфорта. Поставил им фильм «Я в порядке, Джек!»[36] с Питером Селлерсом. Они не жаловались.

Я нашел две швабры, – одну получше, вторую похуже, – хирургические перчатки и медицинские маски и спустился в крипту. Передо мной стояла сложная задача. Эту комнату необходимо освободить. Я включил свет. Вид мумифицированных тел и ампутированных конечностей оказался хуже, чем я помнил. Я надел маску и пару перчаток и без колебаний засунул первое тело в яму с негашеной известью. Утопил его в бело-серой жиже с помощью швабры. Потом подождал. Пять минут. Ничего не произошло. Труп не всплыл на поверхность.

За ним последовали остальные тела. Это была медленная, тошнотворная работа, но сознание отключилось, и я действовал на автомате. Несмотря на это, мне было очень тяжело. Во время учебы и работы в больнице я видел множество трупов. Я принимал участие во вскрытиях и наблюдал за работой патологоанатома. Сейчас, однако, все было иначе. Эти трупы не были похожи на тела некогда живых людей, а напоминали бракованные кожаные манекены. Но в то же время в них было что-то пугающе человеческое. Их волосы потускнели, но сохранили свой цвет. Их глаза уменьшились и затвердели в глазницах, но все равно выглядели как человеческие. Их сморщенная кожа в некоторых местах была мягкой. Даже лобковые волосы оставались кудрявыми.

К тому времени, когда я засунул последнее, двадцать седьмое по счету, тело в яму, я был в удручающем состоянии. Единственным способом закончить работу было действовать быстро, не думая, – так я и делал. Я хватал руки и ноги, словно поленья, и швырял их на край ямы. Затем смел их шваброй. Они громоздились в яме, словно груда каких-то гротескных кренделей. Я продолжил толкать и топить их шваброй, опасаясь, что все они не поместятся. Но вот последняя желтоватая нога скрылась под верхним слоем извести.

Вот и конец твоему омерзительному моргу, Нордхэген, подумал я с издевкой. На полу крипты валялись куски человеческой плоти, которые отвалились от трупов с течением времени. Я подмел комнату и поднялся наверх. В моем сознании осталась только ненависть к Нордхэгену.

Лина уснула прямо в кресле, а Нордхэген метался у себя в кровати. Меня это расстроило. Я не подумал, как сильно Лина устала за день и вечер. Что, если бы я задержался внизу еще на два часа, и Нордхэген пришел в себя?

Гораздо проще было ввести снотворное внутривенно, но мне не хотелось оставлять на теле Нордхэгена свежие следы от инъекций. Я не знал, во сколько Лина дала ему последнюю дозу, и не хотел ее будить, поэтому насыпал порошок из двух капсул ему прямо в рот и залил его водой. Он поперхнулся и выплюнул немного лекарства, но большую часть проглотил. К черту. Я делаю ему одолжение, позволяя спать. Если бы он сейчас проснулся, то получил бы от меня кулаком в лицо.

Я отнес Лину вниз, уложил ее на диван и накрыл одеялом, которое взял с кровати Нордхэгена. Потом налил себе щедрую порцию односолодового виски со льдом, разбавленную небольшим количеством воды, и вернулся в спальню Нордхэгена. Теперь моя очередь быть нянькой. Старик шумно дышал, но его пульс был ровным.

Я чувствовал себя спокойней, но все еще переживал из-за того, что план чуть не провалился. Действовать надо было осторожно. Я не боялся, что Нордхэген пойдет в полицию, если очнется и сможет от нас сбежать. Но мне не хотелось разбираться с новой проблемой. Я не хотел переживать о том, что он захочет отомстить. Наверняка у него была возможность выследить нас и наказать.

Размышляя об этом, я осознал, что речь больше не идет о простом убийстве. Борьба с Нордхэгеном шла не на жизнь, а на смерть, и если мы не победим, то погибнем или, что еще хуже, окажемся в застекленных ящиках в погребе. Вот до чего дошло. Или мы с Линой, или Нордхэген.

Я стал лучше понимать, где я нахожусь и что мне делать. Больше ошибок быть не должно, даже небольших помарок. Нордхэген был гораздо опаснее полиции.

Изначально я планировал переехать в отель или на съемную квартиру, чтобы не привлекать к себе внимания, когда Нордхэген умрет. Но теперь я понял, что это было бы ошибкой. Меня здесь видели, поэтому если я вдруг исчезну в решающий момент, это вызовет больше подозрений.

Поэтому лучше оставаться на месте. Если у полиции будут вопросы, я на них отвечу. Нет, у меня нет работы в Великобритании. Я американец. Я снимал у него квартиру. Познакомился с ним в баре, потом встретил его ассистентку. Переехал в его свободную квартиру. Конечно, она моя девушка. Вы чертовски правы, я ее люблю. Это должно сработать, подумал я. Стараться по возможности говорить правду и не сдаваться. О да, старина много пил. Напивался до чертиков. Это могли бы подтвердить бармены и владельцы клубов по всему Лондону. Я с удовольствием составлю список – и у меня появится целая армия свидетелей. Я улыбнулся. План постепенно вырисовывался, в том числе благодаря Нордхэгену.

Я подошел к кровати и посмотрел на него. Он производил жалкое впечатление. Маленький, щуплый, с распухшей печенью, выпирающей из-под рубашки. Лопнувшие капилляры придавали его тестообразному лицу хоть какой-то цвет. В то же время он был умным, выдающимся хирургом, начитанным, культурным и щедрым. Было сложно поверить в то, что этот человек убил несколько десятков людей и изуродовал еще больше. Этот человек создал собственное королевство, или концлагерь, в самом сердце Лондона. Я представлял себе, как Нордхэген изо дня в день делает прекрасных дебютанток высшего света еще прекраснее, добавляет последние штрихи, о которых забыл Бог, а потом по ночам занимается другим своим делом, проводит у себя в погребе другие операции…

Лина права: слово безумие ничего не объясняло. Чем больше я думал о Нордхэгене, тем мне сильнее казалось, что это слово ему не подходит. Я добрался до самого сердца тайны и ничего не выяснил. Может, я зря искал ответ. Может, к Нордхэгену следовало относиться как к данности, как к орудию сил природы. Теперь это не имело значения. Другая, еще более мощная сила взяла судьбу Нордхэгена в свои руки. И этой силой были мы с Линой.

Настал следующий день. Прошло двадцать четыре часа с начала воплощения плана. Лина спустилась вниз, и мы поговорили. У меня было гнетущее ощущение того, что мы еще недостаточно хорошо подготовились. Я отправил ее домой за одеждой и другими необходимыми вещами. Она взяла с собой мешок с наркотиками и вернулась через два часа. Приготовила мне поесть, и потом я ушел к себе. Там я принял душ, заснул и проснулся после полудня, чувствуя себя гораздо лучше.

Лина сидела на том же кресле в спальне, но Нордхэгена в комнате не было. Я застыл в дверном проеме и уставился на пустую кровать. Лина указала на ванную комнату. Голый Нордхэген лежал в ванной и храпел.

– Он обосрался, – объяснила Лина. – Я смогла раздеть его и помыть, но не смогла вытащить из ванной.

– Ничего страшного. Так даже лучше, как мне кажется. Он не проснулся?

– Нет. Бормотал что-то нечленораздельное и еле-еле передвигался.

– Хорошее снотворное.

– Кстати, – сказала Лина, – кажется, в прошлый раз я дала ему три капсулы. У меня с трудом получилось их в него впихнуть, и я могла обсчитаться.

– От этого он не умрет. Надеюсь.

Лина пошла вниз и приготовила для нас сэндвичи.

– Тебе нужно отдохнуть? – спросил я.

– Я в порядке.

– Поспи пару часов. Потом опять посидишь с ним, пока я поработаю в погребе. Нас ждет долгая ночь.

Она кивнула. Я не сказал ей, чем занимался внизу, но она и не спрашивала.

Позже, когда Лина проснулась, отдохнувшая, мы влили в Нордхэгена обогащенного фруктового сока и дали ему еще снотворного.

Спускаясь в погреб, я размышлял о людях Нордхэгена. Без сомнения, они проголодались и находились в полном ужасе. Должно быть, они задавались вопросом: что происходит? Рутина остается рутиной даже в аду, а их рутина нарушилась. Они не видели Нордхэгена уже два дня. Они видели, как я один раз спустился в крипту и вернулся оттуда спустя какое-то время. Я хотел их успокоить, поэтому занялся обычными делами и включил музыку. По тому, как они наблюдали за мной, я догадался, что все они думают только об одном: где Нордхэген? У него появилась небольшая проблема, ребята, небольшая проблема. Как мне хотелось рассказать им, что маленький доктор теперь обездвижен – почти также, как и они. Правда, его конечности на месте, но в его текущем состоянии чувствовалась определенная справедливость.

Я решил не заморачиваться с едой и влил в них огромную дозу джина с тоником, приправленного чем-то без цвета, без запаха и без вкуса. Пока я налаживал подачу питания, я был абсолютно спокоен, но, когда сел в командном пункте, заметил, как сильно трясутся у меня руки.

Как иронично – чтобы спасти этих людей от Нордхэгена, я должен их убить. Я продолжал убеждать себя, что это единственный способ. Но в сознании возникали образы из Камбоджи, и я задумался: вдруг я – новый Пол Пот, и решение проблемы оказалось катастрофичнее, чем она сама. Будь что будет. Если бы у этих людей был выбор, согласились бы они продолжать жить, но стать немыми, слепыми и испытывать постоянные муки? Все равно их ждал бы тот же конец, когда Нордхэген осуществил бы план по «вынужденной выборочной аннигиляции». И тут я вспомнил слова, сказанные Нордхэгеном: иногда для того, чтобы проявить доброту, приходится быть жестоким. Эти смерти были неизбежны, но я сделал их безболезненными и проводил этих людей в последний путь огромными порциями джина с тоником!

Я сидел в командном пункте, освещенный оранжево-зеленым светом электронных дисплеев, и смотрел на свои дрожащие руки, пока с мониторов не исчезли последние жизненные показатели. Потом я надел новую медицинскую маску, новую пару хирургических перчаток и принялся за работу.

Одно за одним я отстегнул тела от оков, достал их из ящиков и отнес в крипту. Там выпустил оставшийся воздух из их легких, чтобы тела не раздулись, как воздушные шары. Потом столкнул трупы в яму с негашеной известью. Яма поглотила их, и я представил себе, как под кожей Лондона набухает бесконечный нарыв смерти, который все никак не вскроется. Я закончил и присел отдохнуть. Тело болело, и мне закралась в голову мысль нырнуть в яму и поплавать вместе с трупами. Но мучительная смерть в мои планы точно не входила.

Я намеревался разобрать ящики и систему жизнеобеспечения, но совершенный мной геноцид в миниатюре полностью меня вымотал. Я с трудом поднялся наверх, нашел Лину и рухнул в ее объятья. Из ванной доносилось хриплое дыхание Нордхэгена.

– Готово, – сказал я ослабевшим голосом. – С ними покончено.

Лина убрала волосы у меня со лба и взяла мое лицо в ладони. Она отвела меня в свободную спальню и помогла снять одежду. Потом откинула одеяло и уложила меня на кровать, лицом вниз. Вышла из комнаты, но вернулась минуту спустя, и я услышал, как ее туфли со стуком упали на пол. Она села на меня и начала растирать мое тело спиртом, холодным и расслабляющим. Она изгнала демонов, поселившихся в моей шее, спине, руках и плечах. В какой-то момент я заснул глубоким сном без сновидений.

Первым, что я увидел, когда открыл глаза, было уродливое голое тело Роджера Нордхэгена. Он стоял, шатаясь, в дверном проеме с выражением полной растерянности на лице. Я в ужасе вскочил с кровати, но он никуда не собирался. Его качнуло, он часто заморгал и рухнул на пол. Я выругался, дотащил его до ванной комнаты, засунул его в ванну и дал еще снотворного. Плевать, если эта доза его убьет, мне больше не хотелось видеть его в вертикальном положении.

Лина спала в кресле. На столе рядом с ней стоял будильник, и я увидел, что он сработает через пятнадцать минут. Было не по себе от ярости и страха. Хотелось разбить будильник о стену и наорать на Лину. Но потом я заметил, что на улице светло. Время на часах показывало три пятнадцать. Я проспал почти двенадцать часов. Неудивительно, что она заснула. Ей и следовало меня разбудить. Хорошо, что она не забыла поставить будильник. Ярость отпустила, но страх остался. Уже второй раз наш план оказался под угрозой, еще более серьезной. Я не хотел выговаривать Лине, чтобы не расстраивать ее, но нам следовало тщательнее согласовывать наше расписание.

Зазвонил телефон, и я воскликнул от удивления. Через несколько секунд раздалась оглушительная имитация звона Биг-Бена. Кто-то нажал на кнопку дверного звонка.

– Я открою, – сказала Лина, которая сразу же проснулась. – Не отвечай на телефон. – Она поспешила из комнаты.

Я не мог вынести звук телефонного звонка, поэтому выбежал из спальни, закрыв за собой дверь. Вошел в ванную комнату и посмотрел на Нордхэгена. Очнись, думал я, давай, очнись сейчас же. Я сжал руки в кулаки. Нордхэгену повезло, что он был в отключке. Если бы он открыл глаза прямо сейчас, я бы раскроил его череп о смеситель.

– Всего лишь почтальон, – сказала Лина, сонно улыбаясь. – Принес пару посылок с образцами лекарств. Роджер постоянно их получает.

– Может, нам следовало ответить на телефон?

– Нет, ничего страшного. Но если он опять зазвонит, я сниму трубку. Меня они знают, а тебя нет.

– Кто они?

– Не важно, – сказала Лина. – Знакомые. У Роджера много знакомых, и они постоянно приглашают его то на обед, то на какие-то мероприятия. Не волнуйся, я разберусь.

– Думал, он не участвует в светской жизни.

– Так и есть. По крайней мере, не часто. Вернее, очень редко. Таким образом ему удавалось поддерживать социальные контакты, одновременно создавая образ труднодоступного, загадочного человека.

– Умно, – сказал я.

– Он очень умный. Все привыкли, что он редко присутствует на светских мероприятиях. Я поддерживала его образ. Это шло на пользу бизнесу. Некоторые клиенты выбирали его не только из-за квалификации, но и из-за таинственности.

– И нам это тоже на пользу.

Наконец сработал будильник. Лина успела выключить его до того, как я разбил проклятую штуковину о стену. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись, как дети, которым удалось избежать наказания за шалость. Лина подошла ко мне, и мы обнялись. Я знал, что еще ничего не кончено, но ситуация под нашим контролем.

– Ты уверена, что ему больше некому звонить? У него нет близких друзей?

– Нет, за все время нашего знакомства друзья с ним не связывались.

– А как долго вы знакомы?

– Достаточно, чтобы узнать, что друзей у него нет.

– Хорошо. Я дал ему снотворное несколько минут назад. Какое-то время он нас не побеспокоит.

Мы пошли в свободную спальню. Я еще не оделся. Лина разделась. Мы залезли под одеяло, поцеловались и обнялись. Секс нам сейчас был не нужен. Мы просто делились друг с другом теплом и провели около часа в сонном, расслабленном состоянии.

Худшее позади, пытался убедить себя я. Что бы ни произошло в будущем, оно не сравнится с тем, через что я прошел, когда избавлялся от трупов в погребе. Когда придет час разделаться с Нордхэгеном, это будет так же легко, как прихлопнуть комара.

– Присмотри за ним, – сказал я Лине перед тем, как пойти вниз. – Проверяй не только, спит ли он, но и дышит ли. Меня беспокоит, что из-за снотворного у него может начаться рвота и он может ею захлебнуться.

Эта мысль меня сильно беспокоила, поэтому в погребе я отрезал кусок от пластиковой трубки, отнес его Лине и объяснил, как им пользоваться в экстренном случае. Я боялся, что, пока она сбегает за мной, драгоценное время будет упущено.

На следующей стадии плана требовалось много физического труда. Я должен был разобрать сложную конструкцию Нордхэгена: стол, ящики, консоль, систему жизнеобеспечения. Начал я с ящиков. Это была медленная, изматывающая работа, а после месяцев ночных попоек я был не в лучшей физической форме. Приходилось часто делать паузы, чтобы перевести дух. Вскоре вся моя одежда промокла от пота. Из погреба на крышу здания вела вентиляционная шахта, и я подумывал, не поджечь ли мне деревянную конструкцию. Она сгорит, и огонь не пойдет дальше каменного подвала. В итоге я решил этого не делать. На улицах Мейфэра было многолюдно в любое время суток, и дым, идущий из трубы на крыше дома, привлек бы внимание.

Поэтому я стучал молотком, пилил и опять стучал молотком. Самым сложным было разобрать места стыков, соединенных болтами. К счастью, их имелось немного. Я пытался развинтить болты вручную, но пальцы свело судорогой. Пришлось пилить вокруг них. Доски получались причудливой формы, но я надеялся, что никто не будет внимательно к ним присматриваться.

Гора досок росла. Сначала мне казалось, что работы меньше не становится, но наконец я достиг критической массы и поверил в то, что смогу ее закончить. С этого момента стало легче. Циркулярная пила, с помощью которой Нордхэген собрал эту чудовищную конструкцию, теперь помогала мне ее разбирать. Не так тяжело, как разбирать египетскую пирамиду камень за камнем, убеждал я себя, хотя мне казалась, что моя работа мало чем отличалась. Если кто-то спросит о большой куче досок в погребе, Лина ответит, что ей о ней ничего неизвестно. Возможно, Роджер собирался что-то построить, а может, доски остались от перестройки конюшни. Какая разница? В разобранном состоянии зловещее сооружение превратилось в гору дерева.

Другое дело – электроника и сантехника. Металлические детали отправились в яму с известью. Туда же последовало дорогостоящее медицинское оборудование и мониторы, которые не нужны были в кабинете косметического хирурга. Остальное – трубы, насосы, капельницы – я разобрал, прочистил и сложил в пустом аптечном пункте. Оставались только стеклянные дверцы от ящиков. Сначала я хотел оставить их рядом с кучей досок, но они могли показаться подозрительными, было бы сложно объяснить их назначение. В конце концов я отнес их в крипту, разбил там с помощью молотка и сбросил осколки в яму. Последний кусок стекла предательски отказывался тонуть в извести, поэтому пришлось попотеть, пока он наконец не пошел ко дну.

Я подмел пол в погребе. Затем решил сложить доски заново, чтобы их вид возбуждал меньше вопросов. Потом сделал это еще раз. Но их было слишком много, поэтому мне пришлось сдаться. Теперь камера ужасов выглядела относительно невинно. Киноэкран, бар, стереосистема, доски, инструменты, различное медицинское оборудование в кладовой – все это не вызывало никаких подозрений. Незаконченная комната отдыха? Да, вполне разумное объяснение.

Я просидел в погребе еще час и убедил себя в том, что теперь он выглядит нормально. Но мне слишком хорошо было знакомо это помещение, и его кошмарное прошлое еще жило в памяти. Казалось, его стены кричат об отвратительных ужасах, которым они стали свидетелям. Мне пришлось отвести Лину вниз, увидеть ее улыбку и услышать, как она сказала: «Даже не верится», прежде чем я поверил в то, что у меня получилось. Она обняла меня, и я испытал странное чувство гордости. Мне показалось, я стал чище, словно, разобрав кошмар Нордхэгена до последнего винтика, искупил часть вины.

– Что будешь делать с ямой в крипте?

– Не знаю.

Теперь эта яма представляла собой единственную проблему. Можно сколотить крышку из досок и залить ее цементом, чтобы она оказалась на одном уровне с полом. Но свежий цемент будет выделяться в центре старинного каменного пола, как бы я ни пытался замаскировать его пылью и грязью. Что вызовет больше подозрений у потенциальной ищейки – участок, недавно залитый цементом, или открытая яма с негашеной известью? Мы решили, что новый цемент всегда навевает мысли о захороненных под ним телах. Мы поместили над ямой пару деревянных рам и накрыли их листом фанеры. Теперь яма выглядела «безобидно», и никто не подумает, что мы что-то в ней скрываем.

Прежде чем накрыть яму, я решил обследовать ее с помощью швабры. Так ничего и не нащупав, выбросил швабру туда же. Мне начинала нравиться эта дыра в прошлое. Без нее у нас с Линой было бы меньше пространства для маневра.

Вся работа по уничтожению королевства Нордхэгена завершилась в пять этапов с перерывами на еду и сон. Я потерял счет времени и чувствовал, будто ползу по темному тоннелю в надежде, что он куда-нибудь меня выведет. Нордхэген прибывал в искусственной коме и больше не доставлял никаких проблем. Но я знал, что у нас кончается время. Старик еще был жив, но его состояние ухудшалось. Цвет его кожи стал мертвеннобледным, дыхание ослабло. Было очевидно, что диета и снотворное, прописанные нами, не идут на пользу его и без того нездоровому организму.

Когда с погребом было покончено, у меня появились неожиданные сомнения. Раньше я думал, что с легкостью убью Нордхэгена, но теперь сомневался. Действительно ли необходима его смерть? Может, лучше привести его в чувство и объяснить ситуацию таким образом, чтобы он с ней смирился? Все зависит от Лины. Я – новенький, предатель, которого легко вышвырнуть вон. Но если Лина дорога Нордхэгену, сможет ли она его успокоить? Или ее предательство ранит его сильнее, чем мое, и он придет в ярость?

Мне не хотелось думать о Нордхэгене как о живом, активном враге. Без его королевства у него останемся только мы, и именно на нас он сосредоточит то, что осталось от его извращенного сознания. Не было причин на то, чтобы продлевать жизнь этого человека. Его надо убрать. Ему пора вернуть билет Создателю.

Мы подождали полтора дня, пока не наступила пятница, потом позволили сознанию Нордхэгена проясниться до полубессознательного. Его трясло, и на лице отразились муки адской головной боли. В полдень мы надели хирургические перчатки и начали поить его виски. Первоклассным односолодовым. Видимо, его желудок не был готов к таким потрясениям. Он постоянно кашлял и стонал, но мы продолжали вливать в него напиток. Он поскуливал между глотками. Когда он отказался открывать рот, я сходил на кухню за воронкой и вставил ее ему между зубов, пару раз отвесив пощечину. Потом наполнил воронку виски и зажал ему нос. Немного жидкости вытекло из уголков его губ, но основную порцию он проглотил. Такой метод оказался очень эффективным. Когда алкоголь завладел им, он перестал сопротивляться. Я убрал воронку, и он стал пить самостоятельно. От нас требовалось только наполнять его бокал и следить, чтобы он не тратил время зря. Надо было влить в него как можно больше алкоголя за короткий срок.

Одной бутылки было бы достаточно, но я откупорил вторую. Его сознание прояснялось на несколько секунд, а потом снова отключалось. На лице возникла глупая улыбка, которая осталась до самого конца. Он пил и с теплотой смотрел на меня и Лину, словно мы оказывали ему услугу. Возможно, так оно и было. Я не был уверен, сам ли я решил убить его, или Лина тайно подвела меня к этому, или сам Нордхэген хотел, чтобы я это сделал. В любом случае, все пришло к одному.

– Улыбайся… сладостная, сладостная тьма, – пробормотал Нордхэген.

Да, он осознавал, что происходит, и улыбался. Хорошо, подумал я – и снова поднес стакан к его губам. Его веки отяжелели, он смотрел вперед невидящим взором. Я наблюдал за тем, как он ускользает, и вдруг осознал, что мы больше не сможем воспользоваться «Фезерс». Жаль.

Пока я вливал в него виски, Лина по очереди вложила обе бутылки ему в руку. Позже я сделал то же самое со стаканом.

Он продержался дольше, чем я ожидал. Это только подтвердило мои опасения о том, что он мог бы прожить еще несколько лет. Я возрадовался тому, что мы взялись за дело. С каждой минутой наше решение казалось все более оправданным. Нордхэген почувствовал, что ему настал конец, и попытался приподняться.

– Смерть… забавная штука…

Я хотел оттолкнуть его, хотел его заткнуть, но не мог.

– Все равно что помогаешь… родиться пустоте… Главное… глубоко вздохнуть… чтобы этот вздох стал последним…

Отдаю ему должное, он пытался. Его грудь раздулась, серое лицо покрылось сначала красными, потом пунцовыми пятнами и наконец стало пепельно-белым. Но из его легких вышел лишь слабый вздох.

– Черт, – выругался он.

С меня было довольно. Я толкнул его. Он рухнул на кровать и закрыл глаза. Из его рта вырвался тихий свист. Казалось, он перестал дышать, но я знал, что он все еще жив, и нащупал слабый пульс.

– Осталось еще немного, – сказал я Лине. – Автономные функции организма постепенно отключаются. На это уйдет какое-то время, но он уже практически труп.

Я встал и прошелся по комнате, не сводя глаз с Лины. Я едва взглянул на нее во время всей процедуры, но теперь мне хотелось видеть, как она отреагирует на его смерть. Она смотрела на Нордхэгена. Ее лицо не выражало никаких эмоций. Наконец она встала, отвернулась от кровати, коснулась руки Нордхэгена на прощание и вышла из комнаты.

У нас было много дел. Лина вышла через главную дверь клиники и пошла пешком на Маунт-стрит, чтобы поймать такси и поехать в Квинс-Вуд. Днем ранее она отвезла сумку с моими вещами к себе домой. Мы прибрались в квартире Нордхэгена, потом я все проверил еще раз и стер наши отпечатки пальцев везде, кроме библиотеки. Там они не вызовут подозрений. Дважды я спускался в погреб, чтобы убедиться, что ничего не упустил. Даже сейчас я не удивился бы, если бы увидел там гору трупов. Трудно было поверить в то, что кошмар закончился.

Я сел у окна и посмотрел на переулок. С двух сторон на него выходили глухие стены зданий, но была и пара жилых домов, переделанных из конюшен. Мы надеялись, что их жильцов днем не будет дома. В любом случае, они вряд ли обращали внимание на то, что происходило у Нордхэгена. Риск был минимальным. Если кто-то и видел, что во время смерти Нордхэгена мы находились здесь, то мы сделали все, чтобы отвести от нас подозрение. Конечно, он пил. И в последнее время все больше и больше. Когда мы видели его в последний раз, он казался пьяным, но относительно в добром здравии. А потом нам пришлось уехать…

Я подходил к нему каждые десять минут, пока наконец не убедился, что он мертв. Потом я подходил к нему каждые пять минут в течение получаса. Хотел удостовериться, что его не оживило никакое божественное вмешательство. Наконец у меня не осталось сомнений, что жизнь покинула его окончательно. Все было в порядке. Я специально вышел через жилые помещения. За моей спиной захлопнулась дверь.

На мне не было ни головного убора, ни верхней одежды, только пиджак. В руках я ничего не нес. Я дошел до Грин-Парка, сел на метро и проехал одну остановку до вокзала Виктория. Как раз вовремя. Лина ждала меня на платформе с двумя маленькими чемоданами. Наш поезд отъехал от станции десять минут спустя.

Мы забронировали номер на двоих на мое имя в отеле «Уилере» в Брайтоне, на побережье. Большую часть уикенда мы провели в номере. Нам было хорошо. Мы смотрели в окно на море. Обнимались. Спали.

Часть третья

Culte de Moi[37]

Невыносимо то, что все вокруг, кроме реальности – опасный наркотик. Счастье существует только в воображении.

Сирил Конноли[38]. Беспокойная могила

14

Лина унаследовала все. Все, кроме открытки из чистого золота с выгравированной надписью «Спасибо», которую отправили тому нефтянику в Оклахому. Удивительно, что Нордхэген не придумал, как распорядиться деньгами после смерти. Лина унаследовала все или большую часть. Приличный процент от сбережений, хранившихся на четырех банковских счетах и в сейфовых ячейках в Великобритании, ушел на налоги. Но за их вычетом Лине досталась крупная сумма, кроме того, в ее собственность перешла недвижимость на Миллингтон-лейн. Еще больше денег находилось на зарубежных счетах.

Завещание все-таки существовало и упростило процесс. На то, чтобы уладить все дела, потребовалось некоторое время. Лине пришлось постоянно общаться с нотариусами, бухгалтерами, банкирами и другими заинтересованными сторонами. На меня у нее времени почти не оставалось. Мы виделись только ночью и по выходным. Мне даже начало казаться, что мы все еще находимся во власти Нордхэгена. Его богатство накрыло нас, словно невидимой сетью, и иногда я сомневался, что у нас получится из нее выбраться.

Смерть Нордхэгена не вызвала никаких подозрений. Лина «обнаружила» его тело в понедельник днем («Так как он закрыл клинику, я работала на полставки, помогая ему с документами»). Очевидной причиной смерти был алкоголь. При вскрытии обнаружилось, что печень Нордхэгена находилась в завершающей стадии фиброза. Никаких проблем, никаких вопросов. Лина настояла на кремации и организовала поминальную службу, на которую я не пришел.

Я был всего лишь приветливым квартиросъемщиком. Я не заключил с Нордхэгеном никакого договора, поэтому аренду жилья пришлось оформить документально. Проблем с этим не возникло. Собственность все равно отходила Лине, и она была не против. Мы договорились, что я пока буду платить за жилье управляющей компании. Но на самом деле мои расходы продолжал оплачивать Нордхэген, потому что на мой счет каждый месяц по-прежнему поступала тайная зарплата – очень мило с его стороны.

Я был уверен, что полицейские захотят меня допросить, как только выяснят, что Лина – единственная наследница, а я, ее парень, живу в том самом доме, где умер Нордхэген. Но они так и не пришли. Если они и связывались с Линой, она об этом не упоминала. В смерти Нордхэгена от алкоголя не было ничего подозрительного.

Я продолжил жить в квартире в Мейфэре. Переезжать в Квинс-Вуд казалось не очень хорошей идеей по целому ряду причин, в том числе и потому, что Лина редко бывала дома. Днем мы урывками встречались на Миллингтон-лейн, а ночью она часто оставалась у меня. Моя безликая, холодная комната ничуть не снижала накала нашей страсти. Наоборот, в ней мы провели наши самые жаркие, безумные ночи. Лишнее подтверждение того, что наша связь была крепка сама по себе и не нуждалась во внешней поддержке.

Пару раз я звонил родителям, чтобы они не волновались из-за отсутствия писем. Сами они писали мне регулярно, под моей кроватью выросла внушительная стопка однократно прочитанных и забытых посланий. Не могу сказать, что я испытывал неловкость, разговаривая с ними, но в этом было что-то странное. Они ничуть не изменились – такие же знакомые, обычные люди с которыми я рос и которые остались в Америке, когда я уехал в прошлом октябре. Но сам я изменился, сильно изменился и отдалился от них. Я вышел на новую орбиту, не только по отношению к ним, но и к их миру.

– Что ты собираешься сделать с этим местом? – спросил я Лину однажды вечером. Мы сидели в библиотеке Нордхэгена и неторопливо уничтожали его запасы спиртного.

– А что? Ты хочешь здесь жить?

– Нет, не особо.

Здесь было полно моих призраков и ощущалась атмосфера недавнего ужаса. Кому хочется жить в кошмаре, реальном или воображаемом?

– Аминь. Продай этот дом.

– Таки поступлю.

– А яма с известью?

– Предупрежу покупателя, чтобы он в нее не свалился. Насколько мне известно, она была здесь всегда. Роджер никогда не пользовался криптой. Яма с известью – часть древней истории и не имеет к нам никакого отношения. Возможно, покупатель решит залить ее цементом, или я попрошу поверенных предложить такой вариант. В любом случае, вряд ли кому-то придет в голову туда заглядывать.

– Но если о ее существовании узнает какой-нибудь историк или археолог…

– Нет. – Лина покачала головой. – В этом нет смысла. В негашеной извести сокровища не прячут. Там нет ничего ценного или интересного. Эта яма – всего лишь источник неудобства для владельца дома. Спорим, даже если бы мы предложили ее исследовать, никто не согласился бы.

– Может быть.

– Даже если там найдут трупы, – продолжала она. – Это худшее, что может произойти, ведь так? Но какое отношение трупы будут иметь к нам? Нас с ними ничего не связывает.

– Полиция может установить дату смерти, – возразил я, – Они поймут, что это произошло, когда зданием владел Нордхэген.

– Вот именно, Нордхэген. Не мы.

– Звучит логично. – Я начинал думать, что она права. Какие улики могут связать нас с теми убийствами? Да никакие. – Тебе решать, – сказал я ей.

– Думаю, я его продам. И дом в Квинс-Вуд тоже.

– Что? – От этой новости я подпрыгнул, чем вызвал у Лины улыбку. – Думал, ты никогда не переедешь из того дома.

– Давай прогуляемся. Я хочу тебе кое-что показать.

В последних лучах заходящего солнца мы пошли через Гайд-парк. Мне начинала нравиться лондонская весна и то, как она постепенно переходила в лето. В Нью-Хейвене смена времен года казалась резкой и жестокой и заставляла людей подстраиваться под нее – здесь же все происходило плавно. Мы вышли из парка на Бейсуотер-роуд и пошли в сторону Ноттинг-Хилла.

– Как тебе?

Лина остановилась возле большого квадратного дома из кирпича. Трехэтажный особняк, окруженный забором. На окнах висели занавески, но лужайку перед домом давно не подстригали. Было видно, что в доме никто не живет.

– Где табличка «Продается»?

– Его еще не выставили на продажу. По крайней мере, официально. Но я узнала о нем, и мне он понравился. Имеется гараж с отдельным въездом, глубокий погреб и никаких соседей по ночам.

– Звучит здорово.

– Построен в георгианскую эпоху, – добавила она, но мне это ни о чем не говорило. Я все еще размышлял о гараже с отдельным входом, глубоком погребе и отсутствии соседей по ночам.

После того, как Лина решила все вопросы, связанные с наследством, мы стали проводить больше времени вместе, и я помог ей избавиться от всего лишнего.

Мы распродали вещи Нордхэгена – книги, медицинское оборудование, мебель. Упаковали одежду в мешки и отвезли их в благотворительную организацию помощи бездомным. Было приятно думать, что потенциальные жертвы Нордхэгена теперь будут носить его наряды. Ценных вещей у Нордхэгена было немного – непримечательные произведения искусства и несколько скромных предметов антиквариата. Их мы тоже продали. А еще выбросили несколько мешков с его записями, представлявшими собой многословную, непонятную писанину, которая не стоила того, чтобы ее расшифровывать.

Поверенных не пришлось долго убеждать. Да, они согласны, что яму лучше запечатать. Они об этом позаботились и наняли бригаду строителей, которые выполнили свою работу просто первоклассно. Ко всему прочему, строители были счастливы оказать красивой женщине услугу и вывезли из погреба доски. Зачем они ей вообще нужны? Они заплатили символическую сумму и забрали все стройматериалы.

Кое-что мы оставили себе: алкоголь, стереосистему, киноэкран, проектор и коллекцию фильмов (хотя мне вовсе не хотелось еще раз пересматривать «Экспрессо Бонго»). Остальное имущество Нордхэгена, с которым нам не хотелось заморачиваться, сдали в комиссионный.

Лина сделала владельцам дома на Бейсуотер-роуд упреждающее предложение и купила его. Пока сделка оформлялась, она выставила на продажу здание на Миллингтон-лейн и его быстро приобрела какая-то левацкая профсоюзная организация «в качестве капиталовложения». Это очень позабавило Лину.

Когда я впервые оказался внутри дома на Бейсуотер-роуд, меня поразил его размер. Вид с улицы был обманчив. Что мы будем делать со всем этим пространством?

У Лины оказались идеи на этот счет. Множество идей. Продажа недвижимости Нордхэгена оплатила покупку здания на Бейсуотер-роуд, а денег, вырученных за дом в Квинс-Вуд, хватило на объемную переделку. К основному наследству она так и не прикоснулась.

Пока архитектор и бригада строителей занимались перестройкой, мы жили в одной комнате и пользовались кухней.

В одной из больших комнат установили аквариум и планетарий. Другая превратилась в усовершенствованную версию прежней спальни. Пришлось использовать часть погреба, но, как и сказала Лина, он был просторным и глубоким. Я обрадовался, когда в погребе был оборудован тренажерный зал с паровыми, душевыми и джакузи. Одна из небольших комнат стала кинозалом. По моему предложению другое крыло дома переделали в бар. В потолке над нашей спальней проделали огромные окна. На крыше Лина планировала разбить сад.

Наконец до меня дошло, что дом на Бейсуотер-роуд становится вариацией «Фезерс». Не такой роскошной, но все-таки передающей основную идею. Не хватало только персонала. Когда я рассказал о своих наблюдениях Лине, она рассмеялась.

– Нет, – сказала она. – Ты путаешь оболочку с фантазией. Думаю, из этого дома получилась бы неплохая коммуна для проституток. Можно было бы пригласить сюда самозанятых девушек и позволить им пользоваться нашими помещениями. Мы бы управляли этой некоммерческой организацией за небольшой процент. Но законы – сложная штука. Поэтому в этом доме развлекаться будем только мы.

– Не возражаю.

Шли дни, недели, месяцы. Иногда я думал, что перестройка не закончится никогда. Но настал день, когда последние плотники собрали инструменты и уехали, и я понял, что они больше не вернутся. Я закрыл входную дверь и сходил за Линой. Мы пошли в бар и отметили окончание ремонта.

– Тебе не нужно сегодня ни с кем встречаться, – сказал я.

– Нет.

– И завтра, и послезавтра, и после-послезавтра. Тебе не нужно ни с кем встречаться.

– Нет. – Она рассмеялась.

– Рабочие больше не придут.

– Только если что-нибудь сломается.

– Да, но если ничего не сломается…

– Если ничего не сломается, то не придут.

– Выпьем за это.

– Выпьем.

Мы долго сидели в баре, улыбались, пили, смотрели друг на друга. Нам было хорошо. Наконец-то дома, думал я. Мы наконец дома.

Было очень тихо.

15

На мой взгляд это было необязательно, но мы все-таки отправились в деловое путешествие. Казалось, единственным способом полностью изгнать Нордхэгена из нашей жизни было уладить дела, связанные с его собственностью за рубежом. Пока мы этого не сделали, он висел бы над нами дамокловым мечом.

Возможно, скука тоже сыграла в этом решении небольшую роль. Хотя мы с Линой этого никогда не обсуждали, но нам обоим нужно было отдохнуть от Лондона. Поэтому вскоре после окончания ремонта в доме на Бейсуотор-роуд мы с Линой собрали чемоданы и покинули страну.

Неделю мы провели в Женеве. Может, в другое время года местное озеро и выглядит красиво, но не тогда, когда там были мы, да и в целом я довольно быстро устал от прогулок по этому унылому протестантскому городу. Я так и не смог проникнуться его атмосферой, хотя, если честно, особо не пытался.

Лина занималась делами, вооружившись лишь единственным листком бумаги с названиями трех банков и длинными номерами счетов. Несмотря на надежность швейцарских банков, Нордхэген предпочитал хранить свои деньги в разных учреждениях. Лина перевела все средства на один счет и выяснила, что она стала еще богаче, чем думала изначально.

– Как он смог накопить столько денег? – спросил я. – Не спорю, его клиника процветала, но на косметической хирургии столько не заработаешь.

– Думаю, ты прав, – согласилась Лина. – Возможно, некоторым из своих пленников, до того, как поместить их в ящики, Нордхэген предлагал купить свободу.

– У них водились деньги? Я думал, большинство из них жило на улице.

– Большинство, но не все. Некоторые из них были богатыми.

Кроме того, их было больше двенадцати, напомнил я себе. А ведь еще можно посчитать трупы, сваленные в крипте…

– Получается, он не выполнил свою часть сделки.

– Не стоит иметь дело с дьяволом, – сказала Лина. – Но если ты попал в его лапы, то, чтобы из них вырваться, сделаешь все, даже перепишешь на него все свое имущество.

– Не представляю, почему его так и не поймали.

– Он был очень умен и по-своему осторожен. Некоторые люди пропадали, а потом их деньги переводились в Швейцарию. Как думаешь, что думали их друзья, родственники или бизнес-партнеры?

– Что они сбежали из страны, чтобы начать жизнь под новым именем.

– Именно, – сказала Лина.

– Хитрый маленький монстр.

– Думаю, часть этих денег он накопил давно, – продолжала Лина. – Я мало знаю о его прошлом, но насколько понимаю, он происходил из богатой семьи. Живых родственников у него не осталось, поэтому логично предположить, что он унаследовал их состояния.

– Последний представитель рода, – сказал я. Осознание этого факта успокаивало. – Но ты же вела его документооборот.

– Лишь малую его долю, британскую. Он зависел от меня, но многое скрывал. То, что мне известно, я почерпнула из обрывков разговоров и случайных фраз.

– Расскажи мне, как ты познакомилась с Нордхэгеном, – попросил я.

– Откликнулась на объявление, – улыбнувшись, ответила она. – И, конечно, получила работу. Проще не придумаешь.

– Что случилось с твоей предшественницей? – Я подумал: вдруг среди трупов в крипте было и ее тело?

– О, Роджер менял секретарш, как перчатки. Или он им не нравился, или ему было с ними неуютно.

– Но с тобой-то ему было комфортно.

– Да.

– Когда он нанял тебя, его кошмарная коллекция в погребе уже существовала?

– Да.

– И как скоро он тебе ее показал?

Лина пожала плечами.

– Не сразу. Моей реакции он боялся намного больше, чем твоей.

– Ты должна была играть роль посредника. – Лина кивнула, и я продолжил: – Почему ты не сдала его сразу, когда у тебя была такая возможность?

– Раньше я постоянно задавалась этим вопросом, – ответила она, помешивая кубики льда в бокале. – Я могла бы перечислить множество причин. Во-первых, страх. Я боялась, что он добавит меня к своей коллекции, если я не смогу убедить его мне доверять. И потом, мне не хотелось брать на себя роль хорошей девочки, которая поступила правильно. Становиться благонадежной гражданкой Равашоль. Мой однофамилец перевернулся бы в могиле.[39] Но главная причина заключалась в том, что подсознательно я понимала: моя жизнь может развиваться по двум путям. И я выбрала тот, который показался мне правильным. Видишь, Том, я прошла примерно через то же, что и ты. Ты повторил мой путь. Может, я выбрала его, потому что я жадная, эгоистичная, ненасытная, амбициозная. Но я не считаю эти качества чем-то плохим. Я не лицемерка и понимаю, что они – неотъемлемая составляющая воли к жизни. Миру наплевать, Том. Земля все так же вертится вокруг своей оси. Вот и все. И я выбрала идти в авангарде, а не влачить жалкое существование.

Казалось, Лина хотела сказать что-то еще, но замолчала, рассмеялась – прежде всего над собой – и отвернулась. Я хотел, чтобы она продолжала говорить, потому что ее слова завораживали – и потому что я понимал, что она говорит и обо мне. Но это редкое настроение уже улетучилось.

– Что ты почувствовала, когда смотрела, как он умирает?

Жестокий вопрос? Я долго ждал нужного момента, чтобы его задать. Она смотрела в окно на Женевское озеро и на какое-то время застыла. Потом повернулась ко мне и посмотрела в глаза.

– Почти ничего, – ответила она. – Облегчение – за себя, за нас. И, может, даже за него. Но больше ничего.

Не могу утверждать, что я до конца ей поверил, хотя ее лицо выражало хладнокровную убежденность. Разве может такое быть, что она так много для него значила и в его последние часы не испытала ничего? Но в то же время она, как и я, ускорила его уход. Я молча допил свой бокал.

Из Женевы мы прилетели в Рим и пересели на другой самолет. Потом у нас была двухчасовая остановка в Бахрейне, а следующим утром мы приземлились в жарком и влажном Бангкоке. Мы планировали остаться там на несколько дней, но смогли выдержать лишь сутки духоты. На самолете внутренних авиалиний мы прилетели на остров Пхукет, расположенный в Андаманском море к юго-западу от Бангкока. Там мы нашли тайского бизнесмена с непроизносимым именем, который внимательно изучил документы Лины, улыбнулся и передал нам связку ключей. Он объяснил нашему водителю, куда ехать. Как оказалось, много лет назад Нордхэгену случилось побывать на Пхукете. Ему понравился остров, и он задешево купил здесь землю и построил на ней простое бунгало.

– Он каждый год приезжал сюда на две-три недели, один, – объяснила Лина, пока наш автомобиль подскакивал на кочках. – Называл этот дом убежищем и планировал обосноваться здесь после того, как выйдет на пенсию.

Я рассмеялся и покачал головой. Пхукет – местечко замечательное, спору нет, но от Нордхэгена – человека с полным погребом трупов и еще живых пленников – до нелепости комично слышать заявления о безмятежном выходе на пенсию.

Бунгало Нордхэгена оказалось монашеским в своей простоте строением со спартанским интерьером и выходило на девственный пляж.

– Хочу уехать отсюда, – внезапно сказала Лина. Мы стояли в дверном проеме; водитель был у меня за спиной с одним из наших чемоданов в руках. – Я не останусь здесь даже на одну ночь.

Мне было все равно. В доме виднелись следы плесени. На то, чтобы сделать его пригодным для жилья, потребуются минимум сутки, поэтому я был рад, когда мы поехали назад в поисках отеля. Водитель тоже был счастлив – мы дали ему шанс заработать. Он помог нам найти приличный отель. Номер был оборудован кондиционером, и я сразу же лег спать, а Лина отправилась к местному риелтору.

– Он продаст бунгало, – сообщила она позже вечером. – Я хочу от него избавиться.

– Думаешь, удастся выручить за него какие-то деньги?

– О да, – улыбнулась Лина. – Риелтор наживется на этой сделке. Ну и хорошо. Эта собственность стоит денег. Я согласна на любую сумму, и большую, и маленькую. Просто хочу избавиться от этого места.

– Мне дом показался замечательным. Что тебе не понравилось?

– Не знаю, – ответила Лина. – Возможно, я ощутила присутствие Роджера. И здесь оно кажется более явным по сравнению с лондонским домом. Я почувствовала нечто, как только открыла дверь. Бунгало небольшое, почти без обстановки, но на нем есть отпечаток Роджера.

– Уверен, все к лучшему, – сказал я ей. – Перевернем еще одну страницу истории Нордхэгена.

– М-м-м.

На следующий день мы улетели в Паттайю – курорт меньше чем в ста пятидесяти километрах от Бангкока. Как только я увидел город, то сразу подумал: вот оно, будущее Пхукета. Красивые пляжи с роскошными отелями, множество развлечений – гольф, парасейлинг, ночные клубы, бары, дискотеки и целый десант перевозбужденных немцев, скандинавов и японцев. Однако мы с Линой решили просто отдохнуть и расслабиться. Нам этого было достаточно.

На пляже Лина выглядела сногсшибательно. Конечно, она красивая и сексуальная, но дело не только в этом. Главное – ее кожа. Почти у всех в Паттайе кожа была обгоревшая, коричневая или азиатского оттенка. У меня самого кожа превратилась из розовой в красную. Лина же выделялась на этом фоне не просто белой, а прямо-таки алебастровой кожей. Она была самым поразительным экзотическим зрелищем в этом экзотическом месте.

В Паттайе мы провели несколько счастливых дней. Лина не переставала восхищать меня, и, казалось, мы нашли очередной предел нашей свободы. Прошлое, которое можно суммировать единственным словом «Нордхэген», было лишь удаляющейся точкой на горизонте. Физически мы преодолели тысячи километров – а в иных, более тонких измерениях переместились на множество световых лет. По-моему, самое лучшее в Паттайе заключалось в том, что она находится далекодалеко от всего остального мира.

Целыми днями мы лежали на пляже, омываемом волнами, играли во что-нибудь или просто дремали, всегда касаясь друг друга. Ночью мы ели, пили и танцевали в различных заведениях. Мы были только вдвоем и буквально парили в облаках. Мы планировали задержаться здесь на пару дней, максимум на семь, но в итоге провели в Паттайе три волшебных недели.

Потом мы сделали короткие остановки в Гонконге, Токио, Гонолулу и Лос-Анджелесе и наконец прилетели в Панаму, где у Нордхэгена была квартира. Она сдавалась круглый год, и доход от нее ежеквартально поступал в швейцарский банк. За все время нашего пребывания в Панаме я ни разу не вышел из отеля. Лина встретилась с местным риелтором и договорилась о продаже квартиры. Насколько нам было известно, эта квартира являлась последней собственностью Нордхэгена.

Я подумывал о том, чтобы навестить родителей в Огайо и познакомить их с Линой, но решил этого не делать. Непонятно, почему – просто передумал в последний момент. Никак не выходило сочинить сколько-нибудь правдоподобный рассказ о том, что происходило в моей жизни. Вместо этого мы переночевали в Майами и улетели обратно в Лондон.

В наш дом на Бейсуотер-роуд мы приехали холодным, серым и дождливым утром. Лина включила отопление. Я заварил чай. В доме было прохладно, как и на простынях. Мы разделись, залезли под одеяло и пили чай, согревая друг друга теплом наших тел. Три дня и три ночи мы почти не выходили из спальни. Нам ничего не хотелось делать, мы просто ждали, когда пройдет джетлаг. Окно в потолке над нашей огромной кроватью позволяло часами смотреть на небо.

В последующие недели наше настроение постепенно пошло на спад. Некоторое время мы почти каждый вечер выходили в город. Ужинали в лучших ресторанах Лондона, как попкорн поглощали новые фильмы и живые концерты, танцевали и пили в самых модных ночных клубах. Коротали ночи как могли. Постепенно мы начали с растущим интересом наблюдать за другими людьми: как они двигаются, как говорят, какие знаки внимания оказывают друг другу. Поведение других людей казалось нам таинственным и захватывающим. Мы наблюдали за ними, словно антропологи, открывшие новое племя эпохи палеолита. Мы с Линой чувствовали себя антропологами ночи. Город и его обитатели стали для нас основным источником изучения и развлечения. Наблюдая за людьми, которые рыскали в той же темноте, что и мы, мы пытались узнать что-то о себе.

Во время наших ночных вылазок в нас проснулся голод. Мы с Линой не обсуждали этого – наши отношения несли на себе груз невысказанных слов – но понимали, что происходит. Я не знал, приведет ли это к чему-то новому – или наша любовь просто скатится до унылой рутины. Я даже не подозревал, что произойдет на самом деле.

Какое-то время мы развлекались с парой, с которой познакомились на одной дискотеке. Тони и Салли, привлекательные молодые люди на третьем году не очень счастливого брака. Он работал в рекламном бизнесе, а она находилась в стадии познания себя как женщины.

Недавно покорившие ее идеи феминизма казались мне поверхностными и были ничуть не лучше старой доброй покорности, которая так ценится мужчинами. Но, возможно, в этом и был весь смысл ее самопознания. Как и многие другие пары, чьи отношения находятся в кризисе, они искали ложной свободы, словно тот факт, что они способны возбуждать других, сделает их снова привлекательными друг для друга. Мы четыре или пять раз сходили с Томом и Салли на свидания вчетвером. Судя по всему, они рассчитывали на определенного рода любовное приключение, от которого веяло мелодраматичностью и мещанской неизбежностью.

– Как насчет любви вчетвером? – спросила меня Лина.

– Думаешь, это разрушит их брак?

– Можем попробовать.

– Не знаю. Стоит ли? Это же так пошло. Они преследуют нас как глупые щенки.

Но мы решили попробовать. Тони и Салли думали, что контролируют ситуацию, и с энтузиазмом отреагировали на наши намеки. Каждый наш совместный танец превращался в авантюру. Салли сжимала мою ладонь, прижимала ее к своей пышной груди. Ее бедро терлось о мои. Ее рука как бы случайно соскальзывала мне ниже пояса. Во время танца она шептала мне на ухо комплименты: «Я люблю все американское… Ты умеешь получать от жизни удовольствие… Я могла бы делать это всю ночь, каждую ночь… М-м-м, мне страшно от того, как ты меня заводишь…» Последняя фраза была у нее самой любимой и обычно сопровождалась тем, что она клала мою руку на свою правую грудь и засовывала язык мне в ухо.

Тони вел себя иначе. Он был хладнокровен. Человек мира, восходящая звезда лондонского рекламного бизнеса. У Тони имелось какое-то неуклюжее обаяние. Лина справлялась с ним без проблем.

– Стоит мне просто посмотреть ему в глаза, – сказала она мне, смеясь, – и он чуть ли не кончает себе в штаны.

Я не сомневался. Лина могла оказывать такой эффект на мужчин. Хотя Тони и не лапал ее на танцполе, было видно, как он ее хочет. Возможно, ему казалось, что он женился на женщине ниже его по статусу. Лина создавала иллюзию доступности, но в то же время держала его на расстоянии. Таким образом Тони находился в состоянии предвкушения, которое никогда не выльется во что-то большее. Он напоминал мне йоркширского терьера, который пытается залезть на ирландского волкодава. Как бы он ни старался, такой высоты ему не достигнуть.

Вскоре мы с Линой начали терять к ним интерес. Я думал, что поставлю точку в наших отношениях, когда на танцполе сказал Салли: «У тебя пара шикарных бидонов, дорогуша, и, готов поспорить, отсасываешь ты как надо». Я думал, такой грубостью, подрывающей основы английской чопорности, я отпугну ее от себя. Но увы. До этого она сдерживалась в выражениях, а после того, как я подал ей пример, не стеснялась требовать большего.

Это привело к странному финалу. Однажды днем Салли позвонила нам домой, и я снял трубку. Она сказала, что хочет со мной поговорить. Она думала о том, что я сказал. Действительно ли я считаю, что у нее красивая фигура? Не слишком ли она крупная? Иногда она ненавидит свою грудь и считает верхнюю часть туловища слишком массивной. Она чувствует себя неуверенно, сказала она мне. Ей нужно слышать, как мужчина говорит ей, что у нее классная фигура и что сама она очень красивая. Потом она начала перечислять, во что одета. Во что-то кружевное и сексуальное. Она хотела бы, чтобы я ее видел, но так как это невозможно, начала описывать. Очень подробно. Потом попросила, чтобы я честно рассказал ей свою самую тайную фантазию о ней. Я сразу же сочинил ее, не пожалев деталей, которые она хотела услышать.

– Она кончает, – сказал я Лине, зажав рукой микрофон. – Прямо сейчас. У нас секс по телефону.

Лина сдержала смех и жестами подстегнула мою изобретательность. Таким образом мы с Салли консумми-ровали наши недоотношения посредством Лондонской телефонной сети. На следующий день мы сменили номер телефона. Перестали ходить в клуб, в котором познакомились и встречались с Тони и Салли, и больше никогда их не видели.

Эта пара напомнила мне слова, когда-то сказанные Линой или Нордхэгеном: без боли нет жизни. Мне казалось, что в погоне за новыми удовольствиями Тони и Салли на самом деле причиняют себе боль. Если они в состоянии сделать себе больно, то это значит, что в них все еще живо нечто важное. В конце концов они наберутся опыта, возобновят отношения и будут больше ценить друг друга. Или, наоборот, боль приведет к окончательному разрыву и к началу новой независимой жизни. Что бы с ними ни произошло, боль сыграет в этом главную роль. Боль – это выход.

Наступило лето. Начался Уимблдонский турнир, и в городе было полно туристов. Мы по-прежнему выходили в город по ночам, но больше не относились к этому как к чему-то обязательному. Часто мы оставались у себя в саду на крыше. Сидели, пили и наблюдали за тем, как над Лондоном сгущается тьма. Мы могли говорить или молчать, в зависимости от настроения. И вот в одну из таких ночей, когда небо было необычно безоблачным и звезды светили ярче городских огней, Лина заговорила о скуке.

– Не думаешь ли ты, что нам все досталось слишком легко, и поэтому мы ощущаем некоторую пресыщенность? – спросила она.

– Нет. А что?

– Иногда мне кажется, что я в состоянии застоя, – сказала она. – Когда надо было следить за тем, чтобы Нордхэген и его мирок не развалились, я пребывала в постоянном тонусе, в постоянном ужасе. Но теперь жизнь перестала бросать мне вызов.

– Какого вызова ты хочешь?

– Еще не знаю. Например, мы могли бы потратить все деньги и потом начать их снова зарабатывать. Существует столько разных опасных способов сколотить состояние.

– Конечно. Можно так сделать, – допустил я. – Пит Таунсенд однажды сказал, что не боится потерять все свои деньги, потому что всегда может взять в руки гитару и заработать еще столько же. Так что какой в этом смысл?

– Тогда оставим в покое деньги. Может, придумать что-нибудь, связанное с другими людьми…

– Предлагаешь поехать в Сербитон и потрахаться с Тони и Салли? Какой в этом смысл? Все равно что играть в карты и знать руку соперника. Нет уж, спасибо. К тому же единственным вызовом в таком случае будет стараться не рассмеяться им в лицо.

– Я не это имела в виду. Конечно, ты прав.

– Тогда что?

– Не знаю, Том. – Лина редко не знала, что делать, и я не понимал, как ей помочь. Я дождался, пока она продолжит. – Мне просто кажется, что решение лежит прямо перед нами, мы просто не можем за него ухватиться и воспользоваться им. В итоге оно тает и утекает сквозь пальцы.

Мне не нужно было уточнять, что она имела в виду. Лина снова говорила о власти. Нашей ускользающей подруге.

– Зачем она тебе?

– Не знаю. Затем.

– Почему?

– Потому что она не может лежать без дела. Она хочет развиваться. Она хочет действовать.

Я никогда раньше не слышал, чтобы Лина не говорила о чем-то прямо. Значит, ей хотелось, чтобы я предложил варианты. Я решил не ходить вокруг да около.

– Можно убивать людей, – сказал я. – Хотя это уже пройденный этап.

Лина улыбнулась.

– Убийства – не самоцель.

Не согласилась, но и не сказала «нет».

– Расскажи мне о своей фантазии, – попросил я. Беспроигрышный запасной вариант.

– Иногда, – начала Лина, – мне хочется увидеть, как этот город рушится.

– Я привязался к Лондону, – беспечно сказал я. – Жаль будет его разрушать.

– Город не в физическом смысле, не его прекрасные здания. В психологическом. Порядок.

– Ты имеешь в виду то, чем занимается ИРА? – рассмеялся я. – Британцы становятся только сильнее, когда кто-то атакует их размеренную жизнь. В результате действий ирландцев у британцев повышается самооценка, ведь так?

– О, я вовсе не думала о том, чтобы повышать людям самооценку, – сказала Лина. На ее лице блуждала улыбка. – Я бы заставила их страдать.

Воцарилось долгое молчание. Ночь вокруг нас казалась осязаемой. Я бы не удивился, если бы мог к ней прикоснуться – к аморфной, тактильной ночи. Наконец я заговорил.

– Я все еще здесь, – сказал я. – В голове появляются различные мысли. Я не в состоянии оглянуться назад. Это стало невозможным благодаря тебе, и я счастлив. Нордхэген сделал со мной то же самое, но по-другому. Назад пути нет. Я больше не тот, кем был раньше. «Любовь» – это слово, которым мы с тобой пользуемся редко. Может, потому, что оно кажется нам слишком поверхностным, или потому, что нам никогда не были нужны слова. Но прямо сейчас я не перестаю о нем думать, и хочу сказать вслух: «Я люблю тебя, Лина, я люблю тебя». После первых выходных, которые мы провели вместе, у меня было чувство, что жизнь моя окончена. Я не сразу это понял. На то, чтобы в себе разобраться, мне потребовалось время, но потом я пришел к одной простой мысли. Жить с тобой – только это имеет для меня значение. Более того, я даже не надеялся, что со мной произойдет что-то подобное. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу тебя потерять. Если это произойдет, я шагну с крыши или размажу свои мозги по стене тюремной камеры. У меня не будет выбора. Я просто самоуничтожусь. С тобой мне не скучно. По моему мнению, люди сами убеждают себя в том, что им скучно, по причинам, не выдерживающим критики. Я с тобой до конца, что бы ни случилось, какой бы ни стала наша любовь. Но я не хочу, чтобы мы сбились с пути. У нас может не быть второго шанса избежать наказания, и это самое страшное, что может произойти. Нам придет конец, и никакие фантазии или даже власть этого не стоят. Настоящий вызов заключается в том, чтобы не потерять то, что происходит между нами, не потерять нас. Мы должны сохранить наши отношения и использовать их по максимуму. Вот все, что я хочу.

После того, как я высказался, мне должно было стать легче, но как только я замолчал, у меня появилось дурное предчувствие. Словно видение, в котором Лина говорила: «Да, я твоя фантазия, но ты не понимаешь одного, Том, для самой себя я тоже фантазия. Я власть, а это значит, что власть – твоя самая главная фантазия, и ты не в состоянии мне сопротивляться, потому что я – непреодолимая сила природы, и наша любовь взлетит до небес, потому что иначе быть не может. Существуем только мы, что бы ни случилось».

Это видение меня шокировало, и я не мог отделаться от неприятного ощущения, несмотря на то что на самом деле Лина ничего не сказала. Она смотрела на ночное небо и держала меня за руку, потом повернулась ко мне, и я увидел, что ее глаза полны слез.

16

Относитесь к этому как к хобби. Любому человеку необходимо хобби. Сегодня я зритель. Я сижу в шкафу, который стал моей театральной ложей. В нем душно, но мне все равно. Сегодняшнюю пьесу сочинила сама жизнь. В ней переплелись драма, комедия и трагедия – ни одному драматургу такое не под силу. Дверь шкафа сделана из одностороннего зеркала, по другую сторону от нее гостевая комната. Лондон – мое пип-шоу… и сегодня я подглядываю за тем, как мужчина пытается трахнуть курицу.

Не знаю, где она их находит, но это не важно. Улицы города полны людей, которые что-то ищут. Знают ли они, что именно? Поймут ли они, что это именно то, что им нужно? Не будут ли они разочарованы? Но погодите. Загорается свет и освещает сцену. Входят актеры, мужчина и женщина. Начинается спектакль.

Ему нравится комната. Он говорит, что она обалденная. Они скидывают верхнюю одежду. Она подходит к бару и разливает напитки. Он продолжает осматривать комнату. Красивый интерьер, говорит он. Китчевый, но ему нравится. Вот у него округляются глаза: он замечает на стене игрушки – хлыст, наручники, веревки, цепи, капюшоны и различные маски. Вот его брови взлетают вверх: он видит вертикальную распорку и гимнастического коня. Рядом стоит старая школьная парта. Как романтично.

Он спрашивает, это что, коллекция антиквариата? Нет, отвечает она, она пользуется этими приспособлениями. Для сексуальных игр, ты же понимаешь. Конечно, он все понимает. Он с этим еще не сталкивался, но ему нравится. Он готов на все.

Она стоит этого, не так ли? Какая красотка, все при ней – лицо, тело. И одета соответствующе – диагональные разрезы черной паутиной окутывают ее бедра и декольте. Каждое ее движение оголяет небольшой участок тела, давая простор для фантазии. Он настолько заворожен ею, что проносит бокал мимо рта и ударяет им о подбородок. И собеседник из него никакой, но простим ему это. Действие развивается.

Кто наш герой? Около сорока. Первые признаки седины в волосах. Возможно, бизнесмен. Скорее всего, не очень успешный, или бизнес у него скучный. В нем почти не осталось никаких амбиций. Но, возможно, его жизнь изменится. Он не может поверить своей удаче.

Она встает, чтобы включить музыку. Он решает воспользоваться возможностью и встает у нее за спиной, выглядывая из-за плеча, как делают в кино. Потом целует ее в ухо (еще один любитель ушей!). Она улыбается ему, прислоняется к нему на мгновение и потом ускользает. Звучит музыка, и он садится рядом с ней на диван. Хватит смотреть, пора действовать. Но он не какой-нибудь неоперившийся юнец – и поэтому не торопится. Она приободряющее улыбается. Он нежно гладит ей волосы и говорит комплименты. В его манерах чувствуется что-то континентальное. Возможно, он бизнесмен из Европы.

Она решает переодеться и говорит ему раздеваться. Ммм, чмок, чмок. Она скрывается за китайской ширмой, а он подходит к кровати и начинает раздеваться. Вместе с одеждой теряет индивидуальность, хотя плоти становится больше – вялой и заплывшей жирком. Он остается в одних трусах и теперь напоминает огромный пельмень.

Она выходит из-за ширмы и – что это? Вау! Вот что это такое. Она одета в серебристую замшу: высокие ботфорты, облегающие микро-шорты, выше талии – только ленточка вокруг шеи. Ее длинные темные волосы ниспадают до пояса. Он теряет свое европейское самообладание. В нем просыпаются животные инстинкты, и он готов им подчиниться.

Она берет в руки хлыст и показывает его ему. Гладкая натуральная кожа. Разве он не приятный на ощупь?

Толстый с одного конца и… нежный с другого. В чем дело? Что-то мешает? Она предупреждает его: если он откажется играть по ее правилам, то не получит приз. Он протягивает руку к ее соску, но она отходит назад. О да, он согласен играть по ее правилам, потому что человек превосходит всех животных – даже в своей способности поддаваться дрессировке.

Вниз. Он подчиняется. Нет, не на колени. Ляг на пол. Теперь ползи ко мне, говорит она, и он ползет. Доползает до ее сапога. Поцелуй его. Хорошо. Теперь поднимись выше по ноге. Вот так. Теперь сзади. Очень хорошо. Он изо всех сил старается ей угодить, и, надеюсь, не разочарует. Человек поистине чудесное создание! Теперь поцелуй внутреннюю поверхность бедра. Выше. Шорты тугие, но постарайся добраться языком прямо туда. Да, туда.

Теперь она разворачивается, ставит ногу ему на грудь и толкает на спину. Стоит над ним, конец кнута раскачивается над его лицом. Оближи его конец. Положи его в рот. Ты же можешь это сделать, правда? Конечно, может. Она дразнит его, но ему это нравится. Что-то новенькое и забавное.

Она приказывает ему сесть за парту. Он с трудом протискивается за нее. Она держит его за волосы, чтобы не вертелся. Разве эта грудь не прекрасна? Да, соглашается он. Нет, это самая идеальная грудь, которую ты когда-либо видел. Да, говорит он жадно, конечно, да. Теперь она приказывает ему высунуть язык как можно дальше, но не касаться при этом соска. Очень хорошо. Теперь держи его в таком положении как можно дольше. Он очень старается, но в конце концов не выдерживает и набрасывается на него, не обращая внимание на боль кожи головы. Она позволяет ему попробовать на вкус ее сосок, потом отталкивает его голову и отходит.

Он встает из-за парты. Уже можно в постель? У него на лице застыл немой вопрос. Пожалуйста, учительница, можно с вами потрахаться?

Стой, командует она. Вытяни руку, ладонью вниз. Вот так. Еще кое-что. Он ведь плохой мальчик, да? Признай. Маленький поросенок с грязными поросячьими мыслями в поросячьей голове. Говори правду. Да, да, признается он. У него грязные мысли о ней. Ей придется его наказать. Хрюкай. Хрю-хрю, говорит он стыдливо. Хрю-хрю-хрю-хрю-хрю.

Хлыст разрезает воздух прежде, чем он успевает понять, что происходит. Он чувствует приятное тепло на мягком участке кожи между большим и указательным пальцами. На нем появляется темно-красная отметина. Он шокирован, но взволнован. Словно она страстно поцеловала его хлыстом. Даже не больно. Он не думал, что хлыст дарит такие приятные ощущения. Он наказан. Учительница улыбается. Настало время для вознаграждения. Хрю-хрю. Она расстегивает шорты, и они соскальзывают вниз по ее ногам.

Но правда в том, что игра уже вышла из-под контроля. Следующий удар хлыста вырывает с корнем его ноготь. Не успевает он отреагировать, как хлыст выбивает ему глаз. Он падает на колени, закрывая руками окровавленное лицо. Он парализован и воет в бездумной агонии. Только она может избавить его от мучений. Она молниеносно подходит к нему, хватает за волосы и отрывает лицо от его рук. В другой руке она держит маленький блестящий нож – и точным ударом глубоко вонзает лезвие ему в горло.

Биология завершит начатое, но мне это уже не важно. Мне пора вмешаться. Лондон – мое пип-шоу, и я его участник. Только я могу ее спасти. Она на коленях, в луже его горячей крови, и она зовет меня.

– Том! – кричит она. – Том! Где ты?

В мгновенье ока я оказываюсь рядом с ней. Обнимаю ее, целую, прижимаю к себе, успокаиваю, но, кажется, она это не замечает.

– Том! Где ты? Том! – в ужасе кричит она, будто ребенок, заблудившийся в темноте, словно создание, мучимое болью. Мое тело берет контроль над ее телом. Мы падаем на пол и сливаемся воедино. Я беру ее, завожу ее, трахаю ее.

– Том, войди в меня, войди в меня, наполнименя-наполнименянаполнименя, о прошу, войди в меня, заберись ко мне внутрь!

Путь домой.

У него был «Форд Эскорт». У нас тоже. На улицах таких машин миллионы. Наши регулярно меняют цвета. У меня это хорошо получается. Относитесь к этому как к хобби. Любому человеку необходимо хобби. Мы положили труп в багажник его машины, рядом с запаской. Потом я сел за руль и ехал, пока не нашел хорошее место для парковки. Лондон – большой город, и в нем полно мест для парковки, кто бы что ни говорил. Потом я пересел в «Форд Эскорт», за рулем которого была Лина. Меня могли увидеть? Возможно. Но это был не мой цвет волос, не моя борода и не мои усы. И телосложение у меня намного стройнее. Главное – поскорее от них избавиться, до того, как их начнут искать. Их находят довольно быстро.

Убийства – не редкость. И мы вносим свой вклад, но стараемся чаще менять сценарий. Мы не играем в игры с полицией. Заголовки газет могут помочь настроить общественное мнение на нужный лад, но могут и навредить. Мы действуем осторожно.

Например:

Мы с Линой в Гайд-парке. Чудесный день. Жарко и солнечно. За короткое лондонское лето таких дней бывает немного, поэтому жители города спешат ими воспользоваться.

В парке полно людей, они наслаждаются солнцем. Мы с Линой в их числе. Находим укромное место и растягиваемся на траве. Разговариваем и целуемся. Место достаточно уединенное, рядом никого нет.

Через какое-то время мы кое-кого замечаем. Одинокого мужчину в шезлонге в семидесяти метрах от нас. Он уже загорел, и сейчас полирует свой загар. Его глаза закрывает широкополая белая шляпа. Под шезлонгом лежит газета.

Мы расположились на небольшом возвышении, и у нас тоже есть газета. Она сложена домиком и скрывает пистолет. Лина ясно видит цель через оптический прицел. Пистолет напоминает автоматический сорок пятый калибр и помещается в ее сумочку. Но это – не обычный пистолет. Он работает от аккумулятора в рукоятке и почти бесшумный. Щелчок пальцами звучит громче. Щелк.

Мужчина вздрагивает. Успел ли он подумать, что его ужалила пчела? Его рука инстинктивно тянется к месту укола, но так и не касается его. Стреловидная пуля содержит сакситоксин, который я научился выделять из одного вида моллюсков. Относитесь к этому как к хобби. Попадая в кровоток, сакситоксин вызывает моментальную смерть. Мужчина даже не успевает сказать «ой». Он так и остается лежать в шезлонге до тех пор, пока кто-нибудь на него не наткнется.

По ночам стреловидными пулями пользоваться еще легче. И на многолюдных улицах, вроде Пикадилли или Черинг-Кросс-роуд, и в пустынных темных переулках.

Мы с Линой прогуливаемся, держась за руки, или кто-нибудь из нас действует в одиночку. В большом городе люди часто падают замертво. Просто в последнее время – чаще, чем обычно.

Я осознал и принял тот факт, что являюсь таким же социопатом, как Лина, если это слово нам подходит. Но, по моему мнению, социопаты – либо все люди, либо большинство людей, хотя бы по причине бездействия или безразличия. Словно другая часть меня все эти годы ждала возможности вырваться наружу – вот что со мной произошло. Называйте то, что мы делаем, заговором, серийными убийствами, революционным правосудием, безумием или индивидуалистическим анархизмом. Мы тайные анархисты. Называйте это историей. Это все вместе и даже больше. И меньше: потому что важно не относиться к этому слишком серьезно. Это просто случается, как, например, дождь.

Мы с Линой приютили бездомную девочку. Ей тринадцать, она стройная, не выше ста пятидесяти сантиметров. Родом то ли из Чиангмая, то ли какого-то другого города на севере Таиланда. Ее спасение от голода, панели, героиновой зависимости и преждевременной смерти обошлось нам всего в сто фунтов. Привезти в Англию ее тоже оказалось несложно. Деньги творят чудеса.

Мы зовем ее Азией, хотя при рождении ей дали другое имя. Она ни слова не говорит по-английски, что не так плохо. У нее длинные черные волосы, личико ее красиво в наилучшем, истинном смысле этого слова, маленькие груди только-только начали округляться.

Наш дом для нее – дворец, и она не хочет выходить на улицу. Азия с нами все время. Она не любит одежду, и мы не настаиваем, чтобы она прикрывала свою наготу. Она ходит по дому, как кошка. Не просто садится в кресло, а завладевает им. В любых ее действиях участвует каждая мышца ее тела. Азия общается с помощью физического контакта. Она трется о нас, садится к нам на колени или располагается у наших ног. Иногда даже мурлыкает и облизывает нас. Азия бесконечно ласковая. Стоит только взглянуть на нее, и ее лицо озаряет милая девичья улыбка. Наша жизнь однозначно стала лучше после того, как мы приютили этого ребенка. Азия спит с нами, легкая и игривая, словно котенок, шелковое чудо, полное жизни и теплоты.

Мы с Азией нашли друг друга в самое подходящее время. Прошли лето и осень, два сезона нашего кровавого ритуала. Мы манипулировали городом и его жителями, проявляли чудеса изобретательности и вывели смерть на новый уровень. О наших преступлениях говорили, они произвели ошеломительный эффект на обывателей. Но в итоге дальше эффекта дело не пошло. Даже ужас в какой-то момент притупляется.

Нам нужно было отдохнуть. Мы довели свои действия до автоматизма, и нам необходимо было некоторое время, чтобы прийти в себя. Тогда мы отправились в Таиланд, купили там Азию, словно чувствовали, что она ждет нас, и привезли ее в Лондон. На все ушло всего несколько дней, но Азия привнесла в нашу жизнь новое измерение. Она сделала нас лучше, невозможно понять, каким образом, но мы это почувствовали. Ни одному человеку не под силу удерживать любовь в высшей точке. Иногда мы с Линой отдаляемся друг от друга, погружаемся в собственные мысли и не можем из них выбраться. Тогда Азия интуитивно понимает, что что-то не так, и сводит нас вместе.

Азия вошла в наш дом, в нашу жизнь – и сразу же стала неотъемлемой ее частью. Словно всегда была с нами. Я думал о ней как о материальном воплощении нашей с Линой любви. Наш ребенок? Возможно, но не только. Мы спали в одной кровати, как равные. Мы с Линой – два отдельных человека, два организма, делим одну жизнь, одну любовь. С Азией нас теперь стало трое, но мы были так же едины. Не треугольник, а троица.

Не знаю, была бы наша связь такой же, если бы Азия говорила по-английски. Стал бы язык, как это часто бывает, причиной напряженности и недопонимания? Возможно, но этого не произошло даже после того, как Азия выучила несколько английских слов. Их она использовала только иногда, из практических соображений. В остальном она пренебрегала речью, словно понимала, что у нас лучше всего получается общаться более естественными способами – с помощью улыбок, мимики, смеха, жестов и прикосновений.

Большую часть зимы и весны мы почти не выходили из дома. Словно впали в зимнюю спячку и сонно ублажали друг друга. Отдыхали и забавлялись в равных пропорциях. А также набирались сил для того, что ждало нас впереди.

Той зимой у моего отца случился инфаркт. Родители не сообщили мне, пока его не выписали из больницы. Не хотели, чтобы я бросал работу и прилетал домой, так как угрозы его жизни не было, хотя когда дело касается сердца, никогда нельзя сказать наверняка. Но врачи запретили отцу летать на самолетах, что сделало невозможным визит моих родителей в Лондон. Мы несколько раз созванивались, и я обещал им, почти так же часто, как себе, что скоро прилечу к ним в гости.

В то же время я сомневался, что когда-нибудь снова побываю в Огайо. Он был так далеко, где-то в стране прошлого. Иногда родной штат казался мне какой-то параллельной вселенной, вне зоны досягаемости. Я не хотел туда возвращаться, но время от времени думал о нем. Прошлое – забавная головоломка. Когда тебе двадцать, что ты помнишь о десятилетнем себе? Как мало я помню о тех временах, когда мне было двадцать, хотя это совсем недавняя часть моей взрослой жизни, и в то же время меня отделяют от нее сотни световых лет. Прошлое – нечто невозможное. Лично я думаю, что значимость психиатрии преувеличена. Она имеет дело с прошлым. Эта наука представляет собой вид интеллектуальной магии и, как любая магия, работает, только если ты в нее веришь.

Возьмем в качестве примера Нордхэгена и его камеру ужасов. Эта черная дыра засосала меня не так давно, но уже стала элементом прошлого. Этот эпизод стал не более чем любопытным случаем, миниатюрой, на которую я теперь смотрю через перевернутый бинокль. И я все это сотворил? Как странно!

А как же прошлый год? Лето и осень лондонского кошмара. Все эти трупы. Это не ошибка. И я не считаю, что мы свернули не туда. Мы просто должны были пройти через эти испытания. Лента Мебиуса по-нордхэгенски. Мы правильно сделали, когда разорвали ее; точно также мы правильно поступили, когда нашли Азию.

Мы надеялись создать какой-то импульс и потом оттолкнуться от него, но эта цель оказалась ложной. Теперь, когда в Англию пришло следующее лето, я осознал, что нет смысла режиссировать смерть и ужас. Они являются неотъемлемой частью сил природы, которые невозможно остановить. Вместо того, чтобы их подстегивать, нам надо научиться им не мешать. Смерть и ужас будут всегда следовать за ними, словно листья, облетающие с ветвей. Мы зря тратим время.

– К людям следует относиться, как к сырью, – говорит мне Лина. И продолжает: – Они – глина жизни. Не важно, что из них получится, главное – сам процесс. Только процесс имеет значение, потому что за ним стоят силы природы, и мы лишь немного им помогаем. Мы – лезвие в их руках, вот и все. Но этого достаточно. Мы – бактерии на нижнем ярусе бесконечных джунглей.

Я согласен. Возможности безграничны. Единственный путь – это путь вперед. Мы молоды, мы готовы. Зимой было хорошо, но теперь мы жаждем действия. Пора выходить на охоту.

До встречи в городе.

Зомби

Вот моя фантазия. Я сижу с автоматом в руках. Он красивый, но я не знаю, откуда он у нас, потому что мы не пользуемся огнестрельным оружием. Даже когда мы убивали стреловидными пулями, наш пистолет был другим. Огнестрел – слишком грязный способ убийства. Как бы то ни было, это автомат-пулемет с лазерным прицелом. Он весит всего четыре с половиной килограмма и стреляет пулями двадцать второго калибра с потрясающей скоростью тридцать штук в секунду. Длина дула всего двадцать три сантиметра, и автомат легко помещается в небольшой дипломат. Он оснащен гелий-неоновым лазером, который выпускает тонкий луч алого цвета, отмечающий цель красной точкой. Если он попадет в глаз, то на время ослепит человека. Прицельная дальность полтора километра или триста пятьдесят метров с глушителем. Он способен снести столб электропередач, прострелить стальные листы, стены из шлакобетона и покрытие «Роллс-Ройса». Это оружие стоит потраченных на него денег. И я сижу и любуюсь им.

Открывается дверь.

В комнату заходят Лина и Азия.

Смотрят на меня, я смотрю на них.

– Мы готовы, – говорит Лина.

Ратататататата, две секунды, максимум три.

И что мне теперь делать? Перевернуть автомат и посмотреть в ласковую тьму его дула? Привет, друг, которого я так долго ждал.

Какое великолепное оружие! Однажды Лина подцепила араба, и у него в дипломате лежал этот автомат. Мы превратили араба в зомби и выпустили в этот мир, хотя до встречи с нами он уже и так был зомби, пусть и другого рода. Автомат мы решили оставить себе на память. Если стрелять им в толпе, медленно поворачиваясь, то можно с легкостью уложить двести человек. Какие там полтора километра, представьте, на что он способен на расстоянии в три метра. Не хотелось бы, чтобы кто-то в Лондоне пустил в ход этот автомат.

Лондон все еще наш дом и самый главный источник добычи. Кого здесь только не встретишь! Но мы теперь исследуем и другие территории. До остальной Европы рукой подать, надо только пересечь Ла-Манш. Так много городов. Так много людей. Мы решили не ездить разве что в страны восточного блока, потому что там наша работа будет излишней. А также в Люксембург, который помог мне, когда я в этом нуждался, и куда я подумываю перебраться, если нам придется уехать из Лондона.

Конечно, Азию мы берем с собой. Она сделала нашу жизнь своей. Троицу невозможно разделить. Что может нам навредить? Что нас остановит? Самонадеянность? Как же!

Лина пользуется своей внешностью. Она заигрывает с мужчинами, и они попадают в наши сети. Даже Азия однажды кого-то подцепила. Вышла погулять днем. Лина приглядывала за ней – на всякий случай. Не прошло и часа, как какой-то парень увязался за ней до самого дома. Азия не сказала ни слова. Она лишь улыбнулась, и он пошел за ней, и она улыбнулась еще раз. Вам не нужно нас искать, мы сами вас найдем.

Мы их отпускаем. Они нам не нужны. В отличие от Нордхэгена, мы не коллекционеры. Если у нас и есть коллекция, то она ходит по улицам города. Можно погрязнуть в бытовых мелочах и не видеть общую картину. Мы находимся не в процессе накопления, а в процессе постоянного сокращения и улучшения. Если присмотритесь внимательно к прохожим на улице, то среди них можно увидеть и моих людей. Они – мой специальный проект. Мои произведения искусства.

Идея заняться этим появилась у нас следующим образом. Как-то вечером мы втроем смотрели фильм из коллекции Нордхэгена – «Белый зомби»[40], добротный старый ужастик, в котором Бела Лугоши творит зло в замке посреди джунглей. Фильм нам понравился и показался забавным, хотя Азия испугалась и во время просмотра прижималась к нам с Линой.

С тех пор я постоянно думаю о зомби. Дело в том, что зомби везде. Люди зомбированы религией или пустотой. Зомби справа, зомби слева. И огромная армия зомби посредине. Как только начинаешь это замечать, то по-другому относиться к людям уже не можешь. Это не было откровением и не объяснило мне мироустройство, но я истолковал идею как еще один знак.

Смерть – последний кайф. Последнее, лучшее из лакомств. Вопрос только в том, будешь ли ты смаковать ее тайну в сладостном, длительном предвкушении – или проглотишь одним движением.

Открывается дверь.

В комнату входят Лина и Азия. Они улыбаются.

– Готов, – говорит Лина.

Я улыбаюсь. С каждым разом как я смотрю на них, они кажутся мне все красивее, эти две женщины – моя жизнь и любовь. Я откладываю автомат в сторону.

Кто-то ждет внизу, в гостевой комнате. Ах, дела. Всегда есть кто-то новый, кому надо помочь. Чудесно, думаю я, как только его вижу. Его широко открытые остекленевшие глаза хорошо смазаны. Прости, дружище, с краснотой ничего не поделаешь. Тебе нужно поменьше налегать на выпивку.

– Видел бы ты выражение его лица, когда в комнату вошла Азия, – говорит мне Лина. – Он был уверен, что получит нас обеих.

Я рассмеялся:

– Ни в одной из известных мне религий простому смертному не дозволяется трахать богинь. Хотя, кому-то, чтобы верить, приходится на это надеяться.

Я проверяю его пульс, и он в норме. Ему ввели обычный микс – немного «особой смеси», чтобы занять мысли, и мышечного релаксанта, чтобы не двигался.

Теперь я достаю из стерильной упаковки венчик. Я называю этот инструмент «венчиком», но на самом деле это проволока из чистой платины с маленькой петелькой на конце. Платина – дорогой металл, но она лучше всего подходит для этой работы. Проволока не толще волоса, но твердая, как и положено платине. На то, чтобы разработать оптимальный дизайн, потребовалось какое-то время, кроме того, пришлось много практиковаться, чтобы довести операцию до автоматизма.

– Приступим, – говорю я Лине и Азии.

Каждая из них берет его за руку, чтобы он рефлекторно не дернулся. Надо действовать со всей аккуратностью. У него открыты глаза, и я оттягиваю одно веко. Потом ослабляю петлю и медленно и осторожно ввожу проволоку в глазницу. Самое сложное – сделать так, чтобы петля свернулась, когда проволока окажется в черепной коробке. Входите в лобную долю. Теперь аккуратно проворачиваете проволоку. Поэтому-то я и называю этот инструмент «венчиком». Надо как следует все перемешать, чтобы получился хороший пудинг. Не оставляйте комочков. Тщательность в этом деле лучше спешки. Когда закончили, осторожно извлеките проволоку. Следите за тем, чтобы не повредить зрительный нерв. Потом повторите ту же процедуру со вторым глазом. Вуаля! Еще один зомби. Амбулаторная операция на головном мозге. Трепанация без трепета.

Я проделал ее так много раз, что могу покинуть тело и смотреть на себя со стороны. Словно фильм.

Позже мы выводим его на улицу и помогаем влиться в человеческий поток. Многолюдные места подходят лучше всего. Они просто смешиваются с толпой.

Дома нам нужно снять напряжение. Нам нужно отдохнуть. Мы можем поужинать, выпить или принять немного ТГК. Или просто лежать в кровати, ничего не делая, и часами парить во сне. Мы – это то, что помогает нам пережить ночь. Иногда я думаю, что мы живы благодаря нам. Но ведь это и есть любовь, не так ли?

Я стараюсь не думать о числах. В году так много дней и ночей. Так много людей. Мы работаем на пределе, но количество не имеет значения. Самое главное – не стать одержимым тем, что мы делаем. Я стараюсь исправно делать свою работу, остальное уладится само собой.

Называйте это так, как хотите. То, что помогает вам пережить ночь, не может быть плохим. Я никак это не называю.

У всех нас есть фантазии. Даже сейчас, когда я лежу в кровати и обнимаю одной рукой Лину, а второй – Азию, и мы парим в сладком-сладком сне, даже сейчас я вижу многое. Я думаю, что будущее все время существует в каждом из нас. Главное – правильно его извлечь. И вы сможете сделать это, пока существует любовь.

Дверь открывается.

В комнату входят Лина и Азия.

– Мы готовы, – говорит Лина.

Наши взгляды встречаются. Какая любовь! Теперь я ее вижу. Я думаю о смерти как о благе.

С другой стороны, нельзя знать наверняка. В следующий раз все может быть иначе. Или после следующего раза.

Примечания

1

Фридрих фон Хю гель (1852–1925) – религиозный деятель австрийского происхождения, писатель и католический богослов.

2

Дональд Калросс Питти (1898–1964) – американский ботаник, натуралист и писатель.

3

Лоренс Велк (1903–1992) – американский музыкант, импресарио и телеведущий. Работал в жанре легкой музыки.

4

Бабушка Мозес, настоящее имя Анна Мэри Мозес (1860–1961) – американская художница-любительница, представительница живописного примитивизма. Рисовавшая как любитель почти всю жизнь, она работала экономкой и обрела известность уже в преклонном возрасте.

5

Кен Холт — главный герой серии детских детективных романов, написанных Сэмом и Берил Эпштейн под псевдонимом Брюс Кэмпбелл.

6

Viyella — британская фирма по производству одежды, прежде всего знаменита рубашками.

7

Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт-романтик.

8

Пол Ревир (1734–1818) – герой Американской революции. Верхом проскакал к позициям американских повстанцев, чтобы предупредить их о приближении британцев.

9

«Кремация Сэма МакГи» — поэма канадского поэта и писателя Роберта Уильяма Сервиса (1874–1958) о кремации замерзшего насмерть старателя. Сочетающая в себе элементы мистики, черного юмора и особый ритм, она обрела широкую популярность в Северной Америке и часто читалась вслух наизусть.

10

«Джоржийские кабаны» {англ. Georgia Hawgs, hawg – нестандартное написание hog, «свинья») – название команды по регби, спорту, известному своей грубостью. Члены команд в борьбе за мяч часто оказываются на земле, в грязи.

11

В ориг. Art Dago. Dago — пренебрежительное слово для обозначения человека итальянского происхождения.

12

Некка (или Никса) – дух воды в североевропейском фольклоре.

13

«Вашингтон Сенаторз» — бейсбольный клуб, основанный в 1901 году в Вашингтоне. С 1961 года, после переезда в Миннесоту, стал называться «Миннесота Твинс».

14

Болезнь легионеров, или легионеллез, – острое инфекционное заболевание, первая массовая вспышка которого была зафиксирована в 1976 году после съезда Американского легиона. 221 его участник заболел, а 34 человека из них скончались.

15

Поль Валери (1871–1945) – французский поэт, эссеист, философ. Автор многочисленных афоризмов.

16

Отто Адольф Эйхманн (1906–1962) – немецкий нацистский преступник. После войны скрывался в Аргентине. Был похищен израильской разведкой и вывезен в Израиль. Впоследствии казнен по приговору суда.

17

Джонни Хейли «Зут» Симс (1925–1985) – американский джазовый саксофонист.

18

«Черные глаза Лондона» (Великобритания, 1939) – фильм ужасов режиссера Уолтера Саммерса с Белой Лугоши в главной роли.

19

Джеймс Эрл Рей (1928–1998) – американец, признанный виновным в убийстве Мартина Лютера Кинга.

20

Джозеф Шеридан Ле Фаню (1814–1873) – ирландский писатель, продолжатель традиций готической прозы, автор классических рассказов о привидениях.

21

«Раутледж» — крупное британское научное издательство.

22

Рой Фуллер (1912–1991) – английский поэт и прозаик.

23

«Арифметика границы» — стихотворение Редьярда Киплинга: «Какой там, Господи, Евклид! Какие к черту постулаты! Уж если пуля прилетит, любые траты ей не святы» (пер. Е. Фельдман).

24

ТГК — тетрагидроканнабинол, один из основных каннабиноидов.

25

Лоуренс Харви (1928–1973) – британский актер.

26

«Экспрессо Бонго» (1959, Великобритания) – фильм-сатира Вэла Геста, повествующий о музыкальной индустрии.

27

«Девушка ритма» (Великобритания, 1960) – подростковая драма Эдмона Т. Гревиля.

28

«Брайтонский душитель» (США, 1945) – детективный фильм Макса Носсека.

29

«Путь наверх» (Великобритания, 1959) – драма Джека Клейтона.

30

«Река, не текущая вспять» (США, 1954) – вестерн Отто Преминджера с Мэрилин Монро в главной роли.

31

Жорж Хабаш (1926–2008) – лидер Народного фронта освобождения Палестины.

32

Винсент Прайс (1911–1993) – американский киноактер, известный прежде всего ролями в фильмах ужасов.

33

И. В. Гете «Фауст» (пер. Б. Пастернака).

34

А. Шопенгауэр «Парерги и Паралипомены: Мелкие философские сочинения».

35

Джордж Сантаяна (1863–1952) – американский философ испанского происхождения.

36

«Яв порядке, Джек!» (Великобритания, 1959) – кинокомедия Джона Эдварда Боултинга.

37

Culte de Moi (фр.) – Культ «я». Название трилогии французского писателя Мориса Барреса (1862–1923).

38

Сирил Конноли (1903–1974) – британский писатель и литературный критик.

39

Лина имеет в виду французского анархиста Франсуа Клавдия Кенигштейна (1859–1892), известного под псевдонимом Равашоль и казненного за совершенные им акты индивидуального террора.

40

«Белый зомби» (1932, США) – фильм ужасов режиссера Виктора Гальперина.

Content

Тессьер Томас Фантом. Последние штрихи

Томас Тессье Фантом. Последние штрихи

Фантом

Ночь, когда они пришли

1. Линнхейвен

2. Рыболовная лавка

3. Родители

4. Особенная комната

5. Сказки Олд-Вудс

6. Дом Фэрли (1)

7. В развалинах

8. Полидори-Стрит

9. Под полумесяцем

10. Линда

11. Объяснения

12. Существует магия… и магия

13. Прощай, Грета Гарбо

14. Сопротивление

15. Звуки

16. Некка

17. Прямые линии ломаются и превращаются в круги

18. И/Или

19. Спа-отель (1)

19. Спа-отель (2)

21. Мать и дитя

22. Дом Фэрли (2)

23. На твоей улице

24. Стоуни-Пойнт

25. Бдение начинается

26. За полночь

27. 4:47 утра

28. Пляска смерти

29. 4:50 утра

Конец лета

Последние штрихи

Часть первая Фантазии

Часть вторая Политика жестокости

Часть третья Culte de Moi

Примечания