Анита Феверс

Рагана

© Анита Феверс, текст, 2021

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2023

Пролог

Все должно было случиться на той самой Поляне.

Поляна была знатная: с высокой травой, в которой вспыхивали огоньки маков и золотились крупные ромашки; со своими холмами и равнинами, где жили князь-суслик и крылатый народ жуков-оленей. Даже остров имелся – поваленный давным-давно и успевший позеленеть так, что и не разглядишь, ствол дуба. Детвора помладше с утра убегала на Поляну и резвилась там до самого захода солнца. По вечерам их сменяла молодежь. Жгли костры, тайком пили хмельной мед на травах, прыгали через огонь, держась за руки, пели и плясали. Поляне имя было ни к чему, она так и звалась – Поляной. И все знали, о чем речь. Толкнешь плечом подружку, наклонишься заговорщицки к подсвеченному солнцем ушку и шепнешь: «Айда вечером на Поляну?» Подруга подмигнет и сожмет легонько твои пальцы – и без слов станет понятно, что да, конечно, кто же откажется от посиделок на поваленном дубе?

Но сегодня с Поляны разогнали всех – и детвору, и молодежь, и косарей, которым вдруг понадобилось скосить сухую, ломкую от жары траву, бессильно устилавшую потрескавшуюся землю. Смех один. Бабка Марьяна, горбатая, сморщенная, как кора вяза, но все еще звонкая, словно колокольцы в зимней упряжке, отходила взрослых мужиков полотенцем по спинам. Причитала она при этом, что таких дурней свет еще не видывал – надо же, вы б еще ковер перед лаумой[1] расстелили, как в княжеском тереме делают! Косари, ворча, будто сонные медведи, разошлись, но косы свои далеко убирать не стали. А ну как все же надо подготовить поле для чаровницы? Не приведи Сауле[2], еще разозлится и откажется помогать – что тогда делать?

Марьяна качала головой, повторяя присказку про дурней. В иное время вышеупомянутые незаметно вернулись бы обратно, тихонько окружили старушку и стали прислушиваться к ее трескучему ворчанию в надежде уловить хоть обрывок одной из многочисленных сказок. Не счесть, сколько чудесных историй помнила баба Маря. Но засуха выжгла любопытство из сердец людей. Поэтому Марьяна только щурила по-прежнему яркие синие глаза и ворчала.

Солнце медленно карабкалось к горизонту. Подростки, восседавшие на заборе, вдруг ссыпались с него спелым горохом и покатились-побежали по вымощенным досками улицам, а голоса летели впереди них, распахивая ставни и отворяя двери:

– Идет!

– Как идет? Пешком, что ли? – недоверчиво спрашивали деревенские друг у друга. – Чаровница – и пешком?

– Да нет, едет она, дядя Авдотий! На рыжем коне! Лохматом! – один из мальчишек остановился, бурно дыша и больше жестами, чем словами объясняя гончару его ошибку.

Гончар, тоже рыжий и кудрявый, расправил плечи и крякнул, оглаживая широкую бороду.

– На лошадке иное дело. Лошадкам отдых нужен, а там, глядишь, и задержится, успеем почет и уважение выказать…

Детские голоса уже звенели дальше по улице.

Марьяна выступала впереди нарядно одетых селян, по праву старшей встречая гостью. Они перешептывались и приподнимались на цыпочки, стараясь первыми углядеть чаровницу, и Марьяна усмехнулась: перед лицом чуда все люди ровно дети малые. Ворота чуть скрипнули, приветствуя лауму, и Марьяна поклонилась, досадуя на не к месту прихваченную спину.

– Лучом золотым тебе дорога, светлая лаума. Благодарю, что откликнулась на зов и пришла.

– Как же иначе, бабушка, – отозвался Марьяне звонкий девичий голосок, и худые жилистые руки помогли ей разогнуться. Горячие ладони погладили старую женщину по спине, и она тихо охнула от щекотки, что прокатилась по жилам, вымывая боль и привычную, уже не замечаемую скованность движений. Марьяна осторожно выпрямилась и заморгала. Солнце… Просто солнце слишком яркое. Не следует лужицей растекаться на глазах у всей деревни, а то почувствуют волю и распустятся совсем…

Лаума – молоденькая, с двумя тонкими косичками цвета молока и васильково-голубыми глазами – хитро улыбнулась Марьяне, сморщив конопатый нос, но тут же посерьезнела и отстранилась. Прокашлялась, оправила простое платье из небеленого полотна и обвела взглядом взволнованных людей. Чем больше лиц она видела, тем синее становились ее глаза и строже лицо. Когда она закончила осмотр, Марьяна поняла, что ошиблась – перед ней стояла не девочка, но взрослая женщина, немало успевшая повидать за жизнь.

– Совсем плохо дело? – быстро спросила лаума. Люди, приготовившиеся к долгим рассказам, поначалу не поняли, переглянулись испуганно. Постепенно, один за другим они стали выкрикивать кто слово, кто два. Марьяна не мешала. Лаума слушала – всех разом и каждого по отдельности. Ветерок трепал подол ее платья, украшенный зеленой обережной вышивкой, и Марьяне показалось, что вместе с ветром синеглазую стал окружать туман. Повеяло прохладой. Коснувшись щеки, старая женщина растерла между пальцев мелкие капли, осевшие на коричневой от загара коже. Вздохнула тяжело, нервно дернув сухим горлом, а лаума уже выпустила ее руку и пошла в сторону Поляны, продолжая слушать деревенских.

– Земля потрескалась, аж звенит под ногами…

– Урожай-то, урожай! Чем зимой кормиться будем?

– Я на продажу репу ращу, с чего мне траты покрывать?

– А у нас вся Поляна высохла!

Синеглазая водяница присела на корточки перед выкрикнувшим последнюю фразу малышом и опустила руки ему на плечи:

– Не бойся. Вы сделали все возможное, юные храбрые защитники. И я пришла, чтобы помочь спасти вашу страну. Ты ведь мне веришь?

Малыш, который еще минуту назад обиженно выпячивал губу и размазывал липкую надоедливую пыль по щекам, просиял улыбкой и закивал. Лаума выпрямилась и огляделась: перед ней расстилалась Поляна. Только теперь она была жалкая, бурая, выжженная злым солнцем и беззвучно плачущая о дожде. Князь-суслик давно убрался в новые земли. От жуков-оленей остались только хрупкие панцири, рассыпанные возле гнезда. Где-то позади молодой ведьмы обреченно склонили голову посевы, молящие богов хотя бы о капельке воды. Такой засухи в этих краях еще не бывало.

Лаума опустилась на колени и уперлась ладонями в растрескавшуюся землю. Ее глаза были закрыты, губы шептали что-то беззвучно. Глинистая сушь вздрогнула, словно живое существо, пробужденное от спячки. Люди, переглядываясь, откатились от чаровницы, вернулись под защиту знакомых заборов и уже оттуда, с безопасного расстояния, продолжили наблюдать.

Лаума говорила, и в ответ на ее слова сгущался туман. Он поднимался вокруг женщины клубами, похожими на дым, уплывал в небо, но не таял, а будто наслаивался, и молочный покров становился все плотнее. Под ногами вздрогнуло раз, другой. Те, кто оказался похрабрее и ушел недалеко, охнули, когда пальцы чаровницы провалились в дерн, а из ямок под ними брызнула вода. Сначала несмело, крошечными нитками потекла она во все стороны. Потом сильнее и быстрее, пока целые ручьи не побежали по трещинам и выбоинам, делая круг и собираясь в одном месте – долине, где встретили свою смерть жуки-олени. Вода заполняла низинку, и хоть та была неглубока, но потоки ручьев безостановочно стекались к ней, как будто дна у нее вовсе не было. Озерцо наполнилось до краев, и на поверхности закачались желтые полосы высохшей осоки.

Лаума медленно вытянула руки из земли и вскинула их к небесам. Испачканные глиной и песком, они казались одетыми в красные перчатки, и кто-то передернулся, разглядев в их цвете кровь. Глаза лаумы по-прежнему были закрыты, но голос звучал ровно, в полную силу. Тем, кто рискнул вслушаться в слова, пришло видение: сизые отроги гор, пронзающих вершинами облака, и десятки хрустальных рек, сбегающих по их крутым склонам. Они несли свои воды в долины, чтобы напитать всю сеть водяных жил, исчертивших Беловодье серебром. Над прозрачными потоками в воздухе искрились сотни радуг и сливались в одну – огромное Радужное колесо.

Запахло грозой. Вдалеке, пока только примериваясь, заворочался и вздохнул сердито гром. Робкие струи дождя огладили запрокинутые к небу лица прохладными руками. Дождь набирал силу, поил собой землю, от которой пошел белесый пар. Ребятня с визгом носилась по лужам, да и взрослые, скинувши кто лапти, кто сапоги, не сильно от них отставали.

Марьяна стояла рядом с лаумой и успела подхватить покачнувшуюся женщину под руку. Та улыбнулась: глаза ее снова стали васильковыми, а не грозовыми.

– Все у вас будет хорошо.

* * *

Марьяна осторожно опустилась на лавочку возле своего дома, все еще не веря, что боль ушла. Лаум было мало, и их дара не хватало на всех. Какой доброй ни оказалась синеглазая, она не пришла бы просто вылечить спину старухе. Но помощь понадобилась большому поселению, и водяница откликнулась на мольбу. Впрочем, Марьяна чуяла: эта сразу не уедет. Скажет, что надо восстановить силы, и ненароком спросит, не надо ли кого подлечить по мелочи. После ее отъезда еще долго никто не будет маяться хворями. И уж точно все детки родятся здоровыми и крепкими.

Тот самый малыш, с которым говорила лаума, вскарабкался на лавку и потянул Марьяну за юбку:

– Баба! А хорошо, что лаумы вернулись?

– Хорошо, малой, а то как же, – важно кивнула старушка.

– Баба! А ты знаешь, как они дорогу-то обратно нашли? – не унимался малец.

Марьяна знала наперед все, что он скажет и о чем попросит, чай, не впервой они в эту игру играли. Но старой женщине было в радость рассказывать одну и ту же сказку. Быть может, потому, что она сама когда-то в этой сказке побывала.

– Да, баб Маря, расскажи, как лаумы в мир вернулись? – поддержал малыша Авдотий.

Марьяна, заплутавшая в своих мыслях, подняла голову и усмехнулась: вокруг собирались сельчане, рассаживаясь кто на траве, кто на принесенных лавках. В основном молодежь, но были и люди в возрасте, как рыжий гончар. Взглянув на буйный пламень его волос, Марьяна вспомнила другого рыжего мужчину. А еще – девушку с серебряными прядями в волосах и колдуна с глазами цвета смарагдов. Старушка пошамкала губами, ловя ниточку рассказа, и заговорила красивым звонким голосом, напоминавшим, что когда-то и она была молода и прекрасна.

– Ясмена ее звали. Она пришла к нам в Приречье вместе с осенним дождем…

Глава 1

Бойся своих желаний

Я проснулась от собственного крика.

Рывком села и невидящим взглядом уставилась в окно. В груди глухо клокотало, как будто тело заново училось дышать. На улице царила ночь, и луна была единственным свидетелем моего очередного кошмара. Я зашептала, как молитву, давно выученные назубок слова:

– Меня зовут Ясмена. Я человек. Я родом из Волыни.

Я слизнула солоноватые капли, пробежавшие по губам, откинула одеяло и встала с лавки.

– Меня зовут Ясмена…

К навьим тварям такие сны. Высплюсь в следующей жизни.

– И я – человек.

На мои вопли никто не прибежал: дом был пуст, и кроме меня, прикорнувшей в комнате под самой крышей, в нем можно было встретить разве что мышей. Я поплескала в лицо ледяной водой из глиняного кувшина, стоявшего возле лавки, натянула штаны и рубаху из домотканого полотна и повязала на пояс любимый фартук – мягкий, как пух, из-за частых стирок. Как была, босиком спустилась в жилую часть дома и, не задерживаясь, скользнула на первый этаж. Вид знакомых склянок, подсвеченных любопытной желтоватой луной, заставил собраться, глубоко вздохнуть и сосредоточиться на деле. Лучшим средством от ночных кошмаров была работа, вот я и взялась посреди ночи растирать и смешивать травы. Привычное дело быстро захватило все внимание, позволяя не думать об образах, приходивших во сне.

Я не знала, сколько прошло времени, когда пальцы стало сводить судорогой, а в глаза словно насыпали песка. Усталость медленно, но настойчиво оплетала меня, как будто она прорастала из рассохшегося пола, а я случайно наступила прямо в ее сердцевину. Ног я почти не чуяла, колени сгибались порой против моей воли. Руки дрожали, но я упрямо продолжала нарезать, толочь, смешивать, а после – рассыпать по тканым мешочкам и разливать по бутылкам темного стекла снадобья всех мастей. Хочешь настойку от головной боли? Пожалуйста. Маешься животом? И от этого найдется. Понесла нежеланного? А вот тут нетушки, иди к знахарю, пускай наперво осмотрит и скажет, можно ли прерывать и не опасно ли для девицы это будет.

Выверенными движениями я создавала лекарства и далеко не все из них собиралась завтра отдать хозяину дома.

Тонкий поникший фитилек плавал в плошке с маслом, давая света едва-едва – как раз столько, чтобы не спутать ингредиенты. И все же его было недостаточно: я то и дело щурилась и не ленилась лишний раз перепроверить, те ли травы положила в ступку. По правде, от луны, заглядывающей в окно, толку было и то больше, чем от дрожащего огонька. Увы, тяжелый стол из темного дуба – он смотрелся чуждо в полупустой скудно обставленной комнате – подвинуть к окну я не могла. Если только надорваться при попытке и возле этого стола и помереть, к чему, понятное дело, я не стремилась. Поэтому оставалось только наклоняться как можно ниже, почти утыкаясь носом в рассыпанные по столу травки, поминать навий[3] и утешаться мечтой об увесистых монетках, которые я получу за свои снадобья.

Уже завтра старик Игнотий, знахарь из Полесья – того самого городка, куда завела меня судьба, – наконец отдаст оговоренную плату за месяц и я смогу пройтись по ярмарке не только чтобы поглазеть. Впрочем, дедуля немного отведет душу. Сложит серебрушки горсткой перед собой, глянет из-под густых седых бровей, а потом нарочито медленно выудит два кругляша из невысокой стопки. Обязательно отполирует их об рукав и положит на стол. Скажет:

– Надеюсь, ты не забыла, что я тебя не задаром жить пустил?

И усмехнется этак гаденько.

Разве можно забыть то, что происходит из месяца в месяц, всякий раз разыгрываемое как по-писаному? Мой тяжелый вздох и смиренный кивок тоже выучены, будто роль в балагане глумцов. Я уже наловчилась одновременно подсчитывать иную прибыль – за проданные из-под полы склянки – и в то же время сохранять покорное выражение лица. Хотя порой так хотелось вскочить, наорать на старика, стукнуть кулаком по столу и забрать свои кровные… Я ведь нанималась в его лавочку травницей, а не прошло и пары месяцев, как на меня повесили составление лекарств, уборку и ведение амбарной книги. За весь мой труд Игнотий благосклонно позволил жить на чердаке не за четыре серебрушки, а за две. Впору бы послать его куда подальше… Увы – старый хрыч был и правда талантливым лекарем. Я надеялась научиться у него врачебным хитростям, но вот загвоздка – он не брал подмастерьев. Зато ему нужна была травница, а позже, когда очередная девка-чернавка сбежала с проклятиями, – и та, кто будет следить за хозяйством.

Вот поэтому я и оказалась в полночь за дубовым столом с зелеными по локоть руками. Я надеялась, что отмыть их удастся: некоторые смеси въедались в кожу так цепко, что я всерьез предлагала Игнотию красить ими заборы. Он, правда, честил меня безмозглой девицей, не понимающей истинную цену лекарств, и предложение с негодованием отвергал. Я же втихую проверяла свои догадки, записывала удачные смеси и хранила рецепты в заветном кожаном тубусе с замочком. Его я не показывала никому и прятала в надежном месте, надеясь когда-нибудь обменять записи на звонкие золотые монетки-жароптицы, или попросту жарки.

Я со стоном разогнулась, потирая поясницу. Последняя бутылочка была закупорена и водворена в ящик, где уже стояли ее товарки. Я с тоской оглядела разруху, оставшуюся после работы, и, грешным делом, подумала, не поджечь ли всю лавочку, лишь бы не браться за веник и тряпку. Оттягивая время, скрутила волосы в пучок и спрятала под косынку, чтобы не мешались при уборке или поджоге – как пойдет.

Но моим разрушительным планам не суждено было сбыться. В дверь заколотили, потом стук перешел на протестующе задребезжавшее окно – Игнотий мог себе позволить настоящее стекло, – и свет луны закрыло чье-то искаженное мукой лицо.

В Полесье, где я провела последний год, смешивая травы и исписывая тяжелую амбарную книгу цифрами, меня воспринимали как девочку на побегушках при Игнотии. Посмеивались, но привечали, особого уважения не выказывали, но и не беспокоили. Мне того было довольно. Сила, дремавшая во мне, просыпалась нечасто, но, когда это случалось, никто не хватал меня за руку, если вдруг я отправлялась в трущобы, чтобы отнести несколько кульков травяных сборов живущим там детям. О том, как еще я им помогала, никто и не догадывался.

Если кто-то явился посреди ночи, значит, дело действительно важное. Вот только Игнотий уехал на два дня в соседний городок. Запряг смирную лошадку Василиску, бросил мне ключ от дома и наказал к его приезду заполнить лекарствами два ящичка. Он должен был вернуться наутро. Но человек, от ударов и криков которого вот-вот грозило вылететь стекло, пришел сейчас и до рассвета ждать явно не мог.

Я побежала к двери и быстро отомкнула замок. Мужчина ввалился внутрь, его лицо прочертили полоски слез, но я испугалась даже не этого, а того, как он стал хватать меня за руки и бормотать что-то, давясь словами и хрипя.

– Послушайте, пан, я ничегошеньки не поняла. Идите сюда. Сядьте. Вот так, – я пинком подогнала табуретку под ноги несчастного, и он не то что сел – рухнул на нее как подкошенный. Я повернулась к столу и выхватила из ящичка два пузырька. Мужчина снова попытался мне что-то объяснить, но я махнула ему, мол, обожди. В кружке быстро смешала по пять капель каждой настойки, плеснула туда воды и взболтала снадобье. Сунула кружку мужчине в руки и заставила выпить все. Телесная дрожь прекратилась почти сразу, но страх из его глаз никуда не делся. – Вот теперь говорите, что стряслось.

– Жена моя… Женка… Она в тяжести, должна была родить только через месяц. Сходила поутру на рынок, вернулась – лица нет. Прилегла, сказала, поспать хочет. А к вечеру ее скрутило так, что ни вздохнуть, ни охнуть. Я думал сразу за знахарем бежать, а она останавливала. Я, дурак, послушался! – с неожиданной злостью выпалил мужчина и дернул себя за волосы. – Ай, дурак я, дурачина, что ж я наделал…

– Так, не отвлекайтесь! Что с женой?

– Кровь из нее хлынула, – простонал мужик, и я нахмурилась. Плохо дело. – Много, словно озеро расплескалось. Я кровь видывал, но то в драке или когда нечисть задерет, а тут – баба брюхатая… Неправильно это. Жутко! Помогите, пани знахарка! Умоляю! Видит Гильтине[4], все что угодно для вас сделаю! – мужик неловко свалился со стула и вцепился в край моего фартука. Я отшатнулась и вырвала ткань из его пальцев. В голове бешено скакали мысли.

Целый год я прожила в Полесье спокойно, выпуская на волю лишь крохи своей проклятой силы. За все это время мне удалось избежать внимания дейвасов и чьих-либо подозрений. И помочь сейчас несчастной роженице значит рискнуть всем. Вот только и отказать я не могла. По разным причинам.

Мужчина, по-видимому, не знал, что я не знахарка, а только травница. Он уже не умолял, а тихо плакал, уткнувшись лбом в пол у моих ног.

– Эй, – я наклонилась и тронула его за плечо. – Ребеночек-то у вас какой по счету будет?

– Первый, – всхлипнул несчастный.

Я мысленно выругалась, потом подумала и повторила вслух. Не помогу сейчас – может статься, у них вообще никогда детей не будет. Хорошо, если роженица выживет. И до утра выжидать времени нет.

– Да что ж такое, – простонала я и принялась собирать все необходимое.

Мужчина наконец приподнялся и сел на колени, следя за мной лихорадочно блестящими глазами и шмыгая красным распухшим носом. Похоже, он не сразу поверил в то, что я действительно собираюсь помочь. Я и сама не верила. Но быстро обулась, подхватила корзинку и кивнула.

– Показывайте дорогу, пан. И хватит рыдать, сделаю что смогу.

Выйдя на улицу, я поежилась и плотнее запахнула плащ. Густой липкий туман завладел ночью и ощупывал-оглядывал каждый уголок, куда только могли дотянуться его белесые пальцы. Вдалеке коротко взвыли собаки, но быстро смолкли. Долетели обрывки ругани и визг – верно, хозяин спросонья прошелся хворостиной по хребтам. Зря. В другой раз не залают, и вор уйдет безнаказанным.

Мужчина, так и не назвавший своего имени, шел впереди, то и дело оборачиваясь. Наверно, проверял, не передумала ли я, не развернулась ли обратно в лавку. Я только крепче стискивала ручку корзинки, где вздрагивали пузырьки, и ободряюще улыбалась ему в ответ. Не знаю уж, что ему виделось в свете луны, но после каждой моей улыбки он вздрагивал и почти переходил на бег.

* * *

Ночь стояла безветренная, и прогнать туман было некому. Начало листопада еще было пропитано сухой летней жарой с ароматом свежего сена и поздних яблок, но в темное время от тепла не оставалось и следа. Близился праздник Лешего, и суровые холодные ветры дули почти беспрестанно – тем жутче было сегодняшнее безмолвие. Словно затишье перед бурей.

Нам никто не встретился, и я порадовалась, что не придется отвечать на ненужные сейчас приветствия и объяснять, куда я так спешу. Конечно, всегда можно было махнуть рукой и крикнуть: «После скажу!», но вот только люди такие обещания никогда не позабудут. Припрутся в лавку, начнут расспрашивать, а там и до ушей знахаря дойдет – проблем не оберешься. Нет уж, сейчас я должна помочь новому человеку прийти в мир, и это важнее любых досужих разговоров.

Мужчина остановился перед домом, неуверенно теребя в руках шапку. Он тяжело вздохнул и крупно вздрогнул, глянув на меня шальными глазами, когда я положила руку ему на плечо. Он не спешил войти, а когда изнутри донесся полный мучительной боли стон, и вовсе попытался отступить.

Я стиснула его плечо, не давая сбежать, и спросила:

– Туда пришли?

Он кивнул, потом решил ответить и вслух, видно, для надежности:

– Т-туда.

– Здесь стойте. Если я выйду и скажу, побежите по дороге к Олонцу. Там будет проезжать старший знахарь – пан Игнотий. Встретите и поторопите, расскажете, что случилось.

Впервые на лице мужчины отразилось сомнение. Он наморщил лоб, но прежде, чем успел задать вопрос, я легонько его оттолкнула и пошла в дом. Ступив на крыльцо, все же обернулась и бросила:

– Я сделаю все, чтобы ей помочь.

Роженица лежала на кровати. Ее лицо было бледно, воздух с присвистом выходил из приоткрытого рта. Я думала, что живот будет огромным – одной из причин мог стать крупный ребенок, – но ее животик, напротив, оказался маленьким и ладным. Со спины наверняка и не догадаться было, что женщина в тяжести.

Рядом с ней сидела местная повитуха. Я мысленно помянула навий: надеялась, что никого не встречу, сделаю свою работу и уйду. Но видимо, муж роженицы сначала побежал за повитухой и только потом, когда та не справилась, бросился к знахарю. Повитуху звали Жанина, и она прекрасно знала, кто я такая. Игнотий раз в месяц лично смешивал большую партию лекарств для Жанины и отправлял меня их отнести.

Жанина вскинулась на звук шагов и недоуменно нахмурилась при виде меня. На ее лбу блестели капельки пота, пряди волос цвета соли с перцем прилипли к коже. Странно: мне, напротив, показалось, что в избе холодно. Жанина выпрямилась и отерла лоб рукой. Несмотря на простоватый вид, у этой женщины был сметливый ум – она не стала меня расспрашивать. Бросила только:

– Надеюсь, ты успела чему-то научиться у Игнотия.

И отодвинулась, подпуская меня к кровати.

Жанина не знала, что я и без умений знахаря могу помочь несчастной женщине. Вот только для меня это обернется огромной бедой.

Я поставила корзинку на пол, омыла руки в тазу с горячей водой, на который указала Жанина, и подошла к кровати. Присела с краю и тронула лоб женщины – он и вправду был холоден, словно лед. В комнате висел запах трав, трехногая жаровенка в углу едва курилась сизым дымком. Я откинула одеяло и огладила маленький животик, напевая легкий заговор. В ответ мою ладонь слабо толкнули, как будто ребенок внутри повернул головку на звук. Я продолжила петь, чуть изменив тональность, – и по коже разбежались огненные нити, сплетающиеся в ручейки. Тело роженицы ровно посередине вспыхнуло, словно мерцающие угли. Жанина сдавленно ахнула и закрыла рот фартуком, во все глаза глядя на происходящее. Женщина на кровати застонала и выгнулась дугой, уставившись в потолок незрячими глазами.

Роды и без того работа нелегкая. Но когда рожаешь от блазеня[5], они и вовсе превращаются в действо, невозможное для человеческого тела. Вряд ли кто-то рассказал женщине, жаждущей младенца, что она не сможет родить навье дитя. Оно просто разорвет ее в попытке выбраться на свет.

– Боги милосердные, защитите… Яся! Что делать-то? – выдохнула Жанина, не отнимая фартук ото рта, как будто пыталась прикрыться им от присутствия нечистого духа. Как-то враз она словно уменьшилась, от растерянности ее лицо помолодело и поглупело. Я не ответила, продолжая водить руками и касаться то лба, то сердца, то живота несчастной, слишком хотевшей стать матерью. От каждого моего прикосновения по огненным ручейкам пробегала волна света, как будто в них билась живая кровь.

– Выйдите, панна Жанина.

– Но ведь надо дейваса позвать! Мы не сладим!

– Вы – нет. А вот я попробую.

– Ты совсем сдурела, девка?! – Жанина вспыхнула яростью быстро, словно сухая лучина, но за нею угадывался страх. Неожиданно – за меня. – Ишь чего удумала! Решила следом пойти? Так для тебя, пришлой, могилу копать никто не будет, собакам скормим.

– Поперхнутся, – невозмутимо отозвалась я и указала на дверь. – Выйдите, панна.

– Да провались ты пропадом, дурная! – я думала, повитуха грохнет дверью, но она закрыла ее едва слышно, шепнув что-то в уже закрывающуюся щель. Что ж, я надеялась, что это пожелание удачи.

Я растерла ладони, вытягивая последние ноты заговора. Огненные жилы чуть погасли, и живот женщины, продолжавшей безучастно смотреть в потолок, заволновался. Особенно резкий поворот – и изо рта несчастной хлынула кровь, залившая подбородок и грудь. Щекотная сила уже разливалась у меня под кожей, пенясь, как игристое вино, которым меня угощал когда-то мамин знакомый. Она все ширилась и ширилась, и, когда заполнила меня до отказа, так, что еще чуть-чуть, и выплеснется наружу, – граница истончилась, и я упала в Навь.

Здесь силуэт женщины почти не угадывался. От него осталась только серая оболочка, высосанная и опустошенная, как попавшая в цепкие паучьи лапы беспечная бабочка. Зато маленький блазень светился, накормленный чужой жизненной силой. Он повернул в мою сторону зубастую мордочку и оскалился. Напасть ему не позволял плен материнского тела, но я видела, что еще чуть-чуть – и тварь пустит в дело когти, убивая мою подопечную.

Я боялась, что мы опоздали. Но повезло – пара мгновений в запасе все же оставалась.

Глава 2

Непрожитые жизни

Я запела колыбельную.

Тихие ласковые слова текли журчащим ручейком, будто передо мной было не чудовище, а крохотный малыш, такой умилительно-сладкий, что жуть как хочется скорей взять его на ручки. Блестят умные глазенки. Молотят по воздуху крепко сжатые кулачки. Чуть высунут кончик розового языка. Старательно вырисовывая образ перед глазами, я продолжала мурлыкать простенький напев. Блазень притих и слушал, временно перестав терзать несчастную мать. Я крохотными шажочками двигалась вперед, напевая, какой он хорошенький, какие добрые сны ему снятся, вот и я – всего лишь одно из таких видений…

Блазень рыкнул и извернулся в животе, заставив женщину мучительно застонать, стискивая белыми пальцами простыни. Не то. Не о том пою. Какие же добрые сны у навьей твари? Полно, Ясмена, соберись наконец. Тут иная мелодия нужна.

Во рту стало горько и кисло одновременно. Привкус крови поселился на языке, и меня тут же замутило. Хуже нет испытания, чем чувствовать то же, что и созданные из незалежных покойников существа. Они еще помнят – нутром своим темным, гнилым, давно уже не знающим, что такое быть человеком, – помнят, как когда-то их мертвые предки ходили промеж живых, как у себя дома, как живые женщины рожали мертвых детей, как страдали люди, не видя света ни в жизни, ни в душах своих. Когда Перкунас провел границы, разделив единый мир на три, мертвецы еще долго пытались пробиться в Явь. Некоторым это все же удалось – их-то и стали звать навьими тварями.

Мама не умела влезть в их шкуру, а я могла. Вот только цену потом платить мне за это приходилось собственным телом. Обряды очищения проводить, пока не избавлюсь от привкуса Нави на языке, и чувствовать голод, неизбывный и страшный, и лютую зависть к живым – отголосок той тоски, что испытывает каждая из этих тварей.

Теперь я пела о древних временах. О сладком вкусе свободы. О том, что чувствуют не-мертвые, касаясь живой плоти и вкушая живую кровь. Блазень снова затих, прислушиваясь. Потом заскулил жалобно, суча лапами, будто паук, запутавшийся в собственной паутине. Я была уже совсем рядом, тянулась к нему руками, чтобы погладить, успокоить, сказать, что он тоже узнает, что такое жизнь, настоящая горячая жизнь…

– Не дождешься, упыренок! – рыкнула я, обрывая мелодию и хватая блазеня за горло ослепительно вспыхнувшими пальцами.

Когда все закончится, ладони будут изрезаны до кости. Обычная плата за схватку с навьей тварью. Маленький блазень бился в моих намертво сжатых руках и визжал, полосуя когтями воздух вокруг, рассекая кожу, жилы и мясо, словно острой бритвой. Я терпела, стиснув зубы и сдавливая пальцы все сильнее, так что они онемели. Как только я коснулась не-мертвого, для роженицы он стал не опасен, всю свою ярость перекинув на меня. Помня об этом, я выдохнула и резко свернула блазеню шею, выкручивая ее, как мокрую тряпку. Громыхнуло, раздался звук лопнувшего стекла, и меня отбросило от кровати, забрызгав кровью, отхаркнутой роженицей. Вместе с ней тонким черным дымком вышли и остатки блазеня, оставив женщину чистой, хоть и без сознания.

Я отшатнулась, запуталась в собственных ногах и хлопнулась назад. После схватки с навьей тварью в ушах звенело, а тело казалось легким-легким, будто я вдруг стала одной из самовил – крылатых дев, живущих на отрогах Белых гор. Прекрасное чувство, если только забыть о расплате, что придет после.

Я кое-как поднялась и, покачиваясь, вернулась к кровати. Женщина, имя которой я так и не узнала, еще не пришла в себя. Ее живот, опавший и мягкий, казался чужим. Ничего, пара дней хорошего ухода и крепкого сна, и она позабудет все случившееся. Вот только детей у них с мужем никогда не будет. Там, в Нави, я видела ее как на ладони и теперь знала, что ее тело не расцвело. Не поможет ни знахарь, ни даже подобные мне – раганы[6]. Наумовы отродья, которых люди одной рукой привечают, а другой отправляют на костер.

Я принялась мягко омывать спасенную. Она дышала тихонько, спеленутая целебным сном, и я не спеша очистила и переодела ее. Постояла минуту, глядя в заострившееся лицо: милый носик, длинные ресницы, красивые губы. По подушке рассыпались потускневшие светлые волосы, и я представила, как они отливают пшеничным золотом на солнце. Должно быть, мужчина, ждущий за дверью, обожает жену. Но будет ли он любить ее так же сильно, когда узнает, что она пустоцвет, я не знала.

Надо было бы кликнуть его, но я нерешительно замерла перед дверью. Как поведать, что произошло? Сказать, что младенец родился мертвым? Тогда несчастный отец попросит маленькое тельце, чтобы похоронить по-людски. Сказать правду? Но она может стать мне приговором. Ведь я не знала, не побежит ли он доносить обо мне дейвасам.

Судьба решила все сама: дверь распахнулась, больно ударив меня по пальцам поднятой руки, и на пороге возник тот самый мужчина. Он цеплялся за меня отчаянным взглядом, а я открывала и закрывала рот, пытаясь начать тяжелый разговор. Но несчастный и без слов быстро все понял – лицо его потемнело и оплыло, будто горе притянуло его к земле.

– Милана выжила? – прошептал он.

Я чуть было не переспросила, кто такая Милана, но сообразила, что так зовут его жену. Я кивнула, и он кивнул в ответ. Скривился на миг и быстро отер глаза рукавом.

– Можно к ней?

– Даже нужно. Ей надобны будут хороший присмотр и забота, когда она очнется.

– Все сделаю. Вот только ребеночка… надо бы…

Я не спешила отвечать. Сначала обогнула поникшего мужчину и выбралась на крыльцо. Отошла на шажок, будто бы подышать после трудной работы. Потом набрала побольше воздуха и выдохнула неожиданно тихо, кожей чувствуя, как рушится мой не слишком уютный, но известный и тщательно выстроенный мирок. Эх, ведь почти год продержалась…

– Нечего там хоронить. Ваша жена встретила блазеня и попросила у него одно желание. Он его и исполнил. Только вместо вашего с ней ребенка подсадил в нее свое отродье. Милана не сумела бы разрешиться от бремени. Маленький блазень забрал бы ее жизнь в уплату за услугу, хоть исполнена она совсем не так, как ей хотелось.

Мужчина замер на пороге горницы, вцепившись в косяк пальцами так крепко, что костяшки побелели. Я испугалась, что у него станет плохо с сердцем, но он выпрямился и окинул меня взглядом с головы до пят.

– Так вот кого пригрел на груди знахарь. Ядовитое лаумово семя. А я, значит, не разглядел. Сам, своими руками привел в дом ведьму Отродье, сгубившее нашего первенца. Старый дурак, – мужик свесил голову и усмехнулся коротко и зло.

Когда он снова посмотрел на меня, я принялась медленно отступать в сторону улицы, не сводя с него глаз. Как с дикого зверя: вот-вот бросится.

– Блазень и неистовое желание родить – виновники вашей беды, – попыталась оправдаться я. – Я спасла жизнь Миланы, иначе вы были бы уже вдовцом!

– Может, и зря, что не стал. Каково мне теперь будет жить с той, кого коснулась лаумова дочь? – прошипел мужчина, и его лицо исказилось.

Он рванулся вперед, желая схватить меня за руку, но я увернулась и бросилась прочь, лишь на полпути вспомнив, что забыла корзинку с лекарствами возле кровати Миланы.

Ее муж что-то орал мне вслед, но я неслась по улицам, медленно наполнявшимся розовым сиянием восхода, и костерила себя на чем свет стоит. Опять на те же грабли наступила. Опять не смогла просто отвернуться и не пользоваться своим проклятым умением лечить увечья и болезни, нанесенные навьими тварями. И снова придется хватать все, что есть ценного, и бежать со всех ног из этого города, молясь Светозарной Сауле и Небесному Кузнецу, чтобы местные дейвасы оказались ленивыми и не сразу кинулись проверять навет мужчины.

В лавку Игнотия я ворвалась, дыша так, словно раздувала кузнечные мехи. Взбежала по лестнице на свой чердак и принялась сметать в давно заготовленную суму все, что было мне дорого. В считаные минуты собрав вещи, я на мгновение застыла посреди комнаты, с тоской оглядываясь. Застеленная лоскутным одеялом лавка, широкий подоконник, на котором так удобно было сидеть и любоваться на звезды, связки трав, сушившихся под потолком… Этот дом так и не стал мне родным, но уходить все равно было больно.

Я спустилась обратно и кинулась к дубовому столу, где ровными рядами стояли зелья, которые я не успела убрать из-за появления мужа Миланы. Пробежала пальцами по темному стеклу, выхватила несколько флаконов и сунула в сумку. Жаль, что не успела получить свои серебрушки, но эти бутылочки вполне могут сгодиться в уплату за мои труды.

– Далеко собралась? – клюнул в спину скрипучий голос Игнотия.

Я вздрогнула и медленно обернулась. Старик знахарь стоял между мной и дверью. Я почти что кожей чувствовала, как уходят минуты, приближая ко мне дейвасов, и от этого ощущения все тело начинало зудеть. Мои пальцы сжимали ремень сумки, а ноги нетерпеливо подрагивали от желания сорваться в быстрый бег.

– Отойди, Игнотий, по-хорошему прошу.

Если знахарь и удивился ледяному тону, которого ни разу от меня не слышал, то виду не подал. Заложил руки за спину и покивал, как будто я сказала именно то, чего он ожидал. От его следующих слов я заморгала растерянно, не понимая, чудится мне или старик на самом деле произнес именно это:

– Все-таки не сдержалась, значит. Ну и кого вытянула из Нави? Чтобы я знал, кто такой неблагодарный в нашем Полесье обитает.

Я поперхнулась и покрутила головой.

– Женщина по имени Милана. Она зачала от блазеня. Я вытравила плод, мать выживет. Но ее муж, кажется, ополоумел от горя и решил, что это я во всем виновата.

Внезапно осмелев, я выпалила:

– Присмотрите за ней, пожалуйста! Как бы муж чего плохого ей не сделал, он сейчас не в себе.

– Я-то присмотрю, – Игнотий потер подбородок. – Вот только ты куда подашься?

– Я не знаю…

Знахарь задумался, а потом решительно вскинул голову и хлопнул в ладоши:

– В седмице пути по северному тракту есть волость, зовется Приречье. Там живет мой старый друг. Полагаю, он кузнец – Бур всегда любил работать с оружием. Скажи, что я тебя послал. У них там целители не задерживаются. А вот рагана может и прижиться.

– Почему вы мне помогаете? – я стиснула ремень сумки, сама не зная, что хочу услышать в ответ.

Но Игнотий только покачал головой:

– Лаумы не были злом изначально. Не являются им и раганы. Я буду рад, если вас станет больше. И раз мне выдалась возможность помочь хотя бы одной – я воспользуюсь ею без раздумий. Знаешь что, погоди-ка минутку.

Знахарь дохромал до дубового стола, пошарил по нему и нажал какие-то детали рисунка, украшающего резные бока. Посередке стола, потревожив несколько склянок, с щелчком приподнялась крышка. Игнотий бережно достал из-под нее сверток и протянул мне. Я приняла его с осторожностью, а когда развернула – почувствовала, как глаза наполняются слезами.

Чудесные лекарские инструменты остро блеснули в лучах восходящего солнца. Купить такие было невозможно – их делали Мастера и только по личной, дружеской просьбе. Я благоговейно тронула тонкий скальпель: на его рукояти раскинула крылья птица-буревестник. Уж не тот ли самый Бур создал эту красоту?

– Но почему? – подняла я голову.

– Я же сказал, – Игнотий нахмурился так привычно, что, если б мне в спину не дышали огненосцы, я бы рассмеялась. – Я хочу, чтобы умения раган не пропадали зря. Владей ими, а после передай своей дочери.

Я поклонилась так низко, что край белой косы мазнул по полу, а потом не выдержала и крепко обняла старика. Он отодвинулся первым и замахал на меня руками, словно хозяйка, загоняющая непоседливых кур:

– Не теряй времени понапрасну! Иди уже прочь, непутевая!

За мной захлопнулась знакомая дверь в коричневых разводах, отсекая очередную несложившуюся жизнь.

Глава 3

Чеснок для ведьмы

Конь переступил с ноги на ногу и сердито взмахнул хвостом. Скакуну совсем не нравился этот листопад, и я была с ним согласна. Казалось, что вся вода, которой так недоставало жарким летом, наконец прорвала небо и обрушилась на захлебнувшуюся землю. Дожди смыли листву, едва она загорелась красным и золотым. Остались только кривые лапы деревьев, протянутые к небу с безмолвным вопросом: «За что?» Дороги развезло, и конь со смешной кличкой Пирожок, и я, угрюмо сутулившаяся на его спине, были одинаково забрызганы грязью.

Я потрепала Пирожка между ушей и тяжело вздохнула:

– Не знаю, какой прием нас поджидает впереди, но еще одна ночевка под дождем меня доконает. Да и припасы заканчиваются. Заедем, вдруг повезет.

Пирожок с сомнением покосился на меня лиловым глазом и фыркнул. Но все же двинулся вперед, загребая длинными ногами жидкую грязь.

Пошла вторая седмица, как я поминала Игнотия неласковым словом. Иногда просыпалась колючая совесть и покусывала мелкими острыми зубками: дескать, инструменты-то он тебе отдал. Я соглашалась и тут же вопрошала у незваной гостьи: почему тогда он не указал точное направление? Совесть умолкала, а дождь продолжал размывать дорогу, которая вела куда угодно, но только не к сказочному Приречью, о котором почему-то никто не слышал.

Дождь нещадно лупил по плечам, заливал глаза и сыпал горохом в мелкие лужи на обочинах. Я мимолетно порадовалась, что, кроме нас с Пирожком, других сумасбродов, чтобы путешествовать в распутицу, нет. Не придется толкаться боками и объезжать неповоротливые телеги, которые наверняка застряли бы посреди дороги. Жаль, на этом хорошее заканчивалось.

Водяная завеса чуть посветлела, и мне почудилась слева какая-то постройка. Я сдвинула край капюшона и присмотрелась. Глаза не подвели: впереди виднелся высокий забор. Он потемнел от времени, но сработан был на совесть. Некоторые столбы выделялись более светлым цветом, а значит, их недавно обновляли. Кое-где мягкие древесные волокна оказались вспороты, будто кто-то драл их острыми когтями. Похоже, здесь не понаслышке знали, как выглядят навьи твари. Захотелось проехать мимо, но дождь словно почуял мои мысли и ударил сильнее, будто нарочно загоняя меня в незнакомую деревню.

Я облокотилась на луку седла и призадумалась.

Названное Игнотием Приречье словно бы и не существовало в Яви: никто про него не слышал и не мог указать, где оно находится. Я не рисковала задерживаться во встреченных на пути селах и ехала все дальше по северному тракту, чувствуя, как холода дышат в затылок. Приближалась зима, и мне нужно было найти место, где я могла бы переждать до весны.

Пальцы начали зябнуть, и я спрятала их в густой гриве Пирожка, снова порадовавшись удачной покупке. Подумать только, а ведь пройди я тогда мимо, и доброму широкогрудому скакуну настал бы бесславный конец…

* * *

Хоть в последнем городке с мелодичным именем Рябинник помочь с местоположением Приречья мне тоже не сумели, зато судьба привела в Конский ряд.

Хозяин думал, что конь вот-вот отбросит копыта, и потому запросил за него всего две серебрушки – цена сытного ужина на двоих да ночевки в хорошей корчме. Больше за него в тот момент даже живодеры бы не дали. Будь скакун здоров, цена была бы не меньше трех жарок. Но с лошади, которая пала от яда навьих тварей, шкуры не сдирали и мяса ее не трогали – а у несчастного сипло дышащего коня, как по-писаному, были все признаки укуса. Которые, впрочем, легко перепутать с обычной водянкой, если рядом нет того, кто умеет отличать одно от другого. Волхва, к примеру.

Или раганы.

Ругающийся торговец поджидал каких-нибудь смельчаков, чтобы продать им порченый товар на приманку для навий. Но вместо охотников явилась я.

Невольные свидетели сделки крутили пальцем у виска и пытались остановить сумасшедшую девку, которой не жалко было денег за полумертвого доходягу. Но я только придурковато улыбалась в ответ. Особо заботливым прямо в ухо начинала голосить, как сильно устала от тяжкой жизни. Потом зловеще хрипела, что намерена покончить с собой, будучи сожранной нечистью. Советчики смотрели на меня как на умалишенную, складывали пальцы в охранительный знак и исчезали с глаз долой. Мне того и надо было.

Кое-кто, правда, побежал за дейвасом, заподозрив во мне нечистую силу. Но даже если служитель и впрямь согласился заглянуть в Конский ряд, то найти там никого он уже не мог. Потому что я взяла под уздцы покупку и была такова. На ночлег я остановилась, только когда купола храма Перкунаса, возвышающегося посреди Рябинника, окончательно исчезли из виду.

Черное небо, как всегда в листопад, улеглось раздутым брюхом на макушки деревьев. По нему проносились густые, как кисель, облака. Я глянула на них и поежилась, кутаясь в плащ. Нерешительно посмотрела на молчаливый угрюмый лес, но все же ночевка на открытом месте пугала сильнее, и я свернула в чащу, крепко сжимая поводья тогда еще безымянного коня. Животина послушно пошла следом.

Выбрав место для ночлега, я быстро развела костер, согрела воды из обнаруженного неподалеку ручья, засучила рукава и занялась повесившим голову конем.

– Будь умницей, и мы подружимся, – шепнула я в лысоватое ухо.

Конь только вздрогнул в ответ на мои увещевания. Кажется, ему и правда было настолько все равно, что, даже если б я на самом деле скормила его волкам, он был бы только рад избавлению от страданий.

Пока четвероногий медленно хрустел яблоком, низко опустив голову, я занялась приготовлениями. Тщательно промыла подаренные Игнотием инструменты согретой в котелке водой. Во втором, маленьком, уже булькала над костром мазь. Над местом ночевки плыла вонь свиного сала, странным образом мешавшаяся со свежестью мяты. Я стопкой выложила ровные отрезы холстины и глубоко подышала, унимая сердцебиение. Потом взяла тонкий ножик и подошла к коню. Какое-то время медленно гладила его по храпу[7], успокаивая то ли себя, то ли пациента. А потом одним резким движением вскрыла большой гнойник, разросшийся на горле скакуна и почти уже удушивший его.

Над лесом вставал рассвет, когда я наложила последний шов и со стоном разогнулась, вытирая испачканные руки единственной оставшейся чистой тряпкой. Конь изумленно таращил глаза и осторожно крутил головой, проверяя, правда ли он снова может нормально дышать и шевелиться. Я хлопнула его ладонью по морде и погрозила пальцем:

– Не вертись, а то нитки порвутся, придется заново шить. А травок, глушащих боль, у меня не осталось.

Спина и руки болели нещадно, устав мять, растирать и выдавливать гной и сукровицу. Потому, в последний раз проверив, хорошо ли наложен шов, я привалилась к теплому конскому боку и мигом уснула. Правда, помолиться богине зари Сауле, чтобы не было сновидений, успела.

Как обычно, Сауле меня не услышала. Но мрачное пробуждение скрасила довольная хитрая морда, из зубов которой торчал недоеденный пирожок. Так конь получил свое имя, а я порадовалась, что не придется брести по тракту пешком.

Уже забрасывая землей следы нехитрого ночлега, я заметила пучок лечебных трав, перевязанный зеленой ниткой осоки. Настой из этих листочков затянул бы рану Пирожка в несколько раз быстрее, но добыть их посреди осени было невозможно. Я резко вскинула голову, оглядываясь по сторонам. Лес молчал, все такой же угрюмый и мокрый, пахнущий сырой корой и палой листвой. Я протянула руку к подарку, поколебалась, но все же взяла. Когда я подняла пучок с земли, мне показалось, что под ним было что-то похожее на туман. Впрочем, странная дымка быстро развеялась, и я решила, что мне почудилось. Кем бы ни был таинственный даритель, добить скакуна он мог, пока я спала, – это было бы быстрее и дешевле, чем делиться дорогим лекарством. Поэтому чего зря добру пропадать? Все в дело пойдет.

* * *

Пирожок вытянул морду, принюхиваясь, и затрусил шустрее. Вскоре и я почуяла запах свежей выпечки. Живот свело болезненной судорогой от голода. Деньги закончились несколько дней назад, и все, что у меня оставалось, – лекарские инструменты, моя сумка, конь и пучок лесных трав. Я поморщилась при мысли, что если мне не позволят осесть в этой волости или хотя бы подзаработать монет, то придется продать скакуна. Ведь я только успела привыкнуть к Пирожку.

Частокол вырос перед нами внезапно, будто мы и не неслись к нему во весь опор сквозь хляби небесные и земные. Я натянула поводья, и Пирожок послушно замер. Я с трудом сползла с мокрого конского бока и тут же утонула чуть не до самого края сапог в холодной луже. Тихо выругавшись, плотнее запахнула плащ и побрела к забору. В душе (или, скорее, в пустом животе) теплилась надежда, что, раз есть тын с воротами, должен быть и сторож, который может их открыть.

Я сжала онемевшие от холода пальцы в кулак и со всей дури заколотила в очищенные от коры бревна. На удивление быстро среди них открылось маленькое оконце, в котором возник внимательный прищуренный глаз. Глаз оценивающе осмотрел меня целиком, от извазюканных сапог до прилипшего к голове капюшона, поморгал на хмурого Пирожка, а потом сменился нижней частью лица, украшенной густой темной бородой:

– Чего тебе, ведьма?

Я сунула ладони в подмышки и отозвалась в ответ:

– А вам чего, старче?

– Я тебе не старче! – возмутился сторож. Я пожала плечами и вздрогнула от первой просочившейся за шиворот струйки.

– Так и я не ведьма.

– А чего на дороге делаешь в такую дурную погоду? Всем известно, что в распутицу дома сидеть надыть, а на улице только навьи и шастают!

– Так нет у меня дома-то, – развела я руками и тут же вернула их обратно – хоть немного отогреть. – Вот хотела купить еды и погреться. Как только дождь стихнет, поеду дальше.

– Ишь какая хитренькая! Я тебе открою, а ты мне и горло перегрызешь!

– Так позовите кого-нибудь с серебром, огнем и вилами. Ах да, чеснок не забудьте.

Сторож задумался:

– Чеснок-то зачем?

– В суп покрошу, – пояснила я и шмыгнула носом. Борода в окошке снова сменилась глазом, затем другим, потом все части лица исчезли в дождевой серости и из-за тына послышались спорящие голоса. Но все перекрыли зычный бас и звук пары затрещин, после чего ворота отворились ровно настолько, чтобы мы с конем протиснулись внутрь.

Первым, что я увидела, оказались наставленные на меня вилы. Держал их хозяин морщинистого лица – хорошо держал, уверенно, выпятив бороду и сжав губы. Бок о бок с ним высился настоящий человек-гора. Наверно, он выглядел жутко, но я слишком устала и замерзла, чтобы пугаться косой сажени в плечах и лица в ожогах. Ну или просто все кузнецы чем-то сходны между собой.

Третьим, немного наособицу, стоял мужик средних весен, крепостью тела похожий на гриб-боровик. Он широко расставил ноги, прочно уперев их в землю. Руки уткнул в бока. Меня рассматривал прямо, плотно сжав губы. Чутье подсказало: сам голова пожаловал к воротам. Я удивилась – не ожидала, что облеченный властью вылезет в такую непогоду из-под защиты теплых стен, но вот же – стоит. Я поклонилась в пространство между ним и кузнецом и откинула капюшон. Мужичок с вилами сплюнул и угрожающе шагнул ко мне.

– Истинно ведьма! Вот чуяло мое сердце, не надо ее пускать, а вы…

– Помолчи, Брегота, – буркнул кузнец.

Названный Бреготой ворчать не перестал, но все возмущение дальше звучало едва различимо, теряясь в густой бороде. Кузнец кивнул на мою косу и прогудел:

– На ведьму ты, девка, не похожа. Но с такими волосами на тракте вряд ли спокойно. Не боишься?

Я пожала плечами. Волосы как волосы, ну и что, что седые? По первости все орут: «Ведьма!», уже привыкла. Да и не объяснять же каждому встречному, что краска мой бело-серебристый цвет не берет. Из-за волос меня пытались убить только в паре волостей. Куда чаще опасность исходила от сластолюбцев, решивших, что молодуха охотно ляжет под любого, кто пообещает ее кормить и одевать. Почему-то слово «нет» знакомо очень малому количеству мужчин.

– Я могу за себя постоять.

– А в наше Приречье зачем пожаловала? – промолвил голова.

– Я уже сказала вашему доблестному стражу. Хочу согреться и поесть. После этого готова предложить свои услуги травницы. Ну а если работы нет – тогда буду благодарна, если скажете, кому я могу продать коня.

Уже договорив, я вдруг осознала, что он сказал. Приречье! Это же та самая волость, про которую говорил Игнотий!

Пирожок возмущенно всхрапнул и боднул меня в спину, намекая, что он продаваться совершенно не согласен. Я украдкой вздохнула, едва сдержавшись, чтобы вздох не перешел в зевок. Коня было жалко до слез. Но себя еще сильнее. Потому что добрая животина хозяина найдет без труда, а вот я никому не нужна, и по-другому никогда не будет. Потому мне придется выживать любой ценой – даже ценой расставания с другом.

– В наших краях распутица длится не один день, – голова и кузнец с сомнением переглянулись.

– Если вы переживаете, что я у вас задержусь…

– Батюшка! – отчаянный женский крик перебил меня.

По лужам, подобрав юбки, бежала женщина, и, судя по тому, как голова чуть скосил глаза, звала она именно его. Добежала – простоволосая, запыхавшаяся – и вцепилась в рукав, продолжая голосить:

– Батюшка Артемий, Марьяне хуже!

Голова побледнел и, кажется, забыл о моем присутствии. Повернулся к всхлипывающей женщине и сжал ее руки в своих.

– Ты знаешь, где травы. Сделай отвар. Приступ начался?

– Не было приступа, батюшка! Стонет, за живот держится и белая как смерть! И пена… пена изо рта, ровно у собаки бешеной!

Брегота, все еще нацеливающий на меня вилы, растерянно замер. Нехитрое оружие наклонилось к земле, пачкаясь в глине. Голова враз осунулся и постарел, но погладил женщину по плечу и кивнул, ободряя:

– Не плачь. Я сейчас приду. Скорее, отвар, ну же!

– Ох, горе-то какое, горюшко настигло, откуда не ждали… – причитая, женщина побежала обратно, разбрызгивая воду.

По мне она мазнула рассеянным взглядом, точно и вовсе не увидела. Только сейчас я заметила, что на ней было платье густого красного оттенка, словно его кровью облили.

– Что же это, – голос Бреготы звучал жалко, – Марьяшка-то?

– Эй, ведьма, – вдруг окликнул меня кузнец. – По лицу твоему вижу, сказать что-то хочешь.

– Бур, ну ее, не время сейчас. Пускай идет… – начал было голова, но кузнец только дернул плечом, продолжая внимательно на меня смотреть.

Я с самого начала с интересом прислушивалась к разговору, но если кузнец Бур надеялся меня смутить, то он просчитался.

– Я могу попробовать помочь пани Марьяне.

– Сдурела? Артемий, гони ее взашей, лаумову дочь! Пускай едет куда ехала, а у нас тут свои навьи чары творить не смеет! Тьфу! – Брегота чуть-чуть не доплюнул до мысков моих сапог.

Я проводила взглядом полет его плевка и порадовалась, что обошлось словами. Не очень-то хотелось начинать знакомство со щепотки слабительного в медовуху.

– Ты кто такая, девка? – Артемий, не отвечая односельчанину, сверлил меня взглядом.

– Сказала же – травница я. Всю жизнь, сколько себя помню, с травами дружу. Судя по тому, что я только что услышала, если я посмотрю больную, хуже ей не станет.

Бур придвинулся ко мне так быстро и незаметно глазу, что я вздрогнула. Ладно, все же некоторые из кузнецов и правда страшноватые. Особенно такие, кого издалека и со спины от медведя не отличишь. И двигаются они при этом с ловкостью матерых вояк…

Кузнец навис надо мной горячей темной горой, обдав запахом раскаленного металла:

– Если навредишь ей, живой не уйдешь. В реке утопим, а после выловим, на кусочки разрежем и в Серую Чащу забросим. Чтобы тамошняя нечисть и духу от тебя не оставила.

Я на миг опешила, а потом нервно рассмеялась:

– Такой страшной смертью мне еще не грозили. Признаю – напугали. Но все же я повторю предложение.

Человек-гора отодвинулся, и я незаметно перевела дух.

– Веди ее, Артемий. Я присмотрю.

Глава 4

Без права выбора

Я крепко намотала на руку поводья Пирожка и пошла следом за Артемием. Бур тут же пристроился за спиной, на расстоянии пары шагов. Мне все чудилось, что от него идет жар, будто от хорошо натопленной печи. Порой даже казалось, что краем глаза я вижу струйки пара, поднимавшиеся от кожи там, куда попадали капли дождя. Я нервно поежилась и постаралась отгородиться от него конем. На мое счастье, бородатый Брегота незаметно исчез, чему я была несказанно рада. Куда хуже было бы, окажись он на месте кузнеца. Мало приятного, когда щекочут вилами зад, даже если тот и онемел от долгой дороги.

Цокот копыт звучал глухо, но четко: улица оказалась замощена длинными досками, и под ногами вместо грязи бушевала лишь вода. Приказом нашего пресветлого князя так сделать должны были везде, вот только чаще всего срубленный лес отправлялся на строительство очередной конюшни или сарая возле дома головы. Здесь же было иначе, и я невольно начала проникаться уважением к Артемию.

Дождь разошелся не на шутку, я зашипела и сьежилась, когда мокрые плети хлестнули по лицу. Конца и края потопу видно не было. Я попыталась осмотреться из-под капюшона, но сквозь косые струи разглядеть удалось лишь размытые тени домов с рыжими пятнами окон. Вода стекала по шее, заставляя мысленно проклинать погоду, а той, как водится, было наплевать. Если бы при-реченцы прямо сейчас передумали и попытались выставить меня вон, я б вцепилась в ближайший забор и изо всех сил постаралась никуда не уйти. Но голова по-прежнему топал впереди, все ускоряя шаг, так что под конец мы почти бежали. Он не оборачивался. Мне же не нужно было видеть его лицо, чтобы прочитать на нем страх не успеть.

Артемий остановился у искомой калитки – та была распахнута настежь. Отрывисто кивнув мне, мужчина быстро пошел в дом. Я бросила поводья опешившему Буру и поспешила следом. Времени привязывать коня не было. По обрывкам разговоров, которыми обменивались приреченцы, я примерно догадалась, что мучает неизвестную мне Марьяну. Времени и правда было в обрез.

Мать не зря тратила часы, заставляя меня учить, какая болезнь как себя являет. Я артачилась и капризничала, но мама властной рукой возвращала меня на место и снова рассказывала, а потом и расспрашивала, как по укусу отличить, волк рванул или волколак, как быстро разгорается лихорадка, если царапнула кикимора, и как заставить биться сердце человека, повстречавшегося с болотным огоньком. Постепенно я втянулась и с жаром взялась за изучение навьих тварей и способов спасти человека, если он напоролся на их когти. Вот и сейчас нужные сведения будто встали перед глазами, выведенные четким почерком на светлой бересте.

Мама не признавала новомодную бумагу, которую я так любила. Цокала языком и приподнимала двумя пальцами листок, рассуждая, что этакая диковинка не переживет осенних ливней. Меня же слишком чаровал тонкий аромат дорогих жемчужных листов и ровные строчки, не норовящие расплыться, превращаясь в неопрятные кляксы, как это бывало с пергаментом или берестой. Позволить себе белые листы мы не могли, и я обходилась плохонькими серыми, но и им радовалась как дитя.

Хоть мама и не любила бумагу, но свою белоголовую дочку она обожала. А еще она была права: дождь бумага и правда переносила плохо. Поэтому на совершеннолетие мне достался лучший в мире подарок – прекрасный кожаный тубус, в котором моим драгоценным записям ничего не угрожало. В нем, бережно свернутые, лежали листы цвета первого снега.

Я потерла грудь, которую, как всегда при мыслях о маме, сдавило болью. В сенях было темно, но из горницы лились теплые желтые лучи. Артемий быстро стянул сапоги и чуть ли не бегом побежал в комнату. Я прошла следом и встала на пороге. В избе было жарко, и я едва удержалась, чтобы не застонать блаженно, чувствуя, как тепло обнимает мое продрогшее тело мягкими ладонями.

Полный страдания вскрик не дал мне толком порадоваться.

Донесся он из-за зеленой занавески в дальнем углу комнаты. Ткань дрогнула, и показалась та самая женщина, которая прибежала за Артемием. Она нервно кусала губы, брови заломились, между ними пролегла глубокая морщинка. Женщина мяла в руках что-то напоминающее кусок ткани. Я почувствовала запах чистотела и сушеного тысячелистника, добавивший уверенности, что мои догадки верны. Эти травы использовали, чтобы очиститься от паразитов. Вот только терзающая Марьяну тварь размером будет побольше каких-нибудь глистов.

Увидев Артемия, женщина – впрочем, скорее девушка – всплеснула руками и дрожащим голосом запричитала:

– Весь отвар сплюнула. Трясется, точно в лихорадке, но холодная, как лягушка. И крутит ее, два раза вырвало.

Артемий хмуро кивнул и отодвинулся в сторону, давая мне дорогу. Помолчал, глядя на меня, потом тяжело вздохнул и кивнул:

– Иди, травница. Хуже и впрямь уже не будет.

– Батюшка? – девица в красном платье недоуменно переводила глаза с Артемия на меня.

Я сняла тяжелый мокрый плащ и бросила его на пол, оставшись только в рубахе и штанах – не тех, в которых сбегала из Полесья, но таких же удобных. Впрочем, присутствующим не было дела до того, как я выгляжу. Кроме одной маленькой детали. У девицы затряслись губы, когда она увидела цвет моих волос. Она подняла дрожащий палец, направив его на меня, и тонко выкрикнула:

– Не позволю! Не пущу к сестрице! Нечисть поганая!

– Уймись, Аника! Она помочь пришла, – рявкнул Артемий.

Я закатила глаза к потолку. Надо же было нарваться на третью деревню, где меня с порога готовы разорвать на клочки – вон как глазищи горят и руки в кулаки сжались. Впрочем… Может, если я сделаю работу хорошо, хотя бы накормят вначале? Да и вряд ли Игнотий отправил меня сюда на смерть. Для этого ему достаточно было лишь ненадолго задержать непутевую рагану в собственной лавке.

Артемий заговорил холодным резким голосом, но слушать его увещевания я уже не стала. Шагнула к голосящей девке, легонько ткнула ее двумя пальцами в горло и отпихнула в сторону. Пока она разевала рот, пытаясь выдавить хоть звук, а голова с вытянувшимся от удивления лицом перехватывал ее руки, которыми она явно тянулась к моей несчастной косе, я обогнула их обоих и скользнула за занавеску.

Девица, с хрипом пытавшаяся сделать очередной вдох, цветом лица мало отличалась от простыней, на которых лежала. Ее тонкие пальцы царапали вздувшийся живот. Грудь впала, и в вырезе добротной льняной рубахи виднелись острые ключицы. Под тканью выпирали ребра. Значит, прошло около двух седмиц. Эх, везет мне на тяжелые хвори в последнее время. То блазень, а теперь вот моровой червь…

Я невольно залюбовалась волосами несчастной, не забывая, впрочем, быстро скручивать их в узел, чтобы не мешались. Мягкие, иссиня-черные, на ощупь как драгоценный соболий мех – хотелось прикасаться к ним снова и снова. Мои собственные волосы, хоть и длинные и густые, были жесткие и тяжелые. Мама иногда говорила, что это и не волосы вовсе, а нити серебра. Потом улыбалась и гладила меня по голове, перебирая чуткими пальцами пряди…

Я встряхнулась, пряча непрошеные воспоминания в закрома памяти и возвращаясь к умирающей на моих руках девушке. Собрав волосы, беспардонно задрала ее рубашку и начала щупать живот. Она слабо застонала и забилась, пытаясь уклониться от моих рук. Из-за занавески послышался возмущенный крик второй дочери Артемия, его резкий ответ и шум борьбы, но я не отвлекалась. Сняла с плеча неизменную сумку, быстро разложила на стуле инструменты, вытащила нужные мешочки с травами и крикнула родным Марьяны, чтобы принесли горячей воды, свечи и чистые тряпки. К счастью, возня прекратилась, где-то хлопнула дверь, и вскоре за занавеской появился Артемий с двумя кадками исходящей паром воды. Потом он исчез снова и вернулся с охапкой ветоши и связкой хороших белых свечей. Пока его не было, я смазала мятной мазью руки и принялась мять и давить вздутый живот девушки. Она уже не пыталась отползти, впрочем, по вполне понятной причине – потеряла сознание.

– Потерпи, малышка, – вырвалось у меня.

Хотя девушка была ненамного моложе меня, но выглядела такой хрупкой, что и правда больше напоминала ребенка. Артемий шумно сглотнул слюну. Его лицо закаменело, спрятав всю муку отца, на глазах которого умирает дитя. Интересно, куда подевалась мать девушек?

Хотя какая мне разница.

Я подняла на Артемия тяжелый темный взгляд и кивнула на выход. Его боль мешала, отравляла мою сосредоточенность. К счастью, голова спорить не стал: отошел в дальний угол комнаты, опустился на стул и сгорбился, закрыв лицо руками. Пусть его. Если что, из сидячего положения падать не так высоко.

Марьяна вдруг тонко закричала и выгнулась дугой на простынях, а мои руки вспыхнули огнем жгучей боли, когда я нащупала то, что искала, – место, где червь присосался к кровотоку. Я выпрямилась и вытерла руки принесенной Артемием тряпкой. Потом взяла свечу и маленькую миску. Расплавила край свечи над огоньком и накапала воска в посудину, туда же вмешала травы и плеснула горячей воды. Затем намазала твердый живот смесью масел, обмотала бинтом и вылила на самое болезненное место все снадобье из миски.

А потом начала разминать руки и ноги девушки, добиваясь, чтобы кровь забегала по телу, разогревая его и открывая каждую пору для моей силы, уже бьющейся под кожей искристым потоком.

Не знаю, сколько прошло времени. Мое платье давно высохло, а желудок уже и не пытался напомнить нерадивой хозяйке, что ему вообще-то нужно есть. Волосы тоже просохли и распушились, как одуванчик. Руки снова ничего не чувствовали, но на сей раз от усталости. Вдобавок глаза начали болеть так, будто в них сыпанули песка. Я с трудом разогнула спину, поморщившись, когда позвонки с щелчками встали на место, поднялась с кровати и отодвинула занавеску. Артемий тяжело поднялся, цепляясь взглядом за мое лицо, но я опередила его вопрос и махнула рукой в сторону кровати:

– Кадку вынесите и содержимое сожгите. Девушка должна много пить, взвары с медом и брусникой будут лучше всего. Сегодня пускай отоспится, а с завтрашнего дня заставляйте ее вставать и ходить, чтобы не было внутренних рубцов.

– Внутренних… рубцов?

Я уже направлялась к двери, больше всего желая освежить лицо и прогнать черных мушек, мельтешивших перед глазами, так что отвечать не стала. Артемий заглянул за занавеску и отшатнулся с круглыми от ужаса глазами. Я обернулась и прищурилась, держась за косяк. Голова тяжело сглотнул, но ничего говорить не стал. Вдохнул поглубже и вернулся к Марьяне, чем-то загремел, а потом вышел ко мне, держа на вытянутой руке кадку с кусками грязно-розовой плоти.

– Сжечь! – погрозила я ему пальцем, потом дернула дверь и, преодолев сени, показавшиеся бесконечными, почти что выпала под дождь.

Бур и Брегота вскочили при виде меня. Они сидели на крыльце, нахохлившиеся и несчастные, не решаясь переступить порог дома, под крышу которого заглянула Смерть. Уж не знаю, кем им приходилась эта Марьяна, но горе ощутимо витало в воздухе. Ступенькой ниже сломанной куклой сидела та женщина в красном, Аника, что звала Артемия батюшкой. Увидев меня, она стиснула губы так сильно, что побелели скулы. Сумасшедший ливень все же угомонился, сменившись нудной мелкой моросью. На улице посветлело, и я рассмотрела, что она, скорее всего, старшая у Артемия. Они с Марьяной были похожи, но у Аники волосы оказались русые и слегка кудрявые.

С наслаждением вдохнув холодный сырой воздух, я закрыла глаза и прислонилась к теплым бревнам. Украдкой погладила шершавую поверхность, наслаждаясь покоем и уверенностью, шедшими от избы. Видно, всё же хорошие люди тут живут.

– Ну, девка, не томи! – раздраженно рявкнул Брегота.

– Что молчишь? – оскалилась Аника. – Или не можешь в злодействе сознаться? Небось сгубила сестрицу, а теперь стоишь тут, лыбишься! Бур, Брегота, вы чего смотрите?! Вяжите ее! – она тоже встала и шагнула ко мне, стискивая кулаки.

Я улыбнулась нарочито широко и скрестила руки под грудью. Но прежде чем меня начали рвать на лоскутки, распахнулась дверь, и на крыльцо вышел Артемий. Он был бледен, но двигался решительно, твердо стоял на ногах и парой резких указаний направил Бура разводить огонь в кузнице, а Бреготу послал за углем для растопки. Кадка, которую он нес, была накрыта холстиной.

– Отец, что с Марьяной? – взвизгнула девица. Артемий перевел на нее уставший взгляд, потом молча обнял и на мгновение прижался лбом к ее лбу. Когда он поднял голову, его лицо осветилось усталой, но счастливой улыбкой, разом сделавшей его на несколько весен моложе.

– Жива наша Марьюшка. Спит. Все будет хорошо, Аника. Все хорошо.

– Как… жива? Так ты ее спасла? Сумела? Ты, ведьма? – Аника неверяще смотрела на меня поверх головы отца.

Я только пожала плечами, не торопясь отлипать от теплой стеночки. Наверно, дочка Артемия решила, что я зазналась, потому и не снисхожу до разговора, но на самом деле я просто слишком устала, чтобы даже ворочать языком. Ответа от меня она дожидаться не стала и бросилась в дом – видно, удостовериться, что я не навела морок на доверчивого голову. Артемий начал спускаться, и тут порыв ветра отогнул холстину. Брегота заглянул в кадку, и его пробрала икота. Бур оказался покрепче, даже не побледнел, но внимательно посмотрел на меня. Я порадовалась, что Аника ушла.

Впрочем, голова освободил меня от необходимости объясняться, напомнив Бреготе про уголь, и того тут же как ветром сдуло. Одного только вида твари, которая сидела в Марьяне, оказалось достаточно, чтобы пробудить в нем похвальное рвение. Но вот кузнец уходить явно не собирался.

– Это ведь моровой червь.

Я кивнула.

– От которого нет спасения, потому что его вывели лаумы.

Я промычала нечто неопределенное.

Артемий уходить не торопился, внимательно слушая кузнеца. А я… была готова к чему угодно, только не к следующим словам простого кузнеца из маленькой, никому не известной деревни:

– Так, значит, ты не ведьма. И не травница. Ты рагана. Самая настоящая рагана, которую занесли к нам лихие ветры.

Я все же выпрямилась, глядя кузнецу в глаза.

– И что вы теперь будете делать?

Бур и Артемий переглянулись. Потом оба уставились на меня, и я слегка присела под перекрестием внимательных взглядов. Но, похоже, сегодня судьба решила до донышка вычерпать запас моего удивления, потому что голова улыбнулся и сказал:

– От души тебя поблагодарим.

Быть раганой – значит не забывать оглядываться, даже если на десятки верст вокруг нет ни одной живой души. Быть раганой – значит клясть свою судьбу и благодарить ее в тот же миг. Быть раганой – значит никогда не стать свободной. И никогда не узнать, кто ты на самом деле.

Порой мне хотелось, чтобы хоть раз людская молва не соврала и все те силы, что она приписывала подобным мне, имелись на самом деле. Тогда я бы забралась в самую глубокую чащу и поселилась там, используя свой то ли дар, то ли проклятие, чтобы никто из людей никогда до меня не добрался.

Жизнь ведьмы невесела, но жизнь раганы – какое-то наказание, других слов не подберу. Знахарь может выбрать, кого лечить. Может отказаться, может схалтурить, взять плату или не взять, может и вовсе отвернуться и уйти. Или умереть над очередным пациентом от изнеможения. Можно ни разу не воспользоваться возможностью выбора, но стоит ее лишиться, и ты понимаешь, как много она для тебя значила.

Рагана не выбирает, лечить или не лечить. Исцеляет в полную силу, даже если падает от усталости. Пока не исчезнет хворь, рагана не перестанет выцарапывать недужного из когтей Смерти, чем бы для нее ни обернулось такое упорство. И тем страшнее наше наследие, что только раганы могут лечить увечья, оставленные выходцами из Нави – лешими, упырями, кикиморами, нетопырями и им подобными. Проклятое наследие лаум.

Будто мало было бед, так еще и дейвасы объявили раган выродками и принялись вылавливать и уничтожать тех, в ком обнаруживался хоть намек на лаумову кровь. Хватали прямо на улицах, увозили в свою Школу, и живыми тех раган более никто не видел. Неудивительно, что к моему рождению по земле Беловодья ходили всего три раганы. Одной из них была моя мать. Она-то и передала мне знания и рецепты снадобий.

Артемий, строго-настрого приказав дождаться его возвращения, вместе с Буром отправился в кузницу. Я же, вяло кивнув в ответ, снова прижалась спиной к теплой стене избы. Даже пожелай я уйти, сил бы мне не хватило. Глаза слипались, ноги не держали, но моя судьба по-прежнему не блистала ясностью, и я чуть ли не руками держала веки, лишь бы не заснуть прямо на крыльце дома головы. Пощипав себя за щеки, попрыгав и спев пару скабрезных песенок, убедилась, что дело совсем плохо. Вдруг из-за левого угла дома раздалось знакомое ржание, и я с легким чувством стыда вспомнила, что ни разу не поинтересовалась судьбой Пирожка.

Ежась и отчаянно зевая, я побрела к конюшне, вполне теплой и такой же добротной, как и жилище Артемия. Расседланный и довольный Пирожок радостно заржал, увидев меня. Я погладила мягкий конский круп и обняла зверя за крепкую шею. Сладковато пахло сеном. В воздухе висела мелкая пыль от хорошо просушенной травы. По крыше мирно барабанил снова разошедшийся дождь. Пирожок переступил с ноги на ногу, но голову не поднял, терпеливо дожидаясь, пока я сама отодвинусь.

– Ненавижу быть раганой, – пожаловалась я ему и вздохнула. – Но если б я ею не была, та девчонка, Марьяна, уже час как померла бы. Будь у меня выбор, стала бы я ее лечить?

Пирожок ехидно оскалил зубы и фыркнул мне в лицо. Я рассмеялась и почесала его за ухом, как большого ленивого кота.

– Когда ты умудрился так хорошо меня узнать?

Рука скользнула по толстому уродливому шраму на шее коня, и под ложечкой тоскливо заныло. Может, сказалась усталость. Перед глазами все плыло. Теплый бок подогнувшего ноги коня грел лучше печки, а уютная куча сена приняла меня в объятия мягче любой перины. Я горячо надеялась, что измотана достаточно, чтобы не видеть снов, но сохранять разум ясным уже не могла.

Кажется, уснула я еще до того, как коснулась охапки сухой травы.

Глава 5

Пирожки с сюрпризом

Туман вокруг меня. Он вкрадчиво ползет по ногам, обнимает руки белыми браслетами… Я пытаюсь стряхнуть его, срываю с себя мутные клочья, кружусь, топчу белесую хмарь и кричу, кричу что есть сил:

– Убирайся прочь! Не прикасайся ко мне!

Туман откатывается назад. Начинает набухать. Поднимается все выше, будто в кружку наливают молоко и оно медленно заполняет ее до краев. Вот только внутри кружки стою я – и не помню, как сюда попала.

Я бросаюсь в одну сторону, затем в другую, но все тщетно: мои руки проваливаются в дымку, и я перестаю их чувствовать. Животный страх выедает нутро, и я снова отступаю, пячусь на клочок не тронутой туманом земли. Она серая, будто выжженная, и прохладная на ощупь. Я узнала об этом, когда в одном из снов попробовала швырять в наползающую хмарь горстями этой странной земли.

Сил бороться почему-то нет. Я скорчиваюсь, закрываю голову руками и зажмуриваю глаза.

За мгновение до того, как плотная пелена срывается с места и вливается в меня через рот, глаза, кожу, мне чудится, что туман чуть поредел и сквозь него виднеются деревья.

В следующий миг я исчезаю.

* * *

Меня разбудили злобное ржание Пирожка и грохот, сотрясший, кажется, весь мир. Я подскочила с кучи сена, озираясь выпученными глазами в попытке понять, что случилось. Мир, еще подернутый дымкой сна, казался слишком ненадежным, когда обычно невозмутимый конь вдруг принялся вставать на дыбы и бить крупными копытами в стену загона.

– Эй-эй, друг, ты чего? – я нашарила шершавые бревна за спиной и начала подниматься.

Скакун в очередной раз лягнул загон, выбив потоки древесной пыли. Оказаться запертой в тесной клетушке с беснующимся животным было как-то тревожно.

Вдруг над дверцей протянулась рука и схватила Пирожка за гриву. Конь дернулся и попытался заплясать, но незнакомец держал крепко, неразборчиво бормоча что-то успокаивающее. Я заморгала, прогоняя остатки очередного кошмара, и разозлилась. Тяжелый мутный сон, гудящее от усталости тело, подвывающий от голода живот и неприятное пробуждение легко превратили меня в настоящую ведьму.

Оскальзываясь на сене и опираясь боком о разгоряченного, зло дышащего Пирожка, я пробралась к двери. Привстала на цыпочки, выглядывая наружу. И нос к носу столкнулась с удивленным взглядом карих глаз. М-м-м, красивые глазки. Лисий разрез… А ресницы, светлая Сауле, я тоже такие хочу! И почему этакая краса чаще всего достается мужчинам?

Лис невольно отшатнулся, когда разглядел мою заспанную рожу в окружении всклокоченных белых волос. Я же оскалилась, всерьез раздумывая, не шепнуть ли простенький заговор, заставляющий видеть то, чего нет. Потом решила, что запах подмоченных порток приятности утру не добавит, и зашипела:

– Чего тебе, смертный? Пришел добровольно кровушки отдать? Как раз к завтраку поспел, похвально.

Благодаря шутке богов мои верхние клыки были чуть длиннее остальных зубов. Вместе с клубком волос, в которых застряло сено, помятым лицом и злобно горящими зелеными глазами видок должен был получиться еще тот. Но парень не отшатнулся, не осенил меня знаком защиты от темных сил, не убежал с криком «Нечисть!» и даже не наставил оружие промеж глаз. Только хмыкнул, окатил с головы до ног насмешливым взглядом, потрепал Пирожка по храпу (тот щелкнул зубами, и нахал едва успел отдернуть руку) и бросил:

– Бур просил узнать, проснулась ли ты. И если да, то привести к нему в дом, накормить и позаботиться о коне. Вижу, ты уже бодра. Крови у нас нет, значит, накормить я тебя никак не смогу, это наставление пропускаем. Ну и раз ты навья, дом найдешь по запаху. А вот за конем присмотрю. Непохоже, чтобы он угощался тем же, чем и его страховидная хозяйка.

Пока я, открыв рот, переваривала небрежные оскорбления, парень повернулся ко мне спиной и вышел, насвистывая какую-то глупую песенку. Я вздернула бровь, изучая точеные мышцы засунутых в карманы рук и упругий зад. Невесты наверняка забор ломают, пытаясь заполучить эту местную диковину в законные мужья. Или хотя бы в постель.

– Нет, ты слышал? – возмутилась я, уперев руки в бока. – И кто это такой наглый выискался на мою голову? И как бы нам его проучить?

Конь замотал гривой и заржал, оскалив крупные зубы. Я дернула его за жесткую шерсть и начала выбираться из стойла.

– Понятное дело, услышал про еду и сразу размяк. Эх ты, предатель. Ладно уж, пойду посмотрю, что там стряслось, пока я спала. Раз нас не спалили во сне и даже обещают накормить, значит, все не так плохо.

Протирая глаза и охая, я вышла из конюшни. Зубы тут же заплясали, выбивая дробь. Стылая морось по-прежнему сыпала с неба, и лицо быстро покрылось мелкими каплями.

Дома стояли, нахохлившись и грустно повесив резные козырьки. Но внутри кипела жизнь, вырываясь из окон ярким теплым светом. То и дело стучали двери, дети бегали из дома в дом, собирались стайками, смеялись и шептались. Иногда они делали страшные глаза, скрючивали пальцы и принимались играть в догонялки, разбрызгивая дождевую воду и грязь на всех, кому не повезло оказаться рядом. Не обходилось без затрещин от женщин, что сновали туда-сюда с корзинами, полными вкусно пахнущей снеди. Мужики от детей отличались только тем, что ходили степенно, важно, несли на плечах связки дров или инструмент, а порой и сгибались под тяжестью огромных бутылей с плещущейся внутри самогонкой.

Я подавила желание спрятаться обратно в конюшню. Рядом с выходом на гвоздике висел мой плащ, к счастью, сухой, и я завернулась в него, натянув капюшон пониже.

Все выглядели взбудораженными, как будто у них праздник или в деревню решил приехать местный управитель с мешком чешуек – самых мелких монеток, железных и неровных, но ярко блестящих, – на милостыню. Я покопалась в памяти, но ничего припомнить не смогла. Может, и правда кто-то важный пожалует?

Стягивая края плаща у горла, я наклонила голову и постаралась тихонько прокрасться мимо людей. Конечно, в маленькой деревне скрыть появление нового человека невозможно, но я пыталась хотя бы оттянуть момент, когда они меня рассмотрят. К тому же за суетой приготовлений не заметить мелькнувшую невнятную фигуру так легко…

Кузница нашлась быстро по запаху дыма и раскаленного железа. Хоть утро было раннее, огонь в большой печи уже горел и раздавались удары молота по наковальне. Я потянула на себя тяжелую дверь и поморгала, давая глазам привыкнуть к черно-красному сумраку внутри. Бур поднял голову от заготовки и прищурился, рассматривая меня.

– Вижу, сын тебя разбудил. Накормил?

– Это был твой сын? – от удивления я перешла на «ты», беззастенчиво рассматривая могучую фигуру кузнеца и сравнивая с гибким телосложением наглого лиса. Сходства – ни на краешек ногтя.

– Приемный. Кровных боги не послали, но я не ропщу. Совий мне родной, я о нем иначе не мыслил никогда.

– Он, как я понимаю, об этом знает?

Мужчина кивнул.

Я вошла в кузницу подошла к Буру и с интересом вытянула шею, рассматривая заготовку.

– Ух ты, – вырвалось у меня.

Снова неожиданность: я ожидала увидеть лезвие косы или часть плуга, но на наковальне лежало тонкое изящное лезвие кинжала. Я с восхищением присвистнула, разглядывая острые грани. Прикинув вес и длину, поняла, что он идеально подошел бы мне в запястные ножны. Но увы. Даже моих малых знаний в кузнечном ремесле хватило, чтобы понять: зарабатывать на этот нож я буду до старости. Бур оказался Мастером. Вкупе с его знаниями о раганах этот факт заставлял призадуматься, с кем водил дружбу старый пройдоха Игнотий.

– Нравится? – с плохо скрываемой гордостью спросил человек-гора.

– Красавец, – честно ответила я. – За такие клинки на ярмарке дают хорошую цену.

– Он не для продажи, – Бур потер могучую шею рукой и покрутил головой, разминая мышцы. – Иди в дом. Поговорим.

– И поедим? – с надеждой осведомилась я.

– А что, Совий… – начал было Бур, но махнул рукой и только кивнул. – Понятно. И поедим обязательно.

Я кивнула в ответ и пошла к выходу. Спрашивать о том, будет ли Бур ставить клеймо в виде хищной птицы, не стала. Потому что и без этого знала: кинжал и инструменты, подаренные мне Игнотием, сотворены одним человеком.

* * *

– Это что, прекрасный сон? – благоговейно прошептала я, рассматривая накрытый стол.

– Нет, попытка тебя накормить про запас, чтобы ты не слопала кого-нибудь из деревенских, – отозвался Совий, разливая компот по глиняным кружкам.

Я ощерилась, но вид соленых грибочков и запах свежих пирожков, еще исходящих ароматным паром, золотящихся румяной корочкой и манящих ладными округлыми бочками, меня надежно и надолго отвлек. Помимо двух моих любимых кушаний на столе стояли еще вареная репа в котелке, квашеная капуста и каравай ржаного хлеба. Я едва не захлебнулась слюной от одного только вида еды. Даже язва Лис не смог отбить охоты, хотя я честно подумывала кинуть в него ложкой. Но ложка была не моя, и портить чужую вещь показалось как-то неудобно. Поэтому я погрозила ему на словах и тут же подтянула к себе ближайшую кружку с компотом.

Вошел Бур, закопченный и отдувающийся, потер покрасневшие от работы руки, кивнул нам с Лисом и нырнул за занавеску. Послышался плеск воды, и вскоре хозяин показался уже чистым, одетым в свежую рубаху. Мокрые волосы явно были пятерней заглажены назад. Когда он присоединился к трапезе, я уминала уже третий пирожок, блаженно вздыхая и наконец-то чувствуя вкус.

Совий, попивая компот, рассматривал меня поверх кружки прищуренными глазами. Мне ужасно хотелось показать ему язык, но рот был занят чудной выпечкой, что не мешало, впрочем, отвечать не менее внимательным взглядом. Забавно: Лис смутился и повел плечами, словно ему было неловко. Разве он не привык к таким взглядам? Будь я его односельчанкой, целыми днями бы бегала к дому кузнеца и распевала песни, посвященные золоту волос, ореховой теплоте глаз и точеным скулам парня. Хотя вряд ли такие порывы от девушки кто-нибудь оценил бы по достоинству. А жаль.

Я усмехнулась своим мыслям, едва не расплескав компот. И тут же чуть не подавилась, когда Совий протянул небрежно, в упор глядя на меня:

– Отец, ты не мог найти менее прожорливую побирушку? Этак у нас запасы кончатся раньше, чем придет зима. Через сколько она наконец наестся и уберется куда шла?

Бур хлопнул ладонью по столу так, что посуда подпрыгнула. Я бы подпрыгнула вместе с ней, но… вся легкость и радость от сытого желудка испарилась от злых слов молодого человека, и я медленно отложила надкушенный пирожок, оказавшийся сладким. Значит, здесь я тоже не задержусь. Я опустила глаза, чувствуя, как внутри все сжимается при мысли об ожидающей меня долгой дороге, размытой осенними дождями. Дороге, в конце которой была только неизвестность.

– Эта девушка спасла Марьяну! А ты в который раз судишь по внешнему виду, не удосужившись даже задать вопросы. Хоть бы послушал, о чем на улицах судачат.

Лис побледнел, но все равно возразил отцу:

– Я не слушаю бабские сплетни.

– Тогда послушай, что я тебе скажу! – Бур возвысил голос, и от его рева задрожала уже не только посуда, но и мебель. – Если бы не она, мы бы сейчас готовили тело Марьяны к погребению, а не праздник собирали! Ты ей в ноги кланяться должен, что подругу твою спасла, а не оскорблениями бросаться!

Совий вскочил, покраснев от ярости. Я вжалась в лавку, испуганно глядя на мужчин. Вот только в семейную склоку встрять не хватало.

– Я отродясь никому не кланялся и девке незнакомой тоже не стану! Поблагодарю, а дальше пусть катится куда хочет! – глянув на меня злыми карими глазами, Совий стрелой вылетел из-за стола – только громко хлопнула дверь, ведущая на улицу.

Бур опустился на свое место и тяжело вздохнул. Поднял на меня виноватый ВЗГЛЯД:

– Не серчай, ведьмочка. Характер у него не сахар, но Совий лучше многих знает, что такое благодарность и долг.

– Я не желаю ни того, ни другого, – я растянула губы в намеке на улыбку. – Врагом вашему сыну, да и вообще кому бы то ни было, я становиться не хочу. Благодарю за угощение. Скажите, кому я могу продать коня, да разойдемся в разные стороны. Хочу уйти раньше, чем дожди сменятся заморозками. Идти легче, конечно, но холоднее.

Все же зря я надеялась на слова Игнотия о том, что его друг меня приютит.

– Погоди ты, – поморщился кузнец. – Я ведь о том и хотел потолковать. Артемий занят, праздник готовит, отмечать исцеление дочери. А мне поручил с тобой договориться. Я ведь не ошибся, ты рагана?

Я кивнула.

– Вот и славно, – Бур обрадовался так искренне, что у меня засосало под ложечкой. – У нас знахарка померла недавно, а обучить никого не успела. Мерзкая баба была, хоть и головастая. Все выбирала, кому честь оказать, в итоге так и сгинула без наследника. Так вот, – кузнец крякнул, понимая, что начал говорить лишнее. – Остались мы без лекаря. В город за помощью ехать далеко, а раны от навьих тварей у нас нередки. И тут ты – рагана, молоденькая, но толковая, раз с моровым червем справиться сумела. Деньги тебе нужны, но с конем расставаться не хочешь, сразу видно. Значит, нужда приперла. И есть у нас предложение к тебе, у меня и Артемия. Оставайся с нами до весны. Поселишься в избе знахарки, перезимуешь, жирок подкопишь. А то смотреть страшно, кожа да кости. По весне решишь, надо ли тебе дальше двигать или у нас осядешь. Мы не обидим, поверь.

Я протянула руку и взяла недоеденный пирожок. Весело щелкали на зубах малиновые зернышки, отголоски летней сладости таяли, лаская нежным вкусом. По правде говоря, насчет кожи и костей Бур не сильно преувеличил, но тому виной неприятности последних седмиц. Обычно я несколько более… мясиста.

Слова кузнеца звучали как сказка. Провести зиму в тепле – не об этом ли я мечтала? А того, кто приготовил эти чудные пирожки, и вовсе хотелось расцеловать и напроситься в помощники, конечно, если то окажется не Совий. Но вряд ли моя жизнь в этой деревеньке будет легкой. Аника в красном платье смотрела на меня слишком недобро, даже узнав, что я спасла ее сестру. Эхо злых воплей Совия еще звенело в ушах. Зато не понадобится продавать Пирожка. И у меня будет свое гнездо.

Хотя бы на несколько месяцев.

Я тщательно прожевала малиновый пирожок и сплела пальцы на кружке.

– Бур – сокращение от Буревестника?

Кузнец напрягся всем телом, услышав короткое слово. Его взгляд потемнел, под кожей заходили желваки. Кажется, он едва удерживался, чтобы не сплюнуть.

– С чего ты взяла?

Я усмехнулась. Есть такие люди, которые, как бы ни старались, не сумеют солгать. Их выдадут собственные руки. Лицо. Морщины у глаз. Чуть отведенный взгляд. Это хорошие люди, но в жизни им приходится нелегко. Ведь правду любят очень немногие.

Вот я любила. Хотя сама была из другого теста.

– Я пришла из Полесья. Принесла тебе привет от знахаря Игнотия. Он рассказал, где вас искать, и подарил это, – я выложила на стол сверток с лекарскими инструментами и пододвинула его к кузнецу. Поначалу Бур смотрел на выделанную кожу так, словно хотел испепелить ее взглядом. Потом все же протянул руку и откинул край свертка. Скальпели и зажимы тускло блеснули в лучах дневного света.

– С ним все в порядке? – глухо спросил он.

Я кивнула и отпила немного компота.

– Когда я… уходила, был жив и здоров.

Бур завернул инструменты и толкнул их обратно ко мне.

– Мы с ним всегда были дружны. За то и пострадали. Но я рад, что старый пройдоха не забыл обо мне. А еще рад, что чутье меня не подвело. Так что, остаешься?

Кроме того, что меня прислал Игнотий, была еще одна вещь, о которой следовало бы рассказать. Но, подумав, я все же решила, что первым о ней должен узнать Артемий, ведь дело касалось его дочери. До сих пор все увиденное и услышанное мной заставляло думать о нем как о достойном человеке, и причин ему не доверять у меня не было.

Остался только один, но самый важный вопрос.

– Ты сказал, что навьи твари у вас частые гости. С чего бы вдруг?

Бур вздохнул и привычным жестом потер шею. Видно было, что рассказывать ему не очень-то хотелось, но я ждала, крутя в пальцах нагревшуюся от ладоней кружку. Кузнец вздохнул еще раз и окинул меня мрачным взглядом из-под лохматых бровей:

– Если наелась, пойдем, покажу.

Глава 6

Тьма внутри и снаружи

Бур шел через деревню так, будто он был кораблем, а люди вокруг – обломками весенних льдин, спешно уплывающими в стороны. Дорогу нам освобождали быстро. Кузнецу уважительно кивали и крепко жали руку, на меня же смотрели с немым вопросом в глазах. Так и читалось во взглядах: это она? Та самая травница? А что ж такая молодая и тощая? И правда ли она спасла Марьяну или просто повезло?

Я только опускала очи долу и держалась ближе к Буру, вежливо отвечая на редкие приветствия. Если я здесь все же задержусь, успеем познакомиться. Кузнец поглядывал одобрительно, не торопясь удовлетворить любопытство односельчан.

Только однажды спину продрало холодом, и я быстро огляделась по сторонам в поисках того, кто пожелал мне зла. В конце улицы стоял высокий, худой как палка мужчина и смотрел нам вслед. Он не пытался догнать нас, не произнес ни слова, но я почувствовала исходящие от него волны ненависти и содрогнулась.

– Бур, – тихонько окликнула я кузнеца. – Кто это?

– А? – он обернулся и мазнул взглядом по мужчине. – Это Василий, печник наш. Мужик хороший, но раган не любит. Знаешь что, – Бур остановился и крепко взял меня за плечо, будто я пыталась сбежать. – Не говори никому, что ты рагана. Сама понимаешь, правда у каждого своя. Некоторые верят, что вы – порождение Нави. Мы с Артемием сумеем тебя защитить, но чем меньше людей узнает, что ты не просто знахарка, тем легче будет нам всем.

Я закусила губу и дернула плечом, сбрасывая руку кузнеца. На душе стало горько. Хотя странно было бы ожидать чего-то иного. Мне позволили остаться – и на том благодарствую. Всеобщей любви я и так не искала.

– Чесать языком почем зря – не то, чем мне нравится заниматься.

Бур кивнул, показывая, что услышал мои слова, и мы двинулись дальше.

Вчера я не смогла толком рассмотреть ворота из-за хлещущего дождя, зато сегодня они предстали передо мной во всей красе. Железные, сверху донизу исписанные рунами и закрытые тяжелым засовом, они выглядели так, будто их сюда перенесли из какой-то крепости. Бур перебросился парой слов с мужичком, удобно расположившимся в траве возле забора, и тот кивнул. На меня он даже не смотрел: то ли был нелюбопытен, то ли и без вопросов знал достаточно. Бур покраснел от натуги, сдвигая засов. Я стояла за его спиной, внимательно рассматривая руны и повторяя их шепотом в попытке понять, что они значат. Приглядевшись, я увидела, что и забор изнутри тоже расписан рунами. Дерево потемнело, чернила выцвели, и знаки были почти незаметны.

Створки разошлись бесшумно. Бур развел их ровно настолько, чтобы мы могли пройти. За нашими спинами лязгнуло, когда ворота встали на место. Бур посмотрел на меня:

– Готова?

Что я должна была отвечать? Конечно, не готова, я же не знала, что он хочет показать. Но мысль о своем домике и зимовке в тепле грела душу, и я мрачно кивнула.

Мы обогнули Приречье, держась высокого тына. Бур шел впереди, а я прислушивалась и принюхивалась. В сырой плотный воздух вплелась новая нотка. Пахло мокрой галькой, шершавыми черными ракушками, тиной и рыбьей чешуей.

Пахло рекой. И спустя несколько минут я убедилась, что чутье меня не подвело.

Оказалось, что Приречье не зря называлось именно так. Деревня, куда занесли меня нелегкая и совет Игнотия, расположилась на вершине холма. Узкая тропинка вилась светлой лентой в жухлой траве и ныряла в густой лес, теряясь среди темнеющих мокрой корой стволов. Потом дорожка выныривала на соседней вершине и снова исчезала. Вся местность была похожа на грибную поляну, только вместо шляпок землю взрывали крутобокие холмы. Издалека они казались пушистыми – настолько густо их покрывали деревья. Птицы, конечно, давно уже улетели на зимовку в Правь, под руку к Светозарной, но ощущение, что лес живой и добрый, словно сонный великан, согревало сердце. С таким соседом бок о бок жить я буду только рада. Но ведь не из-за него тут поставили зачарованный заслон?

Далеко внизу плавно несла темные непрозрачные воды красавица-река. Ее-то я и почуяла. Не удержавшись, поклонилась и прошептала приветствие. Река была широкая, но возле места, где от нее взбегала тропинка к деревне, сужалась и начинала пениться и бурлить. Словно злилась на стянувший ее пояс глинистых берегов. Ни от леса по эту сторону, ни от реки я не чувствовала зла. Но до последнего избегала смотреть на другой берег, хоть и понимала, что спрятаться не удастся. Именно чтобы показать тот, иной лес, Бур и вывел меня через железные ворота. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: он причина тому, что деревенским понадобилась рагана.

Деревья того леса стояли ровной угрюмой стеной, словно серые стражи. Они выглядели гораздо старше, чем веселая поросль с нашей стороны. Толстые узловатые стволы, покрытые наростами трутовиков, росли так близко, что протиснуться между ними смог бы разве что заяц. Хотя сильный восточный ветер трепал нашу с Буром одежду и норовил сорвать с моей головы капюшон, серый лес не шевелил ни единой веткой. Я поежилась, рассматривая молчаливых гигантов, тянущихся в обе стороны, насколько хватало взгляда. Втянув носом воздух, я уловила сладковатый запах тлена и сырой земли, который ветер донес с той стороны.

– Что это за место?

Бур глянул на меня удивленно, но все же объяснил:

– Странно, что ты, рагана, не знаешь. Это же та самая Серая Чаща, куда загнали лаум, когда они сошли с ума.

Я опешила.

Всю жизнь мама рассказывала мне, что лаум вырезали под корень. Одна из сестер предала водяниц и позволила дейвасу наложить проклятие на всех лаум, используя ее связь с остальными, словно пуповину. Черное колдовство пощадило лишь тех, кто носил под сердцем дитя. Но даже они пострадали, лишившись большей части своих умений. От выживших лаум родились те, кого назвали раганами. Раганы не слышали голос воды, и все, что осталось им в наследство, – способность врачевать раны от навьих тварей. С тех пор настоящих лаум никто не видел.

Я верила маме и считала, что водяные ведьмы погибли. То, о чем сказал Бур, не укладывалось в голове. Кузнец же продолжал говорить:

– Дейвас заманил их туда и запер вместе с собой. Из-за их сражения лес стал меняться, искажаться и чахнуть от заполнившей его скверны. Но ни одна лаума не вышла за его пределы. Огненосец тоже сгинул. Поверья говорят, что водяницы не умерли, но оказались заперты в ловушке. Так и бродят там, в Чаще, приманивая путников и мечтая вырваться на свободу.

– Но если это на самом деле так, почему же князь не построил крепости, не заставил дейвасов оградить эту Чащу кольцом огня? Почему не приказал людям перебраться в другие села и города, подальше от проклятого места?

Бур грустно усмехнулся и привычно уже потер шею.

– Даже ты, рагана, не знаешь, отчего этот лес стал таким. За сотню с лишним весен люди позабыли правду, наплели небылиц и верят в них, потому что так жить удобнее. Взор князя устремлен через Золотое море. Он не отправит своих огненосцев и ратников на борьбу с суевериями и сказками. Его предок установил защиту, но крепости надо обновлять, а магию подпитывать. Ведь время беспощадно, ему все равно, что именно превращать в песок.

– Может ли статься, что водяницы и правда не погибли? – спросила я кузнеца.

Он пожал могучими плечами, смотря туда же, куда и я. Мне почудилась грусть в его голосе, когда он ответил:

– Ни одну лауму с тех пор и правда никто не видел. А вот всякая нечисть лезет, только успевай отмахиваться. Сдается мне, дей-вас повредил что-то в Яви, открыл дорогу навьям. Да только все привыкли уже. Многие и не помнят, что когда-то было иначе. Мой дед не помнил.

– А ты почему вдруг вспомнил?

– Многие знания – многие печали, – Бур ушел от ответа и задал встречный вопрос, повернувшись ко мне всем телом: – Ну что, ведьмочка, останешься?

Так странно и жутко было оказаться рядом с местом, где когда-то заперли праматерей всех раган. Серая Чаща манила меня, и я никак не могла перестать на нее смотреть. Показалось, что чем дольше я вглядываюсь в другой берег, тем сильнее расходятся стволы, словно освобождают мне дорогу. В груди екнуло, и я потерла ребра, успокаивая глупое, но чуткое сердце. От проклятого леса исходило притяжение, и перебить его не могли ни болезненный вид, ни тревожный запах, ни неестественная, почти могильная тишина, ни даже руны, которые я наконец расшифровала. Это были путеводные знаки. Что-то вроде маяка, светящего сквозь все миры и способного притянуть обратно не только живого человека, но и душу его, если он вдруг заплутает в незримом мире. Кого же звал домой неизвестный волхв?

Кузнец не торопил, но молчала я не потому, что не знала, какой дать ответ. Все же пирожки тут слишком хороши, чтобы так быстро с ними расставаться.

– По рукам. Я остаюсь.

Я бросила прощальный взгляд на Серую Чащу, по-прежнему хранящую угрюмое молчание, и пошла обратно в Приречье.

* * *

Судя по избушке почившей знахарки, к обществу всяческой нечисти приреченцам и впрямь было не привыкать.

Я недоуменно осмотрела вросшее в землю кособокое недоразумение, особое внимание уделив веселенькой зеленой крыше. Зеленая она была не от краски, а из-за обильно произрастающего мха, который сделал дом похожим на пушистого травяного котенка. Мой взгляд остановился на Артемии с Буром, хмуро застывших рядом. В сравнении с чистенькими, ухоженными, словно пряничными избушками приреченцев обиталище знахарки скорее напоминало логово настоящей ведьмы.

– Не надо на меня так смотреть, – защищаясь, поднял лопатообразные ладони Бур. – Я говорил, что баба была странная. Сколько раз мы ей предлагали новый дом справить, только шипела и плевалась, даже на порог не пускала. Ее с превеликим трудом Василий уговорил печку переложить, а то так и жила бы в дыму и копоти. Но снести эту страхолюдную хибару так и не позволила.

Артемий согласно кивнул:

– Сколько себя помню, знахарка всегда тут жила. Родители мои ее знавали и родители родителей. Это ж сколько ей весен было, а, Бур?

Кузнец задумался, потом растерянно пожал плечами. Но мне, по правде, было неинтересно, сколько прожила на свете достопочтенная карга. Я уже протирала рукавом окна, заглядывая внутрь. Как ни странно, несмотря на обветшалый вид, от зеленого домика веяло теплом узнавания и принятия. Будто мы были знакомы давным-давно.

– Ты осмотрись, подумай, что надо будет обновить, а мы уж поможем, – Артемий догнал меня и сунул в руку ключ.

Я кивнула и сжала в пальцах кусочек холодного железа. Но чем дальше, тем сильнее крепла во мне уверенность, что я стану достойной наследницей сумасшедшей знахарки. Менять или трогать что-либо в кособоком домишке мне совершенно не хотелось. Он был цельным и правильным, а облик – лишь красивая картинка, которая не согреет и не укроет от непогоды.

Дверь тихонько скрипнула, впуская меня внутрь. Взвилась пыль, потревоженная осторожными шагами. Я остановилась, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Комнатка была маленькой, но ощущение уюта от этого только усилилось. Под потолком ровными рядами висели связки сушеных трав, пахнущих летом, – полынь и зверобой, ромашка и мята, плакун-трава, марьин корень… В углу притулилась маленькая печка, сверкающая белизной, – видимо, дело рук того самого Василия. На печи красовался медный чайник, из носика которого торчала затычка в виде совиной головы. В противоположном от печи углу к стене были прибиты полки – я насчитала семь, – рассохшиеся и кривоватые, забитые банками, склянками, мешочками и шкатулочками. Под окнами вытянулся стол, захламленный так, что поверхности не было видно. Я подошла поближе. Сердоликовые руны валялись вперемешку с костями, обрывками трав и какими-то тряпками. В пузатой кружке свил паутину жирный черный паук, которого я без зазрения совести вытряхнула на пол. Кружка была тяжелая. С одной стороны на ней были изображены еловый лес и отличные мухоморы, с другой – ночной мотылек, тщательно выписанный вплоть до мохнатых усиков.

Кружка мне тоже понравилась.

Возле стола нашелся старый, тяжелый даже на вид сундук, окованный листами железа. И замка на нем не наблюдалось. Я с натугой откинула протестующе заскрипевшую крышку и заглянула внутрь. Там лежали книги: десятки томиков в потрепанных обложках, какие-то пожелтевшие свитки, отдельные листы… Я невольно чихнула от облака взлетевшей пыли. Что ж, предстоит много работы. Нужно все перебрать, отмыть и расставить по местам. Главное, не сдаться и довести дело до конца, а то такое обилие сокровищ грозило увлечь куда надежнее тряпки и веника.

Продолжив осмотр, я обнаружила, что в доме есть еще одна комната – пустая, если не считать зеркала в полный рост, что висело на стене. Деревянную раму оплетал живой мох, а в качестве украшения наверху висел чей-то некрупный рогатый череп. Я покрутилась возле зеркала, тихо радуясь такой роскоши, убедилась, что по-прежнему выгляжу кошмарно, и подумала, что надо будет договориться о новой кровати и о том, что обычно на нее кладут помимо сонного тела.

Пройдя дом насквозь, я нашла еще одну дверь. Она была закрыта на несколько крючков. Распахнув ее, я не сдержала радостного вопля: на задворках нашелся маленький, но ухоженный огород, в котором, пусть и пожухлые к осени, торчали листья лекарственных трав. Если я соберу семена, то по весне смогу их посадить. Не придется бродить по ярмаркам и тратить потом и кровью заработанные серебрушки на закупку, попутно ругаясь с хамоватыми торговцами.

Потирая руки, я вернулась в дом и задумалась, с чего начать уборку. Вдруг входная дверь хлопнула и, не дожидаясь моего разрешения, распахнулась, впуская незнакомого черноволосого парня, по-хозяйски прошагавшего прямо в комнату. Я открыто поморщилась, глядя на мокрые следы, которые он оставлял. Пусть одной уборкой тут не обойтись, но, если этот незваный гость будет добавлять мне работы, мы точно не подружимся.

Чернявый остановился напротив меня, широко расставил ноги и засунул пальцы за богато украшенный пояс. Я посмотрела на него снизу вверх, вздернув бровь и зеркально отразив его жест, только руки уперла в бока.

– Так, значит, ты наша новая знахарка? – начал он с ходу.

– Так, значит, здороваться и имя свое называть тебя не учили? – в тон отозвалась я.

– Много чести с ведьмой здороваться. А имя мое Анжей. Запомни его хорошенько.

– Я пустяками голову не забиваю.

Парень угрожающе шагнул вперед, оказавшись прямо передо мной, но я не отступила ни на полшага. Таким уступать нельзя даже в малом, иначе потом проблем не оберешься.

– Послушай-ка меня, девушка. Сколько бы ни пыжились Бур с Артемием, они лишь глупые старики. И дурость их привела в Приречье тебя. Может, они и не ожидают от такой пигалицы никаких каверз, но я-то знаю, что никакая ты не знахарка, а ведьма и доверять тебе нельзя. Вот только от холодов и ведьмы защиты не имеют, а зима близко. Хочешь выжить – слушай меня. Делай что велю. И будешь всегда в тепле, одета и под моим покровительством. А коли ума не хватит добро принять – вылетишь на тракт, не успев имя свое назвать.

– Ясмена, – я оскалилась.

– Что? – опешил Анжей.

– Меня зовут Ясмена. Видишь, успела и имя назвать, и еще кое-чего сказать. А ты, юноша, не грозись тем, чего воплотить не можешь. В этих стенах твоей власти нет.

Парень нервно оглянулся, едва-едва, но, видать, и того хватило, чтобы вспомнить, в чьем доме он вздумал бахвалиться. Хотела бы я познакомиться с почившей знахаркой. Репутацию она себе явно умела создавать. Но увы – на некоторых ее все же не хватало.

Черноволосый Анжей вдруг схватил меня за ворот рубахи и подтянул к себе. Я вцепилась в его руку, безнадежно ощущая твердые мышцы под пальцами и понимая, что силой мне с ним не равняться, ощерилась и зашипела. Он склонил лицо к моему, так близко, что я почти сумела рассмотреть цвет его глаз, и низко прорычал:

– Не грози мне, ведьма. Если хочешь здесь задержаться, умей выбирать друзей. Иначе твой болтливый язык мигом окажется отрезан. Может статься, вместе с головой…

Кажется, он хотел сказать еще что-то, но не успел. Его глаза округлились, как и рот, сделав весь облик парня похожим на куколку-болванчика, которых вырезают для самых маленьких детишек. Потом до тела дошла боль, и Анжей тонко взвизгнул, хватаясь за то место, где я его касалась. Кожа дымилась и вспухала пузырями на глазах, словно он сунул руку в пламя. Рана имела четкую форму маленькой ладони.

Незваный гость отшатнулся от меня и спиной врезался в дверь. Я дернулась к нему, но он выставил вперед здоровую руку, словно хотел отгородиться, и выскочил во двор. Я встала на крыльце, сжав кулаки и старательно чередуя вдохи и выдохи, чтобы не выпустить на волю испуганный плач девчонки, оказавшейся один на один с тем, кто ее сильнее. Не следует портить победу слезами.

Вот только чует мое сердце, что я развязала войну.

Анжей, поскуливая, вылетел за калитку, едва не снеся ее с петель окончательно. Рядом с ним мелькнула рыжая копна волос, и уже знакомый мне Лис-Совий проводил чернявого удивленным взглядом. Потом вопросительно посмотрел на меня, вздернув брови.

– В следующий раз не будет руки распускать, – я задрала нос.

Коленки дрожали, истерика подкатывала все ближе, но показывать ее Совию хотелось еще меньше, чем Анжею, поэтому я скрыла чувства за грубостью:

– А ты чего приперся? Тоже решил припугнуть знахарку в надежде на особые услуги? Так у меня еще остался настой, могу и тебе что-нибудь прижечь.

Совий усмехнулся и спокойно подошел ко мне. Протянул сверток, от которого исходил уже знакомый умопомрачительный запах печева, и тюк каких-то тканей.

– Это тебе от Артемия. Просил передать, что кровать завтра справим.

Я осторожно приняла дары. Навья отрыжка, я вообще не понимаю этого парня. Все утро он так и этак намекал, чтоб духу моего в Приречье не было, а сейчас стоит и смотрит спокойно, сам принес вещи, еще и одобрительно глянул после слов о настое.

– Благодарю, – выдавила я, так и не сумев подобрать правильных слов.

– Пожалуйста, – он развернулся и привычной походкой, сунув руки в карманы, ушел.

Я смотрела ему вслед, и в голове впервые за последние дни не было ни одной толковой мысли.

Глава 7

Ласковый огонь

Не знаю, заметил ли Совий, что после стычки с Анжеем у меня мелко подрагивали руки. Но виду Лис не подал. Впрочем, передавая гостинцы, он очень старался не коснуться меня ненароком, хотя утренней злости я в нем больше не видела.

Глубоко подышав сырым прохладным воздухом, я немного успокоилась. Работы был непочатый край, и я с радостью отправилась на поиски ветоши и какой-нибудь бадьи. Впереди ждала неравная битва с пылью и хламом. В чью пользу она должна была закончиться, предсказать я не бралась.

Как всегда, стоило занять руки делом, и все печали хотя бы на время убрались прочь. Я скоблила, терла, расставляла, попутно поражаясь, сколько же всякого хлама успела натащить знахарка в свое обиталище. Часть я выкидывала без жалости, часть откладывала, чтобы спокойно разобраться позже. Постепенно домик стал обретать обжитой вид, и, когда за окном окончательно стемнело, я наконец перестала чихать после каждого взмаха тряпки и бегать к миске с чистой водой, чтобы промыть слезящиеся глаза.

Пока я трудилась, холода не ощущала. Но стоило остановиться, как стылость подкралась из дальних углов и вкрадчиво погладила затылок. Я передернула плечами и нехотя повернулась в сторону единственной вещи, которая меня совсем не радовала.

Всего одна – зато какая.

Я встала перед спящим горнилом большой печки и уперла руки в бока.

– Ну что, навье изобретение, будем знакомы.

Огонь не давался мне никогда. Мама быстро перестала поручать мне растопку, каждый раз возвращаясь в остывший дом и находя меня, закутанную во всю теплую одежду, которую я только могла отыскать. Когда в детстве мы с подругой ловили рыбу, я даже не бралась за огниво: костра можно было не ждать. Подруга ворчала, что быстрее свинью научить плясать, чем меня – такому простому делу. Впрочем, со мной ее улов всегда был гораздо богаче, чем в одиночку, – я точно указывала, где рыбы водилось больше всего – потому нелады с огнем легко мне прощались.

Вот только здесь не было ни мамы, ни подруги, чтобы помочь растопить печь. Между тем дом, в котором некоторое время никто не жил, невзирая на свой добрый нрав, был холодным и сырым.

Я зябко поежилась и растерла плечи руками. Придется как-то справляться. Я протяжно вздохнула, вспомнив, как хорошо и тепло было в избе головы. Мелькнула мысль сбегать позвать его на помощь, но я быстренько прогнала ее как непотребную. Наглеть так скоро – плохая идея. Надо хоть немного обжиться для начала.

Тяжелая заслонка поддалась с трудом, как будто печка боялась открываться передо мной, и я ее прекрасно понимала. Темное нутро было сухим и чистым: кто-то тщательно выгреб всю золу. Помнится, во время уборки я нашла немного дров. Правда, цвет деревяшек был зеленоватым, да и попахивали они сыростью. Но выбирать все равно не приходилось, поэтому я набрала охапку и вернулась в комнату. Заложив дрова в печь, встала на цыпочки и пошарила на печной полке. Так и есть – огниво нашлось на привычном месте. А теперь самое интересное…

Когда стукнула входная дверь, я прыгала перед печкой, отчаянно дуя на обожженные пальцы и ругаясь почем зря. Во время особо неудачного прыжка я задела ногой заслонку, и она рухнула мне прямо на пальцы. Взвыв, я выругалась особенно сочно. За спиной раздалось насмешливое покашливание, и я обернулась так резко, что коса стегнула незваного гостя по лицу.

– У тебя что, вместо волос железные нитки? – возмутился Совий, потирая щеку.

Я поджала губы и отвернулась, возмущенно буркнув:

– Не нравится – не стой под ударом.

– Вообще-то я принес сухие дрова, – парень наклонился и заглянул в печь. Оттуда клубами валил дым, категорически отказываясь уходить в трубу, и в избе уже повисло угарное марево. – Тю, кто ж сырые-то кладет? Ты их даже поджечь не сможешь, не то что вытянуть хоть немного тепла. Ты что, впервые печь топишь?

Я сунула пострадавшие руки под мышки и насупилась:

– Топлю не впервые. Только толку еще ни разу не было.

Совий повернул голову и окинул меня красноречивым взглядом, от которого мне захотелось пихнуть его посильнее, чтобы он сам в печь влетел, да заслоночку закрыть покрепче. Уверена, если б я это сделала, то огонь сумела бы развести в два счета. Увы, моим кровожадным мечтам не дано было сбыться. Лис, так и не сказав ни слова, вытащил тлеющие дрова, вынес их во двор и залил водой из стоявшего возле крыльца ведра. Вернувшись, он ловко заложил сухие, сладко пахнущие деревяшки в печь и быстрыми движениями высек искру. Я завороженно наблюдала, как капля огня, похожая на маленькую звездочку, упала на ровный белый срез, как растеклась по нему ручейками и прожилками и как пламя мигом взметнуло алые ленты, набрасываясь на угощение с жадностью дикого зверя. Совий отгородил гудящий огонь заслонкой и выпрямился.

Я прикрыла глаза, наслаждаясь теплом, струящимся от ладно сложенных камней. Думала, сделав дело, Лис уйдет, но ни шаги, ни стук двери так и не прозвучали, и я неохотно приподняла ресницы. Оказалось, что наглый рыжий тип привалился к косяку, согнув локоть кренделем и постукивая пальцами другой руки по боку плетеной корзины, висевшей на этом самом локте. Я втянула носом воздух – и тут же широко распахнула глаза:

– Пирожки!

Надо ли говорить, что утренние пирожки кончились еще до обеда?

Лис усмехнулся, и я чуть покраснела. Но протянутые к корзине руки не опустила, напротив – сделала маленький шажок вперед, приближаясь к добыче.

– С тебя чай, – заявил Лис, приподнимая корзинку повыше.

Я скривилась, но запах был слишком манящий, чтобы устоять перед искушением. Да и печка разгоралась все сильнее, наполняя дом сухим жарким теплом, которое прямо-таки на глазах делало меня добрее. Так что я махнула рукой в сторону заваленного стола, а сама отправилась наполнять чайник водой.

* * *

– Вкусно, – с удивлением сказал Совий, заглядывая в чашку. – Надеюсь, ты не яд так прячешь?

Я не спеша доела малиновый пирожок, едва удержавшись, чтобы не облизать пальцы, и потянулась за кружкой – той самой, с мухоморами. Первая вещь, которую я отмыла в этом доме.

– Много возни, – я отхлебнула пахнущего медом настоя. – Сначала с лесом надо познакомиться, а уж потом искать в нем ядовитые травы. Все, что у меня есть с собой, оставит след. Зачем мне пилить сук, на котором я так удобно устроилась?

Лицо Совия вытянулось: надо же, поверил. Я не выдержала и фыркнула в кружку. Он уперся спиной в стену и, прищурившись, взглядом пообещал мне страшную месть, а я в ответ ехидно ухмыльнулась.

Похоже, этот парень вспыхивает легко, словно сухая щепка, но и успокаивается столь же быстро. Утром он смотрел на меня волком, в обед пришел с гостинцами, наступил вечер – и вот мы уже чаевничаем, будто друзья какие. Я наблюдала за Совием, спрятавшись за кружкой, и размышляла, спросить или нет. Нарушать хрупкое перемирие не хотелось. Но я не знала, сколько оно продлится, а вопрос давил, мешая спокойно наслаждаться отдыхом.

– Почему ты хотел, чтобы я ушла?

Совий взял очередной пирожок. Но откусывать не стал, покрутил его в руках и буркнул:

– Будь ты обычной знахаркой, я бы первым попросил тебя остаться. Приречью и правда очень туго без лекаря. Сколько раз посылали гонцов к князю, да только ответ один: в иных местах нечисти не меньше, людей не хватает, помощь не придет. Навья отрыжка!

Совий бросил печево обратно на стол и откинулся назад, запустив обе руки в волосы. Они тут же встали дыбом, и мне привиделось, что его голова охвачена пламенем.

– И тут ты – рагана. Почему, ну почему именно рагана? Кто угодно, хоть жрица Сауле, подошел бы больше! Но судьба привела тебя, – Совий закрыл глаза, как будто не хотел встречаться со мной взглядом.

Я прикусила губу. Снова поймала камень в свой огород, который и не сажала, и свести не могла. Скоро таких обломков хватит, чтобы построить склеп, в котором я себя и похороню.

– Пан Бур и пан Артемий иначе думают, – мой голос прозвучал тихо.

– Верно. Они меня слушать не стали. Поэтому ты все-таки здесь.

– Какая жалость, – я разозлилась. – Да, я здесь. Уж прости, что нарушила твой покой. А еще знаешь что? Никуда я по весне не пойду. Мне тут нравится. И дом, и люди – чудные, добрые люди, – и лес, и река, все здесь как для меня поставлено. Так что решено – остаюсь!

Я вскинула подбородок, прищурила глаза. Внутри натянулась тетива, грозящая вот-вот лопнуть. Посмотрим, что теперь он скажет!

Лис усмехнулся – едва-едва, горько изогнув уголки губ, залпом допил чай и поднялся. Окинул меня взглядом с головы до ног и развернулся к выходу. Злость и разочарование натянули струну внутри еще сильнее.

– Эй, Лис. Ты зачем приходил вообще?

Совий молчал, и я уж думала, что он так и уйдет не ответив. Но я ошибалась.

– Хотел убедиться, что Анжей не натворил глупостей. Нам ведь и впрямь нужна целительница, а другой не предвидится.

И струна внутри вдруг ослабла.

Я смотрела в окно, как Лис быстрым шагом идет к калитке. Знающими ловкими движениями расправляется с заедающим засовом. Чуть приподнимает просевшую дверь. Качает головой и бурчит что-то под нос – из дома, конечно, не слышно, но я видела, как двигались его губы, – и наконец закрывает за собой калитку, явно уже решив, когда вернется ее чинить. На душе было тоскливо, но от дома, насытившегося огнем, шло ровное успокаивающее тепло, и постепенно грусть отступала.

Будь печное пламя котом, уверена, оно бы сейчас сидело на крыльце, ожидая, не вернется ли Совий почесать его за ухом.

Допив чай, я встряхнулась и засучила рукава. Ведь уборка – самое надежное средство отвлечься от непрошеных мыслей.

* * *

На следующее утро, позавтракав оставшимися пирожками, умывшись и наскоро переплетя косу, я подумала, что хорошо бы и во второй дом наведаться. Ведь на долгие месяцы моим святилищем, местом для проведения обрядов, неисчерпаемой кладовой и просто добрым другом будет он – лес.

Сплошная стена дождя накануне не дала толком рассмотреть, каков именно здешний лес, и меня снедало любопытство. Одевшись потеплее, я прихватила корзинку на случай, если новый друг сразу поделится своими дарами, и отправилась знакомиться. Конечно же, не забыв взять угощение для лесных духов.

Помимо навьих тварей, в нашем Беловодье жили и иные создания. У них был свой уклад и законы; они не стремились пробраться в города людей, а люди – чудные существа, привыкающие ко всему, – и здесь умудрялись находить выгоду, подкупая соседей и получая взамен целебные травы, сведения о тайных тропах, а некоторые счастливчики – и о старых, поросших мхом кладах. Впрочем, нечисть – она нечисть и есть. Вместе с дарами нечистики нередко подбрасывали людям неприятности, от безобидных шутих и лошадиных «яблок» до цепких, не смертельных, но приставучих и неприятных заговоров на болезни и неудачу.

Сторож на воротах, видно, был предупрежден о моем появлении. Волосы я предусмотрительно спрятала под платок. В который раз пожалела, что они не красятся, даже «неправильными» настойками знахаря Игнотия, но выбора не было – пришлось мотать на голове мало-мальски пристойное сооружение, подсмотренное на базаре у одной купчихи. Поэтому незнакомый мужчина только кивнул мне и напомнил, что на закате ворота закроются. Придется до утра куковать под забором. Я поблагодарила его за бдительность и выскользнула за пределы деревни.

На мгновение от страха закружилась голова. Мне вдруг почудилось, что на самом деле меня не приняли в Приречье и я стою на тракте без коня, денег и хоть какого-то понимания, как быть дальше. Но наваждение схлынуло, оставив в напоминание только заледеневшие пальцы, и я перевела дух. Все правда, Ясмена. Хоть и временно, но ты нашла себе дом.

Тропинка, узенькая, но вытоптанная на славу, ложилась под ноги золотистой лентой. Она то пряталась в полегшей траве, то резво бежала по глинистому склону, в одном месте пересекала неширокий ручей и наконец ныряла в сонную дымку под голыми черными ветвями.

Вместе с лесом отправлялись спать и волшебные существа. Но я все равно оставляла на опушках, в корнях обережных деревьев и на широких плоских камнях угощение – хоть и листопад на дворе, но все же осень еще не настолько глубока, чтобы не нашлось ни одного бодрствующего листина[8] или собирающего последние припасы бардзука[9] Несколько раз оглядывалась и довольно улыбалась, видя, что угощение исчезло. Однажды увидела оставленный взамен пучок трав, похожий на тот, что я нашла в ночь, когда лечила Пирожка.

Ничьи злые глаза мне в спину не смотрели, и домой я вернулась спокойная и отдохнувшая, невзирая на гудящие, отвыкшие от долгой ходьбы ноги. Я была права – с этим лесом и всеми его жителями мне точно удастся подружиться.

Глава 8

Дары и проклятия

Прошел месяц с того дня, как мы с Пирожком добрались до Приречья.

Погода устала рыдать, словно опытная плакальщица над гробом усопшего, и надулась темными клубами туч. То и дело облака не выдерживали ее холодного нрава, лопались, а из разрывов сыпался мелкий снежок. Любимый потрепанный плащ от стылости уже не спасал, и я порадовалась, что во время побега все же успела прихватить теплую куртку. Вот только жалко, что старую.

Мне очень нравился ее ворот, расшитый клевером, и я все собиралась его отпороть и перешить на новую куртку, да работы в последнее время навалилось через край. И в день, когда я спешно убиралась прочь из Полесья, именно прежняя куртка подвернулась под руку. Новая же, купленная аккурат к холодам, так и осталась лежать в сундуке под окном. Вот кому-то повезет…

Я скривилась и хлюпнула носом. Жалко было потраченных денег, но еще хуже становилось от мысли, что кто-то будет носить мою вещь. Мою! Ту, что я так долго выбирала и ходила вокруг, облизываясь, как лиса на курятник. Копила деньги, брала лишние заказы на снадобья, хотя и так была увешана ими по самую макушку. И все зря.

Злость и негодование я сорвала на сухих ветках волчьих бобов, неряшливо раскинувших резные листья далеко за пределы отведенного им кусочка огорода. До чего ж упрямая трава… Пускай вытяжка из его стеблей и цветов помогает выводить гной из ран и бороться с заражением, но уж больно он настырный. Посадишь один куст и не успеешь оглянуться, как тот превратится в десяток, а то и в два. Да еще и упрямится, когда пытаешься вытащить его из земли: цепляется острыми корешками, впивается, словно скрюченными пальцами, уходит на глубину, будто животина какая. Порой быстрее вилы сломаются, чем доберешься до переплетения корней.

Как есть упрямый.

Вот бы и мне такие корни заиметь.

Впрочем, мысль эта столь же глупа и наивна, сколь… желанна. Возможно, когда-нибудь мои скитания все же закончатся.

Я провела в бегах десять весен – с того ужасного дня, когда погибла мама. Нигде толком не задерживалась. Год в Полесье оказался самой долгой остановкой. Чаще всего я бродила от одной деревни к другой, предлагая услуги травницы, тем и жила. Пару раз меня даже звали остаться, вот только отнюдь не лекарем.

Отряхнув руки, я выпрямилась и заново осмотрела разлапистый куст. Потом оборвала весь сухостой, вытянувшийся уж слишком далеко, и, немного смущаясь, прошептала над растением один из простеньких заговоров, которыми пользовалась, сколько себя помнила. В таких незатейливых песенках была особая сила и искренность, совсем непохожая на велеречивые былины сказителей, таких же бродячих и бездомных, как я, но куда более уважаемых. Произнеся знакомые слова, я будто воочию увидела, как с началом червеня[10] промеж зеленых розеток зажигаются свечки соцветий. Розовые, белые, сиреневые, крапчатые – яркие брызги мелких цветов на долгое время превратят обычный сорняк в настоящее чудо, с которым не каждая садовая красавица потягаться сумеет. И я отступилась.

Но желание заиметь такие же крепкие корни, как у сбереженного волчьего боба, уже проросло в моем сердце.

Осторожное покашливание словно вытянуло по хребту хворостиной. Я резко выпрямилась и повернулась к непрошеному гостю. Точнее, гостье. Та самая Марьяна, которую я спасла от морового червя, робко улыбалась мне через грядки. Памятуя, что только благодаря ей мы с конем не остались встречать осень на тракте, я выдохнула и растянула губы в ответной улыбке.

После избавления девчонки от невесть как попавшей в ее тело навьей твари я еще седмицу жила в доме головы, следя, чтобы выздоровление шло как надо. Впрочем, Марьяна удивительно скоро пошла на поправку. Молодое тело с радостью начало выздоравливать, словно каждая капелька крови торопилась забыть пережитый ужас. Поэтому вот уже седмицы три я только снабжала Артемия снадобьями, а саму девушку видела лишь мельком и издалека.

Я по привычке окинула Марьяну цепким взглядом лекаря: как она двигается, куда смотрит, какое выражение принимает ее лицо. Ничего не напоминало о тени, что грозила ей еще недавно. От моего пристального внимания девушка покраснела, но, против ожидания, не смутилась, а высоко вскинула голову и озорно подмигнула:

– Что, нравлюсь?

– Конечно. А изнутри еще больше. Прекрасно помню это яркое зрелище, – сухо отозвалась я.

И снова удивилась – Марьяна не скуксилась от резких слов, а напротив, заливисто расхохоталась и подошла ближе. Я снова, как в первый раз, залюбовалась ее по-собольи мягкими темными волосами. А о том, что отбрасывала свою надоедливую белую косу испачканными в земле руками, предпочла не думать.

– Я поблагодарить хотела, – Марьяна ковырнула носком сапожка – недешевого, надо заметить, – мерзлую землю и наконец показала руки.

В маленьких ладонях лежал серебристый сверток. По краю мелькнула зеленая нитка. Я неловко приняла подарок и глянула поверх него на девушку. Мои губы чуть шевельнулись, выпуская на свободу пару слов – едва заметных, будто прикосновение перышка к коже. Человек ничего не почувствует, зато я увижу, как на секунду изменится выражение его лица. Станет похотливым, жестким, злым, равнодушным – настоящим.

Или же останется смущенно-улыбчивым, как только что произошло с Марьяной.

Передав мне сверток, Марьяна сцепила пальцы в замок и указала подбородком на мои ладони, сжавшие дар немного сильней нужного.

– Откроешь? Хочу проверить, подойдет ли. Хотя у меня глаз наметанный, но я тебя видела словно сквозь воду, могла и оплошать.

Я не торопилась разворачивать ткань, хотя она так приятно грела кожу, что удержаться было сложно. Смотрела внимательно на девушку, а та не отводила синих глаз: только изогнула тонкую черную бровь, будто спрашивала, что опять мне не нравится.

– Про воду – это жар…

– Да я знаю, кто ты! – перебила она меня, махнув рукой. – Не трудись. Мы здесь в Приречье к раганам относимся так же, как и к иным кудесникам – волхвам или колдунам. Конечно, направо и налево о том не кричим. Сама понимаешь, любопытных ушей и длинных языков вокруг много. Но тебе рады. Ну… почти все…

На последних словах дочка головы наконец-то смутилась по-настоящему и дернула себя за косу тем же жестом, что я часто видела в зеркале. Внутри проклюнулась робкая надежда, что, может, и не только в этом мы с ней похожи.

Я наконец развернула подарок, встряхнула и тихо охнула. Прекрасная тонко выделанная куртка – снаружи кожа, пропитанная составом от намокания, внутри теплый мех, упрятанный в мягкий бархатный подвой, – тускло сверкнула в редких лучах осеннего солнца. Капюшон оказался оторочен тем же мехом, что был вшит внутрь. По краю рукавов и вороту вилась тонкая изящная вышивка. Я провела подушечкой пальца по шелковистым ниткам.

В душе шевельнулось что-то давно позабытое. Какое-то почти незнакомое чувство – когда тебя распирает восторгом, словно ты проглотила облако, и оно теперь ширится внутри, поднимает тебя к небесам, и ты вот-вот взорвешься брызгами радости. И чтобы не разорвало и удалось еще хоть разок пережить нечто подобное, нужно бежать как можно скорее к маме или подружке, рассказать всем, выплеснуть на них хоть немного этой радости. Такое бывает только в детстве – счастье от подарка, который желаешь отчаянно, но знаешь, что никогда не получишь, – и вдруг получаешь.

Марьяна осторожно вытащила куртку у меня из рук и набросила на плечи. Четырехлистники клевера скользнули по щеке, и мне захотелось по-кошачьи потереться о них лицом. Синеглазая девушка улыбнулась и кивнула:

– Тебе очень идет. И с меркой я все же угадала, славно. В наших краях осень подчас не теплее зимы бывает. А если знахарка сама сляжет с простудой, кто же будет других лечить?

– Благодарю, – хрипло выдохнула я, не решаясь тронуть красивейшую вещь грязными руками.

Марьяна кивнула и пошла вкруг дома к калитке. Уже заворачивая за угол, она вдруг обернулась и крикнула мне, все так же стоявшей посреди огорода со сжатыми кулаками:

– Можно я еще загляну? Просто так, поболтать?

Наверно, я все еще была под впечатлением от новой куртки – ничем другим не объяснить то, что мои губы сами собой шевельнулись, а голос дал петуха, говоря:

– Заходи.

Дочка головы радостно помахала и убежала, звонко стукнув калиткой.

А я стояла и качала головой, пытаясь понять: что же витает в воздухе этой деревни, раз я разрешила кому-то приходить в гости?

* * *

Проведя целый день в делах, к вечеру я не чуяла ног. Доплелась до пахнущей свежесрубленным деревом кровати и упала на нее ничком, раскинув руки. Сил не осталось ни на что. Надо было встать и сменить грязную одежду на ночную рубаху, но коварный голосок внутри нашептывал, что иногда можно и закрыть глаза на чистоту.

Наверно, он все же добился своего. Потому что стук в дверь вырвал меня из тревожного мутного сна, к счастью, еще не успевшего стать кошмаром. Я кубарем скатилась с кровати и зажгла свечу. Ноги коснулись холодного пола, и я крупно вздрогнула, беззвучно костеря ночных визитеров. Стук не прекращался, до боли напомнив последнюю ночь в Полесье, но я отогнала непрошеные воспоминания и побежала открывать.

Стучали сильно, тревожно, и, прислушавшись, я различила голос Совия. Распахнув дверь, столкнулась с Лисом нос к носу и уже открыла рот, чтобы спросить, какого блазеня ему понадобилось, как из-за его спины выглянул незнакомый парень. На вид – помладше Лиса, худой, с умными, но грустными глазами. Парнишка мял в руках шапку, пламя свечи падало на белое то ли от страха, то ли от переживаний лицо.

– Помощь твоя нужна, – не здороваясь, начал Совий.

– Понятно, что не на свидание пришел позвать, – я фыркнула и открыла дверь пошире. – Заходите и рассказывайте, пока собираюсь.

– Я к ней не пойду, – незнакомец отшатнулся, но тут же замялся и посмотрел виновато. – Батя не велел…

– А я на пороге слушать не буду, холодно. К тому же время тратить на беготню туда-сюда после каждого твоего слова? Уволь. Я еще не настолько проснулась.

Я натянула расхристанное после сна платье на плечи, собрала волосы в пучок, развернулась и пошла к полкам со снадобьями.

Совий втолкнул товарища в избу – уж не знаю, словом или дружеской зуботычиной, – и теперь парнишка переминался с ноги на ногу, испуганно стреляя глазами по сторонам. Я тоже украдкой осмотрелась, наслаждаясь видом. Впрочем, гостю он, верно, пришелся не по душе, лицо его так и осталось бледным. Я беззастенчиво отодвинула Совия с дороги и сунула его чахоточному приятелю под нос пузырек с едким зельем – купец, у которого я его нашла, сказал, что называется оно нашатырь. После того как гость прочихался и поименно вспомнил всех богов, начиная с Вельнаса[11], я взяла корзину, где уже лежали инструменты, и грозно вопросила:

– Ну?!

– Его отца укусил нетопырь. В шею, вот тут.

– На себе не показывай, – суеверно прикрикнула на Лиса. Белобрысым ураганом пронеслась по комнатке, собирая необходимые травы. Приятель Совия, услышав мои слова, замахал рукой возле шеи и сплюнул через левое плечо.

Надеюсь, не на мои чистые полы.

Собрав все нужное, я сняла с крючка плащ и кивнула:

– Ведите к раненому.

По пути Совий тихо рассказывал мне, как отец бледного парня умудрился налететь на нетопыря. Я уже знала, что приреченцы каждую седмицу прочесывают окрестности в поисках притаившихся навьих тварей. В этот раз они нашли целое гнездо нечисти. Василий убил детеныша, а озверевшая мать пробилась-таки сквозь все заслоны и вырвала кусок плоти из шеи печника. Чудо, что немного промахнулась. Вот только яд нетопыря вполне способен довершить начатое в ближайшие часы.

В отличие от Марьяны, этот недужный в постели не валялся, хотя от опасной раны близ яремной вены уже потекли синие ниточки отравы. Старик сидел прямо, широко расставив ноги и придерживая одной рукой наспех наложенную повязку. Вторая лежала на колене, пальцы были сжаты в кулак, костяшки побелели. Я втянула носом воздух и узнала запахи календулы и подорожника. Неплохо, но слишком слабо для таких повреждений.

Его терзает боль.

– Пошла вон, – с порога, не глядя на меня, гаркнул старик.

Из-за моей спины выглянул парень, чье имя я так и не удосужилась спросить.

– Батя…

– И ты вместе с ней катись! – проревел старик и закашлялся. Сплюнул кровью, отер губы и посмотрел на ладонь. – Сами сладим. А нет, так пойду к богам в чистой рубахе! Еще не хватало портить нитку, якшаясь с ведьмой.

Я с трудом подавила желание послать мерзкого старика подальше, хоть в саму Навь. Меня остановил ровный голос Совия:

– Василий, не глупи. Без помощи знахаря ты не выживешь, и тебе самому о том известно.

– Помолчи, щенок, тебя никто не спрашивал, – грубо оборвал Лиса старик. – Сам уже испачкался, других не порть. Богуяр, отойди от него! Сколько раз говорил тебе, не смей с этим лаумовым отродьем дело иметь. Иди спать. Утром потолкуем.

Ба, так Лиса тут тоже не все любят? Я искоса глянула на Совия, невольно ему сочувствуя. Жить с клеймом лаумова отродья – то еще развлечение. Мне, рагане, об этом известно как никому иному. Но Совию должно быть еще обиднее. Обычных людей эти слова жгут похлеще крапивы. Ведь ими бросаются, когда намекают, что человек с навьими тварями путается, служит им в обмен на золото или исполнение желаний. Пусть я недолго пожила в Приречье, но увидела достаточно, чтобы понять: Совий здесь последний, кому можно было бы навесить жестокое прозвище.

Впрочем, было и еще одно толкование.

Не все в Беловодье любили дейвасов. И в глухих волостях, где привыкли с навьями договариваться чаще, чем с людьми, именно так называли огненных колдунов.

От страшной мысли все внутри задрожало, даже руки затряслись. Я глубоко вдохнула и поставила перед ужасом мысленный заслон. Глупости все это. Окажись Совий дейвасом, меня бы уже не было в живых.

В лице Лиса не дрогнула ни одна черта, словно он привык к этим оскорблениям или же, что более вероятно, не собирался доставлять удовольствие склочному старику, показывая, что тот сумел его задеть. Ломаные синие линии на шее Василия прямо на глазах медленно расползались все дальше: повязка уже не могла их скрыть. Я вышла вперед.

– Утром толковать вы будете разве что с Пряхами, когда они станут надевать на вас рубашку загробного мира. Яд навьей твари в вашем теле. Пройдет совсем немного времени, и он доберется до сердца. Тогда начнут отказывать органы, куда оно погонит дрянную кровь. Вы будете умирать медленно и мучительно.

Богуяр побледнел еще больше, но Василий по-прежнему на меня не смотрел. Только пальцы опущенной руки сжались сильнее, еще чуть-чуть – и кожу пропорет ногтями.

– Если ты мне сын, выкинь отсюда эту девку вместе с ее рыжим дружком, – приказал он Богуяру.

У парнишки тряслись губы, когда он протянул руку, чтобы вывести меня из дому. Я только дернула плечом, отгоняя его, и подошла еще ближе к раненому. Он действовал быстро, как воин на поле брани: рука метнулась к поясу, и в мою грудь нацелился листовидный нож.

– Я сказал, не подходи, нечисть, – Василий наконец-то посмотрел на меня.

Зрачок сузился в крошечную точку, оружие подрагивало, потому что от сжигающего его яда начало мутнеть зрение, но печник был непреклонен. Льняную рубаху со стороны укуса заливала кровь.

Ткань была разорвана и на боку, но там была всего лишь царапина, а вот шеей следовало заняться немедленно, иначе он не дотянет не то что до утра, даже до момента, пока я выйду за калитку.

Я с тоской огляделась, ища хоть что-то, что поможет мне подойти к упрямцу хотя бы еще на пару шагов. Этого хватит.

Взгляд зацепился за маленькую куколку-мотанку, притулившуюся на столе. Похоже, малыш позабыл ее, увлекшись играми, а дед не стал напоминать.

Тогда я поняла.

И сказала:

– Но вы же хотите жить. Хотите увидеть, как ваш сын женится на хорошей девушке. Катать внуков на шее. Справить добрую печь в доме своей новой большой семьи. Хотите, чтобы вокруг вас снова звенел смех и шумели голоса. Ведь так?

Я спиной чувствовала внимательный взгляд Совия и полный надежды – Богуяра. Очень хотелось закатить глаза и выставить парней вперед – чтобы сами уговаривали непробиваемого печника.

– Куда спешить? На богов вы будете любоваться всю вечность. А дни с родными – это роскошь, которую нужно ценить до самой последней минуты. Стоит ли добровольно отказываться от этого дара?

Говоря это, я медленно продвигалась вперед. Нож дрожал все сильнее, печник морщился и стискивал рану. Я кусала губы, напряженно смотря, как расползается заражение. Василий все еще не попытался напасть, и в душе проклюнулся крошечный росток надежды. Он слушал меня. Нехотя, через силу, но слушал.

Еще шаг.

– Что ты можешь знать о семье, ведьма? – четко выговорил Василий.

Нож зазвенел, выскользнув из ослабевших пальцев. Печник свесил голову и пошатнулся, едва не упав со стула. Я бросилась вперед, успев подхватить тяжелое тело, и рявкнула на опешивших парней:

– Ну, чего уставились? Быстро, на стол его!

Богуяр одним движением смахнул всю нехитрую утварь на пол. Совий, оказавшийся рядом и поддержавший сомлевшего Василия еще прежде, чем я успела договорить, открыл было рот, но я только мотнула головой: все вопросы потом.

Втроем мы перетащили жилистого печника на стол. Я развернула тряпицу с инструментами и привычно скомандовала:

– Горячую воду, две плошки и чистые лоскуты!

Наклонилась над Василием, сорвала пропитавшуюся кровью повязку и положила руки прямо на рану. Ну, начнем.

* * *

Я вышла в сырой ночной воздух и вдохнула его полной грудью. Несмотря на то что днем опять почти беспрестанно лил дождь, сейчас небо было чистым и глубоким. Казалось, если долго в него смотреть, то я стану такой же крохотной и нестерпимо яркой искоркой, как те, что усыпали его мелкой искристой пылью. Взлечу и запутаюсь в мягком бархате ночи. А кто-то будет смотреть на меня с земли и мечтать. Или даже сочинять сказки…

Теплые руки набросили на плечи мою новую куртку. Рядом со стуком встала кружка с горячим чаем, и я обрадовалась ей не меньше, чем первому завтраку в доме Бура. Горячее тепло потекло по горлу и согрело изнутри. Хотя, пожалуй, оно было слишком горячим. Я поперхнулась и удивленно воззрилась на опустившегося рядом Лиса:

– Ты что, налил в чай самогонки?!

– Я видел, как тебя трясло, – невозмутимо отозвался наглец. – В таких случаях самогонка поможет вернее, чем чай.

– Лучше всего помогли бы мои отвары, но до них надо еще дойти, – я осторожно понюхала чашку. Пахло не так уж мерзко, и я решилась и отхлебнула еще глоточек.

– Как Василий?

– Спит. Богуяр позаботится о нем, не волнуйся.

– Надеюсь, когда он придет в себя, то не проклянет сына и не выставит его за дверь.

Мне, конечно, было мало дела до мямли Богуяра, но все равно не хотелось становиться той, из-за кого он потеряет дом.

– Даже если и прогонит, потом успокоится и позовет обратно. Ты была права, когда сказала Василию про семью. Он и правда мечтает о внуках. Его жена погибла пару весен назад, и с тех пор в их доме слишком тихо. Елена была хохотушкой, румяная, пышная, обожала гостей и шумные посиделки.

– А… отчего она умерла? – тихо спросила я, стискивая кружку ледяными пальцами.

– Ее укусил нетопырь. Умений знахарки не хватило. Кто-то сказал, что в соседнем городе видели рагану, и Василий бросился за ней. Но она отказалась помочь, уж не знаю почему, и Елена умерла. Василий вмиг почернел, думали, следом уйдет. Но выкарабкался. С тех пор охотится на навьих тварей в числе первых.

– А еще возненавидел раган. Понятно теперь, по чьей милости, – хмыкнула я.

Небо заволокло тучами, снова начал накрапывать мелкий дождь.

Решившись и единым махом допив содержимое кружки, я встала и запахнула серебристую куртку, собравшись уходить. Но вдруг Совий схватил меня за руку выше запястья. Я удивленно вздрогнула и посмотрела в ореховые глаза, в ночном сумраке казавшиеся почти черными.

– Василий ведь не сам в обморок свалился? Ты помогла?

Я улыбнулась и мягко высвободилась. Ладонь Совия была горячей и мозолистой, привыкшей к оружию. Даже странно, как осторожно он меня держал.

Конечно, Лис был прав. Мелкий порошок сон-травы прилетел в лицо Василию, как только я оказалась достаточно к нему близко. Но раскрывать секреты своего дела едва знакомому мужчине я не собиралась. Поэтому и отвечать не стала.

– Я оставила травы, пускай Богуяр заваривает их по щепотке на чашку и поит отца три раза в день. И еще мазь – ею надо смазывать рану при каждой смене повязок. Будет шрам, если Василий захочет, я смогу его постепенно свести к едва заметному.

– Сомневаюсь, что он позволит, – покачал головой Совий, сделав вид, что не заметил, что я не ответила на его вопрос.

– Его право, – я подхватила свою корзинку и набросила капюшон. – Главное, он будет жить, а уж с красотой как-нибудь сам разберется. Бывай, Совий. Надеюсь, в ближайшие часов шесть никого больше не покусают.

Я ушла не оглядываясь. Придя домой, сбросила сапоги в угол и завернулась в одеяло, не утруждая себя раздеванием. Тепло, запах дерева и самогон в крови легко увлекли меня в глубокий сон без сновидений.

Глава 9

Отзвуки прошлого

Затяжные дожди сменились первыми заморозками. По утрам лужи сковывал тонкий ледок, которым дети радостно хрустели, словно разноцветными леденцами в лавке сладостей. На зеленых иголках елей морозец вырисовывал тонкие кружева льдинок, и казалось, что гордые красавицы становятся еще прямее и выше, хвастаясь друг перед другом сверкающими нарядами.

Постепенно мы с Пирожком обжились на новом месте. Конь так и остался на конюшне Бура – у знахарки, в чьем доме я поселилась, лошади никогда не было, как и стойла для нее. Я каждый день исправно кормила скакуна и выводила размять ноги, если позволяла погода. Мы уезжали в поля, которые видели по пути в Приречье, и там с шумом и гиканьем носились по жухлой, пригнувшейся к земле траве. Потом возвращались в деревню, с наслаждением ловя первые морозные нотки, которые вплетались в ветер. Как ни странно, дети меня совсем не боялись, поэтому я сдавала Пирожка на растерзание детворе, обожавшей его за кроткий нрав и любовь к заплетанию гривы в косички, а сама шла домой – готовить отвары, читать и ждать новых недужных.

Деревенские, как и говорила Марьяна, привыкли ко мне быстро. Особенно после того, как я совладала с несколькими серьезными болезнями и вылечила охотника, вытащенного из страстных объятий не успевшей уснуть на зиму мавки. Только Анжей со своими прихвостнями, Брегота, так и не привыкший к моим белым волосам, да Василий, при каждой встрече плевавшийся и грозивший мне всеми карами небесными и земными, несколько портили мое пребывание в Приречье. С особо языкатыми селянами по-свойски потолковали Бур и Артемий, и те предпочитали при моем приближении замолкать или переходить на другую сторону улицы. Я в ответ зубасто улыбалась и напоминала, что, если им понадобится лечение… разного рода… мои двери всегда открыты.

Совий продолжал приносить вкусные гостинцы, но наотрез отказывался признаваться, кто же так замечательно готовит. Я уж, грешным делом, начала подумывать, не сам ли он кашеварит, да стесняется об этом говорить. Впрочем, Лис такого слова, как стеснение, кажется, и вовсе не знал. А я привыкла к его острому языку, равно как и к необычным глазам и рыжей шевелюре. Переругивались мы постоянно, но незло. День, прошедший без пары стычек с Лисом, казался каким-то неполным. Он так и не извинился за то, что сказал в день нашего знакомства, но в помощи никогда не отказывал, и для меня его дела значили куда больше, чем любые слова.

Василий и Марьяна окончательно выздоровели. Печник все-таки выгнал сына, но спустя два дня нашел его и буркнул: «Возвращайся». Конечно же, он не зашел меня поблагодарить и уж тем более не попросил мазь для смягчения рубца, потому щеголял красным толстым жгутом шрама на левой стороне шеи. Но, как я и говорила, красота – это уже не моя забота. Главное, что ворчливый жилистый печник еще потопчет эту землю.

Анжей, получив отпор, задался целью устроить мне самую паршивую жизнь из возможных. Не будь я под защитой головы и кузнеца, ему бы это удалось, но, к счастью, я была не одна. Совсем не то что десять весен назад, когда погибла мама.

Я привела в порядок дом. Собрала семена с огорода, вычистила его от мусора и подготовила к зимовке. Бур сковал мне мелкий хозяйственный инвентарь, Артемий обеспечил посудой, подушкой с одеялом и даже подарил узорчатый коврик-дорожку. Вылеченные прире-ченцы тоже время от времени забегали, и постепенно моя «ведьмина нора» наполнилась уютом и разными милыми сердцу мелочами.

Самой неожиданной из них оказался толстый белый котенок, которого притащили ребятишки в первый день грудня[12] Каким-то образом малыш провалился в реку и утонул бы, но мальчишки увидели его и успели вытащить. Мокрый котенок мелко дрожал и пытался зарыться поглубже в шапку, в которой его принесли. Я осторожно взяла зверька за шкирку и посадила на лавку, к печке. Почувствовав тепло, тот наконец расслабился и открыл ярко-зеленые глаза. Надо же, масть один в один как моя.

– Я его, конечно, осмотрю. А дальше что мне с ним делать? Кто из вас его заберет? – я посмотрела на ребят, которые пихали друг друга локтями.

Они переглянулись растерянно. Мальчик, принесший котенка, пожал плечами:

– У нас своих котов полный двор. У остальных тоже, собаки у многих. А чего бы вам себе его не оставить, тетя ведьма?

Пропустив мимо ушей «тетю ведьму», я задумалась. Не то чтобы я не любила животных, но мышей у меня не было, зато уже был Пирожок. Еще кота сюда добавлять? А ну как мне все же придется уходить, куда я его дену? С собой в котомке понесу, как запасной провиант?

Размышляя, я услышала громкое мурчание, напоминающее треск поленьев в костре. Белый котенок свернулся клубочком на лавке, постепенно обсыхая и становясь похожим на пушистый шар одуванчика. Я присела рядом и почесала зверька за большим розовым ухом.

– Ладно, пусть живет. В конце концов, может, ему у меня не понравится и он сам сбежит. Эй, парень, – окликнула я кошачьего спасителя.

Его приятели уже высыпали во двор и нетерпеливо топтали тонкий снежок в ожидании, когда я выпущу их друга из цепких когтей.

– Вот, возьми, – я, не вставая, дотянулась до полок со снадобьями, взяла мешочек летнего сбора с земляникой и зверобоем и протянула мальчику – Скажешь матери, пусть три дня позаваривает, как обычный чай, и тебя попоит. И шапку больше не теряй. Зимние ветры коварны, не заметишь, как с горячкой сляжешь.

Мальчик кивнул. Помялся немного, и я подняла бровь.

– Я это… Показалось мне… Вы, пани, не сочтите меня глупым, но кошкам на реке взяться неоткуда. А выловили мы его чуть не посередине, и было похоже, словно он из Чащи идет. Может, это навья тварь на самом деле? Хотя не похож…

Я с сомнением оглядела разомлевшего котенка. Меньше всего он напоминал порождение незримого мира. Особенно когда дрыгнул задней лапкой и открыл розовую пасть в широком зевке.

– Ладно, думаю, совладаю с этим страшным чудовищем. Беги. Тебя уже друзья заждались.

Я закрыла дверь за мальчишкой и вернулась к котенку Погладила мягкую шерстку вплетая в прикосновение тихий напев. Зверек подставил под ласку худой бочок, и мои пальцы чуть кольнуло.

Что ж, это и правда не совсем кот. Но ничего опасного в нем нет. Пускай остается. В конце концов, должен быть в доме ведьмы хоть один нечистик.

Так у меня появился Одуванчик.

* * *

Марьяна в самом деле повадилась забегать ко мне то поделиться новостями, то на кружку чая. Незаметно, слово за слово, мы сдружились. Возможно, ей, как и Анжею, хотелось иметь влияние на знахарку, а через нее и на всех жителей деревни, но Марьяна ни разу ни словом, ни делом не попросила меня о чем-то подобном. Вот только в последнее время дочка головы вела себя странно. Она была сама не своя: улыбалась в пустоту, порой начинала тоненько хихикать, склоняя голову набок, как певчая птичка. Встречая мой удивленный взгляд, Марьяна смущалась и краснела, но на все расспросы только отшучивалась. Будь я обычной девушкой, уже затащила бы подругу на чай с плюшками, достала из шкафчика маленький кувшинчик медовой настойки да разговорила как следует.

Но я этого делать не умела.

Вся моя женская дружба кончилась в детстве, когда мама увела меня из очередного села, к которому я успела привыкнуть. Я уже не помнила лица девочки, что смотрела нам вслед, стоя на границе выселка. Только вид ее маленькой белой руки, крепко держащей расписную материнскую юбку, врезался в память. По вышивке можно было с легкостью сказать, из какого рода и девочка, и ее мама. Наша же одежда молчала. На ней были вышиты только обереги – и ничего, что говорило бы о наших корнях.

Поэтому, когда Марьяна снова пришла ко мне почаевничать, я не стала ходить вокруг да около и спросила ее в лоб: мол, Марьюшка, солнце ясное, что с тобой происходит такое? Твоя подруга рагана с трудом сдерживается, чтобы снова не проверить тебя на присутствие какой-нибудь твари из незримого мира.

Марьяна неожиданно побледнела и вскочила из-за стола, бросив недоеденный сахарный рогалик, чего раньше за ней никогда не водилось. Пробормотала скомканное прощание, подхватила шубку и была такова. Ей в спину все же прилетел мой заговор, но, против ожидания, я ничего не нашла. Чувство тревоги не отпускало. Оно поселилось внутри маленькой занозой – вроде ничего серьезного, но не уснешь, пока не вытащишь, – жалило и царапало меня день за днем. Я проверяла и перепроверяла Марьяну при каждой нашей встрече. Расспрашивала в лоб и пыталась окольными путями, но подруга только смеялась в ответ. Она не перестала приходить ко мне, но почти все время молчала или томно вздыхала, и я все больше убеждалась: дело нечисто. Мне бы проследить за ней хоть раз, но, как назло, лихорадки начали косить приреченцев не хуже изголодавшихся навьих тварей, и на какое-то время излишне мечтательный вид дочки головы перестал меня занимать.

В первый день студня[13] дверь распахнулась, и в дом ворвался ледяной ветер. Зима щедрой рукой забросила следом несколько горстей снежинок, и они разлетелись по горнице, быстро тая и превращаясь в крупные капли холодной воды. Раскрасневшаяся Марьяна ворвалась в комнату, схватила меня за руки и закружила:

– Ясмена-а, я такая счастливая!

– Погоди, блаженная, я-то не в шубе! – я с трудом вырвалась от подруги и кинулась закрывать дверь.

Одуванчик свесил с печи круглую усатую морду поглядывая, кто это к нам пришел. Увидев Марьяну, протяжно мяукнул, развернулся к нам спиной и свесил шикарный хвост. Почему-то спать отъевшийся и повзрослевший котяра предпочитал именно таким образом.

– И тебе привет, лентяй лохматый! – помахала ему варежкой Марьяна и снова накинулась на меня: – Ясмена, солнышко, сегодня гуляем! Батюшка разрешил устроить вечорки, и ты должна прийти, иначе обижусь!

Я покачала головой и вернулась к разложенным по столу сухим травам, которые распределяла на сборы.

– Вряд ли твои друзья обрадуются, что ты приведешь белобрысую нечисть на празднество.

Несмотря на то что приреченцы приняли меня куда спокойнее и быстрее, чем я ожидала, обычную девушку двадцати весен от роду во мне вряд ли кто-то видел. Явиться на вечорки значило испортить молодежи все веселье. Нет уж.

– Нет уж, – повторила я вслух, но Марьяна, кажется, не услышала.

– Весело будет! Все вкусности принесут, может, парни страшные байки сказывать начнут, ух! Скорей бы вечер. Я уж тебе и платье заготовила, а то все ходишь в своих серо-буро-зеленых тряпках, ровно прячешься за ними. Ну Ясмена, ну пожалуйста! А то все сидишь в избушке, точно сычиха, только в лес и выходишь! Неужто тебе самой не хочется с людьми поговорить?

– О да, уже предвкушаю эти разговоры: ну что, ведьма, какое новое снадобье изобрела? А волосы твои белые, оттого что с навьими тварями якшаешься? Эй, ведьма, а любовное зелье сваришь? – я фыркнула и резко затянула очередной мешочек.

Марьяна немного смутилась, но эта девушка слишком кипела и полнилась жизнью, чтобы ее хватило на долгое молчание или тем более сомнения.

– Мы же в моем доме будем, под защитой батюшки! Он, если что, любого болтуна приструнит.

– Даже если и так, то как насчет Аники? Я очень сомневаюсь, что она будет рада видеть меня просто так, а не потому, что я пришла лечить.

– Анику мы спрашивать не будем, – подмигнула мне Марьяна и снова схватила мою руку. – Пожалуйста, милая! Я сама тебе платье выбирала, так хочется увидеть, как оно тебе к лицу придется, сил нет! Тебе самой-то неинтересно?

– М-м-м…

Так, мяты в следующем году надо будет побольше нарезать. А еще по весне набрать березовых почек и пармелии – она прекрасно помогает от сильного кашля…

– Ясмена!

– Что?! – я подпрыгнула от неожиданности, едва не смахнув со стола остатки той самой пармелии, о которой размышляла.

– Совий тоже обещал прийти, – прищурилась подруга.

Я отвернулась к столу, пытаясь скрыть вспыхнувший румянец. Поняла, что уже пятый раз перекладываю одну и ту же ветку, вздохнула и встала из-за стола. Достала две кружки и заветный мешочек с любимым сбором. Чайник на печке стоял всегда: в холода я согревалась душистым напитком по десять раз в день, сожалея только, что отхожее место во дворе. Вот и сейчас чайник был полон кипятка. Вскоре по избушке поплыл сладковатый аромат.

Разложенные на столе травы сменились кружками и тарелкой с печеньем. Марьяна прикусила печенюшку и закатила глаза:

– Ты точно ведьма. Готовишь вкусно, порядок вон какой, аж завидно, похорошела. Может, и правда тебя Совию сосватать? А то все ходит один, хотя на него столько девок заглядываются.

– Не надо портить парню жизнь, – хмыкнула я и отхлебнула чай.

Одуванчик проснулся, спрыгнул с печи и сел рядом, вопросительно муркая. Я подхватила белого кота под пузо и посадила на колени.

– Насчет «похорошела» ты точно заливаешь, – поддела я подругу.

– А насчет всего остального? – продолжала гнуть свое она.

– А остальное и вовсе глупость, и быть того не может, – невозмутимо отозвалась я. – Ладно, раз ты так хочешь показать всем, как здорово умеешь выбирать наряды, побуду немножко твоей куклой. Но на этом – все! Уйду, когда захочу, даже если и пяти минут от начала не пройдет.

– По рукам! – просияла Марьяна и потянулась за новым печеньем.

Я почесывала Одуванчика за ухом и думала, не зря ли согласилась. Но отступать было, конечно, уже поздно.

– Кстати, а почему ты не спрашиваешь, отчего я сама на Совия не заглядываюсь? – вдруг спросила Марьяна, и я чуть не поперхнулась чаем.

Посмотрела на подругу удивленно, подумала и осторожно спросила:

– Что, надо спрашивать?

– Да что с тобой! – возмущенная девушка всплеснула руками. – Конечно надо! Это называется женские разговоры!

Я пожала плечами и буркнула:

– Для меня женские разговоры – это сколько рыбы мы наловили или чем вытравливать блазеня из роженицы.

Теперь пришла очередь Марьяны поперхнуться. Чай допивали в молчании.

Одуванчик щурил зеленые глаза и мял мою ногу длинными острыми когтями.

* * *

Я пригнулась, чтобы не разбить лоб о низкий дверной проем, и осторожно переступила порог. Марьяна небрежным жестом сбросила шубку на лавку, где уже были навалены теплые вещи самых разных мастей, отряхнула с платья невидимые пылинки и обернулась ко мне. Ее взгляд был теплым, с легкой поволокой – будто полевые васильки вдруг оказались залиты закатным светом. Все же Марьяна была удивительно красивой девушкой, и я в который раз порадовалась, что не дала навьей твари отправить ее к богам раньше срока. Красота лечит души и обращает их к свету. Пусть бы больше красивых людей ходило по миру.

Я все еще переминалась с ноги на ногу, когда подруга откинула черную косу за спину, нетерпеливо притопнула каблучком и открыла было рот, чтобы поторопить меня. Мои пальцы непослушно сжались на вороте шубки – не такой вычурной, как у Марьяны, но добротной и теплой, а главное – купленной на мои собственные серебрушки. Подол платья каким-то чудом умудрился не притянуть ни пятнышка и теперь взблескивал белой шелковой вышивкой, как будто искры по снегу пробегали. Мне надо было раздеться – жара в натопленной комнате позволяла щеголять парням в рубахах, а девушкам в тонких платьях, без душегреек и кожухов. Но страх внезапно оказался сильнее меня. Откуда-то из угла зазвучали первые робкие звуки дудочки, будто музыкант знакомился с инструментом, и я сжалась еще сильнее, если только это было возможно. Марьяна, видя, что я сама не своя, положила руки на мои судорожно стиснутые пальцы и мягко улыбнулась:

– Все будет хорошо. Ты под защитой моей семьи. Тебя все знают и уважают – а это очень много, разве не так?

Я заставила себя кивнуть. Марьяна махнула рукой кому-то знакомому в комнате, и тут же улыбчивый рыжий паренек, чем-то напомнивший Совия, возник возле нас с двумя кружками, пахнущими травами и ягодами.

– Привет, Марьяшка! Заждались тебя, никак пляски не начнем – куда ж без нашей лебедушки?..

Парень подмигнул Марьяне. Судя по всему, его ничуть не смущало положение ее отца, и этим он расположил меня к себе достаточно, чтобы принять протянутую кружку и пригубить терпкий напиток.

– Хотел было спросить имя твоей подруги-русалки, да вспомнил, что все они на зиму спать улеглись. А значит, ты привела нашу зеленоглазую знахарку – чем не повод отметить? – парень подмигнул и мне, стукнул глиняной кружкой о мою и исчез в толпе.

Оттуда тут же раздался его звонкий голос, призывающий всех наконец перестать лениться и вспомнить, что собравшиеся еще не настолько мудры, чтобы по лавкам восседать. А вот для хороших плясок – в самый раз! Музыканты словно только этого и ждали – грянула плясовая да мигом смела с лавок хихикающих девок и отчаянных парней. Закружила, расцветила середину комнаты сполохами ярких тканей, тряхнула стены дробным рокотом подкованных каблучков. Кровь побежала по жилам резвее, отзываясь на быструю, словно сердцебиение, ритмику танца, и я все же уговорила свои пальцы разжаться. Стянула шубку и осторожно положила на самый край лавки.

Ближайшие плясуны сбились и зашептались, глядя на нас с Марьяной. Я знала, что она притягивала взгляды своим полночно-синим нарядом с вышитыми полумесяцами. Но молодежь смотрела не только на нее – они дотошно рассматривали меня, словно не веря своим глазам. Я надеялась, что причиной тому платье, которое мне вручила Марьяна, а не то, что ведьма пришла на их праздник и испортила веселье. Несколько девушек бросили своих воздыхателей и окружили нас щебечущей стайкой. Поначалу я потерялась в их быстрых говорках, но вдруг поняла, что они с тайной завистью и неприкрытым восторгом трогают ткань и говорят, как мне к лицу этот цвет и узор, вышитый мерцающей белой ниткой. И вдруг когтистая лапа страха и сомнения слегка разжалась, позволив вздохнуть и расслабить выпрямленную до судороги спину.

А может, подействовала ягодная медовуха.

Марьяна кружилась посреди комнаты, словно бабочка. Дробно стучали каблуки расписных сапог, летали пряди шелковых черных волос. Ровный нежный румянец заливал ее щеки, глаза сверкали, она плясала так лихо, словно хотела раствориться в танце, в музыке, в звуках, которые невозможно слушать без движения… Я с трудом очнулась от ее чар и украдкой огляделась. Парни замерли, словно околдованные, не сводя глаз с дочки головы. Девки смотрели кисло, понимая, что они ей не соперницы, но кое-кто полегче характером уже проталкивался сквозь толпу и вливался в ритмику, заданную Марьяной. Их движения смотрелись более земными, простыми, хоть и ловкими. Они словно разрушали те путы, которые наложила моя подруга на всех присутствующих. Кто-то захлопал в ладоши, отбивая ритм, парни затопали ногами, и комната наполнилась голосами и смехом.

Марьяна снова обернулась вокруг себя и вдруг встала прямо передо мной. Она улыбалась и протягивала мне руки, но я замотала головой, делая страшные глаза: «Совсем с ума сошла, не пойду я никуда!» Подруга скользнула ближе и схватила меня за запястье. С неожиданной силой она потянула меня на середину комнаты, туда, где отплясывали остальные девушки. Я упиралась и шипела, краснея от понимания, что выгляжу глупо. Но Марьяна не отпускала.

– Ты же обещала, что я смогу уйти, когда захочу! – с отчаянием выдохнула я.

– А ты хочешь? – прошептала подруга так тихо, что я, скорее, прочитала ее слова по губам. И замерла.

Музыка вдруг изменилась, стала более плавной, тягучей. Мне послышались в ней шорох листвы и журчание весеннего ручья. Привиделся лес, протягивающий к небу руки-ветки. Девушки снова сбились, начали недоуменно переглядываться, двигаться робко, словно примеряя на себя эту новую мелодию. Подошла она только Марьяне – и что-то подсказывало, что она смогла бы сплясать даже с самим лешим, случись им встретиться. Но эта музыка предназначалась мне. Мне одной. Она вся была – про меня. Я зашарила взглядом по лицам, пытаясь понять, кто создает эту мелодию, но так и не увидела музыканта.

Несильный толчок в спину буквально вынес меня в круг танцующих. Я, едва не споткнувшись, испуганным зайцем замерла напротив подруги. Обернувшись, поперхнулась возмущенными словами от удивления: скрестив руки и с интересом рассматривая меня, там стоял Совий. Лис улыбнулся и кивнул, а я все еще не могла поверить, что он вытолкнул меня в круг.

Вдруг в груди взорвалось что-то, заполнив меня до кончиков пальцев пьяной лихостью и смелостью. Я закрыла глаза, слушая музыку. Рука Марьяны отпустила мои пальцы, но я этого не почувствовала. Дивная мелодия проникла в меня, полилась по венам вместо крови, прорастая лозой по коже, – и я стала ею.

Белая юбка кружилась вокруг ног, словно вьюга. Белые волосы от света лучин наполнились золотым сиянием. Каблуки выбивали ритм, тело изгибалось, повинуясь ведущей его мелодии, и казалось, что в нем нет ни единой кости. Руки взлетали крыльями и падали когтями. Поворот, наклон, поворот, шаг… В какой-то миг дробь каблуков стала сдвоенной, и напротив меня закачалась темная тень в синем. Я улыбнулась Марьяне, она кивнула в ответ, и мы заплясали вместе. Она вода, я ветер. Она день, я ночь. Она человек, я…

Лаумово отродье!

Хватайте ее!

Туда побежала, туда! Волосы белые, что твоя сметана! Вон она, под телегой!

Сжечь нечисть!

«Мама!»

«Тихо, милая! Молчи!»

«Мама, почему все так кричат? Мама, тот дядя с бородой – он ткнул в меня факелом!»

«Замолчи!»

Я всхлипываю и скорчиваюсь под телегой. Место, где тело лизнул огонь, наливается дергающей болью. Невдалеке ревет толпа, жаждущая крови. Кто-то предлагает привести собак и натравить их на след. Я прячу лицо в ладонях и беззвучно реву, сотрясаясь от страха и слез. Я чую запах безумия. Все эти люди по отдельности хорошие и добрые. Я знаю их – пекаря, который всегда угощает меня сладким кренделем, портного, справившего маме красивую новую юбку, целителя, покупающего у нас травы, коробейника, подарившего маме зеленую ленту для ее густых каштановых волос. Но сейчас их словно не стало. Чудовище, имя которому – толпа, поглотило их, оставив взамен каких-то незнакомых страшилищ, что размахивают факелами, и выпучивают глаза так, что видны белки, и требуют найти и сжечь навье отродье.

Мама зажимает мне рот. Мы прижимаемся к земле, стараясь не дышать. Я не понимаю, что случилось. Я всего лишь услышала музыку и начала танцевать. Я всегда любила танцевать, и неважно, играл ли кто-то на самом деле или это была музыка ветра, воды и моей радости. Но кто-то крикнул: «Это же лаума! Их проклятый танец!» – и люди превратились в чудовищ.

Всхлип все-таки вырывается из моей груди. Голоса звучат совсем близко. Лают собаки. Нам некуда спрятаться, если мы выберемся из-под телеги, тут же попадем, в лапы к преследователям, Мама понимает это первой, и ее лицо становится спокойным, Я вижу, она что-то задумала, и пытаюсь ее остановить. Я хватаюсь за нее, словно тону, а она – единственное спасение. Но мама только отцепляет мои руки, целует каждую, потом стягивает с волос ленту и кладет на мою ладонь.

– Ты – мое сердце, – шепчет она и выскальзывает наружу.

Я пытаюсь выбраться следом, оскальзываюсь, выползаю на животе, ломая ногти о мерзлую землю, и вижу маму, которую окружила толпа. Я слышу дикий вой: «Хватай ее!», кто-то возражает, что у лаумы волосы были белые, да и ростом она была меньше, но мама начинает танцевать – легко, изящно, гораздо красивее, чем умею я, и толпа сходит с ума. Первый камень влетает маме в живот, и она скорчивается. Находит взглядом меня и улыбается на прощание. Я стою как вкопанная, не в силах отвести глаз. Потом пячусь, спотыкаюсь, падаю, бегу, снова падаю, ползу, пока не добираюсь до каких-то мрачных безымянных тупиков, и там, свернувшись калачиком в темном проулке, вою, словно раненое животное.

Утром меня будит холодный равнодушный снег, засыпающий окоченевшее за ночь тело. Толпа насытилась кровью одной раганы и забыла о ее маленькой дочери.

О маленьком лаумовом отродье.

Я с хрипом упала на колени, сжимая рукой горло. Перед глазами все еще стояла мама, ее лицо, залитое кровью. Я не танцевала с тех пор ни разу. Да что там, ее гибель словно отсекла от меня это умение, как знахарь отнимает больную руку или ногу. Я не просто запретила себе танцевать – я не смогла бы сделать этого под страхом смерти. И вот в маленькой, богами забытой деревне под звуки деревянной дудочки я вдруг снова вспомнила, каково это.

А вместе с танцем вспомнила и мамину смерть – до последней детали.

Меня замутило. Марьяна обеспокоенно склонилась надо мной, но я оттолкнула ее и опрометью бросилась прочь из дома. Едва успела добежать до отхожего места, как меня стало выворачивать, снова и снова, пока рот не заполнился едким вкусом желчи. Какое-то время я стояла на коленях, пачкая подаренное Марьяной платье о грязный пол. Потом кое-как встала и на подгибающихся ногах вышла на улицу. Меня ждали двое – Марьяна, заламывающая руки, и… Совий. Ну почему этот парень всегда оказывается рядом, когда мне плохо?!

– Как ты себя чувствуешь? – Марьяна осторожно тронула мою щеку.

Совий набросил мне на плечи шубу, бесцеремонно нацепил шапку и поочередно натянул варежки на обе руки. Задним умом я осознала, что варежки были слишком большие – явно мужские. Я открыла рот, но выдавить смогла только:

– Хочу домой.

Как я буду туда добираться, думать не хотелось. Но неожиданно проблема решилась весьма странным образом: Совий просто подхватил меня на руки и понес. Марьяна пошла следом, всем видом показывая, что не оставит меня в одиночестве. Вдруг где-то в глубине сердца я почувствовала благодарность. Со дня гибели мамы я всегда была одна. Я привыкла переживать все удары судьбы без чьей-либо помощи. Но когда находится кто-то, готовый разделить с тобой боль, раны от нее становятся менее глубокими.

Совий нес меня осторожно, и я задремала, убаюканная его уверенной походкой. Когда перед нами возникла моя избушка, я проснулась и решительно сползла с его рук на землю. Открыла дверь и махнула ребятам, мол, хозяйничайте сами. И спряталась в спальне, порадовавшись, что загодя оставила рядом с кроватью кувшин для утреннего умывания. Вода в нем остыла, но мне сейчас это и было нужно.

Я не ответила ни на один из вопросов, которые мне пытались задать, и друзья собрались уходить. На прощание они заручились моим словом, что я не запрусь на десяток замков и все же явлю им завтра бледный, но живой лик. В тот момент я была готова пообещать все что угодно, лишь бы остаться одной. Едва за Совием и Марьяной закрылась дверь, как силы, сдерживающие слезы и тоску, исчезли, и я осела прямо на пол. Кот спрыгнул с печи и молча пристроился возле руки, грея меня своим теплом. Я сгребла его в охапку и зарылась лицом в белую шерсть.

Я уснула только под утро, изможденная слезами и воспоминаниями. Но у богов явно не было намерения дать мне отдохнуть и подлечить душевные раны. Потому что привычный кошмар накинулся на меня с удвоенной яростью, стоило прикрыть глаза.

Я снова пыталась убежать от тумана, а он лизал мне руки шершавым языком и тихо мурлыкал. Его молочная дымка щекотала лицо, становясь все плотнее. Я оглянулась: позади мама протягивала мне зеленую ленту и улыбалась окровавленным ртом.

Прошлое не собиралось меня отпускать.

Мама давно мертва. Может быть, уже хватит убегать и пора остановиться и встретить судьбу лицом к лицу? Мое обещание никому не рассказывать о своих снах умерло вместе с ней. Если со мной что-то случится, всплакнет ли хоть кто-то? Будет ли обо мне вспоминать Марьяна? И кому будет топить печку и носить пирожки Совий? А сельчане, которых я вылечила, – будут ли они сожалеть, если меня не станет?

Я знала, что когда-нибудь этот туман сожрет меня, не оставив ни обрывка одежды, ни капли крови.

Впервые я не металась в мире собственного сна, а опустилась на прохладный серый песок и обняла колени. Без страха взглянула в колышущуюся дымку. И позвала ее, словно верного пса.

Туман хлынул ко мне со всех сторон, облепил мокрой сетью, залил глаза, нос и уши, впитался в каждую пору На одно бесконечное мгновение я впустила его, и стала им, и исчезла, превратилась в ничто, в каплю росы, высохшую на солнце.

Но роса не просто высыхает – она вливается в облако, а потом снова падает на землю благодатным дождем, чтобы на следующий день опять растаять под жаркими лучами.

Я вздохнула так глубоко, как могла, и открыла глаза.

Тумана больше не было. Все, что от него осталось, – маленький, не больше кулака размером, клубок, свернувшийся возле моей руки. Вокруг, насколько хватало глаз, росли серые деревья. Их искривленные, покрытые наростами стволы молча вопили о страдании и боли. Воздух был неподвижным и густым, точно свежесваренный кисель. Я знала эти чувства. Я ощущала их каждый раз, когда проваливалась в Навь.

Между серых стволов, в немой ярости протянувших к небу ветви-лапы, показались гибкие сухощавые тени. Они приближались, и я почувствовала запах молодой зелени, сырой земли, грибницы и поверх всего – легкий железистый привкус крови.

«Ты нужна нам».

Я шагнула вперед. Потом еще. И еще. Попыталась подумать.

«Где вы?»

«Мы рядом».

«Как мне вас найти?»

«Ты знаешь дорогу».

Мне хотелось закричать, заплакать, умолять не уходить, рассказать больше, чем несколько слов, которые я впервые услышала, позволила себе услышать. Но тени уже отдалялись, растворялись в ожившем тумане, пока не исчезли в разлившейся повсюду белизне. Я упала на колени, чувствуя, как платье пропитывается холодной водой, и заплакала.

Раздалось знакомое мурчание, и, протерев глаза, я увидела обеспокоенную морду Одуванчика прямо перед собой. Он тыкался в мое лицо длинными усами, муркая и обеспокоенно трогая меня лапой. Я сгребла кота в охапку и привычно зарылась лицом в его шерсть. Привидевшееся казалось дурным мороком, порожденным уставшим телом и изможденной душой. Вокруг была тишина, в окно заглядывала полная луна, и ее серебряные отсветы мерцали на ровном снежном покрове, укутавшем землю. Белый кот настороженно смотрел в окно. Его круглые зеленые глаза сверкали, отражая лунный свет, шерсть стояла дыбом, но кот не шипел. Мне показалось, что он не боится, а скорее… заинтересован.

– Знаешь что, Одуванчик. Давай-ка спать. Что-то мне подсказывает, что поговорка «Утро вечера мудренее» сейчас подходит как нельзя лучше. Ты согласен? Ну и ладненько, – жалко улыбнулась я внимательно слушающему коту.

Снова закрывать глаза было страшно. Но, вопреки ожиданиям, сон пришел быстро, и на сей раз в нем не было посторонних.

Возможно, потому, что мой покой охранял свернувшийся под боком толстый белый кот.

Глава 10

Не все то золото

Зимой дни похожи один на другой, ровно братья-близнецы. В холодную пору люди чаще ходят друг к другу в гости, греются горячим чаем и разговорами о лете. Пекут сладкие пирожки с сушеной ягодой, плетут кудель, держатся за руки и мечтают о времени, когда день перестанет напоминать размокшую дорожную грязь, сквозь которую едва просвечивает солнце.

Всем известно, что зимой богиня Сауле отправляется в Правь погостить у своих родителей. Поэтому солнце совсем не греет – ведь солнечная дева далеко, и все, что мы видим, – это лишь отблеск ее огненных волос. Но если Вечно Юная в хорошем настроении, ее косы сияют так ярко, что мир в их отсвете становится краше. Вот и сегодня случился именно такой день. Пришлось одной сонной рагане, невзирая на нежную любовь к теплой кровати, вооружаться корзинкой и отправляться в лес.

Выйдя за порог, я осмотрелась. Глаз наткнулся на подтверждение моим тревогам, и пальцы невольно сжались на воротнике шубы, как будто я пыталась прикрыть горло от невидимого хищника. О том, что зверь хоть и не показывается, но существует, нахально заявляли следы крупных, больше моей ладони, лап, замыкающие дом в кольцо.

Эти следы стали появляться с той ночи, когда я в первый и последний раз попыталась вести жизнь обычной девушки. Как будто что-то выбралось из моего сна в Явь, да только уйти далеко не смогло. Вот и бродит теперь вокруг избушки, вытаптывая цепочку, которую я чувствую так же, как если бы мне на руки навесили кандалы.

О ногу потерлось что-то теплое и мохнатое, и я испуганно вздрогнула. Одуванчик удивленно воззрился на меня круглыми зелеными глазами, не понимая, почему это хозяйка так шумит и ругается. А хозяйка, продолжая ворчать, крепко вцепилась в ручку корзины и, размахивая ею, будто дубиной, отправилась со двора прочь.

Я долго набиралась духу, не решаясь рассказать Совию о следах, – боялась, что охотник не упустит случая позубоскалить над моими страхами. Но, вопреки ожиданиям, Лис отнесся к ним серьезно и несколько ночей подряд караулил неведомую нечисть в моем дворе. Вот только та и носу не казала, будто чуяла его и знала наперед все охотничьи повадки. Следов наутро, конечно, тоже не было. Скрепя сердце Лис прекратил ночевать в снегу, но взял с меня обещание, что, если тварь как-то проявит себя, я обязательно ему расскажу.

Кроме отпечатков лап, неведомый зверь больше ничем не давал о себе знать. Не выл и не рычал, не скребся в дверь… Лишь одна вещь поменялась, и я была в растерянности, не понимая, радоваться этому или огорчаться, ведь только начала нащупывать новую, нехоженую тропинку.

Когда появился неведомый зверь, мои сны пропали. Он будто украл их, или, быть может, они выбрались в Явь, натянув его шкуру.

Те самые мучившие меня с детства кошмары о тумане вдруг исчезли, словно их и не было вовсе. И это тогда, когда я наконец набралась храбрости заглянуть в них, а не убегать прочь, истошно вопя. Наверно, мне следовало бы радоваться. Но я злилась.

Эти сны были со мной, сколько я себя помнила. Когда я была совсем маленькой, они не внушали мне страха. Я забывала их, едва открывала глаза. Туманные видения были привычны, словно дыхание. Лишь однажды я спросила у мамы, что за тетя меня все время куда-то зовет.

Тогда мама впервые в жизни причинила мне боль. Она сжала мою руку так сильно, что потом на ней остались синяки. Притянула меня к себе и прошептала на ухо едва слышно – может, я и вовсе сама додумала ее слова, – чтобы я никогда и никому не рассказывала о том, что вижу по ночам. Даже ей.

– Но, мама, она же просит помочь, – растерянно возразила я. – Ей больно! А еще я слышала, как она кричала…

Мама на мгновение закрыла глаза, добела сжав губы. Потом положила руки мне на плечи и встряхнула:

– Когда это было? Когда тетя кричала?

Стало очень страшно. Я никогда не видела маму такой. Я устала, хотела спать, рука в месте, где ее стиснули мамины пальцы, неприятно ныла. Но я честно постаралась вспомнить.

– Кажется, это было в день Летеня…[14]

– Вот как.

Мама наконец отпустила меня и выпрямилась. Ее взгляд обратился внутрь нее, и мне показалось, будто ее душа исчезла, оставив только облик – прекрасный, но пустой. Я потянула маму за край платья. Мои глаза наполнились слезами. Но, прежде чем я разрыдалась, мама снова стала собой. Она больше не трясла меня и не ругала. Присев на корточки, она знакомым и таким родным жестом стала перебирать мои волосы. Мама пыталась улыбнуться, но я видела, что ее глаза так же полнятся слезами, как и мои.

– Мамочка, я больше никому не скажу об этой тете. Честное слово, мамочка. Обещаю!

– Я верю тебе, маленькая. Просто знай: так будет лучше для всех. Той тете… уже не помочь. Я не хочу потерять тебя. Ты – мое сердце.

Она обняла меня, и я все-таки расплакалась.

* * *

Снег хрустел под ногами, но, вопреки ожиданиям, я почти в него не проваливалась. Я легко шла через молчаливый заснеженный лес, почти не ощущая холода. Чем больше выпадало снега, тем спокойней и теплей мне становилось, а в этом году зима выдалась дивно снежная. Порадовавшись удачно намороженному насту, я забрела вглубь леса и принялась откапывать травы. Маленькие листочки надежно укрылись толстым белым одеялом, и я удивилась его рыхлости. Казалось, в такую кашу уж давно должна была провалиться, ан нет – крепко держала. Пожав плечами, я решила на всякий случай вернуться с угощением для здешнего лешего. Не знаю, почему он не спит зимой, да еще и помочь надумал, но ответить на добро добром для меня было так же привычно, как дышать.

Светило яркое солнце, отражаясь от сугробов брызгами ослепительных искр. Мороз скручивал деревья, и они протестующе трещали в ответ на его самоуправство. Надо мной стайка красногрудых снегирей, похожих на диковинные хвостатые яблоки, возмущенно делила скудный урожай рябины, сладковатой от поцелуев мороза. Внезапно внутри туго натянулась струна, и я медленно закопала потревоженный кустик, не забыв поблагодарить за отданные листочки. Выпрямилась не спеша, убрала добычу в корзину, натянула варежки и лишь потом обернулась к тому, кто дал о себе знать волной болезненной тревоги.

Он стоял за широким ясенем, скрывавшим его почти наполовину. Если на мне были теплая обувка, шуба и варежки, то на нем – только легкая рубашка, льняные штаны и красные сапоги с кисточками. Веснушки сияли на носу так ярко, как будто его обрызгало солнечным светом. Тот самый парень, который угощал меня медом на злосчастных вечорках. Тот, в чьей руке Марьяна задержала тонкие пальчики на мгновение дольше, чем нужно.

Так вот из-за кого подруга сама не своя. Уж не ему ли я задолжала гостинчик?

– Здравствуй, русалка, – кивнул мне натянувший человеческий облик навий, не торопясь приближаться.

– И тебе не хворать, Леший. Отчего не спишь в такое время?

– Узнала-таки, – грустно улыбнулся парень. – А коли узнала, прогонишь?

– Ты плохого не делаешь, – я пожала плечами, – но Марьяну отпусти. Не для тебя она.

– Тебе разве решать, для меня или нет? – на миг его доброе открытое лицо исказилось и сквозь человеческий облик проступил иной.

– Марьяна горит жизнью, светится ею, она живет в ладу с миром. А еще она человек до последней капельки крови – уж поверь, я почитай что каждую пересчитала, когда от навьей твари ее избавляла. У тебя она зачахнет. Лесные чертоги ее погубят.

– А тебя бы приняли как княжну… – окинул меня задумчивым взглядом не ко времени проснувшийся навий.

Я едва не расхохоталась, но сдержалась, только фыркнула по-кошачьи.

– Быстро ты меняешь свои увлечения. Это как же тебе твои лесавки наскучили, что ты в зиму проснулся, лишь бы новую подругу найти?

Леший вышел из-за дерева и подошел чуть ближе. Его облик опять поплыл – кожа потемнела и покрылась наростами, похожими на кору. В волосах зазеленели листочки. Лицо с веснушками не поменялось, только глаза из теплых карих стали светло-зелеными. Ба, а леший-то молоденький совсем!

Тогда понятно, почему он растревожился. Похоже, что его просто-напросто изгнали из родного леса.

Два леших вовек не уживутся в одной чаще. Когда молодой заявлял свои права, то должен был победить старого Хозяина в игрищах, а если плоховал – дороги в родные леса для него больше не было. Неприкаянным духом бродил такой леший-потеряшка по миру, пробуя осесть то тут, то там, тревожа людей и смущая девушек обликом статного молодца. В отличие от матерых леших, молодняк был опасен только тем, что мог увести понравившуюся девушку в лес, и поминай как звали. Но отдавать Марьяну обездоленному навию, решившему скрасить вечерок, я не собиралась.

Пока я раздумывала, как быть, Леший подкрался еще чуть ближе. В нос пахнуло свежей живицей, землей, отсыревшей из-за весенних паводков, прелой листвой и грозой. Глаза навия стали совсем зелеными, а потом вдруг потемнели, налились ореховой теплотой. Я с изумлением смотрела в знакомое лицо, а Леший улыбнулся мне чужими губами и спросил чужим голосом – более высоким и звонким, чем был у того, чью личину он натянул:

– А так – пойдешь?

Я не выдержала и прыснула со смеху, зажимая рот варежкой, чтобы не распугать пирующих снегирей.

Леший обиженно отпрянул и зло оскалился, не понимая, с чего я так веселюсь. А я продолжала ухохатываться, вытирая выступившие в уголках глаз слезы. Ну надо же, чего удумал – соблазнять меня обликом Совия! Не спорю, парень хорош собой, но отношения у нас с ним как у кошки с собакой – то пирожками друг друга кормим, то проклятиями посыпаем. Да с чего мне о нем думать вообще?

– Так не то что пойду – побегу. Вот только в другую сторону. Эх, жалко тебя, но и помочь ничем не могу. Разве что… В паре дней конской рыси на запад я видела лесок. В нем совершенно не чувствовалась рука Хозяина – может, и нет его там? Попытай удачу. Ведь лучше своим углом обзавестись, чем глушить тоску временной мерой. Чувства смертных девиц для вас, навий, ведь как брага для обычного мужика. Пьянит, кровь веселит, да только пользы в ней нет и разрушает потихоньку ваше естество.

Парень, снова ставший конопатым и голубоглазым, призадумался. Даже вернулся на прежнее место, под ясень. Потом поднял на меня прозрачные, как первый осенний лед, глаза и кивнул:

– Благодарствую, русалка. Попытаю счастья. Но ты подумай еще. Ты ведь не человек, в тебе кровь водяниц. Я правду сказал, ходила бы хозяюшкой, лес берегла.

Я покачала головой без улыбки и подхватила корзинку с поваленного ствола:

– Я храню другой лес – тот, что из жизней людских пророс. Прости, Леший, но наши дороги разные. Будет нужда – заглядывай. Хотя не представляю, чем смогу помочь лесному духу, но постараюсь.

– Ты ведь уже помогла. Добрым словом и советом. Отпущу твою подругу, так и быть. Но про обещание в гости заглядывать не забуду, учти.

– Учту, – поклонилась я.

Когда я разогнула спину, Леший уже исчез. Только тогда я поняла, что не спросила его, он ли снег подо мной зачаровал, да поздно было.

Через пару дней Марьяна снова стала вести себя как обычно, и ничто не напоминало о том, что какое-то время она была увлечена молодым навием.

* * *

– Навья отрыжка, – вздохнула я, перебирая запасы.

С тоской огляделась, надеясь, что, может, что-то упустила. Увы – молчаливая комната была безжалостна к моим поискам. Она насмешливо скалилась распахнутой крышкой сундука, проплешинами на полках, выстроившимися на столе идеально пустыми банками и прочими намеками, что мне все же придется отправляться в близлежащий городок, чтобы купить все необходимое. Снова вздохнув, я принялась наводить порядок в раскиданных повсюду вещах, попутно составляя список покупок.

После того как с уборкой было покончено, я быстро оделась и заплела косу. Мельком глянула в рогатое зеркало и невольно улыбнулась отражению: сон на собственной кровати и спокойная жизнь нарастили на мои кости мяса, а на бледных щеках даже проглядывал робкий румянец. Я затянула ремень потуже в надежде на тонкую талию, но потом рассмеялась над собой, махнула рукой и перестегнула как обычно. Кого я обманываю? Да и зачем? В одежде мне главное – удобство, а о внешности пускай Марьяна беспокоится – она это дело любит. К счастью, в меру – иначе мы бы не сдружились.

Собрав все необходимое в наплечную сумку, я подумала и сунула туда же тубус с бумажными листами. Кто знает, а вдруг я услышу красивую песню или путники новую глуму расскажут? Обидно будет не иметь под рукой ничего, чтобы записать прихотливый узор, сплетаемый из привычных, казалось, слов. Меня с детства влекли сказочные истории о героях, храбрых поступках, сильных душах и ужасных чудовищах. И даже то, что люди считали одним из таких чудовищ меня, не смогло эту любовь изничтожить. Мама только недоуменно качала головой, не понимая, как я могу продолжать верить в сказки и одновременно уметь срезать метким словом любого обидчика. Во мне же с легкостью уживались наивность и грубость, недоверчивость и восхищение искусством плести небылицы. В тубусе, с которым я была неразлучна с того момента, как получила его в подарок, хранились десятки услышанных и записанных историй. В душе я лелеяла тайную мечту – когда-нибудь сделать из них настоящую книгу, с обложкой, расписанной рунами, узорами и портретом какого-нибудь славного богатыря.

Об этой мечте я не говорила даже маме – она была моя и только моя.

Ласково погладив темный, порядком растерявший глянец кожаный бок футляра, я убрала его на самое дно сумки и накинула ее на плечо. Оглянувшись, улыбнулась и поклонилась пустой комнате. Прошептала: «Я ненадолго», – и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь. Показалось, что дом вздохнул, словно не желая расставаться, и на душе потеплело.

Конюшня встретила меня полумраком, запахом сена и лошадей. Я пересекла ее, спеша к дальнему стойлу, где Пирожок вытащил морду из подвешенной торбы с овсом и приветственно заржал. Я похлопала его по шее и почесала за ушами, как большого кота. Шрам уже медленно зарастал шерстью – пока еще тонкой и легкой, скорее напоминавшей пушок. Конечно, совсем невидимым он не станет, но и мертвым напоминанием о людском равнодушии не останется.

И все-таки интересно: кто это повадился моего коня подкармливать?

– Эй, обжора, признавайся: кто тебя так балует? – я зачерпнула рукой отборный овес и ссыпала его обратно в торбу, наслаждаясь дождевым шорохом золотистых зернышек.

Пирожок хитро глянул на меня лиловым глазом, замахал гривой вверх-вниз и топнул копытом.

– Понятно, не хочешь раскрывать тайну своего кормильца. Боишься остаться без вкусненького? Хорошо, так и быть, пока не буду тебя пытать, – болтая ни о чем, я споро заседлывала скакуна, мысленно прикидывая, что при хорошем раскладе успею добраться до города, носящего имя Броды, к ночи. Заночую на постоялом дворе, а утром куплю все необходимое и к завтрашнему вечеру уже вернусь в Приречье.

Я наклонилась, затягивая подпругу, а когда выпрямилась, нос к носу столкнулась с Совием.

– И куда ты собралась? – прищурился он. Тяжелая ладонь лежала на холке Пирожка, и судя по тому, что конь спокойно воспринял покушение, рука эта была ему знакома.

Повисла напряженная тишина. Охотник ждал ответа с такой уверенностью, как будто был вправе его требовать. Я молча прожигала его взглядом, мысленно считая до десяти и обратно, чтобы не наговорить гадостей перед дорогой и не испортить собственное спокойное настроение – хотя оно и так уже было подпорчено поведением рыжего нахала. Один только Пирожок, воспользовавшись заминкой, сунул морду в снятую кормушку и захрупал овсом.

Я усмехнулась и перекинула косу на грудь.

– А ты собираешься отслеживать каждый мой шаг? Или боишься, что сбегу? Это странно, учитывая, что не так давно ты прямиком заявил, что меня здесь быть не должно!

– На тебя надеются отец и пан Артемий. Я вовсе не хочу, чтобы в нужный момент оказалось, что ты исчезла и подвела кого-то, кому надобна будет твоя помощь.

Под потолком летала мелкая пыль, золотившаяся в перекрестии солнечных лучей. Сумка с записями жгла бок, побуждая скорее отправиться за новыми историями. И неожиданное препятствие в виде рыжего охотника казалось неуместным и глупым. Ничего, кроме раздражения, в тот миг он у меня не вызывал.

Вот только запах – осеннего леса, костра и терпкой нотки его собственной кожи – настойчиво размывал мое недовольство, смущал и заставлял отодвинуться до того, как я запутаюсь окончательно.

Я рывком затянула подпругу так, что Пирожок вздрогнул и недовольно оскалился, повернув ко мне обиженную морду. Я спохватилась и ослабила крепление.

– Вот чтобы никого не подвести, мне и нужно сьездить в город, пополнить припасы. Ты же не хочешь, чтобы в один далеко не прекрасный момент кто-то пострадал из-за того, что у меня не оказалось какого-нибудь масла или жира?

Совий задумался и неохотно кивнул, признавая мою правоту. Отодвинулся, пропуская нас с конем, но не ушел, продолжая колоть меня взглядом. Я вывела Пирожка и белкой взлетела в седло. Подобрала поводья и почти уже цокнула языком, пуская коня неторопливым шагом, но тут загорелые пальцы обхватили мое запястье железным кольцом.

– Что еще? – взглянула я на Совия.

Несмотря на то что я возвышалась над ним в седле, ощущение, что сверху вниз смотрит именно он, мне не понравилось.

– Будь осторожна, – неохотно выдавил Лис и отпустил мою руку.

Чутье говорило, что парень хотел сказать что-то другое, но ограничился только этими словами. И я не стала спорить – просто кивнула в ответ.

* * *

Стражи на воротах Бродов едва удостоили меня взглядом, занятые телегой крикливо одетого купца. С него они могли стрясти гораздо больше мзды, чем с одинокой путницы верхом на крепком, но явно беспородном коньке. Деревенская девочка, привезшая сушеных ягод на продажу, или знахарка, явившаяся за эликсирами и мазями, а может, бродячая сказительница – я была всеми ими разом, и ни один из обликов не сулил стражникам пополнения мошны. На привычный окрик «Зачем пожаловала?» я сказалась лекаркой и кинула стражу три чешуйки – стандартную плату за проезд. Он только махнул рукой, пропуская меня в город, и отвернулся, присоединившись к напарнику, трясущему купца.

Я тронула поводья, и Пирожок ленивым шагом, потряхивая гривой, пошел вперед. Подковы глухо стучали по не успевшим просохнуть доскам. От людского потока рябило в глазах – я совсем отвыкла от этой толчеи и круговерти, не прекращающей свое движение ни на минуту. Оно начиналось еще до рассвета и становилось медленным и плавным только после заката. Ночью никакие торговые сделки не совершались – кто рискнет, тому Пряхи всю нитку перепутают, потом не разберешься в собственной жизни. Зато кутить никто не запрещал.

Последние лучи заходящего солнца блеснули на золоченом куполе храма Перкунаса, возвышающегося на пригорке посреди города. В его тени притаился храм Светозарной Сауле. Оба здания были деревянными и отличались лишь символами на куполах: молния у Перкунаса и солнце у Сауле. Храмы светлым богам всегда строили на возвышении, чтобы они были ближе к небу и солнцу. Говорят, так богам легче услышать людские молитвы. По той же причине храмы богов – покровителей ночи, Вельнаса и его супруги Гильтине, ставили как можно ближе к миру подземному: в низинах, у подножий холмов или если подле города рос лес, то в чащобе.

Присмотревшись, я оценила выбранное для святилища место: должно быть, оба храма видны откуда ни глянь, и их облик день за днем напоминает каждому, что боги присматривают за нами из своего небесного обиталища.

Правда, жители Бродов на храмы никакого внимания не обращали. Они сновали по улицам суетливо, словно муравьи. Хмурились и улыбались, ругались и дрались, пили и орали скабрезные песни – как в любом другом городе, живущем за счет торговли. Даже удивительно было, насколько непохожа жизнь крупного селения и маленького Приречья, где все шло размеренно и спокойно.

Я спешилась и повела коня в поводу, с любопытством оглядываясь по сторонам. На меня никто не обращал внимания: волосы я надежно упрятала под платок, а других черт, способных зацепить взгляд, в своей внешности я не знала. Разве что глаза цвета весенней листвы, но напрямую я ни на кого не смотрела, и разглядеть их было сложно.

Толпа полноводной рекой текла куда-то в одном направлении, и я решила, что двинуться вместе с ней – не худший способ посмотреть город. И не прогадала: пестрый поток привел именно туда, куда я стремилась, – на ярмарку, что проходила каждую седмицу. В Приречье пару раз заезжали бродячие торговцы, но это было не сравнить со здешним разнообразием рядов и лотков. Конечно, никаких лишних трат я себе позволить не могла, но потешить взгляд ведь никто не запрещал. А там и до лекарских развалов доберусь.

Пробродив по торговым рядам допоздна, я не заметила, как солнышко скатилось за горизонт. Сделки уже не совершались, и торговцы неторопливо увязывали свое добро, перекрикиваясь гортанными голосами на всех языках Беловодья. Ходили слухи, что на таких ярмарках можно встретить кого угодно – хоть призрак лаумы, хоть бескрылую самовилу[15], хоть свободно разгуливающего навия. Иногда краем зрения я и правда улавливала размытую тень, но проследить за ней не стремилась. На то есть дейвасы – и выполнять их работу я не нанималась, своей хватает.

Кстати, решилась я на эту вылазку только потому, что Артемий поручился: в Бродах нет постоянно живущих огненосцев. Они приезжают по надобности и дважды в год – для проверки и решения вопросов, список которых служители городничего собирают, а управитель лично предоставляет пред очи чернокафтанников. На этой, несмотря на всю пестроту, все же обычной и ничем не выдающейся ярмарке их не ждали. Так что я спокойно гуляла меж торговых рядов, жуя мятный пряник.

Отметив несколько мест, в которые собиралась утром заглянуть в первую очередь, я отправилась на поиски ночлега. Вот только я позабыла, что всем, кто приехал на ярмарку, надо где-то ночевать. Мест в приличных, чистых на вид корчмах уже не осталось. Корчмари кивали и махали руками, указывая направление, а я тревожилась все сильнее по мере того, как улицы становились грязнее, дома – запущеннее, а зеленоватая луна – выше.

Мне повезло в корчме с певучим названием «Золотое яблоко». Вопреки обещанию, золота внутри не было, зато яблоки имелись – в виде прокисшего сидра в кувшинах на стойке. Запах стоял такой, что резало глаза. Но ночевка на улице привлекала еще меньше.

Зал был полупустым, если не считать мужчины в дальнем углу, споро поедающего свой ужин, и пары шумных простоватых парней с кулаками размером с мою голову, бурно выясняющих, кто кого перепьет. Я задержалась на пороге, чтобы накинуть капюшон, чуть сгорбилась и быстро пересекла заплеванный пол, покрытый подозрительными пятнами.

– Здравствуй, хозяин. Есть ли у тебя комната переночевать?

По дереву закружилась монетка, сверкая серебряным боком, и тут же исчезла, прихлопнутая ловкой ладонью.

– Две серебрушки, – лениво протянул бородатый мужчина.

Цепкий взгляд маленьких темных глаз, похожих на притаившихся в складках задубевшей кожи жуков, прошелся по мне с головы до ног, но ничего примечательного не нашел, и корчмарь снова вернулся к разливанию сидра по кувшинам.

Две серебряные монеты для меня были большими деньгами. Если б не зима, я заночевала бы под открытым небом. Но выбирать не приходилось. Я вздохнула и достала тощий кошель. Долго копалась в нем, жалуясь на то, что бродячей лекарке много не заработать, показно ловила убегавшую монетку, а после провожала ее тоскливым взглядом, пока корчмарь прятал денежку за пазуху. Внимания на мои стоны он не обратил, только буркнул: «Второй этаж, направо, любую открытую дверь выбирай».

Я кивнула и отправилась в указанном направлении. Лопатки сводило, словно в спину впился чей-то злой взгляд, но я так устала, что решила не оборачиваться.

И это было очень глупо.

Глава 11

Старый знакомый

Спалось плохо.

В комнатке с пропахшими дрянным табаком стенами, где помещались только матрас, набитый сеном, да пара колченогих стульев, царила духота. Она заставляла дышать чаще и навевала дурные сны. Эти видения не были похожи на мои туманные кошмары, и я легко вырвалась из их липких лап. Какое-то время неподвижно лежала, скользя взглядом по закопченному потолку и успокаивая колотящееся сердце. Шум корчмы стих, но с первого этажа доносились недовольные голоса. Я все же встала с матраса и открыла окно. Дыхание перехватило от ворвавшегося порыва холодного ветра, зато тяжелая муть из головы постепенно стала уходить.

Все-таки зря я решила ночевать на постоялом дворе, лучше бы попросилась на ночлег к кому-нибудь в сарай. Там воздух чище, да и соседство какой-нибудь животины вместо напившихся вдрызг батраков было бы куда приятней. Но решение уже было принято, деньги заплачены, и все, что мне оставалось, – дотерпеть до утра и сбежать на ярмарку, а оттуда – в Приречье, без всяких задержек.

Я опустила взгляд на двор, изрешеченный длинными тенями забора – их рисовал свет полной луны. Нахмурилась, уловив движение, а через минуту услышала и тихое знакомое ржание – Пирожок пока еще вежливо предупреждал кого-то, чтобы не подходили. Была у моего коня такая глупая черта. Я бы на его месте сразу била копытом в лоб.

– Эй! – я наполовину высунулась в окно, плюнув, что на мне только расхристанная из-за духоты рубашка, не спасающая от укусов легкого морозца. – А ну убери руки от моего коня!

Шум возни стал громче: конокрад не внял предупреждению и попытался довершить свое темное дельце. Послышался злобный голос, помянувший «дурную скотину», свист плети и визг Пирожка, теперь уже гневный. Я возмущенно вскрикнула и быстро огляделась. Корчма была сделана из толстых бревен, круглые перекаты которых прекрасно могли заменить лестницу. Я спала не разуваясь, и сейчас это сыграло мне на руку. Подхватив шубу, я вылезла в окно и белкой слетела вниз. Ударившись пятками в подмерзшую землю, побежала к конюшне, напевая заговор, призванный спутать зрение недруга. Как и все мои песенки, простая, но очень полезная в хозяйстве вещь, когда надо увести от себя чей-то взгляд или запутать след, по которому идет чересчур настойчивый преследователь. Тонкие нити тумана протянулись из ниоткуда и мгновенно опали на землю влажными полосами. Вымерзнут через пару минут, никто и не заметит. Иногда, очень редко, мою ворожбу сопровождали такие странные явления, но никто объяснить мне их не мог, и я просто привыкла.

Дверь в конюшню была открыта, и я застыла в проходе, прожигая взглядом того, кто покусился на моего коня. Злодей повернулся на шум, и лунный луч высветил знакомое лицо.

– Анжей? – выдохнула я недоверчиво.

Удивление было так велико, что я растеряла всю сосредоточенность и боевой пыл, чем парень и воспользовался. Все же он был далеко не увальнем – я не успела даже вскрикнуть, как Анжей оказался возле меня, одной рукой зажав мне рот, а другой стиснув оба запястья разом.

Его запах, в отличие от Совия, вызывал только отвращение.

– Я так и знал, что это твой конь, – шепнул Анжей мне на ухо, едва не задев губами кожу. Я попыталась отклониться, но он грубо стиснул мое лицо, впившись пальцами в щеку. – Ишь ты какая! Выскочила в одном исподнем ради своей скотины. Ну и что ты мне сделаешь? Ты в моей власти, ведьма. Нет у тебя при себе никаких ядов, и слова молвить тоже не сможешь, уж я о том позабочусь.

Я цапнула Анжея за ладонь, но он лишь скривился.

– Я уберу руку, если пообещаешь не кричать. Хотя… ты ведь все равно будешь, правда? Так что сделаем по-другому.

Парень и правда опустил ладонь, но лишь затем, чтобы, коротко размахнувшись, ударить меня прямиком в солнечное сплетение. Перед глазами вспыхнули огненные пятна. Я ослепла и оглохла, пытаясь справиться с разлившейся по телу болью. Хотела вдохнуть, но на короткий страшный миг словно забыла, как это делается. Анжей бил в полную силу, даже не стараясь сдержаться, и уже за одно только это моя неприязнь к нему мигом обернулась черной ненавистью.

Пока я приходила в себя, Анжей скрутил мне руки, на сей раз спереди, толкнул, заставив сделать несколько шагов, и захлестнул веревкой одну из балок. Дернул ее край, вынуждая меня до боли в перекрученных жилах вытянуть руки над головой. Я с трудом сморгнула последние пятна и начала беззвучно выпевать заговор…

Хлесткий удар обжег губы. Голова мотнулась в сторону. Облизнувшись, я почувствовала солоноватый привкус крови и порадовалась, что это только лопнувшая кожа, а не выбитый зуб. Анжей взял меня за подбородок, вынуждая смотреть на него. Он стоял в тени, зато я была как на ладони, высвеченная лунным серебром. Я скорее почувствовала, нежели увидела, как он улыбается – довольно, словно хищник, наконец поймавший добычу.

– Вести себя поласковее ты со мной не захотела, что ж, будь по-твоему. И не таких кобылиц укрощал. Все вы кнута и кулака боитесь, сразу на все готовы становитесь. Дура ты, Ясмена. Могла бы в шелках ходить. Стали бы с тобой Приречьем управлять, а там и в город покрупнее перебрались. Но ты предпочла мне какого-то вонючего охотника. Что такого в Совии, что вы, бабы, липнете к нему, словно медом намазано?

Несмотря на боль в задранных руках и разбитой губе, я рассмеялась.

– До чего же ты слабый, Анжей. Не можешь в глаза недругу свои мысли высказать. На девках злость срываешь. Боишься, что Совий сильнее тебя окажется? Так и есть – и ты прекрасно это знаешь, потому и поджимаешь хвост, как щенок, тявкающий на матерых псов. Так только слабаки поступают, которые боятся в открытую на равного себе пойти.

– Заткнись! – зарычал он, стискивая кулаки. – Ты сама виновата! Прогнала, шрам оставила и ходишь по деревне, дразнишься, всем видом своим не такая, как обычные девки! Словно не человек ты, и глаз оторвать невозможно! Сама зачаровала и снова сбежать думаешь? Я тебе покажу, какой я трус!

Я слишком поздно поняла, что за тени живут в этом молодом мужчине. Не стоило дразнить его, особенно сейчас, когда руки у меня связаны, а сама я в чужом городе без надежды на помощь. Но слова уже были сказаны, и они будто сорвали цепи, которые он сам на себя налагал, чтобы хоть как-то уживаться с людьми.

Анжей стиснул мою косу в кулаке, оттянув голову так сильно, что я не удержалась и тихонько застонала от боли. Начал покрывать шею быстрыми, жадными поцелуями, перемежая их с болезненными укусами. За его спиной неистовствовал, вышибая копытами дверь стойла, Пирожок. Анжей схватился за ворот моей рубашки и одним резким движением разорвал ее до живота. Стиснул грудь и на мгновение поднял голову – только чтобы взглянуть на мое искаженное мукой лицо. Улыбнулся – мрачно, безумно, – перенес руку на мою спину и прижался всем телом, давая прочувствовать, как сильно он хочет утвердить надо мной свою власть. Голова кружилась. К горлу подкатывала тошнота. Ноги, словно превратившиеся в кисель от страха, не удержали бы меня сейчас, даже обрежь он веревку.

«Вот и прокатилась за сказочками», – тоскливо подумала я, пытаясь хоть как-то отодвинуться, оттолкнуть его, разорвать соприкосновение, от которого мутило до потери сознания. Я ненавидела его – даже не за то, какой он, а за то, какой слабой я сейчас была по его прихоти. Конь бесновался все сильнее, злобно визжа. Послышался треск дерева, но Анжей не обернулся, чтобы проверить, что там происходит.

За все то время, что прошло с момента, как я проснулась, ни одна живая душа не явилась на шум. Помощи ждать было неоткуда.

Анжей продолжал елозить по мне руками. Его движения стали рваными, быстрыми, словно он боялся чего-то не успеть. Он снова рванул мою рубаху, и ткань распахнулась, открывая его липкому взгляду все тело. Мужчина отстранился на мгновение, осматривая меня с ног до головы. Даже чуть отошел, чтобы не пропустить ни единой черточки беспомощного облика…

Короткий глухой удар прозвучал божественной музыкой для моих ушей. Анжей мешком рухнул на землю, и я поняла, что не огорчилась бы, если б оказалось, что он мертв. Мой нежданный спаситель наклонился, коснувшись шеи поверженного насильника двумя пальцами, хмыкнул и бросил холодным глубоким голосом:

– Живучий.

Незнакомец быстро подошел ко мне, взмахнул рукой, и я чуть не упала от неожиданно нахлынувшей свободы. Едва удержавшись на ногах, я застонала, растирая руки и чувствуя, как разбегается по телу кровь, прокалывая каждую жилку острой иглой. Несмотря на боль, я попыталась стянуть на груди остатки рубахи. Мужчина молча снял черный плащ и набросил мне на плечи тяжелую ткань, хранящую его тепло. Меня начала бить запоздалая дрожь. Говорить было трудно, казалось, все слова разом вылетели из головы. Болели ребра в месте, куда ударил Анжей, болела разбитая губа, болела душа от страха, почему-то не слабеющего, а наоборот, растущего.

– Идите в зал, пани, – по-прежнему холодно, но негрубо бросил незнакомец. – Я позабочусь об этом… человеке, а после займусь вами.

Я дернула головой в попытке кивнуть, обошла мужчину и бросилась в корчму. Судьба Анжея меня не волновала. После того, что он пытался сделать со мной, я хотела лишь оказаться от него как можно дальше, желательно на другом краю мира. И если спасший меня мужчина собирался перерезать ему глотку, все, что я сделала бы, – попросила его провернуть это тихо. Впрочем, я вообще не хотела ничего никому говорить. Собиралась забрать вещи, заседлать Пирожка и убраться из Бродов как можно быстрее. А еще я поклялась себе, что никогда, никогда больше не буду ходить безоружная.

Я быстро переоделась, стянула волосы в тугой пучок, не потрудившись их расчесать, и подошла к лестнице, намереваясь покинуть постоялый двор. Мне думалось, я не задержалась ни на секунду, но незнакомец все же оказался быстрее, что бы он ни сделал с Анжеем. Темноволосый мужчина уже сидел внизу, и сонный корчмарь подобострастно кланялся, выслушивая пожелания ночного гостя.

Я замерла на верхней ступеньке, разглядывая своего нежданного спасителя. Он почувствовал мой взгляд и поднял голову. Даже с этого расстояния было видно, что его глаза такого же ярко-зеленого цвета, как мои. Толстая, отчаянно коптящая свеча бросала алые блики на черные волосы, стянутые в хвост. Красивые губы были брезгливо поджаты. На фоне черной, расстегнутой на две пуговицы рубашки тонкой работы его кожа казалась белее моих волос. Мужчина оказался молодым – похоже, ровесник Совия, – но пляшущие тени и темная одежда делали его старше, подчеркивая резкие черты лица. Мужчина шевельнулся, и блик свечи скользнул по знаку – черный круг, объятый языками пламени, – приколотому к рубашке. Внутри меня что-то оборвалось, и голова стала легкой и звеняще-пустой.

Даже в страшном сне мне не могло привидеться, что от насильника меня спасет дейвас.

Огненосец повел рукой, призывая меня присоединиться к его позднему ужину. Надо ли говорить, что, даже умирай я с голоду, не сделала бы и шагу? Положение спас корчмарь: он резко обернулся, чтобы посмотреть, с кем любезничает чернокафтанник, увидел меня, побледнел и затрясся еще сильнее. Уж не этот ли неопрятный тип поделился с Анжеем сведениями о моем появлении? Не удивлюсь, если так. Они точно нашли бы общий язык.

Между тем корчмарь, то и дело вытирая заливавший глаза пот, тихо что-то объяснял, и, судя по его болезненному виду, зеленоглазый явно не меню у него спрашивал. Я на секунду задержала дыхание. Потом перехватила сумку покрепче, вскинула подбородок и спустилась в зал. С решительностью, которой и в помине не было, прошагала к столу дейваса и остановилась, глядя на изучающего меня мужчину сверху вниз.

– Я благодарна вам за спасение, пан, но не хочу оставаться ни минуты в таком ужасном месте. Золотым лучом вам дорога, – выпалив это, я неуклюже поклонилась и повернулась к двери, но меня нагнал его красивый глубокий голос, дернув за невидимые ниточки под кожей, словно куклу. Я прикусила губу, но послушно остановилась.

– Может, не стоит торопиться, пани? На улицах еще опаснее, чем здесь. Тем более пан Злотек уже понял свою ошибку и клятвенно заверил меня, что впредь будет гораздо тщательнее выбирать, кого пустить в свое заведение, а кому дать от ворот поворот. Не так ли, пан?

Злотек закивал так яростно, что я испугалась, не сломает ли он себе шею.

– После всего пережитого вам не помешает стакан горячего сбитня. Прошу, составьте мне компанию. Не хочу отпускать вас одну в ночь.

Я неслышно скрипнула зубами, но все же опустилась на услужливо пододвинутый корчмарем стул. Не успела я моргнуть, как Злотек исчез, видимо, кинувшись исполнять заказ. Я сидела с прямой спиной, не зная, что говорить, и с трудом преодолевая желание сорваться с места и дернуть прочь испуганным зайцем. Первый раз в жизни я находилась так близко к дейвасу. Между нами была лишь засаленная поверхность стола. Ничтожно мало.

Дейвас выглядел уставшим. Он не стремился расспрашивать меня, откинулся на спинку стула и потер виски, чуть морщась. Я втянула носом воздух, маскируя жест под глубокий вдох. Навьями от него не пахло. Возможно, он просто устал после долгой дороги. Поколебавшись, я все же сунула руку в сумку, заслужив удивленный взгляд мужчины, и поставила на стол флакончик темного стекла.

– Это малая толика моей благодарности, пан. Настойка от головной боли.

– Меня зовут Марий Болотник, пани. Вы знахарка?

Захотелось произнести его имя вслух, покатать на языке, пробуя на вкус. Но я лишь нервно провела рукой по волосам и потупила взгляд.

– Травница. С детства вожусь с растениями. Впрочем, я не настаиваю. Я была утром на ярмарке. Если боль не пройдет, обратитесь к торговцу с синим лотком, украшенным рунами дождя, – его травы самые свежие.

– Надо же, я давно знаю хозяина этого лотка. И его снадобья действительно заслуживают доверия. Что ж, сегодняшняя ночь и без того слишком странная, так что это будет достойное завершение, вне зависимости от результата.

Дейвас взял бутылочку, плеснул ее содержимое в кружку – нюх сообщил, что вопреки моим ожиданиям там была всего лишь вода, – и выпил на едином духу. Мы помолчали: я – нервно елозя по отполированному задами посетителей стулу, он – прислушиваясь к ощущениям. Постепенно морщинка между его бровей разгладилась, и мужчина прикрыл глаза, задышав глубже.

Я мысленно уговаривала себя не жалеть, что вместо лекарства не подсунула ему яд. Этот дейвас меня спас. И чувствовать благодарность – правильно.

– Вижу, вы и впрямь знаете свое дело. Пожалуй, я был слишком мягок с вашим обидчиком: поднимать руку на хороших знахарей – это тяжелейшее преступление.

Я сглотнула ставшую вдруг горькой слюну, воспоминания нахлынули, еще слишком яркие, и страх снова сковал тело.

– Я… я очень благодарна, что вы не прошли мимо, пан. Но я на самом деле хотела бы покинуть это место. Я не привыкла к большим городам.

– Позвольте, я хотя бы провожу вас, – дейвас начал подниматься, но я отчаянно замотала головой, соображая, как же мне от него отделаться. Не придумав ничего умнее, сказала:

– Вы явно устали, а я сегодня не усну. Любое мое решение будет слишком жестоко для нас обоих. Я очень испугалась. Но ведь вы ночуете здесь, пан?

– Полагаю, другого места я в такое время не найду, – усмехнулся дейвас, и улыбка преобразила его лицо, сделав чуть менее надменным.

– Тогда я тоже останусь. Под вашей защитой и впрямь будет спокойней.

Чернокафтанник кивнул, принимая мое решение. Подоспел Злотек с ароматно пахнущими горшочками и принялся накрывать стол перед огненосцем, а я, воспользовавшись передышкой, поспешила откланяться. Дейвас собирался спросить меня еще о чем-то, но я скорчила несчастное лицо, и он нехотя смолчал. Я чувствовала его цепкий взгляд все время, что поднималась по опостылевшей лестнице. Вернувшись в свою комнату, прождала не меньше часа, но все же услышала, как Злотек ведет дейваса в его комнату. С того момента пришлось прождать еще немало времени, но в конце концов все звуки стихли. Я бесшумно распахнула окно и выбралась тем же способом, что и ночью. Восток начал розоветь, но все еще спали, и я без труда отвязала успевшего задремать Пирожка. Когда я открывала ворота, ведя коня в поводу, то не сдержалась и обернулась.

Он стоял у открытого окна, неотрывно глядя на меня. Дейвас скинул рубашку, и рассвет золотил его сухощавое жилистое тело. Похоже, холод его совершенно не тревожил. С такого расстояния я не могла понять, что выражают его глаза. Он не окликнул меня и вообще не издал ни звука, только смотрел. Я прикусила губу, поправила капюшон и дернула Пирожка за поводья. Каждую секунду я ожидала, что дейвас поднимет тревогу, закричит: «Хватай лау-мово отродье!», но предрассветная тишина так и осталась непотревоженной. Я все же завернула на ярмарку, где торговцы еще только раскладывали товар, быстро купила самое необходимое, чтобы эта ужасная поездка не оказалась совсем уж провальной, вскочила в седло и была такова. За спиной оседали клочья тумана, мешаясь с обычным, вполне естественным. Стражники зевнули, не обратив на меня ни малейшего внимания. Копыта Пирожка выбивали снежные вихри из дороги, и в такт его движениям я умоляла всех богов сделать так, чтобы все произошедшее скорее позабылось.

Но, как обычно, боги меня не услышали.

* * *

Я никому не рассказала о том, что произошло в городе. Анжей пропал. Его родители хоть и беспокоились, что от сына давно нет вестей, но выглядели не слишком опечаленными. Может, он состряпал какую-нибудь лживую историю, уезжая из дома. Я наблюдала за стариками со стороны и не могла понять, почему они не разглядели тени, живущие в их сыне. Но чужая душа – потемки. И я постаралась забыть как можно быстрее о боли и липком ужасе беспомощности, которые испытала по вине черноволосого парня.

Природа медленно просыпалась от зимнего сна, и вместе с нею пробуждались навьи твари. Пока еще они были вялыми и ленивыми, словно змеи, греющиеся на солнце, и я по-прежнему чаще лечила обычные человеческие болезни да разбитые носы.

В тот день, когда все изменилось, я как раз уходила от очередного мальчишки, слегшего с горячкой. Весенний лед коварен, но слушать предостережения в юном возрасте мало кто умеет. Вот и он не удержался, сунулся на реку, а подтаявшая корка возьми да проломись. Хорошо, приятели помогли, вытянули на берег.

Я неспешно шла домой, когда меня догнала Калина, местная портниха. Пряча глаза, сунула в руки корзину с глухо звякавшими глиняными горшочками. Шепнула на ухо: «Это тебе к чаю, побаловаться», – обняла быстро, но крепко, и убежала прочь. Тихая улыбка упрямо не желала покидать мое лицо. Дочь Калины была подругой Аники и тоже не любила меня. Когда у старшей дочери головы случалось плохое настроение и она начинала перегавкиваться со мной, припоминая все мои грехи, истинные и вымышленные, подружка всегда ей подпевала. Сама Калина относилась ко мне неплохо, а когда ее дочка слегла с краснухой, сразу прибежала с просьбой помочь. Оплату едой я не брала, но многие прознали про мою страсть к сладостям и подсовывали то пряник, то свежую булочку, то, как вот Калина, вкуснейшее варенье, пахнущее летом и лугом.

Покрепче сжав гостинец, я продолжила путь, предвкушая, как сейчас приду, заварю чаю и отрежу ломоть свежего хлеба… Мимо с гиканьем проносились ребятишки, расплескивая жидкую весеннюю грязь. Сады неспешно окутывались зеленой пеной набухающих почек. Птицы в лесу пели и днем и ночью, соскучившись по благодарным слушателям за то время, что они провели в Прави. Я вдохнула полной грудью и прикрыла глаза, чувствуя, как веселое солнце щиплет отвыкшие за зиму белые щеки.

По утрам я часто уходила в лес и бродила там между просыпающихся деревьев, приветливо опускающих ко мне свои ветки. Река должна была вскрыться на днях, и лед стремительно таял, выпуская встряхивающую темными волнами-волосами красавицу на свободу.

Мир оживал, и только Серая Чаща по ту сторону Черницы все так же молчаливо стерегла свои тайны, сверкая белыми курганами снега промеж сизых стволов.

Моей любимой порой была осень. Но весна обладала своим неоспоримым очарованием и из года в год брала в плен мое сердце, на три месяца вытесняя из него свою рыжую сестру.

Казалось, этот прекрасный день ничто не могло испортить. На полпути меня нагнала Марьяна и взяла под локоток, распевая на разные лады о новых нарядах, лентах и субботней поездке в Броды на ярмарку. Она звала и меня, но после злосчастных зимних вечорок и столкновения с Анжеем я наотрез отказывалась от каких бы то ни было вылазок в люди. Поэтому подруге были вручены длинный список необходимых мелочей и баночка Калининого варенья в качестве небольшого подкупа. Так мы и шли, болтая ни о чем, когда вдруг сильные пальцы схватили меня выше локтя. Я дернулась возмущенно и уже собралась было послать наглеца куда подальше, но поперхнулась и замолчала, увидев ореховые глаза Совия. Его губы были сжаты в полоску, под кожей ходили желваки. Парень выглядел недовольным.

– Ну-ка, девицы, давайте ускорим шаг, – он потянул меня за собой, но я заартачилась и уперлась каблуками в грязь.

– Руку отпусти! Я тебе не коза на веревочке, чтоб водить меня куда вздумается.

– Пойдем, говорю. Это в твоих интересах, ведьмочка.

– Ясмена, может, стоит его послушать? – протянула Марьяна, удивленно разглядывая Совия.

Я тоже впервые видела охотника таким взбудораженным, но подчиняться командирским замашкам, не получив объяснения, не собиралась.

Лис раздраженно вздохнул и взлохматил рыжую гриву. Только сейчас я разглядела его толком. Сын кузнеца был одет для ночевки в лесу, на поясе висели два охотничьих ножа, на плече – композитный лук[16]. Одежда была помята, в следах земли и каких-то бурых пятнах. Пахло от Совия дымом костра и, едва уловимо, потом. Весь его вид говорил, что Лис недавно вернулся с охоты.

– Послушай, Ясмена, – его голос звучал тихо и низко, и я невольно вздрогнула. – Пожалуйста, давай поспешим. Я доведу тебя до дома, ты посидишь там пару дней, не высовывая носа дальше двора, а потом, когда я скажу, что все в порядке, ты сможешь спросить меня о чем захочешь.

У ворот раздались крики, свистнула плеть. Я не успела ответить Совию и повернулась, приложив руку козырьком к глазам. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как в Приречье въезжает угольно-черный конь, сверкающий вычесанной волосок к волоску шкурой. В нем не было ни единого светлого пятнышка, а каждый шаг тонких ног плел изящный танец. За такого скакуна и сам князь не поскупился бы дать золота по весу, а то и приплатить. Но верхом сидел не князь. А кое-кто гораздо хуже.

– Дейвас, – едва слышно шевельнула я побелевшими губами.

Тот самый огненосец, что спас меня от Анжея, склонил голову, приветствуя вышедшего ему навстречу Артемия. Молодой мужчина сидел в седле как влитой, удерживая поводья одной рукой. Я настолько опешила, что не сразу увидела второго черного коня – более приземистого и крепкого, чем изящный скакун зеленоглазого служителя. Краснолицый человек вцепился в луку седла обеими руками и шептал что-то себе под нос. Ругался? Молился? Как бы то ни было, верхом он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Страх, написанный на круглом добродушном лице, выглядел так забавно, что я рассмеялась бы, не сверкай у него на груди такой же значок, что и у первого всадника.

Я не знала, что привело в маленькую деревню, о которой толком и не слыхал никто, сразу двух огненных колдунов. Но внутри крепла убежденность, что они явились за мной.

Совий наконец отпустил мою руку и хмуро выпрямился. Мой старый знакомый спрыгнул в грязь и бросил поводья Артемию. Осмотрелся по-хозяйски, и его взгляд задержался на мне. Я стояла, не в силах опустить глаза, ругая себя, что сняла капюшон – надо же, солнцу радовалась, дура! – и мои белые волосы теперь сверкали под солнечными лучами, притягивая взгляды даже тех, кому, в общем-то, было все равно. Я жалко заморгала, стравливая выступившие от холодного ветра слезы, но готова была поклясться, что дейвас улыбнулся.

И в улыбке этой было голодное предвкушение охотника.

– Навья отрыжка… – вполголоса выругался Совий.

Лучше сказать я бы не смогла.

Глава 12

Идущие по следу

Зеленоглазый дейвас ни единым жестом не дал понять, что узнал меня, соляным столбом замершую возле Совия и Марьяны. На мгновение показалось, что его кривая ухмылка мне пригрезилась с перепугу. Его товарищ кое-как сполз с коня и теперь с радостной улыбкой рассказывал что-то Артемию. Тот в ответ лишь кивал, иногда вставляя пару слов, но лицо его выглядело недоуменным. Второй огненосец совсем не походил на моего знакомца. Он был низенький и пухлый, как будто вместо упражнений с оружием предпочитал жаркие битвы со сладостями, но огненный круг нельзя получить иначе как после испытания силы. Значит, невзирая на безобидный облик, этот мягкотелый человек тоже таил в себе угрозу.

Наконец дейвасы и голова о чем-то договорились. Зеленоглазый небрежно кивнул склонившемуся в глубоком поклоне Артемию, и оба чернокафтанника направились за головой, указывающим дорогу. А я вдруг вспомнила: дейвас же раскрыл мне свое имя. Марий Болотник, так его звали. Вслед за воспоминанием накатил усилившийся страх, да такой сильный, что тело позабыло, как дышать. Горло сдавило, и я почему-то схватилась за него рукой вместо того, чтобы просто сделать вдох. Марьяна мягко разжала стиснутые пальцы и взяла мое лицо в ладони. В ее синих глазах я увидела свое отражение: заострившиеся черты, широко распахнутые глаза, в которых плещется животный ужас, трясущиеся губы… Зрелище было настолько жалким, что я влепила себе мысленную пощечину и встряхнулась.

– Мне нужно бежать, – я круто развернулась и помчалась к своей избушке, уже прикидывая, что взять из вещей, чтобы уйти налегке.

Одуванчика отдам Марьяне, она о нем позаботится. Ключ от конюшни Пирожка Бур сделал мне еще зимой. Пока черные служители устраиваются на ночлег, я выведу коня и…

– Ясмена! Остановись, Сауле ради! Ты хоть понимаешь, дурная голова, что уже поздно бежать? Они тебя видели! Один точно, а может, и оба! – Марьяна изловчилась и ухватила меня за воротник с такой силой, что я чуть не упала назад.

Совий встал рядом с девушкой и хмуро кивнул.

– Надо было слушать, когда я говорил тебе идти со мной.

– Катись ты в Навь! – огрызнулась я, чувствуя, как снова начинают трястись колени. – Не тебя же повезут на костер в Черную Школу!

– Никто никуда тебя не повезет, – Совий сжал мои плечи и слегка встряхнул. – Но если ты сбежишь сейчас, когда дейвас тебя уже увидел, то подтвердишь, что виновата!

– В чем?!

– Да какая разница в чем! Своим побегом ты дашь повод обвинить себя во всех грехах, какие они сумеют припомнить! Огненосцам даже не нужно будет раскрывать людям, что ты рагана, придумают причину попроще, и все им сойдет с рук!

Совий почти рычал, и я невольно засмотрелась на злого как блазень парня. Таким я его еще не видела, и зрелище ярящегося, сверкающего зазолотившимися глазами Лиса оказалось… завораживающим. Ой, богиня, о чем я думаю?! Конечно, это же сейчас главное – на мужика полюбоваться!

– Мне не привыкать срываться в дорогу, оставляя позади лишь обломки. Лучше так, чем распрощаться с жизнью из-за навьих законов, по которым нас надо убивать, но если мы очень нужны, то, так и быть, нам дозволят пожить еще немного. Уйди с дороги, Лис! Я ухожу.

Вдруг знакомый голос скользнул по коже так мягко, что каждый волосок на теле встал дыбом. Я знала его, вот только сейчас в нем не было ни усталости, ни даже намека на сочувствие.

– И куда же так торопится ваша юная знахарка? А я только собрался познакомиться, особенно после хвалебных речей пана Артемия. Впрочем, возможно, где-то мается новый пациент, а запас нужных снадобий подошел к концу? Что ж, в таком случае задерживать пани было бы преступлением.

Разве можно ощутить звук? Покрыться мурашками от его низкого глубокого звучания? Замереть испуганным зайцем, понимая, что все шансы сбежать упущены, потому что ты уже в плену и, самое страшное, – не желаешь избавляться от пут?

Можно, если с тобой говорит дейвас. Я прикрыла глаза и глубоко вздохнула, понимая, что безнадежно опоздала. Везде. И навсегда.

Совий медленно повернулся, продолжая загораживать меня, но это было бесполезно. Марий Болотник стоял на расстоянии двух шагов от нас и выглядел так, словно собрался на совет в Черную Школу, иначе зовущуюся Домом Дейва, по имени первого носителя огненной искры. Кафтан служителя был небрежно расстегнут у горла, из-под меха чернобурки выглядывал краешек темно-зеленой рубашки. Густые черные волосы были стянуты в хвост и отливали багрянцем на свету. Точеные губы сейчас изгибались в безмятежной улыбке, и судя по тому, как Марьяна рядом со мной вдохнула чуть глубже, она тоже невольно задумалась, что чувствуешь, когда эти губы целуют тебя под покровом ночи.

Я смотрела на его лицо, скользя взглядом по твердому подбородку, бьющемуся на шее живчику, завиткам темных волос, прилипших к вспотевшей коже… Смотрела куда угодно, лишь бы не встречаться с ним глазами. Будто, если этого не случится, я останусь не до конца видна ему, а значит, он не сможет до меня дотянуться. Я казалась себе жалкой в своем самообмане, но желание жить было сильнее меня.

– Взгляните на меня, пани, – позвал Болотник глубоким голосом.

Я замотала головой и шагнула назад. Совий замер, стиснув кулаки. Марьяна кусала костяшки пальцев, ее взгляд метался между мной и дейвасом, словно она не могла определиться, куда ей бежать – как можно дальше от меня или, наоборот, на мою защиту. Уже одно то, что она сомневалась, наполнило меня храбростью. Я всю жизнь воспринимала чернокафтанников хищниками, идущими по моему следу. Марьяна же была дочкой головы, чистокровным человеком, верной слугой князя. Ей нечего было опасаться. И все же она боялась – за меня.

Я медленно, словно каждая жила вдруг окаменела и сопротивлялась движению, подняла взгляд. Мне бы испугаться, поклониться, приветствовать дейваса как положено, но все мысли вытеснила только одна.

Его глаза такие же зеленые, как мои.

– Славная девушка, – Болотник шагнул вперед и медленно накрутил на палец прядку моих волос. – Такая необычная масть. Повезло вам, приреченцам. Заполучили одаренную знахарку, еще и с приятной внешностью. Мне даже интересно: что за нить сплели Пряхи, чтобы привести вас сюда, пани?

– Меня позвали заменить умершую знахарку, – едва слышно выдавила я. – Людям нужна была помощь.

– Еще и добрая, – дейвас выпустил мои волосы и отступил.

Окинул насмешливым взглядом Совия, небрежно кивнул Марьяне и развернулся к настороженно замершему Артемию, ожидавшему неподалеку. Рядом с ним нетерпеливо переминался с ноги на ногу второй огненосец.

Болотник удалялся неторопливой походкой, а я думала только о том, что его лакированные сапоги все же пострадали от грязи оттаявших луж. Потому что думать о чем-то ином – значило признаться себе, что его голос словно погладил меня изнутри. Там, где не должен касаться никто. Слишком близко. Слишком жарко. Слишком страшно.

Когда мы говорили с ним в корчме, меня поразило, каким живым и обычным он тогда выглядел. Красивый уставший мужчина, пришедший на помощь одинокой девушке, в котором не угадывалось и тени его могучей силы. Сейчас же я едва могла дышать: меня словно придавило к земле исходящим от него тяжелым жаром.

Едва дейвас ушел, как страх словно вынул из меня все кости, и я бы села прямо в лужу, если б не подхватившие меня с боков Марьяна и Совий. Мы втроем поспешили убраться прочь, и друзья потащили меня домой. Оказавшись в знакомых стенах, я заперла все крючки и щеколды, создавая иллюзию хоть какой-то защиты. Совий упал на стул возле окна и запустил руки в волосы, тут же вставшие дыбом. Я сжимала и разжимала кулаки, пытаясь успокоиться и начать мыслить разумно, но ничего не получалось. Вдруг я зацепилась взглядом за охотника. Его вид был привычен, и я поняла, что сердце начинает колотиться не так суматошно, когда я просто смотрю, как Лис превращает свои волосы в воронье гнездо. В иное время я бы постеснялась пялиться так неотрывно. Сейчас же мне было все равно, что подумает он сам или Марьяна. Я просто хотела дышать.

Марьяна, оттаяв от первого впечатления, толкнула меня на другой стул и принялась разноцветным вихрем носиться по дому, быстро собирая на стол чашки, заварку и чайник на кованой подставке. Распахнула дверцы шкафчика и вытащила оттуда мои запасы варенья, испеченные вчера крендельки и завернутый в платок горшок с гречневой кашей, сваренной утром на завтрак.

– Сначала еда, потом все разговоры! – подруга строго взмахнула ложкой.

Не знаю почему, но я вдруг ощутила, что страх отступает, а взамен просыпается жуткий голод. Потому спорить не стала и быстренько взяла в плен корзинку с крендельками.

* * *

Я едва успокоилась и как раз допивала чай, когда в дверь нервно забарабанили, выкрикивая мое имя. Помянув навий, побежала открывать.

– Кого там нелегкая принесла? Ух, налечу так, что мало не покажется!

Бледный мальчишка уставился на меня испуганными глазами, забыв опустить руку. Я устыдилась и извинилась, он неуверенно кивнул и тут же вспомнил, зачем его послали:

– Пан Артемий вызывает вас к себе. Говорит, бегом, даже не так – БЕГОМ!! И чтоб никаких проволочек, – парень старательно изобразил грозный голос Артемия, даже щеки надул и выгнул грудь колесом, чтобы прозвучало более грозно.

– У него в доме поселились дейвасы, – Совий уже стоял за моей спиной, и я, как всегда, вздрогнула от неожиданности. Страх, с которым я только-только сумела совладать, снова поднял голову.

– Хочешь сказать, он собирается отдать меня им в лапы?

– Не думаю. Но готов руку на отсечение отдать, что такой срочный вызов связан с ними.

– Давай побережем руки и ноги, они тебе еще пригодятся. Я все равно никуда не пойду, – я кивнула нетерпеливо переминающемуся гонцу. – Беги. Если говорить придется при посторонних, можешь сказать что-нибудь вроде…

– Как и было велено, пани знахарка сразу же поспешила на ваш зов, пан голова, – Совий задвинул меня за спину и навис над мальчиком, отчего тот присел.

Надо сказать, охотник умел произвести впечатление, когда считал нужным. Да и речь его не слишком походила на привычный говор простых селян. А ведь я давно подозревала, что Совий вырос не в Приречье, хоть Бур постоянно рассказывал о днях его детства. Но я отвлеклась от главного – от того, что передать Артемию собиралась совсем другое.

– Я же сказала. Я никуда не пойду.

– Слушай меня, ты, упрямая ведьма, – Совий кивнул мальчику и захлопнул дверь прямо перед его носом. А потом навис уже надо мной, больно сжав плечи руками и встряхивая при каждом слове. – Я не позволю тебе снова сорваться в бега и сложить свою глупую голову в ближайшем овраге, будучи сожранной волками только потому, что паника вперед тебя родилась.

– Хватит меня трясти!

Я рванулась прочь от него, влетев спиной в полки. Задрожали и закачались банки, кости обиженно взвыли от болезненного удара, из глубины комнаты донеслось встревоженное «Эй, полегче!» Марьяны. Но Совий не услышал ее, он смотрел только на меня, и в его злых прищуренных глазах и стиснутых пальцах мне привиделось спорное желание – будто он хотел то ли прибить меня, то ли… поцеловать.

Впрочем, в следующий миг сомнения исчезли.

Совий толкнул меня к стене и прижался всем телом, не давая ускользнуть. Одну ладонь, тяжелую и горячую, он положил на мой затылок, вторую упер в дерево возле лица. Я никогда толком не задумывалась, что он выше меня на целую голову. Запах костра смешивался с теплым ароматом его кожи, путая мысли. Совий склонился ко мне и замер на мгновение, почти касаясь губ. Его глаза потемнели, и мне привиделось, что в их ореховой глубине медленно кружатся золотые искры. Я шевельнулась, чувствуя, как подгибаются ноги. Держаться было не за что, и я против воли ухватилась за талию парня, прижавшись к нему еще сильнее. Совий коротко вздохнул, когда мои ладони тронули его тело… и я утонула в сводящем с ума поцелуе.

Мама часто повторяла, что нам, раганам, влюбляться нельзя. Разве что телесной близостью наслаждаться, но ни в коем случае не стремиться переплести нити души с человеком. Да только я была слишком мала, чтобы понимать, о чем она толкует. И позже, когда деревенские парни, те, что похрабрее, пытались украдкой сорвать прикосновение или поцелуй, предпочитала сбегать.

Но сейчас убегать мне совсем не хотелось.

Казалось, что на губах танцевало пламя, но не обжигающее, а наполняющее меня солнечным светом, еще немного – и начну сиять сама.

Совий целовал властно, жадно, как будто заявлял кому-то: «Она – моя!» Он отстранился, только когда у нас обоих не стало хватать воздуха для дыхания. Мои щеки пылали, голова шла кругом. Охотник осторожно отодвинулся, давая мне время прийти в себя. По Лису не было заметно, повлиял ли на него поцелуй так же, как на меня, и осознание этого помогло мне быстрее взять себя в руки. Совий смотрел сосредоточенно, выискивая в моем лице признаки разума, а я всерьез сомневалась, что он обнаружит их в ближайшее время. Впрочем, кое в чем упрекнуть я его не могла. После такого мысли о дейвасе и правда оставили меня вместе с паникой.

Наконец я смогла мыслить связно.

– Никогда больше так не делай, – просипела я.

– Зато помогло, – Совий напряженно усмехнулся. – Теперь ты готова меня выслушать?

– Удиви меня, – голос все еще звучал сдавленно, но я честно старалась взять себя в руки. Богиня, это же просто поцелуй! С чего я так растеклась, что аж ноги до сих пор дрожат?

– Сейчас ты пойдешь к Артемию. Будешь вести себя послушно и соглашаться со всем, что он скажет. И не огрызаться!

– С чего это? – вскинулась я.

– С того! – кажется, я начинаю привыкать к рычащим ноткам в его голосе. – С того, что если хочешь выжить и не срываться опять в бега, то есть лишь один вариант – скрыть от дейвасов, что ты рагана!

– Э-э-э…

– Совий, ты в своем уме? – Марьяна впервые с момента разыгравшейся только что сцены подала голос и встала рядом. Краем глаза я увидела красные пятна на ее щеках, словно она минуту назад сильно прижимала к ним пальцы.

– Больше, чем вы обе. Дейвас рядом с раганой чувствует лишь смутное беспокойство, но это ощущение слишком неявно, чтобы на основании его обвинять знахарку во всех грехах и тащить в Школу Дейва. Скорее всего, черные служители поселятся в деревне и будут наблюдать за Ясменой, ожидая, пока она сорвется и воспользуется своей силой.

– Откуда ты знаешь? – Марьяна опередила меня, готовую спросить то же самое. Она подозрительно глядела на парня.

– Читать люблю, – хмыкнул охотник.

Ой, сомневаюсь я, что такие подробности где-то прочесть можно. Но слова Лиса звучали разумно, и я невольно задумалась, что будет, если наш план удастся.

– А если кому-то понадобится моя помощь?

– Выживали же мы тут как-то, пока ты не появилась, – пожал плечами Совий. – Справимся. Лишь бы все держали языки за зубами.

Мне вспомнились Аника, Василий, Брегота, дочка Калины… В этом ряду не хватало Анжея, но он так и не появился, и я надеялась, что нам больше не доведется встретиться. Я закрыла глаза и вознесла молитву Сауле и Перкунасу разом.

Кажется, в ближайшее время мне предстоит ходить по ножам над пропастью.

* * *

– Лучом золотым вам дорога, паны.

– А, Ясенька! Проходи, пожалуйста. Вот, пан Болотник, пан Гро-мобой, наша Ясмена. Уверен, нам ее сама Сауле послала. У девочки чуткие руки и доброе сердце.

«А еще острые клыки и бессонница со страху», – хмуро подумала я, но согнулась в поясном поклоне, приветствуя голову и его жутких гостей. Дверь за спиной глухо стукнула, отсекая от внешнего мира, и я украдкой покосилась на нее, надеясь, что тоска не слишком явно проступила на моем лице. В комнате пахло едой и древесным дымом. Аники нигде не было видно, но она наверняка расстаралась на славу, чтобы угодить важным гостям. К ароматам кушаний примешивался дух браги. Но стакан перед Артемием был полон, так же как и перед Болотником. Только второй дейвас весело блестел глазами, крутя почти пустой стакан пухлыми пальцами. Он-то и заговорил со мной. Я сжалась в ожидании, что его голос подействует на меня так же, как речи Мария Болотника, но ничего не почувствовала и незаметно перевела дух.

– Выпрямись, девушка. Я уже устал от поясных поклонов, которые мне старательно бьют в этой деревне. Сразу видно, что свою работу делаешь хорошо – спина ни у кого не болит. Мое имя Дарган Громобой, этот хмурый тип в углу – Марий Болотник. Впрочем, Марий сказал, что вы уже знакомы, правда, отказался признаваться, где именно вы успели повстречаться. Ну а я точно вижу тебя впервые. Да выпрямись уже! Не заставляй меня наклоняться к тебе, я для этого слишком плотно отужинал.

Я недоуменно поморгала, но послушно разогнулась. Дейвас-шутник – как это?

– Значит, тебя зовут Ясмена. А по второму имени?

Второе имя давалось матерью на пятом году жизни. В Беловодье считалось, что мать лучше кого-либо чувствует свое дитя и видит, в чем маленький человек проявит себя вернее всего. Но иногда второе имя давалось после несчастья, произошедшего с нарекаемым, в знак того, что человек прошел испытание высших сил и теперь под их защитой. Чутье подсказывало, что оба дейваса получили второе наречение именно так.

– Лунница.

– Ха! – Дарган хлопнул себя по колену и улыбнулся. – Тебе подходит. Особенно если на волосы глянуть.

Я послушно кивнула, не размыкая губ.

– Что ж, вот и познакомились. Знаешь, мы ведь тут не просто так очутились. До Школы дошла весть, что где-то в ваших краях объявилась рагана. Слышала подобное?

Артемий замер, стиснув бутыль с домашним вином, будто собирался разбить ее об стол.

– Нет, пан, – спокойно отозвалась я.

– Неужели? – из тени выдвинулся Марий, и я задохнулась, почувствовав, как его голос снова гладит мою кожу.

Пляшущий отсвет лучины упал на его красивое лицо. Болотник изогнул левую бровь и чуть скривил губы, будто не веря в мои слова.

Для меня все дейвасы были одинаковы – хищники, от которых нужно бежать как можно быстрее и дальше. Меня не интересовали их имена. Один вид черных кафтанов был достаточным сигналом, чтобы делать ноги как можно быстрее. Но сейчас, переводя взгляд с говорливого улыбчивого Даргана на мрачного, окутанного тьмой Мария, я впервые задумалась, что они, как обычные люди, могут и отличаться. Так же как и их сила. Иначе почему мое нутро дрожит при звуке голоса Болотника, но не Громобоя?

– Я девушка простая, в городе жила совсем недолго, а так все по трактам брожу. Мой удел – помогать людям. К сплетням я прислушиваюсь только, чтобы понять, куда повернет дорога в очередной раз.

– И ведь не врешь, – протянул Болотник, цепко рассматривая меня. Я невольно стянула края рубашки у шеи.

– Мне ни к чему врать вам, пан Болотник.

– Пожалуйста, просто Марий.

Артемий вздрогнул от неожиданности, и бутыль едва не выскользнула из его рук. Его ошалелый взгляд метался между нашими лицами. Похоже, голове привилегии звать служителя без титулов не досталось. Только с чего мне такая честь и как бы от нее спрятаться, да понадежней?

– Пан Марий, – я кивнула, не став спорить.

Повисла зловещая тишина, которую я не выношу. Переминаться с ноги на ногу мне надоело довольно скоро, а Артемий явно устал нервничать, так что я набралась смелости и спросила:

– Пан Артемий, мальчик сказал, у вас ко мне срочное дело?

– Да, Ясмена, – Артемий незаметно перевел дух. – Пан Болотник выказал особый интерес к тебе. Я рассказал ему, как ты выручила нас, поселившись в Приречье. Зашила руку Когану, вылечила от краснухи дочку Калины, благодаря твоим травам ребятня зимой соплями отделалась. Чудо, милостивые паны, настоящее чудо.

Артемий заливался соловьем, расписывая мои умения. И я, и дей-васы слушали его очень внимательно. Не знаю, что поняли из хвалебной речи Болотник и Громобой, но я прекрасно расслышала предостережение.

Голова не назвал ни одного случая, когда я лечила как рагана. Сохрани меня Сауле, но если рядом кого-то порвут навьи твари…

Первый шаг над пропастью сделан.

Я кивнула, подтверждая сказанное Артемием. Раз мне надо быть невидимой, значит, я должна постараться избавиться от интереса дейвасов. Не высовываться, не говорить больше нужного, не встревать в ссоры, вообще рта не открывать лишний раз.

– Ясмена, – Дарган залпом допил остатки вина и причмокнул от удовольствия, а потом словно между делом продолжил: – Нам с Марием приятно слышать, как люди говорят о тебе добро. Только есть одна загвоздка. Ты же знаешь, что Школа Дейва ведет учет всех знахарей и раз в год собирает их под своей крышей, чтобы лекари обменялись опытом?

Сердце пропустило удар. Кончики пальцев похолодели, а тело окаменело. Я ведь и правда слышала что-то подобное, но мама никогда не рассказывала подробностей, а моя кочевая жизнь не позволяла осесть где-то так надолго, чтобы столкнуться с необходимостью отчитываться перед Школой.

– Так как вышло, что Школа ничего не знает о таком редкостном самородке? – вкрадчиво, словно кот, подхватил Марий.

Он встал и пошел ко мне, не отводя глаз от моих. Я снова почувствовала себя словно опутанной цепями, и самое жуткое, что мне опять не хотелось от них освобождаться. Марий подошел совсем близко, настолько, что кончики его сапог коснулись подола моего платья. Пламя лучины затрещало и выплюнуло сноп искр. Артемий открыл рот, закрыл и нервно потер лоб. Мне было почти жаль голову, оказавшегося между молотом и наковальней. Прогневать дейвасов – значило подвести вверивших ему свои жизни людей. Выдать меня на расправу – и деревня снова останется без знахарки, причем накануне теплых месяцев, когда Серая Чаща просыпается и выплевывает своих выродков в мир. В памяти Артемия еще слишком живы были воспоминания о том, как он едва не потерял младшую дочь.

Запахи наплывали со всех сторон, туманя разум и зрение: горьковатый аромат древесного дыма с неприятной примесью горелого сала и жженого лука, аппетитный дух жареного мяса, мускусная нотка пота, причудливо смешавшаяся с запахом хвойного мыла и мяты, назойливый дурман алкоголя, тянущийся от стола, но не от Мария. Голова закружилась от жара и яркого букета запахов. Я покачнулась и подняла руку, пытаясь потереть виски, но не успела: прохладные сильные пальцы коснулись моей кожи, и запах хвои и мускуса усилился. Дейвас осторожно растирал мои виски, и дурнота отступала. Я смотрела в его зеленые глаза и пыталась придумать достойный ответ на слова его приятеля, но все, что приходило в голову, не выдержало бы простейшей проверки.

Холодный весенний ветер игривым щенком ворвался в дом и закружился вокруг нас, наматывая мою юбку на длинный хвост. Порыв свежести вымел колдовскую дымку прочь, и я шагнула назад, разрывая прикосновение. За спиной раздался голос Аники, спрашивающей, не желают ли паны еще чего-нибудь откушать, и сейчас я была готова ее расцеловать за столь своевременное появление. Дарган тут же отвлекся на восхваление искусных ручек девушки, сотворившей такой пир. Тяжелый зеленый взгляд Мария тоже переместился с меня на Анику, и я глубоко вздохнула, радуясь свободе.

Аника вышла прочь, но я стояла уже вне пределов досягаемости Мария. Он как ни в чем не бывало вернулся на свое место и закутался в тень.

– Эх, хороша у тебя дочка, пан Артемий. Готовит – сама Сауле бы позавидовала! Так вот. Лунница! О тебе речь веду. Мы обязаны доложить в Школу о неизвестной знахарке, уж не обессудь. Пан голова убедил нас – убедил же, Болотник? – вот, убедил, что без твоих способностей приреченцам придется туго. Поэтому мы с Болотником сделаем доброе дело сразу многим людям. Останемся в Приречье и посмотрим, как ты лечишь и за что тебя тут так хвалят. Когда узнаем достаточно, вернемся в Школу с отчетом и сами тебя в списки внесем.

Вдруг расслабленный добродушный облик Громобоя исказился, будто по воде прошла рябь, и на меня глянул холодным, острым как коготь взглядом огненный колдун. В его черных глазах плясало багровое пламя.

– Но если рассказы о твоих умениях преувеличены, мы привезем в Школу Дейва тебя саму. И советую в таком случае очень хорошо подумать и вспомнить, какие причины помешали тебе явиться раньше.

Дейвас отпил из стакана, чуть поморщился и взмахнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Я поклонилась, не поднимая головы, развернулась и почти бегом покинула дом Артемия.

Они знали, кто я такая. Но зачем-то решили поиграть.

Лучше бы я уехала зимой.

Глава 13

Подарок мастера

Несмотря на крепнущее весеннее тепло, после разговора в доме головы я все время мерзла. Говорят, страх выжигает изнутри. Мой страх оказался иным: он будто задался целью выстудить всю кровь, чтобы я перестала чувствовать что бы то ни было. Едва проснувшись, я куталась в теплое одеяло, вцеплялась в кружку с исходящим паром настоем и садилась так, чтобы с улицы меня увидеть было никак нельзя. Выглядывать наружу тоже не хотелось. Следы неизвестной ночной твари не исчезли вместе со снегом, но стали появляться реже. Теперь они вели к калитке. И никогда – от нее к дому. Будто нечисть выходила из избы в одном облике, а возвращалась в другом.

Уж не знаю, Артемий ли накаркал, чересчур расхваливая меня перед дейвасами, или то была случайность, но через пару дней горячка настигла-таки одного из горластых мальчишек, вечно носящихся по деревне пестрой стайкой. Его мать робко постучала в мою дверь. Когда я открыла, в глазах женщины мелькнул страх, быстро сменившийся замешательством. Конечно, она наверняка ожидала увидеть грозную ведьму, а тут я – с красными от недосыпа глазами, небрежной косой, в теплом цветастом халате и вязаных носках (Марьяна подсобила).

– Ну, чего встала? Или туда, или сюда, я сегодня особенно мерзну и в связи с этим невыносима, – я раздраженно махнула женщине, призывая ее все-таки зайти внутрь, но она покачала головой и даже отступила на шаг.

– Простите, пани Ясмена, – так тихо, что я едва расслышала, сказала она. – Мой сынишка заболел… Вы, должно быть, его знаете, он вам котеночка принес в начале грудня.

А, кошачий спаситель. Забудешь тут, когда каждую ночь огромный белый котяра так и норовит улечься на грудь и сунуть хвост в нос. За прошедшие месяцы Одуванчик вымахал в настоящее чудовище. Но только рядом с ним я могла спать спокойно, точно зная, что смогу выбраться из любого кошмара. И даже то, что иногда, когда я касалась белой шерсти, перед глазами вставал облик Серой Чащи, не заставило бы меня расстаться с этим необычным то ли зверем, то ли нечистиком.

– Травы заваривала? – я на ходу принялась выпутываться из халата.

Женщина покачала головой и горестно вздохнула:

– Все делала, как вы велели, только он все время шапку теряет. И варежки малышам отдает, если те свои забывают. Он добрый очень, мой Никола, никогда мимо чужой беды не пройдет.

– Понятно. Опять по холоду, значит, гулял без теплой одежки, – я застегнула плащ, на который недавно сменила любимую серую куртку с клевером, и кивнула смущенно мнущейся гостье.

– А… вы что же… со мной пойдете? – интересно, это она удивилась или испугалась?

Я пожала плечами и кивнула:

– Это же не чай посоветовать. Мне надо осмотреть мальчика. Лечить то, не знаю что – не в моих правилах.

– А вы не прогневаете, ну… дейвасов? – последнее слово женщина прошептала, подавшись вперед, будто стоило помянуть служителей, как они появятся из-под земли, плюясь огнем и изрыгая проклятия.

Я призадумалась.

Дейвасы поселились у Артемия, и Марьяна поначалу ходила сама не своя от соседства с чернокафтанниками. Но постепенно она оттаяла и снова стала собой. А заодно приносила мне самые свежие истории о служителях. От нее я узнала, что Дарган любил спать до обеда, Марий же вставал засветло. Зачастую помогал Артемию с работой по хозяйству, потом либо закрывался в своей комнате, либо покидал Приречье – когда на пару часов, а когда и на весь день. Дарган же после обильного завтрака предпочитал прогуливаться по деревне и говорить с людьми. Он много знал о том, как устроена жизнь простого села, и люди, поначалу сторонившиеся огненосца, отвечали ему все охотнее и улыбались смелее. Некоторые, самые смелые, решались и на обед зазвать, а он никогда не отказывался.

Марий же предпочитал трапезничать только в доме головы. Зеленоглазый дейвас не стремился расположить к себе людей, как Дарган, зато внимательно слушал и дотошно расспрашивал всех о Серой Чаще.

Но ни один из дейвасов ни разу не заглянул ко мне на двор.

Рассказывать несчастной матери о своих размышлениях я не собиралась и просто качнула головой:

– Мне не запрещали лечить. Напротив, пан Болотник желает посмотреть, хорошо ли я делаю свое дело, и доложить о том в Школу Дейва. Так что, думаю, он будет только рад, что возможность представилась ему так быстро.

– Это что же, он и к нам домой может явиться? Так надо же подготовиться, стол накрыть, – женщина забормотала себе под нос, высчитывая что-то на пальцах.

Я чуть поморщилась: она мигом забыла про бьющегося в горячке Николу, увлеченная мыслями, как лучше принять дейваса. Впрочем, она пришла ко мне, а значит, все-таки волнуется. Может, просто она не умеет переживать разом о нескольких вещах.

Шли мы быстро. Елена – так звали женщину – показывала дорогу, а я старалась от нее не отставать. На полпути нам встретилась Аника. Она, как обычно, одарила меня уничижительным взглядом, но говорить ничего не стала, видя, что я тороплюсь к хворому.

В маленьком Приречье долго скрывать правду о том, что я рагана, конечно, не удалось. Марьяна не ошиблась, говоря, что ее односельчане относятся к таким, как я, без лишнего страха или ненависти. Что ж, из любых правил есть исключения.

Первое время я каждый день ждала, что откроется дверь и кто-нибудь – Василий или Аника, а может, Брегота – укажут на меня пальцем и крикнут: «Вот она, лаумово отродье! Вяжите ее и тащите на костер!» И следом зайдут чернокафтанники.

Но время шло, а огненосцы так и не появлялись. Василий плевал мне вслед. Аника огрызалась на каждое слово и отговаривала Марьяну от дружбы со мной. Брегота шумно ругался и грозил вилами. Все это было неприятно, но и только. Простым людям сварливые старушки-сплетницы порой больше жил вытягивают, чем мне – неприязнь этих троих. Потому и сейчас я просто кивнула Анике, не сбавляя шага, благодарная за то, что она не стала меня задерживать.

Елена мелко перебирала худенькими ногами, показывая дорогу. Она вообще была вся какая-то тонкая, прозрачная, суетливая, как птичка. Теребила завязки одежды, оглаживала волосы, втягивала голову в плечи и вздрагивала каждый раз, когда я к ней обращалась.

Мы остановились напротив старого плохонького домика. Забор и калитка явно были сделаны недавно, еще смола просохнуть не успела. В то же время одно окно было по-простому заколочено, а доски входной двери рассохлись. Из печной трубы шел ровный столб дыма, показывающий, что и печь, и труба сложены на совесть. Странный контраст кричал на разные голоса, что взрослого мужчины в доме нет. Видно, Елене помогал кто-то из приреченцев, отсюда забор и труба. Сама она выглядела слишком хрупкой, чтобы возиться с топором и досками.

Изнутри к окнам прилипли сплющенными носами трое разновозрастных ребятишек.

Я хитро улыбнулась им, оскалилась и скрючила пальцы. Девчонки восторженно завизжали и прянули вглубь комнаты, а уже знакомый мне мальчишка, закутанный в теплый пуховый платок, укоризненно покачал головой. Еще тогда, когда Никола принес котенка, он показался мне чересчур серьезным. Теперь понятно почему. Похоже, паренек с младых ногтей понимал, что значит быть главой в семье.

Дверь открылась, и на меня пахнуло жаром. Натоплено было чересчур. Войдя, я рассмотрела, что девочки бегают по дому в тонких рубашечках, а вот мальчик одет чуть ли не в тулуп. Я сбросила плащ, засучила рукава и принялась руководить:

– Так, мелюзга. Тащите какую-нибудь кружку и налейте в нее горячей воды. Елена, теперь вы. Вот эти травы заварите сейчас, а этот настой будете давать сыну по ложке трижды в день. И еще принесите ему рубашку, как у ваших дочерей.

– Но у него же горячка, – попробовала возразить женщина-птичка.

Я вздернула бровь и скрестила руки на груди, выжидающе глядя на нее. Спорить я не собиралась по одной простой причине. Даже если она начнет возражать, я все равно сделаю свое дело. Пускай ее не самое плохое ко мне отношение и будет испорчено, зато мальчишка не умрет от горячки. Впрочем, Елена тут же смутилась и отступила, разослав девчонок по поручениям.

Я обернулась к мальчику.

– Ну-с, теперь займемся тобой.

– Не обижайте маму, – он смотрел на меня насупившись и не торопился спрашивать, что нужно делать.

Я слегка опешила. Потом мягко улыбнулась, наклонилась и взлохматила светлые волосы.

– Поверь, даже не собираюсь. Я просто хочу, чтобы ты выздоровел и снова смог ей помогать. Ты ведь и сам этого хочешь, правда?

Мальчик кивнул, и я слегка сжала худенькое плечо, серьезно глядя ему в глаза.

– Значит, нам с тобой нужно хорошенько поработать, как взрослым.

– Я не взрослый, – возразил Никола.

Я пожала плечами и принялась размешивать травы в большой глиняной кружке.

– Скажу по секрету: я себя тоже особо взрослой не считаю, – я подмигнула и в ответ получила робкую улыбку.

Что ж, думаю, сработаемся.

* * *

Я задернула занавеску, отделяющую спальное место мальчика от основной избы, и вышла к Елене. Она сидела за столом, нервно переплетая пальцы, а рядом с ней неожиданно обнаружился Бур, успокаивающе поглаживающий женщину по плечу. Понятно, кто наведывается в дом одинокой женщины и помогает ей по хозяйству.

Увидев меня, человек-гора поспешно убрал руку и уставился в свою кружку. Я сделала вид, что ничего не заметила, кивнула кузнецу и обратилась к Елене, спеша снять хоть немного тревоги с ее сутулых плеч:

– Твой сын поправится. Главное, не кутай больше мальчика, иначе от жары его кровь свернется прямо в жилах.

Елена испуганно охнула и закусила губу. Бур покачал головой, явно борясь с желанием заткнуть мне рот. Нет, я понимаю, конечно, сильные чувства, все такое, но учить меня, как говорить о лечении, – точно не его ума дело. Лучше пусть Елена испугается сейчас, чем решит: раз ведьма сказала, что все хорошо, можно продолжать в том же духе и превращать сына в меховой сверток.

– Пусть больше пьет – компоты, настои, да хоть простую воду – и хорошенько отоспится день-два. Он молодой и сильный, поправится быстро. Особенно ради вас.

Елена неожиданно вскочила из-за стола и порывисто обняла меня. Я замерла соляным столбом и округлившимися глазами нашла лицо Бура. Этот… гад стоеросовый откровенно ухмылялся! Ну погоди, я тебе еще отомщу! Пирожка натравлю, чтобы нос откусил!

Я осторожно отцепила от себя бормочущую благодарности женщину и подвела ее обратно к скамье. Усадив Елену, я достала из закромов смесь из валерианы, мяты и пустырника и поставила перед ней:

– Это тебе. Заваривай по чайной ложке на стакан и пей, закончится – придешь за новым сбором.

Елена подняла на меня глаза, и я невольно залюбовалась их редким цветом – серебристым, с голубыми искрами, светящимися, будто осколки неба.

– Все будет хорошо. Не сомневайся.

Я чуть сжала ее холодные руки и стала собирать свои разбросанные вещи. С полатей раздалось хихиканье: а, так вот куда спрятались малявки! Две одинаковые мордашки в окружении пшеничного пуха волос кривились улыбкой. Девчонки то и дело прижимались губами к ушам друг друга и нашептывали что-то, после чего взрывались брызгами тоненького смеха. Я улыбнулась и помахала им рукой. Потом перевела взгляд на кузнеца и мотнула головой в сторону двери, показывая, что готова поговорить.

Бур вышел из дома Елены, когда я уже открывала калитку. В несколько широких шагов догнал меня и пошел рядом. В густой бороде терялся едва заметный на потемневшей от постоянных ожогов коже, но все-таки румянец. Я сцедила улыбку в кулак и ткнула его локтем в бок.

– Ну говори, зачем пришел.

Бур встряхнулся, как большой пес, и посерьезнел.

– Я от Артемия. Он просил напомнить тебе, чтобы ты не забывалась.

– Ого, звучит грозно. Только грубовато, – хмыкнула я, и кузнец замотал головой. Он попытался возразить, и я снова ткнула его локтем: – Успокойся, я все поняла. Как видишь, лечила исключительно травами и крепким словом. Кстати, у Елены стол того и гляди развалится.

Бур снова покраснел, теперь уже совершенно явственно, и буркнул, отводя глаза:

– Плохо, когда у бабы дети по лавкам, а мужика в доме нет. Муженек ее пропойцей был, вот по пьяни в Чаще и сгинул. Елена слабенькая, куда уж ей столы латать…

– Ну да, ну да, – я закивала так быстро, что шея заболела. – Зато сильный мужчина, привычный к тяжелой работе, легко справился бы с таким несложным делом, как починить стол. А там, глядишь, и новый сделать время найдется.

– Тьфу на тебя, зараза белобрысая, – ругнулся Бур незлобно, притянул меня к себе и взлохматил широкой ручищей волосы.

Потом вздохнул и выпустил помятую меня на свободу. Посмотрел внимательно и снова вздохнул:

– Я, когда тебя впервые увидел, хотел взашей вытолкать. Подумал: вот еще чего не хватало, нечисть в наше Приречье пускать. Если б не Марьяна, даже ворота бы не открыл. Но что-то словно под руку толкнуло, и я подумал: что, если тебя судьба занесла как раз, чтобы не дать ей сгореть? Так и вышло. Это потом уж я к тебе присмотрелся: как ты за конем ходишь, как с людьми говоришь, как в знахарстве растворяешься, ровно мед в чае – без остатка. А еще поглядел, как ты избу обустроила. Тепло там стало, ровно душу вдохнула. У бывшей-то знахарки было вечно темно и студено, а у тебя в любое время в окне свет горит, а как ни зайду – пахнет то печевом, то бельем стираным. Ты, Ясмена, более человек, чем многие из нас. Хоть и рагана.

Я слушала Бура так, словно он рассказывал сказку. Какую-то добрую детскую сказку, героиней которой, как бы ни хотела, я никогда не смогу стать. Но кузнец говорил как есть, и постепенно до меня доходило, что все это взаправду. И говорит он обо мне. Поверить в его слова хотелось до боли в сердце.

Мы остановились возле дорожки, ведущей к крыльцу, и Бур положил ладонь на мою макушку:

– Я не один так думаю, Ясмена. Все приреченцы будут хранить твой секрет. Мы тебя дейвасам не отдадим, даже не думай. Но они очень опасные люди. Возьми, – кузнец вложил в мою ладонь сверток и загнул мои пальцы вокруг него. – Чтобы ты не забывала, что больше не одна. А еще – благодарю тебя за Совия.

Я зашла в дом и выглянула в окно. Бур уже ушел, так и не объяснив своих последних слов. Небо хмурилось и роняло слезы холодного дождя. Тут и там зажигались окна, из печных труб поднимался густой белый дым. На улице не было ни души.

В комнате пахло свежим хлебом и травяным чаем. Одуванчик запрыгнул на лавку возле моей руки и принялся бодать лобастой головой ладонь, требуя ласки. Я запустила пальцы в густую шерсть и присела на гладкие доски. Кот тут же забрался на колени и растянулся во всю немаленькую длину, щуря зеленые глаза. Интересно, чем сейчас занят второй зеленоглазый тип, ворвавшийся в мою жизнь так нежданно?

Сверток, подаренный кузнецом, я положила на стол. Одной рукой почесывая Одуванчика, другой откинула чистую холстину и замерла.

Танцующее пламя свечи высветило идеально отполированный металл и грани, об которые можно было порезаться, просто взглянув на них. Я потянулась к подарку уже обеими руками и целиком раскрыла оружие. Потом уперлась локтями в стол и положила подбородок на ладони, рассматривая кинжал, над которым работал Бур, когда я впервые зашла к нему в кузницу. Тот самый, выполненный рукой Мастера, цена которому была просто заоблачной.

И он отдал его мне. Вместе с теми словами.

Неужели я наконец нашла свое место в мире?

Если это правда, я уж постараюсь сделать так, чтобы никакие огненные колдуны не сумели меня отсюда выгнать.

Глава 14

Совий

Стрела сорвалась с тихим шелестом, едва уловимым даже привычным ухом. Вспорола воздух и пробила живое бьющееся сердце с легкостью, которую дарила острейшая заточка. Олень умер еще раньше, чем его стройные ноги подломились, а тяжелое тело упало в заросли костяники.

Совий выпрямился, крепя лук за спину. Он не улыбался удачной охоте, лишь наклонил голову, мысленно благодаря лес за щедрый дар. Мясо пойдет впрок – соленое и вяленое, разложенное в можжевеловые бочки, поможет спокойно пережить зиму.

Рыжий охотник вздохнул и провел ладонью по глазам. Его жизнь была простой и понятной. Охота. Помощь названому отцу в кузнице. И снова охота, но уже не на зверей. Когда навьи твари вылезали на свет, Совий почти не ночевал дома.

Изредка, отмывшись от крови и сменив удобную одежду охотника на чистую рубаху с вышитым воротом – она такая была одна среди его вещей, – Совий отправлялся на посиделки. Закрыв глаза, он слушал музыку – недолго, ровно столько, чтобы память распахнула двери, заменяя один образ другим. Там, в воспоминании, вокруг него были не бревенчатые стены избы и не деревенские парни и девчонки, что лихо отплясывали под звуки дудок и гуслей. Стены из черного камня, освещенные тысячами свечей, вырастали, упираясь куполами в небеса. В этом зале закутанные в строгие черные кафтаны юноши вели таких же строгих, держащих спину идеально прямо дев в точном соответствии с величавой музыкой. Гостьи из-за Золотого моря, дочери послов, княжны и принцессы… Девушки, будто диковинные цветы, украшали аскетичное убранство Школы Дейва дважды в год: на Солнцестояние и в Ночь Вельнаса. Шорох юбок и цокот острых каблучков, волоокий взгляд из-за белых перьев веера, легкое касание руки, оставляющее крошечную записку на ладони с указанием места и времени встречи…

Совий не скучал по балам, болтовне и многочисленным кандидаткам в невесты. Но он отчаянно тосковал по тому, что потерял вместе с правом присутствовать на этих балах.

Он всегда любил музыку, и теперь лишь она позволяла ему ненадолго вернуться в прошлое.

Молодой человек разделал оленя, сложил мясо на волокушу, а шкуру свернул и прикрепил на спину Руки действовали сами по себе, за годы жизни в Приречье они уже лучше разума запомнили, что нужно делать. Стайка птиц, вспугнутая выстрелом, уже рассаживалась обратно, кося на человека черными бусинками глаз. Смерть оленя их не напугала. Просто еще один эпизод в бесконечном цикле гибели и возрождения.

Охотник был уверен, что принял свою судьбу Он сделал выбор – и до сих пор считал его правильным. Но десять весен назад мальчишке, которому только-только исполнилось четырнадцать, и в голову не могло прийти, что его, самого одаренного ученика, просто вышвырнут на улицу и пригрозят смертью, если он хотя бы попробует вернуться. Он восстал против древних обычаев, и те сломали его. Собственная слава и талант затмили юнцу глаза. Сделали слишком самоуверенным. Позволили думать, что его мнение примут в расчет.

Совий усмехнулся и заскользил по подлеску, невидимый и неслышимый, словно лесной дух. Его серо-зеленая одежда сливалась с кустами и стволами, ноги ступали бесшумно, глаза уверенно находили известную лишь ему тропу. Он не заметил, как пролетело время, и вот уже знакомая опушка приветливо засветлела впереди. Охотник вышел из-под низко опущенных еловых ветвей и полной грудью вдохнул сладкий прохладный воздух. Пересечь неширокий луг – и вот он, тын Приречья. Совий подошел к полосе выжженной травы, опоясывающей частокол, и двинулся вдоль него к воротам. Условный стук – и сторож распахнул их, кивнув охотнику. Лицо Бреготы было хмурым, борода воинственно стояла торчком – видно было, что он зол и растерян. Совию даже не надо было заглядывать за спину старому приятелю отца, чтобы догадаться, с кем именно тот схлестнулся ранним утром.

– Как поохотился? – хрипловатый грудной голос прокатился по коже холодком.

Совий незаметно вздрогнул и тут же мысленно влепил себе оплеуху Молча поправил шкуру за спиной и кивнул на волокушу.

– Удачно. А ты, смотрю, тоже на охоту собралась?

Ясмена подошла ближе, с любопытством разглядывая добычу. Присвистнула уважительно, спохватилась и приподняла неизменную корзинку повыше:

– Пока роса не сошла, самое время пособирать кой-какие травки. Но наш доблестный страж выпускать меня не желает. Считает, что я там кого-нибудь сожру за забором, а вам потом обвинения предъявят, – Ясмена округлила зеленые, словно изумруды в венце князя, глаза и рассмеялась собственной шутке. Отбросила косу за спину и прищурилась, задумчиво разглядывая Совия: – Может, хоть ты его вразумишь?

– Не надо со мной ничего делать, ты, ведьма проклятущая! Я тебя и близко не подпущу, а ты, парень, иди своей дорогой и рта не раскрывай! Не пущу! Мне потом с господами дейвасами никакой охоты нет разговаривать, объясняя…

– …Что ведьма снова сбежала от вашего бдительного ока? – подхватил Совий, глядя на Бреготу честными глазами.

– Чего? Опять? Да чтоб тебя навьи сожрали, вот ведь и вправду ведьма! – Брегота в отчаянии хлопнул шапкой оземь и плюнул вслед Ясмене, уже легко бегущей в сторону леса.

Совий смутно подозревал, что она воспользовалась не только отвлекающим маневром, но и ворожбой, однако молчал. И лишь любовался, как просыпающееся солнце окрашивает белую макушку всеми оттенками золота, и думал, что впервые с момента, как оказался в Приречье, хотел бы послушать музыку не ради воспоминаний.

Отец встретил его на пороге. В кузнице уже ревел огонь, плюясь снопами рыжих искр. Совий протянул руку, ловя особо ретивые огоньки на ладонь. Они с возмущенным шипением гасли, оставляя на коже маленькие красные точки. А ведь когда-то все было совершенно иначе.

Бур поздоровался с сыном и одобрительно ухмыльнулся добыче. Охотник из Совия и правда получился отличный – за все это время лишь две зимы они провели без мяса.

В самую первую мальчишка с осени и до весны лежал на печи, не вставая и не произнося ни слова. Бур каждое утро обмазывал прожженные до костей руки холодящей мазью. Менял повязки несколько раз в день. Деревенская знахарка ничем помочь не могла, и Бур все деньги отдавал лекарям, добираясь до них порой сквозь тьму и метель, в которую даже звери по норам прятались. Делал все, лишь бы не пришлось отнимать приемышу руки, лишая его той крупицы надежды, которая поддерживала в нем призрак жизни.

Как будто мало было того, что Бур оставил службу при княжеском дворе, чтобы сдержать слово, данное когда-то кровному отцу Совия, – спасти и защитить.

Только весной, когда из леса запахло березовым соком и живицей, мальчик открыл полуослепшие глаза, глубоко вздохнул и попросил Бура помочь ему выйти на крыльцо. Там он долго сидел, глядя на мир, оказавшийся куда более жестоким, чем мальчик мог представить, и обещал. Молча, про себя, не проронив вслух ни слова. Но тем важнее и тверже были его клятвы. Не предавать себя. Выполнять обещания. Не поднимать руку на невинных.

Ему пришлось учиться всему заново – потерянному, без привычного жара под кожей, избалованному, выросшему в семье, стоящей по правую руку от князя. Его учили воинскому делу, но Совий был уверен, что справится и без оружия.

Потому вторую зиму им с Буром тоже пришлось затянуть ремни. Из бывшего воеводы и бывшего дейваса охотники получились не самые лучшие. Их спасла только любовь Бура к кузнечному ремеслу, которое тому пришлось оставить, когда его призвал к себе князь. Буревестник развозил свои изделия по окрестным селам. Снабдил всех приреченцев, но прибыли с того получил немного. Ни у кого, даже у головы, не было столько денег, чтобы по справедливости платить за оружие, что выходило из-под его молота. Впрочем, кузнецу важнее было закрепиться в маленькой глухой волости, нежели набить сундуки звонкой монетой, и потому вместо клинков он принялся ковать серпы, топоры да ободы для бочек. А Совий учился.

И третью зиму они встречали уже с полными бочками мяса и в полушубках из волчьих шкур.

Названый отец часто пытался показать ему, что жизнь в деревне, спокойная и размеренная, ничуть не хуже пестрой городской суеты. Она просто иная. Ровная и могучая, как речное течение. С мелкими завихрениями и водоворотами людских страстей. С глубокими омутами душ. С яркими солнечными бликами девичьих улыбок на поверхности. Бур был уверен: главное, что их отпустили живыми и не стали преследовать. Все остальное – неважно.

Поначалу Совий отмалчивался. Потом спорил, пытаясь доказать Буру, что тот в своей жизни, кроме ратного дела, ничего не видел, а он, Совий, такие чудеса встречал, что Приречье – песчинка малая по сравнению с ними. Бур качал головой и советовал оглядеться по сторонам, но Совий его не слушал. Его душа умерла, а по земле ходила лишь пустая оболочка. Будто его собственный огонь выжег его дотла.

Так было, пока не пришла она.

Совий поймал себя на том, что то и дело подходит к калитке и словно ненароком смотрит в сторону ворот, ожидая, когда покажется белоголовая невысокая фигурка. Наверняка он услышит ругань Бреготы, а может, и ее ответ разберет – смысл не важен, только бархатное звучание, словно гладящее по щеке. Когда он впервые встретился с новой знахаркой Приречья, то поначалу толком и не разглядел ее – такой она казалась обычной, даже со своими белыми волосами. Но голос – он словно принадлежал не ей. Был слишком богатым и сочным для такой серой мышки. Этот голос пробудил в нем то сокрытое, что, как он считал, давно уже умерло, превратилось в пепел, да и тот остыл. Но оказалось, что нет. Не смогли старые колдуны полностью задушить его огненную суть. И в ответ на звучание беловолосой знахарки она снова пробудилась.

Когда Бур заставил его сесть и строго, цепко держа взгляд, объяснил, что девушка – рагана, Совий уже знал об этом. Потому и пытался отстраниться, построить грубостью стену между нею и собой. Из страха, что ему показалось и сила не вернулась. Из страха, что о его восстановлении как-то узнают другие дейвасы и отберут у него эту крошечную искру. Но сильнее всего – из страха, что он выдаст Ясмену другим огненосцам и они заберут ее туда, откуда ни одна рагана не вернулась, – в Школу Дейва.

Когда Бур согласился позвать Ясмену стать приреченской знахаркой, он не мог знать – откуда, ведь он не огненосец, – как именно реагирует сила дейвасов на присутствие незамужней раганы. Зато Совий знал. И теперь разрывался между жаждой прикоснуться к ней и желанием разозлить, обидеть, испугать – сделать все, чтобы она ушла. Исчезла, не оставив и следа. Забрала своего дурного коня и отправилась туда, где ее не достанет огненная ворожба.

Туда, где она будет в безопасности.

Но девушка, словно насмехаясь над его страхами, не исчезла и не озлилась, а прочно обжилась в Приречье, несмотря на колкий нрав и острый язык. Вошла в обросший мхом домишко и осталась там, словно всегда жила в этих стенах.

Совий же с каждым днем все меньше готов был ее отпустить.

Охотник прикрыл глаза и уперся затылком в теплое от солнца дерево. Лучики скользили по его лицу, щекоча ресницы и грея губы, и он представил на мгновение, что это рагана касается его, как тогда, в соловьиную ночь, когда он застал ее на своем месте, с которого любил наблюдать за Черницей и ее неспешным бегом между красноватых глинистых берегов.

В тот день Совий отправился к реке после очередного спора с Буром. Ему надо было проветрить голову. В сердцах он наговорил названому отцу много глупостей, о которых уже жалел. Но идти на попятную было слишком рано. Обоим нужно остыть, подумать еще раз и признать, что некоторые вещи не избыть простым «извини». Бур хотел, чтобы Совий смирился, вот только охотник понимал, что этого не случится. Особенно теперь, когда появление раганы пробудило в нем силу, которую он считал мертвой.

Совий так и не рассказал Буру, что сумел почувствовать эту слабую искру.

Охотник с шумом продирался сквозь ветви, не слишком заботясь о том, чтобы не быть услышанным. Сегодня он не охотился – пусть звери и птицы разбегаются и разлетаются прочь. Совий вынырнул из темноты на обрывистый пригорок и раздраженно скривился: на скамейке, которую он сам вытесал и поставил, кто-то сидел. Парень не настроен был на общение и потому резко схватил незваного гостя за плечо, намереваясь невежливо попросить его убраться прочь.

Человек не вскрикнул, только зашипел и резко обернулся. С его головы слетел капюшон, и Совий разжал пальцы, будто обжегшись. Прищуренными глазами, поджав губы, на него смотрела новая знахарка. И, судя по ее воинственному виду, освобождать место она не собиралась.

– Что ты здесь делаешь? – выплюнул Совий, сверля ее таким же злым взглядом.

– Тебе-то что? Отдохнуть присела.

– Навья отрыжка! Другого места не нашлось?

– Ну, знаешь, – девушка фыркнула, – выбирая между удобной лавочкой и просто землей, я выберу лавочку! Я люблю лес, но от удобств отмахиваться точно не стану Да и чего ты так разозлился? Места тут на двоих хватит с запасом. Присаживайся, – и нахалка отодвинулась, приглашающим жестом указав на остаток лавочки. Справедливости ради, его и правда было достаточно.

Совий оглянулся через плечо, раздумывая, не уйти ли. Может, если бы Ясмена о чем-нибудь спросила или продолжила разговор, он бы так и сделал. Но она уже не смотрела на него – ее задумчивый взгляд был устремлен на Чащу, едва видневшуюся в просвете между деревьев. Девушка уперлась локтем в колено и положила подбородок на ладонь, сгорбившись, как старушка. Поколебавшись, охотник все же опустился на лавку. Краем глаза он уловил отблеск ее улыбки, впрочем, быстро погасшей.

Они сидели в тишине какое-то время, пока Ясмена не вздохнула глубоко и не закрыла глаза.

– Слышишь? – спросила она.

Совий прислушался и открыл было рот, чтобы спросить, что она имеет в виду, но Ясмена вдруг приложила маленькие – почти детские – пальчики к его губам и шепнула:

– Соловьи поют.

Она убрала руку и снова прикрыла глаза, всей собой вслушиваясь в звук. Он и сам наконец его услыхал и удивился, что не заметил сразу.

Маленькие пернатые певцы заливались так яростно, будто пытались полностью себя переплавить в эту мелодию. От реки долетал аромат черемухи, пьяняще-сладкий, дурманящий голову и чувства. К нему примешивался прохладный запах реки – воды, ила и мокрых камней. Вдалеке от людского жилья ничто не приглушало ни песню, ни плеск, и они сплетались в музыку, наполняющую сердце до краев.

Песня катилась по коже перестуком хрустальных капель, гладила лицо, будто его касалась своим теплом светозарная Сауле, манила сорваться с места и раствориться в сумасшедшей пляске. Казалось, это не маленькие птички, а сама ночь выпевала на сотни голосов единое чувство. Река, вторя соловьям, летела по камням, хлеща прозрачными струями сонные плесы и крутые глинистые берега.

Когда Совий медленно открыл глаза, Ясмены рядом уже не было. Она исчезла, как лесной дух, и охотник не пытался найти ее следы. В нем не осталось ни капли ярости, с которой он пришел сюда. И Совий знал, что благодарить за это надо не только маленькую рагану, так легко показавшую ему обыкновенное чудо, но и сам мир, эти чудеса создающий.

С того момента, как Ясмена появилась в Приречье, многое происходило с ним впервые. Слушая соловьев, Совий задумался, что, возможно, Бур был все-таки прав.

А через седмицу в Приречье появились дейвасы. Совий знал, что они пришли за Ясменой. Но отдавать ее им не собирался.

Что бы ни задумали чернокафтанники, он будет рядом и сумеет ее защитить.

Глава 15

На острие кинжала

Не верилось, что Мастер на самом деле просто отдал мне свое изделие, но прохладный тяжелый металл в руке говорил сам за себя. Хоть я никому не рассказала про гнусные намерения Анжея, а дейвасы пока грозили лишь словами, кузнец решил, что оружие мне пригодится. От этого становилось тревожно. Мой проклятый дар, к сожалению, никак меня не защищал, а жгучие порошки и яды не всегда действовали достаточно быстро. У меня был нож для сбора трав, и я умела использовать его не только по назначению. Но, подумав, кинжал Бура я все же прикрепила на запястье, рядом с бусиной из лунного камня на кожаном ремешке – той самой, что должна будет занять место на обручье моего будущего мужа… если я вдруг решусь на подобную глупость. Пока же я просто не собиралась повторять свои же ошибки и оставаться безоружной хоть на секунду.

Когда погибла мама, никакие добрые люди не явились за мной, оставшейся одной-одинешенькой в огромном безжалостном мире. Целый день я пролежала на улице, трусливо надеясь, что снег заметет меня полностью, укроет одеялом смерти и я усну в его объятиях навсегда. У меня не было сил бороться. Перед глазами стояло, как маму забрасывают камнями, и это отнимало волю к жизни. Зачем спасать кого-то при помощи дара, если рано или поздно закончишь вот так? И никто, ни единая душа не вспомнит, как ты помогала, рискуя собственным разумом.

Снег и правда укрывал девочку десяти весен от роду, словно одеяло. Под его пушистой тяжестью я согрелась, а желудок предательски начал ворчать, напоминая, что мы с ним все еще живы. Я стряхнула с себя заносы, до визга напугав бродячую собаку, копавшуюся в куче отбросов неподалеку, и встала на ноги. Помнится, тогда я пообещала себе, что никогда не коснусь силы раганы, что бы ни происходило и кто бы ни попросил. Сейчас вспоминать об этом было горько – я ведь и правда верила, что горячих искренних слов достаточно, чтобы перестать быть «лаумовым отродьем». Вот только я и подумать не могла, что клясться в таком – все равно что пообещать, что твое сердце не будет больше биться. Сказать можно – воплотить нельзя.

Я поспешила убраться подальше от улиц, на которых нас с мамой видели особенно часто. Побиралась и воровала, пыталась примкнуть к шайкам, но мне не хватало ни силы, ни ловкости, чтобы они сочли меня достойным пополнением своих рядов. Зима крепчала, а мне все реже удавалось раздобыть хоть немного еды. Ночевала я под старым мостом через реку Миску. Там собирались все бездомные, кому не досталось более теплого местечка на лиходейской изнанке города. Под мостом мне и повстречалась Герда – согнутая коромыслом одноглазая старуха, одетая в немыслимо разноцветное тряпье. Под чутким руководством Герды ходило два десятка карманников – тощих, ловких и злых, как помоечные крысы. Ей нужна была знахарка, чтобы латать их после неудачных вылазок, и старухе было совершенно плевать, что я рагана. Она даже не грозила выдать меня дейвасам. Просто окинула взглядом единственного глаза и спросила, что сказала бы мама, узнав, куда я трачу дважды подаренную ею жизнь.

Был ли у меня выбор? Конечно. Умереть с гордо поднятой головой, почесываясь от блошиных укусов и воняя, как выгребная яма, – или все же переступить наспех данное обещание и продолжать жить.

Целый год я была ручной собачкой Герды и ее крысиной шайки. Взамен старуха кормила меня, дала угол, где я могла ночевать, и научила выживать в мире людей. Когда в следующую зиму я ушла из города, чтобы наняться в подмастерья к деревенскому травнику, уверена, Герда мной гордилась – следов я не оставила. Некоторые из ее уроков много раз спасали мне жизнь. В том числе умение обращаться с кинжалами, шилом и засапожными ножами.

Вот только клинок со значком буревестника на рукояти требовал гораздо большего уважения и мастерства в обращении. Наверное, звучит глупо, но мне не хотелось пачкать его грязными уличными приемчиками. Поэтому я решила вспомнить все, что подсмотрела, наблюдая за княжескими дружинниками, и попробовать заново познакомиться с оружием, которое я теперь ношу.

На воротах, ведущих из деревни к лесу, дежурил старый знакомый – Богуяр, сын печника Василия. При свете дня его лицо не выглядело таким бледным, как в нашу первую встречу. Робкая улыбка подсветила привычные для уроженцев Беловодья голубые глаза. Я удивилась его дружелюбию: думала, тяжелая рука и дурной нрав отца отобьют у парня всякое желание даже смотреть в мою сторону. Но Богуяр оказался куда благодарнее папаши и добро не забыл.

– Здравствуйте, пани Ясмена! Прогуляться решили?

– Золотым лучом тебе дорога, Богуяр. Увы, дело прежде всего. Паны служители изволили заглядывать ко мне и спрашивали, есть ли у меня запас некоторых трав, а у меня, как назло, все кончилось. Не могу же я дать от ворот поворот дейвасам. Пришлось соврать, что все есть, а самой скорей бежать в лес – делать сказку былью.

– Неправильные они какие-то, эти служители, – Богуяр покачал головой и принялся отпирать ворота. – Огонь не мечут, одеты хоть и дорого, но привычно. И глаза не светятся. Да есть ли в них вообще искра Перкунаса? По мне, обычные воители, хоть и справные.

– А ты много воителей встречал? – улыбнулась я, чувствуя, как тугой узел в животе чуть ослаб от вида открывающихся железных створок.

Больше всего я боялась, что дейвасы прикажут не выпускать меня из Приречья. Моя сказочка насчет закончившихся трав была таковой лишь наполовину – некоторые запасы и впрямь надо было бы пополнить. Хотя главная цель этой вылазки была иной.

– Когда-то я хотел податься в наемники, – Богуяр сказал это негромко, но я все равно расслышала и остановилась, изумленно разглядывая парня.

Ему бы больше подошло быть писарем или ученым, но никак не воином. Богуяр правильно истолковал мой взгляд и усмехнулся.

– Девушки предпочитают тех, кто может их защитить. И если мужчина не дружит с мечом или луком, ни одна не посмотрит в его сторону. Мне хотелось обрести хоть крупицу надежды… но, кажется, чтобы она на меня посмотрела, я должен стать княжеским воеводой, не меньше.

– Она – это кто? – беззастенчиво ляпнула я.

Богуяр залился краской до кончиков волос и принялся рьяно оттаскивать застрявшую половину ворот, что-то бурча себе под нос. Я только покачала головой и прошла мимо. Но не сдержалась и все же бросила будто бы в никуда:

– Умная девушка рассмотрит тебя настоящего. А с глупой счастья не сыщешь. Ты будешь с ней жить, она же с собственными мечтами миловаться станет.

Ответа, конечно, не последовало.

Ворота глухо стукнули за моей спиной. Я перевела дух и свернула вправо – на тропинку, что вела в ту часть леса, где когда-то прошлась буря и повалила толстые мшистые стволы. У меня никогда не поднялась бы рука воткнуть кинжал в живое дерево. А вот бурелом подходил для этого прекрасно.

Я шла, касаясь ладонями поваленных стволов и прислушиваясь к отклику. Редко-редко, но все же он был. Там, внутри начинавшей сыпаться деревяшки, живое сердце пробивалось к миру зеленым ростком. Такие стволы я обнимала, как обняла бы любимого человека, и шептала самые искренние слова, какие только находились в душе, посылая росточку силы дотянуться до солнечного тепла. Те же, в которые касание падало, как камень в бездонный колодец, примечала, но пока нужного не нашла – такого, чтобы лезвие входило легко, как в податливую плоть.

Наконец один ствол показался годным. Когда-то это был могучий столетний дуб, но сильные ветра и жук-древоточец не позволили ему прожить дольше. Пальцы спружинили на стволе, покрытом длинными бородами серебристого лишайника, что неприятно напоминало деревья из Серой Чащи. Вокруг на несколько десятков шагов не было крупного бурелома, словно пустырь вычистили специально для меня. Впрочем, я была не настолько высокого о себе мнения, чтобы думать, будто лесная нечисть позаботилась обо мне, да еще и сплела красивые завитки тумана по краям. Я усмехнулась собственным мыслям. Поставила корзинку в корнях, сбросила плащ, поправила шнурок, туго стянувший волосы, чтобы не мешались. Отошла на нужное расстояние, прищурилась и выбросила вперед руку, выпуская лезвие в полет.

Кинжал шлепнулся на усыпанную щепками землю, и мне показалось, что оружие зазвенело, стыдясь моей неумелости. Так для того сюда и пришла.

Снова и снова я метала кинжал, но он, словно заколдованный, никак не хотел попадать в цель. Ударялся рукоятью, пролетал мимо, втыкался самым кончиком… Я вспотела и разозлилась – на себя, на клинок, на руки, слишком часто занимавшиеся лечением и позабывшие, как надо пользоваться оружием. Солнце перевалило за горизонт, а все, чего мне удалось добиться, – пару раз наполовину вогнать кинжал в дерево.

Я присела на корень и глотнула воды из фляги. Бурелом молча наблюдал за мной темными глазами-щелями, которым закат придал красноватый оттенок, и я нервно поежилась – ощущение было не из приятных. Напела мелодию, выискивая нечисть, но не почувствовала никого и ничего. Усмехнулась: даже листины, известные любители поспать в куче сухих веток и листьев, обходили эту прилизанную полянку стороной, а я вот не прислушалась к внутреннему голосу.

Передохнув, я отряхнула штаны от налипшей шелухи и снова встала наизготовку. Отвела руку, прицеливаясь…

– Сразу видно, что этот кинжал ты держишь первый раз.

Голос был так неуместен здесь, что я вздрогнула всем телом и чуть не выронила оружие. Пальцы сжались на кожаной оплетке рукояти, и я резко обернулась, приготовившись дорого продать свою жизнь. Но Марий Болотник не спешил нападать. Он стоял на краю полянки, засунув руки за пояс, и рассматривал меня. В его зеленых глазах мне почудилась насмешка. Я открыла и закрыла рот, не понимая, что он хочет от меня услышать. Дейвас молчал. Его взгляд скользнул по подарку Бура, задержался на бусине и поднялся к моему лицу. Волосы Мария были распущены, и легкий ветерок трепал упавшую на глаза длинную челку. Дейвас медленно растянул губы в кривоватой ухмылке, и мне до боли захотелось сделать две вещи – вогнать лезвие ему в горло и отвести от его лица непослушные темные пряди с вкраплениями багрянца. Полное сумасшествие.

– Пан Болотник, – наконец выдавила я, проигнорировав оба желания. – Увидеть вас здесь – огромная неожиданность.

– Не большая, чем твое бегство из «Золотого яблока».

Дейвас продолжал цепко и неотступно смотреть на меня, а я даже дышала через раз, наблюдая за ним, как за опасным хищником. Марий чуть скривился, будто почувствовал мое отношение, и ступил на поляну. Он шел по скользким поломанным веткам с той же легкостью, с какой ходил по утоптанной земле. Я снова, как тогда, у Артемия, почуяла хвою и мускус. Невольно вдохнула глубже, пытаясь понять, какая еще нотка вплелась в этот отчетливо мужской запах. По телу прошла дрожь, и каждый волосок встал дыбом. К сожалению, не от страха. Чем ближе подходил колдун, тем больше слабели ноги. Мне отчаянно хотелось отступить от него, но это было опасно: вдруг дейвас догадается, что мне есть что скрывать и потому я так распереживалась?

– Я торопилась вернуться домой.

– Я заметил. И вот уже в который раз порадовался, что когда-то завел дружбу со стражниками. Они охотно поведали мне, куда направилась молодая знахарка с глазами цвета листвы.

– Вы думаете, что я пытаюсь обмануть вас, господин Болотник? Мне это ни к чему. Так же как и выставлять себя посмешищем, сообщая, что иду учиться метать кинжал в лес.

– Судя по тому, что я успел увидеть, не учиться, а переучиваться. Похоже, жизнь тебя не баловала, Ясмена Лунница.

Я вздернула подбородок, старательно не обращая внимания на подгибающиеся колени.

– Я давно уже не жду от жизни ничего хорошего, – против воли на последнем слове моя маска простой знахарки все же дала трещину и голос исказился, став чуть выше и холоднее.

Марий помолчал, но взгляд его изменился. Теперь он смотрел на меня не пренебрежительно, а задумчиво. Потом, словно принял какое-то решение, обошел меня и встал за спиной – ближе, чем мне бы хотелось. Его запах стал острее, и я кожей почувствовала, как от Мария веет жаром. Будь на его месте кто-то другой, я бы решила, что у него лихорадка, но даром дейвасов был огонь, искра Перкунаса. Поэтому неудивительно, что человеческие тела, принявшие в себя столь яростную стихию, становились ей родственны. Иначе сдержать пламя было невозможно.

– Я думаю, что ты боишься. Но не обратилась за помощью ни к своим друзьям, ни к нам с Дарганом, ни к голове, хотя он явно тебе благоволит. Ты стараешься научиться защищать себя сама. И это вызывает уважение. Знаешь, я заскучал в вашей приторно-правильной деревушке. Так почему бы нам не помочь друг другу?

Я стиснула зубы, удерживая готовое сорваться с губ отчаянное «Нет!». Моя спина сама собой чуть не прогнулась, как у кошки, отзываясь на голос дейваса. Тело рядом с ним будто жило собственной жизнью, полностью отказываясь подчиняться беснующемуся разуму. Но что-то подсказывало для начала дослушать, что огне-носец хочет предложить.

Марий продолжил говорить, и я медленно выдохнула сквозь зубы, буквально чувствуя, как его идеальные, будто нарисованные кистью живописца губы растягиваются в усмешке. Конечно же, он заметил, как я отозвалась на его близость.

– Я научу тебя, как обращаться с кинжалом Мастера. Тебе польза, мне забава. Что скажешь?

Надо было отказаться. Ведь мне нужно держаться от дейвасов так далеко, как только позволяют границы Приречья, а при встрече скромно смотреть в пол, поглубже запрятав силу раганы. Но его чудовищное воздействие на меня, видно, все же затмило мой разум, потому что я кивнула и сказала на диво спокойным голосом, будто внутри не бушевал пожар, грозящий вырваться на свободу и выжечь весь этот лес дотла:

– Предложение более чем щедрое, и я не настолько глупа, чтобы отказываться, пан Болотник.

Он спокойно кивнул, принимая мои слова. Подошел так близко, что его одежда коснулась моей. Но странным образом мое согласие словно пригасило его чары, и я лишь снова вдохнула приятный запах, решив, что от такого маленького действия вреда не будет. Марий взял мою руку с кинжалом в свою ладонь и поднял ее, разглядывая клинок. Легкая усмешка щекотнула ухо.

– Знакомая метка. Тебе повезло, этот Мастер давно не делает оружие на продажу. Полагаю, это подарок?

– Почему вы так решили?

– Вряд ли у молодой знахарки, бродящей по трактам, найдется столько жарок. Если только ты не ограбила какого-нибудь купца после удачной сделки.

– Вы сомневаетесь, что мне по плечу такое крупное дело? – не удержавшись, сьязвила я.

– Я не думаю, что ты стала бы мараться из-за денег, – невозмутимо отозвался дейвас, в который раз за эту встречу лишив меня дара речи. – И да, я просил называть меня Марием.

– Не вижу причины для такой чести, – буркнула я, сама понимая, как по-детски это прозвучало.

Дейвас снова улыбнулся. Я сглотнула, пытаясь смочить мгновенно пересохшее горло, и вывернулась из рук огненосца.

Он посмотрел на меня, вопросительно изогнув бровь, но не сделал попытки остановить. Я отошла к корзинке и вцепилась во флягу с водой, словно она могла меня спасти. Утолив жажду, я глубоко вздохнула и вернулась к терпеливо ожидавшему Болотнику. Раз уж согласилась, отступать негоже. Тем более я и правда буду жалеть, если упущу такой шанс. Дейвасы слыли великолепными воинами, не полагаясь только на свою огненную волшбу.

– Попробуем снова или луна сегодня слишком беспокойна? – серьезно осведомился Марий.

Я вместо ответа встала на место, с которого только что сбежала, и снова нацелилась на многострадальный ствол:

– Если я буду каждый раз оглядываться на чье-то беспокойство, то рискую когда-нибудь сломать шею.

Марий только кивнул, никак более не выказав отношения к моим словам, и принялся объяснять, учить и показывать. Надо сказать, наставник из него получился прекрасный. Буквально через несколько бросков я наконец поняла, что было не так, – баланс кинжала Бура значительно отличался от всех, которые я использовала раньше. Нужно было двигаться иначе, замах делать короче и резче. Один, второй, пятый бросок, и вот уже четырехгранное лезвие стало с сухим вздохом по рукоять влетать в серо-зеленую кору. Я невольно разулыбалась, а после очередного удачного броска развернулась к Марию, желая поделиться с ним радостью:

– Ты видел? У меня получилось!..

Я споткнулась на полуслове, вдруг осознав, что не с Совием болтаю, а стою, почти уткнувшись лицом в черную рубашку дейваса – жуткого огненного колдуна, одного из тех, от кого всю жизнь скрываюсь и бегаю, словно от чумы. Смотрю в его бледное лицо, улыбаясь, как сельская дурочка, дышу взбудораженно и, кажется, тону в глубоком взгляде потемневших глаз, отражающих сияние рассыпавшихся по небосводу звезд.

Марий медленно поднял руку и, как при первой встрече, провел пальцами по моим волосам, легонько коснувшись щеки.

– Ты способная ученица, Ясмена. Я рад. Мне тоже удалось немного развеять скуку.

В деревню мы вернулись вместе. Дейвас шел впереди, я чуть отстала, кутаясь в плащ и уговаривая щеки перестать пылать. Богуяр пропустил нас без вопросов, тревожно глянув на меня, но ничего не сказал. Марий только кивнул на прощание и не спеша направился к дому головы, а я все стояла на улице и смотрела ему вслед.

Глава 16

Чудовища и загадки

Я проснулась на рассвете от рассерженного шипения Одуванчика. Обычно белый кот мирно спал в клубке одеяла, которое я каждую ночь умудрялась сбросить на пол, но сегодня что-то растревожило его не на шутку. Зверек грозно топорщил усы, уперевшись лапками в подоконник. Круглые зеленые глаза отражались в стекле двумя болотными светляками.

– Чего расшумелся? – сонно протянула я.

Кот, услышав мой голос, спрыгнул на пол, подбежал к кровати и взлетел на нее легко, будто веса в нем было не больше, чем в перышке. Боднул лобастой головой мою ладонь и прикусил пальцы – слишком сильно, чтобы я решила, будто это игра.

Сонливость как рукой сняло, и я прислушалась, пытаясь понять, что так встревожило Одуванчика. Но все было спокойно. За окном тихий перестук напевал колыбельную. Поначалу я решила, что идет дождь, но то были лишь последние капли, срывающиеся с крыши. Я все же выбралась из объятий постели и подошла к окну. И тут же заулыбалась, увидев, как преобразился мир всего за одну ночь.

Еще вчера серые, окутанные легкой пеной молодых листьев деревья оделись в нежные, сверкающие бриллиантами капель зеленые платья. Я распахнула окно, мигом покрывшись мурашками от ворвавшегося ветра, и глубоко вдохнула омытый первой грозой воздух.

Мир пел. Птичьими голосами, музыкой дождя, лаем собак, свистом рассекаемого крылом ласточки воздуха, шорохом свежей травы под лапками лисы… Казалось, даже Черница сегодня несла свои воды через плесы и перекаты в ритме танца. Пальцы сами собой принялись отстукивать этот ритм по подоконнику. Не удержалась, подхватила кота на руки и закружила по комнате, но вдруг случилось небывалое.

Одуванчик ни разу не оцарапал меня с того дня, как его принес Никола. А тут кот распушился и издал утробный низкий рык, словно позаимствованный у какого-нибудь сказочного чудовища. Полоснул меня когтями, вывернулся и одним длинным скачком выпрыгнул в окно. Я бросилась за ним, но успела увидеть только кончик намокшего хвоста, мелькнувший у основания забора.

Утро, обещавшее стать прекрасным, не задалось. Я решила дать ему еще один шанс и принялась собираться в лес. Быстро сменила ночную сорочку на любимую потрепанную рубаху цвета мха и удобные, хоть и мужские штаны, заплела небрежную косу и поплескала в лицо холодной водой из лохани. Корзина для трав всегда стояла возле порога вместе с инструментами для их сбора, так что мне оставалось только обуться, накинуть плащ, сунуть в карман краюху хлеба, и можно было идти.

Тревога, поселившаяся в груди из-за причуды кота, никуда не делась. Помедлив у двери, я все же вернулась в избу. Если и были у меня мысли, стоит ли носить с собой повсюду подарок Буревестника, то сегодня они окончательно развеялись. Кинжал лежал в спальне, под подушкой. Хотелось верить, что именно благодаря ему да еще Одуванчику туманные кошмары в последние дни обходили меня стороной. Тем глупее было оставлять дома обоюдоострый оберег, и я, убедив себя окончательно, со всем тщанием прикрепила оружие на запястье. Покрутила рукой, проверяя, не мешает ли. Встряхнула рукавом, спрятав полосу стали от любопытных глаз. Посидела немного в тишине, пытаясь снова нащупать ту легкость, что ощутила при пробуждении. Не сразу, но черные мысли посветлели, будто омытые первой грозой месяца травника. Я встряхнулась, скорчила рожу отражению в рогатом зеркале и решительно поднялась с кровати:

– Нет ничего запретного в том, что знахарка отправляется за травами в лес. Сейчас самое время, и терять я его не собираюсь!

* * *

Я осторожно обкопала ландыш, стараясь не повредить корни. На колени и край плаща налипли сухая хвоя, прошлогодние листья, паутина и тонкие ниточки свежей травы. Ползала на четвереньках я часто и подолгу: весенний лес оказался удивительно щедр на подарки. Я брала аккуратно и бережно, не забывая благодарить доброго хозяина.

Стряхнув землю с выкопанного кустика, я положила его в корзину и выпрямилась. Взвесила ношу в руке и решила, что на сегодня хватит, пожалуй. Мои запасы корней, листьев и почек пополнились так знатно, что весь завтрашний день я со спокойной душой могла посвятить их обработке, не отвлекаясь на темные мысли и мурашки, щекочущие хребет каждый раз, когда за спиной скрипела ветка.

– Навьи бы побрали этих дейвасов, – я все же не сдержалась.

Ну право слово, со дня, когда они заявились в Приречье, я даже в лес не могла сходить спокойно, чтобы не шугаться каждого звука!

Признаться самой себе, что тревога, свившая гнездо в груди, порождена не только появлением чернокафтанников, было трудно. С момента, как я вышла из деревни, ощущение, что кто-то неотступно и жадно смотрит мне в спину, не отпускало. Дождь давно закончился, но густые, как кисель, светло-серые тучи по-прежнему затягивали небо. Ощущения той прозрачности и юности воздуха, пронизанного золотыми нитями солнечных лучей, за которую я так любила травник, сегодня не было. Зато сердце, то и дело подкатывавшее к горлу, грохотало в ушах.

Несмотря на полную корзину лесных даров, я почти пожалела, что вышла из своей избушки. Глупое чувство – ведь там дейвасы найдут меня с той же легкостью, что и на тракте. Но не зря говорят: дома и стены помогают. Там, с Одуванчиком под боком и в окружении милых сердцу вещиц, я чувствовала бы себя более защищенной.

Я вздохнула и прислонилась плечом к старой березе, возле которой росли ландыши. Под корой мерно пульсировали соки, наполняя дерево жизнью от корней до кончиков молодых листьев. Береза грезила о днях, когда была тонким прутиком, и в то же время видела себя огромной, окруженной молодой порослью праправнуков. Только деревья умеют жить одновременно в прошлом и будущем. Но и настоящее им не чуждо: нижние ветви склонились и медленно погладили меня по голове, напомнив о маме. Тревога чуть отступила. На миг прижавшись всем телом к пестрой коре, я поблагодарила березу, подхватила корзинку и пошла на звук ручья, звонким мальчишеским голоском перебивающего птичий гомон. Прозрачный ключ, журчащий по разноцветной гальке, нашелся быстро, и я побрела вдоль него, постаравшись отрешиться от тяжелых раздумий.

Но ощущение чужого взгляда – пристального, голодного – никуда не делось.

Снова начал накрапывать теплый дождь.

Ключ пробил себе дорогу по дну оврага. Его берега заросли ярко-зеленой осокой, вытянувшейся с меня ростом. Постепенно она заполонила весь овраг. Мне пришлось прижаться вплотную к прозрачной воде и идти по самому ее краю. Склоны неожиданно взлетели высоко вверх. Их цвет сменился на красно-коричневый, земля кое-где осыпалась вместе с деревьями и зияла теперь рваными ранами. Ручей разлился, став шире раза в три, и помутнел от частичек глины, поглотившей гальку. Свернуть и подняться по склону я не могла, пришлось продолжать держаться бегущей воды. Птицы смолкли, только пара иволг все никак не могла наговориться, и я была им благодарна за это. Под лопаткой опять засвербило. Я резко обернулась, холодея. За спиной качнулась трава, но я ничего не увидела.

Впервые в жизни мне стало неуютно в лесу.

Сердце колотилось как сумасшедшее, и я задышала глубже, стараясь успокоиться. Пошла быстрее, надеясь, что чутье не подвело и я выйду на берег Черницы, а там пойму, как вернуться в Приречье. Ноги оскальзывались на покрытых красным налетом камнях. Галька из мелкой речной превратилась в валуны, по ним быстро пройти уже не получалось. Корзина тяжелела с каждым шагом. На очередном камне я поскользнулась и едва не упала в ручей, но обошлось намокшим до голенища сапогом. Взвихрился бурый ил, ручей, уже медленный и мелкий, замутился, тошнотворно напомнив цветом кровь. Я пробиралась вперед так быстро, как только могла, больно закусив губу, чтобы не начать всхлипывать, и убеждала себя, что шлепающие звуки за спиной мне лишь мерещатся.

На берег я вывалилась так неожиданно, что на миг ослепла и оглохла от развернувшегося передо мной простора Черницы. Здесь она не плясала, а гудела на перекатах, закручивая темные провалы водоворотов над омутами. Граница леса была такой четкой, словно ее по струнке провели: гибкие кусты ивняка, широкие лопухи мать-и-мачехи, острые кинжалы осоки и шишки рогоза – все они заканчивались шагов за десять до кромки воды. Словно боялись приблизиться к каменным насыпям, через равные промежутки высящимся на берегу.

Черница скользила по их подножию, плевалась желтоватой пеной и захлестывала серые валуны, из которых они были сложены, оставляя мокрые блестящие следы и плети водорослей. От курганов веяло жутью. Запах тлена и застоявшейся воды был здесь гораздо сильнее, чем на вершине холма, возле деревни.

Я поставила корзину, чтоб ненароком не уронить ее в реку, и медленно пошла вперед.

Насыпи выглядели старыми. Когда я смотрела на них сверху, они виделись маленькими, словно игрушечные. Вблизи же оказались огромными – выше моего роста. Меня охватило странное чувство, как будто я вошла в давно заброшенный склеп, в котором тела рассыпались в прах еще до моего рождения, но души почему-то не пожелали уходить вслед за Пряхами.

Вспотевшее лицо и руки в мелких порезах от травы напомнили о себе отчаянным зудом, и мне нестерпимо захотелось ополоснуться холодной речной водой. Но, когда я попыталась пройти между двух соседних курганов, воздух уплотнился и загустел, словно не желал пропускать меня к Чернице. Запах тлена усилился. Мне снова послышались шлепающие шаги за спиной. Я замерла, чувствуя, как колотящееся сердце пытается вырваться из груди. Шаги звучали все отчетливей, и я уже не могла списать этот звук на обычную лесную жизнь. Волосы на затылке встали дыбом от ощущения чужого присутствия. Мерзкий страх свернулся в животе.

Шлепанье прозвучало совсем близко, и шею обожгло холодное смрадное дыхание. Существо стояло прямо за моей спиной и обнюхивало меня, видимо, раздумывая, закусить мной сразу или утащить в логово. Я перестала дышать. Все тело будто окаменело, и я не могла ни обернуться, ни побежать, ни пошевелиться. Краем глаза я уловила движение, словно десятки змей сплетались, ползали, перетекали с места на место, двигаясь как единое существо. Я прокусила губу насквозь, до боли зажмурившись, лишь бы не заорать от ужаса.

Ты совсем рядом…

Этот голос! Я изумленно распахнула глаза, на мгновение забыв о чудовище за спиной. Это был тот самый голос, которым говорило светящееся существо, когда я наконец-то решилась войти в туман из моего кошмара! С той ночи оно не показывалось, и вот я слышу его снова!

В следующий миг я осознала, что широко распахнутыми глазами смотрю на Серую Чащу. Я медленно шла прямо в реку, и вода крутилась уже возле края голенищ, то и дело заливаясь в сапоги. Подол плаща намок и тянул на глубину, туда, где ряска распустила по темной воде зеленые космы. Узловатые стволы с наростами виделись так близко, что, думалось, еще пара шагов – и я окажусь прямо перед ними. Мне почудилось, что я вижу свечение там, в неподвижной густой темноте…

И тут чудовище, о котором я забыла, схватило меня. Сжало так сильно, что я с трудом смогла вздохнуть, но этого воздуха хватило, чтобы я открыла рот и закричала – тонко и пронзительно, так жутко, что у меня самой тут же заболели уши. Чудовище выругалось, совсем как человек, и вцепилось в меня еще крепче. Оно тянуло меня куда-то, но вода залилась в сапоги, плащ запутался в ряске, ноги увязли в иле, а Серая Чаща звала, сияние становилось все сильнее, я рвалась к нему, ведь оно – мое спасение, ведь там меня ждут…

Болезненная пощечина обожгла щеку, и я захлебнулась визгом. Тут же накатила слабость, из меня словно выпустили разом всю злость и весь воздух, и я сломанной куклой рухнула на что-то твердое. Теплое. И отчаянно ругающее – меня, Чащу, какого-то наивного дурака и все три мира скопом. Я с трудом приподнялась на руках и попыталась сморгнуть пелену с глаз. Когда мир перестал качаться и дрожать, я наконец рассмотрела свое «жуткое чудовище».

Оказалось, что я лежала на Совии. Он же крепко держал меня за локти и смотрел злым взглядом, добела сжав губы. Длинными ногами охотник прижимал мои ноги, не давая мне пошевелиться. Из-за моей мокрой одежды его костюм уже тоже пропитался водой, но оттого, что мы вжались друг в друга, будто хотели склеиться в единое целое, было жарко. И стало еще жарче, когда я не к месту вспомнила наш единственный поцелуй и залилась густым румянцем.

– Очнулась? – хрипло поинтересовался Лис.

Я неуверенно кивнула, нервно дернув шеей, и попыталась скатиться с его жесткого, как деревяшка, тела. Совий неохотно меня отпустил, по-прежнему не сводя настороженного взгляда, и что-то внутри меня, хм… было разочаровано. Возможно, потому, что, оставшись без его тепла, я тут же замерзла в пропитавшейся речной водой одежке и сапогах, хлюпающих на разные лады. Кожа Совия тоже покрылась мурашками, но он даже не вздрогнул. Мои же зубы сразу начали выбивать дробь, и я обхватила себя руками, пытаясь сохранить ускользающие крохи тепла.

– А раз очнулась, то расскажи: какого лешего ты творишь?! – с внезапной злостью рявкнул Совий.

Я опешила и открыла рот, чтобы возмутиться, но не нашла что сказать. Ведь и правда, что это было? Зачем я полезла в реку? Но самый главный вопрос…

– Ты видел его? – я заозиралась по сторонам.

Кое-как встала на ноги и принялась искать следы чудовища, дышавшего мне в спину, – хоть какие-то, вроде росчерков когтей или откатившихся в стороны булыжников. Или – чем боги не шутят – может, змея какая выпала из клубка?

Совий недоуменно смотрел, как я ползаю по берегу, едва не тычась носом в камни.

– Кого я должен был увидеть? – подозрительно поинтересовался парень, вставая и оправляя одежду.

– То странное существо, которое меня преследовало… – я осеклась и посмотрела на охотника. – Оно выгнало меня на берег, я отступила к курганам, а потом – провал. Я думала, тварь хочет меня сожрать, и она прыгнула, схватила меня, а оказалось – это ты.

– Вот уж благодарствую на добром слове. Чудовищем ты меня еще не называла, – Лис фыркнул и подошел ко мне.

Оглядев мою одежду, он снял куртку и накинул мне на плечи. Ей тоже досталось от нашего крепкого объятия, но пострадали только рукава и воротник, поэтому я с благодарностью завернулась в теплую, пахнущую Совием ткань. Парень одобрительно кивнул и поднял голову, оглядывая берег.

– Я не видел никакого чудовища. Охотился неподалеку и заметил, как ты бредешь в воду с одурманенным видом, ровно тебя кто за рубаху тянет. Едва успел. Ты еще и отбивалась как бешеная.

Только сейчас я увидела, что щеку Лиса прочертили три глубокие царапины, и тут же устыдилась.

– Давай выбираться отсюда. Вернемся домой, я все исправлю, и следа не останется. Снова ничто не будет нарушать красу твоего румяного личика.

– Наверно, стоило все же оставить тебя тонуть, – закатил глаза Совий.

Я пожала плечами – мол, кто не успел, тот опоздал. Но охотник не ответил, высматривая что-то в глубине леса. Я тоже огляделась – и вдруг поняла, что больше не чувствую загробной жути, исходящей от насыпей. Теперь это были просто камни.

– Нам туда, – охотник махнул рукой и первым двинулся по указанному пути. Я подхватила забытую корзинку и пристроилась позади него, радуясь, что на спине у Лиса глаз нет и он не видит, как я то и дело краснею и кусаю губы.

Слишком живо еще было ощущение того, как прижимались друг к другу наши тела.

* * *

Кто бы сомневался, что первым, кто встретится нам по возвращении, окажется именно Марий Болотник?

Огненосец перегородил дорогу, рассматривая нас таким взглядом, словно мы были пауками, а он – радивой хозяйкой с тряпкой наперевес. Хотя вместо тряпки у дейваса было куда более опасное оружие. Черный матовый клинок, украшенный тускло поблескивающей вязью рун, казался продолжением его руки. Дейвас держал меч обращенным к земле, но видно было, что не успею я глазом моргнуть, как оружие взметнется в воздух и разрубит пополам хоть навью тварь, хоть глупую рагану, хоть грязного, как кикимора, охотника.

– Как погуляли? – сладко спросил Марий.

Я раскрыла было рот, чтобы ответить, но Лис меня опередил:

– Водичку пробовали. Рано купаться еще. Если только не дорожишь разными частями тела, которые от холода сьеживаются.

– Что ж вы, – дейвас нарочито медленно осмотрел меня с головы до ног, – в одежде искупаться решили?

– Вдруг так теплее было бы? Что взять с глупых сельчан, уж простите великодушно, магистр.

– М-м-м, какой знающий молодой человек. Я ведь не называл своего статуса в Школе никому в здешних местах. Счел эти сведения ненужными. Оказывается, тут есть знатоки. Придется учесть на будущее.

– Учтите, магистр. Сведения не бывают ненужными, даже если так кажется на первый взгляд.

Двое мужчин скрестили взгляды, и я, грешным делом, задумалась, не улизнуть ли под шумок в свою избушку, пока эти недобры молодцы выясняют, кто из них более молодец. Но Совий тоже хорош: с него вода пополам с грязью капает, на плече сломанный лук болтается, на щеке кровь размазалась, а он против отдохнувшего и выспавшегося дейваса прет. Черный служитель между тем вскинул меч, лезвие замерло в воздухе, отделив его от Лиса, и дейвас посмотрел на моего друга поверх тускло блеснувшего металла.

Впрочем, нет. Он смотрел не на Совия. Его взгляд был устремлен на руны, легонько замерцавшие и снова погасшие. Затем, не опуская меча, дейвас развернулся ко мне. Я как раз тянула Совия за рукав, намекая ему быть повежливее, хотя бы ради того, чтобы я успела сбежать из Приречья, если придется. Но, попавшись на глаза Болотнику, я замерла, как стояла, – с вытянутой рукой, корзиной на сгибе локтя, капающей с волос водой и в куртке Совия, укрывающей меня до кончика носа.

Марий снова посмотрел на меч. Руны замерцали, но, вместо того чтобы погаснуть, начали наливаться свечением. Оно разгоралось все ярче, и мне нестерпимо захотелось коснуться изящных завитков, провести по ним пальцами, ощущая прохладные выемки слов. Я опустила руку и шагнула к мечу, завороженная его зовом. Откуда-то звучал обеспокоенный голос Лиса, но я только мотнула головой, упрямо не желая слушать, что он пытается мне сказать. Еще шаг. Марий уже не смотрел на меч. Его зеленые глаза засветились, отражая сияние рун. Губы мужчины шевельнулись. Я потянулась к клинку…

Тонко свистнул рассекаемый воздух, и меч дейваса задрожал перед моим носом, недвусмысленно целясь в лицо. Он больше не светился, и я помотала головой, сбрасывая наваждение. В следующий миг накатило осознание того, что произошло, и я едва не присела от испуга. Меч среагировал на меня иначе, нежели на Лиса. Он показал, что я другая.

– Марий, расшалился твой меч что-то, – раздался голос Даргана, и из-за спины Болотника вышел второй дейвас. – Давно заклинания обновлял? Вишь, чудится ему, что наша милая знахарка – нечисть.

Громобой крякнул, опустил ладонь на черный меч и без видимого усилия пригнул его к земле.

Сердце гулко бухнулось в ребра и провалилось в пятки. Прошло бесконечно долгое мгновение, прежде чем Марий выпрямился и привычным движением вогнал рунический клинок в ножны за плечом. Насмешливо поклонился мне, окатил Лиса непроницаемым взглядом и проговорил спокойно:

– Для купания в реке есть более подходящее время. Уверен, пани Ясмена сумеет спасти вас обоих от такой неприятности, как простуда, но в будущем извольте сообщать, для чего вы покидаете Приречье. Иначе насморк окажется наименее значимой из ваших проблем.

Марий повернулся к нам спиной и направился к дому головы, то и дело останавливаясь и заговаривая с деревенскими.

– М-да, похоже, не только меч, но и хозяин его переутомился, – протянул Дарган, глядя вслед приятелю, потом пожал плечами и посмотрел на меня сверху вниз.

В глазах, окруженных сеточкой морщин, не было ни следа того огня, что Громобой позволил мне увидеть при первой встрече.

– Не серчай, Лунница. Охота на навьих тварей – смысл нашей жизни. И многие по первости забывают, что у жизни может быть много смыслов.

Дейвас опустил широкую ладонь на мою макушку, улыбнулся отечески и не спеша направился следом за Болотником.

Мы с Совием переглянулись, и Лис уставился в спину служителя.

Нам только что недвусмысленно запретили покидать деревню, но больше – ничего. Несмотря на странную реакцию зачарованного оружия дейваса.

– П-пойдем, – просипела я охрипшим голосом. – Царапины твои лечить будем.

Совий только кивнул. А я вдруг поняла, что речи Мария Болотника сегодня для меня были просто звуком. Впервые моя кровь не вскипела в ответ на его слова. Думать, отчего так, я не хотела. Переживаний для одного дня и без того оказалось чересчур много.

Мы с Совием медленно побрели в сторону, противоположную той, куда ушли чернокафтанники.

Глава 17

Ночная битва

Человек – создание странное: привыкает ко всему, дай только срок. Как Приречье привыкло ко мне, так постепенно смирилось оно и с присутствием дейвасов. Кто-то даже стал поговаривать, что не худо было бы, если б огненосцы и вовсе здесь поселились. За то время, что Болотник и Громобой провели в волости, ни одна навья тварь не рискнула высунуть морду из Серой Чащи. Только у меня на душе было неспокойно да Совий ходил смурной и молчаливый, даже пирожки перестал приносить.

Я по-прежнему не понимала, как именно дейвасы собирались меня проверять. И главное – когда же они сочтут, что увидели достаточно, и уберутся восвояси? Пару раз Дарган сопровождал меня к больным. Болотник дал еще несколько уроков обращения с кинжалом Бура, но больше не подходил ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Огненосцы выглядели расслабленными, вели себя так, будто приехали отдохнуть от городской суеты, – мне же с каждым днем становилось все более тошно.

Потому что чем дальше, тем явственней мне виделось: они чего-то ждут. Какого-то знака или события, которое проявит их – или мою – истинную суть и заставит действовать.

Но я и не подозревала, как именно все произойдет.

* * *

В тот день ничто не предвещало беды.

Накануне в Приречье заявились бродячие торговцы, невесть как набредшие на деревню, расположенную вдали от оживленных трактов. Разодетые в пестрые наряды, златокожие, с темными вьющимися волосами, они выглядели какими-то диковинными птицами рядом с простыми селянами. Переговариваясь высокими резкими голосами, странники быстро развернули маленькую, но яркую ярмарку, и по улицам поплыл аромат медовых сладостей. Мальчик наигрывал на дудочке тихую мелодию, и я задержалась возле него, плененная чарующими звуками. Стоило закрыть глаза, как в лицо словно пахнул соленый ветер, а перед внутренним взором засверкало зеркало Золотого моря. Его назвали так потому, что заходящее солнце словно тонуло в воде, окрашивая ее в цвет расплавленного металла. На побережье была хорошо развита добыча янтаря, и ушлые дельцы обожали рассказывать доверчивым покупателям истории о том, что медовые камешки – это осколки солнечных лучей, запутавшихся в морских глубинах.

По правде говоря, мне было любопытно: достаточно ли большой запас янтаря имеется у Небесного Кузнеца – бога Перкунаса? Ведь, по преданиям, именно он каждую ночь выковывал новое солнце, чтобы утром вывесить его на небосвод. А Вельнас, его темный брат и хозяин Нави, сманивал солнце в свои чертоги, желая погрузить мир во тьму, – оттого и пропадало оно за горизонтом каждый день. Вот разве что обломки-янтарчики оставались в Яви.

Я искренне надеялась, что небесного янтаря хватит еще на много веков.

Побродив между разложенных на вышитых коврах диковинок, я все же не удержалась и купила новый медный пестик. Почти полчаса потратила на мучительный выбор между ним и заколкой в виде растущего месяца. Но волосы я и шнурком могла стянуть, а для праздников хранила мамину ленту. А вот без пестика толком измельчить травы не получалось, поэтому пришлось выбрать пользу вместо баловства. Старый-то пестик уже совсем сточился.

Марьяна помахала рукой с другого конца торгового ряда, но подойти не успела – ее перехватила подружка, и девчонки зацепились языками. Я только улыбнулась, кивнула коробейнику, забирая свою покупку, и не торопясь побрела домой. Чтобы заесть горечь выбора, купила сахарную плюшку, а попробовав, решила: что ни делается – все к лучшему.

Тревога, снедающая меня в последние дни, чуть отступила – или я просто слишком устала все время чего-то бояться. На небосводе зажглись первые звезды, и торговцы, блюдя неписаные законы Беловодья, принялись сворачивать ковры, заменяя счеты и кошельки музыкальными инструментами. Приреченцы с охотой присоединились к гостям. Тут и там разгорались костры, щекоча ноздри теплым запахом смолы и дыма. Таинственная музыка странников чередовалась с задорными плясовыми деревенских, и постепенно стало не отличить, свой или пришлый так лихо выкидывает коленца и сверкает белозубой улыбкой.

Отзвуки веселья долетали даже до моей избушки, но возвращаться к людям я не собиралась. Спать не хотелось, и я решила опробовать свою покупку.

Обнаружив, что вода в очередной раз закончилась, я подхватила ведро и направилась к колодцу, насвистывая мотив услышанной сегодня песенки. Получалось, прямо скажем, фальшиво, но, кроме Одуванчика, меня никто не слышал, так что переживать было не о чем.

Вот только глупое сердце вздумало вдруг остановиться, а мгновение спустя забилось с бешеной скоростью, словно пыталось вырваться из груди.

Я едва не опрокинула только что поднятое ведро обратно в колодец. Вскинула голову и принюхалась. Сладкие запахи выпечки и терпкие травяные развеивались в воздухе, а взамен них ночной ветер приносил иные. Солоноватые и ржавые. Совсем не те, что должны быть там, где есть живые люди. Тишина упала на Приречье, мигом окутав его душным тяжелым покрывалом. Не звучала музыка. Не слышались голоса. Я начала петь заговор на нечисть – и задохнулась. Слова будто отразились от сотен зеркал и вернулись, мелкими острыми иглами впившись в грудь и лицо. Словно навьи твари были… повсюду.

Вцепившись в ведро, полное холодной колодезной воды, я попятилась к дому. Но не успела сделать и пары шагов, как каждый волосок на теле встал дыбом от тихого бесцветного шипения:

– Пришла… чужая… Не будет тебе жизни…

Я медленно, стараясь не делать резких движений, повернулась. И увидела его – размытый черный клубок слогутиса[17], зависший над порогом, будто в нерешительности. Взгляд проваливался в чернильную тьму, не находя за что зацепиться. Жидкая темнота перетекала внутри аморфного тела, на матовой поверхности не мелькало ни единой искорки света, а звездное сияние словно тонуло в нем, не в силах пробиться сквозь защиту навьей твари. Я встала как вкопанная, не торопясь подходить ближе. Слогутис дрожал все сильнее. Он стал меняться: то и дело из темного тела выплескивались тонкие жгутики и ощупывали воздух, словно усы насекомого.

Я сделала маленький шажок. Усики разом повернулись в мою сторону. На меня пахнуло холодом, и тихий безжизненный голос снова зазвучал как будто у меня в ушах:

– Зря ты откликнулась на Зов, чужачка… Зря-зря-зря-зря-зря…

Клубок затрещал рассерженно, раздулся и понесся на меня. Я, недолго думая, выплеснула на него чистую воду и припечатала парой слов. Вода, попав на нечисть, зашипела, повалил горячий пар, а слогутис завертелся и завизжал, не долетев до меня всего пару шагов. Я, не отводя взгляда, кинулась к калитке и зашарила по ней, ища затвор, но он, словно нарочно, никак не находился. Вдруг дверь за моей спиной исчезла, и я от неожиданности повалилась прямо на того, кто стоял за ней.

Меня подхватили, и я подняла лицо к нежданному спасителю, чтобы предупредить об опасности. Но слова застряли в горле, когда я рассмотрела, кого именно принесла нелегкая. В этот раз пытливый взгляд зеленых глаз приклеился не ко мне, а к сердитому чернильному пятну, снова щупающему воздух усиками и бормочущему что-то неразборчивое про чужаков.

Марий убрал руку с моей спины и повел из стороны в сторону черным клинком. Незваный гость из Нави наконец решился и двинулся к нам, жужжа, как очень сердитый шмель. Я пискнула и присела, но, прежде чем проснулась сила раганы, меч дейваса метнулся навстречу проклятой душе. При столкновении с металлом, исчерченным рунами, клубок тонко завизжал, вздулся и вдруг лопнул, оставив после себя только хлопья медленно оседающего на землю пепла.

– Он коснулся тебя? – Марий внимательно осматривался, видно, выискивал иных неупокоенных.

Я покачала головой и выпрямилась. Обошла пятно пепла по широкой дуге и поднялась на крыльцо.

– Нет, не успел. Откуда вообще взялся этот слогутис?

Марий наконец посмотрел на меня. Помолчал, словно взвешивал, стоит сказать или нет. Усмехнулся своим мыслям и кивнул мне чуть свысока:

– Иди к своим травам, знахарка. Готовь всё, что есть. Нам предстоит жаркая ночь.

Я хотела расспросить его еще, но колдун жестом велел молчать. В его глазах все сильнее разгоралось пламя, которое было видно уже совершенно явственно. Зелень радужек дейваса быстро наливалась алым. Его руки, словно одетые в красные перчатки, роняли искры на влажную от вечерней росы траву.

Вдруг невдалеке раздался протяжный отчаянный крик. Он разрезал ночь, и я вздрогнула от неожиданности. Тут же с другого конца деревни прозвучал второй вопль. Сомнений не было – в нем звенела боль. Марий вскинул голову, раздувая ноздри и принюхиваясь, как гончая, взявшая след. Уже догадываясь, что происходит, но все еще не желая в это поверить, я зажала рот рукой.

– Иди! – в голосе дейваса звякнул металл. – Снадобья для выведения яда упырей. Обезболивающее. Сон-траву. И как можно больше чистой ткани! Будет много рваных ран.

– Марий, – я едва не подавилась этим именем, когда поняла, что произнесла его легко, будто друга позвала. – Это навьи твари?

– Кто-то разрушил один из курганов на берегу реки, – Марий продолжал прислушиваться, всем видом напоминая пса в охотничьей стойке.

Только сейчас я обратила внимание на его одежду. Кафтан дейваса был запачкан красной глиной и промок. Та же глина засыхала на сапогах. По листьям в черных волосах я догадалась, что огненосец шел тем же оврагом, где я на днях убегала от неизвестного чудовища.

– Я не успел поймать того, кто решился на подобную… глупость. Поспешил в волость предупредить всех. Но не успел. Тебе повезло, что к тебе явилась всего лишь проклятая душа. Будь на ее месте упырь, осталось бы Приречье без знахарки.

Марий остро глянул на меня. Я стояла, оцепенев, и беспомощно кусала губы, понимая, что кому-то повезло меньше, чем мне, и вместо черного клубка несчастный встретился с немертвой тварью, жаждущей добраться до живого сердца. Но ведь я рагана. И я единственная, кто сейчас сможет спасти людей. А я к ним тоже привыкла…

Я шумно вздохнула, до хруста выпрямила спину и кивнула наблюдавшему за мной дейвасу:

– Всех раненых – ко мне. Если найдется пара девушек посмелее, их тоже ко мне, будут помогать. Мне важно только одно – знать, какая именно тварь нанесла рану. Так что, пан Болотник, надеюсь, вы помните наизусть весь демонический бестиарий.

– Не сомневайтесь, пани Лунница, – Марий чуть улыбнулся, и мне почудилось, что одобрительно, – я был лучшим учеником в Школе Дейва.

Не успела я моргнуть, как он исчез. Я посмотрела вдаль, туда, где заполыхали первые пожары. Наконец-то раздался заполошный звон тревожного колокола, заметались тени испуганных людей. Я стиснула фартук холодными пальцами и сжала губы. В конце концов, в этом мое предназначение, даже если я бегаю от него всю жизнь.

И сегодня убегать я не собиралась.

* * *

– Нитки! Не те, вон в том тазу вымоченные, их давай! Еще бинтов. Кася, чистая вода осталась? На печь. Мне нужен кипяток. Марьяна, сейчас не время отчитывать недужного, его сначала надо зашить! – я раздавала скупые указания, уговаривая распухший язык послужить еще чуть-чуть.

Подруга выпрямилась и виновато пожала плечами. Я ее не винила: у всех свой способ побороть страх, и если ругань на несчастного, попавшего в зубы упыря, помогала ей не рухнуть в обморок, кто я такая, чтобы ее поучать?

Я запрещала себе думать о том, что было бы с Приречьем, если б здесь не поселились дейвасы. Не знаю, кто указал им сюда дорогу, но сейчас я готова была этого человека расцеловать. Потому что благодаря их руническим мечам и огненным заклятиям жертв было гораздо меньше, чем могло бы.

Навьи твари очень быстро обнаружили пролом и ринулись через него, создав прорыв, равный тем, что сдерживали охранительные крепости. Как будто Чаща долго копила силы и наконец нашла возможность нанести удар. Но у нас здесь не было крепостей – только маленькая деревня, надежный тын, два дейваса, пара дюжин кметов[18] и одна не слишком опытная рагана. На улице ухало и визжало, пару раз в стекла царапались длинные когти, но снова и снова тварей срезал кто-то из защитников. Я, не отвлекаясь, штопала, заговаривала, отпаивала, уже не чувствуя боли в отнимающихся руках. Кажется, никогда еще я не пропускала сквозь себя столько силы, и было удивительно, что, оказывается, во мне ее так много.

Я отчаянно гнала прочь мысли о том, что будет, когда все закончится и дейвасы придут за мной – ведь их сомнения, если они и были раньше, теперь развеются в прах. Сейчас главным было спасти людей. О последствиях я подумаю потом.

Дверь распахнулась, словно ее выбили ногой, и в дом ворвался мелкий дождь, пропитанный запахом крови и сырой травы. Я подняла плошку с огоньком повыше, освещая замерших на пороге мужчин.

Один при беглом осмотре показался довольно бодрым и живым, и я тут же переключилась на повисшего на нем товарища. Рассмотрела заляпанное грязью и кровью лицо – и охнула.

– Совий! Кто его порвал? – я подскочила к парню, который привел Лиса, и вцепилась ему в воротник. – Кто? Ну, говори, живо!

Мужчина, отшатнувшийся при виде моего безумного лица, заблеял что-то непонятное. Марьяна оттеснила меня плечом и принялась командовать, куда уложить нового пациента. Я столбом стояла на пороге, вцепившись в плошку с огоньком, словно она могла дать ответы на мои вопросы. Вонь с улицы обжигала нос, она была противоестественной и потому куда более мерзкой, чем запах лекарств, ран и пота, витавший в доме. Я тряхнула головой, пытаясь вернуться в сознание, и захлопнула дверь. Марьяна уже справилась с распределением, сунула товарищу Совия в руки кружку с бодрящей смесью, а сама обтирала раны охотника чистой холстиной. Я подошла на негнущихся ногах и боязливо глянула через ее плечо.

– Ну что, подруга, сладишь? – шепнула дочка головы.

Я тяжело сглотнула при виде развороченной клыками руки и двух глубоких царапин, пролегших в опасной близости от яремной вены.

– Не могу же я так просто отпустить этого наглеца. Я с ним еще не за все шуточки рассчиталась.

Марьяна искоса посмотрела на меня. Выпрямилась, отбросила окровавленную тряпку и отступила в сторону, давая мне подойти к тяжело хрипящему Совию. Я глубоко вздохнула, унимая подкатившую к горлу дурноту, отдала подруге плошку с огнем и попросила держать повыше. Всего лишь трупный яд. И кислотная слюна. И обрывки навьей тьмы, пиявками повисшие на порезанной коже. Главное, не рухнуть в обморок.

Надо ж было Совию заполучить самую сложную рану из всех…

Я протянула руки и повела ладонями над его телом. От золотого царства – головы – к серебряному – животу. Круговыми движениями – к меди. Светящиеся нити были оплавлены и почернели, нарушая связь. Серебро потемнело. Медь окислилась. Но золото по-прежнему сияло, не замутненное прикосновением навьих тварей. Я принялась выстраивать порванные линии, вычищая из них гниль и черноту. Подарочки упырей поддавались неохотно, жгли руки и норовили впиться в меня вместо освобождаемого человека, но я давила их и выжигала белым светом, живущим в моем теле.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я осторожно подняла руки с тела Совия. Он провалился в беспамятство, устав кричать, и сейчас его грудь поднималась и опускалась ровно – парень спал, и сон этот был целебным. Я тихо застонала, когда Марьяна тронула мои ладони: они были исчерчены тонкими порезами, словно книжная страница строчками. Кровь сочилась из ран, перемешиваясь с серебристым сиянием. Марьяна усадила меня на табурет и принялась бинтовать руки. Вторая девушка, Кася, накрыла Совия простыней, подоткнув ее со всех сторон, будто ребенка пеленала, и устало присела рядом.

Помолчали.

– Неужто все? – тихо спросила Кася.

– Боюсь, если принесут еще хоть одного, я лягу рядом, – я бледно усмехнулась, но в моей шутке было слишком много правды.

Мы прислушались, но крики на улице в самом деле стихли. Снова открылась дверь, впуская заляпанного вонючими внутренностями, черным пеплом и чьими-то мозгами Мария. За ним размашисто шагал Дарган, еще более грязный, но ухмыляющийся широко и свирепо. Его одежда слегка дымилась. Кася икнула, подскочила, зажав рот рукой, и бросилась во двор. Подозреваю, что на поиски отхожего места. Марьяна оказалась крепче и только побледнела. Я же просто кивнула, приветствуя своих будущих палачей:

– Всех вытащили.

Марий начал что-то говорить, но я уже не слышала, погружаясь то ли в сон, то ли в беспамятство. Весь мир поглотила тьма, а в ней горели два огненных глаза, и спрятаться от всепроникающего взгляда мне было некуда. Я и не стала: подхватила невесть откуда взявшийся лоскут тумана и завернулась в него, как в одеяло, чувствуя, как отступает жар пламенного взора.

Я не была уверена, что проснусь. Но сил оставаться в сознании больше не было.

Глава 18

Безумию не поется слава

Я откинула одеяло, дыша так, словно пробежала пешком всю дорогу от Рябинника до Приречья. Обрывки тяжелого душного сна повисли на ресницах, и мне едва удавалось держать глаза открытыми. Но возвращаться в сон, где я снова увидела серые бугристые деревья, сейчас было выше моих сил. Неловко дернув рукой, я застонала от боли. Подняв обе ладони к глазам, убедилась, что память не подводит: от запястий до середины пальцев руки были обмотаны пропитавшимися кровью тряпицами. Накануне я приняла на себя слишком много злобы навьих тварей, и она прорвалась даже в Явь, поранив живую плоть. Обычно такие раны затягивались за счита-ные часы, но я слишком давно не проводила обрядов очищения. Вначале было не до того. Потом явились дейвасы. А вслед за огне-носцами пришла и нечисть.

Тело дрожало, словно после приступа лихорадки. Простыни пропитались потом, подушка уныло валялась на полу. Кровать больше напоминала поле боя, чем место отдыха, а я чувствовала себя трупом, даром что была жива. К счастью, у изголовья стояла кружка с водой, которую я выпила на едином вдохе. Голова по-прежнему кружилась, но сознание немного прояснилось. Я огляделась по сторонам и прислушалась: все было тихо. Пожалуй, слишком тихо для помещения, в котором должны находиться по меньшей мере семеро тяжелораненых, даже если все, кто мог стоять на ногах, разошлись по домам.

Я кое-как сползла с кровати, набросила на плечи шаль и медленно, держась за стеночку, направилась в горницу. Там и в самом деле никого не было. Если б не плохо отмытые пятна крови на полу да позабытая в углу корзина с грязными лоскутами, я бы решила, что мне привиделся еще более кошмарный сон, чем обычно. Но в воздухе по-прежнему угадывался легкий запах тлена и человеческих кишок. К горлу подкатила тошнота, и я, зажав рот рукой, кинулась к полкам, судорожно ища нужный мешочек.

На печке нашелся полный кипятка чайник, и я мысленно возблагодарила доброго человека, который позаботился обо мне, пока я валялась в беспамятстве. Кое-как процедив настой, отхлебнула сразу большой глоток, почти не поморщившись, когда горячая вода обожгла рот. Дурнота отступила, и оставшуюся часть лекарства я могла допивать уже не спеша, медленно цедя горькую зеленоватую жидкость.

Едва усмирив бунтующее тело, я почувствовала, как сердце сжимает тревога. Совий тоже исчез, а ведь его раны были самыми тяжелыми. В ближайшую седмицу он не должен был даже голову от подушки поднимать, и перемещать его куда-то было глупым и ненужным риском. Кому пришла в голову эта жестокая идея, уж не дейвасам ли?

В доме стояла духота. Смешиваясь с неприятными запахами, она начала сводить на нет действие настоя. Я не стала рисковать и вышла на крыльцо, полной грудью вдохнув ночную прохладу. По всей деревне горели огни, но ни людей, ни навьих тварей видно не было.

Вдруг из темноты на меня выпрыгнуло что-то большое и тяжелое, вцепившееся в руку острыми иголками-когтями. Я дернулась от неожиданности, и остатки настоя выплеснулись на меня и белую, порядком испачканную шерсть.

– Да чтоб тебя навьи сожрали! – в сердцах выругалась я, отрывая от себя взбесившегося Одуванчика.

Кот истошно орал, сверкая зелеными глазищами, и цеплялся за меня всеми четырьмя лапами. Мне все же удалось отцепить от себя зверя, но кот и не думал успокаиваться. Он прохаживался по порогу, вздыбив шерсть и став больше раза в три, утробно рычал и не сводил глаз с уличной темноты. Я до рези всмотрелась во тьму, но не увидела совершенно ничего, что могло бы так напугать Одуванчика.

Несмотря на брошенные в сердцах слова, я была рада видеть кота живым и невредимым. А еще очень надеялась, что Пирожку тоже удалось пережить эту ночь. Я была полна решимости сделать новый настой, а после все же выяснить, кто и куда утащил моих раненых, заодно проведав коня. Злость нарастала грязной пеной, и я принялась считать от одного до десяти и обратно, чтобы успокоиться. Кем бы ни были похитители, они рисковали жизнями людей. Неужто не понимали, что без помощи раганы залечить раны те не сумеют?! Мы с Марьяной и Касей столько сил вложили, чтобы всех спасти, а что теперь?

Я скрипнула зубами и выдохнула последний счет. Злость поутихла, и я смогла почувствовать серебристое мерцание внутри. Но стоило коснуться его, как накатил страх. Так мало, помоги, Светозарная… Не хватит даже на то, чтобы затянуть простенькую царапину.

Я вдруг явственно расслышала нежную песнь Черницы, почуяла запах ее темной воды. Слишком давно я не ступала в бегущую воду и не отдавала ей все накопившееся на душе: чужие боль и страдания, собственные страхи и сомнения. Рагана – часть живого мира чуть более, чем простые люди, и, как сама природа, рагана должна очищать и обновлять свой дар в созвучии с Колесом года. Самое позднее, когда я должна была провести обряд, – в день Летеня. Но он отзвенел седмицу назад.

Именно в Летень в Приречье заявились дейвасы.

А вчера я вычерпала до донышка все, до чего смогла дотянуться.

Я с тоской принюхалась к пахнущему свежестью ночному воздуху. Мне и нужно-то было меньше часа – добежать до реки, войти в бегущую воду, отдать ей накопившуюся боль и вернуться домой. Проклятый дар сейчас был нужен мне как никогда. Я знала точно: те, кого я лечила вчера, исцелятся нескоро, еще не раз придется обращаться к силе раганы. Если эта сила пропадет – их смерть будет на моей совести.

Ведь я очнулась не в плену и не связанная огненными цепями. Дейвасы тоже ушли, не тронув меня и пальцем. Может ли статься, что человеческие жизни для огненосцев оказались важнее почестей, которые они получат за поимку ведьмы?

Я не понимала их – ни неуклюжего шумного Даргана, любителя выпивки и обильной вкусной еды, ни молчаливого язвительного Мария, заставлявшего мою кровь кипеть. Всю жизнь я бегала от чер-нокафтанников, и слухи о них только укрепляли мой страх. Но вот они – сразу двое жутких служителей – ходят на расстоянии вытянутой руки уже не первый день. И что же оказалось на самом деле?

Что ненавидеть их… трудно. Они шутят. Помогают Артемию по хозяйству. Без страха встают перед навьими тварями, а потом без единой гримасы брезгливости тащат на себе тех, кому не повезло, пачкаясь в крови и нечистотах. И, даже воочию убедившись, что и правда нашли ведьму, позволяют ей колдовать, лишь бы спасти чужие жизни. Разве такими должны быть циничные преследователи, убийцы, воплощение всего зла, что есть в мире, как убеждала меня мама?

Теплый ветер пощекотал шею и ласково растрепал волосы. Я улыбнулась приглашению, но все еще раздумывала, как поступить. Перед мысленным взором стояло умное худощавое лицо в ореоле черных с красным отливом прядей.

Марий Болотник.

Этот живой, язвительный, странный тип был словно заноза. И я не понимала, как его бояться.

Мысленно обругав себя за глупость, я все же вернулась в дом, быстро переоделась и присела возле удивленно нюхавшего мое лицо Одуванчика:

– Я на речку, а ты остаешься за главного. Не ворчи – считай это наказанием за разлитое лекарство. Между прочим, голова у меня до сих пор болит.

Кот был явно недоволен, но и мяукнуть не успел, как за мной уже хлопнула калитка. Я побежала к выходу из деревни.

* * *

Впервые за все время, что я провела в Приречье, ворота никто не охранял. Это было так странно и жутко, что я споткнулась и чуть не упала прямо у тяжелых черных створок. Едва не ткнувшись в них носом, наконец углядела причину: руны тускло мерцали, и от них тянуло жаром. Похоже, дейвасы зачаровали ворота, дав людям возможность перевести дух.

Но как же выйти?

Вдруг ногу щекотнуло мокрой шерстью, и Одуванчик выскочил вперед. Обнюхал ворота, поскреб их лапой – я дернулась оттащить глупого кота, невесть зачем увязавшегося за мной, да так и застыла разинув рот. Там, где кошачьи когти царапали старое дерево, руны вспыхивали зеленым. Я протянула руку, но остановилась, не коснувшись мокрой древесины. Потом вдохнула поглубже и все же толкнула одну створку, почти чувствуя, как обугливается кожа и колдовское пламя бежит по руке, охватывая меня целиком.

Но ничего не случилось. Одуванчик мелькнул клочком тумана и исчез в лесу раньше, чем я успела его схватить. Ворота сами собой закрылись, и руны с наружной стороны опять загорелись алым, ничем не выдавая, что кто-то дерзнул вмешаться в их вязь.

– Что ж, я уже снаружи, глупо сразу возвращаться, – пробормотала я под нос и повернулась спиной к Приречью.

Сердце сжалось одновременно от восторга и страха. С одной стороны, я была здесь одна и могла рассчитывать только на себя. С другой – лес всегда защитит рагану.

Цепляясь за траву, я где ползком, где бегом выбралась на тропку, ведущую к Чернице. Звонко стрекотали толстые светло-зеленые кузнечики. В чаще негромко ухал филин. Ветер унялся, и тепло наплывало со всех сторон, окутывая меня ласковыми объятиями. От земли шел сладкий дух, в лесу парило от недавно прошедшего дождя. Тропка была скользкой: я сняла обувь и пошла босиком, с удовольствием перекатываясь с носка на пятку.

Выйдя на берег к сонно покачивающимся лодкам, повернула налево и отошла от пристани туда, где были сделаны деревянные мостки. Разделась, оставив только нижнюю сорочку да повязки на раненых руках. Подумала, но кинжал снимать не стала. Он словно прирос к руке и не доставлял неудобства, а я настолько привыкла к его успокоительной прохладе, что без оружия чувствовала себя более голой, чем без одежды.

Охранительные курганы темнели всего в нескольких шагах. Пока я не приближалась к ним вплотную, они не имели надо мной власти. Хоть я и не была уверена, что это именно насыпи замутили мой разум в прошлый раз, но рисковать не собиралась. Их сила резонировала под кожей, отзываясь в костях. Курганы тянулись влево и вправо, насколько хватало взгляда. Я тут же увидела ее – груду почерневших, оплавившихся камней. Ее окружало тройное кольцо огненных знаков; они гудели, словно рой рассерженных ос, а исходящий от них жар ощущался даже на таком расстоянии. Похоже, огненосцы не стали складывать новый курган: они сплавили в единое целое все камни из того, разрушенного, и укрепили их рунами.

По коже пробежали мурашки от запоздалого осознания, какая страшная сила текла по жилам служителей. Еще недавно я не знала, как их бояться, – и вот увидела воочию, что они могут сотворить. Камни, люди или рагана – перед лицом огненной стихии все одинаково уязвимы…

Я подошла к Чернице и остановилась, позволив реке коснуться моих босых ног. Вода была холодной и маслянистой на ощупь. Черница плеснула волной и откатилась, шурша галькой, словно приглашала войти. Я ответила на приглашение и медленно пошла на глубину. Река приняла меня, словно ребенка в колыбель, подтолкнула и разгладилась под телом, создавая гибкую опору. Я никогда не боялась плавать, не боялась воды – я видела в ней только друга, могучего и бережного.

Вода не терпела неуважения. Она легко могла захлестнуть нос и рот, залиться в легкие, оплести ноги и утянуть на дно того, кто вздумает с ней поспорить. Но я никогда не спорила. Я просто отдавалась на ее волю, и вода принимала меня, очищая от темных мыслей, растворяя грусть в шелковых перекатах, выстуживая горе весенней ледяной свежестью.

Я перевернулась на спину и легла на волны, глядя в ночное небо. Звезды были везде – сверху, снизу, по бокам, – отражаясь в глубинах Черницы и перемигиваясь со светлячками, порхающими между деревьев на берегу. Река плавно несла мое тело, и я чувствовала себя крохотной песчинкой, затерянной в беге времен. Я смотрела в бесконечность и ощущала ее под собой. Бесконечность и безвременность облизывали мои пальцы и распускали косу, позволяя волосам свободно струиться, смешиваться с речной водой. Темное небо склонялось надо мной, загадочно мерцая глазами-звездами.

Я не знала, сколько времени прошло, прежде чем я вновь осознала себя – Ясмену, рагану, живущую в Приречье, человеческую девушку двадцати весен от роду. Взмахнув руками, я выпрямилась, свечкой зависнув в воде. И не удивилась, увидев, что сдвинулась относительно мостков всего на десяток шагов. Только мысленно поблагодарила Черницу, вернувшую меня в тот же миг, из которого я унеслась в безвременье.

Обновленная сила струилась внутри живительным искристым потоком, и я радовалась ей как никогда раньше.

Вдруг чувство опасности пронзило хребет раскаленной иглой. Сильными гребками я бросила тело к берегу, уже понимая, что не успеваю. Некуда бежать. По бокам курганы. Позади Серая Чаща. А впереди, на мостках, уже стоял, ухмыляясь, тот, кого я отчаянно желала никогда больше не встретить.

– Сауле, светозарная богиня, за что ты так со мной? – прошептала я, когда человек выдвинулся из теней и лунный луч высветил знакомое лицо, искаженное безумной усмешкой.

Богиня не ответила, а Анжей поманил меня пальцем, не прекращая ухмыляться. Позади него темнота шевельнулась и выплюнула еще двоих мужчин, настороженных, точно цепные псы.

Я доплыла до места, где могла встать, и уперлась ногами в гальку Выпрямилась, мимоходом порадовавшись, что вода здесь доходила до ключиц. Поднимать руки не торопилась, не желая показывать нападающим кинжал Бура. Пропитавшиеся влагой повязки ослабли, и ткань тревожила едва затянувшиеся раны, отвлекая внимание.

– Какая встреча, ведьма, – растягивая слова, проговорил Анжей.

– И тебе не хворать, – отозвалась я, следя за ним настороженным взглядом. – Когда ты вернулся?

– Разве я похож на навью тварь? Или на рыжего прощелыгу-охотника? А?

Парень в притворном удивлении развел руками, повернулся к одному приятелю, затем к другому. Они угодливо замотали головами и засмеялись.

– Видишь, не похож. Так с чего я тебе отвечать должен, нечисть? – последнее слово Анжей словно выплюнул, шагнув к краю мостков и оскалив зубы. – Вернулся в самый раз, чтобы убедиться и свидетелям показать, кто ты есть на самом деле.

Я подняла повыше подбородок, твердо встретив его взгляд. Уже поняла, что не отступят. Выйти придется: наш с рекой танец закончился, и тело постепенно пробирал холод, приходя на смену очищающему единению со стихией.

– Не знаю, что ты себе надумал, но давай обсудим это утром. Мы только что пережили нападение навий, и я очень устала.

Анжей усмехнулся, словно я удачно пошутила. Он вообще сегодня был в слишком хорошем расположении духа, и это пугало сильнее, чем то, что нападающих было трое, а я одна и почти без одежды.

– Уж не ты ли привела приятелей из Чащи попировать, а, ведьма? Вижу, не совладала, подрастратила силы, раз прибежала обряды свои богомерзкие творить. А может, дейвасов благодарить надо? Признайся, сильно они попортили твою шкуру? Не понимаю, чего огненосцы так долго ждали, ведь собирались сразу тебя увезти в свою Черную Школу, ан нет – засели, как чирьи на заднице.

– Тебе-то откуда знать, чего они хотели? – нехорошее подозрение шевельнулось во мне, и Анжей поспешил самодовольно развеять последние сомнения:

– Тот огненосец, Марий Болотник, – он же хотел меня порешить. Да только я сразу ему сказал, что не ту жизнь он забрать собирается. Помню, в голове помутилось, и я в лицо ему рассмеялся, что он собственными руками рагану спас. Стоило заикнуться о твоих белых космах, как дейвас аж затрясся весь. Притащил меня в какой-то домишко, велел сидеть тихо, сказал, придут за мной, и исчез. А я что, дурак, что ль, – ждать неизвестно какой участи? Сбежал. Но в Приречье объявляться не стал: огненосцы меня опередили, и попадаться им на глаза было опасно. Я затаился и ждал, когда же они наконец возьмут тебя за горло.

Анжей самодовольно выпрямился и провел рукой по волосам, точно красуясь. Пальцы ног начало сводить от холода. Зубы сами собой принялись выстукивать тихую дрожь. Еще минут пять болтовни, и завтра меня скрутит женским воспалением, да так, что придется седмицу лежать пластом, отпаивая себя травами и не расставаясь с грелкой. Слова Анжея жгли каленым железом, и злые слезы сами собой выступили на глазах. Но, будто мало было уже сказанного, безумец заговорил снова:

– Я устал просто ждать. Дейвасы жировали на дармовых харчах и, кажется, не собирались тебя трогать. Тогда я решил посодействовать их прозрению.

– Это ты разрушил курган, – внезапно с ужасом поняла я. – Из-за тебя могли погибнуть живые люди, ты, мерзкий…

– Закрой свой грязный рот! – взвизгнул Анжей, и его приятели переглянулись. – Это ты виновата! Сумела заморочить всех. Кроме меня и верных мне людей, конечно. Своим купанием ты окончательно убедила нас, что человеческого духа в тебе ни капли. А ведьмам нет места среди людей.

– И что же ты будешь делать? – слова прозвучали спокойно, хотя внутри все кипело от желания вцепиться ему в горло. – Сам сказал, ночью в Чернице только нечисть купается. Рискнешь ко мне спуститься?

Анжей чуть отступил, издевательски кланяясь и указывая рукой на берег.

– Мне незачем идти к тебе. Сама выйдешь. Будешь вести себя послушно – и Совий останется цел. Коль противиться начнешь, и его дейвасам отдам, благо есть за что. А так только твою жизнь заберу, его не трону. Будет за твоим зверьем ходить, покуда оно его не сожрет.

Лес защитит рагану. Но сейчас мы были не в лесу. Анжей не дурак и в воду не сунется. Берег был пограничной землей, ничейной, и помочь себе могла только я сама. Я вздохнула и пошла вперед. Кинжал Бура потяжелел, напоминая о себе. Как бы мне ни хотелось забыть прошлое, но некоторые уроки вытравить из памяти невозможно. Похоже, настал момент вспомнить один из них.

Я уцепилась за край мостков и выбралась из воды единым гибким движением. Выпрямилась во весь рост, отвернув левую руку запястьем от мужчин, чтобы не показать раньше времени оружие. Анжей прошелся по моему телу липким взглядом. Нервно облизнул нижнюю губу кончиком языка. Его веки потяжелели, голос стал низким и хриплым:

– Морок наводишь? Ты ж вечно как бледная навья бродишь, в тряпки свои закутанная. Откуда ж такой красоте взяться? Точно, заморочила, тварь…

– Эй, Анжей, а может, не будем торопиться ее резать, рагану-то? – подал голос кто-то из его дружков. – Нас тут трое, нешто не совладаем с одной девкой? У меня бабы давно не было.

Второй поддержал его согласным ворчанием. Анжей дернул шеей, услышав предложение, но ничего не сказал. Его взгляд продолжал шарить по моему телу, облепленному тонкой мокрой сорочкой. Я нехорошо усмехнулась, услышав их слова. Как предсказуемо. Я могла бы рассказать Анжею и его шайке, что никакого колдовства тут нет – только хороший сон в теплой кровати и добрая еда, вернувшая моему телу необходимые округлости. Но раз они считают, что это морок, пусть – возможно, на этом они и оступятся. Всего раз – но мне будет довольно.

Чем бы ни закончилась сегодняшняя ночь, я понимала, что пути назад не будет. Моей тихой жизни в Приречье пришел конец, как я ни старалась его оттянуть. И виной тому станут не сила раганы, не дейвасы, а всего лишь глупость, жадность и похоть обычного человека.

Я медленно двинулась вперед, нарочито покачивая бедрами. Черница расплела мои волосы, и они тяжелыми серебристыми прядями легли на грудь и спину, закрывая лопатки. Я знала, что звездный свет мерцает в моих глазах, наполняя их зелень серебром. Лунные лучи бликовали на мокрой белой коже. Я видела свое отражение в глазах Анжея, и оно было прекрасно. Женщине не нужна магия, чтобы быть красивой. Достаточно просто знать, что она желанна и полна жизни. Анжей всего лишь хотел меня, но я помнила себя в других глазах – теплых ореховых глазах Лиса.

И в изумрудных глубинах колдовского взгляда Мария.

Словно молния пронзила сердце, когда я осознала: оба они, такие непохожие, видели во мне – меня. Не рагану, а одинокую девушку, которая пытается выжить в огромном равнодушном мире. И в тот момент, когда я готовилась вступить в бой с Анжеем и его прихвостнями, я поняла, что перестала быть невидимкой.

Я изогнула запястье, и в руку легко скользнул кинжал. Подняла его, позволив лунному лучу поцеловать лезвие, и издевательски поклонилась замершему от неожиданности Анжею:

– Вы только и горазды, что языком болтать. Слабаки. Потому и нападаете втроем на одну девушку, что по отдельности даже подойти боитесь, не то что слово молвить.

Анжей взревел и бросился на меня. Слева, пунцовый от ярости настолько, что это было заметно даже в темноте, заходил один из его приятелей. Другой, высокий и тощий как палка, стискивал нож, и его пальцы заметно дрожали. Он не приближался, но в его глазах я прочитала обещание самых ужасных мук. То ли тощий следил, чтобы никто не помешал Анжею в его расправе, то ли готовил жуткую гадость для меня, но рисковать я не стала. Уклонилась от кулака Анжея, спрыгнула с мостков и перекатилась, пачкаясь в иле и песке. Выгнулась назад, пропуская над собой нож тощего. Анжей ударился подошвами сапог в землю и, широко расставив руки, кинулся на меня, словно охотник, загоняющий дичь. Я припала к земле и выбросила руку с кинжалом в сторону тощего, резанув его по сухожилиям ног. Локоть ожгло болью: я располосовала предплечье об острые камни. Тощий сломанной куклой рухнул на колени, тонко скуля. Я снова увернулась от кулака Анжея и мотнула головой, избегая удара краснолицего. Вскочила, чувствуя, что сорочка пропиталась грязью, а порезы на ладонях снова закровили. Глубоко вздохнула, вспоминая все, чему научилась за год своего выживания в городе, и уроки Мария…

Мне удалось прикончить второго пса Анжея, но все же я была одна. Анжей заломил мне руку, вырвав стон, и продолжал выкручивать ее из сустава, пока ноги не подломились. Он уперся коленом мне в спину и намотал волосы на другую руку. Дернул, заставляя откинуть голову назад до хруста в позвоночнике. Наклонился и прошипел, брызгая слюной:

– Я думал убить тебя быстро, но теперь, пожалуй, растяну удовольствие. Буду снимать с тебя кожу по лоскутку. Потом начну отрезать руки, ноги – по чуть-чуть, по кусочкам. А когда ты взмолишься о смерти, я запалю самый огромный костер, в который брошу тебя и головы всех, кто был тебе дорог!

Вместо ответа я плюнула ему в лицо.

Он натянул мои волосы еще сильнее. Я захрипела и забилась, чувствуя, как вылетает из сустава рука и трещит спина.

Я даже не успела толком пожить.

Никто из нас не заметил, когда пришел туман. Он собирался мелкими белыми завитками над поверхностью реки, те переплетались между собой, и молочная завеса становилась все гуще. Он не был обычным, этот туман, он нес в себе голод и смертельную опасность, вымораживающую тело и дух.

Когда Анжей занес кинжал Буревестника над моим лицом, туман упал на берег непроглядным сизым облаком. Оно мигом поглотило и краснолицего, уставившегося в небо остекленевшим взглядом, и воющего тощего, пытающегося уползти на бесчувственных ногах по скользким от крови камням, и меня, и безумца, мечтающего снять с раганы шкуру… Анжей бросил меня и закрыл лицо руками. Я тяжело упала на камни, рассадив щеку. Рука повисла плетью, но двигаться я могла, значит, позвоночник остался цел. С трудом повернув голову и прищурившись, я попыталась разглядеть, что происходит. Почему-то меня туман не трогал. В его глубине мне почудилось движение, будто огромный зверь медленно движется вперед. Я устало закрыла глаза. Камни под головой приятно холодили кожу. Жуткие вопли вокруг слились в единую какофонию, едва ли напоминая человеческие голоса. Жизнь по капле вытекала из моего тела через многочисленные порезы и раны, и я отстраненно подумала: хорошо бы, чтобы тварь сожрала меня быстро. Единственное, чего я хотела, – чтобы все поскорей закончилось.

Сгусток тепла опустился на мою спину и будто погладил кожу огромной ладонью. Под ласкающим прикосновением этой силы я провалилась в небытие.

Глава 19

Белое пламя тьмы

Я горела.

Мне бы закричать, испугаться, заметаться заполошно, расцарапывая лицо в кровь в попытке стряхнуть с себя белое пламя, но… мне было хорошо.

Я горела ровно, чисто, словно утренняя звезда. Огонь вокруг и внутри меня был таким же холодным, как ее свет. Жемчужно светились волосы. Серебром мерцали ногти. Перламутровыми искрами разбивалась радуга над белоснежной кожей, когда я подняла руку к глазам и медленно, один за другим, разогнула пальцы, чтобы потом сжать их и распрямить снова. Это было прекрасно – как будто цветок распускался из тугого бутона. Чудесный радужный цветок…

Мир вокруг меня качался уютно и плавно, словно колыбель. С трудом оторвавшись от созерцания радуг на своей коже, я осмотрелась. Веки поднимать было тяжко, будто они и впрямь налились серебром, самым чистым и светлым, таким, из которого делают брачные обручья. Мимо проплывал лес – моя душа, моя суть и отрада. Ясени тянули тонкие руки-ветви. Березы взмахивали платками с перламутровой вышивкой. Мудрые дубы качали седыми головами и хмурились резной листвой. Белые птицы перелетали с ветки на ветку, и их становилось все больше. Как красив был их полет! Как изящно оперение длинных хвостов и узких острых крыльев!

У подножия деревьев, скрывая подлесок, клубился густой туман. Я плыла над ним, едва не задевая его спиной. Туман сплетался с кончиками моих волос, легонько тянул, словно приглашал познакомиться поближе, и я подхватила тяжелую мокрую прядь, погрозив ему пальцем:

– Мы еще не настолько близки, чтобы я разрешала себя трогать.

Туман стыдливо откатился, пополз по стволам к небу – такому же молочно-белому, с вкраплениями серебристых огоньков, – и обрушился вниз, разбиваясь в воздухе на тех самых птиц с острыми крыльями. Птицы закричали и упали на меня мягким мокрым комком трепещущих крыльев, острых клювов, пустых слепых глазниц. По хребту протянуло морозом, и я прозрела.

Птицы не хотели поприветствовать меня, а туман не хотел поиграть – они желали впиться в меня когтями, сорвать с тела радужную кожу, выклевать глаза, поглотить всю меня без остатка, чтобы я никогда, никогда больше не покинула пределов этой странной, страшной, чужой Серой Чащи…

* * *

Вокруг резко потемнело, и с неба полился крупный холодный дождь, мигом смывший остатки тепла, – но я была ему благодарна. Тугие, пахнущие речной водой струи были настоящими: они словно смывали бело-серебристый морок, желавший пожрать меня без остатка.

Вот только покачивание никуда не делось. Сморгнув дождевые капли, я болезненно прищурилась, пытаясь понять, что происходит. Я почти ожидала увидеть над собой лицо Совия, но… это был Марий. Дейвас нес меня на руках, осторожно прижимая к себе, и под щекой уверенно билось его сердце. Я окаменела, осознав, как близко оказалась к огненосцу – ближе, чем за все эти дни. Нас разделяли только тонкая ткань моей сорочки да шелк его темной рубашки, черный кафтан окутывал мое тело теплом и запахами хвои и мускуса. Болотник никак не отреагировал на мои ерзанья.

– Пан дейвас… не слишком ли много чести? – мой голос прозвучал хрипло, горло царапнула боль.

– Так быстрее. Ждать, пока ты сможешь идти своими ногами, слишком опасно, – отозвался он без улыбки, и я сжалась от пронзительной тревоги.

Дождь продолжал поливать нас, хоть и менее яростно. Темный лес вокруг угрюмо нахохлился, провожая непрошеных гостей желтыми глазами-просветами. Я чувствовала: Перкунас уже выковал новое солнце и катит его по небу. Но темнота вокруг упрямилась, не впуская даже крохотного осколка света.

– Опасно? Почему? И как мы оказались в лесу?

Я подняла взгляд к вершинам деревьев, проплывающих над нами. Они казались знакомыми. Не сразу, но пришло узнавание: эта дорога вела от Черницы к Приречью. Мы возвращались в деревню, вот только я не понимала, как оказалась за ее пределами. Я подняла руку и покрутила ею перед глазами. Грязные мокрые повязки сползли, из-под них выглядывала нежная розовая кожа, затянувшая свежие раны. Кожаный браслет с овалом лунного камня был на месте, а подарок Бура пропал. Я задрожала, поняв, что безоружна и почти раздета один на один с дейвасом.

– Ты ничего не помнишь? – лицо Мария не поменяло выражения, будто он не заметил охватившего меня смятения.

– А есть что вспоминать? – заныла спина, и, вторя ей, жутко заболела рука.

Я даже испугалась, что повредила ее, но, покрутив запястьем, убедилась, что никаких травм нет. Однако острая боль не исчезала.

– Берег Черницы. Твое ночное купание. Тварь из тумана.

Я растерянно слушала голос Мария, но никак не могла уложить в голове, что он говорит. Ночное купание? Да… что-то такое было. Усталость и бессилие. Ночь в разгаре и испуганный Одуванчик. Мокрая глина под ногами. Сонно шепчущиеся лодки. Глубина, полная звезд, несущая меня, словно перышко.

И трое мужчин, поджидающих на берегу.

Я сжалась в комок, обхватив себя руками. Марий чуть помедлил, но все же притянул меня ближе. Я не сразу поняла, что он держит меня, как родитель ребенка, будто пытается от чего-то защитить.

– Там был Анжей… Он хотел надругаться надо мной. Пропустить через своих дружков. А потом всласть поизмываться, снимая шкуру с глупой раганы, – мой голос звучал глухо.

Ветер стегнул по спине ледяной плетью. Закачались ели, размахивая мохнатыми лапами. Сердце Мария пропустило удар. А затем его руки сжались сильнее, почти до боли вжимая меня в крепкое мужское тело.

– Они больше не причинят тебе зла.

– Как же, – я едва сдерживала горячие злые слезы. – Пока жив этот ублюдок, он не оставит меня в покое. Особенно теперь, после того как ему снова не удалось меня сломать…

Вдруг страшное подозрение опалило меня, и я вцепилась в запястье дейваса, позабыв о его колдовской натуре и чувствуя под пальцами только живое человеческое тепло.

– Ведь он… не успел?

Огненосец отрицательно качнул головой, и я обмякла от облегчения. Марий, по-прежнему прижимая меня к себе, заговорил снова. И в его словах звенела злость.

– Он больше никому не причинит вреда. Но лучше бы тебе никогда с ним не встречаться.

Я открыла рот, чтобы задать вопрос, но не успела. Мы пришли – в нескольких шагах высились ворота Приречья, окутанные пылающими символами. Болотник поставил меня на ноги, но его тяжелые горячие руки по-прежнему лежали на моих плечах, то ли поддерживая, то ли не давая сбежать. Лес шумел за спиной, и мне показалось, что он словно разросся. Сегодня мой добрый друг злился. Я не понимала, на кого именно, и мне было страшно.

Болотник щелкнул пальцами, и створки сами собой начали отворяться. За ними виднелась цепь факелов, как будто все жители вышли нам навстречу. После сумрака дождливого леса дрожащие огни показались слишком яркими, и я болезненно зажмурилась. Дейвас подтолкнул меня – пришлось идти, пытаясь сквозь плавающие перед глазами оранжевые пятна рассмотреть дорогу. Первое, что показалось неправильным, – звуки. Я не слышала голосов. Только тяжелое дыхание, тихие вскрики, скрип пальцев по мокрому дереву. Сначала мне показалось, что это лишь игра теней, видения уставшего мозга. Но с каждым шагом я убеждалась: нет, не грезится. И тогда в сердце поселился холод.

Они смотрели на меня, как в моих кошмарах. Тех, которые на самом деле были воспоминаниями. Тех, где я снова оказывалась одна перед толпой, испуганная маленькая девочка, впервые в жизни увидевшая, как люди превращаются в чудовищ.

Но все они считали чудовищем меня. Смотрели с отвращением, отворачивались и плевали через плечо. А потом кто-то выкрикнул, что надобно навью тварь изловить да сжечь. И толпа слилась в единый организм с десятками глаз и рук, превратилась в жуткую химеру, одержимую жаждой крови – моей крови.

Я пытливо заглядывала каждому в лицо, пытаясь поймать хоть один взгляд, но все отворачивались. Кое-кто ругался, иные плакали и дрожали, будто видеть меня было тошно. Все те люди, которым я помогала, которых лечила, отдавая всю себя, вычерпывая до донышка, потому что рагана иначе не может – потому что я иначе не могу! – все встали напротив стеной огня и железа, страха и отвращения, ненависти и презрения. Калина с кухонным ножом. Василий с блестящими в свете факелов вилами. Аника, довольная, как кошка, объевшаяся сметаны. Десяток других приреченцев, которые благодарили меня за помощь и тайком подсовывали в корзинку сладости. Я скользила по ним взглядом, чувствуя, как под ногами начинает шататься казавшаяся такой надежной земля. Меня затошнило, и я опустила голову, судорожно сглатывая горькую слюну и стараясь сдержать рвотный позыв.

– Я в тебе не сомневался, Болотник, – вдруг раздался знакомый голос, и деревенские прянули в стороны, пропуская Даргана Громобоя. – Оправдываешь свою славу.

– Она не пыталась сбежать, – сухо отозвался Марий. – Не в том была состоянии.

Я не сразу почувствовала, как его хватка изменилась и мое плечо словно сдавили железные тиски.

– Что ж. Я рад, что ты не добил ее, а привел ко мне. Завтра на рассвете мы отправимся в Школу Дейва, где ведьма встретится со своей судьбой. Но прежде мне стоит сказать пару слов добрым людям, все это время принимавшим нас у себя, – Дарган повернулся спиной ко мне и Марию и воздел руки, привлекая внимание притихших селян.

Шепотки и гул стихли мгновенно, и Дарган заговорил – сильным, красивым голосом, далеко раскатывающимся в напоенном дождем и туманом воздухе.

– Люди! Благочестивые, честные люди! В ваш дом пришло Зло. Вы не смогли отказать в помощи одинокой девушке, и за это хвала вам – вашим горячим сердцам, полным снисхождения и заботы о несчастных, попавших в беду. Но девушка эта оказалась порождением черного колдовства! В ней нет ничего искреннего – только безумная кровь ее предков, лаум, от которой нельзя ни сбежать, ни откупиться, ни позабыть о ее существовании!

С каждым его словом я словно погружалась в небытие, глохла и растворялась. Впрочем, нет. Не растворялась. Пряталась. Так далеко и глубоко, что достать меня оттуда не смог бы никто, даже если б Громобой решил взрезать мою грудь и вырвать еще бьющееся сердце.

Но он не приставил к моим ребрам черный меч. Он просто продолжал говорить:

– Вы позволяли ей касаться ваших тел, но она проникала и в ваши души, пуская там ростки ереси. Вы сами не заметили, как подчинились ей!

Толпа жадно подалась вперед, ловя каждое слово.

– Я же говорила, что она нечистая! – выкрикнул знакомый голос.

Я подняла голову, пытаясь расплывающимся зрением углядеть, кто это. И почти не удивилась, увидев довольное лицо и платье цвета крови. Аника.

Я долго носила в себе страшную правду о болезни Марьяны, но накануне зимних месяцев все же рассказала Артемию, что морового червя в его младшую дочь кто-то подсадил, воспользовавшись темным обрядом. Голова тогда только кивнул, запоминая сказанное – и о сути обряда, и о том, что проще всего его провести самым близким. Жаль, я не спросила после, нашел ли он виновного, а своими подозрениями делиться не стала, не желая вмешиваться в семейные дела. Видимо, голова предпочел закрыть глаза на мое предупреждение. Или, чего хуже, поделился им со старшей дочерью.

И теперь сестрица Марьяны дождалась возможности отомстить.

Я не вслушивалась в ее слова, но по людям прокатилась волна изумленного шепота. Я горько усмехнулась. Все это я когда-то уже слышала и сомневалась, что узнаю что-то новое, потому лишь снова опустила голову, завесив лицо волосами.

– …Рагана! – взвизгнула Аника особенно высоко.

– А ты откуда знаешь? – неожиданно прозвучал голос Богуяра.

Сын печника, до сих пор удерживаемый твердой рукой отца чуть в стороне, наконец вырвался и подскочил к толпе. Аника отшатнулась, хотя от парня ее отделяли другие приреченцы. Ей не дали отступить и скрыться: подтолкнули в спину, призывая выслушать то, что решил сказать Богуяр. Аника запаниковала, ее глаза забегали по сторонам, губы побледнели и задрожали. Я наблюдала за ней сквозь спутавшиеся пряди волос, вяло удивляясь тому, что все еще могу испытывать интерес к чему-то. Дейвасы молчали и не стремились прервать перепалку деревенских.

Дарган слушал с благосклонной улыбкой, по-змеиному изогнув шею. Лицо Мария было непроницаемо. Я случайно подняла на него взгляд и тут же сжалась в комок, спешно уставившись в землю. Зелень глаз дейваса почти растворилась в оранжевом огне. Он касался своей силы прямо сейчас и готов был спустить ее с поводка в любую минуту. Мне показалось, что запахло дымом и расплавленным железом. Дарган то ли не видел, в каком состоянии его товарищ, то ли не считал это важным. Возможно, для дейваса и правда невелика забота, если огненосец выжжет дотла всю деревню вместе с жителями.

Я видела, как вздулись вены на лбу и руках Мария – как будто он держал груз, тяжесть которого была на грани его возможностей.

Тем временем Аника выкрикнула тонко и зло, грозя Богуяру кулаками:

– Все знают, что она ведьма! Зачаровала всех, вот и молчат!

– Ты за всех не говори. Отвечай: с чего решила, что в болезни Марьяны виновата навья тварь? Пан Артемий сказал, и пан Буревестник подтвердил: твою сестру сжигала болотная лихорадка. А ты говоришь иное – так откуда узнала?! Может, это ты и подсадила нежить, курва завистливая?

Богуяр хлестал Анику словами как кнутом – откуда только голос взялся? – и она вся сжалась. Ее глаза бегали по сторонам. Она должна была либо сказать правду, либо сочинить достаточно убедительную ложь. Но Аника терялась, когда вокруг было много людей, я давно это заметила. Вот и сейчас она не смогла быстро взять себя в руки – и сломалась, содрогнулась всем телом и закричала, размазывая по лицу злые слезы:

– Да я это, я призвала нечисть! И козленка отдала, белого с черной звездочкой, чтобы исполнилось все в точности! Потому что я устала, что, кроме нее, отец никого не видит! Все разговоры либо о Марьюшке его ненаглядной, либо о благополучии деревни. А я? Я ведь тоже его дочь! Да только он не видит меня, не замечает, словно я призраком стала, как только мама отошла в мир иной. Ненавижу!! И Марьянку, и отца, пусть провалятся в Навий мир оба!

Аника уже тряслась, как в лихорадке, вцепившись в волосы и раскачиваясь из стороны в сторону. Улыбка сползла с лица Даргана: даже ему жутковато, наверно, было видеть, как из человека изливается много весен копимая ненависть и боль. Мне стало жаль Анику. Не настолько, чтобы оправдать или сказать, что она ни в чем не виновата, но все же жаль.

– Ты натравила нечисть на собственную сестру – Богуяр покачал головой, с презрением глядя на девушку. – И после этого еще смеешь наговаривать на рагану? Чем ты лучше нее?

Из раздавшейся в стороны толпы вышел Артемий. Его лицо постарело разом на десять весен, и я поняла: не простит. Он смотрел на Анику как на пустое место, а она, позабыв, о чем только что кричала, цеплялась взглядом за его лицо и протягивала к нему руки.

– Ты мне не дочь боле, – глухо бросил голова и повернулся к Анике спиной.

Та постояла мгновение, неверяще глядя в спину отца, потом не выдержала и сломалась, как сухая веточка, – упала на землю и заревела, горько, точно обиженный ребенок.

Артемий не смотрел на дочь и не слушал ее рыдания. Он поймал мой взгляд и чуть склонил голову. Мне померещилось, что в его глазах что-то блеснуло, но в сумерках чего только не привидится.

– Прости, – глухо выдавил голова.

Медленно отодвинулся, смешался с толпой, став одним из них. Я знала, за что он просит прощения. Что между пришлой девчонкой и покорностью колдунам, имеющим власть спалить до основания его деревню, выбрал второе. Жизни тех, кого он знал с рождения, оказались важнее.

– Что здесь происходит? – разъяренный голос выдернул меня из спасительной темноты, и я вскинула голову в безумной надежде.

Совий протолкался сквозь людей и встал перед Дарганом. Он бесстрашно смотрел в лицо дейваса, требуя ответа, будто жуткая власть Громобоя на него не распространялась. Лицо охотника было бледным, как у утопленника, но повязок на нем не было. Присмотревшись, я разглядела тонкие белесые шрамы на загорелой шее.

Но… Это же невозможно!

Если только Совий не владеет силой.

Проблеск догадки мелькнул в голове, но рычащий голос Даргана не дал сосредоточиться и поймать ее за хвост.

– Заткнись, щенок! Или хочешь сам предстать перед Советом дейвасов за помощь рагане? Думаешь, я не знаю, что это была твоя идея – скрывать силу Лунницы? Знаешь, что бывает за пособничество потомкам лаум? По глазам вижу, знаешь. Так что пошел вон.

Совий – тот Совий, которого я знала, – ответил бы на оскорбление стрелой промеж глаз. Он никогда не отступил бы, не бросил в беде друга, а я смела надеяться, что все же стала ему если не кем-то большим, то хотя бы другом. Но белые нитки шрамов на его шее словно кричали: этот человек мне незнаком. И потому я не удивилась, когда Совий, стиснув челюсти так сильно, что вздулись вены на лбу, все же отошел на два шага.

– Право Старшего во всей красе, – тихо выдохнул за моей спиной Марий. Я непонимающе покосилась на него.

– О чем ты?

Болотник улыбнулся – довольно, будто долго искал ответ на сложную загадку и наконец сумел подобраться к нему очень близко. Его шепот шевельнул волосы у моего виска:

– Если рыжий Буревестник захочет – он расскажет свою историю сам. До рассвета время у вас будет, а утром мы отправимся в путь. Впрочем, не удивлюсь, если Совий присоединится к нашей дружной компании. А сейчас советую послушать Даргана. Знаешь, он славится своими публичными выступлениями. Редкостное зрелище.

Странные нотки в голосе Мария заставили меня внимательно всмотреться в его лицо, в свете факелов напоминавшее маску древнего бога. Блики огня танцевали на заострившихся скулах. Глаза пылали, их зеленый цвет полностью растворился в оранжевом пламени. Он не отрываясь смотрел на меня, но я не увидела в нем ненависти или торжества. Все та же отстраненность и что-то еще, едва заметное, почти неощутимое. Что-то, во что я не могла позволить себе поверить. Потому что в моем мире больше не осталось ни крупицы надежды.

Громобой вскинул руку с черным мечом и взревел:

– Ее темное колдовство проникло в сердца каждого из вас! Развело отца с дочерью! Но отродью лаум мало было власти – она жаждала крови! Чувствуя себя в безопасности, навья тварь дала волю своим черным желаниям и отняла жизнь у ваших сыновей, разорвав их тела в клочья!

Стон и плач наполнили воздух. Люди царапали лица ногтями и раскачивались, словно безумные, повторяя имена. Одно из них было мне знакомо.

Анжей.

И тогда я вспомнила.

Завитки тумана.

Чудовище, состоящее сплошь из извивающихся корней, рвущее на части тех, кто посмел поднять на меня руку.

Алые ручьи, что бегут к Чернице, словно торопясь раствориться в ее водах.

Прикосновение чужой силы к моей обнаженной спине, которое я до сих ощущала промеж лопаток.

Дарган отвернулся от толпы и подошел к нам с Болотником. Черный меч был опущен и царапал острием землю, оставляя извилистый след, похожий на змеиный. Дейвас склонился ко мне так близко, что я могла бы пересчитать все морщинки вокруг его темных глаз.

Марий чуть стиснул мое плечо, предупреждая не дергаться. Но даже если бы я могла – мне нечем было нанести удар.

– Я думал, ты умная девочка, Ясмена, – огненосец говорил негромко и будто бы с сожалением. – Был уверен, что ты понимаешь, как надо себя вести. Тебя прикрывали в этой гнилой деревеньке все, от мала до велика. Тебе же надо было сделать самую малость…

– Сидеть тихо, да? – прошептала я.

Дейвас кивнул и выпрямился, продолжая цепко держать взглядом мое лицо. Так, словно хотел рассмотреть каждый отзвук чувств, которые я буду испытывать по мановению его руки. Густые темные брови нахмурились. Пухлый, невысокого для мужчины роста, с широким добродушным лицом, Дарган Громобой напоминал кого угодно, только не грозного огненного колдуна. Но горе тому, кто решил бы, что он силен лишь на словах.

Дарган поднял руку, и она вспыхнула пламенем от локтя до кончиков пальцев. Сухой жар пахнул в лицо, и я прищурилась: огонь был белым и ослепительно ярким. Страха во мне не было. Было сожаление, что все кончится так – именно тогда, когда я наконец поверила, что могу жить жизнью обычных людей.

Дарган повел рукой в воздухе, и небеса расколола пополам невесть откуда взявшаяся молния. Люди в ужасе присели, кое-кто зажал уши руками: после такой вспышки гром должен был сотрясти землю. Но его не последовало. Лишь еще одна молния вспыхнула – и не погасла сразу, а прошила сгустившуюся темноту белой ниткой и ударила в дальний конец деревни. Белое сменилось алым. Где-то там занялся пожар. Огромный и злой – как раз такой, чтобы спалить дотла целую избу.

Люди ахнули. Совий рванулся к дейвасу, сжимая кулаки, но его оттащили назад.

– Нет! – я дернулась в хватке Мария и отчаянно замотала головой. – Нет-нет-нет, пожалуйста!!! Только не это! Прекрати, молю тебя!

Я завизжала и рванулась к месту, которое осмеливалась называть своим домом, пусть только в мыслях. Дарган смотрел в ту же сторону: его лицо выражало скуку. Я повисла на вывернутых локтях, умоляя его отозвать огонь, но дейвас даже не взглянул на меня. Пожар разгорался все сильнее. Ночь окрасилась красным и оранжевым, послышался треск ломающихся досок.

В толпе поднялся возмущенный ропот. Хозяева домов, соседних с моим, вытягивали шеи и рвались броситься на защиту своих изб с водой и песком, чтобы не дать огню перекинуться. Но Дарган рыкнул повелительно, и смельчаки, уже побежавшие в сторону пожара, повернули назад.

– Ничего не будет с вашими халупами. Меня не зря Громобоем кличут. Грозовой огонь – мой верный пес.

– Ты грозовая шавка! – выкрикнул Совий, вырываясь из удерживающих его рук. – Прекрати ее мучить! Отзови свой огонь!

– Пожалуйста, пощади, – рыдала я, жалко скривившись и всхлипывая в голос.

Марий был вынужден наклониться, чтобы не сломать мне руки, но я не чувствовала боли – я всем сердцем рвалась туда, где сгорала часть моей души.

Дарган вновь не повернул головы в мою сторону, но снизошел до ответа:

– Ведьмин дух должно выжигать до основания. Все, с чем ведьма связана, будет обращено в прах и пепел. Таков закон, маленькая рагана, – Дарган посмотрел на Болотника и кивнул ему: – Вряд ли тут есть темница, так что запри ее на эту ночь в каком-нибудь подвале.

Громобой повернулся к толпе и воздел руки к насупившимся небесам:

– Мы все равно остаемся людьми, даже под чарами древнего существа, никогда не знавшего, что такое справедливость. Как бы ни хотелось вам, добрые люди, совершить акт правосудия, самым правильным будет вынести приговор ведьме публично. А затем сжечь ее на площади перед Черной школой, развеяв прах над ее любимой бегущей водой, чтобы никогда она не возродилась ни единой травинкой.

Дарган стоял ко мне спиной, и я не видела выражения его лица. Я не знаю, что увидели в нем приреченцы. Один за другим они стали опускаться на колени и склонять голову к земле, шепча его имя. Один за другим все, кого я звала друзьями, кроме Совия и тех, кто его удерживал, пали ниц перед черным служителем. А он сделал знак Марию, и тот повел меня сквозь толпу. Жуткое ощущение, будто они кланяются мне, стало последней каплей, и я тихонько захихикала. Смех бурлил и затапливал меня волной, разрывая горло и выплескиваясь наружу визгливой истерикой. Должно быть, в тот момент я выглядела как настоящая ведьма. Совий с болью смотрел на меня.

Я же смеялась.

Я не переставала смеяться, даже когда над моей головой опустилась крышка подвала, оставив меня в кромешной темноте с запахом влажной плесени.

Смех клокотал и рвался из горла, булькал и хрипел, смешивался со слезами и рвотой, но остановиться я не могла. На ощупь, сотрясаясь всем телом, добрела до стены и свернулась возле нее тугим клубком, продолжая икать и размазывать слезы, сопли и желчь по лицу. Я проклинала скопом богов и Прях, соткавших мне эту судьбу. Я ненавидела себя, такую беспомощную и жалкую.

Потому что именно такой я себя ощущала в тот момент. Жалкой тварью, не нужной даже породившей ее Нави.

Глава 20

Цена дружбы

Не знаю, сколько времени я провела в темноте подвала, слушая, как стекают капли воды по заплесневелой стене. Дарган говорил об одной ночи, но для меня она растянулась на целую вечность. Иногда раздавались шорох маленьких лап и неуверенный писк. Пару раз моей голой ноги касалась щетка жестких усов. Я не шевелилась, и крысы убирались прочь. Лишь одна все время норовила задержаться, и я понимала, что ей не терпится попробовать необычное угощение – человечью плоть.

Было холодно. Марий оставил мне свой кафтан, и я закуталась в него, но дрожь все равно колотила меня изнутри. Я подышала в ладони, потом и вовсе свернулась клубком, пытаясь сберечь оставшиеся крохи тепла. При мысли о еде становилось тошно, но жажда мучила меня с первой минуты пленения, а воды дейвасы не оставили. Я надеялась, что мне не придется попробовать на вкус те сводящие с ума медленным течением капли. Пока еще отвращение было сильнее жажды. А если дойдет и до того – будет ли меня волновать, что это сок белесого грибка, облепившего стены подвала?

Ощущение, что я увязла в кошмаре, никак не отпускало. Еще вчера я улыбалась солнцу и пила чай с вареньем Калины на крыльце своей лохматой избушки, а сегодня валялась на земляном полу и тщетно пыталась оттереть руки – мне все казалось, что они по локоть одеты в кровавые перчатки. Там, снаружи, бесновалась толпа, подогреваемая звучным голосом дейваса, а мой дом рассыпался жирным горячим пеплом. Кто бы подумал, что в рыхлом теле Громобоя таится такая сила? Хотя уж я могла бы догадаться – много людей повидала на своем недлинном веку. А все туда же – обманулась внешностью. Впрочем, внешностью ли? Возможно, я слишком хотела зацепиться за этот клочок земли и дом, который даже не был моим…

Новая капля скользнула по отсыревшим доскам.

Я закрыла глаза. Держать их открытыми было слишком страшно: начинало казаться, будто я ослепла. Кисловатый запах настойчиво лез в нос, отчего я то и дело терла его рукой. Бессмысленный жест, но в нем было некое странное успокоение.

В какой-то момент показалось, что я уснула на самом деле и мне грезится свет. Я неуверенно подняла руку к лицу и помахала растопыренными пальцами. Нет, это не сон и не видение. Вправду стало чуть светлее. Глаз различал силуэты – едва-едва, буквально намеками, росчерками теней, но все же я смогла их увидеть.

Опираясь на рыхлую землю, на ощупь похожую на прах, я приподнялась и заморгала, приучая зрение к новому освещению. Я не понимала, откуда оно взялось. Не было ни единой щелочки, ни даже крошечного отверстия в поглотившем меня подземном мешке, откуда мог бы прорваться этот намек на свет. Но он был.

Я снова зажмурилась и помотала головой.

Наверно, это все-таки морок измученного разума. Нужно успокоиться. Дыши, Ясмена. Вдох – выдох. Вот так, умница…

Продолжая уговаривать себя, я все же рискнула приоткрыть глаза. Свечение никуда не ушло, напротив, словно стало ярче. Оно было мягким и двигалось вместе со мной. Как будто источник его был возле меня. Как будто я держала его в ладонях.

Я снова подняла руку и всмотрелась в нее, крутя запястьем и сжимая пальцы. Совсем как когда Марий нес меня в Приречье. Тогда я еще не знала, что ждет меня впереди. Грудь стиснуло болью. Удивительно – как будто там еще было чему биться.

Помотав головой, я заставила себя вернуться из воспоминаний в подвал, где явственно стало светлей. Уже можно было различить квадрат лаза, сваленные в углу мешки из-под репы, полосы грибка на потолке и стенах, горбатые силуэты крыс, мечущихся под ногами, – никаких тварей, кроме тех, что жили во мне. Вот только было похоже, что прямо сейчас я становилась одной из них.

Потому что светились мои руки.

Наверху едва различимо послышалась какая-то возня. Что-то стукнуло, упало, кто-то выругался шипящим голосом. Я представила, как открывается крышка и люди видят меня – грязную, заплаканную, со светящимися холодным лунным сиянием руками, – и вздрогнула всем телом. Меня даже не станут вытаскивать наружу – просто сбросят факел, захлопнут крышку и дверь подопрут. А потом всей волостью хозяину новый дом построят с песнями и плясками.

Что делать?

Заполошный взгляд выцепил пустой мешок, я кинулась к нему и быстро намотала на руки колючую тряпку, стараясь не расчихаться от пыли. Едва последний участок мерцающей кожи оказался скрыт и я снова погрузилась в шепчущую тьму, как в ней прорезался квадрат выхода. Я болезненно прищурилась: кто-то держал факел, видимо, выглядывая меня, и на мгновение показалось, что все мои страхи стали явью. Но вместо того чтобы бросить огонь вниз, человек отвел руку в сторону, и прямо перед моим носом со змеиным шипением вытянулась веревка.

– Ясмена, вылезай скорей! У нас мало времени, а еще Пирожка надо вывести!

Я не поверила своим ушам. Могла предположить все что угодно, кроме этого голоса, сердитого, дрожащего от недавних слез, но такого знакомого.

Марьяна.

– Яся, не молчи! Ты ведь там жива? – голос Марьяны зазвенел паникой, и я поспешила вытереть предательские слезы.

Совсем размякла. Что, если это обман? Вдруг дейвас задумал что-то еще более жуткое, чем выступление на площади? Страшная мысль нежданно обожгла нутро.

Что, если тварь, убившая Анжея, на самом деле подчиняется дейвасам?

Я молчала, не торопясь отвечать. Путь к спасению раскачивался перед самым носом, так и маня уцепиться за него и молниеносно выбраться из земляного мешка. Но страх, кажется, въевшийся в кровь, намертво сковал губы.

– Ясмена! Прости меня, дуру, что не помогла тебе сразу! Отец запер, не дал сбежать. Сказал, что однажды чуть не потерял дочь и не хочет проходить через это снова. А еще сказал, что хоть тебя и уважает, но против дейвасов не попрет, потому что в ответе за всю деревню. Что ж это за уважение такое, что делит людей на нужных и ненужных, а, Ясь?

Марьяна, кажется, собиралась снова расплакаться, и это было настолько не похоже на мою бойкую подругу, что я все-таки решилась и взялась за веревку. Мешковина с рук упала, и я затаила дыхание, вспомнив о подозрительном свечении, но, кажется, Сауле наконец решила дать мне передышку – оно исчезло.

Рывок, неожиданно сильный для изящной Марьяны, вытащил меня из подвала, и в нос ударил запах тушеного мяса, капусты и углей. Воздух был спертым, но после плена он показался слаще, чем в мокром от дождя лесу. Я вдохнула полной грудью, и голова пошла кругом. Нащупала опору, оказавшуюся спинкой стула, и тяжело привалилась к ней, дыша как загнанная лошадь. Передо мной возникло обеспокоенное лицо подруги, и я с трудом сосредоточила на нем взгляд.

– Эх, Яся, надо тебе в лес, там быстро в себя придешь. Я бы рада дать тебе отдышаться, но у нас и правда нет этих минут. Давай, родная, вот так – держись за меня. Совий, чего смотришь? Помогай!

Я вздрогнула всем телом и отшатнулась так резко, что чуть не свалилась обратно в открытый подпол. Марьяна вовремя успела схватить меня за лацкан кафтана, и ткань опасно затрещала.

– Я бы и рад, да она меня не подпустит, – тихо отозвался Совий.

Я снова метнулась прочь от его голоса, но, видимо, зрение все же притупилось, потому что я влетела прямо в его руки. Он чуть сжал мои плечи – и тут же отпустил, будто обжегся. Я смотрела на него, тяжело дыша и сжимая полы кафтана, как оборотница – сброшенную шкуру. Ждала, что вот-вот он улыбнется по-змеиному и сделает что-то, что разобьет меня окончательно. Но Совий молчал, не отводя глаз. Он весь вытянулся по струнке, руки безвольно повисли вдоль тела. Не знаю, чего я ждала: извинения, смеха, признания? В конце концов он все же опустил потемневшие глаза. Указал на выход и тихо сказал:

– Марьяна даст тебе одежду. Я подожду на улице и заодно присмотрю, чтобы никто не заинтересовался, что тут происходит.

И ушел.

Марьяна осторожно разжала мои пальцы и погладила ледяные руки.

– Ты ему веришь? – выдавила я.

– Кроме него, никто не рискнул мне помочь. Без Совия я не сумела бы тебя вытащить, даже крышку б не подняла, – Марьяна смотрела на меня взглядом побитой собаки, и мне стало стыдно, что подвергаю ее риску своим промедлением.

Я мотнула головой и выдохнула:

– Ладно. Что он там говорил про одежду?

* * *

Вещи были явно с мужского плеча, и я отчаянно гнала прочь мысли, что их запах мне слишком знаком. В платья Марьяны я бы не влезла, пришлось довольствоваться чем есть. Так что я подвернула штаны, застегнула ремень на последнюю дырку и потянулась за рубахой. Приглушенный вздох подруги раздался за спиной, и я резко обернулась:

– Что случилось?

– Честно говоря, я думала, дейвас что-то наколдовал, глаза всем заморочил. Но – Яся! – у тебя и правда знак лаумы.

– Что?! С чего ты так решила?

Марьяна подошла ближе и провела пальцем по моей спине. Щекотная энергия пробежалась от спины к рукам, и они едва заметно засветились, но тут же погасли. Я тупо уставилась на них, не желая признавать истину.

– Не может того быть, – мой шепот звучал придушенно. – Я не такая. Я рагана. Я в жизни никого не убила. Я лечу, спасаю, даже когда не хочу этого. Я не убийца… На мне нет крови. Нет. НЕТ! Ты веришь мне? – я вцепилась в плечи Марьяны и встряхнула ее, как куклу.

Подруга побледнела и заговорила со мной мягким успокаивающим тоном, который подействовал как ушат ледяной воды. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как слезы обжигают кожу.

Я стала слишком много плакать.

Сотни весен назад лаумы были лучом света для жителей Беловодья. Девочки, рождавшиеся с даром водяниц, становились любимицами для всех. Волость, получившая такой дар от богов, могла забыть про голод и засуху на ближайшие четырнадцать весен.

Когда юная лаума встречала свою четырнадцатую весну, она уходила из родных мест. Сначала – чтобы найти наставницу, которая обучила бы ее тонкостям водной магии и целительства. Потом – чтобы бродить по всем тропинкам, какие только можно измыслить, и помогать каждому, кому не повезло встретиться с навьими тварями. И лишь в глубокой старости водяница могла вернуться, если желала.

Все изменилось, когда лаумы начали убивать.

Никто толком не знает, из-за чего это случилось впервые. Только слухи, страшные и темные, вдруг понеслись моровым поветрием по тем самым тропкам, которыми ходили водяницы. Говорили шепотом, склонившись к уху любопытного собеседника.

Говорили за закрытыми дверями, потрясая оружием. Говорили и оглядывались, стараясь держаться подальше от бегущей воды.

Говорили о том, что вместо излечения лаума иссекла хворого ледяными когтями, превратив его в груду ошметков.

Не прошло и седмицы, как новые слухи полетели навстречу – что другая лаума поселила в нутро поднявшего на нее руку воина страшного червя, питающегося плотью еще живой жертвы.

А после – и третий ветер принес вести: лаума вернулась в родное селение и обрушила на него огромную волну за то, что ее встретили недостаточно приветливо. И теперь там, где стояли дома, звучал смех и бегали дети, осталось только молчаливое озеро, прозванное Чашей Слез.

Из спасительниц и защитниц лаумы в одночасье превратились в чудовищ. Куда более страшных, чем навьи твари, ведь им верили и ждали от них помощи. И лишь дейвасы сумели справиться с ними – одним ударом, уничтожившим разом всех водяниц. Но память о них до сих пор вселяла в сердца людей страх.

Лаумы могли выглядеть по-разному и носить разную одежду. Отличить же их можно было по белым волосам с серебряными прядями и метке Сауле на спине.

Все время, пока я сотрясалась в беззвучных рыданиях, Марьяна поглаживала меня по плечу и шептала какую-то ерунду про то, что все будет хорошо. Наконец я последний раз хлюпнула носом и отодвинулась. Виновато улыбнулась черноволосой девушке:

– Странно, что Совий еще не пришел нас поторопить.

– Ты уложилась в отведенное время, – улыбнулась подруга, с беспокойством рассматривая мое лицо. – Но все же оно заканчивается.

С улицы раздалось лисье тявканье, и Марьяна засуетилась, уничтожая следы нашего побега. Перед тем как уйти на улицу, Совий закрыл подвал на замок. Девушка же смела мою порванную сорочку и кафтан огненосца с пола и швырнула в загудевшее пламя печи. Я скрутила волосы в тугой узел, перетянув их шнурком, закрепила его на лбу и встряхнулась по-звериному, проверяя, чтобы ничто не мешало движениям. Вытерла последние слезы и смахнула соленую жидкость в тот же огонь, где обугливалась тяжелая черная ткань. Облачко пара быстро развеялось в духоте спящей кухни. Я повернулась спиной к очагу и, не оглядываясь, шагнула в густую ночь.

Ночное Приречье напоминало заброшенное кладбище.

Ни в одном доме не светились окна. Будто всех селян сморил сон – или же они все разом выпили настойку сон-травы. Дома высились угрюмыми горбатыми пятнами тьмы, щетинились острыми краями крыш и жуткими фигурами флюгеров. Небо укуталось в черный мех облаков, напоминавший одеяние дейвасов. Лицо мгновенно стало мокрым, то ли от мелкой дождевой мороси, то ли от белесого тумана, стелющегося по безлюдным улицам. Лес за оградой встревоженно шумел, будто пытался предупредить о чем-то. Воздух был пропитан густой предгрозовой тяжестью, такой удушающей, что у меня мгновенно разболелась голова. Я шагнула вперед, и нога тут же увязла в размягченной земле.

– Перед тем как лаумы исчезли, они полюбили являться в тумане, укутанные в дождевые струи, – протянула Марьяна.

Тяжелый сладкий запах кружил голову и смыкал губы. Эта ночь родилась из бесконечной тьмы не для людей. И они очень правильно сделали, что попрятались по домам, погасив живой свет. Сейчас он стал бы лишь маяком для настоящей нечисти.

– Марьяна, перестань, – прошипел Совий.

Я должна была почувствовать благодарность, но вместо этого скривилась, давя зуд любопытства, так не к месту разбуженный байками подруги. Мне хотелось расспросить Марьяну обо всем, что ей известно о лаумах, пусть даже то будут страшные истории и глупые слухи, но она уже обиженно поджала губы и прервала рассказ. Охотник внимательно смотрел по сторонам, пока мы, прижимаясь к заборам, крались к конюшне.

Не знаю, какие нечистые силы тянули меня за язык, но я продолжила за нее:

– Когда-то лаумы помогали людям. Были источником света и надежды. Что же случилось с ними, почему они подняли руку на тех, кого клялись защищать?

Порыв ветра обжег лицо холодом, и я взмахнула ресницами, смаргивая капли.

– Водяницы не только занимались целительством, но и писали книги. Они хотели передать свои бесценные знания людям, чтобы те больше не были так беспомощны перед навьими тварями. Я читала труд лаумы Яросветы «О природе болезней телесных» и заметки лаумы Златовицы «Три царства и нити, их связующие». Там было столько сведений о том, как лечить сложные болезни безо всякого колдовства!..

Два удивленных взгляда скрестились на мне, и я осознала, где нахожусь. Замолчала сконфуженно и потупила взгляд. Хотя мне хотелось кричать во все горло, что это несправедливо! Несправедливо, что величайшие целительницы превратились в опьяненных жаждой крови чудовищ, несправедливо, что за любым, в ком подозревается хоть капля их наследия, открывается охота, несправедливо, что за века никто так и не нашел ответ – что случилось и как не допустить повторения этого кошмара!

Но жизнь вообще имеет мало общего со справедливостью. И потому я лишь прокусила насквозь губу, но говорить о водяных ведьмах перестала.

– Ясмена, – протянул задумчиво Совий, – сдается мне, ты многого не рассказала о своем прошлом.

– А ты сам? – парировала я. – Помнится, сказал Болотнику, что читать любишь. И где же это ты книжки об устройстве иерархии дейвасов нашел, в дупле или под камушком? Наверно, там и про то, как смертельно опасные раны за считаные часы залечивать, тоже написано было? Так поделись!

Лис умолк и только покачал головой. Я окатила его презрительным взглядом и отвернулась.

Туман облизывал нас холодным языком, путался в волосах и усеивал одежду серебристыми капельками. Честно говоря, я бы не удивилась, если б нам навстречу вышла худая высокая женщина, одетая в простую дорожную одежду, – именно так выглядела лаума Яросвета, изображенная на форзаце «Природы болезней…». Даже странно было увидеть не жуткое чудовище, а всего лишь усталую женщину в годах. Впрочем, возможно, дело в том, что книга была написана еще до того, как лаумы сошли с ума.

Мы обошли дом Бура со стороны двора. Пирожок в конюшне не спал: я слышала, как он тревожно мечется по стойлу, то и дело ударяя подкованными копытами в стены. Лис звякнул ключами, и я ужом ввинтилась перед ним, торопясь к своему четвероногому другу. Пирожок радостно зафыркал, увидев меня, и зашлепал губами, вытянув морду над стойлом.

– Прости, друг, яблочко прихватить не удалось, – шепнула я, гладя мягкие ноздри.

Лис открыл загон, и я вцепилась в поводья, нашептывая в настороженное ухо, что нам надо осторожненько выйти из деревни, а там поскачем, ух, поскачем – наконец-то ноги разомнем! Ничего не подозревающий конь доверчиво бодал меня головой и приплясывал, высоко поднимая плотные мускулистые ноги.

Я с тоской подумала об Одуванчике и понадеялась, что хотя бы он сейчас в безопасности.

У ворот снова не обнаружилось ни единой живой души. Руны вспыхивали едва заметно, никак не изменив ни ритма, ни яркости при нашем приближении. В душе шевельнулось нехорошее предчувствие. Но Марьяна уже совала в руки сумку с провизией, а Лис торопливо снимал засовы, и я отмахнулась от тревожных мыслей.

Подруга крепко обняла меня на прощание. Я молчала, не зная, что говорят в таких случаях. Мы обе понимали, что вряд ли когда-то еще увидимся. Какими словами можно было передать то родство, которое возникло между нами? Марьяна единственная никогда не сомневалась в моей человечности – всегда была рядом, в какую бы передрягу я ни попадала. Даже сейчас я понимала, в какой опасности ее оставляю, и едва удерживалась, чтобы не позвать ее с собой. Только понимание того, что мой путь еще более темен, чем нынешняя ночь, удерживало от опрометчивых слов.

Поэтому я лишь ответила на ее объятие и прошептала: «Благодарю».

Марьяна всхлипнула и взъерошила мои волосы.

– Что бы ни случилось, ты всегда будешь моей подругой. Удачи, Яся. Надеюсь, боги наконец смилостивятся к тебе.

Я только кивнула и развернулась к нетерпеливо приплясывающему Пирожку. И застыла при виде Лиса, протягивающего мне руку с седла.

– Ты так и не удосужилась изучить окрестности, а я знаю их как свои пять пальцев, – правильно истолковал он мой красноречивый взгляд. – Я отвезу тебя на безопасный тракт, а потом мы разойдемся в разные стороны. Конечно, если захочешь…

Внезапно окна стали зажигаться. Раздались крики. Мне показалось, что я слышу голоса Мария и Даргана.

– Яся, поспеши, – испуганно подтолкнула меня Марьяна.

Времени на раздумья не оставалось. Туман взвился вокруг, словно тоже уговаривал поторопиться. Я ухватилась за горячую ладонь Совия и ласточкой взлетела на спину Пирожка. Парень взмахнул поводьями, и конь с места сорвался в тяжелый галоп. Мимо промелькнули ворота, и в ушах засвистел ветер. Я крепко прижималась к спине Лиса, уткнувшись лбом между его лопаток. Тучи разошлись, и предательница луна залила нас светом, сделав похожими на две серебряные статуи. Копыта Пирожка выбивали дробный рокот по сухой земле. За спиной разгоралось зарево, словно там занимался рассвет. Полы расстегнутой куртки хлопали на ветру, будто крылья белых птиц из моего видения.

– Марьяна, только не наделай глупостей, богами тебя заклинаю… – прошептала я, но слова унес ветер.

Мы скакали до тех пор, пока Пирожок не начал клонить голову все ниже, роняя клочья желтоватой пены с губ. Только тогда Совий разрешил устроить привал. Мы свернули с тракта и углубились в чащу, и я вздохнула чуть глубже, мысленно приветствуя незнакомый лес. Он был другим, нежели тот, что рос возле Приречья, – более мрачным, полным бурелома и поваленных стволов, облепленных серо-зеленым мхом. Я скормила Пирожку две морковки, найденные в сумке Марьяны, плотнее завернулась в куртку и прижалась к теплому конскому боку. Лис устроился в нескольких шагах от нас, не претендуя на совместную ночевку.

Я думала, что от переживаний не смогу сомкнуть глаз. Но сон набросился на меня, как голодный зверь, и мигом утянул в мир грез.

Глава 21

Разговор по душам

Меня разбудила попытавшаяся сбежать подушка. Я, не открывая глаз, протянула руку, желая вернуть беглянку на место, но не преуспела и окончательно проснулась от ощущения падения. Рука запуталась в длинной жесткой гриве, и я наконец вспомнила, что не лежу на своей кровати в Приречье, а плющу лицо о горячий бок верного Пирожка. Надо же, конь терпеливо грел меня всю ночь, не пытаясь сбежать. Но, видимо, и его выдержке пришел конец, вот он и решил размять ноги, чем лишил меня тепла, опоры и сна.

Я недовольно приоткрыла глаза, из-под опухших век обозревая окрестности. В голове плавала какая-то муть, затягивая мысли серой пеленой. За ней притаилась боль, и я не спешила вспоминать о событиях минувшего дня.

Вчерашние черные ели под солнечными лучами заиграли бусинками росы и засветились нежной зеленью молодых иголок. Лес просвечивал далеко насквозь, радуя глаз ровным толстым слоем старой хвои, устилавшей землю рыжеватым ковром. Здесь было тихо и пахло свежей смолой. Я зажмурилась и сладко потянулась, зевая во весь рот. На удивление, я чувствовала себя более-менее сносно, и думать о чем-то плохом не хотелось хотя бы в ближайшие несколько минут.

Но не получилось.

– Мне бы хоть одну ночь проспать так безмятежно. Скажи, Лучница, как тебе это удается? – раздался откуда-то сбоку задумчивый и знакомый до отвращения голос.

Я мигом вскочила. Этого просто не может быть! Как он сумел нас догнать, ведь я то и дело проверяла – не было погони, ни единой пылинки, ни крохотной искорки позади не виднелось!

Марий Болотник сидел, привалившись к дереву, и смотрел на меня. Причем, судя по его виду, сидел он так уже давно. Руки дейваса расслабленно лежали на коленях, возле левой черной змеей вытянулись ножны рунического меча. Затылком он прижимался к стволу. Несколько темных прядей упали ему на глаза. Края волос слегка закручивались, словно их коснулось пламя. Лицо Мария осунулось, как будто он преследовал нас не один день, а долгое-долгое время. Всегда безупречный облик несколько портили полосы сажи на лице и руках.

За моей спиной недовольно фыркал Пирожок. Совия нигде не было, и я понятия не имела, что с ним случилось.

Марий наклонил голову к плечу.

– Может, хотя бы скажешь «Здравствуй»? Ты так поспешно покинула деревню, что мы даже не успели попрощаться. Хотя я не в обиде – здороваться мне нравится гораздо больше. А вот ты явно предпочитаешь молчаливое бегство. Рябинник, Приречье… Не любишь долгие проводы?

Болотник криво усмехнулся собственным словам. Мне же было не до смеха. В теле медленно поднималась жаркая волна, еще слабая и далекая, но грозящая обрушиться всей мощью, если огне-носец продолжит говорить. А ведь я уже успела забыть о том, как он на меня влияет. Пока я собиралась с ответом, дейвас отбросил с лица надоедливые пряди, и я невольно проследила взглядом движение его руки. Белая кожа на фоне темной одежды и черных волос казалась выточенной из камня и такой же холодной.

Я лихорадочно придумывала достойный ответ, но от этой необходимости меня избавила оперенная серыми перьями стрела. Воздух распорол тонкий певучий свист, и стальной наконечник пробил дерево в вершке от плеча дейваса. Ветерок шевельнул красноватые пряди. Болотник не вздрогнул и не отодвинулся, но его глаза похолодели, а пальцы легли на матово-черные ножны.

– Не самый вежливый способ поприветствовать старого друга, Совий.

– Ты мне не друг.

Совий вышел из-за моей спины и встал, закрывая меня собой. В гнезде его лука уже лежала новая стрела с серым оперением. Пока она смотрела в землю, но что-то мне подсказывало: если Марий даст хоть малейший повод, стрела пробьет его горло, пригвоздив к дереву, на которое он опирается. Болотник тоже это понимал, потому не пошевелился. Но и молчать не стал:

– В твоей ситуации опрометчиво отказываться от протянутой руки, если она принадлежит власть имущему. К тому же я гнался за вами вовсе не затем, чтобы отобрать твою рагану.

– Я ему не принадлежу, – встряла я.

– О! – Марий посмотрел на меня, опрометчиво выглянувшую из-за Совия, и мне тут же захотелось спрятаться обратно.

В этом «о!» было столько чувств и намеков, что я едва не заалела как маков цвет. К сожалению, не все они были далеки от истины. Но не покраснеть мне все же удалось. Стоило в подробностях припомнить вчерашний день, как вся краска от лица отхлынула, а ноги подкосились.

– А ты согласен с мнением милой знахарки? – пытливый взгляд зеленых глаз снова переместился на охотника, и я выдохнула с облегчением.

Как ни странно, волна жара отступила, будто появление Совия ее спугнуло, и это не могло не радовать.

– Ты гнался за нами, чтобы узнать, как Ясмена ко мне относится? Это как-то влияет на выбор пыток, которые ты собирался к ней применить?

Марий поморщился, будто Совий сказал что-то неприличное.

– Право, тебе стоит слушать более внимательно. Я же сказал – я не трону Ясмену. Напротив, я уже помог вам выбраться из Приречья, оставив от рун на воротах одну лишь видимость. И сейчас снова хочу предложить помощь. Я, знаешь ли, люблю исполнять чужие мечты, особенно если они совпадают с моими.

– О чем ты говоришь? – судя по тону, охотник нахмурился.

Я внимательно слушала дейваса, даже не подозревая, что он имеет в виду. О каких мечтах говорит? Почему его одежда опалена, а сам он выглядит так, словно свернул гору? Где Дарган? И что стало с Марьяной, если дейвасы так быстро узнали о моем побеге?

Марий тонко улыбнулся, я задохнулась от волны жара, прокатившейся по телу. Это не мои чувства. Не мои. Он чарует прямо сейчас, пытается воздействовать на мое естество. Я не могу его желать по своей воле. Я отвела взгляд, пытаясь убежать от колдовской притягательности зеленых глаз. Совий качнулся вперед, заставляя меня отступить. Пирожок фыркнул и закусил удила, нервно топнув копытом. Марий, продолжая улыбаться, наклонил голову к плечу. Перед моим внутренним взором мелькнули картины обнаженного белого тела на темных простынях, и я замотала головой с такой силой, что коса хлестнула меня по щекам.

– Хватит! – рявкнула я. – Перестань меня чаровать!

– О чем ты, милая? – удивленно вздернул бровь дейвас. – Попробуй я хотя бы коснуться силы, и твой цепной пес с наслаждением отпустит тетиву. Извини, но я иначе представляю собственную смерть.

Дейвас медленно потянулся к мечу, и Совий мигом вскинул лук к плечу. Солнечный блик скользнул по наконечнику. Птицы примолкли, то ли испугавшись наших выкриков, то ли попрятавшись в ожидании грозы, ворочающей клубами воды и огня пока еще вдалеке.

Но огненосец лишь упер ножны в землю и медленно встал, опираясь на них, как на трость. От него не пахло кровью, но весь вид Болотника говорил, что он выдержал нешуточную битву. Марий выпрямился, и если б я не всматривалась в его лицо, то не заметила бы гримасы, которая на долю секунды заставила и без того острые скулы обозначиться еще резче.

– Тебе не стоит меня бояться, Ясмена Лунница. Ведь я хочу того же, что и ты. Я собираюсь вернуть лаум в Беловодье.

* * *

– Ты сошел с ума, – выдохнул Совий.

Я была готова с ним согласиться… вот только внутри тонко и протяжно звенела струна, молящая прислушаться к словам дейваса. Они звучали как сказка, как воплощение самого тайного моего желания, и я просто не могла сказать ему прекратить.

– Отчего же? – огненосец вздернул идеальную бровь. – Или ты считаешь, что это невозможно?

– Я…

– Разве не этого ты хотел тогда, десять весен назад?

– Откуда ты знаешь? – Совий побледнел.

Его руки, держащие лук, не ослабили хватку, но, посмотрев на него, я испугалась. Рыжий Лис разом будто постарел, под глазами залегли тени, а в зрачках заклубилась тьма. И – показалось или нет? – по ореховой радужке словно пробежал огонек.

– Совий, – я потянула парня за рукав. – О чем он говорит? Вы тут не наедине вообще-то!

– Ну же, скажи ей, – Марий чуть склонился в издевательском поклоне, словно мы не застыли на лесной поляне, а сидим в гостиной какой-нибудь барыни и чаи распиваем. – Я ведь узнал тебя, Совий Буревестник. И после этого перестал удивляться твоей осведомленности о делах дейвасов. Так что, поведаешь нашей прекрасной ведьме правду?

Совий молчал, и только желваки ходили под кожей. Он с трудом повернул голову, искоса глядя на меня, а я смотрела на него, ожидая, что он возразит дейвасу, посмеется над ним, в конце концов, спустит стрелу… Что станет со мной, если охотник выберет последний вариант, я старалась не думать. Потому что сама не знала, насколько глубоко проник яд огненосца в мои душу и тело. Но Совий молчал. Он пытался начать говорить, открыл и закрыл рот, но не проронил ни звука. Я уже понимала, что мне не понравится то, что он скажет.

И не выдержала:

– Говори, Марий. Раз он сам не может…

В глазах Совия мелькнули боль и обида. На миг его отстраненность сломалась, и через трещину я увидела его настоящего, раненного моими жестокими словами. Но тут же тень снова набежала на лицо моего бывшего друга, и он закрылся еще сильнее.

– Сложно отказать даме в просьбе, – вкрадчиво протянул Болотник. – И все же я попытаюсь и дам тебе последний шанс.

Страшная догадка обожгла меня, но прежде, чем я произнесла ее вслух, Совий все же заговорил – глухим, безразличным голосом, в котором звучала обреченность. Как будто он уже все для себя решил.

– О чем говорить? Я позабыл о Школе Дейва как о страшном сне. Десять весен прошло. И за все годы – ни единого отклика силы. Может, я и был когда-то дейвасом, да только потерял свою искру.

– Кому ты лжешь, Буревестник? Или все же правильно – Огнеяр?

Марий сменил положение, и снова мне почудилась боль в его движениях. Он выглядел все так же высокомерно, и мы с Совием слушали его, не в силах заставить замолчать.

– Помнится, наместник нашей славной столицы долго горевал из-за гибели сына – юного и невероятно талантливого огненосца. Какое совпадение, что незадолго до трагедии мальчик крупно повздорил с магистрами Школы Дейва. Вести разнеслись быстро. Вот только те, кто услышал слова мальчика, которые он прокричал на площади перед Школой, почему-то никому не смогли их повторить. Исчезли или скончались в скором времени. Моровое поветрие виновато, не иначе, – Марий пытливо смотрел на Совия, наблюдая за бурей чувств, сменяющихся на его лице.

Я же медленно отступила и прижалась спиной к старой мудрой ели. Без опоры мне открывшуюся правду было не вынести.

А Марий продолжал бить словами, точно мечом:

– В то же время воевода стрелецкой сотни, Гарад Буревестник, снял с себя шапку и попросил отставки. Князь Мудр уговаривал Барада остаться, но тот был непреклонен. И князь отпустил верного стрельца, вот только Буревестник не доехал до дома – пропал без следа. А терем, псарни и любимая кузница оказались отписаны его дальнему родственнику. Удивительные совпадения, не правда ли?

– Чего ты хочешь, Болотник? – устало выдохнул Совий.

– Погоди, я еще до самого интересного не дошел. До нашей милой раганы. Кому, как не тебе, знать, что только у раганы и дейваса может родиться новый колдун или ведьма. И ты наверняка помнишь, что рагана, чье сердце свободно, отзывается на силу дейваса, который мог бы стать отцом ее детей. Кроме тех случаев, когда она уже успела полюбить по-настоящему. И вот незадача: Ясмена отзывалась на мою силу. Но твое присутствие сводило эту связь на нет. Я припомнил все, что знал о младшем Огнеяре, и понял, что случайно наткнулся на ту самую богами забытую деревню, где Гарад спрятал мальчишку. Дальше мне стало интересно: она тебя любит или просто на твою силу отозвалась раньше? Ведь уничтожить искру Перкунаса невозможно – только если убить тело, ее носящее. А тело твое вполне живо – старик Гарад все же сумел укрыть тебя от гнева Старших.

– Совий, – тихо позвала я.

Лис вздрогнул. Его взгляд метнулся ко мне и вернулся к Болотнику. Лицо охотника было пепельно-серым, а шрамы белели на коже слишком ярко, и мой взгляд то и дело опускался к ним. Я наконец сдалась и начала их рассматривать, отстраненно удивляясь, как хорошо и ровно все зажило.

– Из-за чего тебя изгнали из Школы?

– Я узнал, что делают с раганами в застенках этого проклятого места, – тоскливо прошептал Совий, но я все равно услышала каждое слово. – Я был готов к чему угодно, только не к тому, что носители небесной искры, огненный щит Беловодья – насильники и убийцы.

– И тогда он пообещал сровнять Школу с землей, – подхватил Марий. – Знаешь, Лунница, это было красиво. Очень глупо, но красиво. Я ведь там был…

– Верно, – медленно поднял взгляд Совий. Теперь настал его черед внимательно вглядываться в Мария. – Я тоже тебя вспомнил. Вот только я прав: ты мне не друг. И никогда им не был. Это ведь ты был тем трусливым мальчишкой, вечно прячущимся в тенях и начинающим заикаться, едва слушателей становилось больше двух!

Марий спал с лица. Рунический меч лязгнул, на полпальца показавшись из ножен. Но дейвас взял себя в руки и улыбнулся привычной кривой ухмылкой:

– Надо же, звезда потока все же оказалась не совсем ослеплена своим талантом. А знаешь, Совий, годы тебя не пощадили. Эти шрамы, одежонка… Если б не рагана, упорно не реагирующая на зов моей силы, я бы не обратил на тебя внимания.

Отдельные кусочки в моей голове наконец стали складываться в единую картину. Так вот почему дейвасы не спешили уезжать из Приречья. Похоже, Совий невольно спас меня от страшной участи. Марий пытался выяснить, что мешает его силе, но сразу понять, что Совий тоже дейвас, ему не удалось – ведь искра Лиса долгих десять весен спала, усыпленная или сломанная. Но какая же насмешка судьбы – я, всю жизнь убегавшая от дейвасов, помогла одному из них вернуть огненный дар… Теперь я понимала: огонь в глазах Совия мне не почудился. Это искра Перкунаса в нем оживала и постепенно разгоралась в яростное пламя.

Вот только тепло в моем сердце поселилось задолго до ее пробуждения.

Но говорить об этом я не собиралась ни одному из стоявших передо мной мужчин.

Между тем Совий спокойно поднял лук и медленно, по всем правилам натянул тетиву:

– У тебя есть одна попытка уговорить меня оставить тебя в живых.

Марий чуть изогнул уголки губ.

– Это будет легко. Я хочу вернуть лаум. Помогите мне, и девушка обретет род, а ты, Буревестник, – полагаю, это имя тебе все же ближе – сможешь закончить обучение без обязательств перед Школой. Я сам сниму оковы с твоей искры. Будешь вести независимую практику. Хочешь стать этаким свободным ведьмаком, а, Совий?

Казалось, будто весь мир утонул в густой тишине, ожидая нашего ответа. Я удерживала рвущееся с губ «да», хотя сердцем уже стремилась в Чащу, на помощь тем, кто приходил ко мне в снах. В предложении дейваса был подвох, я чуяла его нутром, но не могла понять, в чем именно он заключается. Потому молчала.

И еще мне нужно было услышать, что скажет Совий.

Текли секунды. Стрела все не срывалась в полет, и тогда я поняла: Марий победил.

– Десять весен прошло. Это невозможно, – прохрипел Лис.

Марий шагнул вперед, и стрела на луке охотника почти уперлась ему в шею.

– Ты ведь скучаешь по Школе, признайся. А без силы чувствуешь себя ущербным, день за днем мечтая, что однажды ты проснешься – и все вернется. Это как потерять руку или ногу, но все равно ощущать ее боль.

– Тебе откуда знать? – подозрительно сощурился Совий.

– Однажды в наказание наставник вогнал мне в хребет иглу с неким составом… Он накладывает на искру временные оковы. Я разодрал спину до мяса, пытаясь вытащить эту иглу, но так и не сумел.

Я месяц прожил с оковами и поклялся, что никогда не допущу этого снова. Как ты выдержал с ними столько – даже представлять не хочу. Но ты всегда был лучше меня, – Марий говорил нехотя, выдавливая из себя слова, и, когда закончил, выглядел так, будто таскал камни.

Двое мужчин замерли друг напротив друга, и воздух между ними только что не гудел от напряжения. В своих откровениях они совсем забыли обо мне. Будь на моем месте кто-нибудь поумнее, уже давно сбежал бы, оставив двух дейвасов – бывшего и нынешнего – выяснять отношения, но увы, ум – это не по моей части. Наверно, я его потеряла где-то по пути в Приречье.

– Я согласна, – я с удивлением услышала свой голос будто со стороны.

Совий впервые посмотрел на меня прямо, и я не отвела глаза. Я разглядывала золотистые искры в ореховых радужках и думала, станет ли эта ошибка последней в моей жизни или в кои-то веки я делаю правильный выбор. Лис медленно склонил голову и опустил лук, расслабляя сведенные судорогой пальцы. Марий первым протянул ему руку, и Совий неохотно сжал ее в ответ. Теперь оба они – непохожие, как день и ночь, – смотрели на меня.

– Покажи нам путь в Чащу, Лунница.

Глава 22

По ту сторону

Сквозь лесную чащу нас вел Марий.

Я старалась поспеть за ним, одновременно размышляя, что компания у нас подобралась более чем странная. Совий в его серо-бурой одежде сливался с узором теней и светлых пятен настолько, что порой мне думалось – исчез или сгинул. Оттого, что Лис скрывал от меня, что он огненосец, грудь сдавливало болью, и порой я ловила себя на мысли, что была бы рада, если б он и правда пропал. Но охотник раз за разом появлялся вновь, и я отворачивалась, преувеличенно внимательно вглядываясь в мох под ногами.

Сама я с детства была приучена к хождению под зеленой крышей и легко поспевала за Болотником. Поначалу я думала, что самым неуклюжим в нашей троице будет именно черноволосый дейвас, но куда там! В его роду явно были лесные коты. Никак иначе объяснить его легкую неслышную поступь я не могла. Марий без труда преодолевал завалы, карабкался по склонам оврагов, еще и мне то и дело пытался помочь. Он не шел – летел через лес, одинаково легко ступая по ковру из иголок и по шумному говорливому подлеску. Не спотыкался о плети ежевики, не подворачивал ноги в буреломах и ни разу не потерял равновесия на скользкой палой листве.

Тому, кто увидел бы нас в эти мгновения молчаливого бега, мы показались бы бесплотными духами. Но из темноты выглядывала только нечисть, а уж она-то прекрасно различала, живой человек мимо промчался или призрак. Каков бы ни был внешний вид, какими бы ловкими ни казались движения – живая кровь всегда пахнет жизнью.

Марий вывел нас к Чернице на несколько верст выше по течению от холма, где расположилось Приречье. Деревья здесь подступали к реке почти вплотную. Их мохнатые лапы свешивались так низко, что касались черного зеркала неподвижной возле берега воды. Промеж искривленных стволов, прижимаясь к ним покатыми боками, торчали уже знакомые защитные курганы. Только здесь они выглядели старше, неопрятнее – быть может, из-за зарослей, плотно затянувших их склоны. Среди изумрудных листьев мелькнули красные огоньки, и, приглядевшись, я опознала боярышник.

Кисти алели так ярко, что почти светились, хотя до серпеня[19], когда наступало время собирать ягоды, было еще долго. Возможно, это сила зачарованных насыпей заставила их созреть раньше срока. Боярышник служил неплохой защитой от мелкой нечисти, и я припрятала несколько веточек в карман.

– Передохнем немного, – осмотревшись, махнул рукой Марий. – Никто не знает, что ждет нас на том берегу, так что отдышаться не помешает. Мы шли ходко, погоня до нас добраться не успеет.

– Погоня? – переспросил Совий. – Ты что, сбежал, не уведомив своего Старшего?

– Видишь ли, Буревестник, он мне не Старший. Только его забыли об этом предупредить, когда отправляли в Приречье. Мы с Дарганом раньше лично не встречались, да и он совершенно не интересуется изменениями в… иерархии Школы.

Марий передернул плечами и ухмыльнулся привычной кривой улыбкой.

– Я объяснил ему, что иногда стоит быть любопытней. А он почему-то разозлился.

Я прислушивалась к разговору дейвасов краем уха, но поняла главное: Марий оставил в Приречье разъяренного огненосца, и ничто не мешало тому сорвать злость на простых людях. Мои пальцы сами собой сжались в кулаки. Я отошла к реке и присела на корточки, вглядываясь в набегающую на коричневатую гальку воду и глубоко дыша.

Догнав нас с Совием после ночи безумной скачки, Марий заверил меня, что Марьяну никто не тронет. Сказал, что представил все так, будто я околдовала ее и заставила себе помогать. Зная подругу, я была уверена, что она попыталась выцарапать ему глаза за такие речи, и дейвас скривился: видно, я недалека была от истины.

Но оказалось, что ее сдержал Богуяр. Снова сын печника помог мне, и я начинала догадываться почему Впрочем, моей благодарности эти догадки не уменьшили. Жаль, я никогда не узнаю, срастется ли что-то у молодых людей, но счастья им пожелала от всего сердца.

И вот теперь я узнаю, что Болотник снова подверг Марьяну, Бура и еще нескольких не поддавшихся колдовству Даргана приреченцев опасности.

– Пани рагана, не сопите так громко. Громобой не тронет простой люд. Они для него как дети: шумные, взбалмошные и капризные, но уж точно не заслуживающие смерти.

Я никак не показала, что услышала слова Мария, брошенные в мою сгорбленную спину. Но тяжелый камень страха, осевший в груди, стал легче.

На мелководье река светлела, вместо черной становясь коричнево-желтой и прозрачной. Я потрогала воду пальцами, затем опустила руку на дно, ткнувшееся в ладонь по-собачьи холодно и мокро. Река игриво плеснула маленькой волной, и я невольно вскрикнула, уворачиваясь от россыпи мелких брызг.

– Ты ей нравишься, – рядом присел Совий.

Он уперся локтями в колени и сцепил пальцы в замок, не спеша опускать их в Черницу. Я же продолжала гладить и перебирать мелкие камушки, пожав плечом в ответ на его замечание.

– Я же рагана. Мы дружны с природой.

– Да, вот только обычно реки не ластятся к раганам, как ручные псы.

Я задумалась над словами охотника. Честно говоря, я никогда не видела, чтобы рагана играла с водой, но я вообще за всю жизнь встречала только двоих водяниц, не считая мамы, так что не мне судить. Я же, сколько себя помню, всегда считала воду живым существом, и она охотно отзывалась, когда я ее звала.

Я скорее почувствовала, чем увидела, что Совий протянул руку, словно желая погладить меня по голове. Замерла, не зная, отшатнуться или позволить ему дотронуться. Но решать не пришлось: Лис едва слышно вздохнул и встал на ноги, так и не коснувшись растрепавшихся прядей.

– Привал окончен, – ядовито возвестил Марий, бесшумно возникнув за нашими спинами. – Прошу к переправе.

* * *

Болотник двинулся вперед первым. Черница заволновалась, и сердитая волна плеснула о берег, будто река почуяла присутствие огненного колдуна. Я стояла позади дейваса и не видела его лица, но почему-то была уверена: он снова улыбается своей поганой ухмылочкой – кривой и недоброй. Дейвас сказал что-то, чего я не разобрала, зато расслышал Совий. Лис удивленно вздернул брови:

– Откуда ты знаешь, как говорить с водой? Это же наука лаум!

– Я времени в Школе не терял, в отличие от некоего самоуверенного юнца. Пока ты кичился своим даром, я просиживал штаны в библиотеке, а позже, когда ты пропал, стал вызываться в каждую поездку. Поначалу меня брали неохотно, но со временем начали доверять. Где бы я ни оказался, искал записи лаум. В них было много… интересного.

Совий сжал губы и отвернулся, никак не ответив на колкость Мария, а тот обернулся и пытливо глянул на меня. Я вздернула в ответ бровь, не спеша задавать вопросы и предлагать помощь. Впрочем, чернокафтанник, похоже, прекрасно знал, что делает. Помощь моя ему была не нужна. А вот послушание – очень даже.

– Несмотря на полученные знания, не вижу смысла идти против своей природы. Ведь с нами рагана. Кому, как не ей, договариваться с водой?

Я скрестила руки на груди и вздернула подбородок.

– И чего ты от меня хочешь? Ходить по воде, как по суше, я не умею.

– Тебе и не нужно. Здесь когда-то была переправа – хорошая, мощная, но, увы, поставленная силами дейвасов. Раганы сотрудничать отказались. Переправой так и не удалось толком воспользоваться, а сил на поддержание уходило слишком много. Поэтому о ней забыли. Я нашел упоминание об этом опыте в записях одного из дейвасов, которые заклинали бревна. Он сокрушался, что силы даже одной раганы хватило бы, чтобы впечатать мост в Явь и не дать пропасть вложенным усилиям. И мне подумалось, что силы одной раганы может вполне хватить и чтобы поднять его со дна речного. Как думаешь, я прав?

Дейвас не нуждался в моем подтверждении. Он подошел ко мне и взял меня за руку, крепко стиснув ладонь. На мгновение мы оказались совсем близко друг к другу, и против воли я вдохнула его запах. Хвойная терпкость защекотала нос, а от нотки мускуса кровь по телу побежала быстрее. Но тут запах костра и осенних листьев окутал меня со спины, и я легко сбросила подступавшее наваждение.

Когда-то я любила эти ароматы. А теперь, похоже, буду избегать их.

– Тебе обязательно все время ее хватать? – хрипло осведомился Совий, вставший позади меня: это от него пахло осенью.

– Может, ты не заметил, но та часть ее силы, за которую лаум и их потомков раган прозвали водяницами, спит. Я могу ненадолго ее пробудить, и проще всего сделать это через касание, – Марий потянул меня к реке, и я неохотно подчинилась.

Знак на спине потеплел, подтверждая сказанное огненосцем, и я невольно передернулась. Марий же, когда мы отошли от Лиса на достаточное расстояние, тихо промурлыкал:

– И да, мне просто нравится тебя трогать.

Мы встали на берегу, так близко к воде, что носки наших сапог намокли. Марий приказал мне представить мост и вытянул мою руку над беспокойной чернотой. Его собственная чуть засветилась: дейвас призвал огонь, и я почувствовала, как внутри меня каждая жилка задрожала, будто по ним кроме крови потекло что-то еще. Возможно, именно так оно и было, потому что рука, которую держал Болотник, вдруг окуталась серебряной дымкой. Я напомнила себе, что терплю все это ради того, чтобы добраться до лаум, закрыла глаза, отгоняя назойливо жужжащие мысли, и задумалась.

– Что бы ты себе ни навоображала, к истине оно отношения не имеет, – хлесткий голос вытянул по спине, словно кнут. Я поморщилась, по-прежнему не раскрывая рта. Развеяла образ мощного, выстланного толстыми бревнами моста и позволила мыслям унестись в детство.

Я болтаю ногами в теплой воде, сидя на полуразрушенных мостках. Рядом покачивается серая лодочка, полная рыбы, и солнечные лучи рисуют радуги на чешуе. Берег зарос рогозом, и в его зеленых кущах жирные пятнистые лягушки распевают на разные лады неожиданно тонкими и мелодичными голосами. В темной – почти как в Чернице, но все же светлее – воде плещется подруга. Брызгается и хохочет, когда я не успеваю закрыться рукой, и серебристые капли стекают по притворно обиженному лицу…

– Прекрасно. Можешь, когда захочешь. Продолжай в том же духе, и мы сработаемся.

– Для тебя старалась. Надеюсь, на том берегу ты будешь первым, кого сожрут, – я вырвала руку из хватки дейваса и отошла в сторону.

Он не обратил внимания на мой маленький бунт: был слишком занят разглядыванием сооружения, что поднялось из воды и состояло, казалось, сплошь из подгнивших палок и разномастных досок. Кое-где вода захлестывала этот жутковатого вида мост. В некоторых местах зияли проплешины. Просто удивительно было, на чем держалась странная переправа, но я знала – на слове раганы. Я никогда не встречала мостов, на которых спокойно могли разъехаться две телеги, зато вот таких мостиков навидалась за жизнь с лихвой. Он был куда прочнее, чем казался, и тянулся к берегу Чащи корявой зеленоватой рукой.

Кто-то сжал мое плечо, и я вздрогнула. Но это всего лишь Лис попытался меня подбодрить. Я фыркнула и шагнула вперед, сбрасывая его руку. Я первой ступила на мост, отозвавшийся легкой дрожью, как живое существо, а когда обернулась, Совий вновь надел маску отстраненности.

Я была единственной, кому переправа не доставила хлопот, – ни разу не оскользнулась и не потеряла равновесия. В то же время оба дейваса то и дело подхватывали друг друга, когда нога проваливалась сквозь гнилую доску или коварная волна сбивала с ног. Черница не хотела пускать огненосцев в Чащу, и я бы рада была согласиться с ней… Но я не знала, что ждало впереди и какие чудовища скрывались за молчаливыми стволами с наростами капов. Дейвасов с младых ногтей натаскивали на убийство нечисти, и возле них, несмотря ни на что, я чувствовала себя более защищенной.

Мост кончился, и я спрыгнула с него, мигом увязнув в сером, сухо шуршащем песке. Дейвасы неуклюже приземлились рядом, и Марий выругался, подвернув ногу. Их неловкость по сравнению с тем, что я видела на другом берегу, казалась такой странной и нарочитой, что с моих губ сорвался нервный смешок.

Чаща замерла перед нами настороженным зверем. По коже пробежал холодок: казалось, будто она вглядывается в нас белыми глазами-просветами. Солнце тоже осталось на берегу, с которого мы пришли: небо над нашими головами стремительно затягивали низкие тучи, такие плотные, что хоть ложкой черпай. Я в очередной раз облизнула постоянно пересыхающие губы. Воздух здесь тоже был необычный: плотный, сухо царапающий нос и горло при вдохе. Передо мной возникла фляжка, и я не стала отказываться. Припав к узкому горлышку, сделала пару больших глотков и вернула флягу хозяину.

– Теперь ты ненавидишь меня? – тихо спросил Совий, не торопясь забирать воду. Я бросила на него быстрый взгляд и снова уставилась на Чащу.

– Думаю, нам стоит поберечь воду. Неизвестно, есть ли там чистые источники.

Совий опустил голову и усмехнулся невесело. Забрал фляжку, обогнул меня и пошел в сторону немо застывших деревьев.

– Поберегусь тебе врать, маленькая рагана. Похоже, ты не прощаешь ошибок, – бросил Марий, проходя мимо. Ответа дожидаться он не стал, да его и не предполагалось.

Мы медленно брели по песку, оглядываясь и прислушиваясь. Каждый нерв был напряжен до предела. Чем ближе становились деревья, тем больше странностей я в них замечала. Толстые ветки на концах расщеплялись, и казалось, будто каждое дерево распахнуло десятки зубастых клювов. Листья были мелкие, скорчившиеся, словно им не хватало влаги. Ни единый порыв ветра не освежал наши разгоряченные лица и не шептал в сухой листве.

Пересечь границу Чащи мы не успели.

Из глубины навьего леса донеслись пронзительные крики, отдаленно похожие на человеческие голоса. Они звучали все ближе. Не сговариваясь, мы потянулись к оружию: Совий поднял лук, Марий с шелестом вытянул из ножен рунический меч, а я изогнула запястье, расстегивая крепление кинжала. Из пальцев Болотника потек жидкий огонь, обнимая клинок и капая с его острия на песок. Мои глаза расширились от удивления, а Совий выдохнул сквозь зубы, когда мы увидели пламя зеленоглазого дейваса во всей красе.

Оно было черным. Таким же непроглядно-черным, как знак, который носили все дейвасы. И лишь по краю его вилась тонкая оранжевая кайма.

Крики взлетели пронзительным крещендо и вдруг оборвались. Раздался тихий шорох. Прямо перед нами, в просвете между толстых серых стволов, настороженно замерло существо, не виданное прежде. Невысокого роста, покрытое мехом так, что одни глаза на круглой мордочке сверкали, оно цеплялось за кору тонкими лапками с длинными острыми когтями. Существо поводило черным блестящим носом. Видимо, запах незваных гостей ему не понравился, потому что странный зверек оскалился, открыл ярко-красную пасть и заорал. Именно этот звук мы и слышали от реки. Зверьку ответили с обеих сторон, и в мгновение ока возле него возникла целая куча сородичей. Они как по команде сверкнули клыками и бросились в атаку.

Стрела с серым оперением сорвалась с тетивы. Один из нападающих отлетел обратно к Чаще, и его тело мигом скрылось под волной лохматых орущих сородичей. Новая стрела уже летела следом за первой: Совий бил без промаха, но количество тварей не только не уменьшалось, а словно становилось больше.

– Что это такое? – крикнул охотник.

– Похоже, мы с вами открыли новый вид, – невозмутимо отозвался Марий.

Я хотела высказать все, что думаю о его исследовательском интересе, но не успела: первая волна нападающих докатилась до нас, и стало не до разговоров.

Яростное шипение и оскаленные зубы были повсюду. Мы отбивались изо всех сил, вынужденно став спина к спине. Колчан Совия пустел пугающе быстро. Меч, объятый черным огнем, выкашивал нападающих, словно коса – свежую траву. Кровь нечисти лилась на песок и брызгала на кожу. Она была не красной, а пепельной – такой же, как берег и деревья по эту сторону реки, и со стороны казалось, будто мы вымазались в глине.

Крикуны накатывали лавиной, явно вознамерившись сбить нас с ног. Они забирались друг на друга, давили своих же сородичей в безумной попытке добраться до добычи, острые, как иглы, клыки метили в шею и жилы на ногах. Представив, что будет, если кто-то из нас упадет, я вздрогнула и на лету перерезала горло очередному зверьку. На место одной убитой твари вставало сразу несколько ее сородичей. Один из них все же прорвался к Совию и вонзил зубы ему в бедро. Нечисть дернула головой, видно, пытаясь вцепиться посильнее, но не успела: охотник воткнул стрелу прямо в красную пасть и оторвал агонизирующую тварь от себя.

Лис пошатнулся. Рана не выглядела особо серьезной, но парень мотнул головой и с усилием заморгал.

– Что с тобой? – я отбилась от очередного зверя и потянулась к сути раганы, но едва сила успела отозваться, как снова пришлось крутиться волчком, вспарывая мелкие лохматые тельца и пачкаясь в их странной крови.

– Глаза! Я вижу не то, что есть на самом деле, словно мир чуть сместился!

Охотник начал промахиваться. Рядом зашипел Марий, срывая с шеи особо ретивого зверька. Вскоре и второй дейвас заморгал, а твари начали уворачиваться от рунического меча, хотя еще минуту назад им это не удавалось.

Какая-то мысль мелькнула на краю сознания, но я не сразу ухватила ее за хвост. Мы начали уставать. Постоянные промахи привели к тому, что укусов маленьких тварей становилось все больше, а из-за них мы всё чаще били мимо.

– Они забирают нашу удачу, – процедил сквозь зубы Совий. Его слова стали последней каплей.

– Удержите их хотя бы несколько секунд! – крикнула я.

Совий только кивнул, а я принялась лихорадочно рыться в многочисленных карманах куртки.

– Не самое подходящее время, чтобы пудрить нос, – прорычал Марий.

– Я не знаю, в какое время его надо пудрить! Выживем – расскажешь, тебе видней! – я огрызнулась, не прекращая поисков. – Нашла!

Я вытащила горсть ягод боярышника, немного помятых и сочащихся соком, – тех самых, что сорвала, прежде чем поднять мост со дна Черницы. Возле уха свистнуло, и стрела с серым оперением сбила вознамерившегося вонзить в меня зубы монстра. Я раздавила несколько ягод в руке и по-простому хлопнула ладонью по морде его сородича. Монстр завизжал и заметался, от него повалил удушливый дым. Мгновение – и лохматое недоразумение рассыпалось горстью песка, устилавшего весь берег.

Нападавшие опешили. Мы с дейвасами переглянулись, и я до боли сжала всю кисть, чувствуя, как закапал с нее спасительный сок. Нечисть взревела жадно и зло, но в ее реве послышалась обреченность. Твари бросились на нас, но я успела мазнуть мокрыми пальцами по мечу дейваса, мысленно помолившись богам, чтобы не остаться без руки. Черноволосый дейвас вышел вперед, пока я быстро пачкала стрелы Совия. И дело наконец пошло на лад.

Вскоре весь берег вокруг оказался усыпан маленькими холмиками серого песка. Уцелевшие монстры удирали обратно в Чащу, отчаянно вереща и скаля зубы в бессильной угрозе. У меня подломились ноги, и я села прямо на песок, оказавшийся на ощупь приятно-прохладным. Рядом плюхнулся Совий. Пошарив по карманам, парень вытащил какой-то лоскут и начал перетягивать рану. Я закатила глаза к тяжелому небу, отобрала тряпку и быстро пробежалась засветившимися пальцами по рваным краям укуса. Закрыв глаза, потянулась к гнилостным нитям яда и рывком выдернула их из крови Лиса. Вот теперь можно бинтовать.

Марий садиться не спешил. Лишь убедившись, что последняя тварь скрылась в Чаще, он вернулся к нам. Внимательно осмотрел меч, вытер его краем кафтана и убрал в ножны. Только потом огне-носец позволил затянуть и его раны. Все время, пока я занималась лечением, он не сводил с меня глаз. Закончив, я отодвинулась, и тут дейвас наконец отмер:

– Пани, не томите, поделитесь с нами своей догадкой.

– Мог бы и сам додуматься. Если бы чуть меньше рассуждал как книжник и чуть больше – как человек, живущий в окружении духов. Это злыдни.

– Невидимая нечисть, приносящая в дом несчастье?

– Они были вполне даже видимыми, – Совий хмыкнул.

– Я очень надеюсь, что ошибаюсь, – я подняла взгляд на Чащу, и дейвасы посмотрели туда же. – Но боюсь, что ваш уважаемый предок не просто уничтожил лаум. Его заклинание как-то затронуло Навь. Она просачивается в мир, и оттого невидимое становится зримым.

Марий выглядел задумчивым. Совий смотрел недоверчиво. Но я чувствовала – возможно, моя сила говорила об этом, – что права. Перейдя мост, мы оставили мир живых за спиной. Но что ждет впереди – нам только предстояло узнать. Мне не надо было оборачиваться, чтобы увидеть, что пробужденный мною мост исчез.

Я и так знала, что пути назад для нас троих больше нет.

Глава 23

Испытание на прочность

Мы вошли в Чащу в том же месте, где скрылись удравшие злыдни.

Я задрала голову, разглядывая проплывавшее над нами сплетение зубастых клювов-веток. Густой кисельный воздух с трудом затекал в горло, дышать приходилось медленно и глубоко. Марий шел впереди, держа перед собой меч. Черный огонь с клинка больше не капал, но это жутковатое зрелище все еще стояло перед моими глазами. Совий неслышно ступал позади и чуть левее, прикрывая наши спины. У подножия мощных стволов царило безветрие. Деревья выглядели очень старыми. Словно седые исполины сгорбились в сонной дреме, уперевшись в вездесущий серый песок ногами-колоннами.

Злыдни оставили следы – клочки шерсти и тускло поблескивающие капли свежей крови. Марий остановился и мазнул пальцами по брызгам на шершавой коре.

– Охотник, – окликнул он, не оборачиваясь, – меня подводят глаза или нечисть упорно избегала восточного направления?

Я обернулась на Совия: тот уже опустился на колено и что-то замерял пальцами в россыпи четких отпечатков когтистых лап. Узнав что хотел, Лис встал и настороженно огляделся.

– Даже если кто-то забирал к востоку, его нагоняли сородичи, и после следы устремлялись в другую сторону. Что-то здорово их напугало, если даже бегство от смерти не заставило их туда свернуть.

– Или кто-то.

Я тоже осмотрелась. На первый взгляд, вокруг расстилался обычный подлесок, но на душе было тревожно. Метка на спине потеплела. Уже зная, чем это грозит, я подняла руки. И верно: они снова светились, неярко, но все же заметно. Повинуясь внутреннему голосу, я вытянула их на восток. Там, куда упал серебряный отсвет, песок замерцал. Не весь – лишь тонкая полоска тропинки.

Мы втроем проследили, как извилистый путь скрывается в оврагах, взбирается на возвышенности, извивается прихотливо, огибая деревья… Мои руки уже не светились, но, раз проявленная, тропа осталась видимой. Правда, она больше не мерцала. В россыпях пепельного цвета песчинок просто вытянулась белая лента, так и манящая воспользоваться ее приглашением.

Спину пробрало морозом, и я резко обернулась. Показалось, что в глубине леса мелькнула какая-то тень, но, если там кто-то и был, он двигался слишком быстро, чтобы мы успели его рассмотреть. Марий настороженно смотрел в ту же сторону, что и я. Совий предпочитал оглядываться через прицел лука. Мне подумалось, что за то время, что нам придется провести в Чаще, оружие прочно срастется с нашими руками. Я тоже не выпускала свой кинжал, медленно поглаживая знак буревестника.

– Не знаю, как у вас, а у меня такое гостеприимство доверия не вызывает, – озвучил наши общие мысли Марий. – Совершенно не горю желанием встречаться с тварью, напугавшей целую стаю злыдней. Пока пойдем по их следу и посмотрим, что еще заготовила нам Чаща.

– В твоих умных книжках не говорилось о том, как найти лаум? – насмешливо поинтересовался Совий.

Я навострила уши, но Марий лишь покачал головой, не ответив на колкость охотника.

– Некому было писать книги, когда они исчезли. Предположения, догадки, теории – вот и все, что я находил. Убедительные теории, должен признать, иначе я бы не задумал всю эту авантюру. Но если вы ждете от меня инструкций – лучше избавьтесь от этих надежд сейчас, пока за вас их не уничтожили навьи твари.

Мы медленно двигались вперед. Медленно не потому, что что-то мешало, – напротив, идти было легко и удобно, словно по вытоптанной земле. Если б не тяжелый воздух, вызывающий одышку, и не постоянное ощущение взгляда в спину, я бы даже получила удовольствие от нашей маленькой прогулки. Было какое-то жутковатое очарование в Чаще: она отталкивала и манила одновременно. Я заметила, что по пути нам не встретилось ни единого источника воды – даже захудалого болотца или ниточки ручья. В то же время я чувствовала, что вода есть, просто заперта слишком глубоко под землей и не может пробиться наружу. Бурлящая ярость и дрожь эхом отозвались во мне. Странно было так думать о воде, но я бы сказала, что она… гневалась.

Тихое горловое рычание прозвучало словно гром среди ясного неба. Нам навстречу из изменчивых теней Чащи бесшумно вышло существо, и поначалу мне показалось, что это сами деревья каким-то чудом или с помощью колдовства вытянули из земли корни, чтобы прогнать незваных гостей. Мгновение тварь постояла неподвижно – а потом стала приближаться, и с каждым ее шагом метку на спине жгло все сильнее. Я невольно пошевелилась, и житель Чащи замер и повел мордой, состоящей, казалось, из сплошных корней, – должно быть, принюхивался. Светлые на голове, корни темнели и утолщались книзу, образуя изогнутое тело с длинными лапами. Кое-где они позеленели и едва двигались; в иных местах непрестанно извивались, сплетались и расходились вновь, напоминая змей.

– Я тебя узнала, – прошептала я.

Рука с кинжалом вдруг стала нестерпимо тяжелой, и я уронила ее вдоль тела.

Это была та самая тварь, что преследовала меня на живом берегу Черницы. Это из-за нее я оказалась возле курганов и зачем-то пошла в воду, как была, в сапогах и одежде.

И это от нее меня спас Совий.

Будто отзываясь на мои мысли, Лис судорожно вздохнул и до треска оттянул тетиву. На его руках и лбу вздулись вены. Охотник медленно выдохнул, успокаивая сердцебиение и готовясь спустить стрелу. Марий что-то сделал, и на его руке развернул лепестки черный огненный цветок. Дейвасы готовились нанести удар – а я лишь стояла и смотрела в глаза чудовища, вспыхивающие промеж корней смутно знакомой зеленью, рассеченной вертикальным зрачком. От него исходил треск: корни постоянно двигались, сплетались, поднимались в воздух, будто щупали его, расползались – и тогда в просветах виднелся лес. Сплетение светотеней и непрекращающееся биение корней создавали ощущение, будто существо ни на минуту не остается в покое. Все его тело шевелилось и извивалось, на самом деле напоминая клубок змей.

Мы пошли друг другу навстречу одновременно.

– Ясмена, стой! – крикнул Лис, но я не ответила.

Совий, отчаявшись дозваться меня, направил лук на тварь и спустил зазвеневшую тетиву. Но лесное создание только мотнуло головой, и обломки стрелы упали на белесый мох. Оно продолжало идти и тогда, когда Марий вихрем тьмы, серебра и мрамора пересек его путь и вскинул меч. Оно рвалось ко мне через дейвасов, не пытаясь причинить им вред, и я двигалась ему навстречу, как привязанная. Оружие людей вязло в хаотичном движении корней. Магия гасла в плену тихого треска. Я знала, что может остановить лесного гостя, но не собиралась озвучивать это знание. Я хотела, чтобы он приблизился. Хотела его коснуться.

Вспыхнуло, и существо впервые взревело от боли, вскинув пасть с корнями-кинжалами к свинцовому небу. На его спине разгоралось пламя. Красные отсветы упали на лицо Мария – так мог бы выглядеть демон. Лесной гость завертелся на месте, потом упал и начал кататься по земле, пытаясь сбить огонь, но тот лишь сильнее разгорался, и корни его тела чернели и обугливались на моих глазах.

– Нет! – вскрикнула я и потянулась к созданию. – Не делайте ему больно!

Дейвасы не услышали меня. Они наблюдали за агонией того, кого сочли врагом, разойдясь в разные стороны. Я побежала навстречу стонущему существу, чувствуя, как теплеют руки. Мне не надо было снова с глупым видом рассматривать их, чтобы понять, что они светятся серебром. Метка лаумы полыхала просто нестерпимо. Создание из корней металось, мотало головой, скребло морду лапами и пятилось прочь. Я протянула к нему светящиеся руки, но коснуться не успела – кто-то перехватил меня поперек талии и оттащил от агонизирующего порождения Чащи.

– Что ты творишь?! – крикнул Совий, пытаясь удержать меня.

Я же вырывалась как сумасшедшая, пытаясь добраться до существа и коснуться его своей силой, вылечить, как делала это сотни раз. С людьми, но разве есть разница? Это просто сила, несущая исцеление, она принадлежит всем, она как вода – пьют люди и звери, птицы и рыбы, даже нечисть пьет, и нет ограничений, что чью-то жажду она утоляет, а для кого-то не подходит. Вот так и сила раганы – а может, лаумы, – бьющаяся во мне и толкающая навстречу созданию из корней, пела на языке без слов, что не только людей от навьих ран можно исцелять, но и самих навий – тоже.

Ведь все они разные. И со многими из тех, кого по привычке зовут навьими тварями, люди давно уже живут бок о бок – торгуют, просят о помощи и даже влюбляются.

Совий не удержался, упал, и я повалилась вместе с ним, потеряв равновесие. Над нами встал Марий, пылающим мечом отгораживая нас от мечущегося существа. Я полными слез глазами смотрела, как оно пытается сбить пламя. В конце концов, не выдержав, лесной гость взревел протяжно и длинными скачками бросился прочь, быстро скрывшись в молчаливых густых тенях промеж серых стволов.

Я отпихнула Совия и с трудом встала. Ноги казались ватными, но все же удержали меня. Я поймала взгляд охотника и тут же окрысилась:

– Чего тебе?!

– Что с тобой происходит, Ясмена? – тихо спросил охотник.

У меня не было ответа – я и сама не знала. Чаща словно меняла меня, исподволь, незаметно, и я не была уверена, что эти изменения мне по душе. Но еще сильнее пугала мысль: что, если я всегда знала о том, о чем беззвучно поет сейчас моя сила? Что, если на самом деле я лишь притворялась такой же, как обычные люди, боясь смерти в огне?

Глаза щипало. Но я достаточно наплакалась на том берегу, чтобы рыдать еще и на этом.

Я точно знала: лесное чудище не причинило бы мне вреда. Оно тянулось ко мне так же, как и я к нему. Я словно почувствовала с ним… родство. И оттого было еще больнее понимать, что я уже никогда не пойму, почему мне так показалось.

– Мы не знаем, где искать лаум. Ни у кого не можем попросить о помощи. Но нападаем первыми, даже если нам ничего не угрожает. Прекрасная тактика. Знаете, у меня есть еще более замечательное предложение, – я встала на белую тропу и с вызовом поглядела на настороженно замерших дейвасов. – Мы пойдем на восток.

* * *

В этом странном месте не было рассветов и закатов. Темнота упала внезапно, как будто кто-то набросил на лес черный платок. Она казалась такой же густой и тяжелой, как и воздух, и на расстоянии вытянутой руки уже невозможно было ничего рассмотреть. Белая тропа тоже растворилась во тьме. Марий попытался осветить ночь огнем, но у него не вышло. Чаща заставляла нас играть по своим правилам, и нам с неохотой пришлось согласиться. Дейвас объявил привал.

Только сев и вытянув ноги, я поняла, как устала. Все тело ломило, словно мы отшагали не один десяток верст, но судить о расстоянии было сложно. Деревья выглядели одинаково, а тропка знай себе вилась промеж стволов, не меняя ни размеров, ни направления.

За время пути на нас еще несколько раз нападали злыдни, а однажды вязкую тишину прорезал тонкий детский плач. Он резанул по слуху и сердцу с равной силой. Марий остановил меня, схватив за руку. Совий пытался понять, откуда доносится звук. Я посмотрела на них обоих по очереди и, преодолевая ноющее чувство в груди, прошептала:

– Детям тут взяться неоткуда, вы же понимаете?

– Я не собираюсь мчаться на выручку прямиком в пасть неизвестной твари, – хмуро глянул на меня охотник. – Но проверить, нельзя ли ее уничтожить, точно не помешает.

– Зачем? – Марий вздернул бровь в своей излюбленной манере, но вопрос он задал правильный. – Ты собираешься вырезать все население Чащи? Спешу тебя расстроить, но на это человеческой жизни не хватит. Хотя бы потому, что она очень быстро оборвется – Пряхи не успеют закончить нитку.

– Затем, что я этот плач слышу уже верст пять. Эта тварь движется следом за нами, пробуя свои силы. И я не хочу оставлять за спиной нечто столь настырное.

Мы с черноволосым дейвасом переглянулись. Не знаю, как Марий, а я точно устыдилась. Я ничего не слышала до этой минуты, и Болотник, судя по его недоверчивому виду, тоже.

Совий меж тем уже свернул с тропы и осторожно крался вперед, отодвигая слишком низко опустившиеся ветки. Как бы мне ни хотелось сесть на землю и подождать его возвращения прямо здесь, просто так отпустить рыжего в молчаливо смыкающийся за ним мертвый лес я не могла. Поэтому, тяжко вздохнув и проверив, легко ли кинжал соскальзывает в ладонь, пошла следом. Когда я проходила мимо Мария, дейвас только покачал головой, но я все же услышала его шаги за спиной.

Плач становился все ближе. Мы вынырнули из-под ветвей: впереди расстилалась поляна с серебристо-белой, будто заснеженной травой. Посреди полянки скорчилась на пеньке низенькая фигурка.

Ребенок весен четырех с виду раскачивался из стороны в сторону и жалобно всхлипывал. Хоть я и знала, что это ловушка, причем ничем не прикрытая, меня все равно затопили жалость и желание утешить малыша и скорей отвести домой к маме.

Совий бесшумно снял лук с плеча. Но, видимо, даже того крохотного, неслышного нам с Марием звука хватило, чтобы потревожить стенающую навью тварь. Она вскинула личико – человеческое, вот только глаза горели нехорошим огнем, – и растянула в оскале огромный зубастый рот.

– Мамочка, – всхлипнуло существо и сорвалось с места, кинувшись прямиком… ко мне.

На ходу из маленького тельца, с жутким треском прорывая плоть, прорезались восемь паучьих ног. Нечисть скалилась и шипела, от каждого удара волосатых лап о землю в воздух поднималось облачко белесой пыли. Чем ближе тварь подбегала к нам, тем явственней слышался треск. Опустив глаза, мы похолодели: жуткий паук шествовал прямиком по костям – это они рассыпались в прах, засыпавший всю поляну до последней травинки.

– Может, она тоже хочет залечить раненую лапку? – сьязвил Марий, намекая на мой недавний порыв исцелить создание из корней.

Я не успела возмутиться: тварь уже добежала до нас, и закипел бой. Дейвасы кружили вокруг паука, словно хищные птицы, но тот молниеносно крутился во все стороны, блокируя стрелы и удары черного меча. Лжепаук рвался ко мне как одержимый и, в отличие от лесного гостя, явно горел желанием порвать меня на части. Марий попытался ударить огнем, но тот почему-то не причинял твари вреда, бесполезно растекаясь по ее щетинистому бурому телу. Я прицелилась и метнула кинжал в тот момент, когда тварь развернулась к Совию. Попала – одним из восьми глаз стало меньше. Вот только пауку такая рана, видно, показалась оскорбительной, и он решил одним ударом покончить со мной. Присел, напружинился – и прыгнул, перелетев через дейвасов и обрушившись передо мной вонючим клубком острых когтей, голодной пасти и залитого серой кровью детского личика. Я оцепенела, чувствуя, как до дрожи натянулась нить моей жизни. Прямо сейчас Пряхи примеривались, как ловчее ее обрезать, а все, что я могла, – с ужасом смотреть в глаза существа, жаждущего испить живой крови.

В нос ударил запах живицы, и паука сбил темный крупный силуэт. По ушам резанул визг, и я скорчилась, зажимая их руками. Визгу вторили утробный рык и знакомый стрекот корней. Лесной гость с обугленной спиной рвал паука на части. На мгновение он поднял голову, испачканную серыми потеками, и ощерился, будто говоря: уходи! Прежде чем я успела пошевелиться, дейвасы подхватили меня с двух сторон и утащили прочь, пропустив мимо ушей все то, что я им высказала, отчаянно пытаясь вырваться и вернуться, чтобы помочь лесному гостю.

С того момента я не проронила ни слова.

* * *

Я распахнула глаза, чувствуя, как бешено колотится сердце. Показалось, что кто-то тронул меня за плечо, и я вскинулась, опираясь на локоть, но в нашем маленьком лагере царила тишина. В двух шагах от меня, завернувшись в кафтан, спал Марий. Его лицо во сне напоминало статую – такое же холодное, безжизненное и прекрасное. Я на секунду засмотрелась, но потом тряхнула головой и беззвучно выругалась. Похоже, не встреться мне Совий первым, и шансов избежать рук Мария не было бы никаких – так сильно он меня притягивал.

Слава Сауле, что отвела этакое счастье.

Оглядевшись, я увидела Совия. Он сидел чуть в стороне, обмякнув и свесив голову на грудь. По его виду можно было подумать, что сон настиг его на ходу. Скорее всего, так и было: Совий вызвался стеречь первым. И я глубоко сомневалась, что охотник просто так взял и уснул бы на страже. По спине протянуло морозом от осознания, как легко Чаща могла справиться с нами – всего лишь наслав крепкий сон. Но отчего-то никакая нечисть нас не побеспокоила…

Стоило подумать о нечисти, как мое внимание привлекло неяркое свечение. До боли вглядевшись в темноту, я увидела огонек, словно кто-то нес зажженную лучину. Показалось даже, что неверный свет обрисовывает силуэт человека. И это был очень знакомый силуэт.

– Мама?

Я вскочила на ноги, продолжая всматриваться в ночь. От резкого движения закружилась голова, и я заморгала, прогоняя муть перед глазами. Когда я снова нашла взглядом огонек, он уже отдалился, будто несущий его человек уходил прочь. Я застегнула куртку, скрутила волосы в пучок, чтобы не зацепиться ими за ветки, и побежала вслед за удаляющимся огоньком. Собственные слова о том, что древний дейвас как-то сумел открыть дорогу в мир Нави, породили в сердце робкую надежду. Что, если мама увидела меня оттуда и пришла на помощь? А даже если это не она – может, наша затея все же не так безнадежна и лаумы действительно сумели выжить в Чаще?

Промелькнула мысль, что идти одной в непроглядную темноту, даже не попытавшись разбудить дейвасов, – это чистое безумие. Но тут же исчезла, словно ее кто-то смахнул рукой.

Я быстро запыхалась и задышала ртом. Кисельный воздух с трудом наполнял грудь, и привычный темп хождения по лесу долго выдержать не удалось. Огонек, к которому я едва приблизилась, стал удаляться. Я открыла было рот, чтобы окрикнуть того, кто держал путь в ночной Чаще, но нога вдруг соскользнула с дороги и с хлюпаньем ушла в воду.

Похоже, водоемы здесь все-таки были.

Я рывком выдернула ногу, вода едва залилась в сапог, но ее холодное прикосновение словно вернуло мне разум. Я заполошно огляделась: вокруг, насколько хватало глаз, простиралось болото. Как будто гигантское черное зеркало разбилось и осколки его плашмя упали на землю. Тут и там из зеркальных просветов вытягивались корявые чудища, чуть светящиеся в темноте зеленым. Я скорчилась, осознав, что стою на крохотной кочке. Стоило шагнуть в любую сторону, и я провалилась бы в трясину, не успев даже вскрикнуть.

Самым жутким на этом болоте была тишина. Не квакали лягушки, не жужжали комары, не ухала выпь. Глубокая, безграничная тишина душила и лишала ориентиров. Показалось, что я оглохла, и я судорожно дернула сухим горлом. До ужаса захотелось подать голос, чтобы услышать хотя бы саму себя. Но чувство опасности сжало затылок длинными липкими пальцами, и я не издала ни звука. Напротив, постаралась даже дышать как можно реже и тише.

Сбоку раздался плеск. Я медленно повернула голову в ту сторону и увидела, как на соседнюю кочку неуклюже выбирается багник[20] Выглядело это так, будто огромная куча грязи медленно пожирает клочок земли. Багник полностью втянул свое расплывчатое тело, покрутился, повздыхал, и его туша пошла рябью. Я старалась не моргать, но все равно пропустила момент, когда багник натянул личину сутулого человека, покрытого шерстью. Нечисть подняла голову и втянула воздух вывернутыми ноздрями, в мертвенном свете болотных деревьев блеснули выпученные глаза. На открытом пространстве спрятаться было некуда, да и вряд ли это помогло бы: багник уже приманил меня мороком желанной встречи. Он знал мой запах, знал, что я поддалась его чарам. Потому не спешил и не выискивал меня по всему болоту – понимал, что я и так никуда не денусь.

Я же готова была сейчас искупаться в грязи с головы до ног, лишь бы спрятать свой запах и укрыться от навьей твари…

Удобно устроившись на кочке, багник повернулся в мою сторону.

– Ты… бррум… сладко пахнешь… человек…

Багник хлюпал и булькал, как болотная жижа. Его слова перемежались странными звуками, но я понимала всё, что он говорил. Вот только отвечать не торопилась.

– Поговори со мной… булх… бррум… Нечасто… брум… мне попадается живое мясо.

– Ясмена!

Я закрыла глаза и мысленно обложила Совия, горланящего на всю Чащу. Похоже, охотник потерял голову еще быстрее меня, раз решил ночью в Нави поорать.

– Ясмена, где ты?

Сгусток темноты взлетел над болотом и разбился на сотни белых и красных искр. Вспышка отразилась в круглых глазах багни-ка и до последней черточки высветила меня, скорчившуюся на клочке сухой земли. Нечисть увидела меня и растянула в улыбке полный гнилых зубов рот.

– С-сладкое… мясо… – без всплеска болотная тварь ушла под воду.

Я плюнула на прятки и выпрямилась, крикнув:

– Я здесь!

Взлетела вторая вспышка. Из воды взметнулась темная туша, в нос шибанул запах мертвечины, и я взмахнула кинжалом, одновременно призывая силу раганы. Удар мощной лапы вышиб из легких весь воздух, и я рухнула в ледяное болото. Противная вонючая жижа залилась в нос и распахнутый в крике рот, связала по рукам и ногам, перепутала местами верх и низ… Где-то в стороне взревело, и вода забурлила, когда багник нырнул следом и защелкал зубами, пытаясь схватить желанную добычу. Каким-то чудом я увернулась и наугад ткнула кинжалом. Я рвалась туда, где то и дело вспыхивал белый свет, отчаянно надеясь, что это дело рук Мария и там я смогу дышать. Я едва успела поднять лицо над поверхностью болота, как багник схватил меня за ногу и дернул обратно на глубину. Глотнув густого воздуха, я без вскрика ушла под воду. Багник тянул меня на дно. Вода давила все сильнее, и вдруг я поняла: она полна злобы. Ее спеленали тугими берегами, отрезали живые ключи, закрыли от нее небо и запретили обновляться и падать дождем. Она была в плену и ярилась на тех, кто это сделал. Я потянулась к злости воды, и пальцы закололо, будто в них впились сотни крохотных игл. Только это были не иглы – капли. Я попросила у каждой капли ее злость и собрала всю в один клубок.

А потом швырнула его в багника.

Его отбросило наверх, туда, где неистовствовал Марий. Огнено-сец не растерялся, и в отчаянно взвывшую нечисть ударила молния. Багник завизжал и начал расползаться в неопрятную кучу. Сверкнула вторая молния, за ней третья. Болотная тварь не успела завершить преображение. Обугленное тело, застрявшее на полпути между обликами, медленно поднялось к поверхности и закачалось, пуская круги по черному зеркалу.

Мои руки и ноги словно были опутаны жесткой веревкой. Я дернулась, пытаясь выбраться из болота, – но не успела. Ряска наматывалась со всех сторон, как живая, а с глубины уже спешили новые твари, привлеченные шумом и запахом добычи. Я рванулась наверх изо всех сил, даже не подумав, что могу снова попросить помощи у воды…

Сильная рука ухватила меня за шиворот и выдернула на твердую землю. Я даже не удивилась тому, что чуть не утонула всего в паре шагов от края болота. Я вообще ничему не удивлялась, потому что была очень занята тем, что выблевывала вонючую холодную жижу, пропитавшую меня, казалось, до самых костей.

Совий поддерживал мои волосы, пока я не пришла в себя настолько, чтобы сесть и отдышаться. Охотник протянул флягу, и я присосалась к ней, забыв, что сама велела беречь воду. Я ждала нравоучений от Мария, но вместо них дейвас присел на корточки и погладил воздух над моей головой. По спине потекло тепло, обнявшее меня пуховым одеялом. А когда Болотник встал и отвернулся, так и не проронив ни слова, я поняла, что обсохла и согрелась.

– Я видела маму, – неожиданно вырвалось у меня.

Мне было стыдно за то, что я так безрассудно покинула лагерь. Оправдываться я не собиралась, но мне слишком хотелось хоть с кем-нибудь поделиться своими чувствами. Может, если рассказать кому-нибудь, то я перестану бросаться на любой манок, как блаженная…

– Это был обман, – отрезал Марий. – Твоей матери здесь нет. Где бы она ни находилась, если б она попала в Навий лес, то не выжила бы. Ты почти угадала. Чаща – верхняя часть Подземного мира. Все духи уходят ниже либо становятся нечистью. Впрочем, нет, я ошибся. Если это твоя мать, то она давно стала навьей тварью. И тогда бежать к ней с распростертыми объятиями – мысль еще более идиотская, нежели уходить ночью за миражом.

– Марий, заткнись, – холодно процедил Совий, прожигая дейваса взглядом.

– А то что? Всадишь в меня стрелу? И будете блуждать здесь, пока вас не сожрет какая-нибудь нечисть. Я из нас троих единственный, кто способен трезво принимать решения.

Марий не успел договорить, как воздух вспорол кулак и с хрустом влетел в его лицо. Убивать Болотника Совий не собирался, но проучить – еще как. Голова дейваса мотнулась вбок, и он непроизвольно отступил на пару шагов. Возле подошвы его сапог заплескалась черная жижа. Болото – пока еще вдалеке – колыхнулось, на поверхности показалась чья-то безобразная морда и бесшумно ушла на глубину Марий тронул холеными пальцами струйку крови, растер темную жидкость между пальцев и усмехнулся:

– Вот теперь к нам точно заявится вся та нечисть, что еще не видела представление, которое мне пришлось устроить из-за нашей маленькой раганы. Или все же лаумы?

Я встала на ноги и сбросила с себя кафтан дейваса. Меня тут же затрясло от холода, но я только вскинула голову, надеясь, что с гордостью, и взглянула в глаза Марию. Потом сделала два шага и уронила тяжелое черное одеяние на хлюпающую землю у его ног.

– Он прав, Совий, – оба уставились на меня с таким удивлением, что при иных обстоятельствах я бы рассмеялась. Но сейчас я за все сокровища мира не заставила бы себя даже улыбнуться. – Я сглупила и подвела нас всех. Больше этого не повторится.

На лице Мария мелькнуло что-то похожее на смущение, но, возможно, мне это привиделось. Он ничего не ответил. Наклонился, поднял кафтан и набросил его на плечи. И отошел от воды как раз в тот момент, когда на берег выметнулась корявая, похожая на плеть лапа. Не зацепив добычи, лапа проворно убралась обратно. В глубине болота раздался недовольный рев, но никто из нас не обратил на него внимания.

– Возвращаемся на дорогу, – только и буркнул дейвас, выходя вперед.

Глава 24

Кровь и туман

Место, где мы заночевали, нашлось совсем неподалеку. Почему же я не почуяла топь заранее, до того как по-глупому в нее провалиться? Ведь раньше я всегда могла с легкостью понять, близко ли вода и какая она – речная, озерная или болотная. Словно тяжелый воздух Чащи забил нос, оставив только возможность дышать, а все остальное отобрал…

Мы быстро уничтожили следы лагеря и направились в сторону тропы, белевшей промеж стволов, как и накануне. Казалось, вот она, рукой подать. Но сколько бы узловатых стволов мы ни обогнули, ближе узкая ленточка так и не стала. В ветвях, невидимая глазу, гулко ухнула сова, и я вздрогнула от того, насколько неуместен был здесь этот привычный звук. Внутри меня что-то трепетало, как пойманная птичка. Я не сразу поняла, что это моя сила перекликается с ручьями и озерами, томящимися под Чащей, но зов их был едва ощутим. Слишком надежно огненосцы порвали связь между водяницами и их родной стихией, и все, что осталось раганам, – обрывки некогда великого дара.

Воздух сгустился еще сильнее. Тропа все так же приветливо манила ровной ленточкой впереди, но теперь ясно виделось, что мы не приблизились к ней ни на шаг. Сова ухнула еще раз и замолчала. Земля чуть вздрогнула, словно подталкивая нас вперед. Нежданно-негаданно деревья расступились, и мы замерли на опушке, удивленно разглядывая широкую просеку. Ее вид навевал тревогу. Заваленная поломанными стволами, она выглядела так, будто ее выжгли колдовским огнем. Обломки веток торчали тут и там гнилыми клыками. Земля была густо усыпана щепой, трухой и золой. Везде, где оставалось хоть немного свободного места, росли странные цветы. Невысокие мясистые стебли венчали гроздья красных шариков. Они были до того похожи на капли крови, что я задрожала и отступила. Чутье говорило, что не стоит к ним приближаться.

Но тут я услышала голоса. Они были легкие, едва различимые: словно я стояла за толстой дверью, а за ней переговаривалась целая толпа. Голоса шептали о чем-то бесконечно далеком и древнем, о том, что было на месте Серой Чащи еще до того, как проросли ее первые ростки. Слов я разобрать не могла, но от образов, возникающих под опущенными веками, стало дурно.

– Что это за дрянь? – прошептал Совий.

Его лицо побелело, охотник сжал губы и потянул из ножен длинный кинжал. Марий приподнял руку, и она окуталась краснорыжим пламенем – тем самым, что я уже видела в Яви. Голоса стали громче, в них появилась злость.

– Что бы это ни было, нам придется пересечь сей дивный сад. Заткните уши, идем след в след. Заметите что-то опасное – еще более опасное, чем шептуны, – подаете знак остальным. И без самодеятельности. Я уже хочу перерезать вам глотки, а мы еще даже не ступили на их землю, – отозвался Марий и вышел вперед с мечом в одной руке и огнем в другой.

– Почему бы тебе просто не прожечь нам дорогу? – недовольно осведомилась я, размышляя, чем бы отгородиться от голосов.

Шепот звучал неотступно, навязчиво, вытеснял все иные мысли и заменял их раздражением и злостью.

– А почему бы тебе с ними не договориться? В тебе же кровь лаум, а они были вхожи в два мира из трех. У кого больше шансов, спрашивается?

– Твои прадеды поработали на славу, чтобы я не смогла этого сделать, – огрызнувшись, я прижала пальцы к вискам и поморщилась: голова начала неприятно ныть, и это отвлекало. – Нам стоит поспешить.

– Если вы закончили упражняться в красноречии, сообщаю: дорога отдаляется, – тревожно бросил Совий.

Мы с дейвасом прожгли друг друга взглядами напоследок и след в след – Марий первым – вышли из тени серых деревьев.

Цветы раскачивались, наклоняясь друг к другу кроваво-красными головками, словно что-то обсуждали. Их голоса плыли над поляной, и я видела их внутренним взором: пурпурно-синие, неприятного гнилостного цвета. Я старательно уклонялась от прикосновений длинных лент. Сверху нещадно палило солнце. Впервые за то время, что мы провели в Чаще, оно засияло на синем куполе неба, но радости в том не было. Здесь даже солнце было словно рождено чьей-то злой волей. В местах, где его лучи касались кожи, она быстро краснела и начинала чесаться. Я накинула на голову капюшон и натянула рукава рубахи до кончиков пальцев. Осторожно вдохнув, удивилась: воздух оказался нежным и сладким, им хотелось дышать полной грудью – совсем как в тот соловьиный вечер в Приречье, напоенный ароматом черемухи. Тот вечер, когда я повстречала Совия…

Я поняла, что застыла на месте, лишь когда почувствовала несильный толчок в спину. Я возмущенно оглянулась на Совия. Он замотал лицо и нос тряпкой, так что на виду остались только карие глаза, потемневшие и злые. От его взгляда я мгновенно пришла в себя и смутилась, осознав, что снова попалась на удочку Чащи. Из нас троих я оказалась для нее самой легкой добычей. Я стиснула зубы и погладила кинжал с клеймом буревестника. Его прохладное прикосновение окончательно прогнало ядовитый шепот, и я смогла дышать чуть свободней.

Дейвасы, каждый по-своему, тоже справились. Нам почти удалось пересечь поляну: впереди поднимался наверх ее край, почти свободный от кровавых цветов, и мы устремились к нему. Почти бегом мы вырвались на полосу выжженной земли, где цветов не было вовсе. Но стоило начать карабкаться по склону, как нас словно схватила огромная рука и развернула обратно.

– Что за?.. – опешил Марий.

Совий попробовал снова – и вновь неудача. Я вытянула перед собой руку и медленно пошла вперед. Едва пальцы пересекли незримую черту, как та же сила развернула меня и оттолкнула прочь.

Я едва удержалась на ногах. Мы пробовали снова и снова, вместе и поодиночке – все тщетно.

Когда меня развернуло в очередной раз, я приметила, что цветы начали раскачиваться, хотя ветра не было. Снова зазвучал вкрадчивый шепот, но теперь в нем можно было различить отдельные слова. Они сплетались в рассказ, и был он – обо мне. Цветы напевали, что я родственна Чаще. Шептали, что мое место здесь, а мой дом – на границе между мирами. Грустили, что я привела врагов под кроны вековечных деревьев, но радовались, что смогут мне помочь. Тяжелые гроздья манили наклониться и сорвать лепестки, растереть их между пальцев, а потом – коснуться плоти незваных, чужих живых, манящих горячим током своей крови. Проникнуть в их нутро, искупаться в алом, согреться последним биением сердец и напитаться силой. Я облизнулась и тайком принюхалась: от растерянно замершего рядом Совия пахло жарко, от ругающегося Мария – искристо и щекотно, словно от кружки с вином. Черноволосый дейвас показался более вкусной добычей, и я осторожно придвинулась ближе к нему. Протянула руку, желая коснуться прохладной кожи…

Жужжа рассерженным шмелем, рунический меч нацелился в мою грудь. Марий и сам дрожал, по его виску скатилась капелька пота. Совий пятился и бормотал что-то, осоловело мотая головой, а мы с черноволосым дейвасом замерли друг напротив друга. Болотник процедил сквозь зубы ругательство. Он смотрел на меня как на хищного зверя, внимательно следя за каждым моим вздохом, а я думала лишь о том, как подобраться к нему еще ближе.

Беззвучно и оттого еще более страшно от плеч к пальцам Болотника потек черный огонь. В отличие от красного, он был больше похож на густую влагу, капая на песок. Марий поднял одну руку, и черное пламя стало скапливаться в его ладони. Дейвас не стал медлить и попросту швырнул этот огонь в меня.

Я, не думая ни о чем, заслонилась рукой, уже понимая, что пропала. Но удара и следующей за ним жгучей боли так и не случилось. Вместо них я почувствовала только легкие брызги на лице и услышала шипение. Несмело отведя руку от лица, я застыла, не веря своим глазам. Передо мной дрожали стены: в пяди от меня журчала вода – та самая, что билась в оковах под землей. А сразу за ней гудел рыжий огонь – такой же по цвету, как волосы Совия. Черный пламень Болотника рассыпался прахом, не сумев преодолеть сразу две преграды. Я поймала ошарашенный взгляд Совия и слабо улыбнулась ему. Одежда на его запястьях тлела, волосы закрутились и обуглились на концах. Я протянула ему руку, и охотник крепко стиснул мою ладонь. Защита рухнула на землю, но не исчезла, а разделилась. Вода обвилась вокруг моей свободной руки, а огонь обнял руку Лиса. Мы одновременно посмотрели в сторону невидимого барьера и указали на него своим стихиям. Они сорвались в полет, сплетаясь в единое целое, и обрушились на часть мира, не выпускающую нас из ловушки.

Мы упали на колени там же, где стояли, по-прежнему не расцепляя пальцев. Шепот исчез вместе с барьером, а воздух вернулся к уже привычной вязкости, но сейчас мы были ей рады.

Неподалеку застонал Марий. Он выглядел так, словно в одиночку поднял непосильный груз и едва не надорвался. Рубашка на его груди еще дымилась.

– Стоило бы предупредить, что собираетесь тянуть силы, – выдохнул он сквозь зубы, прижимая ладонь к прорехе.

О том, что чуть не убил меня, дейвас не обмолвился ни словом, равно как и о моем временном помешательстве. Я кое-как, с трудом преодолевая звон в ушах, поднялась на ноги. Покачнулась, но устояла. Заплетающимися шагами дошла до дейваса, споткнулась на последнем и почти упала ему на грудь. Он подхватил меня и осторожно прижал к себе, не давая снова рухнуть на землю. Я нащупала ожог и закрыла глаза, обращаясь к силе раганы. Исцеляющее тепло хлынуло через пальцы, сращивая поврежденную плоть. Закончив лечение, я оттолкнула Болотника и осталась стоять, слегка покачиваясь. Он попытался было поддержать меня, но Совий его опередил, и Болотник неохотно отступил.

Мы пытались восстановить дыхание, когда я что-то почувствовала. Обернулась – и не смогла сдержать радостной улыбки, увидев жутковатую тень, похожую на огромный клубок змей. Старый знакомый – лесной гость с подпалинами на спине – застыл на краю обрыва, глядя на нас изумрудными глазами с вертикальным зрачком. Я пошла ему навстречу, не обратив внимания на предостерегающий окрик Мария. Мне хотелось коснуться потрескивающих корней и понять, почему же это существо кажется мне таким родным. Но тут на высокую холку легла тонкая, будто высохшая рука, и рядом со зверем возникла она.

Я не могла бы подобрать другого слова, потому что худая фигура словно соткалась из теней Серой Чащи. О каждую черту ее лица можно было порезаться. Тонкие бескровные губы были плотно сжаты. Белесые, как мох под ногами, ресницы затеняли глаза, и их цвет разглядеть не вышло, но мне вдруг стало тревожно – что-то с ними было не так. Женщина втянула воздух, и тонкие ноздри затрепетали, как у волчицы, учуявшей дичь. Качнулись заплетенные у висков косички, когда она повела подбородком из стороны в сторону. Мы настороженно наблюдали за ней, пытаясь понять, какое испытание приготовила Чаща на этот раз, а незнакомка продолжала рассматривать нас, не произнося ни слова и не пытаясь приблизиться.

Она была одета по-мужски, предплечья и голени охватывали щитки, слюдяно поблескивающие под лучами безумного солнца. Из-за ее спины выглядывало оголовье большого лука. Я поймала взгляд незнакомки и вздрогнула. Она глядела прямо на меня, чуть склонив голову к плечу. Длинные пальцы с острыми ногтями черного цвета крепко держали лесного гостя за холку. Там, где женщина касалась обугленных корней, они не шевелились, покорно признавая ее власть. Я нахмурилась при мысли, что созданию, похоже, не очень-то приятно находиться рядом с хозяйкой.

Оглянувшись, я поняла, что все пути отрезаны. За нашими спинами неразборчиво шелестели кровавые цветы, впереди дорогу закрывали беловолосая женщина и лесной гость, по бокам же непреодолимой стеной вставали морщинистые серые стволы. Молчание затягивалось, и прерывать его никто не спешил. Но в тот миг, когда воздух уже почти сыпал искрами от напряжения, белые губы разомкнулись, и женщина-волчица с усилием, словно вспоминая слова, выдохнула:

– Подумать только, и впрямь живые. Я уж думала, почудилось, ан нет – вот же, стоят как есть, во плоти и крови. Кровь… Давненько я не чуяла ее живой запах под этими кронами. Но эта кровь не простая, нет-нет. Она пахнет пеплом и железом, она опасна и… так желанна, – женщина наклонилась и зачерпнула горсть земли, на которую упали брызги от нашей с Совием ворожбы.

Мы переглянулись. Марий шагнул вперед, собираясь начать разговор, но женщина взмахнула рукой, и дейвас вдруг схватился за горло. Он открывал и закрывал рот, будто вытащенная из воды рыба. Совий не стал медлить. Его кинжал сверкнул серебряной вспышкой, но бессильно упал к ногам ведьмы, нарочито медленно перетирающей между пальцев мокрые комки. Лис помянул навью отрыжку и поудобнее перехватил лук. Я сжала собственный клинок и потянулась к расплескавшейся вокруг воде. Беловолосая вскинула голову и отмахнулась от стрел, оперенных ястребиными перьями, словно те были детской забавой. Она широко распахнула глаза – они оказались красными. Такими же красными, как живая кровь, про которую ведьма только что толковала.

– Кто ты? – хрипло прошептала она. – Почему вода тебе откликается?

Марий сипел, пытаясь сорвать мутное, будто сплетенное из тумана кольцо с шеи. Я с отчаянием глянула на него и позвала каждую каплю загнанного под землю источника, умоляя помочь и обещая взамен высвободить его из плена. С земли снова поднялся прозрачный жгут, тонкий и не кажущийся опасным, но я продолжала просить, и он на глазах становился плотнее, все более походя на лед с острой кромкой. Ведьма наблюдала за моей ворожбой, и на лице ее было написано чувство, больше всего похожее на благоговение.

– Отпусти его! – потребовала я.

Голос не сорвался, но пальцы, сжимающие водяной жгут, сводило болью от холода и гнева, что несла в себе здешняя вода. Совий опять выругался. Он не мог убить ведьму, ведь был риск, что с ее смертью кольцо с шеи Болотника не исчезнет. А от стрел, выпущенных, чтобы обездвижить ее, беловолосая увернулась играючи.

От всех, кроме одной.

Мелькнули пятна на ястребиных перьях, и одна из косичек упала, срезанная под корень. Женщина, не изменившись в лице, сорвалась с места. Лесной гость несся следом за ней длинными скачками. Только сейчас я поняла, что он не пытался ее защитить. То ли знал, что хозяйка справится сама, то ли хотел, чтобы она погибла.

Двое обитателей Чащи застыли передо мной, отсекая меня от дейвасов, и в шею уперся наконечник стрелы. Незнакомка по-прежнему не доставала лук из-за спины. Стрелу она держала в руке, будто клинок. Белое острие вжималось в мое горло с силой, отчетливо говорящей: только шевельнись, и оно пройдет насквозь. Я замерла, чувствуя, как безумно колотится сердце. Краем глаза успела заметить, что Марий упал на колени, и взмолилась:

– Прошу тебя! Я расскажу все, что ты хочешь узнать, если ты оставишь моего друга в живых!

– Друга? – красноглазая с недоумением оглянулась на дей-васов. – Друга…

Она по-птичьи резко повернулась ко мне. Продолжая одной рукой держать стрелу, другую протянула к Болотнику и плавно очертила полукруг. Туман развеялся, и дейвас с жутким хрипом втянул воздух, едва не захлебнувшись вновь вернувшейся возможностью дышать.

– Теперь говори.

– Мы… ищем лаум.

Ведьма сощурила алые глаза.

– Лжешь.

Я ждала чего угодно, только не таких слов, и растерялась. Незнакомка надавила на стрелу, и я почувствовала, как по шее скатилась горячая капля. Женщина наклонилась и быстро слизнула ее. Совий судорожно вдохнул. Я видела его через плечо ведьмы: он держал ее на прицеле, но я чуть качнула головой, запрещая ее убивать. Кое-как отдышавшийся Марий с трудом поднялся на ноги. Он по-прежнему не призывал огонь и даже не пытался оголить меч. Красноглазая облизнулась – и вздрогнула всем телом. Отдернула стрелу и отшатнулась, глядя на меня так, словно увидела впервые.

– В твоей крови туманы и дожди, но нет праха. Как это возможно?

– Потому что она та, кого мы ждали столько весен, – новый голос прозвучал как гром среди ясного неба, и мы все обернулись к опушке, откуда явилась ведьма.

Я почувствовала, как в груди зарождается нервный смех, и с трудом его подавила. Если уж одна красноглазая навья чуть не придушила Болотника и играючи отбилась от Лиса, то с пятерыми нам точно не совладать. Они вышли из сумрака одна за другой – худые, высокие, в одинаковой одежде, по цвету легко сливающейся с вечной серостью Чащи. Лесной гость, повинуясь властной руке, склонил морду к земле и длинными скачками унесся прочь. Четыре ведьмы, таких же беловолосые и красноглазые, стояли чуть позади, и каждая из них держала кого-то из нас на прицеле. Жутковато было видеть, что и свою соратницу они тоже выцеливают – неужто лишь потому, что она подошла к нам слишком близко?

Но все мысли будто выбило из головы, когда я увидела ту, кто их вел.

– Яросвета…

Ее кожа выглядела такой же иссушенной, ногти были такими же острыми и черными, а глаза – кроваво-красными, как у остальных. Но это была она – та самая лаума Яросвета, чьи труды по лекарскому искусству мне читала в детстве мама. А позже я нашла их копии в том самом кованом сундуке, что стоял в доме знахарки.

И это значило, что лаумы все же спаслись.

Вот только много ли от них осталось?..

* * *

– Панна Яросвета, – голос Мария был все еще хрипловат из-за туманного кольца, но это не помешало ему отвесить лаумам поклон, полный уважения. Поневоле я задумалась, удостаивался ли хоть кто-нибудь там, в оставленном нами мире, такой чести. – Признаться, я не чаял встретить вас, хоть и надеялся в душе.

– Вы, дейвасы, всегда умели трепать языком, – лаума насмешливо улыбнулась, но смутить Мария было не так-то просто. Он начал говорить, но женщина взмахом руки приказала ему замолчать. Болотник не рад был такому обращению, но все же умолк и отступил к Совию.

Лаума мазнула взглядом по Лису и повернулась было ко мне, но вдруг прищурилась и посмотрела на него внимательней. Парень ответил ей таким же взглядом, но приветствовать, в отличие от Мария, не торопился. Уголки губ водяницы приподнялись в холодной ухмылке, и мне снова стало не по себе. Такая улыбка могла бы быть у охотника, пришедшего проверить силки и обнаружившего в них сразу трех зайцев вместо одного.

Яросвета выглядела гораздо старше, чем на картинках в моих книгах. Ее лицо покрылось сеткой морщин, но спина осталась ровной, будто у княжны. Венок из густых гладких волос, переливающихся серебром, смотрелся богаче любой короны. Когда старшая лаума начала спускаться к нам, ее движения были ловкими и быстрыми. Поравнявшись с замершей возле меня лаумой, Яросвета вытянула стрелу из ее рук и резким движением переломила древко о колено. Лаума вздрогнула и потупила взор, а Яросвета отбросила обломки стрелы и повернулась к женщине спиной. Не поднимая глаз, та отступила к обрыву, забралась наверх и скрылась за спинами остальных водяниц.

Яросвета цокнула языком и улыбнулась мне.

– Ну здравствуй, милая. Давно хотела посмотреть на тебя вживую, а не через сны.

Она протянула руку, желая погладить меня по щеке, но я отшатнулась. Как бы она ни выглядела, я не могла забыть, что эта водяница провела в жуткой Чаще не один десяток весен. Она странно пахла: болотной водой, пылью и грибницей. Этот запах не был неприятным – просто в нем не было ничего человеческого. Я и не воспринимала ее человеком.

Нутро жгло чувство, которое, как бы я ни хорохорилась, иначе как страхом было не назвать. Молодая лаума пыталась узнать, кто я. Теперь такой же вопрос душил меня. Кто они, эти красноглазые ведьмы? Сожрала ли их Навь или они сумели сохранить себя даже под сенью мертвой Чащи?

– Тебе не стоит бояться, дитя, – мягко произнесла Яросвета, не делая попытки подойти. – Мы ждали тебя очень давно. Так давно, что большинство из нас позабыло об этом и привыкло жить с ноющей болью в сердце. Прости мою сестру – она не знала, как звучит кровь, подобная твоей, живая кровь раганы.

Я глубоко вдохнула, борясь с головокружением из-за слишком тяжелого воздуха, и медленно выдохнула.

– Я с детства вижу кошмары. Ведь это вы их насылали?

– То были не кошмары, – Яросвета решительно взмахнула рукой. – Мы молили о помощи. Звали оставшихся в Яви сестер, ведь только они могли проложить для нас дорогу обратно в мир живых. Но все они были слишком слабы или трусливы, чтобы откликнуться на наш зов. Кроме тебя, – ее голос снова смягчился, но лицо оставалось все таким же холодным и надменным.

– Так много времени прошло… Неужели никто не отозвался?

Яросвета помолчала, прежде чем ответить. Я надеялась, что она найдет верные слова, поможет мне понять, что я не зря ступила на серый песок. Казалось, вся Чаща замерла вместе со мной.

– Отзывались многие. Только дейвасы, похоже, забрали отвагу и милосердие наших выживших сестер. Как только они понимали, что придется ступить в Навь, вся их храбрость испарялась, словно туман под лучами утреннего солнца. Они хотели просто жить. Глупые курицы довольствовались осколком некогда великого дара! Радовались домишкам и огородам, будто простые селянки! А некоторые и вовсе обзавелись мужьями и младенцами!

Голос Яросветы загремел, ее руки сжались в кулаки, и я испуганно отшатнулась от разъяренной ведьмы. Но успокоилась она так же быстро, как разозлилась. Теперь ее голос полнился глубокой темной тоской и звучал глухо.

– Нас рвали на части навьи твари, с которыми мы остались один на один. Мы были целительницами – что мы могли им противопоставить? Нашим щитом были огненосцы, но все изменилось, когда один из них запер нас здесь. И пусть он сгинул сам, но сделал все, чтобы обратную дорогу мы найти не сумели.

Яросвета наклонилась ко мне, не переставая говорить, и нежно подхватила прядь моих волос. После всего, что произошло за последние дни, они были покрыты пылью, спутались и потускнели, но лаума все равно пропустила их сквозь пальцы, будто потоки воды.

– Твои волосы словно серебряные нити, – улыбнулась она по-настоящему открыто и искренне, и на мгновение я увидела ее такой, какой она была когда-то, – мудрой сероглазой женщиной с золотистой от загара кожей. Видение мелькнуло и пропало, и я снова смотрела в алое пламя, а мое сердце сжималось от звучания таких знакомых слов.

Мне часто говорила их мама.

– Ни одной рагане не хватило духу шагнуть в Навь, – прошептала Яросвета, по бледной щеке скатилась одна-единственная слеза. – Потому что все они были лишь обломками лаум.

Я отпрянула от ведьмы, ужаленная ее горькими словами. Она протянула ко мне руку, уже понимая свою ошибку, но я словно очнулась от мутного сна. Я снова видела перед собой ее нынешний облик и понимала, что Чаща все же забрала у лаум нечто очень важное. А может, они оказались здесь потому, что потеряли это нечто еще раньше.

Теперь говорила я, и в ответ на мои тихие слова подземные воды вдруг вспенились и забурлили.

– Моя мать была раганой. Она вырастила меня и отдала все, что у нее было, даже собственную жизнь. Она была самым сильным человеком из всех, кого я знаю. Не смей говорить, что раганы какие-то не такие. Плевать, сколько у нас силы, плевать, что мы не умеем и десятой доли того, что умели вы. Все это неважно, потому что главное – что ты приносишь в мир, а не то, сколько можешь нечисти вырезать. Я и сама рагана, и знаешь что? Мне и даром вашей силы не надо, потому что и того, что у меня есть, слишком много! Я такая же, как те, кого ты назвала курицами, потому что хочу любить и быть любимой. Не нужна мне твоя власть. А если вас дейвасы в Навь скинули из-за таких же речей, так и поделом!

Яросвета двигалась так быстро, что я не успела изумленно охнуть, как на моем горле сжались когтистые пальцы, а ноги оторвались от земли. Она не воспользовалась туманным кольцом и по-простому вздернула меня в воздух. Ее глаза горели: было похоже на то, как светятся глаза дейвасов, когда они обращаются к силе, только у лаумы и глаза, и огонь были одинаково алые. Она оскалилась, я ждала, что увижу треугольные зубы, но они оказались человеческими.

Черный клинок со стекающим с него пламенем уперся в ребра главной ведьмы. Охранницы негодующе завизжали, но все, что они могли, – бессильно яриться. Дейвас оказался невероятно быстр, и лаумы понимали: он успеет ударить их предводительницу сталью или огнем прежде, чем кто-то из них призовет кольцо из тумана или спустит тетиву. А даже если бы один дейвас пал, оставался второй. Такой же быстрый, но куда более злой: стрела его холодила другой бок лаумы. Яросвета медленно повернула голову, с ненавистью глядя на Болотника, а он лишь улыбнулся ей самой светской из своих улыбочек.

Я висела в стальной хватке лаумы, в который раз чувствуя холодное касание серпа Прях к нитям своей жизни. Болотник предостерегающе глянул на меня и сосредоточился на ведьме:

– Панна Яросвета, неужто вы убьете ту единственную девушку, которая может вызволить вас отсюда, только лишь за ее острый язычок? Лишаться такого шанса из-за обиды… – Марий покачал головой. – Давайте обсудим всё как воспитанные люди. В конце концов, мы пришли вам помочь. Что бы ни болтала эта девчонка, вы же сами чувствуете – ее силы хватит с лихвой.

– Почему я должна говорить с тобой, огненосец? – выдавила Яросвета, не торопясь разжимать пальцы.

Ответил ей Совий:

– Потому что вас запер в Чаще дейвас. Он вычерпал свой огонь до дна, чтобы закрыть границы и не дать вам выйти. И только огонь дейваса способен эти границы уничтожить. Сила водяницы проложит дорогу, но никакая дорога не может пройти сквозь глухую стену: сначала ее нужно проломить.

Яросвета медленно разжала пальцы, и я мешком свалилась на землю. Благословенный воздух хлынул в легкие, так что я чуть не захлебнулась его густотой. Прокашлявшись и продышавшись, я обернулась через плечо на Совия. Марий тоже смотрел на него, как и лаумы.

– Похоже, ты не все занятия прогуливал, – наконец усмехнулся Марий.

Совий ответил ему такой же ухмылкой, а я пыталась осознать сказанное. Это что же – чтобы вернуть водяниц в Явь, кто-то из них должен отдать свою искру? Полностью отказаться от дара? Возможно ли это?

– Кстати, – лениво протянул Марий, и мне вдруг захотелось заткнуть ему рот. Так сильно захотелось, что закололо пальцы и из мокрой земли тонкими ниточками потянулась вода, скапливаясь возле моей руки.

Но я не успела.

– Вам даже не придется решать, ведь один из нас подходит на эту роль гораздо больше. Из двух полукровок стоит выбирать более одаренного, ведь важно не умение, а запас сырой силы. А то, насколько одарен будет ребенок, зависит от любви между его родителями…

Я затаила дыхание, и снова показалось, что Чаща притихла вместе со мной. Яросвета внимательно слушала дейваса, даже ее соратницы замолчали, ожидая, что он скажет. Вдруг впервые с момента нашей встречи его маска дала трещину, и улыбка сломалась, превратившись в некрасивую гримасу. Но голос остался спокоен:

– И так уж вышло, что один из нас рожден в насилии, а второй – в любви.

Черный меч вспорол воздух и прижался к кадыку Совия.

– Что ты творишь? – кажется, это я закричала, но черноволосый дейвас только сильнее надавил на рукоять.

– Его родители любили друг друга. У них обоих в роду были лаумы и дейвасы, но Огнеяр хорошо защищал свою семью. Дар передался через несколько поколений и проявился в твоем приятеле так ярко, как давно уже не пылал.

Марий продолжал давить на меч, заставляя Лиса, с ненавистью смотрящего на него, приподнять голову.

– А мою мать изнасиловал дейвас в попытке заполучить одаренного наследника. Родив меня, она покончила с собой. Сколько бы книг я ни прочитал, сколько испытаний ни прошел – твой рыжий приятель все равно будет сильнее.

Яросвета взмахнула рукой, и шею и руки Совия оплел туман. Лук с глухим стуком упал на землю. Я думала, Лис начнет бороться, но он лишь смотрел – тяжело и страшно. Он сказал несколько слов и замолчал на все то время, что лаумы вели нас сквозь Чащу. Марий в ответ только склонил голову, принимая обещание охотника, и улыбки на его лице больше не было.

Я же мысленно повторяла эти слова, сплетая собственные чувства с гневом Совия: «Я убью тебя, Марий Болотник».

Глава 25

Обманутые ожидания

Едва мы переступили границу селения лаум, как Совия увели куда-то, не дав нам перемолвиться и словом. Марий обменялся с Яросветой несколькими тихими фразами и подошел ко мне. Я смотрела в зеленые глаза, разрываясь между ненавистью и невольной жалостью из-за услышанного, но дейваса мои чувства, казалось, лишь забавляли. Он улыбнулся и протянул руку к моему лицу, я же отвернулась, избегая его касания. Улыбка с лица Болотника стерлась, и он сжал губы в полоску.

– Жаль, что мы не повстречались раньше, Лунница, но с этим я поделать уже ничего не смогу. Попрошу лишь об одном: помни, ради чего все это. Понимаю, ты не ожидала, что лаумы мало чем будут отличаться от навьих тварей, но постарайся все же найти в себе крупицу снисхождения к ним, – молвил он.

Мои кулаки сами собой сжались от его негромких слов.

– Ты-то прекрасно с ними поладил! Еще бы, такой подарок. Когда ты все это задумал, Болотник? – зашипела я, как змея, но дейвас лишь пожал плечами:

– Иногда внезапное решение оказывается самым правильным.

И ушел вслед за ожидающей его водяницей, не дав мне возможности ответить.

Яросвета наблюдала за нашим разговором, но не вмешивалась, пока дейвас не скрылся меж домов. Взмахом руки Старшая – так звали ее другие лаумы – отпустила своих охранниц и осталась со мной наедине. Деревня выглядела пустой, но лаумы еще по дороге объяснили, что сейчас все на охоте и соберутся лишь к вечеру. Пока мы шли сквозь Чащу по едва заметным тропам, лаумы молчали, цепко глядя по сторонам, но стоило войти в селение, как они преобразились. Выпрямились спины, расправились плечи, загорелись глаза – у всех лаум они оказались красными, – а голоса зазвучали радостно. Лаумам не терпелось разнести весть обо мне, я же ежилась, чувствуя внутри необъяснимый холод.

– Мы сумели надежно защитить только это место, – объяснила Яросвета. – Но зато здесь навьим тварям до нас не добраться, разве что они явятся все разом. А такого не бывало.

Ее лицо заострилось, и она тихо добавила:

– За то, что у нас появилось Убежище, где возможно сомкнуть глаза и восстановить силы, немало сестер отдали жизнь. Они вычерпали свой свет до дна, а без него телу одаренного не выжить.

Я задохнулась.

– Вы что же, хотите сказать, что Совий погибнет?

Яросвета посмотрела на меня снисходительно, как на маленького ребенка, не понимающего, каким огромным и разным может быть мир.

– Девочка, – ее голос звучал тихо и сдавленно. – Ты хоть представляешь, как мы выживали здесь все эти годы? Сколько весен минуло с того дня, как дейвас запер нас на границе Неявного мира, скажи мне? Десять? Двадцать?

– Сто тридцать, – тихо ответила я, и лаума побледнела, отшатнулась от меня и уставилась в землю, беззвучно что-то шепча.

Когда она снова посмотрела на меня, в ее алых глазах плескалась боль, но Яросвета не позволила ей пролиться.

– Тех, кого мы знали и любили, давно нет в живых. Водяниц осталась едва ли четверть от прежнего числа. Как ты считаешь, покажется ли нам чрезмерной платой жизнь одного огненосца? Всего одна жизнь – в обмен на восстановление справедливости.

– Но ведь последнее слово за мной, – несмело возразила я.

Яросвета растянула губы в улыбке и провела сухими шершавыми пальцами по моей щеке.

– Моя дочь осталась в Яви…

Она смотрела на меня, но я поняла, что она видит на моем месте кого-то другого. Я молчала, слушая ее и отчаянно борясь с желанием отшатнуться от этой источающей горе женщины. Порой начинало казаться, что она безумна.

– Она носила моего внука. Тех лаум, что были в тяжести, проклятие не затронуло, и на манок дейваса они не отозвались. Ты могла бы быть моей правнучкой…

Ее пальцы сжались, впившись в мое лицо, черные когти обожгли кожу, не давая шевельнуться, и Яросвета склонилась, дыша на меня запахом сырой земли и прелой листвы:

– Но даже если б каким-то чудом оказалось, что у нас с тобой одна кровь, я все равно заставила бы тебя провести обряд.

Она оттолкнула меня, и я едва удержалась на ногах, прижимая тыльную сторону запястья к саднящим меткам на щеках.

– Поброди тут, осмотрись, – молвила лаума отворачиваясь. – Обряд проведем через три дня. В мире живых будут праздновать Купалу, и границы истончатся. Пройти будет легче. К тому же дольше ждать все равно нельзя – как только вы трое ступили на землю Чащи, она начала исподволь менять вас, делая своей частью. У всех это происходит в разные сроки, но рано или поздно вы станете такими же, как мы. И так же окажетесь заперты в ее пределах.

Яросвета говорила равнодушно. А я пыталась совладать с тяжестью правды, которую она выпускала в меня, словно отравленные стрелы, не давая перевести дух и справиться с их ядом.

Я мечтала обрести семью. Жаждала встретить тех, рядом с кем я перестану чувствовать себя проклятой, перестану ненавидеть себя за то, кто я есть. Я и в Чащу пошла, втайне мечтая, что удастся найти водяниц и они примут меня к себе, введут в род и окружат теплом и заботой. Что ж, мы нашли их. И мои глупые детские мечты разбились вдребезги. Чего я ожидала? Как они могли остаться собой, день за днем выживая в окружении навьих тварей, без малейшей надежды на спасение? Если бы меня больше чем на сотню весен заперли в Неявном мире, сумела бы я сохранить в душе хоть каплю сочувствия к другим?

Но, даже осознавая все это, я лихорадочно пыталась придумать, как спасти Совия от участи, уготованной ему лаумами.

* * *

Селение водяниц, которое они звали попросту Убежищем, было болезненно похоже на любую из деревенек Беловодья. Но вместо пряничных домиков горбились землянки из серой глины, крытые серыми прутьями. Окон в них не было вовсе. Ни единого растеньица – только плотно утоптанная земля под ногами. Заборов лаумы тоже не ставили. Все жилища вытянулись в два ряда вдоль единственной дороги через деревню, она же и была главной улицей. Ноги сами собой принесли меня к границе на противоположной стороне. Я постояла в нерешительности, разглядывая молчаливую стену одинаковых, будто присыпанных золой деревьев. Здесь их ветви переплетались совсем уж безумно, так что неба было не видать. Из клубков повсюду торчали выбивающиеся прутья с расщепленным краем, до дрожи напоминающие голодные пасти. Между стволов мелькнул темный силуэт с непомерно длинными лапами, волочащимися по земле, и узкой длинной мордой, увенчанной ветвистыми рогами. Он шел мимо, но вдруг остановился и повернул голову в сторону деревни, словно учуял меня. Я поспешила отойти от границы прежде, чем существо решится выйти на узкую полосу дочерна выжженной земли, окружающую Убежище. Постояв несколько мгновений, тварь все же двинулась дальше и скрылась во тьме.

Мне вдруг нестерпимо захотелось увидеть лесного гостя. Я запрокинула голову к низкому свинцовому небу и зажмурилась, чувствуя, как из уголков глаз вытекают и прохладно сбегают по вискам непрошеные капли. Кожи коснулся порыв ветра, и я услышала знакомый скрип корней. Я уставилась перед собой, на мгновение потеряв дар речи.

– Ты все-таки нашел меня, – прошептала я, быстро вытирая слезы.

Вокруг не было ни одной живой души. Никто не мог остановить меня, когда я потянулась к нему обеими руками. Лесной гость наклонил жуткую голову, подставляясь под мое прикосновение. Время замерло, и на долю секунды я увидела нас обоих будто со стороны: как маленькая фигурка, с головы до ног покрытая серой пылью, доверчиво тянется к чудовищу из старых сказок. Как обнимает толстую шею и утыкается в прохладные корни заплаканным лицом. Как создание Чащи окутывается молочно-белым туманом, его очертания размываются, уменьшаясь…

Я оторопело смотрела на него, не отзываясь на тычки холодного мокрого носа и вопросительные облизывания шершавого язычка. Мои руки утопали в белой шерсти, свалявшейся и грязной, но по-прежнему густой. Одуванчик раскрыл розовую пасть и протяжно мяукнул, и я вздрогнула, изумленно хлопая ресницами и не веря своим глазам. Но его глаза остались такими же зелеными, как были в облике лесного гостя. Впрочем, они не менялись ни в одной из его ипостасей, потому и показались мне такими знакомыми. Осознав наконец, что это и правда мой кот, я не выдержала, уткнулась лицом в теплый бок и наконец-то дала волю слезам.

Вдоволь наплакавшись, я подняла опухшее и зареванное лицо и огляделась. Мне казалось, что прошло немало времени, но вокруг ничего не изменилось: Убежище было все таким же пустынным и молчаливым. Я посмотрела на своего не-совсем-кота.

– Так, значит, ты служишь лаумам? Могла бы догадаться, ведь чувствовала, что ты ненастоящий кот. Это ведь ты топтался вокруг дома и оставлял следы? А зачем напугал меня у реки? Эх, жаль, ты не можешь ответить. Но я рада, что ты рядом. Я могу называть тебя Одуванчиком или у тебя есть какое-то другое имя?

Кот снова мяукнул, и я сочла это согласием зваться как раньше. Провела пальцами по мягкой спинке и задумалась.

– Послушай, может, ты покажешь мне, где Совий? Мне бы с ним поговорить…

Тело Одуванчика вновь окуталось туманом, и я поспешила отойти, чтобы он ненароком не сшиб меня при превращении. Лесной гость повел мордой из корней, выбрал направление и решительно затрусил туда, временами оглядываясь и проверяя, иду ли я за ним. Я старалась не отставать.

Мы с Одуванчиком вынырнули из-за землянки, такой же приземистой и бесцветной, как остальные, и я замерла. Передо мной белела клетка, вкопанная прямо в землю. Ее прутья странно изгибались, и, присмотревшись, я распознала в них кости какого-то огромного чудовища. В страшной тюрьме был заперт Совий. Он сжимал кости-прутья с такой силой, что те потрескивали, и слушал чей-то негромкий голос, хмурясь и время от времени отвечая – коротко и зло. Лис не успел меня заметить, и я нырнула за Одуванчика, порадовавшись тому, как ловко зверь слился с тенями. Ведь напротив клетки, освещенный призрачным светом от двух насаженных на палки черепов, стоял Марий. Огненосцы говорили громко, не заботясь о том, что кто-то услышит их разговор. Но с первых же слов я поняла, что, если покажусь, они его оборвут и я не услышу нечто важное.

– Зачем ты пришел? – Совий хмурился и сжимал кулаки. – Решил позлорадствовать напоследок?

– Должно быть, ты ждал Ясмену? Надеялся, что она тебя освободит и вы убежите в закат, взявшись за руки? – Марий выглядел спокойным, но голос его источал яд.

– Здесь бывают закаты? – Совий вздернул бровь, точь-в-точь копируя жест Мария, и скрестил руки на груди.

Болотник в ответ лишь улыбнулся:

– Как ты успел заметить, ни закатов, ни рассветов тут не наблюдается. Но вы все равно могли бы взяться за руки.

Черноволосый дейвас уселся прямо в мягкую сероватую пыль и облокотился на колени, задумчиво разглядывая Совия. Тот помедлил и тоже сел на пол клетки. На его шее мертвенно светился туманный ошейник.

– А сколько было красивых слов про твою готовность отдать жизнь за идею, – Совий уперся затылком в прутья и прикрыл глаза, из-под ресниц наблюдая за колдуном.

Тот с напускным равнодушием рассматривал собственные руки, как будто это Совий явился к нему, нарушив послеполуденный отдых, а не он специально пришел позлорадствовать к его клетке. В ответ на слова Лиса Марий сощурил глаза:

– Я от них не отказываюсь, просто слушать стоило более внимательно. О своей жизни я ничего не говорил. Видишь ли, мой старый не-друг, кто-то должен приструнить всех зарвавшихся стариков Школы Дейва и обеспечить лаумам безопасность в первое время после их возвращения. Предстоит принимать не самые приятные решения. Кто это будет делать? Может быть, ты? Идеалист и мечтатель, борец за справедливость, лезущий грудью на каждую встречную пику? Или Ясмена, мечтающая об одном – чтобы весь мир наконец оставил ее в покое? И долго ли вы продержитесь?

Марий чуть подался вперед. В его голосе не осталось и толики усмешки. Наедине с Совием он не старался прикрыться бравадой, и сквозь многочисленные маски впервые проглянуло его истинное лицо. Почему-то мне вспомнилось, как он учил меня обращаться с кинжалом, – показалось, что это было очень давно, в другой жизни. Но и тогда, и сейчас он был другим. Отличным от того Болотника, которого видел весь мир, и я тоже. А дейвас продолжал говорить, и Совий внимательно слушал.

– Многие кричат, что мир несправедлив, Буревестник. Но очень мало тех, кто и вправду готов его менять. Еще меньше тех, кто понимает истинную цену таких перемен. Я всей душой хотел бы, чтобы люди, подобные тебе, действительно могли править и служили бы вам только достойные. Но прежде чем это случится, кому-то нужно будет хорошенько испачкаться в грязи.

Оба помолчали. Я кусала губы, беззвучно глотая слезы, и думала, что зря пришла сюда. Потому что на лице Совия было понимание. Он выглядел задумчивым и рассматривал Мария так, словно увидел его впервые. Черноволосый дейвас меж тем протяжно вздохнул и взлохматил волосы – точь-в-точь как делал это Совий. Он встал и небрежно смахнул пыль с кафтана, собрался было уходить, но тут в спину ему прилетел тихий голос Лиса:

– Пообещай, что сделаешь все, чтобы она жила счастливо.

Марий коснулся знака, приколотого к отвороту кафтана и чудом не потерявшегося во время всех перипетий дороги, и ответил твердо:

– Обещаю.

Я шевельнулась и вздохнула слишком громко. Оба дейваса тут же оглянулись, и Одуванчик сдвинулся, давая мне дорогу. Краем глаза я заметила, как лесной гость бесшумно отступил в тень и исчез.

Я шла, цепляясь взглядом за ореховые глаза, и Совий не отводил их, заранее принимая все, что я хотела сказать. Марий уже нацепил привычную маску и наблюдал за мной с ехидной ухмылочкой. Я поравнялась с клеткой и протянула руку сквозь прутья. Совий переплел пальцы с моими и чуть сжал их.

– Не смей сдаваться так легко, – прошептала я. – Я найду выход. Никто не умрет.

– Ты не можешь этого обещать, Ясмена, – мягко улыбнулся мне Совий. – Ты ведь слышала, что сказал Болотник? Он прав. И мы оба свой выбор сделали.

– Но как же я? Что насчет моего выбора? И потом – разве обязательно нужна чья-то смерть?

– Такова плата, – вмешался третий голос, и из темноты, незаметно упавшей на Убежище, вынырнула Яросвета.

За ней следовали лаумы – их стало гораздо больше, по-видимому, водяницы вернулись с охоты. Я чувствовала их пристальные взгляды, но не ощущала в них ни радости, ни ликования. Только голодное ожидание и нетерпение, от которого начинали подрагивать пальцы. Они слишком долго ждали возвращения в Явь, чтобы в них остались силы на радость.

– Будет честно отомкнуть границу тем же ключом, каким она была закрыта, – продолжала Старшая. – Только так справедливость будет восстановлена и мы сможем вернуться в мир живых. Разве тебе этого не хочется? Перестать быть вечно гонимой, перестать вздрагивать, когда кто-то называет тебя лаумой. Пользоваться данной тебе силой с полным правом и постигать все ее тайны и глубины? Все, что для этого требуется, – провести обряд. Малая цена за спасение, не так ли?

Голос Старшей стал мягким, точно пуховое одеяло, и ласковым, как касание шелковой ленты.

– Я не убийца, – возразила я хмурясь. – Я всегда гордилась тем, что спасаю жизни, а не отнимаю их. Выберите кого-нибудь другого, я не гожусь.

– Милая девочка, это не будет убийством. Через три дня ты наконец-то вернешь нам то, что было отнято – из зависти, жажды власти и слабости.

Старшая подошла ко мне и положила руку на плечо. Прикосновение напомнило мне, как когда-то береза опустила свои ветви, приветствуя меня в лесу – обычном, живом лесу. Уже в который раз почудилось, что лаумы только выглядят как люди, но на самом деле давно уже стали кем-то иным. Кем-то, кто близок Чаще – но не миру Яви. Ее голос звучал тихо, а слова били в самое нутро:

– Вспомни, сколько раз ты подвергалась гонениям из-за своего дара – чудесного, призванного нести свет и спасение? Как часто тебя называли отродьем, клеймили нечистью и прогоняли прочь, угрожая лишить жизни? Всего этого не было бы, если б не зависть дейвасов и людей. Подумай хорошенько: хочешь ли ты продолжать жить в нынешнем мире, когда можешь изменить его и вернуть ему добро?

– Вот только было ли добром то, что вы стали использовать свой дар, чтобы свергнуть князя? А, свободные целительницы? Захотели власти, да такой, чтобы никто и слова не смел сказать, и начали убивать негодных. Вы расплатились за собственные амбиции. Вы сами виноваты в том, что произошло.

Голос Совия резанул по ушам, и я словно очнулась от чар, навеянных напевной речью Старшей. О чем он говорит? Яросвета выпрямилась и зашипела, теряя сходство с человеком:

– Заткните его!

Одна из лаум щелкнула пальцами, и на шее дейваса сжалось туманное кольцо. Он захрипел, царапая кожу ногтями. Старшая улыбалась, глядя, как он корчится. Я прикусила губу, разрываясь от непонимания, кто из них говорит правду. В то же время я видела: оба верят в то, что говорят. Вот только у любой правды всегда есть несколько лиц.

Глаза Лиса начали закатываться, и я не выдержала:

– Хватит! Прекратите! Он же нужен вам для обряда, что будет, если вы угробите его сейчас?!

Старшая неохотно махнула рукой, и кольцо расширилось. Совий рухнул на пол, кашляя и с жутким хрипом пытаясь вдохнуть. Кое-как справившись с собой, он поднял голову и криво улыбнулся мне сквозь упавшие на лицо огненные пряди волос, припорошенные серой пылью.

Я подняла взгляд на Старшую:

– Я устала и хочу отдохнуть.

– Пойдем, – кивнула лаума. – Я провожу тебя.

Она указала на клетку:

– Следите за ним! Служители Дейва всегда были мерзавцами, и у них было достаточно времени, чтобы практиковаться в своем главном умении. И оповестите всех – Белая кровь наконец воссияла. Скоро мы вернемся в Явь, сестры!

Лаумы ответили ей звериным воем и клекотом, ничуть не напоминая мудрых целительниц, живущих в ладу с миром. Я отвернулась от них и пошла за Старшей, всеми силами уговаривая себя не оглядываться.

* * *

Лаумы походили на высохшие коряги.

Если когда-то в их телах и были краски, то сейчас они все стерлись, оставив только белое и серое. Я подцепила прядь собственных волос. Лаумы танцевали вокруг белого пламени, высоко подпрыгивая и припадая к земле. Их косы змеились вокруг худых тел, потрескивали вплетенные в них амулеты из серой глины, какие-то палочки и обрывки тканей.

Старшая глядела на меня сквозь пламя, такое же седое, как вскормившие его водяницы. Я чувствовала ее взгляд, словно коготь, скользящий по лицу: чуть дернись, и надорвет кожу, пустит кровь. Я упорно смотрела в огонь, пляшущий в гнезде из сухих серых ветвей. Краем глаза заметила, как к Яросвете подошла молодая водяница с деревянным подносом в руках. На нем стояли грубо сработанные глиняные стаканы, в которых плескалась густая темная жидкость, и глиняная же тарелка. Стопкой возвышались ноздреватые лепешки, пар от которых смешивался с дымом костра. Яросвета взяла лепешку и принялась отщипывать от нее маленькие кусочки, закидывая их то в рот, то в танцующий огонь. Лаума ждала, не разгибая спину, пока наконец Старшая не кивнула ей. Девушка двинулась вкруг костра, и я не сразу поняла, что она идет ко мне.

Мой взгляд заполошно метнулся по сторонам, но гибкая худощавая водяница уже кланялась мне, протягивая угощение. Я невольно принюхалась: в желудке не было и маковой росинки с того мига, как мы с дейвасами ступили под сень Чащи, и я была уверена, что вот-вот почувствую голод. Но он все не приходил, и даже вполне приятный запах свежего печева, приятно щекотнувший ноздри, не пробудил сосущую пустоту в животе.

Я качнула головой, отказываясь от угощения. Лаума не изменилась в лице и исчезла так же молча, как появилась. Я снова уставилась в пламя.

Годы в Чаще научили водяниц выживать. Их движения были скупы, шаг беззвучен, дыхание едва улавливалось. Когда кто-то из жительниц Убежища вдруг появлялся рядом со мной, я невольно шарахалась от испуга. Но бесшумнее всех двигалась Яросвета.

Вот и сейчас она опустилась на нагретый камень подле меня, неощутимая, словно навья.

– Ты не ешь нашу пищу, – помолчав, спокойно сказала Старшая.

– Я не голодна, – я сложила руки на коленях, надеясь, что их дрожь не слишком заметна.

– Или боишься сказок о том, что тот, кто вкусит еды в загробном мире, станет его частью?

– В любой сказке есть крупица правды. В последнюю седмицу я только и убеждаюсь, как это верно.

Яросвета ухмыльнулась – вроде бы спокойно, но мне почудилась тень, скользнувшая по ее лицу.

– Для того чтобы погибнуть, не обязательно заходить в Навь. Порой достаточно не суметь пересечь мост.

– Что? – я наконец повернула голову в сторону расслабленно покачивающей в руке стакан Яросветы.

Мой жгучий взгляд никак не потревожил лауму, зато ее слова лишили меня покоя.

– Дом, в котором ты поселилась. Ты знаешь, кому он принадлежал до тебя?

– Приреченской знахарке, – осторожно отозвалась я. В груди шевельнулся комок жгучего холода.

– Ее звали Вожена, – Яросвета подняла лицо к невидимым под пологом Чащи небесам и закрыла глаза. – И она тоже была рага-ной, как и ты. Только прятаться умела лучше да друзей не заводила – боялась, что все умрут.

– Вы ее знали? – я развернулась к Яросвете всем телом и даже подалась вперед.

Мне ведь всегда хотелось понять, кем была бывшая хозяйка моего погибшего дома, но никто не пожелал мне ответить.

Яросвета отпила из стакана, чуть поморщилась. Отерла ладонью потемневшие губы, посмотрела на руку. Один за другим согнула пальцы, будто примериваясь вцепиться в чью-то глотку. Я поерзала, то ли в нетерпении, то ли пытаясь сбросить оцепенение, окутавшее меня при взгляде на черные загнутые концы ее когтей. Открыла было рот, чтобы повторить вопрос, но лаума заговорила:

– Вожена, как и многие до нее, откликнулась на наш Зов. Ей оставалось сделать последний шаг, она уже стояла на берегу Черницы и плела заговор, но…

– Она не смогла, да?

Яросвета кивнула и залпом допила взвар.

– Оборвала нить ворожбы и отступила. Вернулась в деревню и спряталась в своей избе, как крыса в норе. Старалась не приближаться к реке, за водой посылала мальчишек и даже сны свои сумела отгородить на время.

Выражение лица Старшей изменилось, по ее лицу пробегали туманные блики, и она казалась еще меньше похожей на человека, чем при первой нашей встрече. Лаума сжимала стакан все сильнее, и я зачарованно глядела, как из-под ее пальцев брызнула глиняная крошка, а после вся посуда с хрупаньем обратилась в осколки, осыпавшиеся с ее ладони.

– Сны и видения – часть навьего мира. Мы не могли уйти из Чащи, и нам пришлось учиться сосуществовать с нею. Со всеми ее правилами и законами. Мы сумели найти лазейку…

– Вы управляли снами! Посылали видения так же, как и мне, да? И Божене тоже?

– Мы не просто управляли сновидениями. Для нас они стали тропой. Нитью, по которой мы могли дотянуться до человека даже в мире Яви. И заставить его сделать то, что необходимо.

Глаза Яросветы недобро сверкнули, и я проглотила вопрос, готовый сорваться с губ. Но Старшая знала, о чем я спрошу.

– Вожена отказалась прийти на помощь сестрам. Тогда я ее наказала.

Я почувствовала, как дурнота подступает к горлу, и порадовалась лишь тому, что желудку нечего было из себя извергать. Яросвета убила ее. Убила свою сестру… а может, дочь или внучку. Не простила ей малодушия и слабости. Не позволила жить, когда лаумы томились в заточении.

Всегда ли в Яросвете была эта жестокость? Или такой ее сделала Чаща?

Я не знала.

Внутри все застыло, словно прихваченное морозом.

– Ты дрожишь, – бросила Старшая. – Я прикажу Ртути и Сере, чтобы они затеплили очаг в твоем доме.

– Благодарю за заботу, – я едва шевельнула губами.

Перед глазами плясало белое пламя, а я видела в нем лицо той, в чьем доме почти обрела покой: оно кривилось от боли, и зубы странно белели в заполненном кровью рту.

Я не заметила, как Яросвета ушла. От мечущихся серых фигур и жара пламени у меня кружилась голова.

Я встала и на негнущихся ногах направилась в сторону землянок.

За пределами Убежища шумел и вздыхал лес: скрипели корни, щелкали ветками-клювами жутковатые деревья, вдалеке тоскливо выла какая-то голодная тварь. Весь облик Чащи дрожал, затянутый дымкой, будто от жара, ее облик поминутно менялся – едва заметно, сбивая с толку, путая мысли. Я с трудом отвернулась от нее и отправилась на поиски своего ночлега.

Все землянки казались одинаковыми. Сердце снова тоскливо сжалось: в людских деревнях и наличников-то одинаковых не встретишь, у каждого дома свое лицо. Идя по Убежищу, я никак не могла отделаться от ощущения, что все это лишь дурной сон. Я сравнивала портреты с обложек прочитанных книг с встречающимися на пути женщинами, больше похожими на мавок или лесавок. Сухие тела. Горящие алым светом глаза. У всех поголовно длинные белые волосы. Большинство плело косы, только Яросвета носила их распущенными, заплетая всего пару косичек по бокам от лица. Словно Чаща выела из них все цвета вместе с жизнью…

Ноги донесли меня до домишки, напоминающего гнездо ласточки. Его стены были сделаны из глины – такой же серой, как вездесущий песок, укреплены ветками и крупными валунами. После разговора с дейвасами Яросвета привела меня к этой землянке и сказала, что здесь я буду ночевать. Она приставила ко мне двух то ли охранниц, то ли стражниц, Ртуть и Серу, которые неотступно следовали за мной бесшумными тенями. Старшая сказала, что они будут оберегать мой покой и помогут сдержать влияние Чащи, подчас слишком тонкое и незаметное.

Ртуть и Сера застыли по обеим сторонам от мазанки, сливаясь с ней пепельным цветом кожи, а я нырнула внутрь. Мне было неловко от их присутствия: высокие лаумы выглядели так, словно не защищали меня, а стерегли. Я прикусила губу и постаралась прогнать нехорошие мысли. В конце концов, меня не заперли и не запретили бродить где вздумается. Не слишком-то это похоже на плен.

В голове крутились обрывки разговора двух дейвасов, но я так и не придумала, как выручить Совия и обойтись без кровопролития.

Я упала на шкуры, злясь на саму себя. Все это было ужасно неправильно, и Старшая зря так легко согласилась с Марием и нацепила ошейник на Совия. Вдруг Болотник всех обманул? Быть может, на самом деле именно ему судьба дала больше силы? Я тут же устыдилась своих мыслей – ведь почти подумала о том, что лучше бы Марий оказался на месте Лиса. Но разве это выход, ведь для меня нет разницы, чью жизнь забирать…

Я смотрела в потолок сухими глазами.

Дым от сложенного из камней очага медленно поднимался наверх и растекался мягкими белесыми завитками. Я наблюдала за тем, как они плавно свивают и расплетают кольца, чувствуя, как тяжелеют веки. Поглубже вдохнув, я удивилась: показалось, что в запах обычного древесного дыма добавилась нотка речной прохлады. Дым стал плотнее, начал опускаться, ложась на мои плечи пушистым пледом. Я с удовольствием закуталась в него, чувствуя, как оседают на коже влажные капельки. Пахнущий костром и водой туман мягко подтолкнул в спину, побуждая встать. Я хихикнула: похоже, он приглашает меня поиграть. Почему бы и нет? Мне было уютно и спокойно в объятиях туманного покрывала, и я доверилась ему без остатка.

Выглянув из землянки, я скорчила рожу застывшим охранницам. Они безучастно смотрели перед собой, не замечая меня. А я выплыла из дома и побежала прочь, не удивляясь тому, что следов в песке не остается. В мире, который я видела сквозь туман, все было иначе. Мне не нравилось увиденное. От встреченных лаум веяло потусторонней жутью. Домишки скривились и оплыли, как свечные огарки или сбежавшая из кастрюли квашня. Промеж водяниц сновали тени, и я отвернулась, испугавшись того, что могу увидеть, если всмотрюсь в них внимательней.

Туман вел меня к границе Убежища. Я остановилась прямо на ней, не осмеливаясь пересечь невидимую, но ощутимую черту. Нерешительно взглянула на молчаливую Рощу. Как ни странно, новым зрением она виделась такой же: похоже, Навий лес не стеснялся своей сути. Собственные чувства вызывали у меня удивление, но да – я ощутила уважение. Мой страх перед потусторонним миром чуточку уменьшился, как будто уважение стало холодной водой, разбавившей обжигающий кипяток.

Поколебавшись, я все же ступила на сизый мох, скравший звук моих шагов. Я невольно улыбнулась при мысли о том, что снова сбегаю из лагеря, хоть и обещала Марию больше не делать этого.

Туман становился все гуще, в нем терялись очертания деревьев, порой казалось, что между стволов мелькает нечисть, но я не обращала на нее внимания, и она убиралась восвояси, сверкнув зелеными глазами напоследок. Постепенно не осталось ничего, кроме тумана и мягкого мха. Я потеряла счет времени и забеспокоилась, не пропущу ли обряд. А потом рассмеялась собственной глупости: ведь без меня и обряда не случится. Впереди почудилось сияние, и я ускорила шаг, почти побежала. Плащ из тумана соскользнул с плеч в тот же миг, как я выбежала на поляну, покрытую изумрудной травой высотой по щиколотку.

Посередине поляны возвышалась стела. Она вся заросла вьюном, раскрывшим зонтики белоснежных цветов с ладонь размером. Между гибких стеблей виднелся позеленевший от времени камень. Разобрать, какого цвета он был когда-то, не представлялось возможным. Возле камня спиной ко мне стояла женщина. На ней было простое белое платье без каких-либо узоров. Тонкую талию охватывал золотой пояс. По спине незнакомки стекали волны жидкого пламени – так мне показалось. Но, присмотревшись, я поняла, что это были ее волосы, которые светились и переливались всеми оттенками утренней зари. Женщина обернулась, и я невольно залюбовалась ее мягкой, нежной красотой. Словно под ее кожей светило солнце, подсвечивая ее изнутри золотистым сиянием. Лицо незнакомки было молодым, но глаза цвета янтаря хранили мудрость, недоступную смертным.

– Здравствуй, – улыбнулась она.

Я молча поклонилась, чувствуя, как сердце в груди бьется пойманной птицей. Она выглядела иначе – более теплой, более земной, – нежели на картинках и фресках святилищ. Но не узнать Сауле, богиню утренней зари, было невозможно.

– Не нужно церемоний. Лишь с твоей помощью я наконец смогла проникнуть в этот мир-в-мире. Благодарю, что стала тем золотым лучом, который указал мне дорогу.

– Да не за что… вроде, – хрипло отозвалась я.

Богиня снова отвернулась и протянула руку, коснувшись одного из белых цветов. Над поляной поплыл густой запах водяных лилий.

– Белых лилий цветы серебристые вырастают с глубокого дна, где не светят лучи золотистые, где вода холодна и темна[21], – нараспев произнесла Сауле. – Давным-давно, когда один слишком ответственный огненный колдун еще не пожертвовал собой, здесь был мой храм. Когда мир вывернулся наизнанку, поглотив человеческие земли, храм остался – я слишком любила в нем бывать, и он пропитался моей энергией. Но смотреть за ним больше было некому. Я не могла попасть в тюрьму, сотворенную силой души и огня, и помочь своим дочерям. Как жаль… Мне больно видеть, во что превратились те, кого я создавала, чтобы защищать жизнь. Теперь все, чего они хотят, – отнимать ее ради мести.

Сауле наклонила голову, и по ее щеке скатилась золотая слеза.

Я не знала, что сказать. Всю жизнь я просила ее лишить меня сновидений, в которых я либо видела, как умирает мама, либо бежала на голос, но так ни разу и не сумела увидеть зовущего. Но ни одной ночи не прошло в благословенной темноте. Признаться, себя мне было жальче, чем златоволосую Деву.

– Я чувствую твою злость, – прозвенел ее голос, и мои щеки опалило жаром стыда. – И не буду отрицать своей вины. Не в моих силах избавить тебя от кошмаров. Ты сама должна пройти этот путь и увидеть, что ждет тебя в его конце. Знаю, ты представляла нашу встречу по-другому, но это мне придется просить тебя о помощи.

В душе нарастала та самая злость, выжигая стыд и сомнения. Всем что-то от меня надо. Марию я нужна, чтобы зачать одаренного наследника. Совию – чтобы вернуться в Школу и получить грамоту ведьмака. Лаумам – чтобы провести обряд и открыть дорогу в мир живых. Богине – чтобы вызволить лаум. Даже деревенским я нужна была, чтобы лечить их хвори, и никому не было дела до того, чего хочу я. Впрочем, нет. Откровенно говоря, стоит признать, что с жителями Приречья у нас был справедливый уговор. Они мне – дом и зимовку, я им – лечение. Самая честная сделка из тех, что я волей или неволей заключила в последнее время.

Я не заметила, как Сауле возникла рядом со мной, но то, что она это расстояние не пешком преодолела, – точно. Богиня оказалась ниже меня почти на голову. Волосы текли с ее белых плеч живым огнем, в который хотелось запустить обе руки и позволить выжечь себя дотла. Порыв ветра растрепал мои собственные волосы, и прикосновение жестких прядей к лицу странным образом успокоило и прояснило разум.

– Вы хотите, чтобы я выпустила лаум, верно?

– Нет, – ее голос звякнул грустью.

Я опешила и даже, кажется, рот открыла от удивления.

– Тебе придется самой выбирать, как поступить, но прежде чем ты примешь решение, позволь, я расскажу тебе одну историю. Она произошла много весен назад, и все, что будет сказано, – истина…

Глава 26

Огонь и вода

Сауле медленно крутила лилию, поглаживая тонко пахнущие лепестки. Я ждала, пока богиня соберется с мыслями, исподтишка оглядывая поляну со стелой. В густой короткой траве, такой яркой, что глазам, привыкшим к серости Чащи, становилось больно, взаправду виднелись остатки домов. Заросший козырек крыши. Две палки от забора, лежащие бок о бок, точно пара влюбленных, не пожелавших расставаться и после смерти. Черепки кувшина. Кости…

Они выступали из-под травяного ковра едва заметно, если бы я не вглядывалась, то не обратила бы внимания на отблеск чего-то белого. Но я заметила – и уже не могла отвести глаз от вылизанных временем осколков. Все, что осталось от живых людей.

Густой как мед голос Девы пробился сквозь бешеный стук сердца в ушах. Она говорила нараспев, точно рассказывала сказку, и я невольно поддалась чарам ее речи.

– Когда-то, на заре мира, мертвые не уходили от живых. Они бродили промеж тех, кого не могли коснуться, и тосковали – о жизни, которая им больше не принадлежала, о поступках, которые не успели совершить, о возлюбленных, с которыми оказались разлучены. Их скорбь и ярость были так сильны, что дали им силы причинять вред живым. Люди обратились к богам с мольбой о защите. Ведь мертвые не чувствовали боли или сожаления, им не нужен был отдых – зависть и ненависть поддерживали их, кормили и согревали. Род людской слабел, а беспокойников становилось все больше.

Тогда я собрала своих верных жриц из всех святилищ и дала каждой испить свет утренней зари. Вместе с ним девы обрели умение лечить любые болезни и увечья, даже те, что наносили мертвецы. А еще те из них, кто сумел овладеть своим даром в совершенстве, научились управлять водой. Ведь вода свободно течет между Жизнью и Смертью, из воды когда-то зародился весь наш мир. Тех дев стали называть лаумами.

Супруг мой, Перкунас, зачерпнул огня из Небесной Кузницы, разбил его на сотни искр и одарил этими искрами своих жрецов. Так появились дейвасы – огненный щит живого мира и опора лаум. После Перкунас разделил мир на три царства – Навь, Явь и Правь – и запечатал границы, отделив живых от мертвых, а богов от людей. Мертвые остались в Нави. Живые поселились в Яви. Домом богов стала Правь. Лаумы и дейвасы тоже остались в Яви, чтобы защищать людей от тех навьих тварей, что укрылись от взора Перкунаса. На века воцарился мир.

Сауле помолчала, будто собираясь с силами, чтобы продолжить рассказ. Я слушала едва дыша. Что-то говорило мне, что ни в одной книжке я не прочитаю правды, которую сейчас с грустью рассказывала златовласая богиня, и я боялась пропустить хоть слово.

– Лаумы всегда приходили на помощь, откуда бы ни прилетал Зов. Они отдавали свои силы до последней капли, порой жертвуя собственной жизнью. Я не делала их такими – они сотворили себя сами, возведя жертвенность во главу угла, – Сауле горестно покачала головой. – И сами же обожглись об этот пламень.

Многие водяницы, особенно те, кто успел воспитать учениц, с болью наблюдали, как девушки, ставшие им родными, не выдерживают и ломаются на пути к овладению даром. Их губила та самая жертвенность, непонимание, что порой можно и нужно отступить, чтобы вернуться с новыми силами и выиграть бой со Смертью. Некоторые из лаум пытались оставлять девочек при себе, но свет зари, пылающий в их крови, не позволял юным водяницам жить спокойно. Порой борьба сводила их с ума. Тогда одна из старших лаум обратилась за помощью к дейвасу. Она попросила освободить ее ученицу от света – от моего дара. Ей казалось, что девочка будет счастлива прожить обычную жизнь, в которой не понадобится рисковать своим телом и разумом день за днем, до последнего вздоха… Я вижу тоску и понимание в твоих глазах. Ты бы тоже хотела, чтобы я забрала свой дар обратно?

Я смотрела на богиню, пытаясь облечь в слова дикую свистопляску, творящуюся в душе. Молчать было невозможно, но и сказать никак не получалось. Мысли путались и обжигали рот, едва я начинала думать, что нашла нужный ответ. Она стояла передо мной – вечно юная, невыразимо прекрасная, одетая лишь в тонкую белую ткань, украшенную туманной вышивкой, и я должна была сказать ей…

Должна…

– Да, – в горле будто проклюнулись колючки, и я сухо сглотнула, прежде чем повторить уже более уверенно: – Да, хотела. Я мечтала об этом с детства. С той первой деревни, которую нам с мамой пришлось оставить по приказу головы, не желающего «терпеть ведьм у себя под боком». Со дня, когда лучшая подруга, узнав, кто я, бежала прочь с белым от страха лицом. С горсти чешуек, полученных мамой за лечение, – брошенных в пыль и придавленных каблуком расписного сапога. Потому что «только на коленях рага-нам должно принимать плату от честных людей».

Я говорила, выталкивая из себя всю накопившуюся злость. Говорила, сжимая кулаки и не замечая, как тускнеет ореол света вокруг Сауле, как ее прекрасные волосы становятся безжизненными и лишь на концах едва заметно мерцают последние искры. Как опускается взгляд богини, а розовые губы кривятся в болезненной ухмылке. Я выплескивала гнилую черноту и ненависть, наконец найдя источник моей боли и боли множества других беловолосых девушек, живших до меня.

И когда я почувствовала, что освободилась, на месте боли родилось что-то новое.

– Но не будь я раганой, я не обрела бы Марьяну и никогда не узнала бы что такое настоящая дружба.

Теперь мой голос звучал ровно, набирая силу. Сауле вскинула голову, цепляясь за меня взглядом. Она снова наполнялась цветом и сиянием, а я ясно видела на ее месте рассвет – нежный и сливочный, с прожилками сусального золота, купающийся в пухе утреннего тумана.

Вот солнце высунуло первый любопытный луч…

– Не будь я раганой, множество людей уже обратились бы в пепел на погребальном костре. Не владей я силой, и навьих тварей стало бы куда как больше, а значит, и смертей бы прибавилось.

Вот показался теплый край…

– Без твоего дара я бы никогда не попала в Приречье и не встретила тех, кто отнесся ко мне по-доброму. Не узнала того, кто тронул мою душу.

Между мной и Сауле оставался всего лишь шаг. И я легко преодолела его – для того чтобы заключить богиню в объятия, погладить ее по голове, как маленькую девочку, и долго шептать «ш-ш-ш» в золотистую макушку, чувствуя, как вздрагивают в рыданиях мягкие округлые плечи.

– Прости меня, – плакала она. – Я не желала, чтобы все так обернулось…

Я снова провела ладонью по теплым волосам.

– Мне нужно было не бежать от своей силы, а развивать ее. Возможно, тогда я нашла бы другой способ помочь лаумам. Не пытаться убить свет, но принять его и обратить во спасение. Ведь ты создала наш дар именно ради него.

И вот огромный желтый круг с белой каймой выплыл на нежнорозовый небосвод, прогоняя ночных тварей и вычерчивая мир лучами-дорогами.

Богиня утерла слезы и отстранилась. Завтра я проснусь и либо сойду с ума, осознав, что дерзнула коснуться божества, либо пойму, что это был лишь сон. Но пока я все еще спала. А во сне – известное дело – нет границ между тремя мирами: явным, тайным и божественным.

– Ты догадалась, верно? – Сауле принялась теребить край золотого пояска. – Дейвас попытался, но у него ничего не получилось. Юная лаума сошла с ума. А через нее безумие проникло и в остальных. В каждую водяницу, хоть однажды задумавшуюся о том, что она хотела бы стать обычным человеком. Когда огненосец понял, что натворил, то попытался исправить содеянное. Заманил всех, кого коснулось проклятие, в непроходимую чащу и высвободил искру. Никто до него не делал ничего подобного. Мы с мужем и не подозревали, до каких невероятных высот он сумел развить свой дар. Ах какой из него мог бы получиться исследователь!

Сауле мечтательно улыбнулась, но улыбка тут же погасла под тяжестью воспоминаний.

– Он думал, что сумеет побороть собственное колдовство, но вместо этого вывернул мир наизнанку. Лаумы оказались в когтях навьих тварей, и никто не сумел им помочь. Даже мы, боги, оказались бессильны. Дейвасов же тогдашний князь объявил спасителями и поставил по правую руку от себя. В тот день мы потеряли слишком многое. Среди дейвасов нашлись те, кто жаждал большего, чем быть щитом при лаумах. Они быстро поняли, что остались единственными защитниками мира живых, и не спешили на помощь водяницам. Прошло совсем немного времени, и огненосцы стали силой, с которой невозможно не считаться. Князь был далеко, в высоком тереме у подножия Белых гор, а дейвасы – повсюду.

Простой люд стал бояться огненных колдунов, а где страх – там и власть. Вот только дейвасов становится все меньше, хоть они и берегут эту тайну пуще собственных жизней.

– Потому что одаренные дети рождаются только в браке дей-васа и лаумы, – вспомнила я.

Сауле кивнула.

– Чтобы восстановить щит из огня и льда, нужно вернуть лаум в Явь. Но я не могу позволить им забрать с собой те ярость и ненависть, что годами копились в их душах. Мне придется превратить их в чистый лист, а кому-то – заново обучить водяниц жить и чувствовать. Иначе все может закончиться еще страшнее, чем в прошлый раз.

– Что же мне делать, Дева? – подняла я на богиню сухие воспаленные глаза.

Кожу продрало морозом, и я обхватила себя руками за плечи, пытаясь согреться.

– Ты единственная, кто вхож в оба мира, – взгляд Сауле проникал до самых темных уголков моей души, безжалостно высвечивая все, что в них скопилось. – Думаю, ты уже знаешь, как поступить.

Слова опадали белыми лепестками с запахом лилии. Я изумленно смотрела на богиню, она же виновато улыбнулась мне от стелы. Как она туда попала, я снова не заметила.

– Я не вправе просить тебя об этом, дитя, но мне придется. Задуманное Яросветой не должно воплотиться. Твоя рука не должна пролить кровь дейвасов. Иначе круг замкнется и все вернется к началу. Границы исчезнут, и в мир живых явятся мертвые, а лаумы будут идти впереди них. Стань хранительницей границ. Сбереги равновесие.

Туман взвихрился с земли, размывая фигуру Сауле. Ее голос все еще звучал, когда озаренный солнечным светом силуэт растворился в мареве, как капля меда в горячем молоке. Белым-бело было повсюду, вокруг меня, во мне, в моих мыслях, я сама стала туманом и понеслась так быстро, как только могла, наслаждаясь небывалой легкостью и свободой. И вскрикнула, больно ударившись о землю, словно упала с большой высоты. Вокруг меня снова серели знакомые стены. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, внутрь заглянула Ртуть.

– Все в порядке? – поинтересовалась лаума, шаря взглядом по землянке.

Я, стараясь не кривиться, поднялась с пола и поспешила ее успокоить:

– Просто споткнулась.

Охранница еще раз осмотрела меня, окинула взглядом жилище и вышла, чеканя шаг. Пусть лучше решат, что я неуклюжая, чем поймут, что мгновение назад меня тут и вовсе не было.

Или это все же был сон?

В ноздри проник знакомый аромат, и, оглянувшись, я увидела на полу что-то белое. Я подобрала лепесток лилии и размяла в пальцах, вдыхая нежный запах. Значит, все было на самом деле. И встреча с богиней, и правда о лаумах и дейвасах, и мое непочтительное поведение…

И мольба, ради которой Сауле устроила эту встречу.

Я не должна проливать кровь дейвасов, но только кровь проложит путь между мирами. Значит, ею поделится кто-то другой. И я, кажется, знаю, кто именно.

* * *

Три дня пролетели, словно в забытьи. Я пыталась пробраться к Совию, но мне удалось лишь посмотреть на него издалека: Яросвета больше не хотела рисковать и поставила охрану возле клетки. Лис выглядел изможденным, но ран на нем я не увидала. Марий несколько раз пытался со мной поговорить, но я сбегала, не дослушав даже колкое приветствие огненосца. Он снова начал бы зубоскалить или напоминать, что я сама хотела найти лаум, а мне слышать это было так же больно, как если бы он вгонял кинжал в мое сердце.

Лаумы смотрели на меня, где бы я ни появилась. Их шепот напоминал шорох листьев. Он преследовал неотступно, даже в беспокойных снах, которыми мне с трудом удавалось забыться. Близился день Купалы, и я поняла, что имела в виду Яросвета, говоря, что границы истончаются. В Серой Чаще появился ветер. Он трепал закостеневшие кроны и сек лицо, не оставляя ран, которые можно было бы излечить. Иногда его дуновения приносили запах тлена. Но порой… порой в нем чувствовался сладкий аромат луговых трав и нагретых солнцем камней.

Этот ветер прилетал из Яви, и лаумы с тоской поворачивали к нему лица. Я присматривалась к ним издалека, сидя на пороге своей землянки или возле потухшего костра, рядом с которым они танцевали в ту ночь, когда притащили нас в Убежище. С тех пор я не видела танцев и не слышала, чтобы хоть одна беловолосая дева пела. Зато лязг точила об острые клинки звучал с утра и до темноты, падающей на Чащу голодным зверем.

Стоило мне опустить руку на серый песок, как он начинал вздрагивать из-за бьющихся в оковах источников, спрятанных под толщей земли. С каждым днем вода ярилась все сильнее, и ее биение напоминало сердечную дрожь. Казалось, будто под Чащей мерно стучит огромное сердце, ритм которого все убыстряется, грозя проломить сковавшую его клетку.

В день Купалы я проснулась от сжимавшей грудь тревоги. Выглянув из землянки, я впервые не обнаружила своих стражниц. Не успела я порадоваться долгожданной свободе, как из теней выскользнул лесной гость и ткнулся широколобой головой в мой живот. Я охнула, но успела ухватиться за корни на его спине и потому устояла.

– Эй, дружище, что-то неладно? – спросила я зверя, хотя и сама чувствовала: все не так.

Одуванчик осторожно ухватил зеленоватыми зубами край моей рубахи и потянул за собой. Зверь привел меня к окраине Убежища. Я с недоумением оглядела выстроившихся вдоль полосы выжженной земли лаум – в полном боевом облачении, натянутых как струна. Все они не отрываясь смотрели на Чащу, будто ждали чего-то. Меня заметила Яросвета и, пройдя сквозь ряды своих воительниц, остановилась напротив, с недовольством глядя на то, как моя рука лежит на боку лесного гостя. Корни медленно извивались, щекоча ладонь, а не мертвенно затихали, как это было с той, другой лаумой.

– Зачем пришла? – отрывисто спросила Старшая. – Еще не время.

– Он меня привел, – кивнула я на Одуванчика. – Должно быть, хотел показать что-то важное.

Лаума поджала губы.

– Эта тварь всегда была слишком своевольной. Я создала его, только чтобы проводить рагану, которой достанет смелости проложить Дорогу, и указать ей верный путь. А он взялся оберегать тебя, словно глупая псина, готовая на все ради хозяина.

Я погладила застывшие корни, успокаивая их своим теплом. Яросвета не обратила внимания на короткую заминку и повернулась к границе, махнув рукой: мол, смотри уж, раз пришла. Мы двинулись следом.

Сладкий ветер Яви привлек не только лаум. Яросвета говорила, что Убежище способно выдержать любой набег навьих тварей, только если те не навалятся всем скопом. Похоже, сегодня настал тот самый день.

Деревья недовольно скрипели, жалуясь, что их потревожили. Между стволов стелился низкий плотный туман, и в нем, по колено окутанные белым маревом, шли навьи твари. Катились клубки злыдней. Ползли, выбрасывая перед собой отростки и подтягивая на них неряшливые темные туши, багники. Хохотали мавки, то появляясь на виду, то скрываясь за деревьями и сверкая оттуда холодными злыми глазами. Ковыляли кикиморы, скаля зубы и высекая на стволах глубокие борозды крючковатыми когтями. Промеж нечисти поменьше виднелись очертания иных чудовищ, безымянных и будто выбравшихся из чьего-то дурного сна. Изломанные тела с человеческими руками и рогатым черепом вместо лица. Закутанные в обрывки савана высокие девы без губ и носа…

Я оцепенело разглядывала чудовищные порождения темного колдовства, чувствуя, как все внутри заливает холодом. Земля вздрогнула, и руки лаум сжались на оружии. Кое-кто прикусил губу, иные протяжно вздохнули, но больше ничем не выказали страха. В глубине Чащи мелькнули огромные тени. Их глаза горели желтым светом, чудовищные лапы волочились по земле, оставляя в ней рваные раны отростками, похожими на корни. Тела, выглядевшие как старые прогнившие пни, заросли белесым мхом. Твари медленно и слепо двигались вперед, выламывая и отбрасывая в сторону мешавшие им деревья, словно те были тонкими прутиками. Запах гнили ударил в нос, и я закашлялась, утирая слезящиеся глаза.

– Еще и пущевики[22] пожаловали, – сплюнула стоявшая рядом со мной лаума.

Она была вооружена двумя топориками, в отличие от большинства ее сестер, предпочитавших лук. Короткие белые волосы были заплетены в множество косиц. На вид водяница казалась моей ровесницей, но я помнила, что в Чаще время течет иначе. Дева погладила оголовья своих топориков и нехорошо усмехнулась.

– Что ж, значит, пришла пора заготовить дровишек.

– Но их слишком… много, – прокашляла я.

Одуванчик повернул голову и дохнул в нашу сторону запахом свежескошенной травы, слегка перебившим вонь гнили. Лаума посмотрела на меня, точно только заметила, и растянула губы в улыбке, больше похожей на оскал.

– Мы тебе дадим времени сколь потребуется. Но и ты не оплошай, сестрица. Уж больно хочется по травке погулять да синее небо увидать. А то я о нем только от старших сестер и слыхала.

На мое плечо опустилась чья-то рука, и, подняв взгляд, я увидела Яросвету. Она кивком приветствовала соратницу и обратилась ко мне:

– Пойдем. Все готово для обряда, не хватает только тебя.

Я кивнула и повернулась к молодой лауме. Говорить ободряющие слова я никогда толком не умела, вот и сейчас прикусила губу, чувствуя, как от одного взгляда, случайно брошенного на воинство Нави, на глазах выступают слезы. Но все же выдавила:

– Пожалуйста… продержитесь.

Лаума вместо ответа опустила руку на топорик и отвернулась к Чаще.

* * *

Поначалу мне показалось, что Убежище выстроено одной линией, словно вытянуто по струнке, но потом выяснилось, что это не так. Землянки лаум расходились волнами, словно круги по воде, от небольшого каменного алтаря. Он не был ничем украшен, но отполированный камень сверху донизу покрывала вязь значков. Присмотревшись, я несказанно удивилась: десятки черных кругов сцеплялись длинными огненными лучами, образуя единый узор. Знак дейвасов…

Вокруг алтаря уже стояли лаумы. Их было немного – ведь большая часть сейчас зорко следила за подступающей нечистью, но на их лицах одинаково горела надежда и нетерпение. Порыв теплого ветра раздул мою рубаху и встрепал косу, щенком закрутился возле ног и унесся прочь.

Не было ни громких слов, ни призывов, ни наставлений. Яросвета просто вложила в мою руку кинжал, сделанный из кости. Я сомкнула пальцы осторожно, едва удерживаясь, чтобы не отбросить прочь иззубренное потемневшее лезвие. На нем застыли потеки чего-то бурого, и я, привыкшая, что в Чаще кровь у всех серая, не сразу поняла, что это такое.

Старшая положила руки мне на плечи.

– Прости меня, если я была слишком резка с тобой, дитя. Дейвасы отняли у нас всё, даже чувства. Но сегодня мы с твоей помощью вернем утраченное. Открой Дорогу, девочка. Позволь нам снова жить.

Я подняла взгляд от сжатого в руке кинжала и уставилась в алые глаза.

– Почему Совий сказал, что вы хотели свергнуть князя?

Яросвета чуть сильнее сжала пальцы.

– Князь желал, чтобы лаумы стали его прислужницами. Холопками. Чтобы только он мог решать, кому дарить исцеление. Люди князя похищали юных лаум и пытались заставить их силой прислуживать повелителю Беловодья. А когда правитель понял всю тщетность своих чаяний, измыслил страшное – захватить разум всех водяниц с помощью одной из сестер. Довольно тебе такого ответа?

Я кивнула и сделала шаг назад, к алтарю, освобождаясь от ее цепких пальцев. Яросвета сказала правду – такую, какой она ее видит. Сауле не смогла явиться лаумам и поведать им правду, пока я не пришла в Навь. И даже тогда она встретилась со мной, а не со Старшей или кем-то из колдуний. Не совершу ли я ошибки, воплотив задуманное?..

Костяной клинок в руке ощущался чем-то успокаивающим и весомым, вещью, что не изменит своей сути, какие бы грозы ни бушевали. Вставшие кольцом вокруг нас лаумы молчали, но я чувствовала, как они провожают любой мой жест и вздох голодными глазами. Каждая из них с радостью заняла бы мое место и вспорола Совия от горла до паха, а потом с наслаждением искупалась в его крови. Но в них не было главного – той тонкой, но на диво крепкой ниточки, на конце которой осталась вся моя жизнь – там, на другом берегу Черницы. Все, что они получили бы от убийства, – лишь возможность потешить душу местью. Потому им оставалось только смотреть. Нетерпеливо подрагивали пальцы. Языки облизывали сухие губы быстрыми змеиными движениями. То и дело раздавалось недовольное шипение из-за моей нерешительности, которое приходилось затыкать Старшей, отошедшей от меня к другим водяницам. Она держала себя в руках лучше остальных, но и по ней было заметно, как нестерпимо ей хочется заставить меня поскорей начать.

Вдруг от границы деревни раздались вой и крики. Они были яростными, но боли в них не звучало. Завыло и загрохотало, сверкнула молния, и следом сразу упала густая тишина.

– Началось… – прошептал кто-то, или мне только почудилось.

Я вздохнула и кивнула ждущим моего знака лаумам, среди которых были Ртуть и Сера. Ветер закружил серую пыль возле алтаря.

Руки Совия были опутаны веревкой, но шел он сам. Увидев меня, Лис улыбнулся, словно подбодрить хотел, но улыбка быстро сбежала с его лица: я смотрела на него слишком неотрывно, добела сжимая клинок.

– Эй, – тихонько окликнул он меня. – Соберись, ведьмочка. Сбывается то, чего ты так хотела. Твоя семья вернется в Явь, и ты вместе с ними.

– Но это неправильно, – упрямо выдохнула я и подошла к нему.

Совий выглядел спокойным, как будто уже все для себя решил. Я же цеплялась взглядом за его лицо, пытаясь впечатать его в память: теплые ореховые глаза, морщинки усталости, едва заметный шрам на подбородке, прядь рыжих волос, губы, подарившие мне огненный поцелуй…

– Ведь добро не творится через смерть.

– Все они, – дейвас кивнул в сторону лаум, – не добра от тебя ждут, а открытия границ. Возвращения утраченного. Ради такого дела они с радостью зарежут кого угодно – тебя, меня, Мария или любую из стоящих бок о бок с ними подружек.

Я нерешительно подняла руку – не ту, в которой был кинжал. Шум, исходящий от Чащи, становился все сильнее. Одна за другой лаумы покидали кольцо и отправлялись на границу, чтобы помочь защитницам. Молнии били с неба беспрерывно – похоже, Марий присоединился к водяницам. Оставшиеся заворчали недоуменно и угрожающе, но Старшая быстро их осадила.

– Не тяни время, дитя! – бросила она мне. – Кровь предателя должна пролиться на землю Чащи.

Я не слушала – зачем, если и так все уже сказано? Я впервые за все время позволила себе сделать то, что так давно хотелось.

Провела пальцами по резким скулам дейваса. Обвела и шрам, и морщинки, и удивленно взметнувшиеся брови. Поколебалась всего мгновение, но все же коснулась губ – таких же обжигающих, как мне запомнилось. Дыхание Совия сбилось, а я продолжала трогать его, невозможного, ненавистного, прекрасного, настоящего, живого. Такого, каким там, в мире Яви, он для меня так и не стал.

Приподнявшись на цыпочки, я прижалась к его губам своими.

– Что ты задумала? – выдохнул он, когда я отступила.

Я улыбнулась, любуясь огнем, пляшущим вокруг его радужек. Тронула кончиками пальцев холодный камень алтаря, проверяя, чтобы он был рядом. Подняла руку с кинжалом – лаумы подались вперед, ощерившись, словно дикие звери…

Герда, старуха, что приютила меня когда-то в стае бродяжек, учила меня убивать быстро и тихо, ведь я была всего лишь слабой девчонкой. Она показывала, как справиться с крепкими сильными мужчинами, объясняла, куда бить. Но один из ее уроков мог пригодиться только раз в жизни. В сказках, которые я так любила, отважные герои иногда жертвовали собой, вонзая кинжал в собственное сердце. На самом деле был способ надежнее. Хотя для сказок он вряд ли годился.

Костяное лезвие с легкостью вошло в шею, перерезая важные жилы.

– Нет! Ясмена!! – Совий рванулся ко мне, выкручивая руки из веревок.

Из толпы расплывчатой тенью вылетел Марий и встал рядом, закрывая нас с Лисом собой и рунным мечом. С клинка на землю капало что-то зеленоватое. Совий сбросил перерезанные Болотником веревки и подхватил меня, покачнувшуюся от внезапно нахлынувшей слабости. Вокруг стремительно темнело, и я начала мерзнуть. Хотелось свернуться клубочком и закрыть глаза. Последним, что я увидела, было не лицо любимого, склонившегося надо мной. А Старшая, остановившаяся позади него. Она выглядела так, словно вдруг поняла что-то – и это знание сгорбило ее плечи, сломало водяницу, которую не смогла одолеть вся Навь. Я разомкнула губы, чтобы спросить ее, но закашлялась, захлебываясь кровью и забрызгивая рубашку Совия.

Значит, вот она какая – смерть?

Боли я не чувствовала. Ужас, которым был объят Совий, показался чудным – и чего он так всполошился? Вот же я, все еще жива-живехонька, только кровь стекает по плечу, толчками вырываясь из раны. Я медленно вытянула костяной клинок и уронила его в мгновенно налипшую серую пыль. Как будто она была голодным зверем, а моя кровь – пищей…

Горячая влага медленно, словно нехотя, стекала по запястью и капала с пальцев. Я подняла руку к глазам, поворачивая ее так и этак, словно никак не могла взять в толк, что это с ней. Земля под ногами заходила ходуном. Здесь и там с треском протянулись нити трещин. Хлопнуло так, что стало больно ушам, и вой сражения вдруг приблизился. Лаум вокруг не осталось – видно, все они кинулись на защиту Убежища, да только совладать с врагом все же не сумели. Я увидела, как медленно-медленно – или мне так показалось с перепугу – с жутким треском врезалось в землю изломанное тело. Серая кровь залила короткие косички. Бессильно откинулась рука, намертво сжимавшая топорик. Сверкала сталь, стрелы выли рассерженными шмелями, с чавканьем впиваясь в кору, покрывающую покореженные тела. Мелькнула грива Яросветы. Нечисть рвала лаум на клочья, а они не давали ей приблизиться ко мне.

Вместе с кровью из тела толчками хлынула сила, выплескиваясь прозрачными водяными жгутами. Навьи твари взревели так, что земля снова вздрогнула, а трещины расширились. Там, внизу, билось и кипело огромное озеро, и языки волн облизывали поломанную корку, оставляя вокруг трещин темные пятна. Запахло тленом и тиной, багник подкрался совсем близко и уже собирался вцепиться в меня жадно оскаленными клыками, но его сшиб на землю Марий и ударил в грудь охваченной черным пламенем рукой. Тварь, даже умирая, все равно тянулась ко мне, желая то ли отведать моей плоти, то ли первой пройти на открывающуюся Дорогу. Но ей не суждено было воплотить свое желание: из теней появился Одуванчик и одним движением мощных челюстей отхватил багнику голову. Мотнув мордой, лесной гость отбросил кусок мертвечины и зарычал – гулко, грозно, с отзвуком шума листвы.

Совий, где-то раздобывший лук, пускал стрелы одну за другой так быстро, что они догоняли друг друга на лету. Сначала я решила, что мне показалось, но присмотрелась и поняла: оголовье стрел взаправду светилось темно-красным огнем, похожим на цвет раскаленного металла в кузнице названого отца Буревестника. Каждая новая стрела горела ярче прежней, и вскоре Марий тоже это заметил. Присвистнул уважительно и, улучив момент, кивнул Совию:

– Сломал-таки блок.

Лис только глянул на чернокафтанника, ничего не ответив, но в его глазах уже пылало пламя искры Перкунаса. Я снова, как тогда, на площади Приречья, где меня судили без суда, почувствовала запах кострища и железа. Только теперь он шел от Совия.

Между тем вокруг меня уже скопилось маленькое озерцо, вопреки ожиданиям, кристально чистое и не замутненное даже каплей крови, словно та на лету становилась водой. Озерцо смешивалось с подземным источником и все ширилось. По его поверхности побежали искры, похожие на болотные огоньки. В прозрачной толще скрылся костяной кинжал и исчез из виду, точно растворился. Я опустилась на колени, и штаны тут же пропитались влагой.

– Помоги мне, светлая Сауле, – привычно шепнула я и погрузила ладони в воду.

Я принялась замешивать ее, медленно, три круга посолонь, три – противосолонь, нашептывая простенький заговор, который выводил меня из любой чащобы, куда б ни довелось забрести. Вода двигалась неохотно, в навьем лесу она, как и воздух, была гуще, тяжелее, но движение, которое я в нее вкладывала, не останавливалось. Рядом упала, разбрызгивая серую кровь, обезглавленная лаума. Нечисть наступала, тесня выживших водяниц ко мне. Стрелы Совия пылали уже так ярко, что больно было смотреть. Марий был весь объят грозовым огнем, сквозь который едва угадывался его силуэт, – но и этого не хватало. Я закружила воду быстрее, чувствуя, что еще немного – и она пробьет дорогу, потечет, сначала по капле, потом ручейком, а затем безудержным потоком, размывая не по праву поставленные границы, удерживающие лаум в Навьем мире.

Миг, когда это произошло, я ощутила как вспышку. Я ослепла, и оглохла, и закричала. Так кричит новорожденный, приветствуя новый мир во всю мощь легких, наполняя их воздухом и захлебываясь тем, какой этот мир, оказывается, огромный. Ярость и жажда свободы подземных вод, сила моих пращуров-лаум, воплотившаяся во мне, отчаянное желание все исправить – все это смешалось и хлынуло ревущим потоком, вытаскивая из меня самое нутро, и на миг мне показалось, что я не выдержу. Растворюсь без остатка, изойду вся и не смогу закончить начатое и выполнить обещание, данное богине зари.

И тут на мои плечи легли широкие мужские ладони: одна холеная, с мраморной кожей, испещренная свежими ожогами, а другая – загорелая, загрубевшая, сияющая изнутри алым пламенем. Обжигающий огонь Небесного Кузнеца потек в меня и сквозь меня, смешиваясь с моей водой и превращая ее в жидкий огонь, а мое озерцо – в пылающее море. Оно растеклось по всей Чаще, жадно поглощая визжащую нечисть, поднялось выше макушек деревьев и застыло, грозя обрушиться на всех, кто волей судьбы оказался заперт под сенью искореженных деревьев.

Но остановилось, усмиренное хрупкой девой в белом платье.

Глава 27

Возвращение

Сауле воздела руки над головой, и огненная волна замерла. Все звуки вокруг стихли, хотя нечисть все так же корчилась, погибая в жидком пламени. Я скрипнула зубами и невольно подалась вперед – хотя чем я могла помочь богине? Но ее тонкий силуэт в окружении облака золотых волос выглядел слишком слабым по сравнению с могучей стихией, разбуженной моей кровью и силой огненосцев. Огненная волна не была слепа: лаум она огибала, неохотно, то и дело облизывая их серую кожу, но не испепеляя, как испуганных беспокойников. И сейчас эта огромная волна слушала то, что пела ей Дева зари.

Я покачнулась, чувствуя, что еще немного – и от меня не останется даже горячей золы. Кожу начало жечь там, где ее касались дейвасы. Губы пересохли, тяжелая мокрая одежда тянула к земле, хотя земли больше не было – только грязь и пепел, забивающий рот и нос. Пахло смертью. Краем глаза я видела, как Совий переглянулся с Марием: их лица стремительно бледнели, и дейвасы выглядели так, словно провели в Чаще не одну сотню зим.

– Сауле… – выдохнула я, вложив в ее имя просьбу и отчаяние.

Богиня не оглянулась. Она выкрикнула что-то, и ее речь ударила по слуху, как лопнувшая тетива. Огонь обрушился на Деву. Я вскрикнула и тут же зажала рот ладонью: пламя огибало ее так же, как иных лаум, и только золотистые волосы на кончиках обуглились и почернели.

Стихия стремилась мимо богини, пробивая себе дорогу через корчащиеся в огне деревья. Жидкое пламя, успевшее расползтись по Чаще, собиралось обратно, рисуя широкую полосу алых и рыжих сполохов. Я не сразу поняла, что происходит и какой вид обретает эта сила.

– У реки Смородины[23], кажется, появилась младшая сестрица, – тихо проговорил Марий, и я поняла, почему не могу отвести завороженного взора от плавного течения.

Это и правда была река. И стремилась она в сторону Черницы, словно хотела соединиться с ее тьмой.

Сауле меж тем погладила алую волну и медленно пошла к нам. Чем ближе подходила богиня, тем более явно я видела жалость на ее лице. Я чуяла, что не все еще сказано, но, когда богиня вдруг оказалась рядом и взяла мое лицо в прохладные ладони, все равно стало больно. Мир вокруг нас подернулся серой дымкой, а двое дейвасов замерли соляными столбами. Этот разговор был не для их ушей.

Дыхание богини пахло водяными лилиями, когда она прошептала:

– Без Стража граница не выстоит. Я снова не вправе просить тебя – и снова прошу. Примешь ли ты этот долг? Будешь ли той, кто хранит мудрость Яви и Нави?

– Приму, – шевельнулись мои губы беззвучно, но богиня услышала и приняла обещание, она кивнула: да будет так.

– В благодарность я выполню одну твою просьбу. Не проси вернуть мертвых или привязать к себе живых, в остальном – что пожелаешь.

Моя история подходила к концу. Но я все равно улыбнулась, когда заговорила, – и Сауле улыбнулась в ответ.

– Да будет так. И… благодарю.

За ее спиной выжившие лаумы вдруг стали окутываться слепящим белым светом и исчезать.

– Они возвращаются в Явь, – предугадала Сауле мой вопрос. – Теперь Дорога открыта и мне достает силы, чтобы провести их по ней.

Сауле молчала, и я чувствовала, что она хочет сказать мне что-то еще. Вдруг за ее спиной ударила молния, но не погасла, а осталась зримой. Словно сам мир раскололся, открывая проход в иные миры, туда, куда уходят в одной рубашке, пошитой Пряхами из нити судьбы. Из разлома вышел высокий мужчина в блестящей, точно жидкое золото, кольчуге. Сауле встретила его появление с высоко поднятой головой, но меня загородила, словно боялась, что пришелец может, не разобравшись, причинить мне вред. Я беззвучно шептала молитву – из тех, что звучат в белоголовых храмах, носящих имя верховного бога. Количество божественного вокруг явно начинало угрожать рассудку.

– Ты снова желаешь решать все сама, упрямая женщина, – загрохотал Перкунас, прожигая супругу взглядом. Поприветствовать ее он не удосужился.

– В кои-то веки я оказалась права, супруг мой, – звонко ответила она и отодвинулась.

Перкунас увидел меня, и лицо его потемнело, сделавшись похожим на грозовую тучу. Я едва удержалась, чтобы не пригнуться, – так ощутим был его гнев. На мгновение показалось, что бог сейчас взмахнет рукой – и от меня останется только мокрое место. Но Перкунас перевел взгляд на Сауле и рявкнул так, что мои волосы встали дыбом от целого ряда маленьких молний, вонзившихся в землю между нами и богом.

– Ты хоть понимаешь, что без привязки твоя девчонка превратится в тень, не успеешь ты и глазом моргнуть? Согласилась она… Ты здесь богиня, а не она, это ты знаешь, как должно существовать бытию. Почему не объяснила? Почему защиту не поставила и оберег не назначила?

Перкунас рычал и кидался молниями, впрочем, гаснущими в воздухе без какого-либо вреда. А Сауле выглядела все более пристыженной и избегала встречаться со мной взглядом. Может, я чего-то не понимаю в божественной жизни, вот только выглядела их склока совсем по-человечески. И о каком таком обереге вещает Небесный Кузнец?

– Вот теперь объясняй ей сама, во что ее втравила!

– Но у нее есть из кого сделать якорь, – слабо попыталась защититься Сауле.

Перкунас поперхнулся и взмахнул рукой, отчего мы с богиней переместились в сторону на пару шагов, открывая неподвижных Совия и Мария. Бог внимательно осмотрел их обоих, недовольно скривился и поджал губы.

– Повезло тебе, – буркнул он жене. – Но объясниться все равно придется!

Сауле неохотно повернулась ко мне. Мне даже показалось, что ее волосы потускнели – уж не знак ли это, что богиня чего-то стыдится? Можно подумать, мне мало было всего, что в жизни приключилось, чтобы теперь еще и богиня допустила со мной какую-то ошибку, и судя по гневу Перкунаса – смертельно опасную…

– Супруг мой прав, – выдавила она. – Я так обрадовалась твоему согласию, что совсем забыла об условии. Ты можешь жить в двух мирах одновременно, только если сохранишь свою человеческую половину вместе с той, что станет принадлежать Нави. А для этого тебе нужно связать себя с тем, кто носит в себе огонь. Настоящий, сильный огонь, на свет которого ты сможешь идти, если заблудишься в Неявном.

Я задумалась.

– Это что же, мне нужно связать себя… с дейвасом?

Сауле кивнула и закусила губу, сделавшись похожей на девчонку.

– Их огонь горит ярче всего. Дейвас, связанный с тобой, будет ходить по земле столько, же, сколько и ты. Когда-то давно мы с супругом создали лаум и дейвасов, чтобы они были едины. Лаумы – хранили жизнь, дейвасы – защищали ее. Но внутренние распри и человеческая натура взяли верх, и о единстве забыли.

Я задумалась о том самом выборе, на который без тени смущения – интересно, боги вообще знают это слово? – указал Перкунас. В моем распоряжении действительно оказались сразу два огне-носца. Вот только выбрать из них было невозможно.

Сауле и Перкунас отошли от меня и яростно зашептались о чем-то, пока я кусала губы и переводила растерянный взгляд с одного дейваса на другого. Да не хочу я! Не хочу – так. Какие бы чувства они ни будили во мне, но против воли, не спросив мнения, – не хочу. Но и без них я не смогу стать Стражем, нарушу обещание и подведу всех…

Перкунас грозно воззрился на меня сверху вниз, когда я робко подошла чуть ближе. За его спиной гудел и рассыпал искры белый зигзаг молнии. Густая пшеничная борода закрывала половину лица бога, но глаза его не были равнодушными.

Я глубоко вздохнула и прошептала имя.

Бесконечно долгое мгновение Небесный Кузнец смотрел на меня, и под тяжестью его взгляда я чувствовала, как медленно погружаюсь в землю. Мне хотелось втянуть голову в плечи, пасть ниц и с мольбой просить забыть глупые слова, но… Я не из тех, кто отступает на последнем шаге, пройдя огромный путь. И взгляд Перкунаса изменился, потеплел и наполнился человечностью. Ощущение давящей тяжести ушло. Бог усмехнулся в светлую бороду, отчего вокруг его глаз собралась сетка мелких морщин. Готова поклясться, что еще секунду назад он выглядел куда моложе – сейчас Перкунас, скорее, напоминал этакого почтенного отца семейства. Ну а я оказалась главной шкодницей.

– Не побоишься своего решения? – спросил-прогрохотал бог.

Я только помотала головой. Другого выбора я сделать просто не могла. А этот – устроил бы всех.

– Ну что ж, – Перкунас обернулся и грозно глянул на жену. – Вижу, не ошиблась ты с выбором Стражницы. Головастая девка и упрямая. То, что надо, чтобы не выпускать одних и не впускать других. Пусть так оно и будет – отныне и пока три царства не разрушатся, не оставив после себя даже пыльной памяти!

Молния за спиной Перкунаса затрещала злее, начала шириться и расти. В ее сиянии скрылись сначала боги, а потом полоса белого света дошла до меня. Я ослепла, оглохла и совершенно потеряла представление, где нахожусь и, главное, сколько времени я в этом месте провела. Но когда я снова открыла глаза, надо мной был знакомый потолок с подвешенными пучками сушеных трав. С трудом встав с пола, я на негнущихся ногах доковыляла до окна и хмыкнула довольно, увидев за окном серые деревья с ветками-клювами.

* * *

Я вышла на крыльцо с любимой чашкой, расписанной мухоморами. Отпила травяного настоя, пахнущего летним лугом, закусила сахарным сухариком. Не спеша принялась жевать лакомство, прихлебывая чаёк и скользя взглядом по молчаливым серым стволам с наростами капов. Они больше не казались мне пугающими или опасными.

Где-то там, в глубине Рощи, текла огненная река, стремясь к Чернице. Но на полпути, всегда неуловимо для глаза, пламя сменялось чистейшей водой, такой прозрачной, что только по ряби на поверхности можно было понять, что русло не пустое. Водица та была мертвой: ничего в ней не водилось, ни одной даже самой захудалой рыбешки. И берега у той реки были черные, будто выжженные. В обе стороны все было видать, не спрятаться, не укрыться.

Водой из этой реки можно было лечить навьих тварей. Те, что позлобней, сами выползали на берег испить целебной влаги, а иные – которые и в Яви не стремятся человека порвать – приходили за помощью ко мне. Оказалось, что сила лаум не только людей может исцелять, но и навий. Не тех, древних, живущих одной только ненавистью, вроде пущевиков, а тех, что привыкли бок о бок с людьми жить, как русалки и лешие.

От деревьев отделился темный силуэт и стал приближаться широкими скачками. Его черты все время немного изменялись, и, когда существо попало в полосу света, холодный белый луч высветил спутанный клубок шевелящихся корней, составлявших его тело. В сплетении, образующем морду, тускло блеснули зеленые огоньки глаз. Каждый шаг существа сопровождался потрескиванием, похожим на то, как трутся друг о друга змеиные чешуйки. Я улыбнулась и тихо свистнула, подзывая лесного гостя. Он потрусил быстрее, перешел на тяжелый неуклюжий бег и одним махом преодолел оставшееся расстояние, прыгнув прямо на меня.

Я едва успела отставить кружку и подхватить пушистую тушку, с радостным мявом упавшую мне в руки. Одуванчик громко мурлыкал, рассказывая, как хорошо он сегодня поохотился, а я благосклонно кивала и в нужных местах хмурилась, подумывая, не запретить ли питомцу шляться где ни попадя. Потом вспоминала, как он выглядит на самом деле, успокаивалась и слушала дальше.

Из двери за моей спиной донесся перезвон ветряных колокольчиков. Здесь прятаться мне было не от кого: даже безымянные твари с черепом вместо лица старались обходить мою избушку стороной, предпочитая не трогать ту, на ком лежала печать сразу двух светлых богов. Я со вздохом ссадила кота на ступеньки.

– Пора мне, дружище. Очередной добрый молодец рвется в Навь за чьей-то душой. Ох и устроили же проходной двор, пора как-нибудь понадежнее их отваживать. Посылать туда, не знаю куда, за тем, не знаю чем, например. Как думаешь, долго проходят?

Одуванчик взвыл совсем не по-кошачьи кровожадно, явственно показывая, что он бы этих молодцев… Но мое настроение сегодня было более миролюбивым, так что я лишь набросила излюбленную личину и вошла в дом. Пока я проходила его насквозь, до двери в противоположной стене, облик избушки стремительно менялся: утренняя каша в котелке потемнела и покрылась плесенью, печь пошла трещинами и наполовину обрушилась, повсюду провисли бороды паутины, а книги и свитки с полок исчезли. Распахнув повисшую на одном гвозде створку, я вышла уже костеногой старухой, подозрительно водящей из стороны в сторону огромным носом, загнутым книзу. Нос был моей особой гордостью. Сауле, помнится, от души посмеялась, когда я ей показалась в первый раз.

Но, увидев, кто явился к моему порогу, я хихикнула и сбросила личину прежде, чем гость попросил меня об этом.

– Заходи, – махнула я Совию, разворачиваясь. – Пирожка отпусти погулять, он уже лучше нас с тобой здешний лес знает. А если что, листины приглядят.

Дейвас пошел за мной, пригнувшись, чтобы не стукнуться лбом о притолоку. Едва за нами закрылась дверь, а дом обрел свой привычный вид, как он притянул меня к себе и ласково пробежался мозолистыми пальцами по шее, пробудив сладкую дрожь во всем теле. От него пахло пылью, дождем и конским потом. И еще костром. Волосы, когда-то короткие, со дня нашей последней встречи отросли куда как сильно и теперь падали на глаза, заставляя его то и дело ерошить гриву знакомым до щемления в сердце жестом. Усталое лицо заросло колючей щетиной.

Я прижалась к его широкой груди и прикрыла глаза, глубоко дыша и наслаждаясь теплом своего Лиса.

– Я скучал, ведьмочка, – шепнул он мне на ухо.

Не открывая глаз, я улыбнулась. Признаться, что я тоже, или помучить немного? Ладно уж, ни к чему заставлять себя страдать.

Я закинула руки Совию на плечи, заставляя наклониться ко мне. Одуванчик все понял, подцепил лапой дверь и был таков – только темная, растущая на бегу тень мелькнула за окном и пропала.

– И я соскучилась, ведьмак. Останешься?

– Сумел сбежать от занудства Болотника на пару дней. Впрочем, узнав, куда я собрался, он особо не противился. Только попросил узнать у тебя пару вещей.

– Марий верен себе, – усмехнулась я в теплые губы любимого. – Как всегда, охоч до запретных знаний. Что ж сам не явился, тебя послал?

– Знал, что ты обрадуешься, – самодовольно усмехнулся Лис, оглаживая мою спину.

Что ж, новый глава Школы Дейва не прогадал – я и правда обрадовалась. Очень. Так, как только может радоваться тот, у кого половина сердца разъезжает по трактам и борется с разгулявшейся нечистью, лишь изредка заглядывая в гости. И в такие моменты о делах думать совсем не хочется. Поэтому я потянула Совия в сторону накрытой лоскутным покрывалом кровати, шепнув: «Все потом».

Он и не противился.

Луч солнца, с любопытством забравшийся в окно, протанцевал по серебряным обручьям. Лунный камень, когда-то висевший на кожаном шнурке возле кинжала Бура из Приречья, теперь красовался в окружении искусно отчеканенных лисиц и языков пламени, плотно охвативших руку Совия. А его берилл обнимали ветки черемухи и трогали мягкими лапками кошки, живущие на моем собственном запястье. Камни слились с серебром, став единым целым, – и немудрено, ведь брачный обряд проводила не жрица Девы зари, а она сама.

Стоя посреди разоренного Убежища, залитая огнем и кровью, я все же назвала Перкунасу имя.

Его собственное.

Я почти уверена была, что Небесный Кузнец испепелит меня на месте за то, что дерзнула попроситься встать наравне с богами. Но для меня только такой выбор был единственно правильным и возможным. Перкунас – создатель огненосцев и носитель самого яркого небесного огня. Он бог и проживет столько, сколько будут его помнить люди, а значит, связь со Стражем никак не повлияет на его бессмертие. Не совратит, не усилит, может, и вовсе не потревожит. Даже странно было, что боги сами не предложили подобное решение. Но, видно, такую уж пряжу мне наплели Пряхи, что должна была догадаться без подсказок. Мне же легче было пеплом рассыпаться, чем выбирать из двух дейвасов кого-то. С одним быть связанной вечность – да быстрее я сама в огненную реку кинусь. Второй же никогда не принял бы такой правды и сам себя извел сомнениями и невозможностью поступить по своему разумению. Совершать с ним подобное – все равно что делать рабом на веки вечные. Нет, такой судьбы я рыжему Лису не хотела. Потому и рискнула всем.

Не было ни обрядов, ни жертвоприношений или иной жути. Перкунас просто тронул мой лоб, и метка на спине нагрелась и заныла – а потом все кончилось. Мои чувства можно было описать так: я знала, что где-то есть огромный костер, около которого я всегда могу погреться и зачерпнуть немного его тепла, когда студено не только телу, но и душе. Вот и все. Более никак присутствие бога не ощущалось.

По уговору я теперь должна была жить на границе между мирами Нави и Яви и беречь ее от тех, кто пожелает нарушить древнее равновесие. Сауле выполнила мое пожелание, и теперь посреди Чащи приветливо зеленела крыша моей избушки, которую в мире людей сжег Дарган Громобой.

Совий явился на порог спустя месяц, после того как я заступила на свою вечную стражу. Долго молчал, опустив глаза. Мы сидели рядышком на лавке и пили травяной чай. Смотреть на него было больно и радостно в то же время. Марий сдержал обещание и вернул его в Школу. Искра Совия с каждым днем разгоралась все ярче, и я довольно щурилась, разглядывая его багровое пламя с вкраплениями синих лент. Я думала, что Лис приехал попрощаться. Но слова, которые он все же решился сказать, повергли меня в изумление.

Он тряхнул рыжей гривой и убийственно спокойным тоном заявил, что, выбери я Мария, и он свернул бы его холеную шею собственными руками. Я поддела, что собственнические чувства – не то, чем стоит гордиться. А он поднял голову и долго смотрел на меня ореховыми глазами, в глубине которых с недавних пор светилась багровая искра огненосца.

Впрочем, не настолько долго, чтобы я не успела до утра получить доказательства его горячего нрава.

То, что Совий смог приходить ко мне, оказалось еще одним подарком – на сей раз от Перкунаса. Бог явился мне только один раз с момента, когда я так нагло изъявила желание привязать свою жизнь к его, буркнул раздраженно, что уже устал выслушивать одну и ту же просьбу, которую Совий озвучивал в каждом встреченном храме, и, в конце концов, вместе вечность коротать веселее. Перкунас прятал усмешку в пшеничную бороду, сурово сдвинув брови, а я не знала, как его благодарить. Бог исчез во вспышке молнии, махнув рукой: мол, только не надо по храмам шляться! А из зигзага выжженной травы ко мне шагнул Лис.

Совий уснул, и я, поцеловав его в висок, неслышно оделась и вышла в ту дверь, что вела в мир Яви. Погладила Пирожка, нежно фыркнувшего в мои волосы, по мягкому храпу и спросила, не против ли старый друг немножко прогуляться.

Друг был только за. Он легко донес меня до берега Черницы и тут же опустил морду в реку, принявшись с наслаждением пить. Я соскользнула с его спины и постояла пару мгновений неподвижно, наслаждаясь прикосновением мягкого серого песка к босым ногам. Подняла лицо, дыша поднимающимся ветром с запахом яблок и палой листвы. Близился Овсень[24], и скоро я смогу поднять мост и выйти в Явь.

Загляну к Марьяне, разопью кружку-другую медовухи с Буром, проведаю Николу и его сестричек… Как рассказывал Совий, приреченцы крепко переругались, когда Дарган покинул волость. Тех, кто меня хаял, выставили взашей. А мне передавали пожелание вернуться, вызвавшее грустное томление в груди. Вернуться я не могла. Но могла хоть изредка навещать старых знакомцев, и то уже было хорошо.

Марий настойчиво зазывал меня в Школу Дейва помочь с обучением лаум, но я пока еще не умела отходить так далеко от Чащи. То, что Сауле сделала с лаумами, наполняло меня ужасом и пониманием одновременно. Она исполнила их мечту – вернула водяниц в мир, вот только их память стерлась, как чернила под дождем. Но я знала: Дева заключила сделку с богом Нави Вельнасом. Живая сила и сила мертвая вместе позволили забрать лишь горечь воспоминаний о времени, проведенном в Чаще. Слишком много… и все же меньше, чем достало бы, чтобы от лаум остались только бездушные оболочки. Их суть, их души, то, кем они были, – осталось. И я была этому несказанно рада.

Богиня погрузила своих подопечных в целебный сон, создав для них в вековечном лесу тайное место, где никакая опасность им не грозила. Она окружила то место собственной защитой, преодолеть которую не смог бы даже самый сильный дейвас. А ввести водяниц обратно в мир людской поручила… Марию. Надо ли говорить, что Болотник, вернувшийся с такой вестью, быстро возвысился среди других огненосцев? Теперь он верховодил над колдунами и денно и нощно пропадал в подземельях, составляя зелья и новые заклятия, чтобы лаумы как можно быстрее научились жить заново.

Я сбросила с себя простое темно-зеленое платье со снежной вышивкой по подолу. Тихо звякнули ссыпавшиеся на привычное место обереги – уже ненужные, но напоминающие о том, что человеческого во мне пока еще столько же, сколько навьего. Поправила четырехгранный кинжал на запястье, пробежалась пальцами по серебряным веткам черемухи и медленно пошла в Черницу В мире людей сейчас был листопад[25] – месяц, с которого началась моя дорога, приведшая в избушку между мирами. Я вошла в студеную воду и легла на спину, позволяя реке убаюкивать меня, расплетая белые косы. Руки русалок, беззвучно поднявшихся из глубины, вплели в мои волосы душистые лилии. Девушки в венках и льняных рубахах приветливо улыбнулись и ушли обратно, в непроглядную тьму. Я смотрела в небеса, полные звездного серебра, и гладила руками их отражение на воде. Когда-то я сказала молодому Лешему, что храню иной лес – лес человеческих жизней.

Что ж. Теперь я берегу все жизни – и людские, и навьи.

Невозможно угадать, что ждет тебя в конце пути. Не шагнешь на него – так никогда и не узнаешь.

Так чего же ты ждешь?

Эпилог

Голос Марьяны стих, но слушатели не шевелились, завороженные плавной речью. Только малец, упросивший старую женщину рассказать сказку, прыгал возле нее, размахивая тонким прутиком, и выкрикивал тонким голоском:

– Я огненный колдун! Сгинь, злобная кикимора, не то испепелю!

Марьяна потянулась и легонько шлепнула шалуна расписным рушником по спине.

– Не балуй! Огонь – это тебе не игрушка какая! Коль пожелает Перкунас, тогда и узнаешь, что такое дейвасом быть, а пока – не гневи Прях.

– Ну баб Марь, – надулся мальчик, но Марьяна нахмурилась, и малец удрал к приятелям, поджидавшим в сторонке.

Оттуда снова долетели выкрики о дейвасах, и Марьяна покачала головой. Ну что будешь делать с этими озорниками… Думают, будто за счастье быть огненосцем, да только не всякий способен такой груз вынести и не сгореть душою.

Вот Совий смог. И Марий Болотник – теперь-то она понимала, когда годков да ума прибавилось, что он тоже не сгорел, пусть даже и казалось поначалу, что света в нем ни на грош. Ей казалось, не Ясмене. Та-то поняла и приняла истинный облик зеленоглазого огненосца, а через нее и сама Сауле ему доверилась. А он не подвел. И теперь в Беловодье снова бродят по трактам девушки с белыми косами. Только теперь подле каждой дейвас, которого лаума сама выбирает. И не боятся ни их, ни огненосцев, а рады им и привечают, где бы они ни показались.

Светляна, лаума, избавившая волость от засухи, как раз ждала своего огненосца, задержавшегося в соседнем селе, где чудил овинник[26]

Люди медленно расходились, на прощание в пояс кланяясь Марьяне и благодаря за рассказ. Многие слышали его не впервой, но всегда искусство рассказчицы и чудесные события чаровали и удерживали на месте до последнего словечка.

Марьяна подняла глаза к небу, по которому проносились белые облака. Земля, наконец-то напоенная дождями, дышала испариной и темнела жирным черноземом. Теплый ветер обласкал лицо женщины и принес с собой тонкий аромат черемухи и речной воды. Не ко времени таким запахам быть, ведь черемуха отцвела давно, но Марьяна только улыбнулась, словно получила весточку от старой подруги. Да так оно и было.

Скрипнула дверь, и ее приобняла за плечи знакомая рука. Марьяна встретилась взглядом со спокойной голубизной глаз на любимом лице. Накрыла своей ладонью, все такой же красивой, с длинными пальцами и гладкой кожей, мужскую – загрубевшую, темную, родную. Женщина улыбнулась:

– Богуярушка…

– Снова про Ясмену рассказывала? – ответил на улыбку муж и присел рядом, соприкасаясь с ней плечами и бедрами. Их пальцы переплелись накрепко, так же, как и жизни.

– Про нее, родимую. Давненько не заглядывала она к нам. Как думаешь, все у нее хорошо? – обеспокоилась Марьяна.

– Да что с ней будет, с нашей ведьмочкой, – рассмеялся Бо-гуяр. – Явится как пить дать, опять всю волость на уши поставит да брагой по особому рецепту уложит на сутки.

– Она может, – рассмеялась Марьяна. Но тут же погрустнела, и синие глаза потемнели. – Каково ей там одной-одинешеньке в лесной избушке…

– Она не одна, – сжал Богуяр руку жены. – У нее есть Совий и лаумы, за каждой из которых глаз да глаз нужен. А еще целая Чаща, полная нечисти. Которую – вот ужас-то – ей порой приходится лечить.

– Ты прав. Надо нам постараться, чтобы она сумела у нас хорошенько отдохнуть да душой отвлечься.

– Глядишь, новой сказочкой тебя порадует, – подмигнул Богуяр, и Марьяна шутливо ткнула его локтем в бок.

Позади них, в добротном крепком доме, луч солнца упал на деревянную полочку. Она была вырезана рукой Мастера: деревянные звери и птицы, деревья и травы, солнце и звезды – все казались живыми. Вот-вот оживут и заревут, зашумят, захлопают крыльями, разбегаясь-разлетаясь во все стороны. Полка была покрыта шелковой тканью цвета весенней листвы, а по ней шла вышивка – клевер о четырех листах, Марьяна сама рукодельничала, старалась.

Стояла на той полке книга – всем книгам книга. Став ученым человеком, Богуяр отыскал лучших писарей и художников, закупил бумагу, на ощупь точно шелк, и все ради того, чтобы создать эту книгу. Называлась она «Сборник историй чудных и сказочных событий Беловодья». Когда-то все эти истории были записаны на пергаменте и потрепанных листах, хранящихся в кожаном тубусе, который Совий Буревестник вручил Марьяне вместе с просьбой – и Богуяр помог воплотить ее в лучшем виде. Украшали обложку искусная роспись и портрет. На нем девушка с белыми волосами и зелеными глазами хитро улыбалась каждому, кто встречался с ней взглядом.

А на руках ее сидел толстый белый кот.

Примечания

1

Лаума – в мифологии народов восточного побережья Балтийского моря ведьма, которая ночами душит спящих, насылает кошмары и подменяет детей.

2

Сауле – богиня солнца в балтийской мифологии.

3

Навьи – в славянской мифологии нечистые духи.

4

Гильтине – в литовской мифологии богиня смерти.

5

Блазень – в славянских преданиях призрак, привидение.

6

Рагана – в прибалтийской мифологии ведьма.

7

Храпом у лошадей называют переносицу.

8

Листин – в славянской мифологии дух леса.

9

Бардзуки – в прусской мифологии гномы, маленькие человечки, живущие под землей.

10

Червень – по-украински июнь.

11

Вельнас (Велняс) – в балтийской мифологии противник бога-громовержца Перкунаса, владыка загробного мира.

12

Грудень – последний месяц осени.

13

Студень – двенадцатый, последний месяц в году.

14

Летень – у славян праздник начала теплого времени года.

15

Самовила (вила, самодива) – в южнославянских мифологиях женское мифологическое существо, родственное восточнославянской русалке.

16

Композитный лук – лук, сделанный из разных материалов (дерево, кость, железо), плотно соединенных между собой (например, рыбьим клеем).

17

Слогутис – в литовской мифологии воплощение кошмара и боли.

18

Кмет – термин, распространенный у славянских народов в Средние века, обозначал свободного члена общины или воина.

19

Серпень – август по-украински.

20

Багник – в белорусской мифологии злой дух, обитающий в болоте.

21

К. Бальмонт. «Болотные лилии».

22

Пущевик – в белорусской мифологии хозяин чащи, исключительно враждебный к человеку.

23

Река Смородина (Огненная река) – в восточнославянских сказках рубеж, отделяющий мир мертвых от мира живых.

24

Овсень – праздник осени у славян.

25

Листопад – по-украински ноябрь.

26

Овинник – у восточных славян дух, живущий в овине, оберегая хлеб.

Content

Анита Феверс
Рагана

Пролог

Глава 1 Бойся своих желаний

Глава 2 Непрожитые жизни

Глава 3 Чеснок для ведьмы

Глава 4 Без права выбора

Глава 5 Пирожки с сюрпризом

Глава 6 Тьма внутри и снаружи

Глава 7 Ласковый огонь

Глава 8 Дары и проклятия

Глава 9 Отзвуки прошлого

Глава 10 Не все то золото

Глава 11 Старый знакомый

Глава 12 Идущие по следу

Глава 13 Подарок мастера

Глава 14 Совий

Глава 15 На острие кинжала

Глава 16 Чудовища и загадки

Глава 17 Ночная битва

Глава 18 Безумию не поется слава

Глава 19 Белое пламя тьмы

Глава 20 Цена дружбы

Глава 21 Разговор по душам

Глава 22 По ту сторону

Глава 23 Испытание на прочность

Глава 24 Кровь и туман

Глава 25 Обманутые ожидания

Глава 26 Огонь и вода

Глава 27 Возвращение

Эпилог

Примечания